home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Корнелиус, выглядевший таким измученным, как будто он перенес приступ астмы, сидел, съежившись, в крутящемся кресле за огромным столом. Я хотел справиться о его здоровье, но, увидев жесткую линию его рта, решил промолчать.

— Если я задам тебе очень простой вопрос, — начал Корнелиус усталым голосом, предвещающим, что вскоре он потеряет выдержку, — есть ли хоть малейшая надежда получить от тебя простой ответ?

Мне было предложено взять быка за рога.

— В чем дело?

— Давно ли ты завел привычку пересказывать конфиденциальные разговоры, которые мы ведем с тобой в этой комнате? Мне неприятно, когда такая ситуация возникает между нами с тобой, Сэм. Я очень расстроился.

— Перестань, Нейл. Ты прекрасно знаешь, что я не бегаю раззванивать на весь свет частные разговоры.

Корнелиус немедленно вскочил на ноги, наклонился вперед, опершись обеими руками о стол, и закричал:

— Тогда какого черта ты сказал Алисии, что я хотел, чтобы ты женился на Вики?

— Потому что она сделала вид, что давно об этом знает, — мои навыки отводить нападение были настолько тонко разработаны, что только после того, как я ответил, мое сердце больно сжалось в груди. Я стиснул кулаки за спиной, глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и сделал классический выпад от защиты к контрнаступлению. — А какого черта ты не сказал мне, — сердито спросил я, — что Алисия убеждена, будто ты разделяешь ее надежду на то, что Вики выйдет замуж за Себастьяна? Как, ты думаешь, я себя чувствовал, когда мы с Алисией кончили разговор, не понимая друг друга, и она догадалась, что ты пытался ее надуть? Мне тоже не нравится, когда ты ведешь со мной нечестную игру, Нейл, и не думай, что только тебя одного расстраивают друзья.

Корнелиус снова откинулся в своем кресле. Долгий опыт общения с ним подсказал мне, что, когда он злится на самого себя, он часто пытается выместить свою злость на других, а долгий опыт отношений со мной убедил его, что я преуспел в поглощении его злости и нейтрализации ее тем, что сохраняю полную бесстрастность. Его злость иссякла, и осталось одно унижение. Он начал неровно дышать и я отвернулся, когда он достал таблетки, которые помогали ему при астме. Он ненавидел, когда кто-нибудь видел, что ему плохо.

— Нейл, поверь мне, я извиняюсь, если в результате это вызвало недоразумение между тобой и Алисией, но...

— Я не имею привычки обсуждать свой брак с тобой, — сказал он, но, когда он замолчал, чтобы проглотить таблетки, я догадался, что он просто мечтает обсудить его, но сдерживается из-за сложных чувств, которых я не понимал. — И кстати о браке, — изрек он, продолжая дышать с трудом, но не в силах остановить следующий приступ гнева, — Алисия сказала мне, что ты не можешь жениться на Вики. Это звучит как интересное решение, особенно потому, что ты дал мне вчера понять, что готов обдумать эту идею. Возможно, ты сможешь сказать мне об этом еще что-нибудь? Я ужасно не люблю, когда важные решения передают мне через других лиц.

Теперь я действительно попал в переделку. Сдунув следы пыли с кресла для клиентов, я вальяжно уселся в него, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд и составить план моей стратегии. Нужно ли мне лгать, увиливать или говорить правду? Я решил, что ситуация настолько вышла из-под контроля, что полная ложь была бы бесцельной, но я не мог решить, говорить ли всю правду или только часть ее. Наконец, не в силах решить, какую часть правды говорить, я передумал, не стал увиливать и приготовился говорить неприкрашенную правду.

— Послушай, Нейл, — сказал я с улыбкой, которую один друг может припасти для другого в очень неблагоприятных обстоятельствах, — не думай, что твое предложение не было для меня соблазнительным. И не думай, что в нормальных обстоятельствах я не сделал бы все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, но боюсь, именно сейчас мои обстоятельства нельзя назвать нормальными. Я очень сильно полюбил Терезу — девушку, которая живет у Кевина — и решил жениться на ней.

Он смотрел на меня, не говоря ни слова. Его тонкие классические черты лица были достойны быть изваянными в мраморе. Затем он попытался говорить, но приступ астмы усилился, и слова заглушились судорожными вздохами.

Чтобы не смущать его, я подошел к бару, спрятанному за книжной полкой, и наполнил стакан водой. Я не собирался поднимать тревогу или звать на помощь. Поставив стакан с водой перед ним, я отошел к окну, и, стоя спиной к нему, сказал ровным голосом:

— Я понимаю, тебе нелегко понять, почему я мог влюбиться в нищую польскую девушку из города угольщиков в Западной Виргинии, но я уже все решил, и я солгал бы тебе, если бы дал повод думать, что ты, или кто-нибудь другой в состоянии изменить мое решение. Я люблю Вики, она мила и очаровательна, но она не для меня, Нейл, и если бы я на ней женился, никому бы это не принесло пользы, и самой Вики в меньшей степени.

Я замолчал, чтобы прислушаться. Его дыхание частично улучшилось, казалось, таблетки уже подействовали, и я решил рискнуть и повернуться к нему лицом.

— Может, ты хочешь, чтобы мы продолжили этот разговор позже? — сказал я, давая ему шанс отделаться от меня и потихоньку прийти в норму без свидетелей.

— Да, — прошептал он. — Позже. За ленчем?

— У меня ленч с Фредом Бухгольцем из «Хаммэко».

Корнелиус не смог скрыть облегчения. Его дыхание успокоилось, и когда чуть заметный румянец снова проступил на его щеках, он поглядел мне прямо в глаза и предложил:

— Выиграй эту сделку и забудем все остальное, даже Вики.

Корнелиусу было несвойственно уступать или менять намерения без видимых причин. Сделка с фирмой «Хаммэко» была важной, но вряд ли решающей для благосостояния нашей фирмы, и, когда я бросил на него скептический взгляд, он увидел, что я удивлен, и усмехнулся.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, Сэм! — сказал он, забыв наконец свой гнев. — Да, безусловно, «Хаммэко» — это всего лишь одна сделка из многих. По правде говоря, я изменил намерения относительно Вики. Прошлой ночью Алисии удалось убедить меня, что, во-первых, было бы ошибкой для девушки выходить за тебя замуж в любом возрасте. Таким образом, мы оставили все предыдущие планы. Я сожалею, что поставил тебя в неловкое положение.

Я знал, что Алисия имела на него огромное влияние, но я также знал, что Корнелиус склонен упрямо цепляться за все свои самые бредовые идеи, и я все еще не верил, что он отказался от своего плана.

— Хорошо, — сказал я. — Забудем это. — Я направился к двери.

— Как-нибудь ты должен рассказать мне про Терезу, — заявил Корнелиус. — Может быть, когда вы будете официально помолвлены. Мне всегда нравились твои помолвки. Ты был бы уже три раза женат, если бы тебе удалось дотащить всех своих невест до алтаря?

Я улыбнулся.

— На этот раз я постараюсь, чтобы история не повторилась! Я зайду позже, чтобы отчитаться о встрече с человеком из «Хаммэко», Нейл.

— Желаю удачи.

Дверь закрылась. Задний вестибюль был мрачный и холодный. Я остановился на мгновение, чтобы избавиться от неприятного ощущения под ложечкой, затем вернулся в свой кабинет, чтобы прийти в себя от недавнего разговора. Но, прежде чем я смог расслабиться, зазвонил телефон. На линии был представитель отдела инвестиций нашего банка.

— Сэм, я обеспокоен этим делом с «Хаммэко». При таком падении цен на цинк и сталь...

— У меня неофициальная информация из министерства финансов о том, что никакого внезапного спада не будет, несмотря на все разговоры о падении цен.

После того, как я его успокоил, я от него отделался и позвал свою секретаршу.

— Соедините меня с министерством финансов.

Мне хотелось выпить, но было всего десять часов утра. Вместо этого я закурил еще одну сигарету, но через пять минут, когда неофициальная информация из министерства финансов перестала быть лишь плодом моего воображения и обрела материальное воплощение в виде козырной карты, я почувствовал достаточный прилив бодрости, чтобы позвонить Терезе.

— Привет, — сказал я ей, когда она взяла трубку. — Скажи мне сразу, если я звоню в неподходящий момент, но я только хочу знать, как твои дела.

— У меня все в порядке. — Но голос ее звучал неуверенно. — Я сожалею, что так себя вела вчера вечером, Сэм, это все оттого, что я слишком подавлена.

— Конечно, я понимаю. Это ничего, — поскольку научно доказано, что женщины чаще поддаются смене настроений, чем мужчины, мне пришлось сделать огромное усилие, чтобы оставаться разумным. — Мне бы хотелось встретиться с тобой сегодня вечером или завтра, — сказал я, — но мне бы хотелось дать тебе больше времени, чтобы ты уладила свои рабочие проблемы. Однако я собираюсь прийти и похитить тебя в субботу вечером, даже если мне придется применить силу! Я достал билеты на спектакль «На знойном юге»!

— О, колоссально.

Последовала пауза, во время которой я пытался подавить разочарование.

— Извини, Сэм, ты сказал «На знойном юге»? О, это было бы замечательно! Как тебе удалось раздобыть билеты? Вот это сюрприз!

Я почувствовал себя намного лучше.

— Мы устроим огромный праздник, — сказал я, — будет о чем вспомнить. — Затем я послал поцелуй в трубку, положил ее на аппарат и, прийдя в замечательное настроение, вызвал Скотта, чтобы он рассказал о дальнейших событиях, связанных с борьбой за этот контракт с «Хаммэко».

— Сэм, это выше моих сил, — вздохнул Скотт. — Та сторона находится в постоянных отлучках. Я звонил Уайтмору из «Боннера и Кристоферсона», но он отказывается со мной разговаривать, и вообще секретарша постоянно говорит, что он на совещании.

— Ах он сукин сын! Подумать только, я помог этому негодяю получить его место, Когда позволил Боннеру ухватить кусок пирога, железную дорогу в тридцать пятом году, — ему бы никогда не удалось жениться на дочери босса, не имей он за душой такой победы! Хорошо, Скотт, бери отводную трубку и поучись, как ставить сети на скользкую рыбку.

Затем последовал один из тех разговоров, к которым я уже привык за многолетнюю работу в качестве правой руки Корнелиуса. На самом деле метод превращения противника в союзника был мне настолько знаком, что я смог бы вести этот разговор во сне. Я позвонил в офис «Боннера и Кристоферсона». Уайтмор снова попытался спрятаться за свою секретаршу, что вызвало у меня сильное неодобрение. Я ненавижу трусов бизнесменов и считаю, что они должны иметь смелость хотя бы на словах выпутываться из тяжелого положения.

— Скажите мистеру Уайтмору, — приказал я секретарше, — что я своим звонком оказываю ему большую честь. Я получил частную информацию из министерства финансов.

Он тут же схватил трубку.

Откинувшись в своем крутящемся кресле, я лениво наблюдал за тем, как солнечный зайчик играет на мягкой мебели, отделанной красным деревом, и прислушался к собственному голосу, который мягко произносил поток избитых фраз. Когда я был молодым и от волнения прибегал к вкрадчивым избитым фразам, я с удивлением заметил, что почти всегда мои оппоненты падали духом под напором гипнотической силы, исходящей от набора банальных фраз, произнесенных медоточивым голосом. Этого урока я никогда не забывал.

— Ба, да ведь это Френк! Сколько лет, сколько зим! Как дела? Как жена... дети... О, это замечательно! Я счастлив это слышать. Кстати, Френк, я звоню потому, что ты мой старый и дорогой друг, и я хочу, чтобы ты знал, я могу оказать тебе услугу. Я никогда не забываю своих друзей, Френк. Кого я не выношу, так это тех, кто забывает свои обязательства перед друзьями...

Я некоторое время продолжал в том же духе. Если очистить все это от чепухи, я напомнил ему, что его тесть Боннер хотел, чтобы Ван Зейл включил его фирму в следующий «Пантихоокеанский Харвестер-синдикат». Я напомнил ему, что банк Ван Зейлов всегда осаждают фирмы, желающие участвовать в синдикатах, в которых прибыли гарантированно высоки, и неизбежно, некоторые фирмы остаются за бортом. Я напомнил ему, что даже если в последнее время отношения между Ван Зейлом и «Боннером и Кристоферсоном» улучшились, я могу представить себе обстоятельства, при которых снова может наступить ухудшение, в результате чего Боннер будет исключен из следующего синдиката.

— ...а твой восхитительный тесть, как он, кстати? Замечательно! Твой замечательный босс был бы по-настоящему разочарован, и если и есть что-то, что меня расстраивает, то это мысль о том, Френк, что такой замечательный человек, как мистер Боннер, будет разочарован...

И так далее, и тому подобное.

— ...итак, я думаю, мы с тобой могли бы встретиться в каком-нибудь тихом месте сегодня вечером...

— В шесть тридцать в Университетском клубе? — с надеждой предложил Уайтмор.

— Метрополитен-клуб, — отрезал я, — и пусть будет ровно в шесть.

Я повесил трубку и продолжал наблюдать за солнечным лучом, врывающимся в окно. В этот момент Скотт вошел в комнату.

— Поздравляю, Сэм! — воскликнул он с энтузиазмом. — Ты здорово его ухватил!

Я посмотрел на него. Не было причин сомневаться в его искренности, но я усомнился. Всего лишь на мгновение, и это было трудно объяснить. Как всегда, за подобной неловкостью следовал приступ вины за то, что я ему не доверяю, и, чтобы загладить мое необъяснимое подозрение, я постарался хотя бы минуту быть с ним полюбезнее, прежде чем не отослал его.

После его ухода я снова захотел вызвать своего секретаря, как вдруг мой взгляд упал на календарь, который подсказал мне, что осталась всего неделя до Великой пятницы. Чтобы подчеркнуть свое религиозное воспитание, Корнелиус установил для своих сотрудников выходные на Великую пятницу и на Пасхальный понедельник, и я всегда пользовался этими длинными уик-эндами, чтобы навестить свою мать в Мэне. Я решил позвонить ей, чтобы подтвердить, что я приеду, и машинально представил ее себе в ее маленьком некрасивом каркасном доме, который я купил ей после смерти отца. Я бы не выбрал ей такой дом, но мать настояла на этом. Она не хотела жить в новом доме в предместье города с видом на море. Она хотела жить неподалеку от магазинов и церкви, чтобы можно было ходить пешком. Она не хотела иметь машину. Я подарил ей множество вещей для дома, но впоследствии она куда-то их дела, потому что считала, что они слишком хороши, чтобы ими пользоваться. Я уже не приглашал ее пожить со мной в Нью-Йорке, потому что смирился с тем, что она никогда не приедет. Ее пугала мысль о полете на самолете, она не любила поезда, а мое предложение прислать за ней лимузин с шофером настолько ее смутило, что она его всерьез и не рассматривала, в то время как кроме боязни путешествий она испытывала непоколебимое убеждение в том, что, как только ее нога ступит на землю Нью-Йорк-сити, она будет ограблена или убита. Мой отец, намного более склонный к риску, с гордостью посещал меня раз в год, но ни он, ни я не смогли ее убедить покинуть свой Мэн.

Во время моих визитов домой я мало виделся с матерью, потому что она целые дни проводила на кухне, готовя мои любимые блюда. Обычно я гулял по Маунт Дезерт. Если мне случалось встретить кого-нибудь из знакомых, я тут же приглашал его в ближайшее кафе на кружку пива, так что никто не мог пожаловаться моей матери, что я зазнаюсь перед старыми друзьями, но других попыток к общению я не делал. Я вполне охотно выслушивал жалобы старых знакомых на своих жен, на большие взносы за дом и на то, как тяжело крутиться на жалованье в три тысячи в год, но, к несчастью, я мало что мог сообщить о своей жизни, не вызвав у собеседника недоверие, зависть и неприязнь.

По вечерам мы с матерью вместе смотрели телевизор. Это было большим облегчением, поскольку требовалось и слушать, и смотреть на экран. В старые времена во время прослушивания радиопрограмм наши взгляды иногда встречались и нам приходилось делать какие-нибудь замечания, но теперь можно было спокойно смотреть на экран, зная, что до конца программы можно не делать никаких комментариев. Моя мать гордилась своим телевизором, который я ей менял каждый год, и для меня было большим облегчением, что я, наконец, нашел подарок, который она смогла использовать и оценить.

— Привет, — сказал я, когда она взяла трубку. — Как у вас там дела на Дальнем Востоке?

— Хорошо. Погода ужасная, очень холодно. Мой ревматизм снова разыгрался, но доктор только и сказал принимать аспирин, — пять долларов за прием, все, что он мог сказать, это принимать аспирин. Миссис Хейуорд умерла, ей устроили хорошие похороны. Мери Эш разошлась с мужем — он пьет. Я всегда говорила, что он ни на что не годится. Телевизор работает хорошо. Других новостей нет. Ты приедешь на следующей неделе? Что тебе приготовить из еды?

Мы обсудили пищу. Под конец мать сказала резким голосом, чтобы скрыть волнение:

— Буду рада тебя видеть. Как там Нью-Йорк?

— Хорошо.

Мать никогда не спрашивала о моих подругах, никогда не говорила, что мне пора жениться, никогда не жаловалась, что у нее нет внуков. Однажды очень давно она спросила меня что-то о моей личной жизни, и мой отец вышел из себя.

— Не преследуй мальчика своими проклятыми бабскими вопросами! — закричал он. — Ты что, не понимаешь, что, если ему будет здесь неудобно, он больше сюда не вернется! — А когда я возразил, он также разозлился и на меня. — Ты думаешь, я глупый? Думаешь, я не понимаю?

Хрупкость наших отношений пугала мать и часто заставляла меня задуматься о родительском бремени. Как родители могут годами выносить тяжелый труд, жертвовать собой ради того, чтобы их дети имели все самое лучшее, и в конце концов обнаружить, что все это было ради такой малости, быстрого визита на всеобщие праздники и несколько часов, проведенных вместе у телевизора в полном молчании, когда ни одна сторона не знает, о чем разговаривать? Мне хотелось, чтобы матери понравились все те подарки, которые я хотел ей подарить, чтобы заглушить то чувство вины, которое я испытывал. Я хотел бы, чтобы нашлись волшебные слова, которыми я бы смог смягчить напряженность между нами. После смерти отца мне пришло в голову сказать ей: «Стоило ли это таких усилий?» — но она не поняла, и, когда я попытался объяснить, она просто сказала: «Конечно. Если ты счастлив».

— Я довольна, что ты счастлив, Ханс, — сказала мать по телефону, пока я наблюдал за солнечным светом, скользящим по моему ковру. Мое немецкое имя все чаще слетало с ее языка после смерти отца. — Я рада, что у тебя все хорошо в Нью-Йорке.

— Приятно будет снова приехать домой. — И тут же, после того как это произнес, почувствовал огромную печаль, потому что я никогда не вернусь назад домой. Я был жертвой той классической проблемы, которая, по-видимому, существует и в других странах, но которую я считал характерной именно для Америки: я покинул свой дом, чтобы пройти сквозь зеркало в молочно-медовую страну только для того, чтобы позже обнаружить, что зеркало одностороннее, и, как бы я ни пытался, я не могу снова вернуться назад в страну, которую так ясно видел сквозь стеклянную стену. Молоко могло скиснуть, а мед вытечь, но стеклянная стена никогда не разобьется. Я ссыльный в мире, который сам для себя выбрал, узник, отбывающий пожизненное заключение, которое никто не сможет сократить.

Как-то раз мы беседовали с Терезой на эту тему.

— Ты можешь ампутировать свое прошлое, — сказала она твердо. — Ты попал в ловушку всех ссыльных и смотришь в прошлое через розовые очки. Я, по крайней мере, не собираюсь делать такую ошибку. Я слишком хорошо помню свой родной город: угольная пыль, грязные лачуги, невзрачные улицы, и босоногие дети, и вечно пьяный отец, и моя постоянно беременная мать...

— Но ведь это был, дом, не так ли? — возразил я ей тогда. — Это все же часть тебя самой.

— Я ее ампутировала, — настаивала она, — ее уже нет.

Я хотел задать ей еще вопросы, но она сменила тему и никогда больше к ней не возвращалась. И все же я часто спрашивал себя, насколько удачной оказалась эта ампутация, особенно когда я увидел, что, вопреки своей горькой памяти о прошлом, она продолжает цепляться за символы прежней жизни: маленький золотой крест как напоминание о церкви, с которой она давно порвала, блюда польской кухни, которые она предпочитала готовить, если только не соглашалась приготовить креольское блюдо для специальных случаев, привычки к бережливости, оставшиеся у нее от прежних нищих лет, и, наконец, что важнее всего, смесь гордости и достоинства, не позволяющая ей жить за счет мужчин и принимать финансовую помощь, предлагаемую ей.

Иногда мне приходило на ум, что ее вера в то, что она ампутировала свое прошлое, была чистейшей иллюзией. Прошлое продолжало оставаться с нею, и она до сих пор находилась по ту сторону зеркала. Она жила вдали от дома, но тем не менее каким-то непонятным для меня образом она сохраняла связь со своим прошлым. Во мне крепло убеждение, что Тереза выведет меня из зазеркалья; я все более убеждался, что, если я завоюю Терезу, я снова, наконец, вернусь домой.

Солнечный луч по-прежнему скользил по ковру моего кабинета.

— Я хотел тебе еще что-то сказать, — внезапно произнес я в трубку.

— Да?

— Я встретил девушку и хотел бы приехать к тебе вместе с ней на следующей неделе. Ее зовут Тереза. Ей двадцать пять лет. Она воспитана в католической вере, но больше она не ходит в церковь. В Нью-Йорке она всего несколько месяцев. Семь лет она прожила в Нью-Орлеане, но выросла в Западной Виргинии. Она любит стряпать.

— Ох! — воскликнула мать, в отчаянии боясь сказать что-нибудь не то. Сильное волнение боролось в ней с привычкой сохранять спокойствие из страха вызвать мое недовольство. — Ты сказал «Тереза»? — пробормотала она неуверенно. — Это итальянское имя?

Я был готов к этому вопросу и решил с самого начала быть откровенным, чтобы дать ей время привыкнуть к этой новости.

— Нет, — сказал я. — Она полька.

Последовало молчание.

— Ну ладно, — поспешно ответила мать, стараясь лихорадочно заполнить паузу в разговоре. — Я уверена, что в Америке живет много замечательных выходцев из Польши. Да, пожалуйста, приезжай с ней. Я приготовлю для нее комнату и постелю те прекрасные новые простыни, которые ты мне купил, они слишком хороши, чтобы на них спать...

— Замечательно, но не слишком хлопочи. Тереза похожа на дочку наших соседей. Она не принцесса с восточного побережья.

Дойдя до крайней степени волнения, моя мать все же нашла в себе силы сказать мне «до свидания».

Закончив разговор, я не сразу вернулся к работе, а продолжал в раздумье сидеть в своем кресле. Я знал, что мать всегда надеялась, что я женюсь на ком-нибудь из высшего общества, но я также знал, что она более спокойно чувствовала бы себя с Терезой, чем с какой-нибудь изысканной наследницей аристократического рода англосаксонских протестантов. Немного неудачно было, что Тереза полька, но как только мать познакомится с внуками, она забудет свои предрассудки, и, хотя я подозревал, что Тереза совершенно равнодушна к перспективе материнства, я был уверен, что она захочет иметь детей, как только поймет, что они не станут помехой ее занятиям живописью. Я намеревался нанять постоянную няню, так, чтобы Тереза могла заниматься живописью, когда ей будет угодно. Я знал, как для нее много значит ее живопись, и, кроме того, я полагал, что для женщины очень хорошо иметь хобби вдобавок к домашним заботам. Корнелиус недавно заметил, что после того, как два сына Алисии выросли, у нее появилась проблема, чем себя занять.

Меня окутало теплое чувство, когда я представил себе, как моя мать чистит-моет гостевую комнату. Я остался доволен, что порадовал ее.

Вздохнув, я вернулся к своим рабочим делам, и, надиктовав столько писем, сколько было возможно за оставшееся время, покинул здание банка и поехал с шофером к центру города, чтобы встретиться за ленчем с президентом «Хаммэко».

Ленч прошел успешно, но мое хорошее настроение было испорчено по возвращении в офис, когда Скотт сказал, что президент накануне встречался за ленчем с главным менеджером синдиката-конкурента.

— Негодяй! — вскричал я. — Выяснял нашу пригодность! Если он хочет принять сторону того, кто ему больше понравится, зачем нам принимать участие в этом проклятом конкурсном состязании? Он должен либо выбрать этот путь с ленчем, либо не видеть никого из конкурентов, пока не будут получены запечатанные пакеты с условиями контрактов. В наше время все неприятности с клиентами заключаются в том, что они думают, что они боги. Мне хочется смеяться, когда я вижу отчеты о текущем антимонопольном судебном деле, и читаю глупости, которые говорит прокурорский совет, о всемогущем заговоре банкиров инвестиционных банков, которые терроризируют крупный бизнес Америки. Вот тебе и раз! Мы боремся до смерти со своими соперниками, а прокурорский совет утверждает, что в инвестиционной банковской индустрии нет конкуренции! Порой я сожалею, что министерство юстиции не упоминало банк Ван Зейла в своем антимонопольном иске. Я бы сказал судье Медина пару интересных вещей!

— Не сомневаюсь, что ты это сделал бы, Сэм, — сказал Скотт, как всегда соблюдающий безукоризненную вежливость.

Я резко сменил тему.

Я дал Уайтмору свой частный номер телефона и попросил его позвонить мне немедленно, как только завтра во второй половине дня будет установлена их окончательная цена.

— Конечно, Сэм, никаких проблем... — Уайтмор выглядел бледным, но выдавил из себя теплую улыбку, и мы разошлись после продолжительного крепкого рукопожатия.

Когда я приехал домой, то позвонил Скотту. Как обычно, он заработался допоздна.

— Мы все назначили на завтра, — сказал я. — Уайтмор завтра «споет» все подробности окончательной цены наших конкурентов не хуже канарейки. Ты работаешь над последним рыночным отчетом?

— Конечно, — ответил Скотт.

Я повесил трубку.

Я захватил с собой домой досье «Хаммэко» и работал над ним до полуночи и, проработав все детали, вычислил наилучшую цену, которую мы можем предложить. Затем я пошел в постель и проспал несколько часов, прежде чем броситься в банк на окончательную схватку с конкурентами. Когда Скотт встретил меня в моем кабинете в восемь часов, мы пробежали вместе окончательный вариант рыночного отчета и уточнили найденную мной цену.

Утреннее совещание комитета по ценам синдиката состоялось в десять, а окончательное совещание было намечено на два. Я рассчитывал, что услышу новости от Уайтмора в три; это означало, что я смогу сделать все необходимые корректировки с комитетом, прежде чем в четыре часа нужно будет подавать нашу заявку с ценой. Это было напряженное расписание, и мои нервы были на пределе, когда я вел совещание по поводу окончательной цены и сделал сообщение о положении на рынке, включая обзор недавних сделок подобного размера, а также и тех пределов, в которых интерес инвесторов к этой сделке с «Хаммэко» был бы оправдан. Далее следовало решить, какова будет продажная цена выпускаемых акций и во сколько они обойдутся тому, кто будет их выпускать. Я прежде всего остановился на предложении, относящемся к «себестоимости денег», и мое предложение некоторое время обсуждалось всей группой, прежде чем после нескольких голосований удалось установить окончательные цены. Никто не ушел в последнюю минуту, и поэтому не было паники во время перераспределения долей.

— Хорошо, джентельмены, — сказал я под конец. — А теперь, если вы соблаговолите подождать несколько минут, я проконсультируюсь с моими источниками и посмотрю, не удастся ли мне раздобыть кое-какую неофициальную информацию. — Я обернулся к двум моим партнерам из кон-зала. — Вы можете взять ребят в седьмой номер и начать окончательное оформление бумаг. Я не думаю, что ожидаются большие исправления.

Я поспешил обратно в свой кабинет.

— Соедините меня с Уайтмором, — сказал я Скотту, как только закрыл за собой дверь, но Уайтмора все еще не было в его офисе. По-видимому, совещание по ценам наших конкурентов все еще продолжалось.

Я смешал себе мартини с джином «Бифитер», очень сухое, только со льдом и двумя оливками, и сел, попивая его и ожидая.

Красный телефон зазвонил.

— Новости есть? — спросил Корнелиус.

— Пока нет.

Зазвонил белый телефон. Это была моя частная линия. Я прервал разговор с Корнелиусом и схватил трубку.

— Сэм? — спросил Уайтмор.

— Давай.

Он сообщил мне новости. Я повесил трубку и смешал себе еще одно мартини, еще более сухое, затем позвонил Скотту.

— Зайди сюда.

Я позвонил в отдел синдиката на Уиллоу, 7.

— Оставьте все как есть. — Я выпил свое мартини очень быстро и только успел зажечь сигарету, как почти бегом пришел Скотт.

— Они нам сбили цену.

— Боже мой! Но как?

— В действительности им пришлось сократить рост. Для них нет иного способа достичь таких цифр и еще получить приличные барыши.

— Что мы теперь будем делать?

— Пойдем к Нейлу.

Мы побежали вниз. Корнелиус разговаривал с двумя своими помощниками, которых он немедленно отослал, увидев меня в дверях. Как только дверь закрылась, Корнелиус тревожно спросил: «Ну как?»

Я сообщил ему новость. Корнелиус воспринял это спокойно.

— Ну ладно, имеются две возможности, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Либо наши знаменитейшие конкуренты выжили из ума, либо Уайтмор лжет.

— Господи. — Я был разозлен. — Если он мне лгал, я его...

— Конечно, — сказал умиротворяюще Корнелиус. — Конечно, мы ему покажем. Однако тем не менее... Я думаю, что Уайтмор тебя обманывает, — повторил Корнелиус, — но не по своей инициативе. У него кишка тонка. Похоже, ты напугал его до смерти, и он побежал к боссу и покаялся, а теперь действует по приказу Боннера. Я помню, как помог этой фирме выпутаться из неприятности, поскольку полагал, что полезно иметь их в своем заднем кармане, вместо того чтобы они постоянно мешались нам под ногами, и я знаю, Боннер поступает так, как если бы он хотел сохранить дружбу и получить долю в следующем объединении, но, может быть, Боннер до сих пор не простил нам, что мы не включили Кристоферсона в объединение банков в сделке с Пантихоокеанской компанией «Харвестер» в сорок третьем году; может быть, он не может упустить свой золотой шанс отомстить нам.

— Это возможно.

Мы рассуждали об этом. Я видел, что у двери спокойно стоял Скотт.

— Боннер знает, что если бы мы сбили цены, мы навредили бы себе больше, чем другим, — сказал Корнелиус. — Он хочет, чтобы мы выглядели дураками. Давай быстро удержим то, что у нас имеется, и я держу пари, мы все равно победим.

— Правильно. — Я повернулся к Скотту. — Дай добро ребятам в номере 7 и скажи им, чтобы заканчивали оформление бумаг.

— Да, Сэм, — сказал Скотт.

Звонок от президента «Хаммэко» последовал в 18 час. 03 мин. Я пил черный кофе и закурил еще одну сигарету.

— Сэм!

— Привет, Фред, как обстоят дела с ценой за подряд?

— Послушай, Сэм, я действительно очень спешу, и мне очень неприятно тебе говорить, но...

Должно быть, выражение моего лица изменилось, хотя я и не заметил, чтобы у меня пошевелился хоть один мускул. Я посмотрел через стол на Скотта, и, когда увидел, что он понял, что произошло, я с ужаснувшей меня ясностью отметил: он доволен. Четкая формулировка этого открытия, которое, казалось, невозможно выразить словесно, породила во мне множество противоречивых чувств, которые мешали мне спокойно размышлять и которые я и не пытался контролировать.

Я ничего не сказал. Положив трубку на рычаг, я встал, подошел к окну и молча посмотрел на внутренний дворик.

Наконец раздался голос Скотта:

— Я сожалею, Сэм. Я чувствую себя не лучше. Мы все столько работали.

Я медленно повернулся и посмотрел ему в глаза.

— Может быть, у наших соперников есть осведомитель в нашем лагере, — услышал я свой голос, — так же как мы имеем своего человека в их лагере. И, может быть, Уайтмор ведет двойную игру, передавая информацию и туда, и сюда.

Скотт выглядел озадаченным.

— Я думаю, что это возможно, хотя и кажется невероятным. Кто с нашей стороны мог бы сообщить Уайтмору эту информацию?

Я сразу понял, что он невиновен. Виновный человек сделал бы более ловкое замечание, чтобы пресечь мои подозрения, но, вопреки здравому смыслу, само знание того, что подтвердить мои сомнения относительно него невозможно, подталкивало меня к потере контроля над собой. Прежде чем я смог остановиться, я спросил напрямик:

— Ты сегодня разговаривал с Уайтмором?

Внезапно он все понял. Его обычная бледность сменилась краской негодования.

— Если я правильно понял, что ты имеешь в виду, задавая мне этот вопрос, Сэм, — сказал он, каким-то образом ухитряясь сохранять ровный тон, — я должен просить тебя не только взять обратно вопрос, но и извиниться. В противном случае я пойду к Корнелиусу и скажу, что больше не могу с тобой работать.

Первый раз в жизни я увидел в нем его отца. Как будто бы приподнялся занавес над действом, которое много лет тому назад я видел тысячу раз: Стив в тяжелых обстоятельствах, Стив бьет противника его же оружием, Стив идет наперерез неприятностям и уходит от опасности с помощью пары кратких фраз, которые заставляют нас с Корнелиусом отступать в ближайший угол. Вплоть до этого момента я не вспоминал, как мы боялись Стива Салливена. Я забыл о том облегчении, смешанном с чувством вины, которое я испытал, услышав о его смерти.

Я снял очки и начал вытирать их носовым платком. Я был зол сам на себя за то, что высказал это глупое обвинение, которое сделало меня беззащитным против такой успешной контратаки. Я не мог придумать, как закончить разговор, не потеряв лица.

Наконец мне удалось сказать:

— Прости меня, я сам не свой. Для меня слишком большое разочарование потерять этот заказ. — Корнелиус был бы вне себя, если бы услышал, как я набросился на невинного Скотта. Он решил бы, что я неврастеник. Во что бы ни стало, мне надо было замять инцидент. — Конечно, я беру назад тот вопрос, — сказал я быстро, — и, конечно же, прошу меня извинить. Благодарю тебя за твою работу над этим заказом. Я ценю твою лояльность и поддержку.

Он не пошевелился, но я почувствовал, что его напряжение спало.

— Спасибо, Сэм. Все в порядке. Я понимаю, ты расстроен...

— А теперь, извини меня, пожалуйста, но...

— Конечно.

Он вышел из комнаты. Я сделал над собой усилие, чтобы успокоиться, но прошла целая минута, прежде чем я смог подойти к красному телефону.

— Да? — ответил Корнелиус.

— Мы проиграли.

— Быстро иди ко мне.

Я застал его пьющим кока-колу, но при виде меня он сразу отправился к бару.

— Хочешь чего-нибудь? — спросил он, доставая бутылку бренди.

— Это человечно и благородно с твоей стороны при данных обстоятельствах. Но я бы не хотел пить один.

Корнелиус достал два стакана величиной с шейкер и осторожно налил по паре капель бренди в каждый.

— Ну, рассказывай, — сказал он после того, как я проглотил свою выпивку одним глотком.

— Я сожалею, Нейл. Что еще я могу сказать? Разумеется, я принимаю полную ответственность.

— Нет, ответственность ложится на меня. Это я сказал, что мы не должны принимать во внимание Уайтмора. Мы должны были уточнить цену — быть может, не так, как надеялись Уайтмор и Боннер, но все же некоторые изменения мы должны были сделать... Ладно, довольно заниматься вскрытием трупа! В данный момент все идет скверно, не так ли? Сначала Вики, потом «Хаммэко». Интересно, какие неприятности нас еще ожидают? Ведь известно, что Бог любит троицу... Сэм, ты ужасно выглядишь! Ты знаешь, что я не одобряю выпивку в офисе, но мне кажется, тебе нужно выпить еще бренди.

Корнелиус так любезно вел себя со мной, что я почувствовал себя не в своей тарелке.

— Нет, я не буду больше пить, — отказался я. — Со мной все в порядке, Нейл, и еще раз не могу не извиниться за то, что мне не удалось найти выигрышной стратегии...

— О, оставь извинения, Сэм, и скажи, что в действительности так тебя беспокоит! Ты меня встревожил. Ты слишком много пьешь и куришь, — кстати, сделай одолжение и выброси эту проклятую сигарету, — а теперь ты выглядишь, как будто ты потерял голову. В чем дело? Это не только «Хамэкко», не так ли? Это девушка, по которой ты сходишь с ума?

— Черт подери, нет! Она — как свет на горизонте!

— Тогда в чем же дело? Есть что-то еще? Не правда ли?

— Ладно...

— Давай, Сэм, вспомни старые времена. Когда один из нас совершал ошибку или попадал в переделку, другой приходил на помощь; мы должны были так поступать, чтобы выжить здесь. Сейчас ты со всей очевидностью попал в тяжелое положение и потерял голову, ты в полной растерянности, и, значит, тебе недурно было бы рассказать все мне. Это твой моральный долг, как партнера в банке Ван Зейла.

С Корнелиусом не стоило спорить, если он начинал говорить о моральном долге. Очевидно, настал момент сказать ему, что я хочу ехать в Германию работать в УЭС, но, хотя Корнелиус и находился в исключительно доброжелательном настроении, я не переставал думать, что момент был безнадежно неподходящим. Отвергнуть его дочь, проиграть проект с «Хаммэко», а затем попросить длительный отпуск, — все это не вызвало бы ничего, кроме неприятностей... а может, и нет? Поразмыслив, я понял, что, может быть, последняя мысль была верной и сейчас предоставляется прекрасная возможность покинуть поле боя. Я решил испытать удачу и рассказать ему все.

— Хорошо, Нейл, я все время чувствовал себя озабоченным в последнее время. Когда я был в Германии...

— О, Господи, — вздохнул Корнелиус. Он вернулся к шкафу с напитками, достал два больших стакана и налил в них по двойному бренди. — Я молил Бога, чтобы ты держался подальше от Европы, — сказал он. — Ты знаешь, как это всегда тебя расстраивает. Я не могу понять, зачем ты возвращался в Германию. Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что у тебя мазохистские наклонности.

На мгновение меня охватило чувство острого одиночества. Я понял, насколько я одинок, неспособен поделиться сокровенными мыслями с теми, кто меня окружал. Я хотел рассказать про Германию, скинуть с души тяжесть воспоминаний о недавно увиденном — и даже признаться в том, насколько болезненны воспоминания детства американца немецкого происхождения во время и после второй мировой войны, но никто не желал меня слушать. Каждый раз, когда я упоминал Германию, Корнелиус выходил из себя; Джейк уже давно отвернулся от меня; Кевин был чужаком для меня. Даже Тереза, единственный человек, которому мне хотелось все выложить, необъяснимо отдалилась от меня, возведя между нами стену.

Я искал такие слова, которые выразили бы мои чувства и не оттолкнули его от меня еще больше.

— Германия для меня означает нечто совсем особенное, Нейл, — произнес я наконец с трудом, — так же как Америка означает для тебя нечто особенное. Вспомни, как ты был удручен во время депрессии, когда ты узнал, что люди живут в пещерах в Центральном парке? Ну, а в Германии люди живут в бомбоубежищах. Гамбургский порт закрыт, и тридцать тысяч человек не имеют работы. И все в Рурской области...

— Да, да, да, — ответил Корнелиус. — Конечно, это ужасно, но мы все исправим. Американцы, как всегда, подлатают Европу, и, может быть, у нас будет несколько лет мира и спокойствия перед третьей мировой войной...

Я увидел свой шанс и ухватился за него.

— Именно это я хотел отметить, Нейл. Американцы собираются восстановить Европу, и я хочу в этом участвовать. И в самом деле, я должен в этом участвовать, это мой моральный долг, если я могу использовать твою любимую фразу против тебя...

— Чепуха, — сказал Корнелиус, будучи более проницательным, чем можно было предположить по его пристрастию к нравоучениям. — Это не моральный долг, это чувство вины.

— Согласен, пусть будет вина! Это не делает мое намерение взять длительный отпуск и уехать работать в Германию менее реальным. Неужели ты этого не видишь, Нейл? Как ты не понимаешь! Это для меня совершенно особая возможность работать на правое, осмысленное дело, и если я упущу ее...

— Господи, ты рассуждаешь как романтически настроенный восемнадцатилетний юноша!

— В восемнадцатилетнем возрасте мне не удалось быть романтиком, — посетовал я. — Может, было бы лучше, если бы я им был. Может, было бы лучше, если бы я никогда не встретил Пола, не стал здесь работать, и не вел бы жизнь, в которой постоянно приходится лгать, обманывать и заниматься шантажом — нет, не перебивай меня! Ты попросил меня сказать, что меня беспокоит, так уж дай мне закончить! Просто эта история с «Хаммэко» выставила на показ все, что так неладно в моей жизни, Нейл. Выкручивать Уайтмору руки, пытаться обмануть наших соперников и натолкнуться вместо этого на мошенничество с их стороны — зачем все это? Чтобы банк Ван Зейла смог хранить лишний миллион долларов! Чтобы «Хаммэко» могла запустить оборонный бизнес и тем самым углубить холодную войну! Тебе не ясно, как это все ужасно? Ты же ощущаешь пустоты всего этого? И что все это в любом случае означает? Задаешь ли ты порой себе подобные вопросы? И разве у тебя не возникает сомнений?

— Никогда, — ответил Корнелиус. — Мне нравится моя работа, мне нравится мое положение, и я полностью счастлив, без сожалений, без опасений и без каких-либо болезненных самокопаний.

— О, да? — сказал я, слишком быстро допив свое бренди. — Тогда позволь мне задать тебе пару вопросов. Ты когда-нибудь думаешь о Стиве Салливене? И ты никогда не вспоминаешь Дайну Слейд?

Я не собирался задавать эти вопросы. Теперь мы с Корнелиусом редко упоминаем старого врага Стива Салливена и никогда, ни при каких обстоятельствах не вспоминаем Дайну Слейд.

Уже прошло около двадцати лет, когда Корнелиус впервые схватился со Стивом. Хотя мы тогда едва вышли из подросткового возраста, своей упорной работой в банке, куда мы поступили после смерти Пола, мы завоевали доверие, и Корнелиус начал сознавать, что он больше не может терпеть снисходительное и покровительственное презрение своего самого могущественного партнера. Однако, когда он впервые высказал мысль, что он мог бы попытаться «убедить» (его слово) Стива покинуть Нью-Йорк и переехать в Лондон, чтобы возглавить там филиал банка Ван Зейла, я подумал, что он сошел с ума.

— Как мы сможем заставить его сделать это? — Я был напуган и шокирован. Сама мысль о нас, выгоняющих Стива прочь из здания банка на Уиллоу-стрит, дом 1, вызвала в моем воображении картину двух котят, пытающихся лишить обеда льва, оттаскивая его от пищи за хвост.

— Не будь дураком, Сэм, — сказал Корнелиус, как всегда удивленный моей наивностью, которую, несмотря на два с половиной года работы в банке, я иногда проявлял. — Ты и в самом деле забыл, что произошло, когда Пол умер?

Чтобы защитить интересы банка после убийства Пола в 1926 году, Стив был вынужден скрыть подлинные факты преступления от полиции и совершил свой собственный, чрезвычайно успешный акт мщения над убийцами. И вот теперь Корнелиус решил, что пришло время, когда мы можем использовать это техническое препятствие, оказанное полиции, в качестве рычага для выдворения Стива из нашего банка на перекрестке Уолл-стрит и Уиллоу-стрит.

— Но это же шантаж! — воскликнул я с возмущением.

— Нет, нет, нет, — успокаивающе сказал Корнелиус. — Здесь не идет речь об изъятии денег. Я просто собираюсь выяснить несколько фактов и применить немного логического убеждения. Чем же это плохо? Торговцы делают это сплошь и рядом.

Я не присутствовал при разговоре Корнелиуса со Стивом. Я просто сидел в своем кабинете и ждал с пересохшим горлом. Я не думал, что он смог бы выкрутить Стиву руки, но я им восхищался уже за то, что у него хватило мужества попытаться.

Через некоторое время он пришел ко мне. Он выглядел немного побледневшим, но глаза его сияли.

— Тебе удалось? — воскликнул я.

— Конечно. — Корнелиус постарался, чтобы его ответ звучал небрежно, но это ему не удалось. Мы рассмеялись, я пожал ему руку с энтузиазмом, и мы поспешили домой отпраздновать событие. Я вспомнил, что, когда в вестибюле в приступе неудержимого веселья мы кричали «Йо-йо», я подумал, что Корнелиус самый замечательный человек, которого я встречал, и как мне повезло, что он мой друг. Я знал, в моих интересах испытывать к нему симпатию, поскольку мои будущие успехи в качестве банкира целиком находятся в его руках: ведь я никогда бы не стал работать на того, кого презирал. Теперь, когда за Корнелиусом утвердилась репутация деспота, многие с трудом могли поверить, каким великодушным он был ко мне в дни нашей юности; он охотно делил со мной свой кров и свое богатство и никогда не пользовался преимуществами своего финансового и социального положения, поддерживая меня так же, как и я его, в дни наших битв за положение в банке. Он всегда оставался мне предан и откровенен со мной, безупречно честен, неустанно заботлив и добродушен. Он также был — и в наше время мало кто этому поверил бы — очень веселым. В те старые времена мы часто помногу хохотали, особенно в те золотые дни лета 1929 года после того, как ему удалось изгнать Стива Салливена из Нью-Йорка, и я никогда не забуду свой двадцать первый день рождения, когда мы закатили колоссальную вечеринку, пили контрабандное шампанское и танцевали с нашими девушками под музыку оркестра «Регтайм Александер».

Не мы одни наслаждались в то лето 1929. В Лондоне Стив Салливен сошелся с молодой женщиной, бывшей некогда любовницей Пола, Дайаной Слейд. Поскольку мы знали, что его возвращение в Нью-Йорк только вопрос времени, мы смотрели на этот новый союз с большим подозрением.

Дайна была больше, чем просто бывшая любовница Пола. Она была также самой замечательной его протеже, и в 1922 году он основал в Лондоне косметический бизнес для нее. Она была на семь лет старше нас, безусловно компетентной, несомненно честолюбивой, и, хотя мы никогда с ней не встречались, Корнелиус долго считал ее угрозой для своего спокойствия. Возможно, корни этого антагонизма надо искать в его ревности; она была очень близка к Полу, и он высоко ее ценил. Она даже родила Полу сына, Алана, который позже был убит на войне. Корнелиус, который настроился на то, что он будет наследником Пола, вполне естественно не мог примириться с существованием незаконного сына Пола, и для него стало большим облегчением, когда этот ребенок не был упомянут в завещании Пола.

— Если Стив спутался с Дайаной Слейд, нам от этого ничего хорошего ждать не приходится, — сказал он мне, когда слухи о подвигах Стива дошли до нас из Лондона.

— По крайней мере, она будет его крепко держать в Лондоне, — предположил я с надеждой, но я ошибался. Крах Уолл-стрит вернул Стива обратно в Нью-Йорк, и, как только он оказался дома, он снова проложил себе дорогу к неуязвимому положению в нашем банке, на Уолл-стрит. Потребовалось правительственное расследование 1933 года инвестиционного банковского дела, чтобы отправить его обратно в Европу, чтобы избавить его от дачи показаний перед комиссией Конгресса (банк Ван Зейла, как и многие инвестиционные банки, действовал несколько безрассудно перед крахом), но как только он оказался по ту сторону Атлантики, он стал угрожать нам серьезными неприятностями. Бросив свою жену, он возобновил свою связь с Дайаной Слейд. Позднее он на ней женился, подтвердив наши подозрения о том, что эта парочка представляет собой неразделимый союз, но, прежде чем они смогли попытаться вернуть Стиву контроль над нашим банком, Корнелиус сумел их опередить. Старшего партнера нью-йоркского банка «уговорили» уйти на пенсию (нами было замечено обычное уклонение от налогов) и, когда Корнелиус взял на себя управление нью-йоркским офисом, он тем самым получил власть над Стивом. Стив свободно царствовал в лондонском отделении банка, но в конечном счете оно подчинялось Нью-Йорку. Теперь нам оставалось только загнать Стива в угол. И тогда мы сможем с ним покончить, если он вздумает сопротивляться.

— На этот раз он у нас в руках, — заметил я с облегчением, но я был неправ, потому что настала очередь Стива обойти нас. Уйдя из банка Ван Зейла, он использовал деньги Дайны от косметического бизнеса, чтобы основать свой собственный банк в Лондоне, и вскоре увел от нас лучших европейских клиентов. Хотя Стив больше не был партнером в банке Ван Зейла, по-видимому, война еще не была закончена; напротив, как заметил Корнелиус в гневе, она входила в новую жестокую фазу.

— Что ты собираешься делать? — спросил я его в отчаянии.

— Ну, конечно, — сказал Корнелиус, — его надо остановить. Он уничтожил наш лондонский бизнес. Восстановление всего нашего европейского филиала поставлено на карту.

— Но как мы смогли бы его остановить?

— Когда нападаешь на врага, — сказал Корнелиус, — всегда целься в его ахиллесову пяту.

— Его пристрастие к спиртному?

— А что еще? Мы распустим слух, что он ушел из банка Ван Зейла не по собственной воле. Мы скажем, что все партнеры объединились, чтобы склонить его к уходу из-за его алкоголизма.

— Но это низко!

— Пусть он подает жалобу! Пусть он встанет на месте свидетеля в суде и попытается убедить суд, что он принял зарок воздержания от спиртных напитков!

Меня это привело в замешательство.

— Но имеем ли мы моральное право разбивать таким образом его репутацию в пух и прах?

— Какое отношение это имеет к морали? Это борьба за выживание! Мы должны защитить наши интересы в Европе!

Это было неоспоримо. Я наложил запрет на свои сомнения, и начались угрызения совести.

Несколько позже мы узнали, что Стив отправился в частную лечебницу, которая специализировалась на лечении алкоголиков, и мы поняли, что он делает серьезное усилие, чтобы преодолеть свое пристрастие к спиртному.

— Хорошо, — сказал Корнелиус, — теперь нам придется с ним покончить. Я распространю по всей Уоллстрит, что Стив госпитализирован в связи с белой горячкой, а ты отправляйся в Лондон и распусти эту новость по всему Сити. И, пока ты будешь там, убедись, что это его остановит. Я имею в виду, что он должен быть остановлен. Навсегда. Я хочу, чтобы не только в финансовом мире, но вообще в мире было известно, что он конченый пьяница.

— Но поскольку у меня нет сфабрикованной фотографии Стива, я не могу ее напечатать в национальной прессе, и я не знаю как...

— Вот именно. Сделай это.

— Но...

— Сэм, я хочу, чтобы этот человек увидел такую газету и понял, что с ним покончено. Понял? Послушай, этот парень преследует нас многие годы. Он нанес невыразимый вред банку Ван Зейла, и, если мы дадим ему уйти восвояси от этой неприятности сейчас, я уверен, что он попытается пырнуть нас ножом в спину, как только придет в себя. Нам придется покончить с ним сейчас, Сэм. Мы должны. Что еще мы можем сделать? Он сам виноват — он вынудил нас предпринять действия. Мы просто жертвы, которые действуют в интересах самообороны.

— Нейл, неужели ты сам в это веришь? Ты не можешь.

— О, нет, я могу! — воскликнул Корнелиус с жаром, а затем он произнес чрезвычайно вежливым голосом: — Я надеюсь, мы не станем с тобой ссориться по этому поводу, Сэм. Я надеюсь, что ты не пытаешься учить меня тому, что я должен делать для блага моей фирмы.

Я посмотрел на него, и он посмотрел на меня. Я сразу понял, что должен принимать в расчет эту реальность, которая состояла в том, что мой лучший друг прежде всего был моим боссом, который мог бы уволить меня, и сделал бы это, если бы это его устраивало. Это был горький момент истины.

Я подумал, хотя, конечно, не произнес вслух: «Ты изменился». Не так должны складываться между нами отношения. Мы все еще должны были оставаться друзьями, какими мы были много лет назад, в Бар-Харборе.

И когда я подумал о Бар-Харборе, я вспомнил, как Пол говорил нам: «Если вы, ребята, хотите преуспеть в жизни, не тратьте ваше время на то, чтобы тосковать по жизни, какой она должна быть. Просто сосредоточьте свои усилия на том, как примириться с вещами, какие они есть».

— Ты что-то сказал? — спросил Корнелиус.

Я встал и повернулся к нему спиной.

— Я велю своей секретарше заказать мне билет в Англию прямо сейчас.

Я приехал в Лондон.

Я выполнил, что мне было приказано.

Стив умер.

Перед этим он некоторое время уже не пил, но, когда он увидел в газете сфабрикованный снимок, он выпил разом бутылку виски и попытался доехать из Норфолка в Лондон, чтобы встретиться со мной. Его автомобиль врезался в дерево на шоссе неподалеку от Ньюмаркета. Ни одна другая машина не была причастна к несчастному случаю. Через некоторое время он скончался в госпитале.

«Скажи Корнелиусу, что я никогда ему этого не прощу, — писала Дайана в ответ на мое официальное соболезнование, — и никогда не забуду».

— Это явное объявление войны, — тут же сделал вывод Корнелиус, когда я ему это передал. — Ну ладно, пришла пора раз и навсегда позаботиться об этой леди.

Я встретил Дайану в Лондоне, и она мне понравилась. Мне было крайне неприятно, что я сыграл такую роль в смерти Стива, и при всем сознании вины, я чувствовал отвращение.

— Я думаю, что мы достаточно поработали, Нейл. Пусть все останется как есть.

— Я от тебя не требую, чтобы ты что-нибудь делал, просто сиди тихонько! Я собираюсь свести эти счеты лично!

— Нейл, Дайана любила Стива. Она достаточно пострадала...

— Заткнись. Не пытайся давать мне советы.

— У меня нет намерения советовать тебе! Я пытаюсь только выяснить...

— Забудь об этом! Уже многие годы эта женщина доставляет нам одни неприятности. Она пыталась помешать Полу сделать меня его наследником — конечно, она всегда хотела, чтобы ее сын получил состояние Ван Зейлов. Она разрушила брак моей сестры со Стивом — и, так же как я, ты прекрасно знаешь, что Эмили так и не оправилась с тех пор, как этот негодяй бросил ее. Она дала Стиву свои деньги, чтобы он основал свой собственный банк и тем самым нанес удар в зубы Ван Зейлу. Естественно, он никогда бы не смог это сделать сам, без ее поддержки. А теперь — теперь у нее хватает наглости объявить нам новый этап военных действий! Прости, Сэм, но мое терпение иссякло. Я преподам этой женщине урок, которого она никогда не забудет.

Но в конце концов мы получили урок от Дайаны, в конце концов Корнелиус получил урок, которого он никогда не смог забыть.

С помощью хитрого стечения обстоятельств он получил законную возможность лишить ее дома, Мэллингхем-холла, и теперь он решил из мести лишить ее владения по суду. В 1940 году он сам отправился в Англию, чтобы нанести ей coup de gr^ace[7], и хотя я не видел для Дайаны возможности превратить его неизбежный триумф в поражение, но впоследствии я понял, что я ее недооценил. Она провела его, она сожгла свой дом; она предпочла спалить старинный дом своей семьи, чтобы только он не попал в руки Корнелиуса, и этим разрушительным актом она доказала ему, что существуют вещи, которых нельзя купить за деньги, которые никакой силой нельзя отнять и которые никто, даже Корнелиус, не может испортить. Она даже не дала ему шанса сравняться с ней. В тот же день, когда дом был разрушен, она села на пароход, отправляющийся во Францию, чтобы принять участие в историческом спасении британской армии в Дюнкерке, и, когда она не вернулась, это было, как будто бы она снова его обошла. Она умерла героической смертью, раз и навсегда поставив себя вне его досягаемости. Он продолжал жить с памятью о ее неоспоримой победе.

— Итак, она победила, — сказал я, когда он вернулся в Нью-Йорк. Я должен был это сказать. Это было ошибкой, но я не мог удержаться. Я думаю, что тогда я понял, что давно хотел отплатить Корнелиусу его же монетой, но подозревал, что у меня на это не хватило бы мужества.

Он просто посмотрел на меня. Затем он сказал:

— Я отказываюсь обсуждать с тобой эту женщину, сейчас или когда-либо еще. Я никогда больше не хочу слышать ее имени. — И он повернулся ко мне спиной, прежде чем я смог ответить.

После этого я держал свой рот на замке. День за днем, месяц за месяцем, год за годом я никогда не поднимал этой темы в разговоре с ним, но, в конце концов, тем апрельским днем 1949 года, когда мое чувство вины и отвращение к себе, а также мое невыносимое одиночество толкнули меня за пределы барьеров, возведенных моим здравым смыслом, я услышал свой голос, задающий ему эти два вопроса, которые мне не следовало никогда задавать:

— Ты никогда не думаешь о Стиве Салливене? Ты когда-нибудь вспоминаешь Дайану Слейд?

В глазах Корнелиуса появилось отрешенное выражение. Он потягивал бренди и смотрел в окно.

— Я не думаю, что Стив Салливен и его последняя жена имеют какое-нибудь отношение к нашему разговору.

— Но я думаю, что да! Я думаю, что дело Салливена, а также эта неприятность с «Хаммэко», показывают, что за жизнь мы ведем с тех пор, как ты получил право управлять этим банком в тридцатые годы, и я думаю, что ты должен изредка вспоминать, что мы разорили Стива Салливена и толкнули его к смерти.

— Что касается его смерти, я снимаю с себя всякую ответственность. Он напился и въехал на машине в дерево, вот и все.

— Он никогда бы не напился допьяна, если бы ты мне не приказал...

— Я сделал то, что надо было сделать. У меня не было выбора. Сэм, пожалуйста, прекрати пытаться утопить себя в своих неуместных угрызениях совести! Я нахожу эту невротическую демонстрацию вины очень утомительной.

— Хорошо, может быть, ты можешь утверждать, что Стив не оставил тебе выбора, как только бороться с ним до самого конца. Но как насчет...

— Я не расположен обсуждать Дайану Слейд. Вряд ли моя вина, что она отправилась в эту самоубийственную миссию! Я категорически отвергаю всякую ответственность за ее смерть!

— А тогда почему ты стал заботиться о трех маленьких детях, которые остались после смерти Дайаны? Зачем ты привез их сюда на все время войны? Тебя на это толкнула твоя неспокойная совесть! Тебе стало стыдно, и ты вынужден был это сделать, потому что после того, как она нанесла тебе сокрушительное поражение, она погибла геройской смертью, и ты выглядел недостойно и мелко!

— Это чистая фантазия, Сэм! Несомненно, ты слишком много выпил. Не я решил привезти сюда этих детей в сороковом году. На этом настояла Эмили. Конечно, это в ее духе: вызваться воспитывать детей бывшего мужа от женщины, которая увела его у нее.

— Так ли это? Ты уверен, что Эмили взяла детей не потому, что она твоя сестра и чувствовала себя в некоторой степени ответственной за то зло, которое ты причинил?

— А теперь ты проявляешь симптомы мании преследования. Сегодня не осталось никого в живых, кто знал бы, что в точности произошло в тридцатые годы, когда мы со Стивом боролись за управление этим банком. Конечно, Эмили сама почти ничего не знает из того, что тогда произошло.

— Но ты не думаешь, что она достаточно сообразительна, чтобы представить, что там произошло? И скажи, Нейл, ты не думаешь, что Скотт тоже мог это представить?

Корнелиус повернулся вместе со своим креслом.

— Мы со Скоттом понимаем друг друга.

— Ты уверен в этом? Нейл, я это имел в виду, когда сказал, что, может быть, тебе изредка следует вспоминать Стива Салливена, может быть, тебе не следует успокаивать себя ложью о том, что ты не виноват и не раскаиваешься; и, может быть, — это только мое предположение, — если ты достаточно крепко задумаешься об этом, ты увидишь, что не я, а ты теряешь связь с действительностью. Я знаю, что Скотт — это неприятности, Нейл. Я знаю, что, по его версии, он всегда ненавидел своего отца с тех пор, как Стив ушел от Эмили и погнался за Дайаной Слейд; я знаю, что, по твоей версии, он всегда был более предан Эмили, чем своей собственной матери, и был с тобой близок, как младший брат. Но голая истина заключается в том, что ни ты ни Эмили не являетесь ему кровными родственниками, и в конечном итоге он сын человека, которого ты разорил. Не пойми меня превратно — он мне нравится. Но я ему не доверяю. Я думаю, что он — бомба замедленного действия, которая тикает у нас под ногами. Когда настанет время, не предлагай ему партнерства. Помоги получить ему эту должность в каком-нибудь другом банкирском доме, если ты так к нему привязан, но что бы ты ни делал, держи его подальше от этого банка на перекрестке Уиллоу-стрит и Уолл-стрит.

Корнелиус спокойно поднял трубку и набрал номер Скотта по интеркому. Я замолчал. На другом конце Скотт поднял трубку.

— Скотт, — вежливо сказал Корнелиус, — не мог бы ты сейчас же прийти ко мне? Спасибо.

Он повесил трубку. Мы ждали в полном молчании, но я знал, что сейчас будет. С моей стороны было грубой ошибкой учить его, как руководить своей фирмой, а Корнелиус уже не мог остановиться и усугублял положение. Любой вызов его власти всегда толкал его на совершение некоего жеста, который подчеркнул бы его могущество.

Скотт тихо проскользнул в комнату и затворил за собой дверь.

— Да, сэр?

— Мы с Сэмом довольны твоей прилежной работой над предложением «Хаммэко», — вежливо сказал Корнелиус, — и, я думаю, пришло время предложить тебе должность партнера.

— Корнелиус! — Он радостно улыбнулся, и его глаза засияли.

Я отвернулся, когда они пожимали друг другу руки, но в конце концов мне тоже пришлось дружелюбно протянуть ему руку.

— Поздравляю, Скотт! — сказал я. — Я очень этому рад!

— Спасибо, Сэм! — Его рукопожатие было крепким и неторопливым.

Корнелиус сказал, что они обсудят детали позже, и, после того как Скотт удалился, я снова молча уселся в свое кресло. Остаток бренди в стакане имел горький вкус.

— Знаешь, Сэм, — сказал Корнелиус умиротворенно, — я пришел к выводу, что ты слишком перетрудился, так что тебе необходим еще один отпуск. Я дозвонился до аэродрома «Ла Гуардиа» и передал свои резервные билеты в твое распоряжение на время уик-энда. Почему бы тебе не взять Терезу и не махнуть на Бермуды?

Я только и ответил:

— Спасибо, но у меня билеты на завтра на премьеру мюзикла «На знойном юге».

— А, билеты! Замечательно! Это поможет тебе забыть на несколько часов твои проблемы! И кстати о проблемах, я думаю, будет лучше, если мы больше не будем говорить о будущем, — в твоем теперешнем состоянии это было бы благородно.

— Нейл...

— О, не думай, что я не понимаю! Я полностью понимаю! Ты страдаешь от кризиса доверия, такая штука обычно происходит с мужчинами в пятидесятилетнем возрасте, а не с такими, как мы, в расцвете сил, но я уверен, ты это преодолеешь! Тебе надо немного времени, чтобы прийти в себя после этой поездки в Германию, но когда ты придешь в себя и снова посмотришь на вещи с рациональной точки зрения, ты ясно увидишь, как глупо говорить о длительном отпуске, чтобы следовать своей неуместной одержимости, которая происходит из-за твоего американо-немецкого происхождения.

— Но...

— Отдохни! Ни о чем не беспокойся, Сэм! И не думай, что я не стану тебя поддерживать в этом твоем кризисе — поверь мне, я не собираюсь позволить тебе испортить свою жизнь каким-нибудь поступком, о котором ты впоследствии пожалеешь! В конце концов, ты же не просто мой партнер, не так ли? Ты мне вроде брата, и поэтому при данных обстоятельствах я считаю своим моральным долгом позаботиться о тебе и спасти тебя от тебя самого...

— Нейл, мне не хочется сейчас слушать эту ерунду о твоем моральном долге. Извини. Не надо об этом.

Корнелиус вздохнул.

— Я думал, что это вполне уместно, потому что, — если я только правильно тебя понял, — ты сам только что читал мне лекцию о нравственных стандартах, Сэм. Я не хотел бы быть с тобой слишком крутым, когда ты находишься в таком плачевном состоянии, но, может быть, лучше тебе сказать, что я не слишком заинтересован выслушивать, как ты читаешь проповедь. Если я захочу послушать проповедь, я лучше пойду в церковь. «Отдай кесарю Кесарево и Богу Богово», сказал Христос, имея в виду, что церкви должны быть отделены от банков, и это чертовски хороший совет. Понимаешь, я знаю, что я не святой в этих стенах, но вне их я всегда старался изо всех сил жить приличной жизнью, и если Господь ведет какую-нибудь бухгалтерию, он сразу бы увидел, что моя жизнь — как система с двумя входами, и я думаю, он понял бы также, как только свел бы дебет с кредитом, что вокруг масса парней хуже меня... Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Я должен был бы. Я это достаточно часто слышу.

— Тогда сделай мне огромное одолжение, пожалуйста, и все, что я сказал, примени к случаю Скотта. Допускаю, что меня можно было бы критиковать за ведение дела Салливена, но даже если я в чем-то виноват, я постарался искупить вину через Скотта. Я воспитывал этого мальчика с четырнадцати лет. Я сделал для него почти все, что было возможно, и он хороший мальчик, Сэм. Пойми это, Сэм, и постарайся впредь не так нервно относиться к нему. Я горжусь тем, что Скотт вырос таким, и, если ты хоть минуту сомневаешься, что он мне благодарен за это, я собрал то, что осталось от Стива, который пренебрегал своими отцовскими обязанностями...

Зазвонил интерком, и, когда Корнелиус повернул выключатель, мы услышали голос секретаря, который говорил:

— Мистер Ван Зейл, у меня на проводе ваша сестра, и она хочет говорить с мистером Келлером. Мистер Келлер все еще совещается с вами?

Мы с Корнелиусом посмотрели друг на друга, в одинаковой мере пораженные.

— Да, он здесь. Одну минутку, — отрывисто сказал Корнелиус и протянул мне трубку так, чтобы я смог поговорить с Эмили Салливен.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ПЯТАЯ







Loading...