home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ВТОРАЯ

Ненапудренный нос Терезы был запачкан грязью, полные губы накрашены ярко-красной помадой. Ее темные волосы торчали во все стороны, бросая вызов закону тяготения. Бирюзовое платье, по-видимому, село после стирки, потому что швы в бедрах растянулись, а пуговицы на груди еле сходились. На шее, как всегда, висел золотой крест и никаких других украшений.

— Ты прекрасно выглядишь! — сказал я, снова ее целуя. — Откуда у тебя это волнующее платье?

— Купила на улице, здесь, в Нижнем Ист-Сайде. Ты не ответил на мой вопрос! Почему по телефону у тебя был такой взволнованный голос?

Мне не хотелось вступать в объяснения по поводу моих запутанных отношений с Корнелиусом.

— Видишь ли, есть такая крупная корпорация «Хаммэко», которая хочет разместить в ценные бумаги сумму девяносто миллионов долларов.

— О, Боже. Давай я лучше сделаю коктейли. Ты уверен, что не имеешь ничего против того, чтобы мы посидели на кухне? Я как раз варю рис для джамбалайи.

— А где Кевин?

— Он еще не вернулся с репетиции. — Она прошла через холл в глубину дома.

Кухня в доме Кевина считалась шедевром и сочетала в себе все те качества, которые я ценил в его доме. Никакой лишней мебели, но это была та простота и незагроможденность, которой можно добиться лишь за большие деньги. Кухня, слепок с той, которой Кевин восхищался на ферме в Новой Англии, была большая и хорошо проветриваемая. Старомодная кухонная плита, установленная в декоративных целях, отсвечивала черным под неоштукатуренной кирпичной стеной. Шкафы были сделаны из кленового дерева. Крепкий прямоугольный стол находился посреди комнаты, по его сторонам стояли четыре деревянных кресла ему под стать. На подоконнике в горшках зеленели цветы, медная утварь висела на стене, и в мягком свете поблескивал пол из красного кафеля. Для поддержания своего безукоризненного порядка в доме, Кевин нанял уборщицу. Стоило Терезе приготовить одно из своих фирменных блюд, как весь порядок нарушался.

— Прости, здесь повсюду беспорядок, — сказала Тереза, очищая пятачок стола. — Сегодня выходной у кухарки, и я предложила Кевину приготовить еду, потому что он дал мне пять долларов на пару туфель. У моих старых отлетела подошва, и сапожник на углу сказал, что ничего нельзя сделать. Странно, мне казалось, что у меня есть маслины для мартини. Интересно, что я с ними сделала.

— Кевин одолжил тебе деньги?

— Нет, это был подарок. Он никогда не дает взаймы.

— Я как раз об этом подумал. Послушай, если ты можешь принять деньги от Кевина...

— Я не могу. Вот поэтому я и готовлю ему еду. Я полагаю, мне следует присмотреть себе какую-нибудь работу, у меня деньги кончились... Прости, дорогой, но я не могу найти эти маслины, может быть, их кошка съела. Два кубика льда в мартини тебе хватит?

— Спасибо, Тереза, тебе не надо искать новую работу. У меня как раз возникла гениальная идея...

Она резко отвернулась от меня.

— Хватит с меня твоих гениальных идей! И мне надоело, что ты все время говоришь о деньгах! Прости, но у меня плохое настроение, потому что работа сегодня не ладится. Я должна подняться наверх к своим холстам, как только приготовлю Кевину обед.

— Эй, подожди минуту! — Я был выбит из колеи этой неожиданной атакой и смог только слабо протестовать. — То, что я хочу тебе сказать, очень важно!

Она бросила на стол пакет риса.

— Моя работа тоже очень важна! — закричала она на меня. — Ты считаешь, что это хобби, развлечение, потому лишь, что я не зарабатываю этим деньги. Деньги, деньги, деньги, ты только об этом и думаешь целыми днями! А думаешь ли ты о чем-нибудь еще? Черт меня побери, если я это знаю! Я уже давно убедилась, что ты меня не понимаешь, но я задаюсь вопросом, а понимаю ли я тебя? О, ты говоришь, говоришь что-то поверхностное, а что же кроется за твоим очарованием и сексуальностью? Я не могу решить, то ли ты приятный парень, то ли настоящий негодяй. Я полагаю, что ты, скорее, негодяй, поскольку ты выбрал продажную, меркантильную, отвратительную профессию банкира, но...

— Погоди минуту. — Я успел взять себя в руки и точно знал, что хочу сказать. Я не повысил голос, но изменил тон, как поступал всегда, если клиент становился агрессивным и его следовало осторожно поставить на место. — Давай будем честными. Ты можешь считать, что это не такой божий дар, как живопись, но если бы ты хоть немного разбиралась в банковском деле, то знала бы, что банкиры осуществляют необходимую для экономики функцию, и, следовательно, для всей страны в целом. Поэтому перестань повторять эту старую сказку о том, что банкиры — плохие парни, договорились? Остановись и подумай минуту. Что происходит сейчас, в сорок девятом году? Именно банкиры снова собирают Европу по кусочкам, на которые раскололи ее солдаты и политики! И вот мы пришли к тому, о чем я хотел с тобой поговорить. Я понял, как должен использовать свой опыт и профессиональные навыки...

— О, оставь это! Вся эта мышиная возня так бессмысленна, так бесполезна...

— Ради Бога! — теперь я по-настоящему разозлился. — Не пытайся всучить мне этот подтасованный философский хлам о смысле жизни! Кто, черт подери, знает, что все это означает? В конечном счете, может быть, писание картин столь же бессмысленно, как и зарабатывание денег? Ты считаешь, что я всегда был слишком занят зарабатыванием денег, чтобы задавать себе обычные вопросы, но я не робот, как ты полагаешь, и я часто думаю, особенно в последнее время, в чем смысл жизни? И есть ли Бог? Есть ли жизнь после смерти? Это кажется немыслимым, но если она существует и Бог имеет к этому отношение, это меняет дело. Я лично не интересуюсь фантазиями, а только грубыми фактами, которые могу расположить в разумном порядке. Мы живем в капиталистическом обществе, и оно не изменится за время нашей жизни. Деньги позволяют обществу развиваться. Деньги нужны, для того чтобы жить, чтобы делать то, что ты действительно хочешь делать, деньги нужны, чтобы делать добро. Именно сейчас в Европе...

— Европа! — выпалила Тереза. — Мне плевать на Европу! Все, о чем я забочусь, это мы с тобой! По крайней мере, я пыталась принять тебя, каким ты есть. Но можешь ли ты хотя бы попытаться принять меня такой, какая я есть, Сэм? Когда ты перестанешь пытаться купить меня и превратить во что-то вроде домашней любовницы?

— Боже правый! — закричал я, окончательно потеряв власть над собой. — Я не хочу превращать тебя в домашнюю любовницу! Я хочу превратить тебя в свою жену!

Далеко в другом конце холла звякнула открывающаяся входная дверь.

— Эй, Тереза! — позвал Кевин. — Угадай, кто меня подвез на своем «роллс-ройсе» величиной с грузовик для перевозки пива?

Мы в кухне не двинулись с места, только смотрели друг на друга. Губы Терезы приоткрылись, а ее золотой крестик исчез в выемке между грудями. Мне захотелось заняться с ней любовью.

— Я подожду тебя наверху, — сказал я тихо. — Я не хочу разговаривать с Кевином.

— Нет.

— Тереза...

— Извини меня, я была с тобой груба, но я ничего не могу поделать, я просто ничего не могу поделать... Моя жизнь в таком беспорядке — только бы я смогла работать, — я должна попытаться поработать сегодня вечером, иначе я сойду с ума, я это чувствую...

— Но я должен с тобой поговорить!

— Не сегодня. Я не могу. Я должна побыть одна. Я должна работать, я должна...

— Но я люблю тебя, я помогу тебе во всем разобраться...

— Ну вот, ты ничего не понял.

Дверь кухни широко распахнулась, и Кевин совершил большой выход в лучших традициях шоу-бизнеса.

— Тереза, мой ангел! Что за зловещий запах исходит от плиты? О, привет, Сэм, нет, не уходи! Почему ты выглядишь таким растерянным, как будто я поймал тебя на месте преступления? Знаешь ли, я разрешаю своим домочадцам женского пола принимать поклонников! — И когда я неохотно погрузился в ближайшее кресло, он воскликнул со смехом, как будто мог ослабить напряжение, царившее в комнате, своей подчеркнутой веселостью. — Господи, эти ослы-актеры вывели меня из себя. Удивительно, что я не умер от инсульта!

Кевин выглядел моложе своих сорока с небольшим. Брюнет, шести футов ростом, он, в отличие от меня, сохранил и свою фигуру, и все волосы. Его легкомысленный вид был обманчив. Подобно Уолл-стрит, Бродвей представлял собой жестокий мир, и только самые способные могли в нем выжить...

— ...а теперь посмотрите, кто пришел со мной! — жестом показал он на порог кухни с видом фокусника, который собирается вытащить из шляпы белого кролика. Взглянув через его плечо, я увидел Джейка Рейшмана.

Как обычно, безукоризненно одетый, взирающий на мир с привычным выражением безграничного цинизма, Джейк остановился на пороге кухни с видом бывалого путешественника, застывшего у ворот некоего диковинного города. Не оставалось сомнения, что Джейку не часто приходилось бывать на кухне. В отличие от Корнелиуса, родившегося на ферме в Огайо и выросшего в мелкобуржуазной среде неподалеку от Цинциннати, Джейк всю свою жизнь провел среди богатой аристократии Нью-Йорка.

Наши взгляды встретились. Он ни минуты не колебался. Его губы изогнулись в формальной улыбке, но светло-голубые глаза оставались холодными.

— Guten Tag, Сэм.

— Привет, Джейк.

Мы не пожали друг другу руки.

— Джейк, ты, конечно, знаешь Терезу...

— Вовсе нет, — сказал Джейк, — я пока еще не имел такого удовольствия.

— Нет? — с удивлением сказал Кевин. — Но я отчетливо помню — ах, это была Ингрид, конечно. Ну хорошо, дай я тебя представлю: это Тереза Ковалевски. Тереза, это Джейк Рейшман, еще один из моих замечательных друзей-банкиров.

— Мисс Ковалевски, — мягко произнес Джейк, снова изобразив вежливую улыбку и протягивая ей руку. То, что он сразу справился с произношением сложной польской фамилии вызвало у нас обоих удивление, и мы посмотрели на него с восхищением.

— Ай, — застенчиво сказала Тереза, поспешно вытирая свою руку, прежде чем подать ее Джейку.

— Ну, что мы будем пить? — дружелюбно спросил Кевин. — Джейк, я раздобыл замечательную выпивку, которую порекомендовала мне Тереза — она привезла бутылку из Нью-Орлеана, и теперь я заказываю ее прямо в Кентукки, когда бывает оказия. Ты когда-нибудь пробовал виски «Уайлд Тюрки»?

Джейка передернуло.

— Я бы выпил «Джонни Уокер» с черной этикеткой, если у тебя есть. Без содовой и без воды. Три кубика льда.

Пока он говорил, рис начал взрываться, и Тереза с испуганными возгласами бросилась к плите. Кевин вышел из кухни в поисках скотча, а Джейк вяло сбросил с ближайшего кресла кружок лука и сел напротив меня. Я отвернулся; я пытался придумать, как сбежать из комнаты, но не смог найти предлог, чтобы Джейк не подумал, что мой внезапный уход связан с ним. Наконец я сделал неуклюжую попытку казаться дружелюбным, и спросил:

— Как у тебя дела?

— Так себе. Меня так утомили разговоры Трумена об опасности инфляции, когда уже нет сомнения в том, что опасность инфляции позади... Я слышал, ты только что вернулся из Европы?

— Да, — я хотел сказать еще что-нибудь, но слова не приходили на ум.

— Как замечательно, — невозмутимо сказал Джейк. — Кстати, ты видел сегодняшнюю «Таймс»? Группы людей, обутых в сапоги и поющих «Дойчланд юбер аллес» вышли на улицы городов северной Германии... Не сомневаюсь, ты нашел, что Германия сильно изменилась. Ты ведь ездил в Германию, не правда ли?

— Да, — я попробовал мартини, но не смог его выпить. Поставил стакан на стол как раз в тот момент, когда Кевин вернулся в комнату.

— Как Нейл, Сэм? — спросил Кевин бодрым голосом, имея в виду Корнелиуса. — Его дочери удалось довести его до нервного расстройства?

— Она еще над этим работает, — только и сказал я.

— Бедняжка Нейл! Конечно, я все это заранее предвидел. Если бы я был на месте Вики, которая подобно Рапунцель[2] погребена в этом допотопном архитектурном пережитке, который Нейл называет домом, я несомненно излил бы свою душу первому попавшемуся молодому человеку. Видит Бог, я хорошо отношусь к Нейлу и Алисии, но, откровенно говоря, они ничего не понимают в воспитании девочки-подростка. Стоит мне подумать о четырех своих сестрах...

— Когда я думаю о двух моих дочерях, — сказал Джейк, у которого было трое детей-подростков, — мне кажется совершенно очевидным, что Нейл и Алисия всегда делали все, что могли в этом сложном деле.

— Ну ладно, мы все знаем, что значит быть родителем, — сказал Кевин, подавая Джейку скотч. — Шекспир хорошо знал, что делает, когда писал роль короля Лира... Тереза, это в самом деле джамбалайя? Это выглядит как некое национальное блюдо, вероятно турецкое, а может быть, ливанское...

— Спасибо тебе, приятель, — Тереза продолжала с остервенением отскребать пригоревший рис со дна кастрюли. — Хочешь салат?

— С удовольствием, дорогая. Так вот, как я уже говорил... Сэм, куда ты собрался? Тот мартини, который размазан по твоему стакану, не должен пропасть зря! Зачем ты хочешь убежать?

Раздался звонок в дверь.

— Кто это может быть? — проворчал Кевин, мимоходом добавляя каплю вермута в мой бокал. — Может, это кто-нибудь из актеров забежал, чтобы извиниться за попытку совершить насилие над моей пьесой.

— Может ли кто-нибудь открыть дверь вместо меня? — спросила Тереза, которая выглядела более обеспокоенной, чем обычно. Наконец ей удалось отскрести весь пригоревший рис.

Джейк огляделся вокруг, удивившись, что в доме нет дворецкого или, по крайней мере, горничной в переднике и наколке, чтобы открыть дверь.

— Тереза, — сказал Кевин, — нет ли у нас маслин для мартини Сэма?

В дверь снова позвонили.

— Может быть, кто-нибудь из вас, проклятых миллионеров, поднимет свою задницу и откроет дверь! — воскликнула Тереза.

Джейк впервые взглянул на нее с большим интересом, но один лишь я поднялся и вышел из комнаты, когда звонок зазвонил в третий раз.

Отвлеченный своими мыслями, я медленно пробирался через холл. Зачем я пытался убежать? Конечно же, я должен остаться. Я не могу оставить разговор с Терезой на такой неопределенной ноте. Если имеются проблемы, их следует обсудить. Безусловно, работа может подождать, пока ситуация не прояснится... но в чем заключаются наши проблемы? И права ли Тереза, говоря, что я ее не понимаю?

Мысли путались в голове, меня охватило острое беспокойство за будущее. Я открыл входную дверь и обнаружил на пороге Корнелиуса. Мы с недоверием смотрели друг на друга.

— Что ты тут делаешь? — глупо спросил я.

— Я подумал, что Кевин — единственный человек в Нью-Йорке, который может меня подбодрить. А что ты тут делаешь? Я думал, что вы с Кевином теперь почти не видитесь?

— У меня свидание с квартиранткой Кевина.

Дверь кухни растворилась настежь, и Тереза выглянула в коридор.

— Веди его сюда, Сэм, кто бы он ни был, и, может быть, он захочет съесть немного риса. Кажется, я наварила столько, что можно накормить все вооруженные силы союзников в Европе.

Не найдясь, что сказать, я ответил:

— Тереза, познакомься с Корнелиусом Ван Зейлом.

— Привет, — сказала Тереза. — Вы любите рис? Входите и выпейте виски «Уайлд Тюрки».

— Выпить чего? — спросил Корнелиус шепотом, когда Тереза отвернулась.

— Это пьют на Юге.

— Господи, это очень крепко?

— Полагаю, градусов тридцать восемь.

— Это именно то, что мне сейчас нужно.

Мы вошли в кухню. Последовали восторженные приветствия, а затем тактичные вопросы о Вики.

— Я хотел тебе позвонить вчера, когда ты привез ее домой, — сказал Джейк, — но подумал, что, если бы ты хотел поговорить, то сам бы позвонил.

— Спасибо, Джейк, но мне было не до разговоров. Я даже не мог попасть к себе в офис до полудня.

Я прошел вглубь комнаты к плите, где стояла Тереза и размешивала джамбалайю, но прежде чем я успел к ней подойти, Кевин поднял свой бокал и сказал со смехом:

— Ну, не слишком-то часто мы все четверо встречаемся под одной крышей! Давайте выпьем за братство Бар-Харбора — пусть процветает наше поклонение Маммоне, как завещал наш великий благодетель Мефистофель!

Я неохотно взял свой бокал, который не хотел допивать, но Корнелиус язвительно заметил:

— Забудь о Маммоне — поскольку все, кто когда-либо был богат, знают, что деньги ничего вам не гарантируют, кроме проблем. Разве эта неприятность с Вики могла бы произойти, если бы она не была наследницей богатства Ван Зейлов?

— Вполне допускаю, — сказал Кевин. — Она ведь очень хорошенькая. Кстати, что случилось с инструктором по плаванью, из-за которого весь сыр-бор разгорелся?

— Я от него откупился, конечно. — Корнелиус залпом выпил свой бурбон.

— И во сколько тебе это обошлось? — спросил Джейк с интересом.

— В две тысячи долларов.

— Инструктору по плаванью? Ты слишком щедр!

— Они добрались до Мэриленда? — сказал Кевин, больше интересующийся неудачным побегом, чем его финансовыми последствиями.

— Полиция схватила их на границе штата, — Корнелиус выпил до дна очередной бокал, который тут же был снова наполнен.

— Информация в прессе была позорная, — заметил Джейк. — Что у тебя за референты? Они что, не могли заплатить издателям, чтобы те напечатали один приличный газетный отчет?

— Я уже уволил старшего референта.

— Я бы поступил точно так же. Когда нанимаешь людей, чтобы они заботились о подобного рода вещах, они не должны тебя оглушать грохотом кирпичей, которые роняют.

Тереза перестала смотреть в мою сторону. Она просто забыла о моем присутствии. Я увидел, что она слушает с широко раскрытыми глазами, держа в руках салат, который забыла порезать.

— Что ты обо всем этом думаешь, Тереза? — любезно спросил Кевин, вовлекая ее в разговор. — Ты единственная среди нас, у кого есть опыт побега из дому в восемнадцатилетнем возрасте.

У Терезы был сконфуженный вид, словно она заглянула сквозь занавески в освещенную комнату и увидела неприличную, но возбуждающую сцену. Я почувствовал приступ острой ярости и машинально сделал большой глоток мартини.

— Ладно, — сказала она и в замешательстве посмотрела на Корнелиуса. — Я бы сказала, что Вики повезло с отцом, которому настолько до нее есть дело, что он поехал вслед за ней и вернул назад.

Корнелиус выглядел потрясенным, как будто ему никогда не приходило в голову, что некоторые отцы могли бы смириться с бегством дочери.

— Но что с вами случилось, когда вы вернулись домой? — спросил он с видом человека, которому приходится задавать вопрос, на который он не хочет слышать ответ.

— Я приехала в большой город — Нью-Орлеан, встретила там человека, который мне нравился, поселилась вместе с ним и начала рисовать.

— Боже правый! — сказал Корнелиус.

— О, этот парень не содержал меня! — с жаром сказала Тереза. — Я получила работу официантки, и мы оплачивали расходы на хозяйство пополам. Конечно, я не желаю вашей дочери повторить мой путь, но...

— ...но немного секса никогда никому не повредит, — примирительно сказал Кевин.

— Я категорически, на сто процентов с этим не согласен, — сказал Корнелиус, сильно побледнев.

— Черт, кажется, это никогда никому сильно не повредило! Когда я вспоминаю те сумасшедшие вечеринки, которые мы устраивали с Сэмом в двадцать девятом году... Скажи, Сэм, у тебя сохранилась эта замечательная пластинка Мифа Моула и его Моулеров, исполняющих «Александер Регтайм бэнд»? — спросил Кевин.

— Ты упустил самое главное, Кевин, — сказал Джейк. — Я полностью согласен с Нейлом на этот счет — любой человек хочет, чтобы его дочь вышла замуж девственницей. Нейл, тебе нужно как можно скорее выдать ее замуж. Конечно же, ты сможешь это устроить. Не важно, сколько это продлится. Даже короткое замужество даст ей опыт, как бороться с охотниками за приданым, которые могут появиться вскоре после развода.

Корнелиус постарался не смотреть в мою сторону.

— Ты упустил самое главное, Джейк, не правда ли? — спросил Кевин. — Если Вики уже не девственница, зачем Нейлу беспокоиться о таком старомодном выходе из положения, как брак? Почему не позволить ей идти своим путем, делать ошибки и учиться на них?

— Не смеши нас, — сказал Джейк. — Как можно позволить идти своим путем девушке, когда она является наследницей состояния в несколько миллионов долларов? Это было бы преступной небрежностью! И кто сказал, что Вики уже не девственница? Она думала, что сможет выйти замуж за этого инструктора по плаванью после двадцати четырех часов, проведенных в Мэриленде, не правда ли? Конечно же она сохранила себя для брачной ночи!

— Ну, если ты этому веришь, — ухмыльнулся Кевин, — то ты поверишь чему угодно!

— Стоп! — закричал Корнелиус так пронзительно, что все мы аж подпрыгнули. — Вы обсуждаете мою дочь, а не действующее лицо в одной из пьес Кевина! Конечно же, Вики до сих пор... ну, дело не в этом, и это никого не касается. — Он отставил в сторону пустой бокал и поднялся на ноги. — Мне пора ехать домой. Кевин, могу ли я позвонить от тебя Алисии, что я выезжаю?

— Конечно, иди к аппарату в моей мастерской.

— Вот это да! Он по-настоящему расстроен, не правда ли? — сказала Тереза приглушенным голосом, после того как Корнелиус вышел из комнаты. — Я почти забыла, что он известный миллионер. Он вел себя как обычный парень.

Я снова почувствовал приступ гнева. Я не понимал, почему Тереза, на которую обычно богатство не производило никакого впечатления, была так увлечена, бросив мимолетный взгляд в путаную личную жизнь богатого человека, и мне стало стыдно за нее, когда я увидел, как позабавила Кевина и Джейка ее наивность.

— Я вижу, вы не слишком разбираетесь в миллионерах, мисс Ковалевски, — заявил Джейк, делая такие изысканные пассы, что едва ли нашлась бы женщина, которой подобная искусственность могла показаться привлекательной. — Разрешите мне когда-нибудь пригласить вас на бокал вина и расширить ваши горизонты?

— Забудь об этом, Джейк! — сказал Кевин. — Сэм учит Терезу всему, что надо знать о миллионерах. Тереза, в каком состоянии этот ливанский козел у тебя на плите? Джейк, останься и поешь с нами немного джамбалайи!

— К сожалению, я сегодня обедаю в ресторане и давно должен быть в пути... До свидания, мисс Ковалевски! Без сомнения, мы еще увидимся. Спокойной ночи, Кевин, спасибо за выпивку. — Он повернулся ко мне — яркий представитель финансовой аристократии лицом к лицу с нуворишем, аристократ с Пятой авеню против провинциала-иммигранта, один германо-американец смотрящий на другого германо-американца через шесть миллионов еврейских трупов и шесть лет европейского ада.

— Auf Wiedersehen, Сэм, — сказал он.

Я испытал невыносимую тоску по чему-то утерянному и очень дорогому, и на мгновение вновь увидел дружелюбного подростка, который когда-то давным-давно в Бар-Харборе громко и восторженно кричал мне: «Приезжай и живи у нас! Ты снова станешь гордиться тем, что ты немец!»

И я вспомнил, как тогда был у него в гостях на Пятой авеню; я вспомнил, как пил немецкое вино и слушал, как его сестры играли на большом рояле немецкие дуэты, и слушал, как его отец рассказывал мне по-немецки о немецкой культуре в золотые времена перед первой мировой войной.

— Джейк, — сказал я.

Он остановился и оглянулся:

— Да?

— Может, когда-нибудь позавтракаем вместе?.. Мне бы хотелось с кем-нибудь поговорить о моей поездке, с кем-нибудь, кто может понять... Ты знаешь, Нейл становится несносным, когда речь заходит о Европе.

— Боюсь, что в данный момент Европа мне неинтересна, — вежливо ответил Джейк. — Пол Хоффман пытается завербовать меня в УЭС, и мне пришлось ему прямо сказать, чтобы он подыскал кого-нибудь другого. В отличие от таких, как ты, которые предпочли не вступать в борьбу с Гитлером, меня четыре года не было дома, и теперь я хотел бы остаться в Нью-Йорке и предоставить возможность другим сгребать европейский мусор. А сейчас, если вы меня простите, я действительно ухожу. Кевин, увидимся на ближайшем заседании правления ванзейловского Фонда искусств, либо на премьере твоей пьесы — смотря что будет раньше.

— Если предположить, что я переживу репетиции! Я провожу тебя до двери, Джейк.

Они вышли из комнаты. Я прикончил мартини одним глотком и стал ждать. Ждать мне пришлось недолго.

— Господи помилуй, Сэм! — прошептала Тереза возмущенно. — Ты сочувствовал нацистам?

Я запустил своим пустым бокалом в стену. Без сомнения, я слишком много выпил. Я понял это, когда услышал звон разбитого стекла и, взяв себя в руки, быстро произнес:

— Прости меня, я на тебя не сержусь, я зол на Джейка. В тридцать третьем году я побывал в Германии и на меня произвел впечатление способ, которым Гитлеру удалось снова поставить Германию на ноги. Очень на многих это произвело подобное впечатление в те времена, но одного моего неосторожного замечания было достаточно, чтобы он по всей Уолл-стрит разнес слух о том, что я нацист. Я этого никогда ему не прощу. Я лояльный американец. Я полностью не согласен с пропагандистской точкой зрения, что любой немец нееврейского происхождения автоматически сочувствует нацистам. Меня не взяли на военную службу из-за плохого зрения, а не потому, что я фашистский фанатик с грузом свастик в шкафу!

— Все в порядке, Сэм, — в замешательстве сказала Тереза, — все хорошо, я понимаю.

Но я был не в силах оставить эту тему.

— Я знаю, я был против того, чтобы Америка вступила в войну до сорок первого, — сказал я, — но такого же мнения придерживались многие американцы, а я — американец. Я не немец. Я не нацист. И никогда им не был. Никогда.

Дверь открылась, и Кевин вернулся в комнату.

— Ну вот, — сказал он. — Джейк умчался на своем роллсе, Нейл уехал на своем кадиллаке, а мы снова вернулись в норму, не правда ли? Сэм, ты выглядишь так, будто нуждаешься в выпивке. Что на тебя нашло, зачем ты завел разговор с Джейком о Германии? Ведь хорошо известно, что с тех пор, как Джейк вернулся домой в сорок пятом, он еще сильнее, чем ты, впутался в эту проклятую войну.

Я неуверенно поднялся.

— Я тут разбил один из твоих бокалов. Я очень сожалею обо всем этом беспорядке.

— О, прекрати говорить чепуху и садись на место, Бога ради. Тереза, мне надо переделать две сцены, так что, если ты мне положишь на поднос немного этого старого козла, я возьму еду в кабинет и оставлю вас вдвоем заниматься любовью на кухонном столе или делать все, что вам заблагорассудится.

— Сэм не останется, Кевин, — сказала Тереза. — Я должна работать. Сегодня у меня ничего не клеится.

— Тереза... — мне трудно было говорить.

— Сэм, мне жаль, я пыталась объяснить... Перестань со мной спорить, прекрати меня преследовать, хватит, хватит...

— Хорошо, конечно, прости меня. Я тебе позвоню. — Я не понимал, что говорю. Я бросился к двери. — Пока, Кевин. Благодарю за выпивку.

На полпути в холл я услышал, как Кевин тихо говорил ей:

— Иди за ним, ты, дура! Неужели ты не видишь что он дошел до ручки?

— Не он один, — отрезала Тереза.

Входная дверь захлопнулась за мной, и я сбежал по ступеням на улицу. С минуту я стоял неподвижно, вытирая запотевшие очки, затем, не разбирая дороги, пошел в сторону центра.

Из-за забастовки таксистов мне пришлось сесть в автобус, идущий в северном направлении. Я чувствовал, что не готов вынести давку в метро.

За моей спиной двое людей говорили о Германии, и я с отчаянием подумал, когда же наконец Германия перестанет быть предметом повышенного интереса. Казалось, что даже теперь, через четыре года после окончания войны, Германия поверженная продолжает возбуждать у американцев такой же глубокий интерес, как Германия побеждающая.

— Даже если они снимут запрет на инвестирование в Германию, кто захочет вкладывать туда свои капиталы? Страна до сих пор оккупирована, немецкие деньги ничем не обеспечены, а кроме того, еще много нерешенных проблем — например, Рур. Если рурская промышленность демонтирована... да, я знаю. УЭС против демонтажа, но попробуй, скажи это французам. Они скажут: оставьте фашистских подонков на коленях, — и кто их за это осудит?

Я не мог выдержать этот разговор ни минутой больше, поэтому вышел из автобуса и пошел пешком. Я прошел сквозь город к Пятой, затем через Мэдисон к Парк-авеню и вокруг себя не только видел, но чувствовал Нью-Йорк, богатый, блестящий, отделенный целым океаном от тех других городов, лежащих в руинах. В моей памяти возникли картины прокуренного кафе в Дюссельдорфе, где нарумяненные официантки танцевали с торговцами черного рынка под оркестр, игравший «Bei Mir Bist Du Sch"on»[3]; американские солдаты, жующие резинку на разрушенных улицах Мюнхена; английский турист, который напился со мной и сказал: «Давайте я вам расскажу, какие достопримечательности я сегодня видел...»

Внезапно я понял, что пришел в свой квартал. Было 20.30. Позади меня по-прежнему слышался рев моторов машин в пробке на Парк-авеню, а передо мной швейцар держал открытую дверь и улыбался.

— Добрый вечер, мистер Келлер... Сэр, здесь, в вестибюле, вас ждут.

Я был так глубоко погружен в свои мысли, что лишь тупо на него посмотрел, но, прежде чем он снова заговорил, голос из прошлого позвал меня: «Сэм!», и когда я обернулся, то увидел маленькую, хрупкую женщину, которая мелкими шагами шла через вестибюль навстречу мне. Черные как уголь волосы (раньше они были каштановыми) обрамляли ее лицо с мастерски наложенной косметикой; блестящие голубые глаза смотрели на меня без всякого смущения и с нескрываемым интересом, но это не могло скрыть ее отчаяния.

— Не правда ли, это ты, Сэм? — сказала она, неожиданно заколебавшись, и я понял, что за прошедшие восемнадцать лет с тех пор, как она развелась с Корнелиусом, я изменился гораздо больше.

— Вивьен!

— Дорогой, ты меня вспомнил!

Швейцар, одобрительно слушающий этот бессмысленный диалог, обрадовался, когда Вивьен бросилась в мои объятья.

— Дорогой, как замечательно снова тебя увидеть после стольких лет! Сэм, миленький, — я был отпущен после дружеского поцелуя, — ...прости, что я так на тебя набросилась, но...

— Это по поводу Вики?

— Конечно, по поводу Вики! Этот негодяй Корнелиус приказал, чтобы меня не пускали к нему на Пятую авеню, но я поклялась, что не уеду из города, пока не увижу свою дочь, и если этот сукин сын, мой бывший муж, думает, что я буду безропотно наблюдать, как ужасно он обращается с Вики и портит ей жизнь...

Я увидел, что швейцар буквально загипнотизирован и машинально подтолкнул Вивьен к лифту.

— Лучше поднимемся, — неохотно предложил я и снова был затянут в водоворот проблем семейства Ван Зейлов.

Мой пентхауз находится на двадцать восьмом этаже. Он слишком велик для меня, но мне очень нравится вид на юг за небоскреб Крейслера, за Эмпайр Стейтс Билдинг и Метрополитэн Лайф в сторону туманных башен центральной части Манхэттена. Моя гостиная с двенадцатиметровой стороной служила для приема гостей, обеденный стол позволял усадить шестнадцать человек, а комнаты для прислуги были очень комфортабельны, что позволяло держать супружескую пару первоклассных слуг — экономку и шофера.

Я жил главным образом в одной комнате, рабочем кабинете, который агент по недвижимости называл библиотекой. Это была просторная солнечная комната, в которой стояло мое любимое кресло, лампа для чтения с гибкой ножкой и старый кожаный диван, который моя мать пыталась отдать старьевщику, после того как я купил ей трехкомнатную квартиру несколько лет тому назад. В моей комнате не было книг, за исключением переплетенного в кожу «Нью-Йоркера» за двадцать лет, но у меня была прекрасная коллекция грампластинок, два проигрывателя, три магнитофона, телевизор и радиоприемник. В шкафу, который я держал на замке, хранились вещи, напоминающие мне о Германии: акварели Зибенггебирге[4] моей кузины Кристины, альбомы с фотографиями маленького домика в Дюссельдорфе: сувениры из Берлина и Баварии. На стенах висели фотографии в рамках; мои родители, собака, которая когда-то у меня была, два снимка Уолл-стрит начала века и панорама океанского побережья вблизи Бар-Харбора.

Я любил свой рабочий кабинет. Я содержал его в чистоте и уборкой занимался сам, потому что мне нравилось думать, что в доме есть хоть одна территория, куда слугам не разрешается ходить. По утрам в субботу я чистил пылесосом ковер, пока мой шофер был в церкви. Корнелиус посмеивался над таким эксцентричным поведением, но мне нравилось работать пылесосом — в действительности я любил всякие механизмы и машины, и чем лучше они работали, тем больше мне нравились. В тот период моим хобби было разбирать и собирать телевизор. Мне нравились маленькие проводки и блестящий металл, а также исключительная точность и логичность всей системы. Когда я работал руками и использовал накопленные за многие годы знания в электронике, я мог отключиться от остального мира и забыть о проблемах в банке на Уолл-стрит.

Остальную часть моей квартиры обставил модный дизайнер по интерьерам, она представляла собой именно такое жилье, которое должно быть у человека моего положения, чтобы производить должное впечатление на клиентов, друзей, врагов и всех, кто помнил, что я был бедным иммигрантом из дешевого дома в рабочем районе. Я не был снобом, скорее я был практичен. Поскольку я имел дело с влиятельными людьми, требовалось, чтобы я имел такой фасад, который они смогли бы уважать. Этой житейской истине меня научил мой благодетель Пол Ван Зейл много лет назад в Бар-Харборе.

— Дорогой, какая восхитительная квартира! — воскликнула Вивьен, когда я провел ее в гостиную. — И что за замечательные джунгли тебе удалось вырастить на этой огромной террасе! О, мне очень нравится абстрактная живопись, это Пикассо, там, у тебя над столом?

— Нет, это написал парень по фамилии Брак! Нейл подарил мне ее на двадцатилетие нашей совместной работы. Он сказал, что это хорошее вложение капитала, — я подумал о Терезе, которая закричала: «Господи — Брак!» — и без сил упала на диван. Резким движением я открыл дверцу бара. — Хочешь выпить, Вивьен?

— Дорогой, я бы очень хотела мартини. Одно упоминание имени Корнелиуса вызывает у меня желание напиться.

Пока я делал ей коктейль, она рассказала, что села на первый же поезд из Флориды в Нью-Йорк, как только прочитала в газетах о побеге Вики, и все это время пыталась попасть в дом Ван Зейлов, чтобы увидеть свою дочь, но безуспешно.

— Конечно, я звонила по телефону, — добавила она, — но все время попадала на помощников и секретарей. И наконец я вспомнила о тебе. Ты единственный человек в Нью-Йорке, кто всегда может достать Корнелиуса по телефону, и я подумала...

— Вивьен, прости меня, ты думаешь, это к чему-нибудь приведет, если я поговорю с ним? Мне кажется...

— Сэм, я должна с ним поговорить! Это ради Вики, не ради меня! Мне наплевать на Корнелиуса, Господи, когда я думаю, как он со мной обращался!.. О, я знаю, я вышла за него замуж из-за денег, но я его очень любила, и была хорошей женой, и родила ему ребенка...

— Да, я помню. — Я не собирался пить и налил себе минеральной воды, но понял, что не выдержу долгого разговора, поднялся и добавил немного скотча себе в стакан.

— ...а затем он узнал, что я вышла за него замуж из-за денег... Конечно, я была дура, что не сумела это от него скрыть, но если бы он не подслушивал...

— Вивьен, поверь мне, я все это помню даже слишком хорошо!

— Держу пари, что этот негодяй никогда тебе не рассказывал, как он поступил со мной! «Все кончено!» — сказал он мне холодно. «Все кончено. Мне больше нечего сказать». Можешь себе представить! Что за способ разорвать брак с нежной, верной, преданной женой! И потом у него хватило наглости жаловаться, когда я подала на развод и получила право оставить себе Вики!

— Ладно, теперь это уже старая история, Вивьен. Я знаю, что сначала Вики жила с тобой, но с десяти лет она перешла под полную опеку Корнелиуса, и он не очень-то приветствовал вмешательство в ее жизнь с твоей стороны.

— Конечно, ты прав, но черт с ним! Я не могу спокойно сидеть на месте, когда он ломает моей девочке жизнь! Слушай, Сэм, я хочу, чтобы Вики переехала жить ко мне. Я знаю, Корнелиус думает, что я беднее церковной мыши, только потому, что у меня хватило мужества снова выйти замуж и отказаться от его миллионных алиментов, но мой последний муж оставил мне немного денег после своей смерти, и у меня есть прелестный маленький домик в Форт-Лодердейле. Конечно, это не Палм-Бич, но это очень милое местечко, Сэм. Ты понимаешь, я могла бы дать Вики нормальный дом! О, Сэм, ты же знаешь, что угрожает богатым наследницам: охотники за состоянием, жиголо, выпивка, наркотики, депрессии, самоубийства...

— Вивьен, поверь, Нейл так же, как и ты, хочет, чтобы у Вики была нормальная счастливая жизнь!

— Корнелиус, — сказала Вивьен, — двадцать три года прожил во дворце на Пятой авеню, имеет пятнадцать миллионов долларов на мелкие расходы, банк на Уоллстрит, и вся аристократия Восточного побережья устремляется на своих кадиллаках к его двери, чтобы поприветствовать его. Он не в состоянии понять, что такое нормальный дом.

— Ерунда! В доме Ван Зейлов царит самая спокойная, самая счастливая семейная жизнь из всех домов, которые я знаю!

— Ладно, но если это правда, — зло сказала Вивьен, — почему же Вики убегает из дому при первой же возможности? Я не хочу сказать, что ты лжешь, мой дорогой, но я думаю, что в этой семье не все ладно, и хочу, чтобы моя маленькая девочка вернулась ко мне.

К моему удивлению она начала плакать, и ее грудь, которая, как однажды признался Корнелиус, навевала ему эротические сны, поднималась и опускалась с чарующей периодичностью. Было загадкой, как она ухитряется выглядеть моложе меня, будучи на четырнадцать лет меня старше.

— Выпей еще, — предложил я, мечтая оказаться в постели с Терезой и стараясь сохранить ясность мысли. Мне пришла в голову мысль, что, раз уж я оказался втянут в семейные проблемы Ван Зейлов, может быть, стоит попробовать переключить внимание Корнелиуса с моей персоны на Вивьен. За ее театральными слезами и фальшивыми манерами я почувствовал подлинную тревогу за дочь и подумал, что долгие каникулы во Флориде пошли бы Вики на пользу. Согласится ли с этим Корнелиус — вот вопрос, но стоит попытаться. Что я теряю? Я поднялся на ноги, подошел к телефону и взял трубку.

— Хорошо, я его сейчас позову.

— О, Сэм... дорогой... — Вивьен, дрожа от благодарности, качнулась ко мне, чтобы поцеловать в щеку.

К телефону подошел секретарь.

— Келлер, — представился я, — босс дома?

— Дорогой, — снова зашептала Вивьен, протягивая руку, чтобы взять у меня трубку, но я отступил от нее на шаг.

— Я сам, Вивьен, если ты не возражаешь... Нейл? Да, это я. Ты можешь выслушать меня спокойно? Здесь у меня Вивьен. Она хочет пригласить Вики в Форт-Лодердейл на некоторое время, чтобы дать всем передохнуть, и, по правде говоря, я не думаю, что это такая уж плохая мысль.

— Ты спятил! Вики же ненавидит эту суку!

— Может быть, но какой вред будет от того, что Вивьен наконец-то поговорит с дочерью? Мир не распадется на части, и, кто знает, может, позже Вики будет тебе за это благодарна.

— Дай мне поговорить с Вивьен.

— Нет. Вы начнете ругаться. Я подожду у телефона, пока ты не позовешь Вики.

— Черт побери! — выругался Корнелиус, но я слышал, как он велел секретарю переключить вызов в Викину комнату.

Я ждал. В конце концов я услышал, как зазвенел звонок, но никто не ответил.

— Нейл? — спросил я наконец.

Как я и ожидал, он не бросал трубки.

— Да, я здесь, — медленно ответил он. — Скажи Вивьен, что Вики не берет трубку.

— Могу я попросить тебя подняться к ней в комнату и сказать, что ее мать ждет у телефона?

Он молча положил трубку на стол, и я услышал, как вдалеке хлопнула дверь.

Пока я ждал, я рассказал Вивьен, что произошло.

— Боже мой, Сэм, ты думаешь, с ней все в порядке?

— Она просто сердита на весь мир.

Мы продолжали ждать. Я старался не думать о Терезе в ее дешевом бирюзовом платье с маленьким золотым крестиком, попавшим в ложбинку между грудей, но меня преследовали воспоминания о том, как мы последний раз занимались любовью. В тот вечер я выпил больше, чем нужно, и все было не очень гладко, но Тереза клялась, что все хорошо. В дальнейшем, если я начну работать на УЭС в Германии и мои проблемы решатся, я постараюсь бросить курить и пить и только изредка буду выпивать бокал-другой вина.

В трубке звякнуло. Непорочное будущее растаяло, оставив меня в дымном, нетрезвом настоящем.

— Сэм, — заорал Корнелиус. — Она сбежала!

— Что?

— Я заставил взломать дверь. Окно оказалось открыто. Она вылезла на террасу, связав несколько простыней и воспользовавшись ими как веревкой. О, Господи, Сэм...

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Держи эту суку Вивьен подальше от меня, — сказал Корнелиус, и голос его дрогнул. Затем он повесил трубку.

Я остался стоять, глядя на телефон, а Вивьен спрашивала, что произошло. Наконец я смог произнести:

— Вики снова сбежала.

В ее взгляде отразилась тревога, затем недоверие.

— Ты думаешь, я этому поверю? — гневно воскликнула она. — Этот негодяй сказал подобную ерунду только для того, чтобы отделаться от меня!

— Ты ошибаешься. Это правда. Господи, надеюсь, у меня никогда не будет восемнадцатилетней дочери! — Я в изнеможении упал на диван.

— Ладно, что он собирается делать, Бога ради? — закричала Вивьен в яростном возбуждении. — Что он собирается предпринять?

К этому времени я понял, что сыт по горло ее обществом. Позвонив два раза, что означало приказ шоферу подъехать к выходу, я коротко произнес:

— У Нейла целая армия людей, которые на него работают, не считая того, что комиссар полиции его личный друг. Он ее разыщет. А теперь, если ты меня извинишь, Вивьен...

— Но я не могу сейчас никуда идти! Я буду ждать, пока он снова не позвонит тебе, когда появятся новости о Вики!

— Я тебе позвоню, как только что-нибудь узнаю! — «Все что угодно, лишь бы отделаться от старой калоши!» — подумал я.

— Почему ты так спешишь от меня отделаться? Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет.

— Это правда? Кстати, ты до сих пор встречаешься с маленькими воздушными блондинками, живущими в ужасающих местах вроде Бруклина, или теперь ты не чувствуешь социальной неполноценности и выбираешь что-нибудь более приличное?

— Мой шофер отвезет тебя в гостиницу, Вивьен. Я провожу тебя до двери.

— Я думаю, именно поэтому ты так и не женился, — сказала она лениво. — Ты чувствуешь себя в своей тарелке только с этим сортом девушек, но подобные девушки не чувствуют себя хорошо здесь. Или чувствуют? — Она цинично окинула взглядом гостиную. — Богатый человек может помочь девушке привыкнуть.

— Ты вышла замуж из-за денег, — произнес я, не удержавшись. — Тебе должно быть это известно.

Она засмеялась.

— Да, дорогой, — сказала она ни минуты не колеблясь, — но не одна я в этой комнате знаю, что такое принадлежать со всеми потрохами одному из богатейших людей в городе.

Воцарилась тишина. Затем, не говоря ни слова, я вышел в прихожую и широко распахнул перед ней дверь.

— Ты позвонишь мне, как только появятся новости? — спросила она, и этот вопрос напомнил ей, что в ее интересах расстаться со мной на дружеской ноте. Когда я промолчал, она постаралась изобразить улыбку, и в голосе ее послышались обворожительные нотки. — Ну ладно, Сэм! Что сталось с тем милым американским мальчиком, которого я раньше знала, с его невинной улыбкой, акцентом жителя Новой Англии и изысканными старомодными манерами? Я сожалею, что была такой стервозной. Я просто расстроилась, что не могу поговорить с Вики. Уверена, что у тебя все в порядке. — Она вздохнула, взяла мою руку в свои и посмотрела на меня затуманившимся взглядом. — Мы ведь с тобой друзья, не правда ли? — прошептала она, слегка надавив своими пальцами на мою ладонь.

— Конечно же, Вивьен! — сказал я, в точности повторяя ее неискренний тон, и, наконец, мне удалось от нее отделаться.

Я вернулся в свой кабинет и сел. В этот момент моя экономка постучала в дверь сказать, что обед ждет меня на сервировочном столике в гостиной, но я продолжал сидеть на диване в кабинете. Насмешка Вивьен все глубже проникала в мое сознание, как перо, падающее с большой высоты, и впервые в жизни я захотел никогда не встречаться с Корнелиусом, захотел, чтобы Пол Ван Зейл прошел мимо меня, когда я подстригал живую изгородь у него в саду много лет тому назад.

Я так ясно представил себе, как сложилась бы моя жизнь. К этому времени я жил бы в новом доме с комнатами на разных уровнях где-нибудь на окраине Бар-Харбора, или, может быть, Элсуэрта. Конечно же, у меня были бы дети, вероятно, четыре или пять, и симпатичная жена, отличная кулинарка, и на уик-энды мы устраивали бы пикники, и дружили бы со всеми соседями, по субботам ходили бы в церковь. Не было бы никаких поездок в Германию, потому что с такой большой семьей я не смог бы себе позволить путешествия в Европу. Так что я остался бы американцем-патриотом, одним из тех, кто записался добровольцем в армию в 1941 году, не ожидая призыва; одним из тех, кто презирал бы американцев немецкого происхождения, которые втайне мечтали об освобождении от службы; одним из тех, кто не мыслит себе ситуации, когда какой-то миллионер устраивает освобождение от армии своего лучшего друга посредством одного телефонного звонка в Вашингтон...

Раздался звонок в дверь.

С удивлением выглянув из кабинета, я увидел экономку, в нерешительности застывшую на пути.

— Это, должно быть, мисс Вики, мистер Келлер, — прошептала она, пораженная. — Мне позвонил швейцар из вестибюля и сказал, что она поднимается. Он сказал, что она пронеслась мимо него к лифту, прежде чем он успел ее задержать.

— Мисс Вики?

— Да, сэр, мисс Ван Зейл.

Снова позвонили в дверь, и на этот раз звонок звонил без перерыва. Выйдя из кабинета, я быстро прошел мимо экономки, пересек холл и открыл настежь дверь.

— Вики! Господи!

— Дядя Сэм! — воскликнула Вики, как будто я один остался на всей земле, и бросилась через порог в мои объятья.


ГЛАВА ПЕРВАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ТРЕТЬЯ







Loading...