home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



11. О снах, которых лучше бы и не было

Мама открыла кухонное окно. Из цирка доносилась музыка. Кажется, ей тоже нравилось. Она слегка подпевала. И вдруг умолкла.

Зак хлебал гороховый суп, не говоря ни слова. Когда у него такое настроение, всем не по себе.

Мама даже не сказала ему, чтобы не хлюпал. Если бы я так ела, она прикрикнула бы: «Янис! Ешь потише!»

Но она только вытянула шею над цветочными горшками. Я так мало знаю о маме. Например, почему в ту минуту у нее был такой вид, словно она только и хотела исчезнуть. Правда, мамы не исчезают, как папы.

— Как хорошо, что к нам приехал цирк! У них, наверное, и лошади есть?

— Вонючий цирк! — фыркнул Зак над желтовато-коричневым бульоном.

—  Откуда тебе знать! — крикнула я ему.

— Настоящий цирк идиотов! — дразнил он.

— Ну-ка замолчите, — сказала мама. Вид у нее был грустный. — Я думала, что мы туда пойдем. Втроем.

— Never, — сказал Зак. — Тухлятина чертова.

— Мы не ругаемся дома, Зак, и ты это знаешь.

Зак вздохнул. Мама решила закончить воспитание. Момент был не самый подходящий.

— А ты, Янис? — Казалось, она и вправду очень хочет в этот голубой шатер.

— Не знаю, — сказала я, помешивая суп в тарелке.

— Понятно, — сказала мама.

Я чувствовала себя предателем. Стоило мне пошевелиться, как в кармане шуршало. И уже начинало жечь.

Я закрылась в туалете и почувствовала себя ужасно несчастной. Ради Зака я украла пятьсот крон. А он этого не заслуживал.

— Что с тобой? — спросила мама через дверь.

— Все хорошо, — ответила я и спустила воду.


Зак лежал на кровати. Руки он спрятал под одеялом.

Я опустила пятисотенную купюру на его живот.

— Что? — Зак поднялся и сел. Он стал вертеть купюру в руках и проверять ее на свет, как будто думал, что я сама ее нарисовала.

Потом улыбнулся.

— Где ты ее достала?

Но я не ответила.

Зак вскочил с кровати. Он схватил меня — то ли обнял, то ли танцевать собрался — и закричал:

— Ты лучшая в мире сестра, знаешь?

Я, конечно, не знала, но слышать это было приятно.

— Черт, Янис, какая ты классная!

Пришлось шикнуть на него — не очень-то хотелось, чтобы мама пришла в эту самую минуту. Ни один из нас не смог бы объяснить, откуда взялись деньги.

— Это от старухи? — спросил Зак, когда мы оба уселись на его кровать.

— Ни за что не взяла бы ничего у нее.

— Но не у мамы же ты их украла?

Он произнес эти слова, но это была такая глупость, что я даже отвечать не стала.

А Заку больше нечего было сказать.

Приятно лишить кого-нибудь дара речи.

Жалко только, что это бывает так редко.


Я убрала со стола и налила полную раковину пенной воды.

Мама словно и не видела, что я делаю. Сначала она смотрела в окно, как будто замечталась.

— Пойдем в цирк? — спросила я, вымыв уже половину посуды. Мама по-прежнему не говорила ни слова. Если бы на моем месте был Зак, она захвалила бы его еще до того, как он включил воду.

—  Ты моешь посуду? — она неуверенно улыбнулась, как будто не могла поверить своим глазам.

Я ничего не ответила, только терла из всех сил. Тогда она засмеялась. Жаль, что она смеется так редко.

— Ты хочешь? — спросила она.

— Мыть посуду?

— Пойти со мной в цирк.

— Конечно.

Обману ли я Глорию? — подумала я. Если сначала пойду с мамой? Наверное, нет.


Вечером, когда Зак забрался в окно, я еще не спала. Он ставил горшки с цветами на место, тихонько насвистывая. Скоро его голова оказалась рядом с моей.

— Ты меня спасла, понимаешь?

— Больше не буду.

— И не надо. Можешь носить перчатки сколько хочешь.

Он совсем сбил меня с толку. Как-то неправильно было сравнивать перчатки, которые он дал мне на время, и украденные деньги.

— Ты спишь? — прошептал он.

— Кажется, да, — ответила я. — Пошли Адидаса куда подальше.

— Обещаю.

— Даже если он будет дарить тебе вещи?

— Не нужно мне его барахло. Все краденое. Нет у его отца никакого магазина. Да и отца тоже нет, наверное.

— И у нас нет.

— Есть!

— Не замечала.

— Скоро мы с ним встретимся. На летних каникулах.

— На неделю, ага.

— Ну и?

— Я не собираюсь ехать. Плевать мне на него.

— Не плевать, я знаю.

— Ему же плевать на нас!

— Он подарит нам кучу всего…

— Вот именно. Наверное, думает, что нас можно купить.

— Он наш отец.

— Тихо! Спи! — кажется, я разозлилась.

— Что такое?

— Больше не хочу о нем слышать, понятно?

— Ладно, больше трепаться не будем. Спи!

Я знала, что теперь будет: как только я усну, начнутся сны. Такие сны, которых мне совсем не хочется.

Если у меня будут дети, я их никогда не брошу. Даже если у меня появится новая любовь, детей я не забуду. Ни за что! Хотя у меня не будет детей. И вообще, становиться взрослым — такая засада. Если б только можно было гонять и гонять на велике. Или завести «ХД» и гонять на нем. И ни о чем не думать. Вот бы отказаться расти.

А потом мне приснился тот сон, который снится каждый раз, стоит подумать о папе: мы вместе идем по улице, у него хорошее настроение, у меня тоже. Но он прибавляет шагу и идет все быстрее и быстрее. Наконец, мне приходится бежать, но я все равно не успеваю. Я кричу и прошу подождать, но он только смеется и отвечает, чтобы я поспешила. И я спешу, и, наконец, бегу со всех ног, но папа все равно далеко впереди. Потом он скрывается за углом, и, когда я поворачиваю, его нет, и я не знаю, куда мне идти. Я стою одна, мимо проходят люди и смотрят на меня. И тогда я замечаю, что я в чужом городе, не узнаю дома и людей. Они что-то говорят, может быть, спрашивают, почему я стою там. Я не понимаю их язык и не могу ответить, поэтому снова бегу. Мне не хватает дыхания, хочется упасть на землю и заплакать.

Когда я просыпаюсь, подушка мокрая. Иногда и в постели мокро. Ужасно стыдно. Мама ничего не говорит, но матрас обернула целлофаном. И это тоже позор. Когда поворачиваюсь, он шуршит, и я обо всем вспоминаю.

Этой ночью я проснулась и успела в туалет.

И увидела, что там лежит мама — то есть, в ванне. Она зажгла стеариновые свечи и слушала плеер на большой громкости. Рэгги, любимая мамина музыка.

— Привет, — сказала я. — Купаешься?

Кажется, она кивнула мне — а может, просто в такт музыке.

— Можно, я пописаю?

Она открыла глаза и сняла наушники.

— Как хорошо, что ты успела.

Справившись, я не стала сразу уходить. Наша ванная выглядела необычно. Как зал вечеринки, с музыкой и светом. Правда, я боялась, что она уснет и — вдруг утонет. Такое же случается во сне? Ведь можно и не проснуться. Даже если нос и рот окажутся под водой. Если ты очень устал. Как мама, например.

— Наверное, и мне пора в постель, — сказала она и встала.

Я немного застеснялась, она ведь была совсем голая. Странно было бы, конечно, если бы она купалась в одежде, но все равно, не очень-то хочется смотреть на мамину грудь и то, что там, пониже. В детстве, конечно, казалось, что кустик под животом — это смешно, но потом, когда чувствуешь, что становишься такой же, с кустиком и прочим, не очень-то приятно смотреть на голую маму. Сразу вспоминаешь, что происходит с тобой. Хотя тебя и не спрашивают, хочешь ли ты себе две булки и кустик посередине. А если булок нет, то тебя за это дразнят. Все самое важное всегда решают за тебя и не спрашивают. Так что я отвернулась, пока мама оборачивалась полотенцем. Я ужасно боялась, что она снова начнет эти занудные разговоры про месячные. Что в какой-то момент это случится и не надо бояться. Это совершенно естественно! И гораздо хуже, когда этого нет! Просто надо попросить маму купить прокладок.Так говорила тетка из психологической службы для подростков, когда пришла в наш класс. Или можно попросить тампоны, если больше нравится. «Свобода в коробочке»,как они называются. Я и слышать не хочу про это безобразие — истекать кровью, пока тебе не стукнет пятьдесят! Не понимаю, как это можно пережить.

— Ты скучаешь по папе? — спросила я.

Она вздохнула.

— Хотела бы ответить «нет». Но ответ — да. Да, скучаю.

— Может, ему надоест та, другая? — попробовала я утешить ее.

— Лучше бы оней надоел. Чтобы узнал, каково это, когда тебя бросают.

— И чтобы он пришел и плакал, и просился обратно?

— И тогда бы я ответила… НЕТ!

— Почему? Ты же по нему скучаешь?

— Если человек тебя предал, то нельзя просто…

— И я бы сказала «нет». Нет. Нет! НЕТ!

Она засмеялась, выключила плеер, вытащила пробку в ванне, задула свечи.

Потом мы легли спать. В разные кровати. В разных комнатах. Хотя в тот вечер мне хотелось забраться к ней. Но просить об этом — слишком по-детски.

Я долго лежала и слушала, как вода вытекает из ванны. Звук свободы. Если бы можно было стать пенной водой в ванне! Хлынуть по трубе в… Ну, в очистные сооружения, конечно, не хочется. Лучше прямо в море. А в море в эту минуту пусть купается папа. Потому что он любит плавать. Если я правильно помню. В нашем фотоальбоме есть снимок. Папа купается вместе с двумя детьми. Мальчик умеет плавать, а у девочки розовый плавательный круг. «Янис, 5 лет, Зак, 7 лет», — написано под фотографией. И папа улыбается и смеется, и можно подумать, что он ни за что в жизни не уедет и не оставит этих детей, потому что это его дети.

Снимков, на которых он собирает вещи и уезжает, у нас нет. Как и снимков того, как он ссорится с мамой, закрыв дверь в комнату, где спят его дети, о которых он скоро забудет.

Кроме одной недели летом, когда он вдруг о нас вспоминает.

Я - Янис


10.   Про кошачью еду и другие сложности | Я - Янис | 12.   Про пап и верблюдов