home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 11

Джехангир изучал свое отражение. Изменилось что — нибудь в его наружности? Он знал множество историй о том, как постыдные тайны сказываются на внешнем облике — кожа покрывается прыщами, чернеют ногти, выпадают волосы.

Двадцать рупий, спрятанные в кармане, истерзали его. Как пустить в ход деньги и не попасть в беду? К счастью, лицо, отраженное в зеркальной дверце отцовского шкафа, выглядело как обычно.

С кухни донесся грохот — взрыв, куда более громкий, чем обычные свистки или хлопки скороварки. Джехангир ринулся смотреть. Мать закричала: «Стой где стоишь, приближаться к плите опасно!» Сама она застыла в непосредственной близости к чудовищу, плюющемуся паром и кусочками пищи. Первый мощный выброс оставил следы на стене и потолке.

Джехангир стоял в коридоре, не в силах отвести глаза от скороварки. Он и услышал звонок в дверь и побежал открывать — мать не слышала. В дверь ворвалась тетя Дейзи и сразу бросилась на кухню.

— Выключить плиту! — скомандовала она.

Мать подскочила от ее голоса.

— Дейзи!

— Немедленно выключить! — И, не дожидаясь, схватила кухонное полотенце, обернула им руку, другой рукой прикрыла лицо, наклонилась и подобралась к плите.

«Прямо как ковбой, когда готовится клеймить скот», — успел подумать Джехангир.

Дейзи рывком повернула ручку. Газ выключен.

— Теперь ведро холодной воды, — распорядилась она и вылила воду на скороварку.

Чудовище усмирено.

— Спасибо, спасибо, — говорила мама, обмякшая после пережитого. — Я понять не могу, как это случилось, я всегда так осторожна, все было хорошо, я отошла к папе…

— Бывает, — успокоила ее тетя Дейзи, — как только я услышала фортиссимо трубы, я поняла, что взорвалась ваша скороварка.

Она отступила на шаг, обозревая результаты.

— Чистый Джексон Поллак, — заметила она.

— Что? — переспросила мама.

— Современное искусство. А что в кастрюле было?

— Желтая чечевица и томатный соус.

— Красивое сочетание цветов, — одобрила тетя Дейзи.

Джехангир возвратился в маленькую комнату, к зеркалу, в которое раньше гляделся. Открыл дверцу шкафа, выдвинул ящик, где мама держала свои конверты. А что, если просто сунуть деньги в один из конвертов? Мама найдет деньги, подумает, что это из папиной зарплаты, и потратит их.

Она все еще на кухне с тетей Дейзи, они вместе приводят кухню в порядок. Ни Мурада, ни отца нет дома. Дедушка спит. Сейчас или никогда.

Джехангир достал знакомые конверты, которые он подавал маме, когда сидел с ней, помогая распределять деньги. Мама разрешала ему считать деньги, если купюры были чистые. А ему нравился запах новеньких купюр. С потрепанными деньгами мама была осторожней — никогда же не знаешь, кто их трогал, чистыми ли руками, мыл ли тот человек руки с мылом после туалета?

Он перебирал конверты, читая надписи: «Масло и хлеб», «Газовый баллон», «Топленое масло», «Рис и сахар», «Молоко и чай», «За электричество и воду», «Мясо»…

Конца не было этим конвертам с их требованиями… А у него всего двадцать рупий… Конверты старые, истрепанные, клапаны вот-вот оторвутся. Он помнил, какими беленькими они были три года назад. Папа с мамой тогда целыми днями говорили о какой — то «надбавке». Он спросил, что значит это слово. «Больше денег», — радостно объяснила мама. Тогда отец сказал, что из-за инфляции деньги дешевеют, и он спросил: а инфляция что такое? «Монстр, который питается нашим будущим», — ответил папа и стал объяснять насчет повышения цен, насчет покупательной способности. Но мама все равно была полна надежд и говорила, что сделает новый семейный бюджет и заведет новые конверты — чтобы везло.

Теперь конверты были старые и захватанные, без всякого везения. Их так много, это сколько же нужно денег, чтобы действительно почувствовалась разница. В который положить двадцать рупий, где эти деньги нужнее всего? Решать надо быстро — мама и тетя Дейзи скоро закончат уборку.

Вот конверт «Масло и хлеб». Вчера за завтраком папа сказал:

«Опять сухой тост, спасибо твоей родне».

А мама ответила:

«Не припомню, чтобы твоя родня за пятнадцать лет хоть раз помогла нам».

Папа совсем разозлился и сказал:

«Мои хоть не держат наш дом за больницу!»

Опять они стали ссориться, мама ему напомнила, какими халъкат, сквалыгами, показали себя его сестры перед самой свадьбой, когда не позволили ему ни стула, ни кровати, ни шкафа из квартиры взять, хотя он имел право на свою долю семейной мебели. Ломаной скамейки не увез он из «Джехангир-паласа», удивительно, что еще сумел забрать свою одежду и обувь. Тогда папа сказал, что если она собирается ворошить его семейную историю, то он может сделать то же самое с ее, но только в истории ее семьи были такие вещи, о которых не хочется при детях говорить.

Мама ответила, что, если бы не его сестры, они поселились бы у него дома, дедушке не пришлось бы потратить все деньги, и был бы он сейчас хозяином своей судьбы. Но дедушка всем пожертвовал ради них, он сказал, что нельзя начинать новую жизнь с попреков и ссор.

«Так что помни: это не моя семья повинна в наших проблемах».

Тут папа указал на дедушку, который лежал на диване:

«А это что, по-твоему? Позволь мне сказать, что я взял тебя в жены не ради чести нянчиться с твоим отцом!»

Вспоминая ужасные вещи, которые они наговорили друг другу, Джехангир в оцепенении стоял у шкафа, зажав деньги в кулаке. В его груди нарастала тяжесть, как бывает, когда начинает болеть голова. Интересно, бывает сердечная боль? А таблетки от нее бывают?

В кухне чем-то стукнули. Он пришел в себя. «Масло и хлеб» — так будет лучше всего. Он успел положить свои двадцать рупий в конверт, а конверт в ящик, прежде чем в коридоре послышались шаги. Тетя Дейзи справлялась о дедушкином здоровье, потом они с мамой прошли в большую комнату.

— Папа, посмотри, кто пришел — Дейзи Ичапория.

Дедушка сначала глянул неузнающим взглядом, но потом его лицо просветлело:

— Скрипачка.

— Очень хорошо, — ответили два женских голоса, а он подумал, что таким тоном мама хвалит его за хорошие отметки.

— Где же ваша скрипка? — спросил дедушка.

— О папа, — засмеялась мама, — Дейзи пришла помочь мне на кухне, а не играть на скрипке.

— «О музыка, ты пища для любви! Играйте же, любовь мою насытьте…» — процитировал дедушка к большому удовольствию Дейзи.

— Папа, отчего ты не расскажешь Дейзи, какое удовольствие тебе доставляет ее игра? Знаете, Дейзи, когда вы играете, отец просто на седьмом небе! Видели бы вы его лицо!

И тихонько добавила, что музыка — просто спасение в его плохие дни. Стоит только зазвучать скрипке, как он сразу успокаивается, как будто лекарство принял.

— Как интересно, — сказала Дейзи. — Я недавно прочла книгу о музыкальной терапии. Там рекомендовались определенные композиции для лечения таких болезней, как мигрень, повышенное или пониженное давление, желудочные колики. Я все не запомнила, но чаще всего там рекомендовался Бах, особенно некоторые фуги из «Хорошо темперированного клавира». Подождите, я сейчас вернусь!

Она вернулась со скрипкой и заиграла быструю мелодию, энергия которой заполнила комнату. Нариман слушал, улыбаясь и закрыв глаза.

Музыка ускользала и возвращалась, кружилась, а Джехангир думал, что так должен чувствовать себя человек, когда несется в открытой машине по пустынной дороге, над головой — стаи птиц, светит солнце и белые облачка плывут по небу.

Скрипачка в последний раз провела смычком и оторвала его от струн.

— Браво, — прошептал Нариман и похлопал в ладоши, но получилось совсем тихо. Зато остальные очень громко аплодировали. — У меня была пластинка на 78 с этой вещью в исполнении Хейфеца. Это ведь Сарасате, «Запатеадо», не так ли?

Дейзи подтвердила, довольная тем, что он знаком с этой вещью.

— Что такое «запа…»? Что это значит? — спросил Джехангир.

— «За-па-те-а-до», — повторил дедушка, — танец, в котором ритм отбивается ногами. От слова «запато», что по-испански значит «башмак».

Джехангиру куда больше нравилась собственная интерпретация музыки — птицы, облака и открытая машина. Но слово он повторил:

— «Запато» — похож на наше «сапат».

— Совершенно верно. Дело в том, что и гуджерати, и испанский относятся к одной и той же индоевропейской языковой семье.

Дайзи заиграла «На крыльях песни» Мендельсона, и все смолкли. А эта музыка, подумал Джехангир, нежнее, она так сладко стекает со скрипки, что он почти чувствует ее вкус. Ему представился мед, нежными золотыми струйками стекающий с ложки. Когда у него болело горло, мама давала ему мед с лимонным соком.

Дейзи закончила, ей снова похлопали. Она стала убирать скрипку.

— Это все? — спросил Нариман. — Вы могли бы репетировать сегодня здесь.

— Вы же не станете слушать мои упражнения, профессор Вакиль.

Он убеждал ее, что готов слушать все. Но поскольку у нее не было с собой ни нот, ни пюпитра, она сыграла по памяти еще несколько вещиц и, укладывая скрипку в футляр, пообещала прийти и на следующий день — если он действительно готов ее слушать.

— А еще одно обещание?

— Конечно.

— Обещайте, что придете играть, когда я буду умирать.

Дейзи сказала, что у него, без сомнения, еще много-много лет жизни.

— Дело не в том, сколько я еще проживу. Я хотел бы, чтобы звуки вашей скрипки звучали у меня в ушах, когда дыхание будет покидать меня. Когда бы это ни произошло. Обещаете?

Он протянул ей руку. Дейзи заколебалась, но отказать не смогла. Их руки сомкнулись, скрепляя пакт.

— Обещаю, — сказала она.

Роксана помрачнела, Джехангир сильно расстроился, как будто ее согласие приближало печальный миг.


МИСС АЛЬВАРЕС выступила с небольшой речью, в которой похвалила контролеров домашних заданий и успеваемость класса. Джехангир был уверен, что она поймет по глазам, что совесть его нечиста, и боялся встретиться с ней взглядом. Выбрав себе точку на доске, он смотрел только на нее.

— Дети, я хочу сообщить вам об улучшении оценок тех, кто в начале года не блистал хорошей успеваемостью. Даже наш «Вечные проблемы» стал лучше учиться. И знаете почему? Потому, что все вы хотите добиться уважения одноклассников. Я горжусь вами. Благодарю вас, продолжайте в том же духе и примите мои поздравления.

После этого мисс Альварес скрестила возбуждающие весь класс ноги и начала просматривать сочинения, а контролеры домашних заданий взялись за свою работу. На дом было задано десять вопросов по истории династии Великих Моголов.

Переходя от парты к парте, Джехангир неотступно думал о том, что будет, когда наступит очередь Ашока. С того раза прошла неделя. Что он сделает на этот раз, опять предложит деньги? Страх перед мисс Альварес засел в низу его живота.

Он еще не приблизился к парте Ашока, а ладони у него так вспотели, что он испугался, как бы не оставить мокрый след на учебнике истории. Он вытер ладони о рукава, но они тут же снова вспотели. Он старался держать учебник за краешек, чтобы не размазать чернильную надпись, сделанную отцом:

Джехангир Ченой

Класс IV «А»

История

«Отец писал, как жемчуга низал», — так говорила мама, расхваливая папин почерк. Мама очень хотела, чтобы и он научился так красиво писать. Мураду уже поздно — у него буквы расползались по странице как клопы, говорила мама в начале каждого учебного года, когда они оборачивали учебники. Все садились за обеденный стол, и папа принимался надписывать их: имя, класс и предмет. Это было самое приятное в возвращении в школу после майских каникул. Джехангиру нравилась гладкость свежей оберточной бумаги, запах новых учебников и появление его имени, будто вытекающего из кончика папиного пера. У папы был сосредоточенный вид, и было ясно, что папе тоже нравится это занятие. Папа шутил, что процесс обучения не может начаться, пока не надписаны учебники, потому что заключенное в них знание не знает, в чью голову идти.

А теперь он рисковал размазать папин жемчужный почерк потом своих грехов. Сгибаясь под бременем стыда и страха, Джехангир подошел к источнику своих тревог.

Ашок подмигнул. Делая вид, что ничего не замечает, Джехангир начал задавать вопросы об империи Великих Моголов. Его самого удивило, с какой легкостью он держал благородную дистанцию, будто они двое не связаны мерзким секретом.

— В каком году Бабур стал правителем Ферганы?

— В тысяча девятьсот сорок седьмом.

Ашок с ухмылкой назвал дату освобождения Индии от колониализма и сунул руку в карман.

— Первая битва при Панипате произошла в…

— В тысяча девятьсот сорок седьмом.

Ашок достал двадцатку. Джехангир опустил руку под парту.

— Хумаюн стал императором в…

— В тысяча девятьсот сорок седьмом.

Джехангир спрятал деньги и продолжил вопросы.

На все десять вопросов Ашок дал один ответ-в 1947 году. В журнале появилась запись — девять правильных ответов из десяти.

Джехангир пересел за другую парту. Ладони его были совершенно сухи, уверенность досуха вытерла их. Как все просто. Надо же было так бояться, подумал Джехангир, усаживаясь рядом с Виджаем.

Виджай, Ашок и Раджеш вместе выходили на перемены, вместе сидели за ланчем во время большой перемены, вместе ехали домой. Мама Виджая любила кокосовое масло, и волосы сына всегда блестели от него. Когда класс играл в крикет — Намасленные волосы против Сухих, Виджай рвался в капитаны, потому что у него на волосах было куда больше масла, чем у других.

Джехангир начал задавать вопросы, Виджай пытался отвечать, стискивая пальцами виски, будто желая выжать из головы правильные даты. После третьей ошибки Джехангир пожал плечами и взялся за журнал:

— Уж извини.

— О’кей, — вздохнул Виджай-и шепотом попросил Джехангира опустить руку под парту.

— Чего ради?

— Да брось ты притворяться. Что я, цену не знаю? Двадцать рупий.

Джехангир с колотящимся сердцем отказался взять деньги. Ну Ашок, ну свинья! Продал-таки его! А ведь клялся, что никому не расскажет!

— Я записываю, что ты не выполнил домашнее задание.

— О’кей. И увидишь, что будет.

— А что будет?

— Сначала я весь твой учебник измажу волосами. Потом скажу учительнице, что ты деньги берешь.

— Она тебе не поверит.

— А мы с Ашоком пойдем. Он подтвердит.

И Виджей сунул деньги в учебник истории. Краешек торчал из книги. Джехангир в страхе быстро переложил деньги в карман. В журнале он записал: восемь правильных ответов из десяти.

Около парты Раджеша он по его усмешке понял, чего ждать. Оба изобразили проверку домашнего задания, и Джехангир положил в карман еще двадцать рупий.

* * *

С того дня Ашок, Виджей и Раджеш составили трио, которое поставляло Джехангиру шестьдесят рупий в неделю. Возможность получать деньги без всяких усилий, получать нечто за ничто, наполнила его изумлением и ощущением своей власти.

Скоро он стал воспринимать деньги как должное: они причитались ему. И уже бывал недоволен, когда кто — то из троицы выполнял домашнее задание (чаще всего Раджеш, который и старался больше других, и был не так богат, как те). Подкладывая меньшую сумму в мамины конверты, Джехангир уже чувствовал, что подводит ее.

Потом он изобрел способ обеспечить себе стабильный доход. Мисс Альварес разрешила контролерам дополнять домашние задания собственными вопросами. При этом она напомнила контролерам, что полагается на их разумность в подборе вопросов.

По географии Джехангир сначала гонял Раджеша по вопроснику мисс Альварес, но у нее были легкие вопросы, и Раджеш ответил правильно. Полистав учебник, Джехангир нашел кое-что потруднее.

— Назови общий ежегодный объем воды всех рек Индии.

— Что? — ахнул Раджеш. — Да это нечестный вопрос!

Джехангир помолчал и сам выдал ответ:

— Один триллион и шестьсот восемьдесят миллиардов кубических метров в год.

— Ублюдок.

Джехангир задал еще два похожих вопроса.

— Слушай, у нас домашнее задание по географии, а не по арифметике! — взвился Раджеш.

Он с ненавистью глянул на Джехангира и протянул двадцатку.

— Ну подожди. Ты еще получишь свое.

Джехангир с улыбкой спрятал деньги и пересел за следующую парту.

РАССОВАВ ШЕСТЬДЕСЯТ рупий по маминым конвертам, Джехангир впопыхах стукнул ящиком, задвигая его. Роксана услышала шум и застала сына перед открытым шкафом.

— Ты что тут делаешь?

Он брякнул первое, что пришло в голову:

— Хотел посмотреть папины письма. Канадские.

Мать поверит, она знает, как он любит слушать отцовские рассказы о подаче заявления и о собеседовании.

— Не надо ничего трогать на папиной полке. Так нашел ты письма?

— Нет. Я не захотел рыться в его вещах.

Она одобрительно кивнула:

— Попроси папу показать тебе письма. Если он придет в хорошем настроении.

Погладив сына по щеке, она привлекла его к себе.

— Что с тобой, Джехангу?

— Ничего.

— У тебя все хорошо?

Он кивнул.

— Пойдем, чайник уже вскипел. Почему Мурад опять задерживается? Как это получается, что он опаздывает на автобус, а ты нет?

— Потому, что я бегом спускаюсь по лестнице и на остановку тоже бегу.

Он не собирался рассказывать матери, что в последнее время брат ходит домой пешком. Должна быть причина, по которой Мурад экономит на билетах — может быть, тоже хочет помочь родителям?

Мурад скоро появился, мать не успела его расспросить, потому что вслед за ним пришел и отец и прямо с порога воскликнул:

— Невероятно!

— Что, что такое? — всполошилась Роксана. — Что — то не так?

— Впервые за долгое время все как раз так!

Роксана облегченно улыбнулась:

— Ты о чем?

— Угадай! И вот тебе подсказка — мне не пришлось протопать три этажа, чтобы попасть домой.

— Ты что — взлетел наверх? — не поняла Роксана.

Джехангир рассмеялся, счастливый тем, как разговаривают родители.

— Взлетел, — подтвердил Йезад, — вместе с клеткой.

— Лифт заработал! — заорал Мурад.

— Восемь лет не работал, поверите, чиф?

— Замечательная новость, — отозвался Нариман. — Чудо современной техники возвратилось в «Приятную виллу».

Под общий смех Джехангир предложил троекратное ура за добрый старый лифт — гип-гип-ура! Он был так счастлив, что отец счастлив!

— Не иначе как у Инид Блайтон вычитал, — хмыкнул Йезад.

Роксана кликнула всех к столу — обед готов.

Обед состоял из картошки с жареным луком, мелко нарубленным зеленым перцем и кумином. Роксана знала, что блюдо приготовлено не по правилам — сверху полагался слой взбитых яиц, по яйцу на порцию. Подавая его, она опасалась упреков…

— Очень вкусно, — заявил Йезад, — зеленый перец — это просто чудо!

Джехангир с энтузиазмом поддержал отца.

— Папа, — спросил он, — а можно мне называть себя Джоном? Как сокращение от Джехангира?

— Ты слышишь, Рокси? Твой сын хочет стать христианином.

— Нет, я все равно буду парсом, только имя чуточку изменю.

— Послушай меня, Джехангла. У твоих приятелей — христиан христианские имена, у твоих приятелей-индусов — индусские. А ты парс, поэтому у тебя персидское имя. Гордись им, а не выбрасывай, как старый башмак.

— Как старый сапате, — не утерпел Джехангир.

— Хотя, по совести говоря, мы нынче ничего не можем позволить себе выбросить.

Почуяв возвращение неприятной денежной темы, Джехангир затревожился и перестал жевать.

Мама спросила:

— В чем дело, обед не нравится?

— Обед вкусный, — ответил он и заработал челюстями.

— Ты говорил папе, что искал в шкафу?

Джехангир оцепенел от страха и еле мотнул головой.

— Что тебе там понадобилось, безобразник?

— Хотел взглянуть на твои письма, — ответила за него мать, — на канадскую переписку.

Джехангир пришел в себя — будто водой спрыснули, подумал он. Понятно, почему мама заговорила о письмах, ей тоже хочется продлить хорошее настроение отца.

И после обеда он попросил отца рассказать про переписку.

* * *

История иммиграции существовала в двух частях: как мечта и как реальность. Но с годами мечта о благоденствии, доме, машине, проигрывателе компакт-дисков, о компьютере, чистом воздухе, снеге, озерах, горах, о хорошей жизни потускнела, поскольку ей не суждено было сбыться. Эта часть почти сошла на нет. Ее компенсировало разрастание второй части, которая теперь составляла всю историю, начинавшуюся с письма, которое написал Йезад в Верховную комиссию Канады, заявляя о своем желании эмигрировать с семьей, в те времена состоявшей из Роксаны и трехлетнего Мурада.

— Ты все это уже слышал, — отговаривался Йезад.

— Но ты никогда не читал нам это письмо, папа, — не отставал Джехангир.

— Мне кажется, читал.

— Я, например, с удовольствием послушал бы, — сказал Нариман.

— Ну, хорошо.

Йезад подошел к шкафу, выдвинул ящик, и пользуясь случаем, наугад рассовал остатки своего лотерейного выигрыша по пяти конвертам.

Вернувшись в большую комнату, он выбрал из пачки писем то, которое все желали послушать.

Листая исписанные страницы, он пояснил, что, когда много лет назад обдумывал, как составить бумагу в канадское представительство, ему пришло в голову, что поскольку он не инженер, не медицинский работник, не техник — иными словами, не имеет специальности, пользующейся в Канаде высоким спросом, то письмо должно, на свой лад, заменить отсутствующие у него ученые степени и дипломы. Письмо должно заставить Верховного комиссара Канады исполниться вниманием и отметить, что обращается к нему человек, достойный его страны. Слово обладает силой воздействия, силой слова совершались большие деяния, словом выигрывались войны. Несомненно, язык Черчилля, Шекспира и Мильтона, воспламененный благоразумием и страстью в правильной пропорции, способен помочь ему получить простую иммиграционную визу.

И Йезад сочинил хвалебную песнь Канаде, ее географии, повергающей в трепет, ее людям, ее месту в мире, необыкновенной щедрости ее мультикультурной политики, политики, которая в красоте своей мудрости не требует от человека отказа от старого, прежде чем допустить его к участию в новом. Он написал, что, хотя много говорится об американской мечте и об Америке как о плавильным тигле, это, по его мнению, скорей вызывает кошмарные ассоциации, ибо этот грубый образ более уместен при серном описании адского пламени, нежели земли обетованной. Нет, мозаическое видение канадской мечты несомненно стоит куда выше, мозаичность требует воображения, терпения и артистизма, той эстетичности, которая отсутствует в брутальности огненно-кипящего котла.

Он сделал паузу.

— Сейчас это звучит так высокопарно.

— Читай, папа, — потребовал Джехангир, — это письмо с половинкой.

Йезад засмеялся, перевернул страницу:

— «Щедрость канадской мечты отводит место каждому, она допускает многообразие языков, культур и народов. В готовности Канады постоянно определяться заново на основе включения нового и заключается ее величие, ее обещание, ее надежда.

Моя семья и я, мы хотим участвовать в воплощении этой мечты. Мы верим в ее благородство и хотим прожить жизнь в обществе, которое намеревается стать светочем для всего мира.

Я мечтаю о том, что вскоре настанет день, когда моя семья навеки покинет эту землю разочарований и будет жить в стране, где превыше всего ценится такая добродетель, как сострадание, где ограничивается и искореняется человеческое себялюбие, где компромиссу отдается предпочтение перед конфронтацией и где взращивается цветок гармонии.

Больше всего я мечтаю о том, что вскоре настанет день, когда моя жена, мой сын и я сможем, подняв головы к канадским небесам, всем сердцем пропеть: “О, Канада”».

Письмо заканчивалось обычными практическими подробностями, которые Йезад не стал читать.

— Боже, — вздохнул он, — неужели это я писал всю эту наивную чепуху?

— Отчего же, — сказал Нариман, — прекрасное письмо, полностью отвечающее той цели, которую было призвано достигнуть. Соответствующее моменту…

— Поверите, я провел полтора месяца в тяжких трудах, сочиняя его. Я писал, переписывал и снова переписывал, сходил с ума из-за каждой запятой, одно вставлял, другое вычеркивал, прежде чем решился отправить письмо в Дели. Потом в течение трех месяцев чертово представительство Канады отвечало молчанием. Я уж стал думать, не написал ли я нечто обидное для канадцев. Это эхо речи Мартина Лютера Кинга — вдруг им не понравилось, что я прошу разрешения выехать в Канаду, а цитирую американского героя. Может быть, надо было порыться и найти канадскую цитату. Или, может быть, я слишком резко отозвался о плавильном тигле Америки, показался им радикалом, одним из тех, кто ненавидит Америку, но будет возмущать спокойствие и в Канаде. Или в письмо вкралась нотка нелояльности по отношению к Индии? Я-то как раз хотел избежать этого.

Наконец приходит ответ. Угадайте какой, чиф, — стандартное письмо в две строки: прилагается анкета и указания по ее заполнению. Все. Взгляните, вот фотокопия.

— Я до сих пор не могу понять, как эти люди могли игнорировать такое письмо? — сказала Роксана.

— Бюрократия, — ответил ей Нариман. — Са… са… самый страшный враг человечества.

— Совершенно верно, — согласился Йезад, обменявшись быстрым взглядом с Роксаной: оба отметили запинку в речи Наримана. — Заполнил я их анкету, но особых надежд у меня уже не было. Если мое письмо не произвело впечатления, то чем еще я могу повлиять на их решение? Ничем.

Вообразите мое изумление, когда еще через полгода меня пригласили на собеседование. Я опять загорелся, потому что представительство Канады никогда не вызывает на собеседование заявителей, если не рассматривает их как возможных кандидатов. А пригласили всю семью, не только меня.

— Я как сейчас помню, что мы надели в тот день, — сказала Роксана. — На папе был его темно-синий двубортный костюм, я надела лиловое сари с жакетом, который у меня тогда был. Мураду купили чудный галстук — бабочку. Поехали на такси, чтобы не явиться потными.

— Ага. Приезжаем, клерк нам говорит, что чиновник, который занимается иммиграцией, мистер Мазобаши, скоро нас вызовет. Сидим на диванчике, ждем. Кроме нас там полно других семей, все принаряжены, как мы, будто на свадьбу пришли. На некоторых женщинах просто килограммы золотых украшений. Смешно вспомнить. Но тогда я думал только об одном: канадского чиновника, сотрудника, ведающего иммиграцией, зовут мистер Мазобаши.

Меня это сильно взволновало. Вот в чем прелесть Канады. Канадец по имени Мазобаши. Почему бы не Ченой, например? Тут слышится голос: семья Ченой! Как доктор, который приглашает очередного пациента. Когда я увидел человека, который нас вызвал, мне в голову не пришло, что он и есть чиновник, занимающийся иммиграцией, одет был как чапраси-рассыльный — мятая длинная рубаха навыпуск, на ногах колапурские сандалии, грязные пальцы торчат.

Но когда мы вошли в кабинет, он плюхнулся в большое кресло за письменным столом. На столе бронзовая табличка с именем: М. М. Мазобаши. Выходит, этот оборванец и будет проводить собеседование. Как же они к нам относятся? Но я себя одернул. Может, канадцы одеваются еще небрежней, чем американцы?

— Англичане когда-то употребляли выражение «отуземиться», — вставил Нариман.

— Вот именно. Этот мистер Мазобаши открывает папку, даже не приглашая нас сесть. Перед столом один стул, и я показываю Роксане, чтоб она села. Он увидел и говорит: «Да, конечно, рассаживайтесь!» И указывает еще на другой стул в углу. Мы садимся, и он спрашивает: «Неужели вам не жарко — пиджак, жакет?» Я говорю: нет, сэр, у вас здесь отличный кондиционер.

— На самом деле, — прервала Роксана, — в кабинете было просто холодно, я даже пожалела, что не захватила мой нейлоновый шарф. И беспокоилась, как бы Мурад не простудился. Тот человек заметил, что я мерзну, и говорит-резко так говорит: «Что такое, вам холодно? А еще хотите в Канаде жить!» Невоспитанный человек, он мне сразу не понравился.

— Ну ладно, — продолжил Йезад. — Вдруг он встает, выходит из кабинета и возвращается со стаканом воды. Я было решил, что он желает проявить хоть какую-то вежливость, воды предложить, но он полил цветок на своем столе. Неожиданно задает мне вопрос: «Вам известно, как далеко Канада?» Я отвечаю, что это зависит от того, какую часть Канады он имеет в виду, потому что, если Западное побережье, то оно почти на шесть тысяч километров дальше.

— Отличный ответ, — одобрил Нариман.

И Джехангиру тоже понравилось, потому что папа отбрил этого противного мистера Мазобаши.

— Папа, тут ты ему и сказал, что он грубый человек?

— Нет, позже. Он опять открывает папку, закуривает сигарету, рассматривает свои ногти и спрашивает, почему мы хотим уехать в Канаду. Я в ответ повторяю кое-что из моего письма и добавляю — напрасно, конечно, — что мы хотим уехать по той же причине, по которой переехала в Канаду его семья. Он фыркает: «Моя семья родилась в Канаде».

Я молчу. Он задает мне первый осмысленный вопрос: «Вы торгуете спортивным инвентарем. Расскажите мне подробней об этом».

Я начинаю отвечать, он меня обрывает:

«О’кей, о’кей, хватит о крикете, бадминтоне, настольном теннисе. Вы намерены торговать спортивным инвентарем в Канаде?»

«Да, но я готов взяться за любую работу, если…»

«Ладно, ответьте мне на несколько вопросов о канадском спорте. Сколько игроков в хоккейной команде?»

«Одиннадцать?»

«Неправильно».

«Сколько таймов в матче?»

«Два?»

«Неправильно. Что такое силовая игра? Вы знаете, что значит деке? Что такое ледовый пенальти? В чем разница между Канадской футбольной лигой CFL и Национальной футбольной лигой NFL? Сколько лицензий у Национальной хоккейной лиги NHL? Как играют в лакросс?»

— Он шпарил вопросами как из пулемета.

«Вы, индийцы, до того наивны, — сказал он в заключение, — хотите уехать и морозить свои задницы в стране, о которой ни черта не знаете, лишь бы заработать кучу денег. Так что спасибо за ваш интерес к Канаде, мы дадим вам знать о результатах собеседования».

Джехангир замер в ожидании — он знал, что сейчас будет самое лучшее.

— Он полагал, что мы безропотно встанем и уйдем, — продолжил Йезад. — Но я не двинулся с места. Говорю: «Извините, сэр, могу я сказать вам кое-что?» — «Конечно, — говорит он, — только по-быстрому. Мне еще предстоит беседовать со многими из ваших».

«Хорошо, — говорю я. — Можно и по-быстрому.

Вы, сэр, грубый и невежественный человек, вы позорите свою должность и свою страну. Вы сейчас оскорбляли нас, оскорбляли индийцев и Индию, одну из многих стран, откуда ваше правительство выкачивает мозги, те самые мозги, благодаря которым вы растете и развиваетесь. Вместо благодарности вы демонстрируете нам свои предубеждения и нетерпимость. От вас, чьи соплеменники страдали от расизма и ксенофобии в Канаде, где их, хоть и граждан Канады, держали как военнопленных в лагерях, от вас, сэр, больше, чем от другого человека, можно бы ожидать понимания, вы должны бы быть воплощением просвещенных канадских идеалов мультикультурализма. Однако если судить о Канаде по вас, то страна эта — гигантская мистификация».

— Браво, — сказал Нариман, а Джехангир с Мурадом зааплодировали.

— Я произнес там целую речь. Но это было давно, и я всего не помню.

— Ты еще сказал о флаге, которой стоял позади его письменного стола, — подсказала Роксана, — и о листке.

— А, да. Я сказал, что странно, как это до сих пор еще не засох от стыда красный кленовый лист на флаге, вынужденном находиться в этом кабинете.

— Превосходно, — сказал Нариман.

— Я тщательно готовился до подачи заявления. Вилас, мой друг из книжного магазина, дал мне прочесть роман под названием «Обасан» и еще одну книгу — «Противник, которого никогда не было». Я много чего прочитал: о строительстве национальных железных дорог, о Клондайке и о золотой лихорадке, о конфедерации 1867 года. На самом деле, мне кажется, я был информирован лучше, чем многие канадцы. Вот о канадском спорте недостаточно знал. И этот человек завернул меня.

Нариман скорбно покачал головой:

— Мы всегда склонны считать, что те, кто много страдал, выносят из страдания повышенную способность к состраданию. Но тут нет гарантий. В любом случае, я рад, что вы не эмигрировали.

— Куми и Джала это тоже должно радовать, чиф. Вызов «скорой» от Бомбея до Канады стоил бы диких денег.

— Я рад, что вы не эмигрировали, — повторил Нариман, — потому что считаю эмиграцию серьезной ошибкой. Самой большой ошибкой, которую может совершить человек. Утрата дома оставляет невосполнимую пустоту.

Йезад почувствовал комок в горле; он вспомнил капуровские фотографии «Джехангир-паласа» и Хьюз — роуд. Свой утраченный дом. Его опять охватило чувство печали и пустоты, к которым примешивалось странное спокойствие.

Он сложил в большой конверт анкеты и письма, множество газетных вырезок о Канаде, которые собрались за последние двенадцать лет. Он теперь знал о Канаде гораздо больше, чем во время встречи с мистером Мазобаши. Обида за то, что его отвергли, вызвала в нем желание получше понять его, отвергавшего.

Он понес конверт обратно в шкаф, но вдруг остановился. Чего ради он все это бережет? Он знал причину: он так и не оставил мысль о подаче нового заявления и надежду добиться положительного ответа.

Йезад сел на кровать, вытряхнул содержимое большого конверта. Посыпались письма, анкеты, фотокопии, вырезки. Он подбирал их и рвал.

В комнату заглянула Роксана.

— Что ты делаешь? — ужаснулась она.

— Избавляюсь от хлама.

В первое мгновение ей хотелось остановить его, спасти бумаги. Но потом она поняла: Йезад прав, их незачем хранить.

Она присела рядом на кровать, поджав ноги, и стала помогать мужу. Рвать документы было приятно. Они подняли глаза, их взгляды встретились над горой обрывков.

Когда не осталось ничего, кроме бумажных лепестков, он привлек ее к себе, обнял и прижал ее голову к своей груди.

На балконе Мурад поделился с Джехангиром интересной мыслью: почему бы папе не пожаловаться правительству Канады на грубость и несправедливость мистера Мазобаши во время собеседования?

— А потому, — мудро ответил Джехангир, — что правительства никогда не помогают простым людям.

— Это ты про Индию говоришь, — не согласился Мурад, — а за границей не так. Скажу-ка я папе.

— Подожди, — остановил его Джехангир, — сейчас не ходи, папа с мамой целуются.


Глава 10 | Дела семейные | Глава 12