home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Июль 1918 года. Сибирь На заимке

Вечереет. На бледном небе распускаются первые крупные звезды. Посреди леса на вырубке просторно расположилась большая пятистенная изба из темных, кое-где замшелых бревен, тут же неподалеку разместились хозяйственные постройки. Над бревенчатой банькой курится тонкий прозрачный дымок. За избой высится несколько стогов сена, добротно укрытых от дождя. Все здесь сделано прочно, основательно, на века…

На высоком дереве на краю вырубки устроено нечто вроде логова или смотровой площадки, куда ведет приставная лестница. Вверху что-то шевелится, возится, и вскоре мы понимаем, что там пристроился здоровенный детина с охотничьим ружьем.

Он держит кого-то на мушке. Камера следует за прицелом, и мы видим, что на мушке – наш мужик с телегой.

Дорога совсем пропадает в чаще, и мужик в сумерках едет уже наугад, минуя частые островки мелкого кустарника. Вскоре он останавливает лошадь, встревоженно осматривается и громко кричит:

– Пантелей Кузьмич, не балуй! Это я, не признал, что ли?

Пантелей ловко скатывается с дерева, идет навстречу, опустив ружье. Теперь можно увидеть, что ему хорошо за сорок, он осанист, крепок, держится степенно и с достоинством. Одежда на нем добротная и чистая, широкое крестьянское лицо украшает окладистая борода, густо тронутая сединой.

– Признал, не признал, а сторожкость не помешает. Ишь, как вырядились, ваш-ш сокоблагородие, поди тут признай! – вместо приветствия приговаривает Пантелей Кузьмич, с удивлением разглядывая гостя со всех сторон. И затем меняет тон:

– Ну, привез, что ли, княжну-то?

Оба отходят от телеги, чтобы их разговор не был слышен княжне.

– Привез, конечно. Ты не очень-то ее собою пугай, Пантелей.

– А что ж ее теперь испугает, после всего-то?

– Да не знает она ничего о том, что с семьей случилось… Я ее до всего этого, заранее увез. Она, пожалуй, думает, что я ее как разбойник какой выкрал.

– Вот те на! Для себя, для услады своей, али для выкупа? – смеется Пантелей.

– Ты еще мне тут остришь! Пусть думает, как хочет. Все же лучше, чем ей правду о семье узнать.

– А я что? Я, как скажешь, полковник. Буду нем как рыба. А Устинья-то моя и вовсе ничего не поймет. Ей сказано барышню обхаживать, она и рада. Уж и баньку гостям истопила.

В дверях в избу вырисовывается баба корякской внешности с плоским широкоскулым лицом. Она молча застывает на пороге, скрестив на животе под передником большие лопатообразные руки.

– Веди царевну в избу-то, небось, несладко ей там, в кошеве, с непривычки.

– Мне сразу назад надо, Пантелей Кузьмич… Как бы не хватились. А за ней смотри хорошенько, а то она все вырваться норовит и сбежать.

– Господи, куда бежать-то? Тайга кругом непролазная, зверя полно, сгинет в момент. Нешто полоумная какая?

– Говорю, смотри хорошенько, не ровен час, и ее хватятся.

– Ты меня-то не учи, ваше высокоблагородие. В тайге-то я ученый. А слово твое соблюсти – для меня первое дело на свете. После, как ты меня от верной смерти спас, Устинья за тебя каждый день по три раза молится. Вон, спроси у нее, – Пантелей кивает на застывшую в дверях Устинью. Почувствовав, что речь идет о ней, Устинья на всякий случай издали низко кланяется в их сторону.

– Не переживай, господин полковник. Надежнее, чем у меня, девке нигде не будет, – продолжает Пантелей. – Только что дальше? К нашей таежной жизни их царской породе никак невозможно привыкнуть. Что дальше, полковник, сколь ее томить тут будешь?

– Не спрашивай, Пантелей Кузьмич. Не береди душу. Сам не знаю, как оно все теперь повернется. Пусть немного поуляжется, а потом, думаю, путь один – вывозить ее надо отсюда, за границу. Уж и не знаю, как получится – морем ли, сушей, через Польшу, через Финляндию – как сложится. Вывозить, спасать надо. Пусть чужбина, но ведь и жизнь ее теперь, как свеча молитвенная, весь свет наш, вся Россия наша – теперь в ней.

– Эк ты загибаешь, полковник. А здесь тебе что – не Россия, что ли? Всех не переправишь, ни в каких парижах места не хватит.

Они подходят к телеге.

– Пойдем, красавица. Погостишь у нас со старухой, пока все образуется, – стараясь придать больше мягкости голосу, наклоняется над кошевой Пантелей Кузьмич.

Кошева пуста.

Оба молча переглядываются.

– Далеко не уйдет!

Мужчины, не теряя времени, бросаются на поиски по разные стороны повозки.


Июль 1918 года В дороге. Собачка | Анастасия. Вся нежность века (сборник) | * * *