home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Оборотень


Перевод Э. Михайловой



За глухими лесами и болотами, посреди урчащих Ургвеэских топей затеряна жалкая лачуга моего отца. Она, подобно другим в этом гиблом месте, стоит на зыбкой почве, покрытая мхом, сучьями и каменьями, с маленьким, словно пощуренным, оконцем на болото. Оттуда, как пар из кипящего котла, подымаются седые холодные туманы и клубятся над людьми и хибарами.

Люди из Ургвеэ бескровны, серы и злы, у них недобрый глаз и говорят они, лопоча и бормоча, выплевывают слова, будто отраву. И беда, если в твой дом или двор войдет кто-нибудь из этого народца, тут же околеет ягненок, сдохнет лошадь или сляжешь сам. Знают они заклинания, бродят оборотнями, заколдовывают и заговаривают тех, кто приходит к нем из-за лесов и болот за подмогою. Иной проситель так и застревает в топях, ну а те, кто знает путаные тропы, возвращаются домой здоровые и бодрые, разнося по всему свету славу об ургвеэсцах.

Никогда не светит здесь солнце, небо серое и закоптелое. Тучи низко стелятся изо дня в день, из года в год. Даже ветер дует здесь редко, разве что только зимой. Тогда чахлые сосенки заметаются метелями и убогие лачужки стонут и воют на ветру. Вокруг рыскают волки, стаями выходя к жилью.

Отец мой неказист и костляв, его долговязое тело искривлено как болотная сосна. И весь он какой-то тусклый, с узкими синими губами, белесыми жидкими волосами, словно изъеденными молью. Ходит он, пошатываясь, все хихикает и никогда не смотри в глаза. Взгляд прячет, будто собака, подстерегающая добычу.

Работы и людей он не любит. Полеживает себе, сложив на груди, руки при этом его хитрые глазки так и бегают по сторонам, словно ящерицы. Есть у него захудалая лошадь, два тощих ягненка, узкая полоска заболоченной земли, как развернутая штука полотна, - вот и все его добро. И когда он пашет свое хлюпкое поле, то все время покашливает, останавливается и кряхтит — никакой радости от работы, голод и нищета поселились у него в лачуге, в пустых закромах бегают крысы. Даже заговаривать и ворожить, как остальные, он ленится, и потому редко кто заглядывает к нему в дом. Если и зайдет иной с хлебом и вином, он тут же спрячет ковригу и бутылку в кладовку, а потом ест в полудреме, смеется, лопочет. И смотрит на меня злым и презрительным взглядом.

Всю свою жизнь он был стервецом и не любил меня нисколько. Ургвеэсцы говорят, будто у него была жена и куча детей, так он их всех в болото сманил. Говорят, похоронил их в клокочущей глотке трясины. Только я один и остался, чтобы было кого поедом есть.

Я рос на Ургвеэском болоте, словно чахлая сосна, корни в грязной жиже. Как дурница, чьи цветки бледны и невзрачны. Вырос в голоде и одиночестве, вместо колыбельной — истошные крики ночных сов, дни и ночи в неизбывном страх, от отца всего можно было ожидать. И он спит вполглаза — тоже не доверяет мне. Живем, как недруги, в ненависти и вражде. Рос я, точно осина — вечно дрожат ее серебристые листочки. Теперь, может, и одолел бы своего врага, но мне жутко и страшно его убивать.

Живу на Ургвеэском болоте и никуда мне отсюда не деться. Только однажды в молодости вышел я из лесов и болот: там сияет солнце и южные облака белею в вышине. Там большие дома и веселые люди. Там и церковь есть, где Бог благословляет своих чад. Там неоглядные поля колосятся пшеницей, луга и поляны пестреют цветами. По долинам с журчанием текут реки. Люди ходят к своему богу, сетуют на беды и одиночество.

А кому мне поведать свою печаль? Я одинок и нелюбим, за мной по пятам ходит тоска и посмеивается. Над головой висят свинцовые тучи, и не слышно там птичьего пения. Да и кто навестит тебя в гнилом болоте, разве только уж или голодный волк. Наш брат не смеет покидать свои места, ему вреден солнечный свет. Он умрет, как призрак, от запаха цветов, вечернего ветра, солнечных лучей. Он, словно дурница, перенесенная из жижи в землю, никнет и увядает. Мы обречены на жизнь и на смерть в проклятом болоте. Нет ни радости, ни веселья, а после смерти нас уносят в трясину. Оттого здесь туманы весной ядовиты, а осенние ночи полны проклятий, стонов и воплей. Это души умерших, что блуждают по болоту, - так ургвеэсцы говорят.

Наша жизнь — жалкое прозябание. Без надежды и мечты. В будущем нас ждут лишь черные дни и серые космы туманов. Часто мне кажется, что других стран и людей и нет вовсе, и солнечных лугов нет, будто весь мир сплошное урчащее болото. Кажется, будто цветущие луга всего лишь мечта, благое устремление к Богу. Везде живут одни ургвеэсцы, и нет конца этому болоту. Здесь брожу я один в полном отчаянии, на душе неизбывная тоска.

Не может меня утешить и Хундва, милая Хундва, девушка с прозрачными, как вода, глазами. Она ведь тоже живет на болоте — бескровная и боязливая.

Мать Хундвы, старая Улла, - колдунья. От моей до ее хибарки всего несколько верст. Мудреные тропы ведут к ней, держись, коли вздумаешь туда отправится! Старая Улла славится своими заговорами и ворожбой, люди к ней издалека приходят. Она умеет лечить, ладить богатым домовых — хранителей добра, умеет предсказывать будущее и видеть прошлое. Говорят, она даже знает место, где ворота в ад находятся, оно будто бы здесь, в Ургвежских топях. И грехов за ней водится столько, что ими можно все болото заполнить и превратить в цветущее поле.

Сказывают, богата старая Улла, однако никто в ее сундуки, что в задней каморке, не заглядывал. Время от времени она выносит свое добро во двор — проветрить, вот тогда-де и можно увидеть чудо — до чего хороши эти сверкающие горы сокровищ.

Сама ведьма ходит в отрепьях, старая и слепая, глаза у нее, словно иссякшие источники. Долго должна она всматриваться, прежде чем разглядит, кто перед ней. Шастает по болоту, прыгает, как лягушка, с кочки на кочку. Собирает там диковинные растения и коренья, чтобы потом отвары от разных недугов продавать. И нет человека, который бы не боялся Уллы: уж лучше встретится с волком или выйти на медведя!

Мой отец часто захаживает к Улле. Они друзья — один бог знает над чем они там вдвоем колдуют. Едва наступает вечер и сгущается туман, мой отец исчезает. И ночью, если как следует прислушаться, можно уловить их смех. Над чем смеются, чего так весело этим двум хрычам? Куда они ходят, что делают, кому готовят погибель?

Я люблю Хундву, но боюсь ей в этом признаться. Как пойдешь, такой неказистый к девушке и скажешь: люблю тебя! Вот я и говорю совсем о другом, вроде: «Хундва, сегодня густой туман, чего ты такая невеселая? Ночью ухали совы и летали над моей хибарой. Придется, видно, пороху посыпать на крышу».

Но Хундва смотрит на меня и не отвечает. Она, как болезненный ребенок, пугливая и безжизненная. Иногда глаза у нее белые, как снег. Сидит целыми днями у тусклого окна и смотрит на болото. Иногда поет, но песенки ее грустные и навевают печаль — будто едет длинная вереница саней по ночному полю. И слова какие-то странные, не совсем для меня понятные.

Я люблю Хундву, хочу ей сказать: пойдем со мной, моя девочка. Хочется взять в свои руки ее холодные робкие пальчики и подуть на них, как на крылья озябшего птенчика. Хочется прижаться губами к ее бледным щекам, чтобы на них хоть немного проступила краска. Но я нерешительный человек и поэтому говорю: не выйти ли нам, Хундва, на свежий воздух, не пройтись ли немного? Я знаю одно место с гадючьей норой, не хочешь ли пойти со мной посмотреть? Она качает головой — не хочет идти со мной.

Я долго молчу и влюблено на нее гляжу. До чего желты у Хундвы щеки и холодны губы. Большие глаза неподвижны — нет в них ни мечты, ни желания. И я рассказываю ей о далеких странах, что лежат поту сторону лесов и болот. Говорю о солнце, его несравненном блеске, о вечерних облаках, что пылают, сгорая. Но Хундва даже не улыбается, поворачивается ко мне спиной и говорит:

- Не ври, Энрик, нет на свете таких стран, наши болота без конца и без края, за ними одна темнота!

- Нет-нет, Хундва! - вскрикиваю. - Я сам там был, видел собственными глазами! В трех днях пути от нашего дома кончаются болота и топи, за лесами начинаются деревни, поселки и города. В них столько радости, смеха и солнца. Там даже церкви есть, и люди сидят в них и поют. Сам Господь беседует с ними и благословляет на новые труды и борьбу.

Но Хундва даже не слушает меня, начинает тихонько напевать — так жужжит прялка в ночной темноте. Я замечаю, как дрожат ее губы, как ресницы опускаются на прозрачные глаза.

Что ей сказать, чтобы она мне поверила? Как описать красоты цветения, чтобы она увидела его?

Но я молчу, молчу и слушаю тихую песню Хундвы. Слушаю и начинаю сомневаться в существовании стран за лесами и болотами. Может, я их видел во сне, когда бредил в жару на волосок от смерти? Может, на свете и нет ничего, кроме этих гнилых болот, закоптелых лачуг и нас, людей, заблудших душ? И мои мечты улетучиваются — мне нечего больше сказать Хундве.

Проходят часы, но я не двигаюсь с места. Словно проваливаюсь в сон — ни одна мысль не промелькнет в голове. В лачуге темнеет, туман серой стеной встает у окна. Тело Хундвы теряет очертания, вижу лишь ее бесформенную неподвижную тень. Мы молчим. Кругом — ни звука, ни шороха.

И тут я слышу приближающиеся шаги и тихий разговор. Это Улла с моим отцом возвращаются домой.

- Наконец-то вы пришли, - говорит Хундва, и я ловлю в ее голосе радость. Она встает, зажигает лучину и улыбается моему отцу.

- А ты, парень, чего здесь околачиваешься? - спрашивает он. - Ступай домой, нечего тебе здесь рассиживаться.

Мне неловко перед Хундвой, и я отвечаю, что еще немного посижу.

- Насиделся уже, - насмехается отец. - Нечего тебе здесь больше делать. Проваливай! А мне тут еще одно дельце нужно справить!

И он выталкивает меня за дверь. Я мог бы вцепиться в него зубами, но я труслив и мне страшно. Зачем я подчиняюсь отцовской воле? Зачем терплю все его издевательства и не сопротивляюсь? Мне бы выгнать его из дома, пусть бегает, точно волк, по болотам и топям, поджав хвост и щелкая зубами. Силенок у меня хватило бы, да и злости не занимать, но я не смею. До чего я жалок и труслив, как презираю себя. Я — болотная сосна, клонюсь во все стороны. Сижу на шаткой кочке, под которой течет вода, и не решаюсь прыгнуть дальше. Голод лишил меня смелости, туман разъел меня. Как тихие воды, течет время, но ничего не меняется. Уж зубы выпадают изо рта, а я не грызу других и не кусаюсь. Подымаются туманы, урчат топкие болота, в кустах дурницы извиваются гады, над нами витает колдовская сила — ничего не меняется! Когда же вложат в мои руки оружие, чтобы я, униженный и презренный, бросил боевой клич! Когда доживу до свободы и во мне вспыхнет ярость?

Другие гонят перед хибарами спирт — я же не делаю и этого, живу в грусти и печали! Поэтому они не выносят меня, моя душа им претит. Другие ходят на медведя, бегают за девчонками, ворожат, заговаривают, водятся с нечистой силой — мне некуда пойти. Они смеются надо мной, как над изгоем, как над гадом ползучим, у которого вырвано жало. Я одинок, и тяжелая тоска гнетет мою душу. Вздыхаю про себя, нет, что бы крикнуть во всеуслышание.

Боже, научи меня кричать так, чтоб болото откликалось! Чтобы и медведи и люди задрожали от небывалого страха. Отвори мои раны, пусть накипевшая боль хлынет потоком. Не могу я больше молчать.



Кто замкнул мне рот, и я онемел, кто меня сглазил, так что взгляд мой не горит яростным огнем? Кто связал меня по рукам, и мои кулаки не обрушиваются на врага? И слышу, словно в насмешку: туманы и болота, туманы и болота!

И я горько усмехаюсь, спеша домой. Поздний вечер, под ногами хлюпает тухлая вода, то и дело приходится опускаться на четвереньки и ползти, чтобы не провалиться. С кочки на кочку, хватаясь за ветки и коренья. В темноте туман сгущается. Холодно. Замечаю, что кочки на тропе сбиты, корни перерублены. Отцова работа, не терпит, чтобы по его тропам ходили чужие. Только он и Улла знают тайные дорожки, словно они от веку им принадлежали, как и это болото, эти лачуги и люди, подчинившиеся им. Все принадлежит им, даже я с этой своей робостью.

Придя домой, долго сижу под дверью.

Хундва, думаю я, ты улыбнулась моему отцу, в твоем голосе звучала радость, когда он переступил порог. Почему, Хундва, ты так приветлива с ним, всегда ему рада? А когда сидишь со мной, нет у тебя ни единого слова, все молчишь, и от тебя веет холодом.

В дом я вхожу за полночь.

Кругом бродят волки. Сквозь туман доносится голодный вой. Поди разберись, кто из них зверь, а кто — оборотень, с разбитыми зубами и окровавленным ртом.

Проваливаюсь в сон, как убитый.



2.



Просыпаюсь от громкого, настойчивого стука.

Кто-то безостановочно колотит в дверь. Сквозь узкое окно просачивается утренний серый свет. Отец спит в кровати, тяжело дышит. Видать, домой вернулся только под утро.

Открываю дверь.

На пороге стоит Кристьюхан, старый Кристьюхан, который годам своим счет потерял. Год проходит за годом, спина порастает мхом, жалкая жизнь еле теплится. Живет будто себе на зло. Трухлявый пень — дряхлый и убогий. Из нагноившихся глаз сочатся слезы похожие на желтую смолу из пораненного дерева.

- Это ты, Кристьюхан, - удивляюсь я, - так рано?

- Я, сынок, я, кто ж еще, - всхлипывает он жалобно. - Оборотни лошаденку мою заломали? Выхожу утром во двор, смотрю, глазам не верю — лежит, бедняга, окоченелая — жила перерезана, кровь вся высосана. Иисус Христос, единого Бога единый сын! - кричу, - надо же такому случиться! Уж лучше бы взяли последнюю овечку или меня самого — что же я без лошади-то буду делать? Она — единственная моя опора и кормилица.

- Кристьюхан, - говорю. - Не мели вздор, кому нужна твоя лошадь?

Кристьюхан заходит в дверь, хнычет, как ребенок. Все его тело сотрясается от плача. В седую бороду стекают желтые слезы.

- Лошадка моя в стойле стояла, обыкновенному волку и не вытащить. Это все оборотни. В дом не зашли, меня не тронули. А могли бы сонного загрызть, ведь я — старый человек, не вижу ничего и не слышу. И овцу не тронули — лошадь им понадобилась, облезлая моя коняга!

Тут старик подымает голову, в его глазах зажигается злоба. Да как закричит:

- Эх, парень! Дурное дело ты сделал! Будь проклят до конца своих дней, господи, прости старика! Чтобы не было тебе никогда ни покоя, ни радости! Неужто есть больше нечего, что ты оборотнем ходишь, скотину губишь? Пришел бы как человек, я бы своей рукой, своей старческой рукой наскреб тебе муки, все бы отдал до последней крупиночки — небось, хватило бы тебе на хлебушко! Но ты приходишь посреди ночи в звериной шкуре, крадешься, как тать. - Иисус Христос, единого Бога единый сын! - кричу я над своей околевшей лошадкой, - что мне теперь делать? Я стар и слеп, нет у меня ни одной родной души, все померли, один я остался — как теперь быть. Грех, сынок, великий грех!

Не ври, Кристьюхан! - воплю я. - Не ходил я оборотнем к тебе, да и не умею я этого!

Но старик не слушает. Голова его опускается, злоба в глазах гаснет. Он несчастен и беспомощен. Долго и надрывно кашляет, потом оборачивается к отцу и говорит с укором:

- А ведь мы соседи с тобой. Много ли добра нажили! Всегда малым довольствовались, ползали по кочкам, как червяки, с пустым брюхом, голые и босые. И все же честно жили, оборотнями не бегали. Теперь вот вырастил сына, вымахал он большой и сильный, мог бы жить тебе на радость — так нет! Оборотнем ходит — богатых не трогает, далеко не ходит — под боком берет, последнее отнимает! Грех, сынок, большой грех!

- Так вот почему его ночью дома не было! - роняет отец.

Смотрю на него и злость закипает у меня в груди.

- Не ври, - кричу я. - Ты очень хорошо знаешь, что я всю ночь дома был и никуда не отлучался!

- Вот они какие, - вставляет Кристьюхан. - Сделают черное дело, а признаваться не хотят. Зря запираешься — напрасно я говорить не стану — старая Улла сама мне сказала. Ходил к ней, спрашивал, упрашивал. Долго она колдовала, чего только не делала — на огонь плевала, на золу дула, потом покачала головой и сказала, что ничего не попишешь, все знаки на Энрика указывают. Энрик прошлой ночью все возле дома кружил, он и зарезал твою лошадь. Все следы туда ведут. Так сказала старая Улла. А еще она сказала, что парня нужно наказать, в болото загнать, в кипящей смоле выварить. Для ведьмы секретов нету, она как по книге читает про наши дела и помыслы. Ну я и поспешил сюда, да только теперь горю не поможешь.

- Врет она! - кричу я. - Врет старя ведьма!

- Ведьма не может врать, - возражает Кристьюхан.

- Значит, Улла сама ходила, - продолжаю вопить я. - Сама кружила по болоту, она и раньше этим занималась! Кто ж не знает, сколько бед натворила злая старуха! Иначе откуда у нее такое богатство?

- Где уж ей теперь, - отвечает старик. - Она же старая и слепая, какой из нее оборотень!

Что я должен был сказать, чтобы мне поверили, какие слова найти, чтобы снять с себя подозрение? Слова у меня робкие и бессильные, словно я сам себе не верю. Уж лучше быть зверем гонимым, скрываться в болоте, чем жить среди людей. Люди — самые лютые хищники, их глаза умеют скрывать грехи. В душе таиться кровожадный убийца, а на губах играет невинная улыбка.

Отец встает с постели начинает понемногу осваиваться. Он подозрительно смотрит на меня и качает головой. Хотя я вижу по его насмешливым глазам, что он наслаждается моим несчастьем.

Во дворе толпятся женщины, заглядывают к нам в окно. Они любопытны и злы, но войти боятся. Трещат, как сороки. Заметив меня, бросаются к окну и тут же с воплями разбегаются.

- Оборотень, оборотень! - кричат они.

- Кристьюхан, - говорю я, - Улла врет. Должно быть, неспроста она это делает. Она ненавидит меня и хочет моей погибели. Ищи оборотня в другом месте.

И снова старик подымает голову, и его глаза наливаются кровью.

- Не отпирайся, парень, - кричит он гневно. - Это ты убил!

- Лучше признаться, чего уж там скрывать - издевается надо мной отец.

Мне нечего больше сказать.

Я выскакиваю за дверь и бегу к Улле. Хочу схватить ее за горло.

Но ведьмы не оказывается дома.

- Хундва, - говорю я. - Маленькая лохматая Хундва, бежим со мной! Они говорят, будто я оборотень, будто я зарезал лошадь Кристьюхана. Я не хочу больше с ними жить, они для меня хуже смерти. Я в болото хочу бежать, в лес, куда глаза глядят. Только бы избавиться от них, выбраться из этого гадючника. Хочу расти свободно, как дерево, подставив ветру широкие ветви. Хундва, моя Хундва, бежим со мной. Я знаю такие места далеко отсюда, где нас не надет ни один ургвеэсец. Там широко раскинулись поля, волнуются реки, сияет солнце. Здесь ты быстро увянешь, как дрожащий листок на осеннем ветру. Почему ты не хочешь идти со мной, Хундва?

- У тебя не избушки, - отвечает она.

- Я построю тебе избушку, - обещаю я. - Но не на болоте, не в трясине, где живут одни хищные звери и гады. Я построю ее в открытом поле, где гуляют вольные ветры. Хундва, тебе неведом вечерний ветер, напоенный медом и цветочной пыльцой. Ты никогда не видела вечернего зарева. Вообрази, что птицы вьют гнезда у нас под стрехой и без конца распевают свои песни! Идем со мной, бежим отсюда, подальше от этих мест, где нет сил ни жить, ни умереть.

Пусть говорят, что люди из Ургвеэ не выносят лучей солнца, что сразу слепнут и умирают — пусть, бежим туда, пусть мы проживем всего один день, одно мгновение, но зато мы увидим солнце! Что нам смерть, если мы будем вместе! Только подальше от этих туманов и этих людей! Хундва, ты не улыбаешься, на радуешься!

- Таких мест нет нигде, - отвечает Хундва.

И я сдаюсь, уступаю.

- Может, и нет, - говорю я с тоской. - Может, везде одни болота, как ты говоришь, но разве это мешает нам искать? Только пойдем со мной, одному мне не уйти. Душа моя больна, я слаб. Но ты качаешь головой, не хочешь идти? Тогда скроемся в болоте, построим там свою избушку посреди урчащих вод. Натаскает камней и сучьев, насытим болото, пока оно не станет твердью.

- Избушка посреди болота? - смеется Хундва.

Подымаю глаза, вижу ее смеющийся рот и с ужасом замечаю, что ее губы в крови. В растерянности умолкаю.

- Хундва, - говорю я ей, - так это ты оборотнем бегала прошлой ночью. Это ты заломала лошадь Кристьюхана! Зачем ты это сделала, Хундва? Бочки твоей матушки полны мяса, закрома завалены зерном, кладовые ломятся от золота и серебра. Зачем ты сделала это, кровожадное животное? Вытри свои губы, мне стыдно и страшно.

- Не говори так громко, - сердится Хундва.

- Я кричать должен, вопить что есть мочи! Хундва, маленькая Хундва, девочка из болота, ходит оборотнем, весь рот в крови! Хундва — в твоем имени шумит вечерний ветер, а ты рыскаешь кругом, словно хищный зверь, и сосешь кровь. Вечная ночь опустилась мне на сердце. Теперь я тебе верю, нет других стран за лесами и болотами, других людей. Только мрак и темень кругом, одно туманное болото, куда ни посмотри, куда ни пойди. Весь мир сплошное урчащее болото, в котором мы стонем и страдаем. И злоба горит, и ярость гложет, и преступление гнездится в каждой душе.

Значит, не Хундвы с золотым пушком на щеках, она всего лишь призрак, бред моей души. Есть хищник и рыскающих зверь, который только и ждет, кому бы вцепиться в глотку. Нет мне спасения, бесполезны мои стенания. Как белка прыгаю с дерева на дерево, и каждая ветка качается подо мной.

- Ты нездоров, - говорит Хундва. - Ступай домой. И не показывайся людям, они ненавидят тебя. Что ты знаешь о мытарствах оборотня! Что знаешь ты о лесах, когда они расступаются перед тобой и под ногами ломаются сучья? Говоришь о свободе, а знаешь ли ты, что только дикий зверь может быть свободным? Ненавижу тебя, ты робок и слаб! Ты говоришь о странах, которых нет. Ты молишься богу, которого я не знаю и не хочу знать. Тебе никогда не распрямиться. Ты кричишь в ночи, но твой голос не слышен в тумане. Ты слаб телом, ярость твоя бессильна и речи твои пусты, ветер проходит сквозь них, как сквозь сито. Ты говоришь о солнце, но слова твои холодны, они пропитаны туманом. Мы не знаем других земель и не хотим там жить, к чему говорить об избушке посреди привольного леса. Позови меня в болото волчицей, будь зверем, как все мы, может, тогда я услышу тебя. Твой отец стар и хитер, но у него острые зубы, он звереет, когда вонзает их в жертву. С ним я и ходила заламывать лошадь Кристьюхана. Знай, когда-нибудь он и тебе вцепится в глотку, потому что ты слабый и никудышный.

В ее глазах вспыхивает презрение, щеки розовеют. Она говорит монотонно, нараспев. Вытирает губы, на пальцах остается кровь.

- Ошибаешься, Хундва, - говорю я ей. - Вот вырастет мой гнев, тогда берегись! Туман расступится передо мной и тучи рассеются. Я только волчонок, клыки не прорезались еще. Се меня гонят и презирают, но однажды я выпрямлюсь, и тогда содрогнутся болота от ваших воплей. Вместо любви вы напоили меня ядом, вместо доброты вселили ненависть, посеяли бую в моей душе. Цветы бури ядовиты, Хундва!

Волоча ноги, входит Хундва в дом. Встал и я.

Осенний день наполнен мелким, как пыль, дождем. Бреду по болоту куда глаза глядят. Под кочками чавкает вода. Незаметно, крадучись подступает ночь. Ухают совы. Слышу мягкий шелест крыльев в тумане, но самих сов не вижу. Гнилые ветки и мох источают густую вонь.

Домой прихожу под утро. Отец спит, но его глаза открыты и они смеются.

Вдруг какая-то женщина распахивает дверь и кричит на бегу: « Кристьюхан умер!» Отправляемся с отцом туда. Возле лачуги собрались ургвеэсцы, в зубах трубки, на глаза надвинуты косматые шапки. Кристьюхан лежит посреди двора, возле дохлой лошади. Мужики зарезали последнюю его овцу, варили, жарили и ели, пели и бранились, и никто не говорил о смерти старика. А когда напились и наелись, понесли Кристьюхана в болото. Хундва пошла следом, как всегда безмолвная, бледная и боязливая.

Под вечер лачуга Кристьюхана загорелась. Кто-то бросил головешку под стреху. Огонь задыхаясь и пыхтя, метался в густом тумане.

Это работа Хундвы, подумал я.



Наступила поздняя осень с дождливыми днями. Пепельное небо то и дело роняло слезы. Болота сделались непроходимыми, никто не решался ступать на их тропы. Дни стали короткие, не успеет просочиться серый свет, как тут же гаснет. К тому же поднялся ветер и принес мокрый снег с градом. Болото гудело и волновалось.

Пророю туман на миг рассеивался, прямо над головой по сажистому небу двигались тяжелые бесформенные тучи. Болотные клены окрасились в кроваво-красный цвет, роняли листья, будто перья. Желтые березы отливали золотом. Высоко над болотом гоготали улетающие гуси.

Отец целые дни проводил у старой Уллы. Был весел, все время смеялся, явно что-то задумывал. Под вечер брел домой с тяжелыми узлами и мешками на горбу. Закрома наполнились зерном, в хлеву появились две телки. Достаток его рос с каждым днем.

Потом он начал гнать спирт, варить пиво; пробовал, смаковал, но не пил. Замышлял что-то всерьез. На мои вопросы только усмехался, и в горле его слышалось странное, похожее на смех дребезжание.

Однажды к нам пришла Хундва.

Она была весела, руки ее горели. Она осмотрела приготовления отца, попробовала свежее пиво, отхлебнула водки, заглянула в хлев, походила по дому и всем осталась довольна. На прощание сказал мне:

- Готовься к свадьбе, недолго осталось. Маленькая Хундва выходит замуж!

- К какой свадьбе? - поперхнулся я.

- Нет, вы только посмотрите на него, - рассмеялась она. - Он не знает. Все Урквеэ бурлит, а он не слыхивал.

- Ах да, - спохватился отец. - Раз Хундва ко мне переселяется, придется тебе подыскать другое жилье. У меня для тебя места нет.

Они дружно смеются, их похотливые губы раскрываются, глаза горят, они берутся за руки и спешат через болото к Улле. Хундва вприпрыжку впереди, юбка развевается, как парус, отец, сгорбившись, пыхтя и кашляя, ковыляет следом. И ветер бросает им вслед, словно цветы, охапки снега.

Разом во мне закипает все — гнев, страсть и отчаяние.

- Хундва, - кричу я. - Молодая волчица из болота, всего от тебя ожидал, только не этого. Господи, только не этого! Что может быть более мерзким, жестоким и горьким! Или твои глаза ослепли, или ведьмаки тебя околдовали — тебе на погибель и людям на смех?

Хочу бежать за ними, кричать, хочу столкнуть их в урчащую прорву трясины, но услышав удаляющийся смех, остаюсь возле своей лачуги. Во мне вдруг просыпается зверь, хочу бить и крушить пивные бочки, чаны с водкой, хочу красного петуха под крышу пустить! Пусть празднуют свадьбу посреди болота, в ржавой воде, и в гостях у них будут кикиморы, оборотни и снежные вихри. Хочу выть, как зверь, скалить зубы.

- Ах так, значит, - кричу я, - так обделываются делишки, потихоньку, украдкой, как ночь подступает к болоту. Хундва, молодая волчица, будет жить здесь с тем, кого я ненавижу больше всего, чьим проклятием пропитана каждая моя клеточка. Явится сюда, влюбленная обнимать-целовать старика, перебирать желтыми пальцами его сивую бороду, петь ему песенки, странные и непонятные, как сон, как воды тихое течение. А потом, ночью, как только сгустятся туманы и засвистит, загуляет ветер по всей округе, побегут они оборотнями по болоту. Молодая волчица впереди, старый самец, принюхиваясь, позади. Тогда береги скотину, всякую живность береги — кровожадная Хундва колобродит!

Я наливаю из бочек питье и с проклятиями глотаю его. Радо радуетесь, кричу я, погодите, ужо покажу я вам свои зубы!

Но чем больше я сыплю проклятий, тем яснее чувствую невыразимое отвращение к этим людям и этим местам. Я здесь чужой и никому не нужен — ничто больше не удерживает меня здесь. До чего же низкий и закоптелый в лачуге потолок, до чего же голое и бесприютное это болото. Прочь отсюда, прочь — подальше от этих мест, мочи моей нет, задыхаюсь. Я будто рыба, выброшенная на лед, голова размозжена, жабры забиты ледяными осколками. Не могу больше здесь жить, я как был, так и остался трусливым зверем, которого все пинают. И тут во мне пробуждается воспоминание о тех землях, которые видел однажды в детстве. Как теплое сияние, оно встает передо мной, полное странных видений и чудес.

С наступлением вечера я беру узелок и ухожу прочь.

Покидаю отцову хибару и будто избавляюсь от кошмарного сна. Жуть царит здесь, тяжкий бред и проклятие. Поскорее бы выбраться из болот и лесов на простор.

Ночью недолго сплю под корневищем и спешу дальше. Болото покрылось ледяной коркой, по льду метет поземка, взметая снег.

Прочь из болота, подальше от Ургвеэ! И я иду все дальше и дальше без остановок, без отдыха. Ноги устают, увязая в снегу, но я не даю себе передышки. Я прямо-таки спасаюсь бегством, но чем больше спешу, тем длиннее становится дорога. Я не нахожу выхода из болота. Оно, куда ни глянь, лежит передо мной, заметенное снегом, поросшее кривыми соснами и кочками. Проходят дни, минуют ночи, я спешу дальше, однако болото не кончается. Оно обложило меня со всех сторон, как и эти черные неподвижные тучи. И вдруг я замечаю, что пришел туда, откуда начался несколько дней назад мой побег.

Проклятие срывается с моих губ, я кляну все на свете и сызнова начинаю свой путь. Только бы выбраться из Ургвеэ, во что бы то ни стало, любой ценой, только подальше от этих заклятых мест! Даже ночью, шаря в темное, спотыкаясь о кочки, натыкаясь на ветки, я не останавливаюсь. Как в горячке молюсь, бреду сквозь метели. Прочь отсюда! Я не думаю больше ни о Хундве, ни об отце, ни об Улле, ни обо всех этих людях, их распутстве и злобе, сейчас они далеки от меня, как давнее прошлое, я поглощен одной мыслью, окрылен одним желанием: прочь отсюда! Но спустя несколько дней я снова оказываюсь на прежнем месте.

Я останавливаюсь как громом пораженный. Господи, взываю я, помоги же мне, укажи путь! Кто приковал меня к этому бесконечному болоту, заставил кружить по нему безысходно? Какая невидимая злая сила водит меня?

Силы мои на исходе, душу точат сомнения.

А может, то были грезы детства, может, мне приснились те страны и люди? Может, и нет ничего, кроме бесконечных болот, как уверяла Хундва? И никуда не уйти от туманов и метелей, все равно окажешься там, откуда бежал. Может, я видел сон, может, это все ведьма нашептала мне, когда я метался в жару? Кто вселил в мою душу тоску по другим землям, если на свете нет ничего, кроме болота?

- Болото, одно болото! - кричу я и устремляюсь дальше. Нет у меня больше веры, силы иссякли, но я все же спешу вперед наперекор пурге, голоду и усталости. Еда кончилась. Ветер колет глаза ледяными иглами. Сосны стонут и гнутся вокруг. Я не отдыхаю, не останавливаюсь, я борюсь изо всех сил, как утопающий. Вперед — по болотам, лесам и топям, мимо волчьих ям, сквозь густые заросли, далеко обегая встречных — туда, где начинаются поля. Лишь бы взглянуть на человеческие лица, хоть раз почувствовать на себе тепло солнечного луча! Тогда не страшно и умереть опустившись в сверкающий снег. Так проходит день, второй, третий, меня охватывает ужас: передо мной возникает лачуга моего отца!

В отчаянии я опускаюсь под дерево.

Метель свистит надо мной словно в насмешку: нет выхода из Ургвеэ, нет выхода!

Никуда тебе не уйти, закрыты перед тобой все дороги: снова и снова приводят они тебя обратно. Никуда тебе не деться, проклятие будет лежать на тебе, пока не погибнешь, пока не снесут тебя, осыпая бранью, в болото. Да и куда идти — всюду сплошной обман, все бреди безумие. Ты живешь в заколдованном круге, который сдавил тебя, как петля. Нет выхода, нет цели, есть только Вечное Бескрайнее Болото.

Заламываю руки и до крови кусаю губы. Не хочу! Не хочу! - воплю я, но мой голос гаснет в снежной круговерти.

Долго лежу на земле. Куда идти? Голод мучит меня, я совсем замерз, ползу к лачуге, но тут меня охватывает ужас, и я убегаю в болото. Туда — ни за что, к ним — ни за что, к ним, которые высмеивают и мучают меня.

Всю ночь брожу по болоту. На минуту останавливаюсь возле хибарки Уллы: в ней темно и тихо. Плетусь назад, иду на пожарище Кристьюхана, снег укрыл все следы от пожара, и здесь не найти мне пристанища. Куда пойти?

Под утро снова возвращаюсь к лачуге отца. Подглядываю в замерзшее окно. Посреди комнаты накрыт стол, за которым сидят люди. Перед ними дымятся горы мяса, по кругу ходят кружки пива. Ты попал на свадьбу, смеюсь я, на свадьбу молодой волчицы!

Явились на пир и старики со старухами, местные старожилы, похожие на духов или привидения. Морщинистые, желтые, с длинными костлявыми пальцами, из-под пепельно-серых волос сверкают хитрые глаза. Во рту трубки — они едят, курят и пьют одновременно, с животной торопливой жадностью. Они не разговаривают, не шевелятся, не глядят по сторонам — только бубнят себе что-то под нос, рвут горячее мясо, как хищники. Кости градом сыплются под стол, и собаки грызутся из-за них, злобно рыча и кусаясь.

И как видение сидит среди них Хундва. Она украшена серебряными брошами и цепочками, на пальцах сверкает золото. Торжественно и серьезно потчует она гостей, в глазах — стыдливое счастье и умиротворение. Отец сидит рядом, хмельной и красный, он то и дело стучит кулаком по столу, хотя никто на него не смотрит и не слушает его.

По другую сторону от Хундвы сидит слепая Улла. Она и на свадьбу явилась в лохмотьях. Всклокоченные космы свисают на землистое лицо. Она тоже сидит, не произнося ни слова, только вдруг подымет трясущуюся голову и неожиданно засмеется, звонко вскрикивая, как птица. И снова застынет в неподвижности, только руки ходят ходуном и рот, да грызущиеся собаки толкают порой ее тело, словно безжизненный мешок.

Я замерз, и голод мучит меня. Но мне стыдно и мерзко идти к ним, быть на пиру незваным гостем. Вхожу в сени и прячусь в угол. В нос ударяет мясным духом, слышу звон кружек, стук падающих костей. Стать бы собакой, зверем, чтобы драться под ногами у людей за объедки, что падают со стола сытых.

Немного погодя в сени выходит Хундва.

- Хундва, - всхлипываю я. - Маленькая милая Хундва, сжалься надо мной!

- Ты зачем сюда явился? - недовольно спрашивает Хундва.

- Я замерз и хочу есть, никуда я не смог уйти. Все дороги передо мной закрыты. Укажи мне путь милая Хундва, выведи меня на дорогу из Ургвеэ!

Неожиданно Хундва начинает смеяться, и я узнаю смех Уллы.

- Из Ургвеэ нет хода, - произносит она, оборвав смех.

- Научи меня уму-разуму, - прошу я. - Я больше не стану тебя беспокоить, никогда сюда не вернусь скажи только, как стать зверем! Зверь может в леса податься, в болотах укрыться, мне же нет пристанища, чтобы сбежать от вашей мерзости. Я не в силах больше жить среди вас. Вы истерзали мою душу, отняли любовь, у меня ничего не осталось, кроме отчаяния!

- Чего ж тебе надо? - спрашивает Хундва.

- Преврати меня в зверя, такого же, как ты. Возьми мою душу, мои надежды, мои мечты, чтобы я был тебе ровней. Таким же зверем, хищным и кровожадным. Сделай меня оборотнем, таким же, как ты, чтобы я мог сбежать в лес и выть там, выть. Возьми мой человеческий разум, мою грусть, тревогу, не покидающую меня даже во сне. Возьми мои думы о солнце и чужих землях, чтобы я примирился с болотами и туманами Ургвеэ. Возьми мое отчаяние, которое преследует меня всю жизнь. Ничего мне больше не нужно, никуда я больше не стремлюсь, моя душа истерзана и совсем больна. Оберни меня волком, чтобы леса расступились передо мной, чтобы в душе жила одна лишь ненависть к людям. Дай мне звериную злобу, остальное приложится.

Хундва смотрит на меня изучающе. Улыбка гаснет на ее губах.

- Может, ты и меня загрызешь? - спрашивает она.

- Я любил тебя, Хундва, - печально говорю я. - Прости, если хоть чем-то тебя обидел. Я бы хотел взять тебя в ладони и поднести к своим губам, чтобы ощутить твое дыхание и увидеть сияющие глаза. Но ты решила иначе — что я могу тут поделать? Оберни меня волком, и я буду защищать тебя от хищных зверей, если окажешься одна в лесу. Хочу в волчьем обличье следовать за тобой, как собака, если вдруг опасность настигнет тебя. Только не человеком.

И снова Хундва пристально вглядывается в меня. Потом приносит с праздничного стола кружку и протягивает мне:

- Пей, - говорит она, - это мой свадебный напиток, сегодня Хундва вышла замуж.

- Зачем ты это сделала? - спрашиваю я.

Но Хундва не отвечает. Она улыбается и снова скрывается за дверью. Теперь она выносит мясо и хлеб и говорит:

- Ешь, волчонок!

И после того как я поел, она выносит волчью шкуру и набрасывает мне на плечи. Долго тянет она нараспев таинственные слова и творит загадочные знаки. Затем вскрикивает громко и повелительно:

- Беги, волчонок!

-Ухууу!

Слышу, как свистит ветер в ушах, чувствую, как вольно дышит болото. Передо мной сверкает снег, вдыхаю его свежесть. В моих ногах необыкновенная легкость, будто несусь на парусах, наполненных ветром. Я увидел вдруг все так ясно, будто болота и топи расступились передо мной, я увидел чудные дали. Они зовут, и я устремляюсь к ним, чувствуя себя свободным и веселым, будто меня расколдовали.

- Ухууу, - вою я, и мне вторит из болота веселое эхо. Я вдыхаю пьянящий запах мха, чую его бархатистую мягкость и тепло. Радость овладевает мной, лечу дальше по снегу, и метель мчится вместе со мной. Бегу просто так, безо всякой цели, мне никуда не хочется, бегу, только чтобы почувствовать радость движения. При виде меня вороны стрелой взмывают в воздух, и белки в панике прыгают с ветки на ветку. И вдруг я осознаю, что болота принадлежат мне, лесные чащи — мой дом, и всякий, кто попадется на моем пути, чужак мне и враг.

Порой выхожу к лачугам — они вызывают во мне ненависть. Издалека слышу отвратительный человеческий запах, он пронимает в меня, как яд. И я бегу подальше от людей, они пробуждают во мне страх и злобу.

Человек зол и хитер, от него воняет тухлой водой. Он подбирается тихо, как змея, и никогда не знаешь. Откуда нанесет он смертельный удар. Его шаги бесшумны, его поступь вкрадчива. Его взгляд, как ядовитая стрела, пронзающая тело. При виде человека мной овладевает панический страх, бегу подальше в болото. Я ненавижу людей, при мысли о них мной овладевает неукротимая тревога, кровь ударяет мне в голову. Даже во сне они не дают мне покоя, являются бесформенными великанами. Птицы и звери бегут от них, болото оглашается предсмертными воплями. Они обложили болото, висят над моей головой, как густой туман. Пробуждаясь ото сна, я дрожу и скулю от пережитого страха.

Ночью, когда пурга ненадолго утихает, когда на небо выплывает ясная полная луна и болото сияет и искрится снегом и льдом, я подкрадываюсь к людям и задираю овцу или ягненка. Люди принимаются вопить и шуметь, их лица багровеют, глаза пылают, из глоток вырываются дикие звуки, они хватают ружья и бегут проклятиями на болото.

Они прибрали к рукам все: зверей, поля, воду, даже болота должны принадлежать им. Они как муравьи, заполнившие все тропы, кочки и деревья, и нет ни одного места, где бы они ни копошились. И только волк пока свободен, бегает с воем по лесам и болотам, но и его пути становятся все короче, круги — уже, и на его тропы ступила человеческая нога.

- Ухууу! - вою я, пробегая заледенелым болотом, и со все сторон вторит мне эхо. Вижу в зеркале льда свое отражение. Я молод и силен, шерсть у меня густая с коричневатым отливом, зубы белы и остры. Из пасти торчат длинные клыки, они режут, как пила. В болотах я не один, здесь много молодых волков. Иногда мы сбиваемся в стаи, и тогда в нас вспыхивает жажда борьбы, и злость бушует, как буря. Мы подбираемся поближе к жилью, глаза горят, клыки оскалены. Люди сидят за освещенными окнами, дрожат и молятся Богу — до чего они жалки и убоги в своем страхе. Всю ночь мы кружим возле лачуг, даже овцы в хлевах блею т от безумного страха. Человек труслив, он никогда не выступит в одиночку, бросается наутек при виде нас.

Однажды я вывел стаю к хижине Уллы. Всю ночь мы выли возле ее дома, скреблись в окна, ломились в дверь. Ведьма швыряла в нас горящие головешки и кричала:

- То не волки, то оборотни, сущие дьяволы напали на меня! Это все Энрик, его выходки, будь он проклят!

Но ее проклятия не пугали нас. Нас было много, и мы были разъярены, ворвались в хлев и уволокли в болото все овец и ягнят. Ведьма грозилась нам вдогонку, но преследовать не посмела даже оборотнем. Долго слышались ее вопли, похожие на хлопанье птичьих крыльев.

На следующий день я заметил отца, крадущегося с ружьем по болоту. Я мог бы наброситься на него и разорвать на части, но я не сделал этого. Подкрался поближе, и дерзкий рык огласил болото.

Отец сплюнул в испуге и схватился за ружье.

- Это Энрик! - закричал он.

Но я уже был далеко. Дав круг, вернулся к нему и взвыл прямо за его спиной. Так я дразнил его, пока он не устал от стрельбы и не поплелся раздосадованный домой.

Однако через несколько часов он вернулся с толпой мужиков.

Они окружили болото, держа ружья на взводе. Выстрелы гремели один за другим, все болото заполнилось едким пороховым дымом. Я знал, кого искали мужики. Спрятался под корневищем. Они прошли мимо, стреляя и бранясь. Даже старая Улла приковыляла, шарила по кустам, искала меня в зарослях.

Целый день ползали они по болоту. И лишь под вечер ушли домой. Они пили водку и радовались: сколько волков осталось на кочках с простреленными головами. Должно быть, они посчитали, что и я среди них, потому что поступь отца стала легкой и голос — веселым и молодым.

После ухода охотников я бегаю по болоту и разглядываю убитых волков. Красные языки вывалены на снег, шерсть мокрая и грязная, у носа и пасти застыла кровь — все мертвы. Должно быть, завтра мужики снова придут, чтобы снять с них шкуры. Зубами стаскиваю волков в кучу, забрасываю снегом- теперь до весны их никто не найдет.

Подкрадываюсь к лачуге отца. Я голоден, хочу забраться в хлев, но из комнаты раздается голос Хундвы, и я не делаю этого. Во мне еще остались ненавистные человеческие чувства — жалость и любовь. Подхожу к окну и заглядываю внутрь. Хундва сидит у печи и прядет. Она сумрачна, лицо серое, газа тусклы.

Отец понуро сидит возле нее, щеплет лучину, поддерживает огонь.

Хундва поднимает глаза, и я слышу сквозь жужжание прялки, как она спрашивает:

- Стало быть, убили сегодня Энрика?

- Убили! - отвечает отец низким грудным голосом. - Еще как убили, - с удовольствием повторяет он. - Растянулся — лапы кверху, поганец этакий!

- Может, это был не он? - сомневается Хундва.

- Точно он, - уверенно говорит отец. - Кто же еще? Скулил и хватал снег, когда моя пуля его настигла. Вся пасть в крови, и он сплевывал ее в снег, как человек.

Хундва ничего не отвечает, снова склоняется к прялке, и я слышу лишь тихое ее жужжание.

Хмельная удаль наполняет меня. Хочется крикнуть им в окно, что я жив, бегаю и дышу — ухууу! Еще есть у меня болота, еще полно во дворах всякой живности. Еще много у меня прыти, будто несусь на парусах, наполненных ветром, еще есть где спрятаться в непролазных болотах!

И я встаю перед лачугой и начинаю выть что есть мочи, чтобы они слышали, что жив я, жив. Радость и опьянение в моем вое, превосходство над этими людьми.

Отец разражается воплями и проклятьями. Хватает ружье и выскакивает во двор, но я уже далеко от его хибары.

Этой ночью ношусь по болотам как угорелый. Добегаю до топей Вийрасте, делаю большой круг и снова обратно. Светит луна, под ногами искрится снег, деревья роняют длинные тени, словно плетут густые сети.

Лишь на следующий вечер я возвращаюсь назад. Весь снег истоптан следами, должно быть мужики искали убитых волков. Всюду чернеют кострища — они провели на болоте целый день. Однако спрятанных волков люди не нашли. Тут и там насторожены волчьи ямы. Стаскиваю ветки с ям, чтобы досадить людям.

И наконец наступил день, когда я увидел Хундву.

Увидел бегущую мне навстречу волчицу. Уже издалека я признал в ней Хундву. Она бежала, весело и дружелюбно повизгивая. Шерсть у нее был мягкая, желтоватая, с коричневой полосой вдоль спины. Ноздри ее розовели, зубы сверкали, как снег. Но глаза были прежние — большие серые человеческие глаза, полные веселья и озорства.

Она подошла ко мне урча, виляя хвостом и приветливо скаля зубы. Я почувствовал ее теплоту, и радость переполнила мое сердце. Мы долго, все утро бегали с ней по болотам. В Кааресте зарезали овцу, сволокли в болото и съели урча. Мы были сильны и резвы, никто не мог бы угнаться за нами.

Провожая ее домой, я подошел довольно близко к лачуге. Там она обернулась человеком, погладила меня и посмотрела влюбленными глазами.

- Жди меня ночью, волчонок! - сказала она на прощанье.

Я радостно завыл ей вслед и завилял хвостом. Она долго махала рукой. Щеки ее разрумянились, губы были сочны, груди — высоки и налитые.

Весь день я кружил возле лачуги и ждал Хундву. С наступлением ночи она пришла легкой походкой, обняла меня за шею и сказала:

- Сегодня мы должны далеко убежать, волчонок. Твой отец не любит, когда я гуляю по ночам. Должно быть, знает, что я с тобой — сегодня чистил и смазывал ружье, грозился пойти на болото тебя караулить. Бежим, волчонок!

Она обернулась волчицей, и мы помчались в дальние дали. Кончились болота, кончились топи, начались густые леса. В лесах было полно оленей, косуль и зайцев, но мы их не трогали. Показались широкие поля, большие села, всюду светились окна, но мы повернули назад. Мне не хотелось больше туда, за леса и болота.

Хундва бежала впереди, я за ней. Навстречу попадались волчьи стаи, они присоединялись к нам. Далеко разносился наш радостный зов. По всему лесу отдавался наш бег. В страхе взмывали сонные птицы, тяжело взмахивая крыльями.

Утром Хундва сбросила волчью шкуру и сказала:

- Жди меня снова, волчонок!

Вся чаще стала она убегать из дома, все дольше оставалась со мной, последний раз — один день и две ночи.

Как-то мы увидели на болоте двух старых волков. Сивая шерсть свисала клочьями, хвосты стыдливо поджаты. Принюхиваясь к нашим следам, они ковыляли следом за нами. Уже издалека мы узнали в них отца и Уллу. Ухууу! - радостно завыли мы и понеслись по болоту. Ищи ветра в поле! - ликовали мы. Мы словно срослись друг с другом, только и жили, когда были вместе.

Но однажды Хундва не пришла.

Что-то стряслось. Я не отходил далеко от лачуги, но Хундва не шла. Тянулись долгие дни и ночи, тоскливо скуля, бродил я кругами, но Хундва не приходила.

Вьюжной ночью я подкрался к окну.

Хундва сидела в углу комнаты, печально сложив руки на коленях. Голова перевязана, на щеках кровоподтеки, в глазах мертвящая тоска, - она не произносила ни слова. Отец метался по комнате, кашлял, бросал на Хундву косые взгляды, но она сидела, застыв, не поднимая глаз. Видать, он сурово наказал Хундву за то, что она гуляла со мной.

Но ранней весной, когда начали таять снега и заклубились туманы, Хундва наконец появилась. Она была весела и озорна как прежде, и наша встреча была счастливой. Долго мы кружили, радостно покусывая друг друга.

Снег таял, из-под него прорастал свежий мох, сосновые ветки стали зеленее и смолистее, березы наполнились соком, их кроны приобрели коричневато-красный оттенок.

И нам все было нипочем!

Мы носились мимо лачуг, выбегали навстречу людям, среди бела дня резали овец. Даже отцовский хлев не пощадили, заломали двух телок просто так, ради забавы. Все время были вместе, след в след, обнажив клыки. Днем прятались в кучах валежника, под корнями деревьев. Хундва домой больше не вернулась. Теперь она тоже ненавидела людей, стоило их завидеть, как у нее шерсть вставала дыбом, и красная пасть хищно ощеривалась.

Так мы и жили на болотах.

Но потом случилось несчастье.

Отец крался за нами, словно тень. Неотступно преследовал нас, прячась в тумане и лесной чаще. Дни и ночи проводил на болоте. Но нам все было нипочем. Мы были отважны и дерзки. Частенько его выстрел раздавался совсем близко, но мы только скалились и весело мчались дальше. Ищи ветра в поле! - ликовали мы.

И он искал. В тумане мы его не заметили. Подошли слишком близко. Спохватились только тогда, когда он в меня прицелился. И вдруг болото содрогнулось от выстрела, в глазах полыхнул яркий огонь — рядом упала Хундва. Она скулила и хватала окровавленной пастью снег. В больших глазах застыл неописуемый ужас. Она с трудом поднялась, сделала несколько шагов и рухнула в снег.

Я набросился на отца. Вцепился ему в плечо, моя пасть наполнилась кровью и мясом. Но отец ударил меня ружьем по голове, я упал, потом вскочил и с воем бросился бежать.

Отец перевязал себе рану и подошел к Хундве.

Он долго разглядывал убитого зверя. Потом сел возле него, и его рыжая борода оросилась слезами.

К вечеру он перекинул Хундву через плечо и зашагал к дому.

Болото стонало от моего жалобного воя. Ничего не могло меня утешить. Скулил ночи напролет, с полными горючих слез глазами. Я совсем сдал, исчезла легкость, в ногах не было прежней резвости. Бессмысленно бродил я по округе, некуда мен было податься.

Но зубы еще были остры, и грудь распирало от ярости.

- Ухууу! Я вам еще покажу, люди, - выл я на все болото. - Вот обегу я все леса, болота и топи, терзаемый болью и яростью, созову всех волков, волчиц и волчат, и соберется нас несметное множество, мы нападем на вас и уничтожим в одну ночь. Трепещите, ургвеэсцы, наши зубы остры, наша ярость безмерна, нет в нас жалости и милосердия. Как черная туча налетим мы, и это будет ваш последний день, большой Судный день. Тогда поплатитесь вы за нашу боль, страдания и убожество. Объединяйтесь, волки! И не останется в Ургвеэ лачуги, где бы не вопило в объятиях смерти человеческое дитя. И даже туман рассеется, и радостное солнце засверкает на нетронутом снегу. И куда ни глянь — взору откроются новые невиданные леса.

Ухууу! - трепещите вы, погрязшие в своей мерзости, - ухууу!



1926




Аугуст Гайлит Новеллы | Новеллы | Гнуснейшее преступление