home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ШЕСТАЯ

В комнате была тишина, но в моей памяти прокручивался недавний разговор, и в ушах звенело колоколом: «Какого дьявола мы попусту теряем время, обсуждая алкогольные привычки Алисии?»

— Алисия не пьет виски, Джейк.

— Знаю, знаю, Корнелиус.

— Вы пили виски, когда я пришел. Я полагал...

— О, да, конечно, Джейк...

Это выглядело, как спектакль: Алисия, плохо знавшая свою роль и путающая реплики, Джейк, подсказывающий ей правильную линию, Алисия, исправляющая свои промахи так ловко и быстро, что я, как зритель, захваченный внешним действием, не обращал внимания на скрытую драму, короткими вспышками возникавшую перед моими глазами.

Я пристально смотрел на Себастьяна. Он снова заговорил. Я изо всех сил старался полностью сосредоточиться на том, что он говорил, но при этом часть моего мозга была поглощена навязчивыми мыслями: это неправда, не может быть правдой, это слишком поспешный вывод, порожденный расстроенными нервами, плод больного воображения, этому нельзя верить, выбрось это из головы.

— Да, — размышлял между тем Себастьян вслух, — так оно, вероятно, и было. Ты ведь знаешь все эти смешные старомодные идеи матери о том, что следует пить женщинам. Она сама не пьет ничего, кроме хереса, делая исключение из этого правила лишь в редких критических ситуациях. Помнишь тот случай, когда Эндрю сломал ногу в Бар-Харборе, и ты успокаивал ее с помощью мартини. Когда я в тот вечер заглянул в «золотую комнату», мать пригласила меня выпить с ними. Я сразу заметил, что Джейк пил виски. Я обратил на это внимание, так как на столе, рядом с ведерком для льда стояла бутылка виски, кажется, «Грант», нет, «Джонни Уокер» с черной этикеткой, а не та плебейская дрянь, которая тебе нравится... и я не удержался от искушения сделать глоток. Затем я с удивлением обнаружил, что стакана с хересом нет и мать пьет то же, что и Джейк. Я, разумеется, не вижу причин, по которым мать не может позволить себе выпить виски в ее-то возрасте, но эта сцена засела в моем мозгу. Я подумал: «Вот до чего докатилась моя мать — хлещет виски с чужим мужиком». Глупо, не правда ли? Мы всегда считали, что она на такие вещи неспособна.

— Да. Ты прав.

— Господи, так вот какая она антисемитка! — Он тяжело поднялся со стула и поплелся к двери. — Пойду-ка я, пожалуй. Пока, Корнелиус. И спасибо.

— Спокойной ночи, Себастьян.

Он вышел. Я остался сидеть за столом. Внезапно мне пришло в голову, что всему этому есть, вероятно, очень простое объяснение, и если я попрошу Алисию все мне рассказать, то почувствую облегчение. Я попытался сформулировать свой вопрос: «Извини меня, Алисия, но как получилось, что ты месяцами пила и продолжаешь пить виски и Джейк знает об этом, а я нет?»

Абсурд. Слишком глупо. Как только я открою Алисии, что все знаю, она, жалея меня и стремясь сохранить наши безоблачные отношения, наделает столько глупостей и нелепостей, что страшно подумать, и все тем самым разрушит. Нет, как бы там ни было, ни она, ни Джейк не должны догадаться, что я все знаю.

Да и что, собственно, я знаю! Ничего особенного. Шесть лет назад, в 1949 году, я предложил жене завести любовника, и она завела его однажды. Мне не в чем ее упрекнуть. Это соответствовало нашему брачному контракту. Более того, она нашла едва ли не единственного во всем Нью-Йорке мужчину, который не станет трепаться о своей победе на каждом углу и смеяться за моей спиной. Я был восхищен ее здравым рассудком. Я вздыхал с облегчением при мысли о безупречной скромности Джейка. Я хвалил себя за практицизм, позволивший мне без особых усилий решить непростые жизненные проблемы. Все трое мы были вполне цивилизованные и порядочные люди. Все шло как нельзя лучше.

На моем столе стояла фотография Алисии, и я поймал себя на том, что разглядываю ее. Я смотрел на ее гладкие, блестящие черные волосы, серо-зеленые раскосые глаза, и внезапно меня обожгло воспоминание о ее безупречной коже, ее небольших круглых упругих грудях, ее...

Мне захотелось убить его.

Добредя, как слепой, до шкафчика со спиртным, я плеснул немного в стакан. Не знаю, что уж там было, но оно не имело никакого вкуса; все мои ощущения притупились, я ослеп, оглох и онемел от душевной боли. Попытка пригасить ее спиртным не удалась — боль нарастала. Она пронизывала мое затуманенное сознание и дрожащее тело. Я мог думать только о том, что вынести это нет сил, жить с такой болью невозможно. Моя израненная душа разрывалась на части, я почувствовал, что умираю.

В дверь постучали.

Я стоял около шкафчика со спиртным с пустым стаканом в руке. Бутылка канадского ржаного виски была откупорена. Я взял ее и налил себе еще порцию.

— Да? — сказал я.

Дверь открылась.

— Корнелиус...

Не в силах посмотреть на нее, я поднял стакан и выпил. Мои руки все еще дрожали.

— Извини, но я хотела удостовериться, что Себастьян заглянул сюда попрощаться перед отъездом.

— Он заходил.

Я повернулся лицом к письменному столу, и, таким образом, оказался к ней спиной. Мои бумаги лежали там, где я их оставил, археологические реликты потерянного мира.

— Хорошо. О, Корнелиус, я так подавлена в связи с этой женитьбой! Знаю, мне нужно взять себя в руки и стать нормальной свекровью, но это страшно трудно, тем более, что я просто не понимаю, что Себастьян нашел в этой девке.

— Да.

— Ну, а ты-то понимаешь, что он нашел в ней?

— Нет.

Пауза.

— Корнелиус, что случилось?

— Ничего. Давно ты пьешь виски?

— Что?

— Я спросил, давно ли ты пьешь виски?

— О...

Я обнаружил, что смотрю на нее, хотя и не помнил, когда повернулся к ней лицом. Но она уже не смотрела на меня. Ее взгляд был отрешенным, обращенным внутрь себя, будто она вглядывалась в далекое прошлое.

— Да, некоторое время, — произнесла она наконец. — Я скрывала это, боясь расстроить тебя. Ведь тебе всегда нравились мои старомодные идеи насчет выпивки.

Она смотрела мне прямо в глаза не более двух секунд, но этого было достаточно, чтобы убедиться в ее искренности. Когда двое долго живут вместе и глубоко любят друг друга, то в определенных обстоятельствах они понимают друг друга без слов.

— Ну, что ж, продолжай пить виски, — сказал я. — Какое у меня право останавливать тебя?

Она на минуту задумалась, потом сказала:

— У меня больше нет желания пить, — и быстро вышла из комнаты.

Всю ночь я думал о том, как вернуться к нашему разговору, но так ничего и не придумал. Говорить с ней на эту тему, казалось, не было никакой возможности. Все это время она была приветлива со мной, но сохраняла дистанцию. Однажды я чуть было не заорал на нее: «Мы должны поговорить об этом», — но сдержался. Я слишком боялся того, что мог услышать, и, как я понял, она тоже боялась исхода нашего разговора. Скованные страхом порвать тонкую нить, все еще связывающую нас, мы все дальше заходили в нашем одиночестве вдвоем, изображая взаимную вежливость и загоняя поглубже свои чувства. Тем временем мое внутреннее напряжение катастрофически нарастало, и я понял, что не смогу избежать мощного взрыва.

Итак, все идет к тому, что это даст значительный результат, — сказал Джейк, прихлебывая вино. — Не такой, конечно, как у «Дженерал моторс» в прошлом январе, но, тем не менее, весьма ощутимый. Это будет синдикат из двухсот пятидесяти инвестиционных банковских фирм от побережья до побережья. Вопрос, как обычно, в том, насколько большинство акционеров использует свои опционы.

— Да, конечно.

Этот разговор происходил во время ленча в «Лейглоне» два дня спустя после того, как Себастьян объявил о своей помолвке. Джейк предпочел позавтракать в центре города, хотя и знал, что я предпочел бы посидеть в каком-нибудь тихом уголке столовой для партнеров: на протяжении последних двадцати лет он твердо придерживался мнения, что южнее Кэнэ-стрит невозможно найти сносную европейскую кухню. В тот день он заказал устрицы, рыбное филе и бутылку французского шабли. Я ковырял половинку грейпфрута и тупо смотрел на вареного морского окуня. Подошел официант, чтобы наполнить вином мой опустевший стакан. Я уже пропустил два мартини утром, перед тем как уйти из офиса.

— Крупнейший держатель акций в «Хаммэко» сегодня, — сказал Джейк, — это «Панпасифик Харвестер». Ты знал об этом? Я полагаю, это довольно интригующая информация. По-видимому, они владеют акциями на десять миллионов, если они используют свои опционы, то должны выплатить около сорока миллионов долларов, — это, что ни говори, куча денег.

— Да, конечно. — Не будучи в силах смотреть на него, я разглядывал роскошно убранный зал, нарядную публику, вышколенных официантов. Джейк, не переставая, говорил о делах.

— В данный момент мы составляем список дилеров-покупателей, способных заткнуть дыру в случае, если «Панпасифик Харвестер» выйдет из игры. Конечно, это грандиозное мероприятие, но, как мне кажется, вполне реальное. Естественно, что «Хаммэко» должен изыскать сто двадцать пять миллионов для дополнительных вложений... Нейл, да слушаешь ли ты меня?

— Да. Сто двадцать пять миллионов. Дополнительные вложения.

Мне удалось заставить себя взглянуть на него. Он был одет в простой серый костюм. Его лицо, как обычно, выражало откровенную самоуверенность. Было трудно поверить, что его прадед начинал в Америке мелким разносчиком. Его еврейские черты были размыты чертами других рас, но для меня он оставался типичным евреем. Он обладал тем скрытым, обезоруживающим обаянием, которое происходит от истинной интеллигентности, смешанной с хорошо управляемой чувственностью, такое сочетание можно увидеть на старых портретах евреев-сефардов, хотя, насколько мне было известно, в семье Рейшманов отсутствовала сефардская кровь. Я никогда не сомневался в его привлекательности для женщин. Он тоже наверняка об этом знал и старался поддерживать свой имидж.

— Розенталь говорил, что его заботит положение с рынком, но я не понимаю, почему это его беспокоит, если производство стали на подъеме...

Я не мог есть рыбу и подал знак официанту снова наполнить мой стакан.

— ...и тогда он заговорил о влиянии на экономику потребительских кредитов и... Нейл, что-то не так с рыбой?

— Да нет. Все в порядке. Меня просто тошнит от трепотни о бизнесе, только и всего. Ну почему мы всегда должны говорить о бизнесе? Почему бы нам не поговорить для разнообразия о личных делах? Я хочу поговорить о личном. Полагаю, что сейчас как раз подходящий момент, чтобы поговорить о наших личных делах.

Вилка Джейка на секунду застыла над тарелкой.

— Что ты имеешь в виду? Что-нибудь конкретное?

— Вот именно. Сколько времени ты уже живешь с моей женой?

Все разговоры вокруг нас стихли. Краем глаза я видел снующего поблизости официанта. Мои пальцы нащупали в кармане лекарство, но дыхание было спокойным, вдох-выдох, — а сердце ровно билось в груди.

Джейк положил вилку.

— Здесь какое-то недоразумение, — сказал он тоном аристократа, вынужденного иметь дело с грубияном-деревенщиной, не знающим, как себя вести в цивилизованном обществе. — Я восхищаюсь твоей женой, но она всегда была всецело предана тебе.

— Кто научил ее лакать «Джонни Уокер» с черной этикеткой?

Джейк сделал маленький глоток вина, но не потому, что хотел выпить, а затем, чтобы этим жестом показать, как он не одобряет мое поведение. Лицо его стало очень бледным.

— Ах, вот ты о чем, — произнес он. — Так это было очень давно, шутка, не имевшая никакого значения. Я почти забыл об этом случае.

— Да ты...

— Нам лучше уйти, — прервал меня Джейк, жестом приглашая метрдотеля.

— Я знаю, что происходит! Зачем притворяться? Ты что, за дурака меня принимаешь? Сколько времени, по-твоему, можно меня обманывать?

— Счет, пожалуйста, — сказал Джейк метрдотелю.

— Простите, сэр, Вам не понравилось у нас?

— Счет.

— Да, конечно, сэр.

Он поспешил прочь.

— Я полагаю, она тебе все рассказала о наших проблемах, — услышал я свой голос. — Наверняка она выложила тебе все: нет ничего, что бы ты не знал.

— Я не знаю вообще ничего, — сказал Джейк. — Ничего, ничего, более чем ничего.

— Ваш счет, мистер Рейшман. — Метрдотель явно нервничал, расстроенный нашим недоеденным обедом.

Джейк расписался на счете. С этим он кое-как справился, но совсем запутался с начислением чаевых. Он дважды зачеркивал суммы и все еще писал, когда я поднялся и вышел. Мой «кадиллак» стоял у тротуара, но я на него даже не посмотрел. Я просто стоял на тротуаре и, когда появился Джейк, резко сказал ему:

— Оставь ее. Еще раз дотронешься до нее пальцем, и я...

Внезапно у него сдали нервы.

— Катись к дьяволу! — сказал он дрожащим от ярости голосом. — Довольно с меня твоего говна! У тебя самая прекрасная жена в этом проклятом мире, а ты что делаешь! Ты велел ей завести любовника! И когда она заводит любовника, чтобы успокоить твою совесть, можешь ли ты принять это? Нет, ты не можешь! Ты не только не в состоянии удовлетворить свою жену, ты не можешь принять последствия этого, как подобает мужчине!

Так мы стояли друг против друга, внук мелкого немецкого разносчика и внук бедного фермера из Огайо, и образование, культура, воспитание трех поколений вытекали из нашей крови прямо в сточную канаву.

Я бросился на него и так засадил ему в лицо кулаком, что на суставах лопнула кожа. Когда он попытался дать мне сдачи, мой телохранитель встал между нами и удержал его. Я снова набросился на него, двигаясь, как в горячечном бреду. В моих глазах стояли слезы. Дыхание было затруднено и вырывалось с рыданиями.

— Спокойно, сэр, — сказал мой шофер, хватая меня за руки. — Спокойно.

В ответ я полез на него с кулаками. Я жаждал драться с кем угодно, с целым миром.

— А ну хватит, ребята! Какого черта, что тут происходит?

Это был полицейский. Собралась толпа, а небо над нами было подернуто голубой дымкой, как в тот далекий день 1933 года, когда мне было суждено расстаться с мечтами о большой собственной семье.

А сегодня рухнул и другой мир. Это был конец эры, начавшейся в девятнадцатом веке, когда Пол Ван Зейл нанимался в банкирский дом Рейшмана. Глядя на Джейка, вытиравшего окровавленные губы, я видел, как обрывается последняя нить, связывавшая меня со столь дорогим моему сердцу прошлым в Бар-Харборе.

Мои руки, моя одежда были в крови, кровь была на тротуаре. Я тупо на нее смотрел. Столько крови! Я растерянно посмотрел на свои руки. Откуда взялось столько крови? Как это случилось? Как я мог устроить такую безобразную сцену? Возникло ощущение, что я захлебываюсь в крови. Меня тошнило, но не вырвало, как я ни старался.

— Сюда, сэр, — сказал телохранитель, легко увлекая меня к «кадиллаку», как беспомощного инвалида. Шофер уже был за рулем.

— Эй, вы! — крикнул полицейский. — Ну-ка, подождите!

Мой телохранитель достал пятидесятидолларовую купюру, приготовленную на всякий случай, и последнее, что я видел из отъезжающего автомобиля, было довольное лицо полицейского, аккуратно прячущего деньги в карман своей формы.

Я вернулся домой и надолго заперся в спальне. Когда я очнулся, было темно, и я не сразу заметил записку, наполовину высовывавшуюся из-под двери. Пошатываясь, я прошел в комнату, чтобы прочесть записку.

Алисия писала: «Я думаю, мне надо уехать на несколько дней к Эндрю и Лори. Это, пожалуй, будет лучше всего. Скажи мне, что ты об этом думаешь».

Я помчался вниз по лестнице. Там ее не было. В панике я вернулся обратно наверх и нашел ее в одной из комнат перед телевизором. Он был выключен. Она держала в руках журнал, но и он не был раскрыт. На столе стоял пустой стакан, но бутылки поблизости видно не было.

— Не уезжай, — сказал я. — Пожалуйста.

— Но мне казалось, что так будет лучше, — хотя бы на несколько дней...

— Не уезжай, прошу тебя.

— Ну, хорошо.

— Ты хочешь уехать?

— Нет.

— Ты хочешь... — Как обычно, слово «развод» застряло у меня в горле.

— Конечно, нет.

— О... Я подумал, может быть... поскольку он так восхищен тобой.

— С этим покончено, — сказала Алисия. Она раскрыла журнал и начала его перелистывать.

— С какого времени?

— С воскресенья. Когда я поняла, что ты знаешь. Тогда я позвонила ему и сказала, что все кончено.

— Но...

Я мучительно искал слова. Она продолжала листать журнал.

— Что же он сказал? — спросил я наконец.

— Он не поверил. Думал, мне только кажется, что ты знаешь. Потом он позвонил мне сегодня после обеда и признал, что ошибался. Предложил встретиться, но я отказалась. Не вижу смысла. Тогда я подумала, что мне надо уйти — от него, не от тебя. Я хотела сделать жест, который был бы ему понятен. Но все это не имеет значения, он должен и так понимать, что я чувствую.

Она замолчала, но я продолжал слушать, как будто надеялся услышать объяснения, которых она не высказала. Наконец я произнес:

— Ладно, я думаю, ты найдешь кого-нибудь еще.

— После всего этого? Ты что, сумасшедший? Ты думаешь, я способна пережить еще раз то, что испытала за последние сорок восемь часов?

— Прости меня.

К несчастью, я понимал, что из-за своего тупого эгоизма лишил ее тайных возможностей быть счастливой и снова запер ее в пустом бесплодном замужестве. Я сгорал от стыда, понимая, что она должна презирать меня не меньше, чем Джейк.

— Мы разведемся, — торопливо сказал я. — Это единственный выход. Слишком много путаницы и боли, несправедливо заставлять тебя все это снова терпеть...

— О нет! — резко возразила она. — Только не развод! После всего, через что я прошла? Если я потеряю тебя, это будет означать, что все мои страдания — напрасны, я не смогу с этим смириться. Если ты попытаешься развестись со мной, я...

— Я не хочу развода.

— Тогда зачем об этом говорить? — Она отбросила журнал и встала. — Я все-таки поеду к Эндрю и Лори. Побуду там с неделю, а после моего возвращения мы больше никогда не будем возвращаться к этому, ты понимаешь? Мы просто будем жить как раньше, как будто ничего не было. Это наилучший выход. Люди много болтают всякой ерунды насчет того, как ужасно лицемерие, но они не понимают, о чем говорят. Так называемое лицемерие, а на самом деле — разумное управление своими чувствами, позволяет соблюсти приличие и сберечь душевное здоровье, — это ширма, за которой прячутся, когда правда слишком ужасна, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Много ли людей на самом деле осмеливаются жить по правде? Во всяком случае, не я. И не ты. Легче жить, выдавая желаемое за действительное. Спокойной ночи, Корнелиус. Я очень устала и пойду спать. Извини...

Я пошел в библиотеку и долго сидел там в одиночестве. Подумал, не позвонить ли Скотту, но в шахматы играть не хотелось, а разговаривать о своих личных делах я был не в состоянии. Мы со Скоттом обычно говорили либо о бизнесе, либо о вечности, и ни о чем другом. Я вспомнил об освещенной комнате в притче Беды и подумал, что эта комната не так хорошо освещена, как полагал сей ученый монах: в дальних ее углах прятались тени.

Я вспомнил последнего из Стьювезантов, умирающего в одиночестве в своем громадном доме на Пятой авеню. Но со мной этого не произойдет. Около меня всегда должен быть человек, к которому я смогу обратиться, что бы ни произошло, человек, который поддержит меня в моем одиночестве.

Рука моя сама собой вывела на блокноте имя Вики и обвела его кружком.

Мне стало ясно, что я должен вернуть Вики обратно. Вернуть любой ценой, чего бы это ни стоило. Мне было просто необходимо, чтобы она снова была со мной здесь, в Америке, и никто, даже Сэм Келлер, не мог мне в этом помешать.

Келлеры не могли присоединиться к нам в Бар-Харборе в августе, так как Сэм в это время проворачивал одну сделку, рассчитывая на солидный куш, и Вики была нужна ему для организации важных деловых встреч. Я предложил им вернуться в Нью-Йорк в ноябре, чтобы отметить День благодарения в семейном кругу.

Ответ Вики буквально перевернул мою жизнь. Она писала, как это замечательно, что не надо будет рыскать по «Фортнум и Мэйсон» в поисках импортного клюквенного соуса, и как ей не терпится попробовать настоящий американский тыквенный пирог.

Наконец-то она заскучала по дому! Отлив сменился приливом.

Когда после этого я разговаривал с Сэмом по трансатлантической телефонной связи, он снова заговорил про Германию, но я резко остановил его.

— Я не могу и думать об этом сейчас. У меня по горло проблем с налаживанием отношений с Рейшманами. Разве я не рассказывал тебе об ужасной ссоре с Джейком, которая была спровоцирована этими антисемитскими сплетнями вокруг помолвки Себастьяна и Эльзы?

— Боже, разве об этом не было еще объявлено в газетах?

— Да не в газетах дело, нам нужно объясниться. Опасность того, что все разладится, очень велика. Боюсь, как бы не пришлось вызывать вас в Нью-Йорк, Сэм.

— Но...

— Хорошо, оставайся в Англии, но забудь пока о Германии. Я не хочу слышать об этом.

Последовала длинная пауза. Я почувствовал, что он в бешенстве. Заговорив, Сэм стал было напоминать мне о моем обещании позволить ему открыть офис в Германии в 1956 году, но я прервал его.

— Вики, кажется, очень обрадовалась возможности приехать домой к Дню благодарения, — сказал я как бы между прочим. — Мне показалось, что она тоскует по дому в последнее время.

Помолчав, Сэм вдруг сказал с раздражением:

— Она тоскует по дому только в состоянии депрессии, а депрессия у нее — результат беременности. Доктор считает это обычным делом.

Я неопределенно хмыкнул.

Снова пауза. Я ждал, что он опять заговорит о Германии, но этого не произошло, и с глубоким удовлетворением я понял, что мои предчувствия были верными. Соотношение сил, наконец-то, изменилось. Я заставил его считаться с моими желаниями.

Однако не успел я сделать следующий шаг, чтобы разрушить европейскую идиллию Сэма, как мне позвонила Вики из Лондона. Она вообще часто звонила в последнее время.

— У меня потрясающая новость, папа, — я опять ожидаю ребенка следующим летом! Надеюсь, что родится девочка и составит компанию Саманте!

— О, действительно, замечательная новость! — кисло ответил я, разочарованный тем, что победное завершение моей эпопеи с Сэмом придется отложить до рождения ребенка. Мне не хотелось волновать Вики во время беременности, тем более что это случилось так быстро после рождения Саманты. Я вспомнил рассказы Сэма о ее послеродовой депрессии и почувствовал тревогу. — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросил я, волнуясь. — Все в порядке?

— Конечно! Разве может быть иначе, когда я так счастлива и имею все, о чем только можно мечтать? Я иногда даже ночью просыпаюсь и думаю, какая же я счастливая!

Я подумал, что она стала бы еще счастливее, если бы я смог привезти ее в Нью-Йорк, но говорить об этом не стал, чтобы не волновать ее перед предстоящей борьбой за власть с ее мужем. Женщин не следует втягивать в дела их мужей. Они должны заниматься домом и детьми, и я считал своей нравственной обязанностью оградить Вики от неприглядного мужского мира борьбы за власть, чтобы ничто не мешало ей стать безупречной женой и матерью. Я погрузился в мысли о том, что единственным успехом моей жизни была Вики и ее благополучная судьба.

Со вздохом я подумал о Сэме, но мне не было так уж его жаль. Вполне вероятно, что ему не понравилась бы постоянная жизнь в Германии. Я знал, что он считает себя немцем, жаждущим вернуться на родину, но готов был держать пари, что сами немцы будут воспринимать его как американского эмигранта, кем, по существу, он и был; немцы не дураки, и его иллюзии рассеятся столь же неизбежно, как неизбежно ночь сменяет день, В сущности, приглашая Сэма в Нью-Йорк, я оберегал его от многих разочарований — так, по крайней мере, я думал. В то же время я хорошо понимал, что Сэму трудно воспринять мое приглашение в таком свете. Мне следовало действовать очень осторожно. Баланс сил, быть может, сдвинулся слегка в мою сторону, однако Сэм был опасный противник, способный перетянуть канат, если я сделаю даже небольшой неверный шаг в наших переговорах. Я должен был пустить в ход все доступное мне искусство дипломатии, чтобы добиться успеха в перетягивании его домой через Атлантику, так или иначе, это будет сложнейшей скачкой с препятствиями.


ГЛАВА ПЯТАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА СЕДЬМАЯ







Loading...