home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Сэм женился на Вики! — произнес, задыхаясь, Корнелиус. Он едва мог говорить. Дыхание его было неустойчивым.

Мне понадобилось всего три секунды, чтобы осмыслить ужасную новость, а затем я полностью переключилась на его состояние.

— Я достану твои лекарства, — сказала я, соскользнув с кровати. — Приляг.

Он стоял в дверях между нашими спальнями, но пока я говорила, он послушно прошел ощупью к моей постели и рухнул на подушки. Он был очень бледен.

В его ванной я нашла пузырек, две таблетки и стакан воды. Я жила с ним слишком долго, чтобы испугаться его астматического приступа, но я была огорчена, потому что знала, насколько он не любил, когда я видела его в таком унизительном состоянии.

Мучительно медленно прошли полчаса. Я хотела послать за врачом, но он не позволил. Корнелиус прекрасно разбирался в том, насколько опасен каждый приступ, и как раз в тот момент, когда я была готова, вопреки его решению, послать за врачом, ему стало лучше. Но все равно он не пытался заговорить еще двадцать минут. Его первыми словами были:

— Это был самый худший день в моей жизни.

— Ну-ну, успокойся, Корнелиус, или приступ начнется снова.

— Сэм женился на Вики! — закричал он на меня.

— Да, дорогой. Я не могу представить себе, почему ты так огорчен. Разве это не то, чего ты добивался? — Я наклонилась, чтобы поправить постель.

Повернувшись, Корнелиус со стоном зарылся лицом в подушки. Его светлые волосы разметались по белому полотну, и, воспользовавшись тем, что он отвернулся, я опустилась на постель и дотронулась до пряди его волос. Так как в волосах нет чувствительных нервов, он ничего не почувствовал, но я все еще сдерживала дыхание из-за боязни, что он меня обнаружит.

Как только я неохотно отдернула руку, он перевернулся на спину, и из-за резкого движения открылась его грудь. Его пижамную куртку я расстегнула в начале приступа, и я увидела, что у него еще сохранился слабый загар с февральских каникул на Карибском море. Под кудрявыми золотыми волосами, покрывающими аккуратный овал в середине его груди, я могла видеть его тонкие ребра и гладкую кожу.

— Я слышала телефонный звонок, — сказала я наконец. — Откуда они звонили?

— Из Аннаполиса. Они поженились сегодня днем в Элктоне, Мэриленд, после выполнения предварительных местных требований. По-видимому, история, которую нам всучила Вики, о том, что она остановилась у старой школьной подруги в Чеви Чейзе, была полной фикцией, они встретились с Сэмом в Вашингтоне сразу, когда она приехала из Веллетрии.

— Я не понимаю, — сказала я вежливо, отводя взгляд от темных очертаний, просвечивающих через ткань штанов. — Почему они решили скрыться?

— Сэм знал, что я решительно против его идеи жениться на Вики.

— Ты против? Почему ты не сказал мне? Я не подозревала об этом.

— Этот вопрос вызывал такие проблемы, что я не хотел поднимать его вновь.

— Но что же заставило тебя передумать?

— Я... попал в беду. Случайно. И я подозревал, что это Сэм все затеял.

— О чем ты говоришь?

— Если быть честным: я не доверяю Сэму. Я хотел, чтобы Вики вышла замуж за человека, которому я доверяю на сто процентов.

— Но...

— Забудем об этом. Я больше не хочу говорить об этом.

Почувствовав резкие нотки в его голосе, я попыталась изменить тему разговора, пока он не положил ему конец, вернувшись в свою комнату.

— Ладно, — сказала я быстро, — меня удивляет не то, что они решили пожениться. В конце концов, Вики очень мила, и Сэма, хотя он и некрасив, нельзя назвать непривлекательным мужчиной. Разумеется, я сомневаюсь, пришло бы ему самому на ум жениться на ней, если бы ты не подал ему эту идею, однако это не относится к делу. Меня удивляет, как Эмили могла допустить, чтобы это случилось. Вики была у нее под носом целых два месяца — шесть недель в Европе и теперь последние две недели в Веллетрии. Конечно, она должна была что-то заподозрить. По-видимому, Сэм как-то общался с Вики — возможно, письмами или по телефону...

— Необязательно. Он, вероятно, затеял все это, когда снова неожиданно поехал в Европу в конце апреля. На самом деле я не поверил в его историю, будто один из наших клиентов захотел выйти на мировой рынок.

— Но он был в Париже всего неделю!

— Алисия, Сэм может изучить акционерное общество, реконструировать его, слить его, разделить акции среди торговых синдикатов и положить доходы в банк, — все это за сорок восемь часов. Не говори мне, что он не смог бы организовать собственную женитьбу за неделю!

Он замолчал и выпил воды. Он лежал, опираясь на правый локоть спиной ко мне, и у меня перед глазами был просвет между штанами его пижамы и курткой. Протянув руку, я остановила свои пальцы в миллиметре от его кожи.

— Что ты собираешься делать? — сказала я, механически убирая руку, когда он поставил стакан.

— Что я могу поделать? Он взял меня за яйца. — Этот вульгарный оборот, совершенно несвойственный его обычно корректной речи, свидетельствовал о степени его отчаяния. Он застегнул куртку, тайком проверил ширинку, убедившись, что она застегнута, и отбросил постельное белье.

— Давай спать, — сказал он, вставая с постели и двигаясь к двери, соединяющей наши комнаты. — Уже за полночь.

— Но, Корнелиус... — Я так надеялась, что он проведет остаток ночи в моей комнате, что автоматически пыталась задержать его. — Возможно, это не будет таким несчастьем, — сказала я быстро. — Сэм хорошо относится к Вики, и, несмотря на то, что ты сказал, я уверена, он приложит все усилия, чтобы стать хорошим мужем. Разумеется, жаль, что Вики не вышла замуж за человека, который искренне ее любит, но...

— О, Боже, опять ты со своей навязчивой идеей о Себастьяне! Это просто патология!

— Не большая патология, чем твоя навязчивая идея относительно твоей дочери! — вскипела я, а затем вздрогнула, когда он хлопнул дверью, даже не удосужившись ответить.

В сильном волнении я опустилась на край кровати. Шло время, но я не двигалась.

Только я смирилась со своим одиночеством, как он проскользнул обратно в комнату. Он затянул тесемку пижамы, но штаны по-прежнему болтались на талии, так как он был очень худ. Садясь на кровать сзади меня, он положил свои руки на мои.

Я сидела, глядя на его прекрасные руки, которые должны были бы принадлежать художнику, и на миг представила, как они пишут прекрасную картину или, возможно, играют ноктюрн Шопена. Но Корнелиус не играл ни на каком инструменте и ничего, кроме своей подписи, не писал. За всю свою жизнь я получила от него только два письма; он написал мне в больницу, после того как я родила второго ребенка от первого мужа. Я сохранила эти письма, и теперь, через восемнадцать лет после рождения Эндрю, перечитала их, чтобы вспомнить время, когда общение было легким и непринужденным.

После того как мы промолчали еще целую минуту, я спокойно сказала:

— Я сожалею, что задержала тебя, сделав такое глупое замечание. Ты должен сейчас лечь в постель, или приступ астмы снова повторится.

Без колебания он скользнул в постель, и, когда я выключила свет и легла рядом, его пальцы сразу сплелись с моими. Мы лежали так некоторое время, соединенные, но все-таки разделенные, он со своими мыслями, я со своими, и как только я почувствовала, что не могу больше выносить напряжение, его рука ослабла в моей, так как он заснул.

Я подождала до тех пор, пока не была уверена, что его сон глубок. Тогда я прижала его руку к моему телу и прижалась к нему в темноте так сильно, как могла.

Он проснулся на рассвете. Я почувствовала, как его пальцы скользнули по моему бедру, и в мгновение ока проснулась, охваченная паникой из-за боязни, что он поймет, что я положила его руку туда, куда хотела. Притворяясь, что все еще сплю, я чуть-чуть отодвинулась.

Мы лежали неподвижно. С облегчением я подумала, что он снова заснул, однако он сказал тихо: «Алисия», и, когда я не ответила, он зажег свет.

Яркий свет ослепил нас обоих. Когда я смогла открыть глаза, я увидела, что он все еще загораживает лицо рукой. Я быстро отвернулась.

— Алисия...

— Нет, не будем говорить, Корнелиус. Как ты сможешь высидеть целый день в офисе, если не выспишься? Сейчас не время для разговоров и, во всяком случае, сейчас не о чем говорить.

— Боже мой, — вздохнул он, — иногда я действительно думаю, что нам было бы лучше разойтись.

Приподнявшись и выпрямившись, я откинула волосы с глаз и закричала на него:

— Не говори так! Как ты можешь так говорить! Ты не должен это говорить никогда, никогда, никогда!

— Но я не могу видеть тебя такой несчастной. — Он был в отчаянии. В его глазах была боль. — Я люблю тебя так сильно, что не могу выносить это. Я думал, что после того апреля мы нашли какое-то решение, но...

— Корнелиус, — сказала я более спокойным тоном, — было бы величайшей ошибкой в такой момент, когда мы оба возбуждены, пересматривать решение, к которому мы с большим трудом пришли в апреле. Наше решение было единственно возможным при тех обстоятельствах, и я чувствую громадное облегчение, когда вижу, как оно осуществляется. У тебя появилась любовница. Я восхищена. Ничто не может доставить мне большего удовольствия. Я осознаю, что решила остаться одна, но это мое собственное решение, и у тебя нет необходимости беспокоиться. Пожалуйста, не сомневайся, я абсолютно счастлива, и, хотя, разумеется, сожалею, что мы не близки, как были когда-то, ты должен знать, что я полностью принимаю наши новые отношения и остаюсь вполне довольной нашей супружеской жизнью.

Он лежал в постели без движения.

— Но если мы оба согласились с этим, — сказал он медленно, — почему мы не находим душевного покоя?

— Нужно, чтобы прошло время. Нельзя перейти от сексуальных отношений к платоническим так же легко, как щелкнуть выключателем. Послушай, Корнелиус, ты не должен считать эту ситуацию странной или необычной. Так или иначе большинство пар не спят вместе через восемнадцать лет после свадьбы. В этом нет ничего особенного.

— Интересно, что бы случилось, если бы...

— Это наиболее опасная фраза в английском языке. Пожалуйста, не произноси ее. Я ненавижу ее. Она является прелюдией к бессмысленным воспоминаниям, которые лучше забыть.

— Но я не понимаю, почему мы должны так страдать...

— Это не страдание. Мне чрезвычайно повезло, и мы счастливы. У нас есть деньги, мы хорошо выглядим, и, хотя твое здоровье оставляет желать лучшего, это не помешало тебе сделать успешную карьеру. У нас трое чудесных детей, и, хотя я признаю, что порой твоя дочь доводит меня до отчаяния, в глубине души я очень преданна ей, как и ты, я знаю, предан моим мальчикам. Конечно, печально, что у нас нет общих детей, однако, поскольку я с этим смирилась, думаю, ты тоже должен примириться. Не следует чувствовать себя виноватым, Корнелиус. Я говорю это по прошествии стольких лет, но не перестану повторять, если есть хоть малейший шанс тебя убедить. Что случилось, то случилось. В тридцать первом году ты заболел не по своей воле. Это не твой проступок. Это деяние Господа.

— За что Господь так наказал меня...

— Это просто жалость к себе, Корнелиус. Я понимаю, мужчине трудно примириться с фактом, что он не может дать жизнь ребенку, но подумай, насколько осложнилась бы твоя жизнь, если бы ты был не только бесплоден, но и совсем неспособен вести половую жизнь. В одной из мыльных опер, которую я смотрела на днях, герой заболел полиомиелитом и его парализовало, в результате его жена...

Он застонал.

— Пожалуйста! Разве недостаточно проблем в реальной жизни? Зачем заниматься воображаемыми проблемами воображаемых людей?

Я засмеялась, и, когда он увидел, что я развеселилась, ему также удалось засмеяться. Я еле сдерживала слезы.

Резко отвернувшись, я увидела наше отражение в зеркале в глубине спальни, счастливая красивая пара, отдыхающая в роскошных апартаментах.

— Я очень тебя люблю, — сказал он, — ты самая прекрасная женщина в мире.

— Я тоже тебя люблю, дорогой.

Казалось, зеркало поглотило наши слова и сделало их такими же нереальными, как наше отражение. Я думала обо всех журнальных историях, которые читала об истинной любви, супружеском счастье и счастливых развязках, и внезапно отражение в зеркале стало расплывчатым, как будто действительность одержала, наконец, победу над грезами.

— Алисия...

Я должна была остановить его, но не сделала этого. Я была слаба и безрассудна, прильнула к нему, когда он стал целовать меня. Наши отношения были отброшены назад, к тому времени перед катастрофической ссорой в апреле, и ничто не прошло, а в наименьшей степени горечь и острое нестерпимое чувство разочарования.

Когда неудачу нельзя было больше не замечать, он предложил:

— Давай делать то, что мы делали до того, как поженились, когда ты была беременна, когда мы не могли, когда я не мог...

Я проявила слабость и теперь платила за нее, став свидетельницей его безмерного унижения и стыда. Ради него, даже больше чем ради себя самой, я решила стать сильной.

— Нет, — сказала я.

— Но я ничего не имею против, клянусь, я сделаю все, чтобы ты была счастлива!

Я очень хорошо знала, что он втайне ненавидел любое отклонение от сексуального поведения, которое считал нормальным. В течение первого года нашей супружеской жизни, когда наши физические отношения были совершенны, я изумлялась, что его консерватизм и пуританские убеждения позволяют ему быть таким чувственным. Но, когда стала старше, я поняла, что чувственность Корнелиуса в отношениях со мной проявлялась не вопреки его пуританизму, а благодаря ему. Я помню рассказы о старомодных мужчинах, которые, привыкнув к женщинам, облаченным в замысловатые одежды, падали в обморок при взгляде на женскую лодыжку. Вид Корнелиуса, сбросившего не только рубашку, но и свое чопорное среднезападное воспитание, даже теперь, после многих лет супружеской жизни, приводил меня в лихорадочное возбуждение.

Возбуждение оскорбило меня. Прикинувшись совершенно спокойной, я сказала бесцветным голосом:

— Если ты хочешь сделать меня счастливой, Корнелиус, тогда, пожалуйста, возвратимся к соглашению, достигнутому в апреле. Я знаю, что ты любишь меня, и мне этого достаточно. Нет необходимости демонстрировать эту любовь физически, поэтому ты не должен считать, что обязан это делать.

Он сразу поднялся с постели и быстро пошел к двери.

— Корнелиус...

— Ладно, — сказал он. — Я дурак. Сожалею, что побеспокоил тебя. Спокойной ночи.

Дверь закрылась, и я снова осталась одна. Я немедленно погасила свет, так как не могла видеть пустое место, где он только что лежал рядом со мной, мужество покинуло меня, и я разрыдалась.

Иногда мне бывает смешно, что в мыльных операх сильная страсть представляется как роскошное, волнующее, но безмятежное чувство, наполненное музыкой скрипок и вереницей никогда не кончающихся золотых солнечных закатов. В жизни все по-другому. Страсть губительна, внушает ужас, разрушает дома, разбивает жизни, и под маской внешнего лоска непреодолимой страсти скрывается темный омерзительный мир страданий и утрат.

Я вышла замуж в первый раз за Ральфа Фоксуорса, когда мне едва исполнилось семнадцать, чтобы сбежать от своей семьи. В двадцать лет, будучи на пятом месяце беременности вторым сыном, я встретила Корнелиуса. Через три дня я стала с ним жить, и к тому времени, когда Эндрю появился на свет, я уже готовилась к новому замужеству.

Я была все еще очень молода. Я думала, если мы с Корнелиусом любим друг друга, золотые солнечные закаты и волшебные скрипки нам обеспечены. Я надеялась, что смогу вынести потерю обоих сыновей, отданных под опеку Ральфу, если у меня будут еще дети, и считала, что вместе с Корнелиусом, мы легко переживем любые удары судьбы.

Однако золотой солнечный закат не наступил. Скрипки играли сладко короткое время, а потом смолкли. Теперь я вижу жизнь совершенно по-другому.

Я не религиозна, хотя, конечно, хожу в англиканскую церковь на Пасху и Рождество. Но я пришла к убеждению, что существуют некоторые естественные законы, которые управляют делами людей, так же как и естественные законы, регулирующие жизнь на земле вокруг нас. Я поняла, что сильная страсть тоже действует по неумолимым законам; когда вы обмениваете своего мужа и детей на рай, вы не должны удивляться, если оказывается, что рай дороже или намного дешевле, чем вы заплатили.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять это, так как первые два с половиной года нашей совместной жизни были исключительно счастливыми, омраченные только тем, что мне не разрешали видеть сыновей. Но 7 сентября 1933 года (в годовщину этого дня я всегда чувствую себя больной под грузом несчастья), Корнелиус сообщил мне, что он стал бесплодным из-за свинки, которой переболел несколькими годами раньше. Мы ничуть не удивились, что это открытие повлияло на нашу интимную жизнь, и согласились, что должно пройти какое-то время, чтобы можно было приспособиться к этой ситуации, но нам никогда не приходило в голову, что наша совместная жизнь начала разваливаться. Некоторое время мы чувствовали себя неловко. Наконец Корнелиус преодолел свои трудности, но вскоре, непонятно как, Они вернулись. Он обращался к различным врачам, все они говорили, что нет физических причин для нарушения нормальных сексуальных отношений, но этот единодушный диагноз не привел к положительным результатам. Корнелиус становился все более напуганным, я все более нервной, и даже в те редкие моменты, когда мы ухитрялись осуществить брачные отношения, это время всегда было очень коротким и слишком отягощенным беспокойством, чтобы дать ощущение удовольствия, которое считалось само собой разумеющимся в прошлом.

Понимая, что в основе проблемы лежит отсутствие у нас общих детей, мы обсудили возможность усыновления, но эта идея была отвергнута, когда Ральф женился вновь и великодушно разрешил мне общаться с сыновьями. Вскоре после этого Корнелиус добился согласия видеться с Вики, так что мы приглашали всех троих детей на Рождество и Пасху, а также август месяц всегда проводили в Бар-Харборе. В 1938 году, когда я уже убедила себя, что счастлива и что бессмысленно желать видеть мальчиков чаще, Ральф погиб в автомобильной катастрофе в Лейквуде, Нью-Джерси, и Себастьян и Эндрю в возрасте девяти и семи лет стали жить с нами постоянно.

Сразу же дела улучшились до неузнаваемости. Я была так счастлива, что получила наконец возможность все время быть с детьми, и Корнелиус, чувствуя, вероятно, что я больше не страдаю от того, что у нас нет общих детей, временно преодолел свои трудности. Мы никогда не достигли совершенства прежних дней, но, во всяком случае, мучительная неловкость между нами исчезла. Затем в 1941 году Корнелиус выиграл процесс и получил право на исключительную опеку своей дочери, так что Вики стала жить с нами.

Я могу привести несколько причин, почему Вики расстраивала нашу супружескую жизнь, но не могу решить, какая из причин верна. Возможно, вред был вызван сочетанием этих причин, но в любом случае единственным неоспоримым фактом было то, что наша супружеская жизнь снова переживала трудные времена.

Вероятно, основная сложность заключалась в том, что я не ожидала, насколько Вики окажется трудной. К тому времени я знала ее хорошо, но, когда она приезжала к нам раньше, она всегда вела себя наилучшим образом. Как только она стала жить с нами, ситуация изменилась. Разумеется, смешно надеяться, чтобы дети вели себя хорошо все время, точно так же наивно думать, что роль мачехи осуществить легко, но я недооценивала, сколько времени, терпения и сил потребуется, чтобы помочь трудному десятилетнему созданию привыкнуть к новому окружению. Вики была дерзка, непослушна и склонна драматизировать свое положение, считая меня злой мачехой. Я же была готова принять во внимание ее характер, поскольку борьба за опеку была ожесточенной, а ее мать, невменяемая нимфоманка, не имела, очевидно, никакого представления, как воспитывать ребенка, но мои нервы не выдержали, и вскоре я обнаружила, что нахожусь на грани нервного истощения.

Я хотела полюбить Вики. Я всегда мечтала о дочери, о маленькой девочке, похожей на Корнелиуса, так что для меня было большим разочарованием, когда оказалось, что Вики так сильно отличается от моего идеала. Естественно, я скрывала свое разочарование; я думала, что скрываю его идеально, но, возможно, Корнелиус догадывался о моих чувствах и обижался на это. Или, возможно, он чувствовал себя виноватым, что, вместо того чтобы дать мне родную дочь, переложил на меня воспитание чужой дочери. А может быть, напряженная атмосфера в семье вызывала в нем подсознательное напряжение. Как я уже сказала, я вижу несколько причин, которые усложняли нашу супружескую жизнь, но, какова бы ни была эта причина, обнаружилось, что разлад в семье не был временным, а стал особенностью нашей семейной жизни.

С этим было трудно смириться. Моей единственной заботой было скрыть от детей истинное положение вещей, чтобы их не касались наши проблемы, но в 1945 году произошел случай, который едва не разрушил наш брак. Вики было четырнадцать с половиной лет, Себастьяну — шестнадцать. Я не могу описать этот инцидент, но убеждена в невинности Себастьяна. У Вики было искаженное представление о сексе из-за ее постыдной матери и, хотя я пыталась говорить с ней о поведении мужчины при определенных обстоятельствах, она была слишком истерична, чтобы слушать. Корнелиус не способен вести себя разумно, когда это касается Вики, и моментально встал на ее сторону, когда я пыталась защищать Себастьяна. Так как я не могла простить ему некоторые вещи, которые он говорил о моем сыне, а он не мог простить некоторых моих высказываний о его дочери, неудивительно было, что мы отдалились друг от друга и в течение целого года ни разу не пытались спать вместе.

Но затем он вернулся ко мне. Он сказал, что был настолько несчастен, что попросил Джейка Рейшмана одолжить ему одну из его любовниц (у Джейка их целый выбор), но эпизод был так отвратителен, что он не смог его повторить. Он сказал, что любит меня и хочет, чтобы я вернулась к нему. Я и вернулась.

Некоторое время мы были счастливы, но это продолжалось недолго, мы оба понимали, что это не может продолжаться Долго. Я больше не могла быть холодной и бесстрастной, это выше моих сил, я была так несчастна. Я не могу описать ту боль, какую испытала, и, когда не смогла больше переносить ее, я пошла к врачу и сказала: «Пожалуйста, дайте мне немного успокаивающего средства». Он спросил, почему я так встревожена, а я не смогла сказать: «Мой муж едва ли сможет когда-нибудь любить меня»; вместо этого я сказала: «У нас с мужем нет детей». «Но миссис Ван Зейл! — воскликнул он удивленно. — У вас трое детей — два сына и падчерица!» — «Я имею в виду общих детей», — сказала я. Я не могла рассказать ему, что мы с Корнелиусом мечтали иметь семь детей, да, семь, одну дочь и шесть сыновей («на одного больше, чем у Рокфеллеров», — говорили мы часто, смеясь), и мы планировали их дни рождения, давали им имена и намечали их будущее. «О, это была просто игра, — сказала я первому психиатру, — просто способ чувствовать себя лучше, потому что я так сильно скучала по моим мальчикам». — «Нет, это не было игрой, — сказала я второму психиатру. — Это было реально, я знала, как они выглядели, и затем однажды они ушли, и я не знаю, — как перенести эту потерю, я все еще очень сильно скучаю по ним, когда бы я ни думала о них, я не могу вынести, что их не существует...»

Психиатр был добр, но на самом деле он ничего не понял.

— Мне было так хорошо, когда у меня были дети, — сказала я, наблюдая, как он выписывает новый рецепт успокаивающего. — Я обыкновенная, не умная и не одаренная, но когда я родила Себастьяна, то почувствовала впервые в жизни, что я — личность. Алисия Блейс Фоксуорс, талантливая, блестящая, преуспевающая... Я чувствовала себя так же, когда родился Эндрю, несмотря на то, что собиралась оставить его, поэтому я упорно пыталась скрывать истинные чувства. Но не могла. Я все плакала и плакала, когда у меня забрали Эндрю, но я должна была взять себя в руки, поскольку не хотела, чтобы Корнелиус об этом знал. Я должна была скрыть горе и притворяться спокойной. Иногда я думаю, что все эти годы я только и делала что скрывала горе и притворялась, притворялась, притворялась... Я не хотела тревожить Корнелиуса, потому что это причинило бы ему сильную боль, а я люблю Корнелиуса, я не могу выносить, когда причиняю ему боль. Я бы предпочла умереть, чем дала ему понять, как беспокоит меня бездетность...

Но это была ложь. Я больше не могла скрывать. Шестого апреля 1949 года случилось непоправимое: я потеряла самообладание, и наши хрупкие отношения, которые мы сохраняли в течение многих лет, наконец разрушились, так что восстановить их было невозможно.

Неприятности начались тогда, когда Вики со своей обычной склонностью к мелодраме, пустилась в нелепое тайное бегство с этим юным Ромео, инструктором по плаванью, и наша внешне спокойная семейная жизнь снова дала большую трещину. Корнелиус не мог ничего сделать, только спрашивал в отчаянии, когда мы поступили неправильно. Когда он смотрел на меня так, будто я была причиной эгоистичной безответственности Вики, я не смогла удержаться и не сказать, что несчастье случилось из-за того, что он избаловал ее с колыбели, отдав ей любовь ко всем детям, которых у него не было. Однако, я думаю, эта истина была очевидна для него. Разумеется, ситуация усугублялась его чувством вины по отношению ко мне, и мы оказались на грани развода, когда я обнаружила, что он втайне планирует выдать Вики замуж за Сэма Келлера.

Корнелиус относился к Сэму как к брату, и я всегда считала его как бы своим шурином. Так как он был человеком, который никогда не позволял женщине чувствовать себя недооцененной, мы легко стали друзьями, но я понимала, что его дружелюбие объяснялось тем, что я была женой Корнелиуса. Если Корнелиус когда-нибудь разойдется со мной, Сэм и не взглянет в мою сторону, поскольку для него важно то, что важно для Корнелиуса. Он был одним из тех людей, которых инстинктивно притягивает к источникам большого богатства и власти; такие люди обладают безошибочным инстинктом находить подходящего шефа и быть верным ему без колебаний. Слишком умный, чтобы быть просто лакеем, и слишком проницательный, чтобы не использовать любое преимущество от дружбы с Корнелиусом, Сэм не был льстивым прихлебателем.

Конечно, он был неподходящим мужем для Вики.

Я знала, он не может любить ее, и также знала, он способен жениться на ней, чтобы угодить Корнелиусу. Я глубоко против мужчин, вступающих в брак без любви. Первое замужество дало мне возможность понять страдания девушки, вступающей в брак без любви, и хотя я втайне страстно желала, чтобы Вики ушла из дому, я не могла одобрить идею выдать ее за Сэма. В частности потому, что есть человек более подходящий, который может предложить ей любовь.

Себастьян всегда любил Вики. В этом не было ничего противоестественного. Они не были связаны кровными узами, и хотя мое замужество с Корнелиусом сделало их сводными братом и сестрой, они не воспитывались вместе с колыбели. Я думала, что Сэм не может жениться на Вики еще и потому, что она с самого рождения считала его дядей.

Себастьян был уравновешенный и спокойный юноша. Он представлял совершенный контраст экстравагантной натуре Вики. Он был также умен и в полной мере отвечал ее претензиям на интеллектуальное самоутверждение. Правда, Вики была настроена против него, но это результат своенравия юности, а когда она повзрослеет, я уверена, она не сможет не отдать ему должное.

Однако, если быть честной, я должна признать, что не хотела бы, чтобы они поженились только из-за того, что я полагала, будто они подходят друг к другу. На самом деле, при других обстоятельствах, я, возможно, считала бы, что Вики недостойна Себастьяна, и надеялась, что он избавится от увлечения юности, но, к несчастью, этого не происходило.

Я хотела, чтобы они поженились, поскольку рассчитывала, что это избавит Корнелиуса от чувства вины и поправит нашу разрушающуюся семейную жизнь. Я думала, что если его дочь и мой сын дадут нам внуков, они смогут заменить нам нерожденных детей, наша утрата будет сглажена общей радостью. Постепенно за многие годы я пришла к уверенности, что этот брак является единственным средством для сохранения нашего супружества, которое становилось почти невыносимым, и к апрелю 1949 года от этого напряжения я была близка к нервному расстройству. Мне стало трудно делать вид, что я все еще хочу его сексуально, в то время как я мучительно боялась ночей; я страшилась муки, желания узнать, дотронется ли он до меня; боялась, что вдруг обнаружится его импотенция; меня страшили даже те редкие случаи, когда у него все получалось, потому что я возмущалась, что он получал удовольствие, тогда как мне это никогда не удавалось. Я была очень сердита после инцидента с любовницей Джейка Рейшмана, хотя Корнелиус клялся, что у него с ней ничего не получилось. Я считала, что он не имел права искать близости с другой женщиной, в то время как я изо всех сил пыталась быть ему хорошей женой. Мне казалось несправедливым, что я должна расплачиваться за то, что я единственная из всех женщин, которая знала, что он чувствовал неполноценность из-за бесплодия. Это усиливало мое отчаяние. Я старалась побороть его, но не смогла, и постепенно это чувство соединилось со страхом потерять к нему физическое влечение, которое я всегда считала само собой разумеющимся.

Как раз в тот момент, когда наша супружеская жизнь находилась в глубоком упадке, и я с новой силой уцепилась за мечту о женитьбе Себастьяна на Вики, я обнаружила, что Сэм намечен на роль мужа Вики.

— Я должна с тобой поговорить, — сказала я Корнелиусу вежливо, после того как в среду вечером в начале апреля мы забрали Вики из апартаментов Сэма. — Это важно.

— Дай мне сначала посмотреть, как там Вики... — Как обычно, он буквально окутал ее отеческой любовью, и, как обычно, маленькая дерзкая девчонка изо всех сил играла на его сердечных Струнах. — Подожди меня наверху, — предложил он. — Я хочу сбросить этот проклятый деловой костюм, как только проведаю Вики.

Я не стала с ним спорить, а решила подождать в своей спальне. Он вернулся в свою комнату, смежную с моей, лишь через час, и еще пять минут он переодевался, но я не упрекнула его в том, что он задержался. Я подумала, что за заботами о Вики он не заметил, как пробежало время, и в этом не было ничего необычного. Я всегда отходила на задний план, когда Корнелиус занимался дочерью.

— Я должна поговорить с тобой, — повторила я, когда он вошел в комнату. К этому времени я уже надела ночную рубашку и пеньюар, хотя не сняла с лица макияж.

— О, Боже! — простонал он, не слыша ни одного моего слова. — Бедная маленькая Вики! Что, черт побери, мне делать!

Мое терпение лопнуло.

— Не делай вид, что ты не подстроил это!

Он уставился на меня.

— Что ты имеешь в виду?

Это было слишком. Я могла вынести его искреннее беспокойство о благополучии дочери, но не его притворства, не тайного сговора за моей спиной.

— Я имею в виду, что ты лгал мне! — вскипела я. — Мне всегда казалось, что ты разделяешь мою надежду, что Вики в один прекрасный день выйдет замуж за Себастьяна, и вдруг Сэм говорит, что ты обделал с ним это секретное дело за моей спиной! Конечно, он сказал, что собирается отказаться жениться на ней, но, если ты думаешь, что я ему поверила, ты очень ошибаешься. Разумеется, он сделает все, что ты у него ни попросишь. Я не знаю, как ты мог поступить таким образом по отношению к собственной дочери! Как ты можешь выдавать ее замуж за человека, которому она совершенно безразлична, когда в нашей собственной семье есть молодой человек, готовый целовать землю, по которой она ступала...

— О, ради Христа! — Он вскочил на ноги. Каждый мускул, казалось, напрягся от злости. — Не морочь мне голову этой женской романтической чепухой. Вики не хочет выходить замуж за Себастьяна! Алисия, все, что связано с этим парнем, делает тебя неврастеничкой. Я всегда молчал, потому что не хотел причинить тебе боль, но сейчас я вижу, что мы уже дошли до такой стадии, когда нельзя молчать. Это слепое обожание Себастьяна несправедливо по отношению к Эндрю и только наносит вред самому Себастьяну!

— Ты никогда не любил Себастьяна, — сказала я. — Никогда.

— Это совершенно неверно и показывает, как неврастенически ты все воспринимаешь! Послушай, Алисия. Ты должна быть благоразумна. Нельзя заменить реальность миром грез, в котором твой сын женится на моей дочери и они произведут полдюжину детей, которые заменят наших детей. Ты должна вернуться к действительности и понять, что эта мечта никогда не воплотится в жизнь.

— Но я действительно верю... со временем...

— Нет, к сожалению. Пожалуйста, не думай, что я черств, нет, я не такой; в нашей жизни произошла трагедия, и я это осознаю. Однако мы должны с этим смириться настолько, насколько нам это удастся. Мне это в каком-то смысле легче сделать, потому что у меня есть работа, а твой мир здесь, на Пятой авеню, и ты могла бы вести более полную и интересную жизнь, чем та, которую ты ведешь в настоящее время. Вместо того чтобы проводить так много времени, смотря мыльные оперы, почему бы тебе не выйти в свет, не повидаться с друзьями, возможно, не вступить в одно или два новых благотворительных общества? Если бы ты проводила свое время более разумно, я уверен, твоя жизнь не так бы тебя разочаровывала, так что, пожалуйста, сделай попытку вырваться из окружающей тебя рутины. Мне не хотелось бы однажды прийти домой и застать тебя в нервном припадке.

— В том, что у меня будет нервное расстройство, — в ярости обрела я дар речи, — ты должен обвинять только себя. Не по моей вине у нас не было детей.

Спальня была ярко освещена. Невозможно было скрыть выражение наших лиц. Секунду мы стояли неподвижно, как будто были загипнотизированы ослепляющей ясностью, а затем Корнелиус сделал шаг назад. Его лицо стало белым как полотно.

— Почему я не должна проводить время, наслаждаясь мыльными операми? — сказала я. — Это лучше, чем сидеть и думать о детях, которых ты не дал мне. И это, разумеется, лучше, чем думать о муже, от которого не было никакого толку в постели.

В наступившем молчании я решила, что не сказала этого вслух. Я не могла такое сказать вслух, потому что не могла быть такой злобной.

Корнелиус отступил еще на шаг. В его глазах застыла боль, и я знала тогда, что слова уже сказаны, и ничто не может заставить забыть их.

Слов больше не было. Я смотрела на его лицо и видела, как оно до неузнаваемости исказилось от горя. Он продолжал отступать, пока не натолкнулся на стол, и тогда он повернулся, открыл дверь и, спотыкаясь, вышел в коридор.

— Корнелиус! — ко мне вернулся голос, но было слишком поздно. Я побежала за ним по длинному коридору, по красному ковру до площадки главной лестницы, и все это время выкрикивала его имя. Я увидела, как он проходил через холл, но он не оглянулся. Ступеньки казались бесконечными. Мои комнатные туфли неистово шуршали по мраморному полу. — Корнелиус! — рыдала я, — Корнелиус! — Я бросилась из парадной двери и на полпути через палисадник догнала его и повисла на его руке.

Он отбросил мои руки.

— Прекрати вопить, — сказал он резко. — Прекрати немедленно.

— Корнелиус...

— Мне нечего сказать тебе. Отпусти меня.

Он пошел к воротам, и, когда я попыталась снова схватить его, он толкнул меня так сильно, что я упала. Булыжники были как куски льда. В доме слуги зажгли свет, разбуженные шумом, и, сгорая от стыда, я стала красться к крыльцу. Как только я добралась до библиотеки, охрана устремилась в холл.

Я ждала, надеясь, что он вернется за телохранителем или машиной, но он не вернулся, и когда в доме воцарилась тишина, я, наконец, поднялась на цыпочках наверх и затаилась в его спальне.

Он вернулся на рассвете.

Я все еще его ждала, но приняла три успокоительные таблетки и была спокойна.

Когда он вошел в комнату, он не обратил внимания на кресло, в котором я сидела, а подошел к окну, отдернул портьеры и стоял, устремив взгляд на Центральный парк. Наконец он сказал, по-прежнему не глядя на меня:

— Я только не могу понять, почему мы так долго и бессмысленно боролись.

— Корнелиус, дорогой...

Он обернулся.

— Пожалуйста! Не надо больше сцен! С меня достаточно!

Я попыталась собрать все свое хладнокровие. Очевидно, я могла смягчить его боль, лишь притворяясь спокойной. Я не должна была давать волю эмоциям. Мало ему было своего горя, чтобы еще справляться с моим.

— Ты ходил к кому-нибудь? — спросила я абсолютно бесцветным голосом.

— Да.

Мое поведение, казалось, ободрило его. Он все еще не мог смотреть на меня, но сел на стул рядом и начал снимать ботинки.

— Ты...

— Конечно. Все было чудесно. Как будто я никогда не был болен. — Он бросил тапочки через комнату и уставился на них.

— Проститутка?

— Господи, нет! Ты можешь не быть обо мне слишком высокого мнения, однако я еще не пал так низко, чтобы платить за это.

— Тогда кто же она?

— Ты ее не знаешь. Ее зовут Тереза, не запомнил ее фамилии. У нее какая-то безобразная польская фамилия. Это новая девушка Кевина, из тех, кого он нанимает присматривать за домом.

— Разве у Кевина полька? Я думала, она шведка. — Разговор становился почти дружелюбным. Я наблюдала, как он расстегивал верхнюю пуговицу на рубашке.

— Ингрид уехала в Голливуд.

Мы замолчали. Он более не раздевался, но поднял с пола галстук и сидел, вертя его в руках.

— Разумеется, ты хочешь развода, — наконец сказал он вежливо.

Я снова подыскивала слова, и, когда заговорила, мой голос звучал более сдержанно.

— Из-за нарушения супружеской верности?

Он уставился на меня.

— Мы можем, разумеется, использовать нарушение супружеской верности как правовое оправдание, однако на самом деле я думаю о... Ну, я не понимаю, почему ты хочешь в таких условиях оставаться моей женой. Теперь, когда я знаю, что ты чувствуешь, я не могу понять, как ты выдерживала нашу супружескую жизнь все эти годы или почему ты должна хотеть выдерживать ее. Я полагаю, ты жалела меня и чувствовала, что ты обязана оставаться моей женой, но теперь нет нужды задерживать тебя. Наоборот, моя обязанность позволить тебе уйти.

Я не могла говорить.

— Если только... — Он смял галстук в руке.

Я кивнула головой, однако он смотрел на галстук и не видел меня.

— Если только вопреки всему ты еще чувствуешь... — Наконец, он посмотрел на меня и увидел выражение моих глаз.

Стул упал, когда он вскочил на ноги и бросился через комнату в мои объятия.

Мы долго стояли в объятьях друг друга, затем успокоились и сели, взявшись за руки, на край кровати, продолжая обмениваться полуфразами, полунамеками, что вырабатывается за многие годы супружеской жизни.

— Я все еще не могу поверить...

— Не будь смешон, Корнелиус. Если ты кого-нибудь любишь, то с этим уже ничего не поделаешь.

— Не стремилась ли ты втайне к...

— Нет. А ты?

— Никогда. Развод не для нас.

— Я так сильно ненавижу себя за то, что заставила тебя думать...

— Нет, очень хорошо, что ты так откровенно высказалась.

— ...обо всем гадком и обидном, что я тебе тут наговорила...

— Но зато теперь между нами нет неясностей. Я вижу, что мы слишком долго все пускали на самотек. Это моя ошибка.

— Нет...

— Я говорю о своей реакции. О, Боже, Алисия, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за...

— Она здесь ни при чем. На самом деле было бы даже лучше, если бы...

— Да, но только если бы ты согласилась.

— Ну, поскольку она подходит, без волнений, без проблем... Разве она...

— Нет. Не красивая и даже не хорошенькая. Поверь мне, это как раз то, что нужно. Мне стыдно признаться, что у меня не хватило мужества принять меры несколько лет тому назад и уберечь тебя от всех...

— Нет, раньше я бы очень сильно возражала. Теперь это кажется верным. Я не могу этого объяснить.

— Однако нам следует обсудить это, разрешить эту проблему и положить конец этому безысходному страданию. Мы оба страдали достаточно долго.

Наступила пауза, во время которой мы пытались привести в порядок наши мысли и ослабить напряженность. Я продолжала держать крепко его руку. За окном над парком небо становилось светлее.

— Начнем с очевидного, — сказал Корнелиус наконец. — Во-первых, не надо развода. Мы любим друг друга, и мысль о том, что мы разойдемся, невыносима. Во-вторых, не надо секса. Ясно, наши сексуальные отношения окончены, и если мы можем это признать, то это сделает нас намного счастливее. В-третьих, не надо верности. Вряд ли было бы реально в этих условиях связать себя обетом безбрачия, поскольку мне сорок один, а тебе только тридцать девять.

Я так была занята мыслями о том, что он был с другой женщиной, что от меня ускользнул смысл его замечания.

— Корнелиус, я предпочла бы, чтобы у тебя было несколько случайных женщин вместо одной любовницы, которая полюбила бы тебя.

— Практически невозможно, чтобы эта женщина полюбила меня. Она одна из таких эгоцентрических художественных натур, которые влюблены в свою работу, и если она когда-нибудь станет создавать для меня трудности, я дам ей отступного. Вот почему она так подходит для меня, и вот почему я предпочитаю одну постоянную женщину. Это делает ситуацию легко управляемой. Кроме того, возможность иметь несколько женщин привела бы нас обоих к ложной, фальшивой и унизительной ситуации. Теперь, поскольку ты обеспокоена... — Он сделал глубокий вдох, но обнаружил, что не может продолжать дальше.

— О, со мной все будет в порядке, Корнелиус, если мы будем снова вместе.

— Вот именно, ты принимаешь желаемое за действительное. Ты не считаешься с фактами. Разумеется, мне бы хотелось думать, что ты в некотором роде святая женщина, которая может сидеть, ожидая меня дома в спокойном безбрачии, в то время как я сплю с любовницей, но, Алисия, я понимаю, куда эти фантазии могут меня завести! Конечно, ты должна завести любовника. Это единственный выход из положения.

— Но я не могу представить, что когда-нибудь захочу кого-нибудь, кроме тебя!

— И меня не радует мысль, что ты можешь спать с кем-нибудь другим, но не в этом суть. Главное состоит в том, что, если мы хотим, чтобы это соглашение выполнялось, мы должны иметь равные права, в противном случае я буду испытывать еще большее чувство вины, чем когда-либо, а ты еще сильнее разозлишься и еще больше разочаруешься, чем сейчас. Да, будь честной, Алисия! Прими это условие! Мы должны быть честными друг с другом!

— Да, мы слишком страдали, притворяясь.

— Точно. — Он вздохнул с облегчением. — Все наладится, — сказал он через минуту. — Предполагается, что супружество — динамичные отношения, они должны отражать все изменения, происходящие с партнерами. С нами будет все в порядке, на самом деле, я чувствую себя уже намного лучше. Очень хорошо, что мы обсуждаем наши проблемы так откровенно. Это, должно быть, наилучшее, что мы могли сделать.

— Да, я чувствую, мы близки сейчас. Как в старые времена.

— Мы обычно так хорошо разговаривали, правда?

— И так мирно молчали. Ты помнишь, как я однажды сказала тебе, что мне нравится, как мы молчим?

— Теперь я вспомнил. Ведь уже давно наше молчание вызывала натянутость. — Он поцеловал меня в щеку. — Но все будет по-другому, не так ли? — спросил он, улыбаясь. — Мы снова будем счастливыми... Теперь, я думаю, мы должны попытаться заснуть перед тем, как солнце поднимется совсем высоко. Ты, должно быть, устала, я тоже. — И, целуя меня еще раз, он сказал, что любит меня.

— Я очень тебя люблю, — прошептала я, прижимаясь к нему, задрожав от счастья, и, когда я почувствовала наконец его тело, давно забытое желание вспыхнуло во мне, и я поняла, что наши проблемы, хотя и измененные, остались нерешенными.


ГЛАВА ШЕСТАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ВТОРАЯ







Loading...