home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



13

По выходным Цкуру ходил в бассейн неподалеку от дома, всего в десяти минутах езды на велосипеде. Там он плавал кролем в строго определенном режиме: полторы тысячи метров за тридцать две или тридцать три минуты. Всех, кто быстрее, пропускал вперед. Плавать с кем-то наперегонки – не в его характере. Вот и в тот день, как всегда, он нашел пловца примерно одной с ним скорости – худосочного парня в черном костюме, черной шапочке и очках для плавания – и поплыл за ним.

В бассейне Цкуру снимал накопившуюся за неделю усталость, разминал затекшие мышцы. Именно в воде ему было спокойней, чем где-либо. Два получасовых заплыва в неделю помогали выстраивать отличный баланс тела и психики. А кроме того, на плаву очень здорово думалось. Как при дзен-медитации: когда задаешь телу нужные движенье и ритм, в голове начинают рождаться весьма любопытные мысли. Спускаешь их с поводка, точно гончих, – и пускай себе носятся в чистом поле.

– Плавание – самое приятное занятие после полетов в небе, – сказал он однажды Саре.

– А ты что, летал когда-нибудь по небу? – уточнила она.

– Пока еще нет, – ответил он.

Плавая тем утром, он много думал о Саре. Вспоминал ее лицо, ее тело, которое он не смог ублажить в их последнюю встречу, ее мысли, произнесенные вслух.

«В тебе словно что-то застряло, – сказала Сара. – И тормозит тебя изнутри».

Возможно, она права, думал он. Человек по имени Цкуру Тадзаки плывет по жизни без особых забот. Выпускник престижного вуза, «белый воротничок» в крупной железнодорожной компании. Работает от души, в фирме на хорошем счету. Начальники прислушиваются к его мнению. Не бедствует – отец после смерти оставил ему наследство, а также двухкомнатную квартиру в элитной многоэтажке недалеко от центра Токио. Банкам не должен. Не курит, почти не пьет, на развлечения денег не спускает. А если точнее – вообще их почти не тратит: не то чтобы экономит, просто не кутит, потому что вообще не очень хорошо представляет, на что можно потратить большие деньги. Машина ему не нужна. Два-три костюма есть – и ладно. Иногда покупает книги и компакт-диски, но эти суммы и тратами не назовешь. В рестораны почти не ходит, готовит дома. Белье себе и стирает, и гладит сам.

Не очень-то многословный, не особо общительный, но и затворником не назовешь. Нет-нет да и выходит на люди. На личном фронте приключений не ищет, но в партнершах для секса – из тех, с кем встречался до сих пор, – недостатка нет. Холостяк, не урод, выглядит обычно и опрятно. На такую приманку какая-нибудь рыба всегда клюнет. Особенно из одиноких дам, с какими его временами знакомили. Сара как раз из таких.

Ему тридцать шесть, и одинокой жизнью он не тяготится. Крепко сложен, ничем серьезным сроду не болел. «Летит по жизни, как птица по небу», – так думает о нем, наверное, большинство окружающих. По крайней мере, мать с сестрой считают именно так. «Ты слишком легко живешь, чтобы стремиться к женитьбе», – повторяли они. И со временем даже перестали обращаться к брачным агентам в надежде подобрать ему достойную пару. Да и все его сослуживцы, впрочем, того же мнения.

И действительно, жизнь Цкуру Тадзаки до сих пор можно назвать полной чашей. Ни разу еще он не горевал от того, что не мог добиться желаемого. Как, впрочем, никогда не радовался чему-либо добытому с большим трудом. Самым ценным во всей его жизни были, пожалуй, те четверо друзей юности. Но даже их он не выбирал себе сам; скорее, их можно назвать подарком Небес. Но подарок тот давно потерян. Или же Небеса просто забрали его обратно.

Сегодня же самая большая ценность для него – пожалуй, Сара. Он не был уверен в этом окончательно, однако именно эта женщина, пускай и старше его на два года, притягивала его гораздо сильнее других. Каждая встреча с нею согревала ему душу надолго. Ему казалось, он готов пожертвовать очень многим, чтобы добиться ее. Настолько глубокое чувство посещало его в жизни нечасто.

И тем не менее – хотя с чего бы? – что-то между ними было не так. Что-то мешало их отношениям развиваться свободно и естественно. «Не нужно никуда торопиться, – сказала она. – Я могу и подождать». Но если бы все было так просто! Каждый день люди движутся, куда-то перемещаются. Что случится с ними уже завтра – не знает никто…

С этими путаными размышлениями в голове Цкуру проплыл по двадцатипятиметровой дорожке туда и обратно, ритмично дыша: пол-лица над водою – резкий вдох, снова в воде – долгий выдох. Вскоре дыхание стало автоматическим, а число гребков туда и обратно сравнялось. И тогда он отдался этому ритму и стал считать только развороты.


Внезапно Цкуру заметил, что у парня, плывшего перед ним, уж очень знакомые ступни. Просто вылитый Хайда, один в один. От удивления он выдохнул – и сбил дыхание. В нос набралась вода, сердце заколотилось как бешеное, и выровнять общий ритм на плаву удалось далеко не сразу.

Ну, точно, продолжал думать он. Это же ноги Хайды. Тот же размер, те же формы. Так же двигаются, и буруны пены поднимают такие же. Взмах плавный, скупой и расслабленный. В студенчестве, плавая вслед за Хайдой, Цкуру постоянно видел эти ноги перед собой и уж их-то особенности запомнил, наверное, на всю жизнь.

Прервав заплыв на середине, Цкуру выбрался из воды, сел на стартовую тумбу и стал ждать, когда Хайда доплывет до конца дорожки и вернется.

Но это оказался совсем не Хайда. Из-за шапочки и очков Цкуру не разглядел лица, но парень был явно выше Хайды, шире в плечах и крепче шеей. А также слишком молод. Наверно, еще студент. Хайде же должно быть сейчас за тридцать.

Но даже выяснив, что обознался, Цкуру никак не мог успокоиться. Пересев на пластиковый стул у самого бортика, он пристально следил за незнакомцем. Плавает парень технично, никаких лишних движений. Точь-в-точь как Хайда. Ни брызг, ни шума. Руки взмывают в воздух одна за другой – и без малейшего всплеска входят пальцами в воду. Он никуда не спешит. В каждом движении – внутреннее спокойствие. И все-таки, несмотря на поразительную схожесть в воде, это был не Хайда. Наплававшись, парень выбрался из воды, снял очки, шапочку, вытер короткие волосы полотенцем и куда-то исчез. Лицо тяжелое, угловатое. Вообще ничего общего с Хайдой.

Решив, что на сегодня хватит, Цкуру зашел в раздевалку, принял душ и оделся. Вернулся на велосипеде домой. И уже готовя себе простой завтрак, вдруг подумал: «А ведь Хайда, пожалуй, один из тех, кто до сих пор тормозит меня изнутри…»


Отпуск для поездки в Финляндию Цкуру получил без особых хлопот. Неиспользованных отгулов у него накопилось, как снега на зимней крыше.

– В Финляндию? – только и спросило у него начальство, слегка ошарашенно.

Он объяснил, что хочет повидаться со школьным другом, который переехал в Финляндию. Иной возможности увидеться с ним в обозримом будущем, похоже, не подвернется.

– И что же там есть, в Финляндии? – полюбопытствовало начальство.

– Сибелиус, фильмы Аки Каурисмяки, «Маримекко», «Нокиа», муми-тролли, – навскидку припомнил Цкуру.

Начальство покачало головой. Похоже, ни к чему из этого списка оно интереса не питало.

Он позвонил Саре, и та составила ему график поездки – с прямыми рейсами из Нариты[35] в Хельсинки и обратно. Вылет из Токио через две недели, в Хельсинки четыре дня – и домой.

– Черную предупредишь? – спросила Сара.

– Нет, – сказал он. – Заранее сообщать не буду. Встречусь так же, как с парнями в Нагое.

– Но Финляндия гораздо дальше Нагои. Замучишься летать туда-сюда. Вдруг приедешь, а Черная уже три дня в отпуске где-нибудь на Майорке?

– Тогда ничего не поделать. Осмотрю финские достопримечательности да назад поеду.

– Ну, если ты к этому готов, смотри сам, – сказала Сара. – Но раз уж едешь в такую даль – может, осмотришь еще что-нибудь? Там ведь и Таллин совсем рядом, и Санкт-Петербург…

– Да нет, Финляндии вполне хватит, – ответил Цкуру. – Так и заказывай: Токио – Хельсинки, четыре дня в отеле – и обратно.

– Надеюсь, паспорт у тебя есть?[36]

– Когда в фирму поступил, меня сразу предупредили, чтобы держал наготове, так что продлеваю постоянно. Когда за границу по работе пошлют, неизвестно, зато для отпуска пригодится.

– В самом Хельсинки ты худо-бедно продержишься на английском, но как в провинции – не знаю. У моей фирмы есть в Хельсинки маленький офис, вроде представительства. Я сообщу им про тебя. Будет что непонятно, обращайся сразу туда. Там работает финка по имени Ольга, она может здорово тебе пригодиться.

– Спасибо, – сказал он.

– Послезавтра я по работе лечу в Лондон. Как только закажу тебе отель и билеты, сразу напишу. И пришлю тебе адрес с телефоном нашего офиса в Хельсинки.

– Понял.

– Так ты точно не хочешь договориться с Черной о встрече заранее? Все-таки летишь за полмира, через Северный полюс!

– Думаешь, сумасбродство?

Она засмеялась:

– Скорей уж безрассудство.

– Но именно так, я надеюсь, выйдет удачнее. Считай, мною движет что-то вроде шестого чувства.

– Тогда удачи, – сказала Сара. – Мы еще увидимся до твоего отъезда? Я прилетаю из Лондона в начале недели…

– Да нет, – ответил Цкуру. – То есть я, конечно, хотел бы. Но что-то велит мне сначала съездить в Финляндию.

– Что-то вроде шестого чувства?

– Вот-вот. Нечто похожее.

– Значит, ты всегда полагаешься на интуицию?

– Нет, не думаю. До сих я почти ни разу не принимал каких-то важных решений интуитивно. Станции по наитию не строят. На самом деле, я даже не пойму, шестое оно или вообще десятое. Просто… вот такое чувство.

– Однако теперь ты все-таки решил ему довериться? Чем бы оно ни являлось?

– Я недавно плавал в бассейне. И думал в воде всякие важные мысли. О тебе, о Хельсинки… Словно пробирался сам не знаю куда, полагаясь только на собственное чутье.

– И при этом плыл?

– Когда плывешь, вообще очень хорошо думается.

Сару, похоже, это очень заинтересовало.

– Прямо как лосось, – сказала она после паузы.

– В лососях я не разбираюсь.

– Лососи совершают очень долгие путешествия, повинуясь какому-то неведомому чутью, – пояснила Сара. – Смотрел «Звездные войны»?

– В детстве.

– «Да пребудет с тобой сила!» – процитировала Сара. – Чтобы ни в чем не уступить лососю.

– Спасибо. Вернусь из Хельсинки – сообщу.

– Буду ждать, – сказала Сара и отключилась.


И тем не менее за несколько дней до отъезда в Хельсинки Цкуру внезапно увидел Сару. Только она о том не узнала.

В тот вечер он отправился на Аояму[37] поискать подарки для Черной. Косметичку с японской вышивкой для нее и детские книжки с картинками на японском для детей. Лавочки с тем, что нужно, гнездились в одной из боковых улочек Аоямы. Потратив на покупки чуть ли не час, он решил отдохнуть и зашел в ближайшее кафе с огромными стеклянными окнами, выходившими на Омотэсандо. Сел за столик у самого окна, заказал кофе и сэндвич с тунцом и стал разглядывать предзакатный уличный пейзаж. Перед ним маячили фигуры пешеходов – в основном довольно счастливые с виду парочки. Все они, похоже, шли куда-нибудь развлекаться. А Цкуру их разглядывал, и его рассудок застывал до полной недвижности. Как хрупкое деревцо, замерзшее безветренной зимней ночью. В таком состоянии он почти не чувствовал боли. Той особенной боли, которую за долгие годы приучил себя не замечать.

Он желал, чтобы Сара сейчас была с ним. Но ничего не поделаешь. Сам отказался от встречи – счел, что так будет лучше. Сам заморозил собственные ветки в такой теплый и уютный летний вечер.

Верно ли он поступил? Кто знает. Стоило ли так уж доверять своему «шестому чувству»? Да, может, это вообще никакое не чувство, а просто шальная мысль? «Да пребудет с тобой сила!» – сказала Сара…

И он надолго задумался о лососях, совершающих долгие путешествия по темным морям, повинуясь то ли инстинкту, то ли еще какому чутью.

Именно в эту минуту в его поле зрения попала фигурка Сары. Все в том же мятно-зеленом платье с коротким рукавом и светло-коричневых туфельках, она спускалась по бульвару к Дзингу-маэ. Цкуру затаил дыхание и невольно нахмурился. Слишком уж это невероятно. Первые несколько секунд он был уверен, что видит мираж, фантом, который сам же и вызвал из глубин одинокой души. Но нет – никаких сомнений: то была настоящая Сара. Он вскочил, едва не опрокинув столик. Расплескал кофе из чашки на блюдце. Но тут же, будто обухом ударенный, рухнул обратно на стул.

Рядом с Сарой шагал средних лет мужчина. Крепко сложенный, не очень высокий. В легкой светлой ветровке, голубой рубашке и темно-синем галстуке в светлую крапинку. Прическа элегантная, волосы с проседью. Возраст – немного за пятьдесят. Нижняя челюсть тяжеловата, но в целом впечатление он производил приятное. На лице – маска сдержанного достоинства, какую любят нацеплять разменявшие полвека мужчины. Шагал он с Сарой под руку – так, словно знал ее уже много лет.

Приоткрыв рот, Цкуру следил за ними через стекло. И как будто хотел что-то произнести, но слова застревали в горле. Когда парочка поравнялась с его окном, Сара даже не глянула на него. Увлеченная беседой, она вообще не смотрела по сторонам. Мужчина что-то рассказывал ей, и она заливисто хохотала, показывая всему миру ровные белые зубы.

Вскоре сумеречная толпа поглотила их. А Цкуру еще долго глядел им вслед, робко надеясь, что Сара вот-вот вернется. Что она все-таки заметила его – и сейчас придет, чтобы все ему объяснить.

Но Сара больше не появилась. Лишь новые и новые силуэты проплывали мимо по тротуару.

Он сел поудобней на стуле, глотнул воды со льдом, каменея от вселенской тоски. В левой части груди болело так, словно там что-то вырезали острым скальпелем. Ему даже почудилось, будто под рубашкой кровоточит огромная рана. Подобная боль не посещала его уже очень давно. Наверное, с того самого лета на втором курсе, когда четверо лучших друзей отсекли его от себя и выбросили как ненужную вещь. Он закрыл глаза и отдался этой боли – так же, как отдавал свое тело воде. Пусть уж лучше болит, решил он. Хуже всего, когда никакой боли уже не чувствуешь…

Все звуки смешались и превратились в тонкий писк за ушами. В тот особый шум, который слышишь только в глубочайшей тишине. Раздается он не снаружи, а из внутренних органов. Все люди живут со своим шумом внутри. Но услышать его не удается почти никогда.

Он открыл глаза, и ему почудилось, будто мир вокруг слегка изменился. Пластмассовый столик, белая кофейная чашка, наполовину съеденный сэндвич, старенькие механические часы «Таг Хойер» на левом запястье (память об отце), недочитанная вечерняя газета, деревья вдоль тротуара, светящаяся все ярче витрина через дорогу… Все это казалось теперь неуловимо искривленным, деформированным, потерявшим пропорции и масштаб. Цкуру несколько раз вздохнул, приходя в себя.

Он знал: его странная боль души – не от ревности. Как проявляется ревность, Цкуру помнил отчетливо. Однажды ревность пришла к нему во сне и буквально вывернула его наизнанку. Нечеловеческое страдание, от которого не спастись. Однако сейчас никакого страдания не было. Только непроглядная тоска человека, которого бросили на самое дно глубокой и темной ямы. Но все же тоска – всего лишь тоска. Боль от нее обычная, физическая. И уже за это Цкуру был ей благодарен.

Сильней же всего терзало его не то, что Сара шла по улице под руку с другим. И даже не вероятность того, что с этим другим она могла уже не раз переспать. Хотя, конечно, представлять, как она раздевается и отдается кому-то еще, кроме Цкуру, было невыносимо. И ему пришлось очень постараться, чтобы выкинуть эту кошмарную сцену из головы. Но как бы там ни было, Сара – самостоятельная тридцативосьмилетняя женщина. Не замужем, свободна душой и телом. У нее своя жизнь. Так же, как у Цкуру – своя. Она вправе ходить куда вздумается и делать все, что ее душа пожелает.

Сильнее всего Цкуру поразил ее смех – открытый, от всей души. Когда тот мужчина что-то рассказывал, лицо ее буквально сияло от счастья. С Цкуру она не бывала такой никогда. С ним она – о чем бы ни говорили, чем бы ни занимались, – всегда оставалась строгой и сдержанной. Вот что теперь разрывало его душу на части, жестоко и непреклонно.


Вернувшись домой, он решил собраться к поездке. Все-таки если занять руки делом, можно не думать ни о чем другом. Вещей, впрочем, оказалось немного. Сменное белье на несколько дней, туалетные принадлежности в кейсе, несколько книжек, чтобы читать в самолете, плавки и очки для бассейна (всегда с ним, куда бы ни поехал), складной зонт – вот, собственно, и все. Запросто можно взять с собою в салон. Даже фотоаппарат он брать не стал. Какой смысл в фотографиях? Больше всего ему сейчас требуются живые люди – и живые слова.

Собравшись в путь, он достал с полки «Годы странствий» Листа, которые не слушал уже очень давно. В исполнении Лазаря Бермана. Три пластинки, что много лет назад оставил в этой квартире Хайда. Исключительно для того, чтобы слушать три эти виниловых диска, Цкуру сохранил в доме старенькую вертушку.

Он вынул из конверта первую пластинку, поставил на проигрыватель стороной «В», опустил на дорожку иглу.

Год первый, «Швейцария». Цкуру сел на диван и закрыл глаза. «Тоска по родине» была восьмой по счету в цикле и первой на стороне «В». Чаще всего он начинает именно с нее и дослушивает до «Сонета Петрарки № 47» (четвертой поэмы Года второго, «Италия»). Затем пластинка заканчивается, игла автоматически возвращается на рожок.

«Le Mal du Pays»… Под эту тихую меланхоличную мелодию тоска его постепенно обретает видимые очертания. Будто к невидимой птице, парящей в воздухе, вдруг пристают мириады частичек пыльцы, и ее силуэт заполняет собой пустое пространство перед глазами.

На этот раз из пустоты возник образ Сары. В мятно-зеленом платье с коротким рукавом.

Где-то слева в груди опять засаднило. Но уже не мучительной болью, а скорее воспоминанием о ней.

Ничего не поделаешь, сказал он себе. То, что было пустым изначально, опустело снова. Только и всего. Кому ты собрался жаловаться? Люди приходят к тебе, убеждаются в твоей пустоте – и уходят дальше. И ты опять остаешься один, все такой же пустой – или даже еще пустее. Вот и все, разве нет?

И все-таки иногда эти люди оставляют после себя небольшие подарки. От Хайды вот остались «Годы странствий» на трех пластинках. Наверняка он оставил их специально. В то, что просто забыл, верится с трудом. А Цкуру в эту музыку просто влюбился. Она связывала его с Хайдой. Связывала с Белой. Как кровеносный сосуд, соединивший трех расставшихся когда-то людей. Очень тонкий, вот-вот лопнет, но в нем все еще бьется горячая кровь. Музыка так сильна, что это возможно. Всякий раз, слушая эти звуки, Цкуру оживлял тех двоих в своей памяти. Иногда ему даже чудилось, будто они тихонько сидят с ним рядом и дышат тем же воздухом, что и он.

Оба они исчезли из жизни Цкуру. Ничего не объяснив, совершенно внезапно. Впрочем, «исчезли» – не то слово. Скорей уж просто выкинули его из своих жизней за ненадобностью.

Конечно, эта рана не зажила до сих пор. Но в итоге разве каждый из них не нанес куда более страшную рану себе самому? В последнее время Цкуру все чаще думал именно так.

Да, возможно, я – человек-пустышка, рассуждал он. Но ведь именно в моей пустоте эти люди, хотя бы и ненадолго, обрели пристанище. Как одинокие ночные птицы находят себе приют под крышей брошенного дома, чтобы пережить день. Такие птицы наверняка любят сумеречные и тихие пустые пространства. А значит, и Цкуру должен быть благодарен собственной пустоте…

Последняя нота «Сонета Петрарки» растаяла, пластинка закончилась, игла возвратилась на рожок. И Цкуру поставил ту же сторону с начала. Игла бесшумно заскользила по дорожке, Лазарь Берман вновь заиграл «Le Mal du Pays». Как всегда, филигранно и с чувством.

Прослушав всю сторону еще раз, Цкуру переоделся в пижаму и забрался в постель. Погасил ночник у подушки – и опять поблагодарил Небеса за то, что его бездонная тоска не имеет ничего общего с ревностью. Пожирай его сердце ревность, он бы точно не заснул до утра.

Перед тем, как сон окутал его, он успел ощутить во всем теле удивительную мягкость и подумать, что не расслаблялся так уже очень давно. И это ощущение стало последним в тот небогатый на события день, за который он был благодарен.

Во сне он слушал, как гугукают ночные птицы.


* * * | Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий | cледующая глава