home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ПЯТАЯ

— Я хотела поговорить с тобой о Вики, — на следующий день за ленчем сказала мне Эмили Салливен. — Корнелиус мне все рассказал. В конце концов он раскололся и признался...

— Он что? Ох... прости меня, Эмили, но могла бы ты выражаться...

— Яснее? Я говорю, разумеется, об этом бредовом предложении, чтобы Вики вышла за тебя замуж.

Прошло почти двадцать часов с тех пор, как я получил катастрофические известия от президента «Хаммэко». Было два часа дня, и была суббота.

Мне показалось странным, что Эмили хочет встретиться со мной, но мысль, что она хочет обсудить какую-нибудь другую тему, а не ее племянницу, никогда бы не пришла мне в голову. Подобно Алисии, Эмили всегда была в хороших отношениях со мной, но все эти годы наши отношения оставались официальными.

Эмили было сорок три года, и она ровно на столько и выглядела. Она не соблюдала моду, и поэтому ее одежда казалась слегка безвкусной. Она располнела и стала какой-то неприметной. Двадцать лет тому назад любой человек легко заметил бы семейное сходство черт Эмили и Корнелиуса, но теперь это сходство вовсе не бросалось в глаза. Корнелиус без усилий сумел сохранить приятную внешность, Эмили, также без усилий, потеряла свою былую привлекательность.

Но все же моментами она напоминала мне его, и иногда я думал, что чем менее они становятся похожими внешне, тем больше усиливается сходство их характеров. Эмили, жесткий администратор, председательствовала во многочисленных гражданских комитетах в Веллетрии, богатом пригороде Цинциннати, в котором она выросла, и, по словам Корнелиуса, ее дни были заполнены благотворительными обязанностями, требующими напряженной работы, решимости и выдающихся способностей сметать на своем пути все препятствия.

— Как только Корнелиус раскрыл мне свой план выдать замуж Вики за тебя, — произнесла Эмили, вертя в руках стакан с белым немецким вином, к которому она не притронулась, — я поняла, что необходимо поговорить с тобой.

— Но, Эмили, — сказал я, — ты можешь расслабиться! Нейл сам уверил меня, что отказался от этой мысли, и, даже если бы он не отказался, я ни за что бы не согласился. У меня серьезные отношения с другой женщиной.

Эмили расслабилась в своем кресле.

— Спасибо тебе, Сэм. Именно в этом я и хотела убедиться. Я не была уверена, можно ли верить Корнелиусу, когда он признался, что оставил эту мысль. Ведь он способен манипулировать людьми, искренне веря, что заботится об их благе. Я чувствовала, что не успокоюсь, пока не поговорю с тобой. Ты же помнишь, какую роль сыграл Корнелиус в моем браке со Стивом, и, что напугало меня больше всего в этой его матримониальной затее, это то, насколько быстро такие проекты могут осуществляться при содействии одной из сторон. С твоей стороны потребовался бы минимум усилий, чтобы заставить Вики полюбить тебя.

— Эмили, а ты не преувеличиваешь? Я польщен, конечно, тем комплиментом, который подразумевается под этим, но...

— Ну ладно, Сэм, тебе не идет ложная скромность. Я думаю, Корнелиус отдавал себе отчет в том, насколько привлекательным ты можешь показаться молодой девушке вроде Вики, если только захочешь. Вики далеко не глупа, но она маленькая девочка, и ее воспитание, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Она не смогла бы устоять перед ловким опытным мужчиной возраста ее отца.

— Эмили, ты представила меня в довольно неприглядном виде.

— Я не специально. Я просто попыталась быть честной и, кроме того, верю, что ты порядочный человек, который не захочет нанести Вики какой-нибудь вред. Безусловно, решением всех ее проблем было бы образование. В нашей семье существует прекрасная традиция давать женщинам отличное образование, и, если Вики научить правильно мыслить, она будет способна справляться со сложностями, присущими ее положению наследницы. Она должна поступить в колледж. А затем она повзрослеет с неизбежностью, с какой ночь сменяется днем.

Я воздержался от того, чтобы напомнить Эмили, что ее учеба в Уиллоусли не спасла ее от ошибочного шага, каким был брак со Стивом Салливеном.

— Не разделяешь ли ты взглядов Алисии, — сказал я неуверенно, — что образование — напрасная трата времени для девушки, которой предназначена судьба жены и матери?

— Хотя я очень привязана к Алисии, — произнесла Эмили, с усилием допивая свое вино, — но трудно ожидать полезных замечаний об образовании от женщины, чьим излюбленным занятием является слушанье мыльных опер.

— Я думаю, у Нейла тоже имеются сомнения насчет того, можно ли решить проблемы Вики с помощью поступления в колледж.

— Корнелиус, — начала Эмили, — должен вспомнить свое прошлое. Очень жаль, что он не учился в колледже! Если бы его образование было серьезнее, чему помешала его астма, быть может, он не попал бы в такую неприятность в юности! Этот ужасный брак с Вивьен, а затем, — она поджала губы при воспоминании о скандальной истории похищения Алисии Корнелиусом. — Корнелиус резко изменился, с тех пор как дядя Пол начал проявлять к нему внимание, — сказала она. — Моя дорогая мама часто говорила об этом, когда была жива. Корнелиус изменился... но он был таким хорошим мальчиком в юности, и таким нежным!

Я иронически поднял брови, но она не смотрела на меня.

— Образование, — повторила она с суровостью, без сомнения, имевшей целью уравновесить неожиданное проявление чувств, — вот ответ. Получив образование в колледже, Вики будет более подготовлена к обретению душевного покоя, замужеству и появлению детей, так же как и все женщины... Нет, спасибо, я не хочу больше кофе, Сэм. Я должна вернуться на Пятую авеню. Я обещала сегодня поехать с Вики покупать одежду для поездки в Европу. Билеты взяты на среду, так что времени остается немного.

— Я рад, что твои девочки присоединятся к вам завтра. Напомни им обо мне, хорошо? Я не думаю, что узнал бы сейчас Лори! Ей сейчас четырнадцать или пятнадцать?

— Почти шестнадцать. А Розе восемнадцать.

— Не может быть! Как бежит время...

Мы попрощались с вежливым облегчением, и в тот момент, когда я пошел в столовую за остатками белого вина, зазвонил телефон.

— Сэм, — это была Тереза, — мне очень неприятно, но я звоню тебе, чтобы сообщить дурные новости...

Я вспомнил, как Корнелиус сказал: «Несчастья всегда приходят по три».

— В чем дело, любимая? Какие проблемы?

— Я подцепила какой-то вирус и чувствую себя покрытой тиной из Миссисипи. Не думаю, что смогу пойти сегодня вечером на премьеру мюзикла. Мне очень, очень жаль.

Последовала пауза. Я не смог сразу справиться со своим разочарованием, но в конце концов сказал:

— Мне тоже очень жаль. Это очень плохо. — В моем воображении возникла такая картина: Тереза лежит в постели, ее картины прислонены к стене за мольбертом, солнечный зайчик в ее спутанных волосах. — Надеюсь, это скоро пройдет, — произнес я с дружеским участием, и внезапно вспомнил, как Эмили что-то говорила о моем «профессиональном обаянии», как будто это была пара перчаток, которую можно по желанию снять или одеть.

— Да, я как раз приняла три таблетки аспирина и, если повезет, то через несколько часов мне станет легче... Я позвоню тебе завтра, хорошо?

— Конечно. — Я безучастно смотрел вглубь огромной гостиной. — Я должен тебя видеть. Я должен, — сказал я внезапно.

— Конечно. Мы будем вместе, как только я перестану себя чувствовать так, будто умираю. А теперь, Сэм, любимый, я не хочу тебя задерживать, но...

— Я понимаю. Отдыхай и лечись, а позже мы поговорим.

Я повесил трубку и долго сидел, глядя на смолкнувший телефон. Покончив с белым вином, я выбросил билеты на премьеру в корзину для бумаг, но, не докурив вторую сигарету, я их снова достал оттуда. Мысль о том, каких трудов мне стоило раздобыть эти билеты, заставила меня передумать, и я принялся названивать друзьям, чтобы узнать, какие у них планы на вечер. По-видимому, у всех было что-то намечено. Наконец, устав от усилий, которых потребовали вежливые разговоры после предложения билетов и отказа от них, я забросил своих друзей и подумал о знакомых, с которыми не требовалось быть очень воспитанным. Я тотчас же вспомнил Скотта и решил, что после демонстрации враждебности было бы очень дипломатично сделать дружественный жест в его направлении.

— Алло? — сказал Скотт, подняв трубку в своей квартире в Ист-Сайд.

— Это Сэм. Тебе не нужны два билета на сегодняшнюю премьеру «На знойном юге»?

— Благодарю, но Бродвейские мюзиклы меня не привлекают. Я уверен, что кто-нибудь другой оценит это представление лучше меня.

— У тебя есть кто-нибудь на примете? Я собираюсь их выбросить.

— Постой, постой. — Скотт принялся за эту проблему с тем же неусыпным рвением, с которым он преодолевал трудности в офисе. — Может быть, Корнелиус пойдет с Вики? — предположил он в конце концов. — Тогда они смогли бы отвлечься на пару часов от неприятностей.

— Я случайно узнал, что Корнелиус и Алисия обедают сегодня в гостях. Может быть, ты проявишь рыцарство и пойдешь с Вики сам, а, Скотт?

— Я обедаю с Эмили. А почему бы тебе не пригласить Вики? Или это из-за нее у тебя распался вечер?

— Нет, по другой причине.

— Ну вот тебе и решение. Возьми Вики и окажи всем услугу, включая себя самого! Ты ведь не хотел бы пропустить этот спектакль?

— Пожалуй, нет, — сказал я. — Нет, не хотел бы. Хорошо, спасибо за идею — я подумаю.

Я налил себе бокал виски со льдом и уселся слушать записи Глена Миллера, пока обдумывал положение. Я ничего не терял, если бы последовал совету Скотта. Поскольку Вики должна на днях уехать в Европу, никто не заподозрит, что я собираюсь начать ее обольщение, если я ее свожу в театр, и, в отличие от других женщин, которых я мог бы пригласить вместо Терезы, мне не потребуется после этого тащить ее в койку. Это будет спокойный вечер без сексуального напряжения. Это то, что надо. Взяв трубку, я начал набирать номер.

«На знойном юге».

Роджерс и Хаммерстейн.

Занавес поднялся. На сцене Мери Мартин и Эцио Пинца. На сцене актеры, одетые в американскую военную форму, и вот уже я не в переполненном зале Бродвейского театра. Я перенесся за три тысячи миль в спокойную мирную деревеньку неподалеку от Мюнхена, и как символ ужасного слияния моих конфликтующих национальностей мне представился Джи-Ай, насвистывающий «Лили Марлен».

Все мои немецкие родственники погибли на войне. В 1940 году мой кузен Эрих, пилот «Люфтваффе» был сбит в битве за Британию. В 1942 году я услышал от друзей в Цюрихе, что маленький дом нашей семьи в Дюссельдорфе был разбомблен и погибла моя тетя. В 1943 году разбомбили фабрику моего дяди. Он попал в госпиталь, но не выжил. Моя любимая кузина Кристина единственная дожила до конца войны. Я не имел от нее известий, но после дня победы получил короткое письмо от незнакомой девушки, в котором сообщалось, что она работала в госпитале в Мюнхене; по ее просьбе ее перевели туда из госпиталя в Дюссельдорфе после того, как там погибла Кристина, случайно убитая в перестрелке. Я тут же ей ответил, чтобы узнать подробности, но, когда не получил ответа, понял, что придется ехать в Германию и разобраться, что там произошло.

Четыре года я набирался мужества. Из Европы возвращались люди, которые описывали ужасные условия, и только в 1949 году я решил, что положение достаточно улучшилось, чтобы моя поездка стала возможной. В середине марта я полетел в Европу.

Я без труда нашел девушку, которая писала мне письмо. Вернувшись в Дюссельдорф, она вскоре перестала работать медсестрой и работала официанткой в одном из новых ночных клубов, в котором подавали копченую лососину с черного рынка по двенадцать долларов за штуку тем, кто мог себе это позволить. Она не захотела со мной разговаривать, но я настоял, чтобы она согласилась выпить со мной в гостинице.

Мне потребовалось не менее часа расспросов, прежде чем она выложила, что произошло. Была вечеринка. Кристина поздно задержалась, и, когда, возвращаясь, была на полпути от дома, ее застрелили. Она попала в западню, устроенную для банды, оперирующей на черном рынке, и военная полиция подняла стрельбу, прежде чем разобралась, что она невиновна.

— Военная полиция? — повторил я, чтобы убедиться, что не ослышался.

— Да, это были солдаты, — и девушка посмотрела мне прямо в глаза и добавила по-английски: — Ваши солдаты. Это были американцы.

Я уехал из Дюссельдорфа. Поехал в Бонн и Кельн, прежде чем мне стало ясно, что я должен вообще покинуть долину Рейна. Я направился на юг, никому не известный турист, прекрасно говорящий по-немецки; я глядел с холмов поблизости от Нюренберга на ужасные развалины старого города и бродил среди разрушенных улиц Мюнхена, где Кристина провела свои последние дни. Я видел на улицах американских солдат, но я с ними не разговаривал, и они, принимая меня за немца, тоже не говорили со мной. Я остался один, изолированный от всех скорбью, до тех пор пока не встретил в гостинице иностранца, так же свободно говорящего по-немецки, и мы сели вдвоем выпить.

Он был англичанином.

В разговоре он сказал:

— Вы бы не узнали теперешний лондонский Сити, доводилось ли вам когда-нибудь до войны бывать в Ковентри?

Но когда я сказал, что могу понять, как он должен ненавидеть немцев, он рассмеялся и сказал:

— Нет, англичане ненавидят французов. Мы совершенствовали это с позволения сказать искусство на протяжении сотен лет, но мы еще новички в ненависти к немцам.

Трудно было понять, серьезно ли он говорил, поскольку был слишком пьян и у англичан такое своеобразное чувство юмора, но я сам был очень пьян и поэтому я просто сказал:

— Я достиг теперь такой точки, что у меня ни к кому нет ненависти. Ненависть все портит. Ненависть не дает человеку возможности примириться со всем этим ужасом и скорбью. А с этим надо смириться. Как-нибудь.

— Ах, ужас, ужас, ужас! — быстро произнес англичанин, и теперь я мог различить черный юмор, которым он смягчал жестокость нашего разговора. — Давайте я расскажу, с каким ужасом столкнулся, когда отправился сегодня смотреть окрестности. Я подумал, что проведу спокойный денек в деревне, подальше от Мюнхена. Я очутился в маленькой деревушке, называемой Дахау. Конечно, это не рекламировалось как привлекательное место для туристов, но Джи-Ай, охраняющие это место, покажут окрестности...

— Не надо мне рассказывать об этом. Я не желаю знать, — сказал я.

Но как только я это произнес, понял, что хочу знать во всех подробностях.

В молодости я танцевал под немецкий мотив, но был вынужден оставить танцплощадку, прежде чем музыка кончилась. Повзрослев, я выучил музыку по нотам, и знал в теории, чем кончается этот мотив, но мне все же приходится выслушивать заключительные такты.

Я поехал в Дахау.

О некоторых увиденных там вещах нельзя рассказывать. Один человек сказал, что он провел три года в плену, но когда я узнал, что его тюремщиками были японцы, разговор был закончен, поскольку я знал, нам больше не о чем говорить. Если бы кто-нибудь спросил меня по возвращении в Америку: «Какое место в Германии произвело на вас самое сильное впечатление?» — я ответил бы: «Дахау», — и после этого разговор был закончен. Я не смог об этом говорить. Я помню, что стоял мягкий весенний день, когда я приехал туда, и все было очень спокойно и мирно, но как рассказать о фотографиях, на которых запечатлены штабеля трупов, растаскиваемые бульдозерами; как говорить об исцарапанных ногтями потолках газовых камер; я не в состоянии рассказать, как себя чувствовал, когда брел обратно по изуродованной земле к воротам, и шедший рядом Джи-Ай насвистывал последние такты «Лили Марлен».

Мери Мартин пела: «Я сейчас смою этого парня с моих волос», и зрителям это нравилось. Я смотрел вокруг на счастливые увлеченные лица тех, кто пережил войну, жил в стране, не тронутой разрушением, и, хотя я сам был одним из них, я чувствовал себя конченым, изолированным виной уцелевшего. Именно тогда я понял, если Корнелиус будет продолжать отказывать мне в отпуске, я уйду из банка Ван Зейла, потому что ни один человек, даже такой, как Корнелиус, не остановит меня в стремлении поступать по совести и искупить вину, которую я больше не мог носить в себе.

Мери Мартин перестала мыть свою голову на сцене, и зрители принялись вызывать ее на бис.

Я снова подумал об уникальной возможности искупить вину с помощью работы в УЭС. Работая одновременно на Америку и на Германию, я могу искупить вину Германии за убитых американских солдат, и в то же время восполнить Америке свой отказ бороться с нацистами. Это единственное решение моей проблемы, мой единственный шанс навсегда избавиться от болезненного конфликта с прошлым, и внезапно, когда я сидел в театральном зале на Бродвее, мое положение стало яснее, чем когда-либо. Я чувствовал, что мне предназначено было выжить, чтобы я смог внести свой вклад в послевоенный мир, и хотя я не был суеверным, я понял тогда, что если пренебрегу предназначением, то недолго проживу в том пустом мире, который построил для себя в Нью-Йорке.

Мери Мартин спела на бис. Маленькая девочка рядом со мной смотрела на нее сияющими глазами. Представление продолжалось...

— Какое замечательное представление, дядя Сэм! — воскликнула Вики с энтузиазмом.

Ее бледно-голубое вечернее платье с широкой юбкой, большим декольте и без рукавов, и прическа с заколотыми на затылке волосами делали ее старше. На лице ее почти не было косметики, и ее прекрасная нежная кожа имела оттенок персика, выращенного искусным садовником с большим старанием.

— Конечно, мюзиклы рассчитаны на непритязательного зрителя, — сказала она весело, — но я полагаю, что даже такой композитор, как Вагнер, очень любил хоровое пение в пивных, в которые он забегал в перерывах между написанием эпизодов из «Кольца Нибелунгов». Ты любишь Вагнера, дядя Сэм?

— Кого? — спросил я, дразня ее, и мы рассмеялись.

— Я подумала, что тебе импонирует тевтонская атмосфера! У него очень много общего с Ницше.

Мы были в «Копакабане», и оркестр, чтобы отдохнуть от сумасшедшей румбы, заиграл вальс. Подошедший официант подлил нам шампанского в бокалы.

— О, мне стало намного лучше! — воскликнула Вики. — Я бы хотела, чтобы жизнь была все время такой: театр, «Копа», вальсы и шампанское! Я просто не знаю, как тебя благодарить за то, что ты взял меня с собой, дядя Сэм! Это внесло в мою жизнь такое разнообразие.

Неожиданно я вспомнил, как Эмили поспешно говорила мне: «Корнелиус был такой славный мальчик, и такой нежный!» Я улыбнулся ей.

— Я благодарен, что ты приняла мое приглашение, — ответил я с готовностью. — Было бы жаль, что пропал билет, если бы ты не захотела со мной пойти.

Я снова начал думать о Терезе. Действительно ли она заболела, или впала в такую депрессию из-за своей работы, что и подумать не могла, чтобы бросить ее хоть на вечер? Я решил позвонить ей, как только вернусь домой.

— У тебя есть пластинки этого оркестра, дядя Сэм? Расскажи мне про свою коллекцию пластинок...

Я начал рассказывать ей о своих пластинках, но пока я говорил о музыке Луиса Армстронга, Кида Ори и Мифа Моула, я мог думать только о той, другой музыке, о шелесте сбрасываемой одежды, о скрипе кровати, о гармонии вздохов, о многозвучье наслаждения. Я пил шампанское и что-то говорил Вики, но мысленно я был с Терезой, моей прекрасной Терезой, и внутренним взором я видел, как она лежала обнаженная среди подушек и простыней, и маленький золотой крест исчез в ложбинке между ее грудями.

— ...Дядя Сэм? — спросила Вики.

— Виноват, дорогая, что ты сказала?

— Мы можем потанцевать?

— Ну конечно! — сказал я, чувствуя себя виноватым, что сам не догадался пригласить ее на танец, и мы вышли на танцевальную площадку.

Ее рука касалась моего плеча. Ее тело терлось о мое. Я был с Терезой, но все же не с Терезой, в постели, но все же не в постели, на небесах, и все же на земле в одно и то же время.

Я почувствовал инстинктивный рефлекс в паху и отстранился от нее. Мой голос произнес: «Извини, я на минутку...», а затем я быстро прошел через танцплощадку в направлении мужской комнаты. Возбуждение прошло, как приступ тошноты.

Позже я помыл руки и вытер пот со лба носовым платком, а затем протер запотевшие очки. Я стал видеть ясно. Глядя в зеркало, я увидел с облегчением, что с моего лица сошло напряжение, и, призвав на помощь всю энергию, я вернулся на танцевальную площадку.

Я нашел Вики сидящей за столиком и наблюдающей за танцующими. Оркестр играл фокстрот.

— Привет! — сказал я мягко с самой беззаботной улыбкой. — Извини, пожалуйста, я сегодня за обедом что-то съел... — Я замолчал. Я заметил, что она бледна и не может на меня смотреть. Там, на танцплощадке, я быстро от нее отстранился, но не настолько, чтобы она не заметила, и теперь в один момент беззаботный вечер превратился в неприятнейшее происшествие.

Я тотчас же понял, что надо как-то объясниться, иначе мы не сможем в будущем встречаться без замешательства, поэтому я сел за столик, заставив себя выглядеть невозмутимым, и сказал самым беспечным голосом:

— Ну, неужели ты не привыкла ко всем этим юнцам, которые ведут себя на танцплощадках подобным неоригинальным образом! И ты думаешь, что я хотел бы отличаться от этих среднестатистических парней в смокингах на своем первом свидании! Послушай, постарайся найти возможность считать мою юношескую реакцию комплиментом. Уверяю тебя, я не всегда такой одержимый, когда приглашаю леди потанцевать!

Она поглядела на меня своими огромными внимательными глазами. Я ждал, затаив дыхание, но, очевидно, она нашла то, что искала, в моем взгляде, поскольку сумела без труда сказать:

— Хорошо. Спасибо за комплимент.

Мы не пытались больше танцевать, а просто выпили кофе, пока я рассказывал о своей недавней поездке в Лос-Анджелес, и между нами не было напряженности. Только когда мы вышли на улицу, она смущенно сказала:

— Хорошо, что ты мне не настоящий дядя, иначе твой комплимент был бы очень опасным.

— Еще как! — согласился я, стараясь сохранить небрежный тон, но западный акцент прозвучал несколько неестественно.

Больше она ничего не сказала. Когда мой шофер открыл дверцу, она проскользнула на заднее сиденье «мерседеса», в то время как я, стараясь не дотронуться до нее, уселся рядом.

— Вечер был замечательный, — отметила она вежливо, пока мы въезжали в ворота ее дома. — Еще раз спасибо.

— Мне очень приятно, я получил удовольствие, — это прозвучало довольно неловко. Мои непринужденные манеры как ветром сдуло. — Ну ладно, пока, — сказал я быстро, помогая ей вылезти из машины и пожав ей руку. — Желаю хорошо провести время в Европе, и не забудь посылать мне открытки!

Она смотрела на свои руки в перчатках.

— Вики? — спросил я настороженно.

— Я... чувствую себя смущенной... все вверх ногами... я даже больше не знаю, хочу ли ехать в Европу...

Открылась парадная дверь, и Алисия, в ослепительно белом платье спустилась по ступенькам.

— Привет, дорогая, ты хорошо провела время? Замечательно, я так довольна. С твоей стороны очень мило было немного ее развлечь, Сэм. Мы все ценим твое благородство. Ты не хочешь зайти что-нибудь выпить? Мы не пошли сегодня в гости... У Корнелиуса сегодня срочное совещание в одном из подкомитетов Фонда, и его до сих пор нет дома, но если ты хочешь, могу налить виски...

По всей видимости, она старалась наладить дипломатические отношения после тех необдуманных слов, которые она наговорила мне в прошлую среду, и я улыбнулся ей, чтобы показать, что тоже стремлюсь к перемирию.

— Спасибо, Алисия, но я должен ехать домой, — сказал я, стараясь, чтобы в моем голосе слышалось сожаление, а затем еще раз взглянул на Вики. — Европа для тебя — самое лучшее место, поверь мне, — добавил я. — Как только ты там окажешься, перед тобой откроются новые перспективы.

— Я... тоже так думаю.

— Я знаю. До свидания, Вики. Bon voyage!

— Спасибо! — Она не сдвинулась с места, и, хотя я смотрел на нее через плечо, свет из вестибюля освещал ее сзади, и я не мог видеть выражения ее лица. Только когда она снова заговорила, я понял, что наши отношения вошли в новую и необратимую фазу. — До свидания, Сэм, — сказала она.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ШЕСТАЯ







Loading...