home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Вторник, 30 июня

«Знать, что показания Перкинса ложны, — одно дело, а доказать это — совсем другое», — думал констебль Ормонд. Возможных объяснений было два. Либо Перкинс лжет, либо Уэлдон намеренно ввел его в заблуждение. Если верно первое, полиции придется потрудиться, чтобы опровергнуть его показания. Если верно второе — делу может помочь консультация с мистером Полвистлом из гаража в Дарли.

Мистер Полвистл и механик были рады помочь. Они прекрасно помнили мистера Перкинса, и это неудивительно: нечасто в Дарли появляются незнакомцы и берут напрокат машины. Они вспомнили, что мистер Перкинс вынул свои часы и сверил их с гаражными, упомянув при этом, что они остановились и ему пришлось узнавать время у прохожего. Затем он сказал: «Да, все точно», — и спросил, надежны ли их часы и сколько ехать до Уилверкомба.

— А ваши часы надежны? — перебил констебль.

— Во всяком случае, в тот день они шли хорошо.

— Что значит — в тот день?

— Ну, они у нас отстают слегка, известное дело, но в тот четверг мы их утром как раз выставили, помнишь, Том?

Том подтвердил, что да, выставили, и добавил, что их завода хватает на восемь дней и он обычно заводит по четвергам с утра, ведь четверг — день особый, в Хитбери открыт рынок, а вокруг этого рынка крутится вся местная жизнь.

В этих показаниях сомневаться не приходилось. Правда, ни мистер Полвистл, ни Том не видели циферблата часов мистера Перкинса, но оба утверждали, что слышали, как он сказал: «Все точно». Значит, если двое часов показывали разное время, Перкинсу нужно было специально прикрывать свой циферблат. Возможно, заслуживало внимания то, что Перкинс настойчиво подчеркивал точность своих часов. Констебль Ормонд оседлал свой мотоцикл и вернулся в Уилверкомб, уверившись тверже прежнего, что Перкинс — бессовестный лжец.

Инспектор Ампелти с ним согласился.

— По мне, это неправдоподобно как-то, чтобы человек, якобы весь в расстроенных чувствах, сразу с порога хватался за часы. Но вот в чем беда: если он говорит, что видел Уэлдона, а мы не докажем, что он его не видел, — как нам быть?

— Я, сэр, — почтительно начал Ормонд, — вот что надумал. Если Уэлдон или кто еще скакал по берегу между Дарли и Утюгом, он хоть кому-то должен был попасться на глаза. Всех ли, кто в те часы шел по верху утесов, мы опросили?

— Ты, парень, зря считаешь, что мне это в голову не пришло, — мрачно ответил инспектор. — Я допросил каждого, кто шел там между часом и двумя, но ни о каком коне никто и слыхом не слыхивал.

— А люди, которые живут в тех коттеджах?

— Эти? — Инспектор фыркнул. — Можешь не сомневаться, они-то точно ничего не видели, они враз ослепли, раз уж тут замешан старый Поллок — а ведь мы считаем, что он замешан. Конечно, при условии, что там было во что мешаться. Но все же, юноша, раз так хочется, иди и попытай счастья еще раз, и если тебе удастся что-то из них вытянуть, я сниму шляпу. Старый Поллок обозлился, и ни он, ни этот его зять, Билли Моггеридж, не станут ничего рассказывать полиции. Но ты все-таки туда прогуляйся. Ты холост, собой недурен, кому и разговорить женский пол, как не тебе?

Ормонд, покраснев, отбыл в направлении коттеджей, где, к большому облегчению, обнаружил, что мужской пол отсутствует, а женский занят стиркой. Сперва его приняли не слишком сердечно, но когда он скинул форменный китель, помог молодой миссис Поллок с гладильным катком, а миссис Моггеридж принес два ведра воды из колодца, атмосфера слегка потеплела. Наконец он смог задать свои вопросы.

Но ответы его разочаровали. Женщины весьма правдоподобно объяснили, почему в четверг, 18 июня, не видали никакой лошади или всадника. В двенадцать часов все, как обычно, обедали, а после обеда нужно было закончить глажку. И у миссис Поллок, и у миссис Моггеридж стирки невпроворот, мистер Ормонд сам видит. Тут ведь живут и дед Поллок, и бабка Поллок, и Джем, который аж трясется над своими рубашками да воротничками, и младшой, Артур, и Полли, Рози, и Билли Моггеридж, и Сюзи, и Фанни, и маленький Дэвид, и малыш, и еще Чарли, ребенок Дженни Моггеридж, — она его в подоле принесла, миссис Моггеридж за ним смотрит, ведь Дженни-то в услужении. Всех обстирай, часто до субботы со стиркой не управишься, и неудивительно, столько всего: мужские фуфайки, чулки, то одно, то другое, а за каждой каплей воды изволь сходить. В тот день никто из дома и не выходил, разве что на задний двор, до трех часов уж точно, а в три Сюзи пошла в сад перед домом чистить картошку на ужин. Тогда-то она и увидела джентльмена в шортах и с рюкзаком. Он поднялся по дорожке с берега, но это не тот, кем интересуется мистер Ормонд, потому что он пришел потом еще раз, вместе с леди, и сказал, что нашли труп.

Мистер Ормонд тем не менее с удовольствием послушал про этого джентльмена. На нем были роговые очки, а поднялся он где-то между половиной четвертого и четырьмя и сразу ушел по дороге в сторону Лесстон-Хоу. Это конечно же был Перкинс, и беглые подсчеты показали, что означенное время, в общем, согласуется с историей самого Перкинса и с рассказом Гарриет. Гарриет встретила его в полумиле оттуда в четыре часа. Но это ничего не доказывало: критический отрезок времени между половиной второго и тремя часами по-прежнему оставался в тумане.

Озадаченный и недовольный, Ормонд потащился обратно в Дарли, заметив по пути, что с дороги пляжа почти не видно. Дорога подходила близко к краю утесов только в одном месте — возле Утюга, примерно на милю в обе стороны от него. Но и здесь между дорогой и обрывом оставалось широкое поле, и утесы загораживали песчаный пляж. Тот, кто среди бела дня доскакал бы до Утюга и совершил там убийство, не так уж и рисковал бы, как можно подумать, и неудивительно, что никто из шедших по дороге путников не видел на пляже гнедой кобылы. Но была ли она там? Вбитое в скалу кольцо намекало, что была, а подкова это доказывала. Кольцо особенно беспокоило констебля Ормонда, ведь если к нему не привязывали лошадь, то зачем его туда вбили? Но по последней теории Уимзи лошадь должны были отпустить и отослать назад, не доезжая до Утюга.

И убийце пришлось бы целиком положиться на удачу. Как он мог знать, что скотина побежит обратно, а не будет слоняться там же, привлекая внимание? На самом деле, после того как ее гнали четыре с половиной мили бешеным галопом, она, скорее всего, предпочла бы отдохнуть. А если забыть про кольцо — может, кобылу привязали где-то еще, чтобы забрать ее позже? Однако против этого имелись веские свидетельства. На берегу не было ни столба, ни волнореза, чтобы привязать лошадь, а если убийца привел ее под утесы, то обязательно оставил бы две цепочки следов: конских в одну сторону и собственных — в обратную. Но он мог решить, что это не так уж важно, лишь бы подальше от Утюга. Возможно, стоит вернуться и исследовать берег с этой точки зрения.

Ормонд так и сделал — проехал по дороге до самого Утюга, осторожно спустился в том же месте, где поднялась Гарриет, и стал пробираться вдоль подножия утесов в сторону Дарли. Спустя полчаса он нашел то, что искал. Это была впадина в скале, где когда-то произошел обвал. Между валунов торчал большой деревянный кол — без сомнения, остаток ограды, построенной для того, чтобы люди и животные не подходили к опасному месту. Если тут была гнедая кобыла, ее отлично можно было привязать к столбу, причем благодаря нависшей скале и груде упавших камней ее никто бы не увидел ни с моря, ни сверху, от дороги.

Это было приятное открытие, но оно стало бы еще приятнее, сумей Ормонд отыскать хоть какое-то доказательство того, что все на самом деле так и произошло. Песок был такой рыхлый и сухой, что выше линии прилива нечего было и надеяться найти четкие следы. На деревянном столбе тоже не обнаружилось никаких признаков использования его в качестве коновязи, хотя Ормонд тщательно изучил его с лупой. Клочок пеньки или пара конских волос обрадовали бы сейчас Ормонда больше, чем денежная купюра, а кучка навоза ценилась бы на вес рубинов. Но ни одно из этих простых, непритязательных зрелищ не порадовало пытливый глаз. Только кусок древесины и впадина в скале — больше ничего.

Качая головой, Ормонд дошел до кромки воды и размашистой рысью побежал в сторону Утюга. Он установил, что если бежать со скоростью, какую только может развить жарким летним днем упитанный молодой констебль в полном обмундировании, то скалы можно достичь ровно за двенадцать минут. Слишком далеко. По подсчетам Уимзи, Уэлдон мог себе позволить идти не дольше пяти минут. Ормонд вскарабкался по утесу, сел на мотоцикл и принялся считать в уме.

К тому времени как он доехал до участка, подсчеты оформились в нечто определенное.

— Мне вот что подумалось сэр, — рассказывал он суперинтенданту Глейшеру. — Мы все время считали, что Перкинс обеспечивает алиби Уэлдону. Допустим, все было наоборот. Допустим, это Уэлдон обеспечивает алиби Перкинсу. Что мы знаем о Перкинсе? Только то, что он школьный учитель и что с мая никто не интересовался, где он и как он. Итак, по его словам, он переночевал в Уилверкомбе и в тот день вышел в путь не раньше часа дня. Это уже как-то подозрительно. Единственное доказательство, которое у него есть, — это что он что-то купил в аптеке. В какой аптеке — не помнит, когда точно — не знает. А еще, как известно, в Уилверкомбе в то утро был Уэлдон, и чем он там занимался, мы тоже в точности не знаем. Допустим, эти двое встретились и о чем-то договорились. Перкинс отправляется в Дарли и ловит лошадь.

— Тогда придется выяснять, не видел ли кто, как он шел по деревне.

— Это так, сэр. Конечно, это надо проверить. Но представим, что он добрался туда примерно в четверть второго. Тогда у него масса времени на то, чтобы оседлать кобылу, привязать ее к тому столбу, метнуться к скале и совершить там убийство.

— Минутку, — сказал Глейшер. — От того места до скалы пятнадцать минут идти.

— Скорее, пятнадцать минут бежать, сэр.

— Да, но это по мокрому песку — в сущности, по воде. Будем считать, что там миля с небольшим, так? Тогда кобыла должна была проскакать три с половиной мили. Если ее скорость восемь миль в час, тогда ей понадобится… восемь миль за шестьдесят минут, значит, одну милю за шестьдесят делить на восемь…

Задачки на пропорции Глейшеру всегда приходилось решать на уголке промокашки. Устный счет был самым серьезным препятствием, которое ему пришлось преодолеть на пути к повышению по службе.

— Тридцать помножить на семь, делить на восемь… боже ты мой… делить на два… помножить… поделить… Ормонд, который умел складывать в уме три столбика чисел одновременно, учтиво молчал.

— Это будет примерно 26 минут, — выдал Глейшер.

— Да, сэр.

— А это значит… — Глейшер, шевеля губами, уставился на стенные часы. — От двух часов отнять пятнадцать минут — час сорок пять, отсюда еще двадцать шесть минут — это 13.19.

— Да, сэр, и у него остается четыре минуты на то, чтобы привязать кобылу. Думаю, из Дарли ему надо было выехать в 13.15.

— Все так, я просто проверял ваши расчеты. Тогда ему надо было быть в деревне в 13.10 или около того.

— Верно, сэр.

— А когда и как он отвязал кобылу, Ормонд?

— Он не отвязывал, сэр, как я понимаю.

— Тогда куда она делась?

— Я, сэр, вот как подумал. Наша ошибка в том, что мы считали, что все дело провернул один человек. Допустим теперь, что Перкинс убивает Алексиса в два часа, потом прячется под Утюгом, как мы и думали. Раньше половины третьего он не мог улизнуть. Мы это знаем, потому что до того времени там была мисс Вэйн. Но в половине третьего она ушла, он тоже ушел и пошел назад.

— Почему назад? Почему не вперед? А, конечно, — ему надо сделать так, чтобы подтверждалось алиби Уэлдона на 13.55.

— Да, сэр. Если бы он направился прямо к коттеджу Поллоков, до которого от Утюга две мили, и делал три мили в час, то пришел бы туда в 15.10. Но Сюзи Моггеридж говорит, что он появился только между половиной четвертого и четырьмя, и я не вижу, зачем бы ей врать.

— Она тоже может быть замешана. Мы подозреваем старого Поллока.

— Да, сэр, но если бы она лгала, то по-другому. Она не дала бы ему больше времени, чем нужно для того, чтоб дойти от Утюга. Нет, сэр, я уверен — Перкинсу зачем-то понадобилось остановиться. Думаю, что знаю зачем. Пускай доктор сказал, что человек, который перерезал горло тому парню, мог не испачкаться в крови, но ведь это вовсе не значит, что он не испачкался. Я думаю, Перкинсу пришлось остановиться и переодеться. У него с собой вполне могли быть запасная рубашка и пара шорт. А те, что были на нем, он, может быть, тут же и постирал. Допустим, так он и сделал, а затем, примерно без четверти четыре, подошел к дому Поллоков. Поднялся по тропинке, где его увидела Сюзи Моггеридж, прошел еще с полмили и в четыре часа встретил мисс Вэйн.

— Хм. — Глейшер покрутил эту версию в голове. В ней были привлекательные стороны, но слишком многое оставалось под вопросом. — А что с лошадью, Ормонд?

— Понимаете, сэр, мы знаем, что вернуть ее домой мог только один человек — Уэлдон. А сделать это он мог только между четырьмя часами, когда Полвистл и Том с ним попрощались, и 17.20, когда мисс Вэйн видела его в Дарли. Давайте посмотрим, сэр, получится ли. От Хинкс-лейн до места, где привязали лошадь, три с половиной мили. Он мог выйти в четыре, дойти за час или чуть меньше, быстро доехать верхом обратно и к 17.20 снова быть на месте, где его увидели наши путники. Все сходится, правда ведь, сэр?

— Как вы говорите, Ормонд, «сходится». Но я бы сказал, что сидит тесновато. Зачем это Перкинс вернулся вместе с мисс Вэйн, а не пошел дальше в Лесстон-Хоу?

— Может, чтобы узнать, что она собирается делать, сэр, а может, просто хотел разыграть невинность. Перкинс, наверное, удивился, увидев мисс Вэйн, — он ведь не знал, что она ходила на ферму Бреннертон. И ничего странного в том, что он занервничал, когда она с ним заговорила. Может быть, он подумал, что вернуться вместе с ней — это смелое и единственно правильное решение. Или, может, волновался и хотел сам убедиться, что Уэлдон благополучно забрал лошадь и вернулся. Он повел себя очень осторожно: не заговорил с Уэлдоном при встрече и, можно сказать, всячески показывал, что с ним незнаком. И если подумать, естественно, что он вот так втихую смылся — с полным-то рюкзаком одежды, выпачканной кровью.

— У вас, Ормонд, на все есть ответ. Вот вам еще вопрос. Почему, скажите на милость, Перкинс не доскакал на этой треклятой кобыле до самой скалы, раз уж на то пошло? Он мог на ней уехать и потом привязать ее там же.

— Да, сэр. И, судя по вбитому кольцу, он так и хотел сделать. Но сегодня я смотрел на эти скалы и заметил, что примерно в миле от Утюга дорога подходит так близко к обрыву, что оттуда виден пляж. Обдумывая свой план, они, наверное, решили, что человек, скачущий верхом по открытому пляжу, будет слишком заметен. Так что Перкинс припрятал лошадку там, где кончилось укрытие, и прошлепал остаток пути по воде, думая, что так он меньше бросается в глаза.

— Да, что-то в этом есть. Но вся ваша версия держится на времени появления Перкинса в Дар-ли. Придется нам это проверять. Учтите, Ормонд, я не говорю, что вы плохо поработали, — вы тщательно все продумали, и я доволен, что вы проявляете инициативу и выдвигаете самостоятельные версии. Но, как ни крути, факты прежде всего.

— Да, сэр, конечно, сэр. Но разумеется, сэр, если даже это был не Перкинс — ведь это запросто мог быть кто-то другой.

— Кто мог быть кто-то другой?

— Сообщник, сэр.

— Значит, все начинай сначала.

— Да, сэр.

— Ну ладно, ступайте, и поглядим, что у вас получится.

— Есть, сэр.

Когда Ормонд ушел, Глейшер в задумчивости долго тер подбородок. Это дело ему не нравилось. Утром ему досталось по первое число от главного констебля[174]. Главный констебль, военный старой закалки, считал, что Глейшер носится с пустяками. Ему было ясно, что презренный танцор-иностранец зарезался сам. Он не считал нужным будить спящее лихо. Глейшер был бы и рад ничего не будить, если бы не искреннее убеждение, что дело куда сложнее. У него не получалось махнуть рукой. Слишком много странностей. Бритва, перчатки, малопонятное поведение Уэлдона, неразговорчивость Поллока, подкова, вбитое в скалу кольцо, ошибка Шика насчет прибоя, а главное — шифрованные письма и фотография загадочной Феодоры. Каждый из этих фактов по отдельности мог иметь простое, банальное объяснение, но ведь не все же сразу. Он изложил все это главному констеблю, и тот нехотя разрешил продолжать расследование. Но радости это Глейшеру не принесло.

Интересно, что поделывает инспектор Ампелти? Суперинтендант слышал рассказ об их с Уимзи путешествии в Лондон и знал, что оно только сильнее все запутало. А еще эта докука с Шиком. Согласно донесениям, Шик ехал в Лондон. Следить за ним — та еще работенка, тем более что основания для слежки у Глейшера находились с трудом. В конце концов, что такого Шик сделал? Он неприятный тип, и он сказал, что был прилив, когда на самом деле был отлив, — но во всех других отношениях он вроде бы говорил чистую правду. Глейшер понимал, что рискует восстановить против себя полицию полудюжины графств, причем без особых на то причин.

Он выбросил расследование из головы и занялся множеством повседневных дел, связанных с мелкими кражами и дорожными происшествиями. За ними прошел вечер. Однако после ужина обнаружилось, что проблема Поля Алексиса опять не дает ему покоя. Ампелти сообщил, какие справки навел о Перкинсе. Интерес представлял только тот факт, что Перкинс состоял в Советском клубе[175] и сочувствовал коммунистам.

А кому ж ему еще сочувствовать, думал Глейшер: такие вот слабаки, смирные и робкие, всегда и жаждут революции с кровопролитием. Однако в сочетании с шифрованными письмами этот вопрос приобретал некоторую значимость. Ну когда же, подумал он, придут снимки письма, найденного на трупе? Настроение у него испортилось, он огрызнулся на жену, наступил на кошку и решил сходить в «Бельвю» повидать лорда Питера Уимзи.

Уимзи в отеле не оказалось, а расспросы привели суперинтенданта к миссис Лефранк, где обнаружился не только Уимзи, но и инспектор Ампелти. Они сидели вместе с Гарриет в комнате, где раньше жил Поль Алексис. Все трое были, казалось, заняты игрой в слова. Везде валялись книги, а Гарриет читала присутствующим словарь Чемберса.

— О, здравствуйте, суперинтендант! — воскликнул Уимзи. — Присоединяйтесь! Уверен, наша хозяйка будет счастлива вас видеть. Мы тут совершаем открытия.

— В самом деле, милорд? И мы тоже — во всяком случае, этот юноша, Ормонд, кое-что, так сказать, нашарил.

Он принялся рассказывать. Ему не терпелось на ком-то проверить версию. Ампелти хмыкнул. Уимзи схватил карту, листок бумаги и стал прикидывать расстояния и время. Завязалось обсуждение. Заспорили о скорости конского бега. Уимзи сказал, что, возможно, недооценил способности гнедой кобылы. Он собрался одолжить животное у хозяина, чтобы провести эксперимент.

Гарриет молчала.

— А вы что думаете? — вдруг спросил ее Уимзи.

— Думаю, это полная ерунда.

Глейшер рассмеялся.

— Интуиция мисс Вэйн против, — сказал он.

— Это не интуиция, — возразила Гарриет. — Интуиции не бывает. Это здравый смысл. Художественное чутье, если хотите. Все эти теории неверны. Они искусственны, высосаны из пальца.

Глейшер снова засмеялся:

— Ну, это выше моего понимания.

— Вы, мужчины, — продолжила Гарриет, — позволяете себе увлекаться цифрами и расчетами и забываете, о чем, собственно, идет речь. Но все это совершенно безжизненно. Трещит по всем швам. Это как… как плохой сюжет, выстроенный вокруг неудачной идеи. Вы вбили себе в головы, что тут должны быть замешаны Уэлдон, лошадь и Перкинс — не важно как. А когда приходите к противоречию, то говорите: «Ну ничего, что-нибудь придумаем. Заставим его сделать то, заставим сделать это». Но нельзя заставлять других делать что-то для вашего удобства — в жизни, по крайней мере. Зачем вам вообще надо задействовать всех этих людей?

— Вы же не станете отрицать, что тут многое требует объяснения, — сказал Ампелти.

— Конечно, масса всего требует объяснения, но все ваши объяснения слишком невероятные. Кто так планирует убийство? Они у вас получаются в одном слишком хитрые, а в другом слишком глупые. Каким бы ни оказалось объяснение, оно будет проще. Шире. Просторнее. Понимаете? Вы просто сочиняете дело, вот и все.

— А ведь и правда, — поддержал Уимзи.

— Согласен, все это сложновато, — признал Глейшер, — но если мы не сочиним дело против Уэлдона, Шика и Перкинса, или двоих из них, или кого-то одного — против кого тогда сочинять? Против большевиков? А этот Перкинс как раз большевик, или коммунист, впрочем, какая разница, и если замешан он, тогда и Уэлдон тоже, раз у них взаимное алиби.

— Да, я знаю. Но у вас все дело вот так слеплено. Сначала вам надо обвинить Уэлдона, потому что он хочет получить деньги своей матери, и вы говорите, что Перкинс — его сообщник, поскольку обеспечивает алиби для Уэлдона. А теперь вам надо обвинить Перкинса, потому что он коммунист, и вы говорите, что Уэлдон — его сообщник, поскольку обеспечивает алиби для Перкинса. Но обе эти теории не могут быть верны. И откуда Уэлдон и Перкинс друг друга знают?

— Мы еще не закончили наводить справки.

— Да, но где бы они могли познакомиться? Школьный учитель с Тоттенхэм-корт-роуд и фермер из Хантингдоншира. Когда? Где? Разве есть хоть тень подобья?[176] А что касается Шика, то у вас нет ничего — ничего, что связывало бы его с кем-то из них. И если он говорит правду, то нет ни единого доказательства, что Алексис не покончил с собой. В любом случае, чтобы доказать факт убийства, вам нужно доказать, что Шик был знаком с убийцей, а пока что не найдено ни малейшего следа связи между ним и Уэлдоном либо Перкинсом.

— Не получал ли Шик писем? — спросил Уимзи у Ампелти.

— Ни строчки. Во всяком случае, с тех пор, как к нам пришел.

— Что до Перкинса, то мы скоро получим о нем сведения, — заверил Глейшер. — Он попал под машину, выпал из игры — конечно, его сообщники были сбиты с толку не меньше нас. Не исключено, что где-то его ждет целая кипа писем — по адресу до востребования, в каком-нибудь городе.

— Вы все настаиваете, что это Перкинс, — запротестовала Гарриет. — Вы правда думаете, что Перкинс проскакал без седла на лошади вдоль берега и бритвой перерезал человеку горло до самой кости?

— А что? — спросил Ампелти.

— Куда ему!

— «Куда мне!» — сказал Валет. Это было верно — ведь он был бумажный[177]. Я не видел этого типа, но признаю: по описанию он безнадежен. — Уимзи усмехнулся. — А с другой стороны, меня дружище Генри принял за завсегдатая ночных клубов.

Гарриет скользнула взглядом по его худым ногам и спортивной фигуре.

— Не напрашивайтесь на комплименты, — сказала она холодно. — Все знают, что ваша вялость напускная и что своими артистичными пальцами вы на самом деле можете завязать узлом кочергу. Перкинс обрюзгший, шея у него цыплячья, а руки висят как плети. — Она повернулась к Глейшеру. — Перкинс не годится в головорезы. Когда вы подозревали меня, и то было убедительнее.

Глейшер моргнул, но удар выдержал.

— Да, мисс. В пользу той версии многое говорило.

— Конечно. Почему, кстати, вы от нее отказались?

Казалось, чутье подсказало Глейшеру, что он ступает по тонкому льду.

— Ну, она была немного, скажем так, слишком очевидной, а кроме того, мы не нашли никакой связи между вами и покойным.

— Вы очень мудро поступили, наведя справки. Ведь вы обо всем знали только с моих слов, так ведь? А сделанные мной снимки говорили о том, что я человек хладнокровный. И мое прошлое довольно-таки… назовем его богатым.

— Именно так, мисс. — Взгляд суперинтенданта совершенно ничего не выражал.

— А кого, к слову, вы обо мне расспрашивали?

— Вашу уборщицу.

— О! Вы подумали, что она знает, была ли я знакома с Полем Алексисом?

— По нашему опыту, — отвечал Глейшер, — уборщицы обычно знают такие вещи.

— Верно. И вы правда больше меня не подозреваете?

— Разумеется, нет!

— На основании характеристики, данной уборщицей?

— И дополненной, — проговорил суперинтендант, — нашими собственными наблюдениями.

— Понятно.

Гарриет пронзила Глейшера взглядом, но такими методами его было не пронять — он любезно улыбнулся в ответ. Уимзи, слушавший разговор затаив дыхание, решил, что невозмутимый полицейский заслуживает первой премии за проявленный такт. И обронил непринужденное замечание:

— Вы и мисс Вэйн в два счета расправились с теориями друг друга. Не хотите ли послушать, чем мы занимались весь вечер?

— Очень хочу, милорд.

— Мы начали, — сказал Уимзи, — с поисков улик в личных вещах покойника, в надежде, разумеется, пролить свет на Феодору и шифровки. Инспектор Ампелти проявил сочувствие и любезно предложил помочь. Помощь его и впрямь оказалась неоценимой. Два часа он тут сидит, глядя, как мы обшариваем все щели и закоулки, и всякий раз спешит сообщить, что эту щель и тот закоулок он уже обыскал и тоже ничего не нашел.

Инспектор Ампелти фыркнул.

— Мы не обнаружили ничего, кроме словаря Чемберса, — продолжил лорд Питер, — да и его обнаружили не сегодня. Его еще раньше нашла мисс Вэйн, когда при помощи кроссвордов отлынивала от работы над книгой. В этом словаре многие слова отмечены карандашом. Когда вы вошли, мы занимались тем, что их выписывали. Не хотите ли услышать, что у нас в коллекции? Вот несколько экземпляров. Читаю наугад: семафор, дипломат, покаяние, фаворит, паркетный, пеликан, любовница, монашеский, херувим, кабриолет, костюмерная, корабль, псалтырь, светило, личность, геральдист, пустячный, корысть, безумство. Тут еще много. Эти слова что-нибудь вам говорят? Некоторые из них вызывают ассоциации с церковью, другие — нет. Например, любовница. К ней я могу добавить тамбурин, пародию и дикобраза.

Глейшер рассмеялся:

— Звучит так, будто парень и сам увлекался кроссвордами. Это хорошие длинные слова.

— Но не самые длинные. Существуют слова гораздо длиннее, такие как предопределение, человеконенавистник и диафрагматический, но он не отметил ни одного настоящего членистоногого. Самое длинное из тех, что мы нашли, — «костюмерная», одиннадцать букв. Однако у всех есть два общих свойства, довольно любопытных.

— Какие, милорд?

— Ни в одном слове буквы не повторяются, и нет слов короче семи букв.

Суперинтендант Глейшер вдруг вскинул руку, как школьник на уроке.

— Шифр! — выкрикнул он.

— Именно, шифр. Мы думаем, что это ключевые слова к шифру, а так как в них не повторяются буквы, можно попытаться угадать, какого рода этот шифр. Беда в том, что мы уже насчитали несколько сот помеченных слов, а конца алфавита все не видно. Что заставляет меня сделать неутешительный вывод.

— Какой?

— Что они меняли ключевое слово после каждого письма. Думаю, дело было так: в каждом письме содержался ключ к следующему, а эти слова Алексис пометил про запас, чтобы были наготове, когда придет его очередь писать.

— А это не могут быть уже использованные слова?

— Вряд ли. Он бы не успел отправить больше двух сотен шифровок с начала переписки, то есть с марта. Если б даже писал по письму в день, столько бы не набралось.

— Верно, милорд. Но все-таки, если тот документ, что мы при нем нашли, — одна из этих шифровок, тогда ключ — одно из помеченных тут слов. Это немного облегчает дело.

— Непохоже. Я думаю, это слова для писем, которые писал Алексис. В каждом письме он указывал свой ключ для своего следующего письма. Но его корреспондент делал то же самое. Наоборот — ключевое слово для письма, найденного у Алексиса, тут, скорее всего, не помечено. Если только это письмо он не сам написал, что маловероятно.

— Но мы даже это не можем утверждать, — простонал Глейшер. — Потому что корреспондент прекрасно мог выбрать слово, которое Алексис приберег про запас. Это может быть что угодно.

— Совершенно верно. Тогда единственное, чем этот словарь нам помог, — мы знаем, что в шифре использовалось английское слово и письма, вероятно, были написаны по-английски. Но не обязательно: они могли быть написаны по-французски, по-немецки или по-итальянски — в этих языках тот же алфавит, — но уж точно не по-русски: там алфавит совсем другой. И на том спасибо.

— Если тут замешаны большевики, — глубокомысленно сказал Глейшер, — удивительно, что они не писали по-русски. Это бы удвоило секретность. Русский язык сам по себе ужасен, а уж русский шифр — и вовсе впору повеситься.

— Именно. Я уже говорил, что мне плохо верится в большевистскую теорию. Однако — черт побери! Увязать эти письма с Уэлдоном у меня никак не выходит.

— Хотел бы я знать, — вставил инспектор, — как убийцы, кто бы они ни были, выманили Алексиса на Утюг. А если он туда пришел из-за большевиков, то как Уэлдон и компания узнали, что он там будет?

Выходит, встречу назначили те же люди, что и горло перерезали. Отсюда вывод — кто письмо написал, тот и убийство совершил. Либо Уэлдон с компанией, либо иностранцы.

— Истинно так, царь[178].

— А при чем тут Ольга Кон? — спросила Гарриет.

— Хороший вопрос, — сказал Уимзи. — Это самая большая тайна из всех. Могу поклясться, что она говорила правду. И мистер Салливан, который, несмотря на свою фамилию, ни капельки не похож на ирландца, тоже говорил правду. В разрушенной стене цветок, из щели в камне я тебя извлек, и, как поэт отмечает далее, если бы я мог понять, что такое корень, и листок, и лепесток, познал бы я, кто эту плоть рассек[179]. Но я не могу понять. Кто этот таинственный бородач, пришедший к мистеру Салливану за портретом русской девушки, и как этот портрет, подписанный «Феодора», попал в бумажник трупа? Темная история, Ватсон.

— Возвращаюсь к первоначальному мнению, — проворчал инспектор. — Парень был с придурью, сам зарезался, и дело с концом. Может, у него была мания собирать фотографии девушек и посылать самому себе шифрованные письма.

— Отправляя их из Чехословакии?

— Ну, значит, кто-то делал это за него. Насколько я понимаю, у нас нет обвинения ни против Уэлдона, ни против Шика, а обвинение против Перкинса дырявое, как дуршлаг. Что до большевиков — где эти большевики? Ваш друг, старший инспектор Паркер, наводил справки о действующих у нас большевистских агентах и выяснил, что никто из них в последнее время здесь не появлялся. И известно, что каждый из них делал в четверг 18-го. Вы скажете, что это был неизвестный большевистский агент, но их тут вовсе не так много, как можно подумать. Ребята в Лондоне знают гораздо больше, чем может представить обычная публика. Если бы Алексис и его приятели занялись чем-нибудь не тем, там бы сразу поняли, в чем дело.

Уимзи вздохнул и поднялся.

— Пойду домой спать, — объявил он. — Надо дождаться, пока придут фотографии письма. Жизнь — прах и пепел. Я не могу доказать свои версии, а тут еще Бантер снова меня бросил. Он покинул Уилверкомб в тот же день, что и Вильям Шик, оставив записку, что один из моих любимых носков потерян в прачечной и что он пожаловался управляющему. Мисс Вэйн, Гарриет, если вы позволите мне вас так называть! Будьте моей женой, следите за моими носками и, между прочим, станьте первой писательницей, которая приняла предложение руки в присутствии суперинтенданта и инспектора полиции!

— Не стану. Даже ради заголовков в газетах.

— Я так и думал. Даже рекламой нынче никого не соблазнишь. Слушайте, суперинтендант, давайте поспорим, что Алексис не покончил с собой и его не убили большевики?

Суперинтендант благоразумно заметил, что он не азартен.

— Вновь неудача! — простонал его светлость. — И все же, — добавил он с прежним боевым задором, — я умру, но опровергну это алиби.


Глава XXV Свидетельствует словарь | Где будет труп | Глава XXVI Свидетельствует гнедая кобыла