home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 18

После полуночи стеснение в груди усилилось, на лбу выступил пот. Йезад осторожно встал с постели, но кровать скрипнула, и Роксана повернулась к мужу.

— Что с тобой, Йезад?

— Ничего, газы, я думаю. Хочу имбирной воды выпить.

Не зажигая свет на кухне, он открыл холодильник. Свет из-за открывшейся дверцы заставил его зажмуриться. На полке одна бутылка имбирной воды. Потрогал — чуть успела остудиться.

Ложки в ящике кухонного стола зазвенели, когда он стал искать открывалку. Сорвал крышку, но поймать не успел, и она закатилась под стол, налил шипучую воду в стакан. Свежая, подумал он, сделал несколько глотков. Оставшаяся вода продолжала шипеть в темноте.

Отрыжка не заставила ждать себя, но Йезад знал, что не имбирная вода принесет ему облегчение — его не газы мучают, а конверт; с той минуты, как конверт оказался в доме, он давит на Йезада, дух выжимает из него. Что на него нашло? Отчаяние, это понятно. Так он и сейчас в отчаянии, ничего не изменилось за двадцать четыре часа: чиф все так же страдает, Роксана доводит себя до изнеможения, в доме не хватает еды — и есть деньги для разрешения всех трудностей, но только если он откроет конверт и начнет их тратить…

Звук шагов, приближающихся к кухне. Наверное, Роксана, хочет узнать, что с ним. Вспыхнул свет, и Йезад заслонил глаза ладонью.

Это был Мурад. Он поразился, увидев, что отец сидит на табуретке у плиты.

— Почему ты в темноте сидишь, папа?

— Слишком сильная лампочка. Газы, — добавил он, указывая на имбирную воду и растирая себе грудь. — А ты чего не спишь?

— Надо положить подарок в чулок Джехангира.

— А деньги где ты взял? — сощурился Йезад.

— На автобусных билетах сэкономил.

Йезад приготовился задать следующий вопрос, но вовремя спохватился.

— Надо было предупредить маму, что ходишь пешком, — смягчился отец. — Она так беспокоилась из-за того, что ты поздно возвращаешься из школы.

— Хотел все сделать по секрету. Чтоб сюрприз был на Рождество.

— Я не проговорюсь, — усмехнулся Йезад.

Сделал глоток.

— Ты, наверное, давно это придумал.

Мурад кивнул:

— Джехангир все время ходит невеселый. Волнуется из-за всего на свете. Хотелось обрадовать его.

Йезад поставил стакан на стол, поднялся на ноги и взял сына за плечо.

Мурад с ухмылкой полез в шкафчик для пряностей, порылся на полке позади коробочек и бутылочек, нащупывая спрятанный пакет.

Понюхал и скорчил рожу.

— Пахнет как в лавке у Мотилала.

— А что ты купил для Джехангира?

— Три книжки Инид Блайтон.

Он восстановил порядок на полке, старательно прикрыл дверцу и собрался уходить.

— Свет оставить?

— Не надо.

Мурад обо что-то стукнулся в темноте.

— Ничего не видно, — проворчал он.

— Дай глазам привыкнуть. А то разбудишь Джехангира и дедушку.

Он слышал дыхание сына в темной кухне, чувствовал, как ему не терпится приготовить сюрприз. Было же что-то правильное в их с Роксаной жизни, раз они вырастили такого славного мальчишку. Конечно, тут больше Роксана сделала. Мурад, в отличие от Джехангира, свои чувства не выказывает, но тепла в нем не меньше.

— Ну все, глаза привыкли, — сказал Мурад и вышел из кухни.

Через минуту за сыном последовал Йезад. Не хотелось упустить момент.


ШУМ У ПОСТЕЛИ подсказал Джехангиру, что брат несет его чулок. Собственно, какой это чулок — мама выкроила подобие чулка из старой тряпичной кошелки и обметала по краю. А ручки так и остались. Интересно, что это за рождественский подарок?

Джехангир чуть-чуть приоткрыл глаза, чтобы застать Мурада с поличным. Мурад двигался с большой осторожностью. Что-то зашуршало. Мурад застыл, глядя прямо на подушку. Дедушка забормотал во сне, и Мурад чуть было на балкон не удрал. Но дедушка выговорил несколько слов насчет какого-то мистера Браганцы и смолк. Все стихло. Мурад опять начал запихивать подарок в чулок.

Джехангир приготовился вскочить. Сейчас? Он колебался. И вдруг в неясном свете увидел улыбку на лице брата. Мурад улыбался с нежностью.

Его озарило: вот почему Мураду хотелось, чтобы он верил в Санта-Клауса! Мурад не дурачка хотел из него сделать, а доставить ему радость всей этой историей!

По-своему, думал Джехангир, история про Санта — Клауса ничем не отличается от историй про Знаменитую пятерку! Отлично знаешь, что все это выдумки, но твое воображение работает, и ты веришь, что есть где-то мир получше твоего. Можешь мечтать о жизни, где полно разной еды, где дети могут устроить себе полночное пиршество, залезть в холодильник, набитый всякими вкусностями. Там дети выезжают на пикники, где их ждут приключения, там даже контрабандисты и воры, которых дети ловят, не так уж и опасны. Они просто «трудные клиенты», планы которых «к добру не приведут», как объясняет добрый полицейский инспектор в конце каждой книжки. Нет там ни нищих, ни болезней, и никто там не умирает с голоду. А раз в году веселый толстый старикан приносит подарки хорошим детям.

Вот что Мурад собрался подарить ему. Вскочить с постели с криком: «Ага, попался, меня не обманешь!» — было бы так скверно…

Джехангир крепко закрыл глаза и лежал не шелохнувшись. Подарок был уже в чулке, и Мурад на цыпочках убежал спать на балкон.

* * *

В темной кухне Йезад опять взял стакан с имбирной водой. Жалко, что Роксана не с ним, жалко, что они не могут поговорить о сыновьях. Он был уверен, что Джехангир наблюдал за Мурадом, потому что заметил, как младший расслабился и лег на спину, после того как Мурад вышел из комнаты. Джехангир долго отбивался от разговоров о Санта-Клаусе. Он мог сегодня сесть в постели и доказать брату, что никакого Санта-Клауса нет. Но он остался лежать, чтобы не испортить Мураду сюрприз.

Йезаду хотелось приласкать его, приласкать обоих, сказать, что безмерно любит их, что ему повезло с сыновьями, а им повезло, что у каждого есть любящий брат, и ему, их отцу, хочется, чтобы привязанность братьев сохранилась навеки. Хотелось разбудить Роксану, разбудить чифа, всем рассказать о своих чувствах…

Он допил степлившуюся имбирную воду, не в силах понять, как соотнести этот бесценный миг с той пыткой, которой он сам подверг себя. Часы на кухне пробили один раз. Половина первого или час?

Он напрягал зрение, пытаясь рассмотреть положение стрелок: час тридцать; смотрел на восьмиугольный циферблат, на стеклянную дверцу в полированном футляре темного дерева, на медный маятник, слабо поблескивающий в темноте. Смотрел на часы, висевшие когда-то на кухне в Джехангир-паласе; единственная память о доме его детства, единственная память об отце…

Пока он смотрел, часы поглотили время. Он снова очутился в квартире первого этажа, наблюдая, как отец заводит часы. Отец вставляет слева большой хромированный ключ, поворачивает по часовой стрелке, потом справа — против часовой стрелки. Отец передвигает стрелки с цифры на цифру, дожидается звона, устанавливает точное время, со щелчком закрывает стеклянную дверцу, предварительно протерев ее. А маленький мальчик, каким тогда был Йезад, просит рассказать историю, как отец блуждал по городу среди разрывов и пожаров, неся чемоданчик с огромной суммой наличными, о чем гласят выгравированные на часах слова:

«В благодарность за безупречную отвагу и честность при исполнении служебного долга».

Часы пробили два, возвращая Йезада на кухню его квартирки. Как умиротворяет это тиканье, как успокаивает, будто твердая рука, управляющая делами вселенной. Как отцовская рука, которая вела его, когда он был маленький, вела через мир чудес и волнений. И отцовские слова, которыми он неизменно заканчивал рассказ: «Помни молитву: манагини, гавашни, кунашни — благие мысли, благие слова, благие поступки…»

Он слышал их в тиканье часов, и сердце его сжималось. Он еще немного понаблюдал за поблескиванием маятника-закрыл глаза и решил: завтра зайдет в магазин.

Да, пожелает Капуру веселого Рождества, а пока он будет раздавать подарки у дверей, положит конверт в ящик стола. А можно пойти и пораньше, первым прийти в магазин.

Вылив остатки имбирной воды, он собрался ложиться. Задержался у часов, провел ладонью по циферблату, похлопал по дверце.

Сердце почти совсем отпустило. Нариман кого-то позвал во сне, Йезад мысленно пожелал ему спокойной ночи. Кровать скрипнула, когда он ложился.

— Иездаа? Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше. Спи спокойно.

Йезад осторожно поцеловал ее между лопаток.

* * *

Джехангир, приподнявшись на локте, вслушивался в бормотание дедушки, которому опять снилось, как Люси поет их любимую песню. Дедушка уговаривал ее спуститься, говорил, что опасно оставаться на краю крыши. Но Джехангир улавливал только обрывки — как по папиному радио, в котором звук то пропадал, то появлялся снова.

Он обдумывал услышанные фразы, пряча их в память, где уже хранились другие обрывки. Придет время, все сложится вместе, и дедушкины слова станут понятны — Джехангир был уверен.

В доме поднялся шум. Кто кричал: эта айя опять поет на крыше, она вроде собирается броситься вниз! Нариман похолодел от страха. И тут же в нем вспыхнула ярость на Арджани, на себя, на Люси за то, что она обрекла себя и его на такие муки.

Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, — Арджани опять униженно молил его о помощи. Он согласился — опять ради Люси.

Ясмин была в бешенстве — ничего другого он и не ожидал. Но растерялся от силы ее гнева, который обрушился на него, как удар кулаком. Прошло почти два месяца после той драмы на верхней террасе, кричала она. У этих Арджани было два месяца, чтобы отправить сумасшедшую туда, где она была бы в безопасности и окружающим не отравляла бы жизнь. Она запрещает мужу вмешиваться, это его не касается!

Но он побежал на крышу. Ясмин кричала ему вслед с лестничной площадки, что он должен вспомнить о своей чести — если она у него есть, — вспомнить о семье! Он остановился, с печалью посмотрел на жену и побежал наверх.

На крыше все было почти совсем так, как в прошлый раз. Люси стояла на парапете, весело распевая. Арджани с сыном опять скорчились за цистерной и нескрываемо обрадовались, увидев его. Опять рассыпались в благодарностях, которые он отмел, и велел обоим Арджани убираться с крыши. С чувством полной безысходности убедил он Люси сойти с парапета, отвел ее к Арджани и пошел домой.

Он ожидал бури невиданных доселе масштабов. Вместо этого он застал Ясмин за столом, серебряное кадило было наполнено горячими углями для вечернего лобана.

Прекрасно, подумал он, она готовится к вечерней молитве, возможно обойдется без ссоры.

С удивлением отметил, что на столе стопками разложены письма, открытки и фотографии. Он узнал их — Ясмин перерыла ящики его стола, пока он был на крыше.

— Вернулся, значит? Ну так объясни мне, зачем ты хранил весь этот хлам?

Он промолчал.

— Все это время ты говорил, что она тебе надоела, что ты стараешься избавиться от нее, уговариваешь ее оставить нас в покое. Зачем же ты хранил это? Врал мне? Отвечай!

Он продолжал молчать.

— Будь мужчиной, сознайся. Сознайся, что у тебя и сейчас есть чувство к ней.

— Я больше не знаю, что у меня есть. И к кому.

— Значит, ты не будешь возражать, если я это сожгу.

И она положила стопочки бумаг на раскаленные угли.

Он чуть было не рванулся к столу, чтобы спасти письма, но усилием воли сдержался. Листки затлели, потом вспыхнули. В огонь полетели фотографии Люси, открытки ко дню рождения, открытки, присланные просто так, без особого повода, записочки, которые Люси любила присылать ему, — а он смотрел на сувениры счастливых дней, пожираемые огнем и превращающиеся в пепел.

Ясмин молча предавала их огню. Огонь догорел. Он отвернулся.

Это вызвало у Ясмин новый приступ ярости.

— Все это обман! Фокусы, чтобы заманить тебя туда. Пофлиртовать с тобой на крыше, потому что я помешала тебе каждое утро бегать за ней, виляя хвостом! Ей надо победить меня, показать, что она распоряжается моим мужем, заставляет его плясать под свою дудку!

— Может, ты и права. Ну а если не права и она действительно бросится с крыши, увидев, что я не пришел?

— Глупости! Люди, которые вправду хотят покончить с собой, не устраивают представлений. И с головой у нее все в порядке, как бы только она себя не перехитрила!

Затем Ясмин перешла к угрозам. Клялась и божилась, что заберет детей и уйдет, что он больше никогда не у видит свою двухлетнюю дочку. Чем жить с ним и терпеть унижения, она лучше с голоду умрет вместе с детьми, но больше не даст ему мучить их всех!

Он видел, как перепугались дети. К ссорам Джал и Куми уже привыкли, но в этот раз они разрыдались в голос, будто осознав, что мать, которая всегда казалась им сильной, на самом деле беспомощна, скована своим браком и ей некуда деваться. Он физически ощущал, как нарастает в детях ненависть к нему.

— Ты противный, — визжала Куми, — зачем ты маму мучаешь? Джал попытался унять сестренку, но она вырвалась и закричала:

— Помни, Бог тебя накажет за то, что ты делаешь!

Сердце его разрывалось, но он не знал, что сказать им, и молча сидел, пряча лицо в ладонях. Дети бросились к матери, обняли и увели ее в спальню.

В полном отчаянии он пошел к родителям Люси. Ему открыла миссис Браганца, которая так уставилась на него, будто увидела призрак, и захлопнула дверь. Он звонил и звонил, пока не вышел мистер Браганца с угрозой вызвать полицию, если он не уберется отсюда. Нариман попытался задержать его, рассказать о состоянии Люси… Дверь захлопнулась. Он продолжал говорить, стоя перед закрытой дверью, пока не понял, что его никто не слушает.

Неужели мистеру Браганца действительно не было дела до того, что случилось с его дочерью? Он попытался представить себе, что подобное происходит с ним и Роксаной, но ничего не получилось…

Постепенно обитатели «Шато Фелисити» перестали обращать внимание на Люси. Никто не стоял на улице с задранной головой. Никто не высовывался из окна поглазеть. Жильцы привыкли, он слышал их разговоры: айя не в себе, раз в неделю ей обязательно хочется попеть на парапете — и поет-то она одну и ту же песенку, а потом спускается вниз за руку с профессором Вакилем, и все кончается. Ну и ладно, что делать.

Обитатели дома уже не сомневались, что Нариман и дальше будет выполнять свой долг-уводить Люси с крыши и сдавать на руки семейству Арджани. Событие перестало восприниматься как опасное. Понемногу переставал бояться и он. Пожалуй, это лучше всего — принимать ситуацию как она есть.

Однажды вечером, когда пришли звать его на крышу, Ясмин заявила, что на сей раз наверх поднимется она. Она сама поговорит с психопаткой, сама посмотрит, насколько та не в себе.

Он умалял ее не делать этого. Пытался втолковать, чтоза пенит и незлобивым поведением Люси скрывается самое настоящее безумие. Но Ясмин твердила, что призовет эту женщину к порядку раз и навсегда, и никакие увещевания ее не остановят.

— Ой, мама, — испугалась Куми, — а вдруг она тебя ударит?

— Не волнуйся, доченька, я могу и сдачи дать.

Нариман поднимался вслед за Ясмин по лестнице, отставая на несколько ступенек. Когда она вышла на крышу, он укрылся в тени цистерны.

Что дальше? Его мысли мешались от страха.

Сгущались сумерки. Жарко и душно, ни ветерка. Тонкая струйка уличного гула — гудки автомобилей, скрежет тормозов — незваной гостьей пробиралась на крышу. Как во сне, следил он за приближением Ясмин к Люси на погружающемся во мглу парапете.

Ясмин уперла руки в бока.

— Эй, айя! Что это за безобразие? Слезай оттуда и отправляйся на кухню. Немедленно! Мистер Арджани ждет ужина!

Не в силах двинуться с места, он смотрел, как Люси повернула голову, глянула через плечо на Ясмин.

На крыше дома напротив вспыхнула красным и синим неоновая реклама, чередуя силуэт туфли и девиз фирмы: «С УДОБСТВОМ ШАГАЙ ПО МИРУ».

До его слуха снова донесся голос Ясмин, за которым снова последовала тишина. Все в том же трансе он смотрел, как Ясмин, подобрав подол, поднялась на парапет и бесцеремонно похлопала Люси по плечу:

— Ты что, оглохла? Смотри на меня, когда я к тебе обращаюсь!

Усилием воли стряхнул он с себя оцепенение и тихонько двинулся вперед. Как образумить двух женщин на парапете? Неоновая реклама заливала их то синим, то красным светом.

— «Мы слезы лили, и мы веселились», — запела Люси, сбрасывая чужую руку с плеча.

Ясмин наконец добилась реакции — совсем не той, которой ожидала.

— Ты кого это из себя строишь?! — выкрикнула она.

Он с ужасом увидел, что она обеими руками хватает Люси за руку, а та, стараясь высвободиться, тянет Ясмин на краешек парапета… Обе раскачиваются на краю бездны…

Он рванулся к ним, протягивая руки — схватить, удержать. Он успел дотронуться до них, но лишь на миг.

Дедушка вскрикнул.

Джехангир сел в постели. Сердце его колотилось. Какой ужас преследовал дедушку во сне? Потом дедушка захлюпал носом. Джехангир осторожно спустил ноги, памятуя о скрипучей доске пола, и шепотом спросил:

— Тебе что-нибудь нужно, дедушка? Воды?

Дед покачал головой, погладил внука по щеке и задержал руку. Джехангир ощущал трепетание дедовой руки на лице.

Он накрыл ее своей и чмокнул губами, изображая поцелуй.

— Спи, дедушка. Я подержу тебя за руку.


КАК ХОРОШО дышится сегодня утром, думал Йезад, подходя к «Бомбейскому спорту» и вставляя ключ в замок. Декабрь дает о себе знать, жара спадает.

Ни Капур, ни Хусайн еще не появились — еще и девяти нет. Он положил конверт на место, в ящик стола, и запер стол.

Насвистывая «Белое Рождество», Йезад щелкал выключателями, зажигая освещение в магазине, витрине, включая неоновую вывеску. Принес длинную трость и вышел на улицу, радуясь легкости, с которой поднялись жалюзи, открывая доступ солнечному свету. Было в этом нечто особое — в пробуждении окон, распахивающих свои глазищи. Как тщательно смазывает Хусайн шестеренки.

Йезад только успел покончить с жалюзи, как явился Хусайн. Поклонился и угрюмо застыл перед дверью. Неужели опять депрессия, подумал Йезад.

— Вы почему мою работу делаете, сахиб? — обиженно спросил Хусайн.

— Хочу помочь тебе, — примирительно ответил Йезад. — Ты же сегодня будешь очень занят, тебе, как вчера, придется приглашать детей.

Напоминание о его особой роли Хусайну понравилось, и он заторопился ставить чайник. Йезад включил красную лампочку и решил переставить оленей. Он еще возился с ними, когда в стекло постучали.

— Хо-хо-хо! — заревел с улицы Капур, страшно довольный, что видит Йезада. — Кто там у нас шалит?

И, уже забравшись в витрину, добавил:

— А я думал, вы проведете день в кругу семьи.

— Пришел еще разок увидеть Санта-Клауса в действии.

— Отлично. Класс. А у меня рождественский подарочек для вас. Он у меня еще вчера был приготовлен, но из-за всей этой сумятицы я забыл вручить его.

Зайдя в офис, Капур извлек из своего стола подарок, завернутый в бумагу с падубом и колокольчиками.

Йезад с улыбкой осмотрел и ощупал прямоугольный пакет:

— Что ж там внутри?

— Откройте.

Йезад снял обертку и увидел папку, а в ней три целлофановых конверта — три фотографии Хьюз-роуд.

Он поднял глаза на Капура:

— Но… это же…

— Надеюсь, они вам все еще нравятся.

— Да, но я… это такая ценность, ваша коллекция…

— Но мне хочется подарить их вам.

Йезад провел пальцем по их краям.

— Спасибо, Викрам. Это уж чересчур, это же…

— Я рад, Йезад. — Капур обнял его, избавляя от необходимости еще что-то говорить. — Я так рад, что смог подарить вам такую вещь. А теперь мне пора надеть костюм.

Пока Капур переодевался, Хусайн поставил на стол две дымящиеся чашки чаю и поспешил на улицу за визитерами.

— Сахиб, там два человека хотят с вами поговорить.

Капур щелкнул языком:

— Я ж еще не оделся. Ты не показал им объявление — Санта-Клаус появляется в десять?

— Сахиб, двое мужчин. Не дети. Я думаю, они не за подарками.

— Так надо было им сказать, что сегодня магазин закрыт.

— Хотите, я с ними поговорю? — спросил Йезад.

— Но они сказали — с Капур-сахибом, — неуверенно напомнил Хусайн.

— Ладно, узнаю, что им надо.

В одних носках и кафтане Санта-Клауса Капур вышел в зал. Сопровождаемый Йезадом.

Посетители заулыбались при виде его наряда:

— Доброе утро, сэр.

— Чем могу быть полезен?

— Извините за беспокойство, сэр, но мы увидели вашу вывеску.

— Так, — сказал Капур, — во-первых, мы открываемся в десять. А во-вторых, Санта-Клаус только детям раздает бесплатные сладости. Вы, как мне кажется, не дети, правильно?

Молодые люди заулыбались:

— Не объявление, сэр. Вывеску магазина. Где написано: «Бомбейский спорт».

— На самом деле «Бомбейский спор».

— Да, сэр, мы заметили, что одна буква не горит.

Капуру пришло в голову, что они электрики и зашли предложить свои услуги.

— Хотите вывеску починить? Сколько возьмете?

— Нет, сэр, — опять заулыбались они. — Мы не по электрической части. Мы из Шив Сены, из здешнего отделения, пришли просить, чтобы на вывеске написали «мумбайский» вместо «бомбейский». Понимаете, теперь такое правило…

— Вот как. Да, мне известно правило. — Капур мрачно глянул на Йезада, как бы говоря: явились наконец.

Йезад почувствовал, что холодеет. Что за безумное совпадение? Он провел ледяной рукой по лицу, стараясь сохранить спокойствие. Хоть деньги положены на место. Ему дурно стало, когда он представил себе, как Капур просит принести деньги, а их нет…

Капур кипел от злости. Ему стало жарко в кафтане Санта-Клауса, он расстегнул и швырнул на стул широкий черный пояс. Посетители терпеливо улыбались.

— У меня уже был разговор на эту тему. Если вы пришли за деньгами, почему прямо не сказать?

Двое недоуменно переглянулись. Капур послал Йезада принести конверт.

— Но это не те люди, что приходили раньше, — шепнул ему Йезад. — Зачем нам…

— Дайте конверт, чтобы мы от них избавились!

Йезад отпер стол, протянул конверт Капуру, который бросил его на прилавок.

— Здесь вся сумма. Как договаривались с Баладжи и Гопинатхом!

— Извините, сэр, мы не понимаем…

— Ах, вы не понимаете? — насмешливо протянул Капур. — Ну так узнайте в своей ячейке! Что за спектакль вы мне тут разыгрываете, черт бы вас побрал!

— Пожалуйста, сэр, без оскорблений. Мы денег не просим. Только просим написать на вашей вывеске «Мумбай».

Йезад силой увлек Капура в сторону-нельзя скандалить с ними, только хуже будет… Капур оттолкнул его — всему есть предел, эта шпана уже достала его, хватит!

— Тридцать пять тысяч за особую привилегию! Я согласился заплатить, чтобы оставить на вывеске «Бомбей»!

Он впихнул конверт в руку одному из них. Тот растерянно заглянул в конверт, показал второму, они обменялись взглядами.

— Сэр, это хорошо, если вы желаете сделать пожертвование Шив Сене, но на вывеске нужно обязательно написать «Мумбай».

— Неслыханно! — взревел Капур. — Хотите и сберечь пирожок, и скушать его, так? Жулье проклятое!

— Мы не жулье, сэр. Мы трудимся ради улучшения условий жизни людей, мы защищаем интересы жителей округи, стараемся помогать беднейшим слоям…

— Я вам так помогу, если вы не заткнетесь! И нечего лекции мне читать!

— Сэр, не надо угрожать нам! Мы вам сообщили про закон, вы должны переделать вывеску. Не сделаете это в течение недели — вам же хуже будет.

Капур пошел грудью на них, заставляя пятиться, напирая, оттесняя к двери.

— Вы что, запугать меня хотите, травоеды уличные? Да вы знаете, кто я? Меня молоко Пенджаба взрастило! Сале бхонсди ке бхарве! Я вам так рыла начищу!

Они уже допятились до выхода, последний толчок Капура заставил их скатиться со ступенек на тротуар.

— Ну, ты об этом пожалеешь! — прошипел один.

Капур яростно хлопнул дверью. «Погубили мне утро», — кипятился он. Сунул конверт в стол Йезада, подобрал со стула черный пояс от костюма и прошел к себе. Йезад последовал за ним. Потрясенный происшествием Хусайн замыкал шествие.

— С вами все в порядке, сахиб?

— Все хорошо, — буркнул еще не остывший Капур.

— Еще чаю, сахиб?

— Сколько чая может человек выпить? Чай проблемы не решает!

Он всмотрелся во все еще бледное лицо Йезада.

— Не говорите мне, что и вы напуганы.

— Не напуган. Встревожен. Может быть, какая-то неувязка у них в шакхе.

— Пожалуйста, сахиб…

Хусайн переминался с ноги на ногу.

— Сахиб, я хотел сказать… нехорошо ссориться с Шив Сеной. Их нельзя одолеть.

— Я знаю, что такое Шив Сена. Не волнуйся.

— Нет, сахиб. — Хусайн еле сдерживал слезы. — Когда разрушили мечеть Бабри, когда в городе начались беспорядки, эти люди столько невинных поубивали, я своими глазами видел, запирали в домах, а дома поджигали, набрасывались с ножами и с палками…

— Все будет хорошо, Хусайн-миян, — обнял его Капур, — тебе нечего бояться. Они набрасываются только на бедных, на слабых набрасываются. Вся эта уличная мразь, они же трусы в душе. Я прав, Йезад?

— Конечно, — автоматически ответил Йезад, стараясь взять себя в руки.

Хусайн покачал головой и вышел. Капур попросил Йезада помочь ему привязать бубенчики на запястья. Звон бубенчиков вернул ему присутствие духа.

Дверь магазина они открывали с осторожностью, проверяя, не болтаются ли эти типы поблизости и не вызвали ли они подкрепление.

Но улица пребывала в состоянии нормального здорового безумия, тротуары запружены толпой, проезжая часть — ревущими машинами.

Время шло к десяти, и Хусайн занял свое место перед магазином. Появились первые посетители с детьми, и громкое «хо-хо-хо» Капура вновь огласило торговый зал.


— ДОБРОЕ УТРО, Куми! Веселого Рождества!

Эдуль Мунши проплыл мимо нее в коридор, распевая на собственный лад рождественский хорал:

— «Поутру в день Рождества я видел двух грузчиков, они к нам шли, они к нам шли поутру…»

— Что за чушь ты поешь?

Куми в то утро была раздражена, подавлена и вовсе не расположена терпеть дурацкие шутки. Рождество всегда пробуждало в ней воспоминания о католической школе, где прошли самые счастливые годы ее изувеченного детства; она с радостью отказалась бы от милых воспоминаний, если бы могла забыть и пережитую боль.

За шесть недель до Рождества школьный хор начинал готовиться к концерту, на который приглашались родители. В середине декабря привозили елку. Наряжали ее девочки из хора — это была их привилегия. Родители Куми — как большинство родителей нехристианских вероисповеданий — время от времени сомневались, правильно ли они выбрали школу для своих детей. С Джалом было все в порядке — он учился в обычной школе, но в отношении Куми родителей беспокоило, не слишком ли силен католический привкус в ее образовании, особенно в свете того, как мало он компенсировался влиянием зороастризма. Они чувствовали, что зороастрийские обычаи серьезно проигрывают из-за отсутствия такой привлекательной фигуры, как Санта-Клаус.

Наконец наступал день концерта. Родители приходили послушать пение Куми и на время забывали о своем беспокойстве. После концерта отец заявлял, что хор звучал восхитительно, но что его Куми пела лучше и громче всех. В первый раз Куми пришла в восторг от похвалы, но на следующий год она кое-что поняла и запротестовала:

— Папа, мой голос должен сливаться с другими! Если ты слышишь его, значит, я плохо пою!

Но отец, смеясь, уверял, что, если бы даже ее голос идеально сливался с целой тысячей других, он все равно расслышал бы голос своего ангелочка. Это было в счастливые времена, до того как отец слег и, по маминым словам, сам стал ангелом.

В страстном желании оберечь память о счастье — о католической школе, о хоровом пении, о рождественской елке, о веселом смехе отца — она окрысилась на Эдуля за издевательство над одним из любимейших хоралов, за этот акт чистейшего варварства:

— В словах нет никакого смысла!

— Нет есть! Я нанял пару грузчиков из продуктового магазина помогать мне с балкой. В одиннадцать они должны прийти.

И снова запел:

— «Грузчики из продуктового, из продуктового, из продуктового, грузчики из продуктового, они грядут в день Рождества. Грядут поутру…»

— Да замолчи ты! — взвилась Куми.

За ее спиной Джал жестами пытался унять Эдуля. Он тоже нервничал в то утро, но его беспокоило предстоящее поднятие балки.

— А может, такой вариант: «Чу, мастер «умелые руки» грядет, сла-авсься, обновленный потолок!»

Джал почти отчаялся установить мир, когда позвонили в дверь и Куми пошла открывать. Джалу не нравилось, что Эдуль дразнит сестру, он-то понимал, что с ней происходит в этот день, но Эдулю ведь не втолкуешь!

Из коридора донеслись звуки перебранки. Джал побежал на шум.

— Это, наверное, они. Грузчики из продуктового! — крикнул вслед ему Эдуль.

— Они, — подтвердила Куми, — я пытаюсь объяснить им, что сейчас только девять часов, а ты их звал к одиннадцати.

— Давай я с ними объяснюсь. Я гораздо лучше тебя говорю по-маратхски.

Эдуль начал с выговора:

— Зачем твоя приходить рано, ту ми лок айкат хэ? Сейчас время сколько?

Исчерпав на этом свой маратхский, Эдуль перешел на дикую смесь хинди, гуджерати и английского — с редкими вкраплениями всплывавших в памяти маратхских слов.

— Асала-касала карте! Моя твоя сказать: элевен о клок. Абхи джао-уходите в продуктовый, попозже ваписао, назад приходите.

Грузчики объяснили, что сегодня праздник Иссы — пророка и их магазин закрыт, а они готовы работать, делать, что господин прикажет.

Эдуль не возражал, но Куми требовала отослать рабочих.

— Не хочу, чтобы они без толку крутились в доме!

Эдуль отвел ее в сторонку:

— Отсылать их рискованно, а вдруг они найдут себе другую работу и больше не вернутся? Тогда нарушится весь план ремонта.

Перекладины уже больше недели лежали в коридоре под фамильными портретами, доводя до безумия Куми, постоянно спотыкавшуюся об эти железяки.

Рабочим было позволено остаться.

— Но никаких сверхурочных! — предупредил Эдуль.

— Нам лишнего не нужно! Вот за глоточек чаю большое спасибо скажем.

— Ну и хамы, — возмутилась Куми. — Что у меня здесь, чайная, что ли?

Эдуль упросил ее поставить чайник — сегодня же Рождество, уговаривал он Куми, давай смотреть на них как на двух волхвов, которые пришли поклониться твоему новому потолку… И в заключение пообещал больше не петь, если Куми сделает чай.

Но пока Куми возилась на кухне, Эдуль все-таки пропел еще куплет грузчикам, усевшимся на пол, скрестив ноги. Те внимательно слушали, не понимая ни слова, и наградили певца громкими аплодисментами.

Джал давно присматривался к грузчикам, лица которых казались ему знакомыми. И вспомнил — та же пара, это они внесли папу домой, когда он упал в канаву и ногу себе повредил!

— Беспокоит меня это, Эдуль, — сказал он. — Ты уверен, что они справятся с такой работой? Они ведь только и умеют что таскать мешки с зерном на головах.

— Не волнуйся, Джал, сынок. Они мне нужны только как грубая сила. А умение и планирование — это твой покорный слуга.

Подали чай — в жестяных кружках для рабочих и в нормальных фарфоровых чашках с блюдцами для Эдуля, который пил с наслаждением, громко прихлюпывая.

После чаепития Эдуль увел свою бригаду в комнату Наримана. Часа два, судя по звукам, бригада, подбадривая друг друга, расставляла в нужных местах опоры, готовясь к поднятию балки.

К полудню подпорки, скобы и прочее были на местах. Джал с тревогой осматривал их; чтобы успокоить его, Эдуль продемонстрировал их прочность, пнув подпорку ногой и навалившись на нее плечом.

Джал закрыл лицо руками, почти уверенный, что все рухнет; но нет, устояло.

— А дальше что? — спросил он.

— Самое главное.

Эдуль повел бригаду в коридор к стальной перекладине.

— Давай, Ганпат, — распорядился он, указывая на один конец перекладины. — А ты чего смотришь, — обратился он к другому, — хатх лагао, берись с этой стороны, Ганпат.

— Их одинаково зовут? — удивился Джал.

— Я их всех зову Ганпатами, — ухмыльнулся Эдуль.

Втроем они взялись за длинную штуковину из темной стали, чтобы перенести в комнату Наримана. Но в узком коридоре пришлось маневрировать — перекладину то подавали вперед, то оттаскивали назад под нервические выкрики Эдуля.

— Туда, я сказал, а не сюда, сунта хэ къя, что, не слышишь? Садантер, идиот, думать надо!

Наконец, запыхавшись, бригада положила перекладину в комнате под тем местом на потолке, где ей предстояло разместиться на высоте в двенадцать футов от пола.

— О’кей, отлично. — Эдуль вытер пот со лба и повернулся к Джалу и Куми. — Теперь прошу вас обоих выйти из комнаты. Освободить пространство.

Правда, им было разрешено наблюдать за процессом из коридора.

Еще раз проверив каждую опору и скобу, Эдуль отступил в сторону и приказал начинать. Затаив дыхание, Джал и Куми следили, как перекладина поднимается на четыре фута и останавливается…

Рабочие отдышались и полезли на стремянки, чтобы поднять перекладину на восемь футов, что оказалось труднее, чем поднимать ее с пола, хоть Эдуль и закрепил стремянки, чтобы не шатались.

Стоя на четвертой ступеньке, рабочие успешно подняли перекладину на высоту плеч, но, укладывая ее на опоры, один рабочий покачнулся, и его конец перекладины не попал к держатель.

— Осторожно! — закричал Эдуль. — Повыше, джор лагао!

Рабочий уложил перекладину в держатель и кивнул Эдулю.

— То-то же! — фыркнул Эдуль. — Не завтракал, Ганпат, а?

Теперь осталось поднять перекладину на две стальные опоры с гидравлическими домкратами в основании. По сигналу Эдуля рабочие выполнили задачу одним сильным движением.

— Шабаш, молодцы! — похвалил Эдуль рабочих, просиявших от удовольствия и горделиво расправивших плечи.

Эдуль поставил третью стремянку и взобрался наверх, чтобы закрепить перекладину. Четыре пары болтов и гаек на каждый конец перекладины — и все спустились на пол.

Эдуль объявил, что продолжит работу после ланча.

— Не опасно так оставить? — робко спросила Куми.

— Никакой опасности. Держится прочно, как Пизанская башня, то есть как Эйфелева, — поправился Эдуль.

Он расплатился с рабочими, прибавив по десятке на бакшиш.

— Все-таки Рождество, — объяснил он Джалу и Куми.

Потрясенные щедростью, рабочие заверили его, что будут внизу у продуктового, на случай, если они ему понадобятся еще.

Эдуль пошел к себе, пообещав вернуться через час, а то и раньше, если Манизе не будет возражать.

* * *

Джал воспользовался его отсутствием, чтобы хорошенько осмотреть потолок, и только тут заметил то, чего не углядел в общей сумятице: перекладина не доходила до перекрытий.

Так, подумал он, бедняга, как всегда, напортачил. Слава богу, что он заметил это прежде, чем потолок заштукатурили.

Когда Эдуль вернулся, Джал сразу взялся за него.

— Иди сюда, Эдуль, сынок, и посмотри, — сказал он, расплачиваясь за «сынка», которого так долго терпел, — тут, минимум, четыре дюйма между потолком и перекладиной.

— Джал, сынок, — засмеялся Эдуль, — сейчас я тебе все покажу. Видишь эти штуки в основании опор? Это домкраты. Что такое домкрат, знаешь?

— Конечно.

— С их помощью перекладина плотно прижмется к потолку.

Джал глупо улыбался, но Эдуль был великодушен.

— Твоя ошибка вполне объяснима. Почему ты должен знать такие вещи, ты же не мастер «умелые руки»!

Он принялся поочередно поднимать опоры, следя за тем, чтобы перекладина шла ровно. Она поднималась по миллиметрам, едва заметно.

Скоро Джалу надоело смотреть, как Эдуль перебегает от одной опоры к другой, и он решил вздремнуть.

Эдуль провозился не меньше часа; к концу он несколько раз взбирался на стремянку, проверяя, не давит ли перекладина на потолок — от этого потолок может покоробиться.

Убедившись, что все в порядке, он полюбовался своей работой. Ему пришло в голову, что надо бы и Манизе позвать — пускай тоже полюбуется.

И вдруг заметил, что с одной стороны перекладина чуть-чуть уходит вбок от деревянной потолочной балки и смыкается со стеной под углом. А должна бы ровно.

Поднялся по стремянке, измерил-перекос на три четверти дюйма. Почти незаметно. Он отложил плотницкий треугольник.

Но мелкий непорядок не перестал мучить его. Снова поднялся на стремянку, снова исследовал аномалию и передумал: надо исправить.

Сначала пришлось немного опустить перекладину, слишком плотно прилегавшую к потолку. Опустив примерно на дюйм, забрался на стремянку, ухватился снизу за перекладину, потянул.

Перекладина не поддавалась. Попробовал еще раз — не поддается. Вот свинья, подумал он. Остается одно — вывинтить болты, ликвидировать перекос и снова завинтить. Гаечный ключ быстро справился с четырьмя гайками, которые для сохранности он опустил в карман. Теперь поправить — и работа будет безупречной.

Схватившись за сталь влажными от пота пальцами, он подвинул перекладину, казалось, что она пошла, и он решил замерить. Нет, стоит на месте. Еще одна попытка кончилась тем, что ругаться он начал уже не про себя, а вслух.

— Да двигайся, черт бы тебя побрал! — Он вытер о штаны скользкие от пота руки. — Чертов дрючок, мне от тебя, сукина сына, и нужного всего три четверти дюйма!

Пока он сражался с перекладиной, в дверях появилась Куми. Время близилось к четырем, и она принесла Эдулю чай и фруктовый кекс.

— Виноват, Куми, извини за брань, заело эту штуку, — выдохнул он.

— Может, лучше рабочих позвать на помощь?

— Сам справлюсь. Чуть-чуть подправить нужно. Видишь, тут промежуток образовался?

— Где?

Куми вошла в комнату и остановилась с подносом у стремянки.

— Мне надо чуть-чуть сдвинуть ее к себе. Это ты к Рождеству испекла? Класс, дай мне полминутки. Я сейчас спущусь.

Он с ненавистью вцепился в перекладину и потянул ее на себя, рыча, как штангист.

— Осторожней, — сказала Куми, — опора двигается!

Предостережение запоздало. Перекладина сорвалась. Она сбила Эдуля со стремянки. Куми попыталась отскочить, но скользящий удар по голове проломил ей череп. Перекладина упала на грудь лежавшего на полу Эдуля.

* * *

Несколькими минутами раньше Куми разбудила Джала и позвала пить чай. Он еще не успел приладить слуховой аппарат, когда рухнула перекладина; обвал дал ему знать о себе не грохотом, а сотрясением. Почувствовав, как тряхнуло кровать, он понял, что случилось что-то страшное, и бросился в комнату Наримана.

В квартире под ними грохот был оглушителен. Все заходило ходуном как от землетрясения, Манизе помчалась вверх по лестнице и забарабанила кулаком в дверь.

Джал открыл. Манизе сразу все поняла-лицо его было белее мела, — но спросила:

— Где он? С ним все в порядке?

Джал не мог говорить. Умоляюще поднял руку, не зная, о чем молить — о смирении, о мужестве, о прощении?

Она оттолкнула его.

— Подожди, Манизе, дай мне…

Она была уже в комнате, стояла на коленях перед мужем, рыдая, приподнимала его голову. Увидела раздавленную грудь.

— Зови на помощь! Доктора! «Скорую»!

Он увидел, что она заметила Куми на полу рядом с Эдулем, лужицу крови вокруг ее головы. «Два неподвижных тела так близко друг к другу, смерть разбросала их конечности, придав положению трупов интимность, немыслимую для них при жизни», — подумал Джал.

Бессилие, сковавшее его, понемногу сменялось решимостью. Он ощутил спокойствие, почувствовал, что точно знает все, что будет теперь происходить, знает последовательность событий, неизбежные задачи, которые ему потребуется решать одну за другой. Ему придется обдумывать, решать, действовать.

Он посмотрел Манизе в лицо. Оно застыло от шока. Но было в нем что-то еще — он понял что, перехватив ее взгляд, обращенный на Куми. Ее мука в этот миг была страшней всего. Она заслуживает лучшего, ее надо немедленно разубедить, это его первейший долг.

— Чай, она чай принесла, — настойчиво внушал ей Джал. — С фруктовым кексом.

Он подобрал осколки разбитой посуды.

— Видишь? В этом Куми принесла чай. И смотри, Манизе, лужа на полу, это от пролившегося чая. А вот и фруктовый кекс…

Прибежали соседи, всполошенные грохотом и треском, напоминавшим взрыв. Люди входили в открытую дверь, застывали при виде трупов, некоторые отворачивались в ужасе, кого-то рвало на площадке. Чей-то голос вызывал по телефону «скорую».

«Скорая» приехала не скоро. Когда медики появились в комнате, кто-то из соседей набросился на них-если так приезжать на вывозы, то никакой больной не доживет!

— Ваше счастье, что оба скончались сразу!

— Зачем же было «скорую» вызывать? Звоните в полицию!

Больше того, бригада «скорой» проявила то, что обитатели дома сочли ужасающей черствостью-потребовала немедленно сообщить в полицию: таков закон.

Соседи сразу сбились в кучку. Если сообщить в полицию, могут возникнуть осложнения, полиция потребует соблюдения формальностей, возможно, даже потребует вскрытия, в результате похороны отложатся больше чем на сутки, что противоречит зороастрийскому обряду.

— Если хотите знать мое мнение, они надеются что-то получить с нас, — сказал один сосед.

— Ну так давайте заплатим, чтобы положить этому конец. Попросим, чтобы они забыли, что приезжали сюда.

— Хорошая мысль. Сто рупий подправят им память.

— Да, но нам все равно потребуются документы, иначе на Дунгервади не примут тела.

Тогда Джал выступил с предложением, которое было признано самым разумным: обратиться к инспектору Масалавала, живущему через дорогу.

Много лет назад, когда Ясмин Вакиль и Люси Браганца упали с крыши, семью выручил отец инспектора, старший полицейский офицер Масалавала, ныне покойный.

Он тогда сказал:

— Нам, парсам, ни к чему полоскать на людях наше грязное белье.

И дело обошлось без лишнего шума.

Сын, еще не дослужившийся до звания отца, оказался столь же находчивым.

Делегацию, явившуюся к нему на дом, инспектор Масалавала выслушал с пониманием, поскольку разделял философию отца. Он даже уговорил своего соседа, оставившего практику доктора Фиттера, оказать необходимую помощь, как некогда он оказал ее в деле Вакилей.

Они вместе перешли через улицу и побывали на месте происшествия. Их приход чудодейственным образом подействовал на парамедиков, настырность которых мгновенно сменилась робостью. Они даже попытались отдать инспектору честь.

Доктор Фиттер осмотрел тела, пощупал пульс и сказал, что выдаст свидетельства о смерти — делать вскрытие нет надобности.

«Это теперь стандартная процедура», — подумал Джал, тупо наблюдая происходящее.


Глава 17 | Дела семейные | Глава 19