home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Прошлое

Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбищ). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян.


За едой отец хранил молчание и был неподвижен – только рука с ложкой двигалась между ртом и тарелкой с супом, вверх-вниз. Она насчитала двадцать восемь вверх-вниз, потом отец опустил ложку в пустую тарелку, взял салфетку и вытер рот. Откинулся на спинку стула, сцепил руки на затылке и посмотрел на ее братьев.

– Вы двое, идите к себе и соберите, что у вас еще осталось.

Сердце у нее тяжело застучало. Она нехотя проглотила еще ложку супа и откусила хлеба. Ей так не хватало супа, сваренного мамой. У этого был вкус, как у земли.

Братья взяли тарелки, поднялись и сложили их в корыто у печи.

– Сначала вымойте посуду, – велел отец, и она расслышала в его голосе знакомое раздражение. – Это хороший фарфор, может быть, нам разрешат оставить его себе. А если мы бросим его здесь, то точно его лишимся. Столовое серебро положите в деревянный ящик у двери.

Краем глаза она видела, как отец ерзает на стуле. Может, он и на нее сердится? Его иногда раздражало, что она не доедает до конца.

Но не теперь. Когда братья загремели тарелками, отец перегнулся через стол и взъерошил ей волосы.

– Ты как будто встревожилась, – сказал он. – Бояться ведь нечего, правда?

Нет, подумала она. Я тревожусь не за себя, а за вас.

Она старалась не смотреть отцу в глаза. Знала, что отец-то смотрит на нее не отрываясь.

– Милая тохтер, – он погладил ее по щеке, – нас просто депортируют. Посадят в поезд и куда-нибудь увезут. Может, на восток. Или на север, в Польшу. Не так много мы можем сделать. Придется начинать с нуля, где бы мы ни оказались.

Она попыталась улыбнуться, но настоящая улыбка не вышла, потому что она засомневалась, правильно ли делает.

Она видела объявление на стене дома недалеко от пещерного монастыря, где заперлись дураки из православных. Жить всю жизнь на воде и хлебе в пещерках без окон, чтобы оказаться ближе к Богу. И правда ненормальные.

Из объявления, вывешенного немцами, выходило, что они хотят, чтобы все евреи Киева пришли на еврейское кладбище.

Почему немцы не потребовали, чтобы православные пришли на свое кладбище?

Всего три дня назад никто на улице не интересовался ее происхождением. Они ведь не жили в еврейском квартале и были не слишком религиозными. Но через день после того, как она отправила немцам письмо с их именами и адресом, все обо всем узнали, и иные соседи, которые раньше были их друзьями, теперь плевали ей вслед, когда она шла на рынок.

Ах ты шмегеге, подумала она, торопливо глянув на отца. Братья отправились в комнату, собирать остатки вещей.

Она знала, что она не его ребенок.

Раньше она думала, что она его родная дочь, до смерти матери никто с ней об этом не говорил, но теперь об этом знали все, кроме него. Даже братья знали и поэтому били ее, когда им надоедало драться друг с другом. И поэтому же они могли пользоваться ее телом, когда хотели.

Мамзер.

Годами она верила, что косые взгляды и шепотки – из-за чего-то другого, из-за того, что она некрасива и ходит в рваной одежде, но это потому, что люди знали: она – незаконная. Подтверждение она получила, когда в зеленной лавке соседская девочка, смеясь во весь рот, рассказала, что ее мать десять лет делила постель с тем франтоватым художником, что живет через три квартала. Братья несколько раз называли ее мамзер – а она не знала, что значит это слово. Но после встречи с той девочкой в зеленной лавке она поняла: она – некто, у кого нет семьи.

Суп остыл, и она не могла больше проглотить ни ложки.

– Оставь, – разрешил отец. – Но хлеб доешь, прежде чем мы уйдем отсюда. – Он протянул ей последний зачерствевший кусочек. – Мы же не знаем, когда в следующий раз сможем поесть.

Может, и никогда, подумала она и сунула хлеб в рот.

Она сбежала, когда отец ушел за тачкой, на которую предполагалось погрузить вещи. Кроме толстого свитера, штанов, чулок и башмаков, которые она вытащила из мешка брата и которые теперь зажала под мышкой, у нее не было ничего – только отцовская бритва.

Она бежала вниз по улицам, платье взлетало над коленями, и ей казалось, что все таращатся на нее.

Мамзер.

Хотя еще не рассвело, множество народу уже двигалось по улице. Грязно-серое небо покрыто тучами, но на горизонте виднелась красная полоса утренней зари, отчего ей стало неспокойно. Она избегала групп в униформе – немцев и украинцев. Кажется, они сотрудничают.

Куда ей идти? Об этом она не успела подумать. Все произошло так быстро.

Задыхаясь, она остановилась на углу возле маленького кафе. Огляделась. Она бежала долго и теперь не знала, куда попала. Таблички с названием улицы на перекрестке не было, но она быстро решила не думать, где она, а зайти в кафе, в туалет, и пустить в дело бритву. Открыв дверь, она увидела, что ее голые лодыжки забрызганы грязью.

Вскоре она уже стояла в туалете перед треснувшим зеркалом, надеясь, что ей никто не помешает – на двери не было замка. Для начала она обмыла ноги в сливном устройстве клозета, который представлял собой просто дыру в полу. Ни бумаги, ни полотенца здесь не было, раковины – тоже. Вода была почти коричневой.

Она разделась, но так как не хотела, чтобы ее застали голой, то сначала натянула братнины штаны, после чего сняла платье и сунула его в мусорное ведро вместе с трусами. Потом опустилась на колени, опустила голову к дыре и снова дернула веревку. Воняло так, что она задержала дыхание, чтобы ее не вырвало.

За веревку пришлось дернуть трижды, прежде чем волосы промокли, как надо. Потом она поднялась и встала перед треснувшим зеркалом. Ощутила холод от прикосновения бритвы к голове.

Она начала с дальних волос – длинных, темных – на затылке, потом перешла к вискам. Вдруг за дверью послышались мужские голоса, и она замерла с поднятой рукой.

Зажмурилась. Откроют – значит, откроют, она все равно не сможет сопротивляться.

Однако голоса скоро удалились, и через несколько минут волосы почти полностью были сбриты; она улыбнулась своему отражению.

Теперь она была кем-то, кто может принести пользу, кто может работать. Не мамзером.

Я стану сильной, подумала она. Сильнее, чем отец.


Квартал Крунуберг | Подсказки пифии | Хундудден