home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



4

Мне приснилось, что я получила письмо от Икса. Оно было нацарапано кривыми печатными буквами, и я подумала: он маскирует свой почерк; надо же, как умно. Разобрать написанное стоило мне больших трудов. Он приглашал меня слетать вместе на Кубу. Объяснил, что это путешествие распланировал для него священник, с которым они познакомились в баре. Я заподозрила, что священник этот – шпион. Далее Икс писал, что хорошо бы нам съездить в Вермонт покататься на лыжах. Уточнял, что не хочет вмешиваться в мою жизнь, но старается меня оберечь. Это слово меня просто умилило. Но путаница моего сна только множилась. Письмо задержалось. Я пробовала дозвониться до Икса, но телефон отказывался набирать его рабочий номер. Ко всему прочему, на меня, судя по всему, легла обязанность ухода за ребенком, спавшим в ящике комода. Чем дальше – тем несуразнее и скучнее. Наконец я проснулась. Из головы не шло слово «оберечь». Нужно было как-то от него отделаться. Часы показывали восемь утра; я лежала на тюфяке в квартире Кей на углу Куин-стрит и Батхерст-стрит. В летнюю жару окна никогда не закрывались: снаружи люди спешили на работу, трамваи останавливать, трогались с места и скрежетали на повороте.

Квартирка у Кей недорогая, уютная, на высоких окнах – неотбеленные ситцевые занавески, зато стены побелены; полы сверкают серой краской. Это дешевое жилище так долго считалось временным, что никому не приходило в голову сделать там ремонт, поэтому на потолке просматривается опалубка, а батареи отопления закрыты допотопными перфорированными щитками. Благодаря ценным выцветшим коврам, а также обыкновенным валикам и покрывалам, разложенные на полу тюфяки становятся больше похожими на диваны, чем на тюфяки. К стене прислонен поставленный на попа старый пружинный матрас, задекорированный шалями и палантинами, а также прикнопленными набросками углем, которые остались от бывшего возлюбленного Кей, художника. Никто не понимает, как этот матрас удалось затащить в квартиру и можно ли будет когда-нибудь вытащить.

Кей работает иллюстратором-флористом: делает тщательно проработанные рисунки растений для учебников ботаники и официальных путеводителей. Живет на ферме, в окружении большого семейства; взрослые и дети постоянно в разъездах и очень скоро, по всей видимости, вообще перестанут там появляться. Квартиру в Торонто она оставляет за собой и приезжает на день-другой пару раз в месяц. Кей прикипела к этой части Куин-стрит, где во множестве теснятся ресторанчики, антикварные лавки и обретаются тихие бомжи. Здесь мало шансов столкнуться с теми, кто учился с ней в Брэнксом-Холле или отплясывал у нее на свадьбе. Когда Кей выходила замуж, ее жених был в килте, а его собратья-офицеры скрестили мечи наподобие арки. Отец Кей служил бригадным генералом; она впервые появилась на балу не где-нибудь, а в Доме правительства. Сдается мне, именно поэтому она живет рискованными, спонтанными решениями и не реагирует на ночные потасовки под окнами квартиры или столкновения с пьянчужками в дверях дома. Она просто не ощущает угрозы, которая непременно остановила бы меня, и никогда не допускает, что может нарваться на неприятности.

Чайника у Кей нет. Воду кипятят в кастрюле. Кей на десять лет моложе меня. У нее узкие бедра и длинные, прямые, темные с сединой волосы. Ходит она, как правило, в берете и оригинальных вещичках с чужого плеча, купленных в секонд-хенде. Мы с ней знакомы лет шесть-семь; за это время она не раз влюблялась. Романы эти всегда оказываются довольно смелыми, а подчас карикатурными.

На пароходе, по пути с Сентер-Айленда, она познакомилась с криминальным типом, вышедшим из тюрьмы по условно-досрочному освобождению; это был смуглый рослый мужлан с длинными, развевающимися на ветру черными с сединой волосами, схваченными вышитой лентой. Посадили его за то, что он разнес в щепки дом бывшей жены, а может, дом ее любовника; Кей вначале содрогнулась от такого неистовства, но потом смягчилась. Он рассказал ей, что в нем течет наполовину индейская кровь; в ближайшее время он планировал разобраться с какими-то делами в Торонто, а потом обещал увезти Кей в Британскую Колумбию, на свой родной остров, чтобы они с ней могли кататься на лошадях вдоль берега. Кей поступила в школу верховой езды.

После разрыва с этим типом Кей начала опасаться за свою жизнь. На ее ночных сорочках и нижнем белье стали появляться приколотые булавками страстные угрожающие записки. Она сменила замки, заявила в полицию, но держалась за свою любовь. Через некоторое время она встретила вышеупомянутого художника, который погромов не устраивал, но зато имел связь с потусторонним миром. До знакомства с Кей ему было знамение; он наперед знал, что она скажет, и нередко видел у нее вокруг шеи зловещее голубое пламя – не то ярмо, не то кольцо. В один прекрасный день он исчез, оставив после себя наброски углем и роскошно изданный анатомический фолиант с чудовищными иллюстрациями: это были фотографии расчлененных трупов со всеми внутренностями, кожей и волосами натуральных цветов, с паутиной кровеносных сосудов, расцвеченных инъекциями алого или синего красящего вещества. Всю историю влюбленностей хозяйки дома можно найти у нее на книжных полках: от эпохи криминального типа остались книги о тюремных бунтах, а также автобиографии заключенных; от эпохи художника – этот анатомический фолиант и литература по оккультизму; от эпохи богатого немецкого коммерсанта, научившего ее слову «спелеолог», – мемуары Альберта Шпеера[25]; от эпохи уроженца Вест-Индских островов – революционные брошюры.

Каждого мужчину и его образ жизни она принимает с открытой душой. Изучает его язык – в переносном, а то и в прямом смысле. Вначале обычно прячет от знакомых свою влюбленность под маской осторожности или иронии. «На прошлой неделе мне встретился любопытный типаж…» или «Когда я была в гостях, у меня произошел занятный разговор с одним человеком, я тебе не рассказывала?». А потом – дрожь, тайный трепет, виноватая, но решительная улыбка. «Если честно, мне кажется, что я на него запала, вот ужас-то, правда?» Ко времени вашей следующей встречи она уже полностью увязла, сходила к гадалке, в каждую вторую фразу, потупившись, вставляет его имя, причем подпускает сентиментальные нотки, делает трогательно-беспомощное лицо – глаза бы мои не глядели. Далее наступает этап обреченности, мук и сомнений, борьбы за освобождение себя или его от этой напасти – этап общения через автоответчик. Однажды Кей переоделась старухой, нацепила седой парик, драную шубу – и расхаживала на морозе перед домом своей предполагаемой соперницы. Могла вполне логично, остроумно и хладнокровно рассуждать о своей ошибке, делиться нелицеприятными подробностями, которые узнала о своем возлюбленном, а потом начинала отчаянно донимать его звонками. Напивалась, записывалась на глубокий массаж, на акватерапию, на гимнастику.

В принципе, Кей – не исключение. Многие женщины настроены точно так же. Ну, допустим, у нее это проявляется немного чаще, немного откровеннее, чуть менее разумно, чуть более пылко. Ее вера, ее способности к самовоскрешению просто неистощимы. Как и все, я над ней подтруниваю, но вместе с тем и встаю на ее защиту: доказываю, что она, по крайней мере, не обречена жить в терзаниях, с оглядкой, с затяжными обидами, в смутной то подступающей, то уходящей неприкаянности. Если она доверяет, то безоглядно, если страдает, то мучительно – и выходит из всех передряг без видимых повреждений. Кей не опускает руки и не киснет; картина ее жизни не вызывает у меня отторжения. Сейчас она переживает очередной разрыв: с (отлученным от тела) мужем другой женщины с фермы. Зовут его Рой; тоже, кстати, антрополог.

– Это последнее дело – втюриться в субъекта с той же фермы, – говорит Кей. – Хуже некуда. Знаешь его как облупленного.

Я признаюсь ей, что мне тоже сейчас необходимо пережить разрыв с человеком, которого встретила в Австралии; хотелось бы прийти в себя к моменту завершения книги, когда нужно будет подыскивать новую работу, новое жилье.

– Не бери в голову, это не горит, – отвечает она.

Задумываюсь над выражением «пережить разрыв». Оно меня бодрит, освежает, возвращает к повседневности. К тому же оно созвучно сегодняшнему настроению моей подруги. Когда роман еще только на подъеме, она держится загадочно, уклончиво; когда же роман близится к закату и самое болезненное уже позади, Кей оживляется, начинает шутить, говорить без обиняков, анализировать.

– Это не что иное, как желание увидеть себя в отраженном свете, – говорит она. – Любовь к другому всегда оборачивается любовью к себе самой. Ужасная глупость. Мужчины как таковые никому не нужны – нужно лишь то, что можно от них получить: наваждение и самообман. По-моему, об этом сказано в дневниках дочери Виктора Гюго[26] – тебе они не попадались?

– Нет, не попадались.

– Мне тоже, но где-то я про них читала. В том отрывке, который мне запомнился – из того, что я прочла, – меня больше всего поразил такой эпизод: она без памяти влюбилась в одного человека и год за годом бродила по улицам в надежде с ним повстречаться. А повстречалась – и прошла мимо: то ли не узнала его, то ли узнала, но не смогла связать обычного прохожего с тем дорогим ей образом, который хранился у нее в голове. Не смогла – и все тут.


предыдущая глава | Луны Юпитера (сборник) | cледующая глава