home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ПЯТАЯ

Я не виделся с Эмили до весны следующего года. Обычно она присоединялась к нам в День благодарения, но в этом году из-за незначительного нездоровья она осталась в Веллетрии, и, хотя я еще раз послал ей приглашение на Пасху, она сказала, что ей поручили устроить большой праздничный вечер в местном приюте для сирот. Ее старшая дочь Роза закончила этим летом Веллесли и помогала Эмили в благотворительной работе. Между тем Лори, которая искренне призналась, что благотворительная работа ей чертовски надоела, проводила время в безделье, заканчивая повышенный курс кулинарии вблизи Цинциннати. Она хотела жить отдельно, но Эмили, и, по-моему, вполне разумно, не согласилась на это, пока Лори нет еще и двадцати одного года. За молодыми девушками надо присматривать, особенно за такими, как Лори, которые носят тесные свитеры и над своей кроватью вешают портрет киногероя Марлона Брандо.

— Я думаю, Лори просто великолепна! — воскликнул Эндрю. — Господи, они бы уморили ее в этом швейцарском пансионе! Когда я впервые приехал в Веллетрию после ее возвращения, я едва мог поверить, что это та самая маленькая бестия, которая порвала струны моей теннисной ракетки в Бар-Харборе. Она сидела на кушетке со скрещенными ногами как Рита Хейуорт, волосы падали на один глаз как у Лорин Бейкалл, а курила она — как Мэрилин Монро с полузакрытыми глазами. Я просто закачался! Это было прекрасно! Во всяком случае, трудно было ожидать, что в гостиной тети Эмили можно найти такую секс-бомбу!

— У Эмили, по-видимому, будут проблемы с этой девушкой, — сказал я тогда Алисии, но оказался неправ. У Эмили вообще не возникало никаких проблем — Лори не просто решила выйти замуж, но за такого человека, которого мы не могли не одобрить. Она подцепила Эндрю. И он не возражал. Осенью 1953 года, когда я был в Европе, он перевелся служить в военно-воздушные силы вблизи Цинциннати и часто проводил отпуск с Эмили и ее девочками. На Рождество он и Лори были помолвлены и объявили о предстоящей весной женитьбе.

— Только подумай, Корнелиус! — сказала Алисия, ее глаза сияли, хотя она никогда не питала любви к Лори. — Мой сын женится на твоей племяннице!

Я не чувствовал родственных симпатий к Лори, чья шумная манера поведения очень часто напоминала мне ее отца Стива Салливена, и заметил лишь:

— Я надеюсь, она будет вести себя как следует, когда Эндрю будет высоко в небе. Говорят, что жизнь на военно-воздушных базах бывает очень бурной.

Алисия промолчала, но я чувствовал, что она разочарована моей реакцией. Она-то надеялась, что этот брак в какой-то мере мог заменить ей сентиментальную мечту о женитьбе Вики и Себастьяна.

Я любил Эндрю намного больше, чем Себастьяна, хотя у нас не было общих интересов, кроме любви к бейсболу. Он был прям и доброжелателен, привлекательный, чисто американский мальчик. Некоторое физическое сходство с матерью всегда вызывало во мне чувство симпатии к нему, и, хотя по своей природе экстраверта он полностью отличался от нее, мне нетрудно было помнить, что он сын самой важной в моей жизни женщины, мальчик, достойный наилучшей отцовской заботы, которую я мог предложить. Он уступал Себастьяну в интеллектуальном развитии, но был достаточно умен и, что важнее всего, ясно выражался. Я предвидел, что он добьется успеха в выбранной им карьере, и, хотя я не интересовался авиацией, я поддерживал его, когда он решил вступить в военно-воздушные силы. Поскольку я знал, что он никогда не будет банкиром, я почувствовал удовлетворение, когда он выбрал такой достойный способ зарабатывать на жизнь. Выжив с честью в корейской войне, он стал добиваться перевода в Германию, так как Лори думала, что ее чары в Европе были бы просто «неотразимыми».

— Эта девушка будет командовать Эндрю, и он станет делать то, что ей нужно, — сказал я Алисии незадолго до свадьбы.

— Эндрю говорит, что ему нравится, когда его направляют.

Я ничего не сказал на это, но остался при своем мнении — мужчина должен быть хозяином в собственном доме. Я не очень одобряю решительных, деспотических, самостоятельных, мыслящих женщин с твердой волей. Если бы Бог хотел, чтобы женщины были такими, он сделал бы только один пол, мужчин, и придумал бы для воспроизводства человеческого рода некое научное деление на две особи, как это происходит у амеб.

Однако я перестал думать о Лори, как только Вики приехала домой, чтобы присутствовать на свадьбе. Сэм приехал позже, проведя всего лишь несколько дней в Америке перед отлетом в Лондон, чтобы вернуться к своим служебным обязанностям, а Вики и ребята провели весь май с нами.

К моему огорчению, я обнаружил, что Вики все еще очарована Европой. К моему ужасу, она принялась за серьезное изучение немецкого языка. Еще раньше я почувствовал, что Сэм начинает оказывать давление на меня, чтобы я открыл немецкий филиал.

— Два года в Лондоне, — сказал я ему. — Таково соглашение.

— Да, следующий год как раз 1955, и лондонскому филиалу исполнится два года. Если мы не начнем планировать немецкий филиал в данный момент, я не смогу переехать в Германию до 1956 года.

Это даст Вики еще год, чтобы к ней вернулся разум и она почувствовала ностальгию по Америке.

— Ты так долго ждал возвращения в Германию, — сказал я Сэму. — Что значит для тебя еще год?

— Послушай, Нейл...

— Я не хочу, чтобы меня торопили в этом деле. Я одобряю немецкий филиал в принципе, но не хочу расширять нашу экспансию в Европу до того, как мы будем готовы к этому. Разве я не могу быть благоразумным и здравомыслящим, когда речь идет о твоей любимой Германии?

Он только посмотрел на меня. Если бы взгляды могли убивать, я испытал бы немедленную остановку сердца, но я улыбнулся ему с сочувствием и даже протянул руку, прощаясь. Я видел, что он взбешен, что ему стоит немалых усилий держать себя в руках. Это стоило того, чтобы подождать еще один год и оставаться под прибыльным зонтиком Ван Зейла со счастливой и спокойной Вики под боком. Ставки Сэма были слишком велики, и он не собирался бросать игру, пока я наотрез не откажусь послать его в Германию.

Он как-то сумел справиться с собой, пожал мне руку, и мы расстались друзьями, но враждебность зависла в воздухе.

После этой изнурительной беседы было особенно приятно покинуть Нью-Йорк и поехать на свадьбу в Веллетрию, пригород Цинциннати, где с пяти до восемнадцати лет протекала моя жизнь в отупляющей скуке. По своей природе я не подходил для жизни в среднезападном пригороде, который скромные респектабельные граждане считали восхитительным. Даже Бог не смог оказать большей услуги детям Израиля, выведя их из Египта, чем Пол Ван Зейл, когда избавил меня от Веллетрии, Огайо, и отвез на восток в Нью-Йорк.

Свадьба происходила в Епископальной церкви, где я терпел в детстве бесчисленные тоскливые проповеди, а Эмили принимала гостей в деревенском клубе. Это была успешная свадьба, даже несмотря на обтягивающее платье Лори, в котором она напоминала мне русалку. Я задавал себе вопрос, могла ли она быть девственницей, но подумал, что это маловероятно. Эмили плакала во время службы. Выполнив свои обязанности посаженого отца, я смотрел рассеянно на оконные витрины и думал, как отнеслась бы ко всему этому моя мать. Она была сильной женщиной и властвовала над вторым мужем — да и над первым тоже — с большой пользой для семьи. Я вел с ней непрекращающуюся борьбу за независимость, а так как я был сильнее ее, я победил: тем не менее я ее очень любил и искренне скорбел, когда она умерла. Какой бы она ни была властной и своевольной, она любила меня и делала все, что было в ее силах, чтобы поддержать меня, — нельзя ожидать от матери большего. В этот день я так расчувствовался, что принял предложение Эмили посидеть с ней поздно ночью с ностальгическими воспоминаниями о нашем общем прошлом.

Позже я понял, что нет большей ошибки, чем поддаваться сентиментальным порывам.

— Ох, какая прекрасная свадьба! — сказала Эмили, опять поднося носовой платок к лицу.

— Лори выглядит очень хорошенькой, — сказал я великодушно, обнимая ее и прижимая к себе. Я был действительно очень растроган в тот момент.

— Стив так гордился бы! — прошептала Эмили.

— Он, вероятно, был бы уже в инвалидном кресле. Сколько ему было бы? Семьдесят?

— Шестьдесят семь, — сказала Эмили холодно. — Каким ты бываешь иногда грубым, Корнелиус, как тебе недостает благородства духа. Я думала, что сегодня в порядке исключения ты сможешь заставить себя быть милосердным по отношению к Стиву.

— Но я не сказал ничего плохого о нем! Я только сделал замечание о его возрасте!

— Ты подразумевал старческое слабоумие. Корнелиус, многие годы я мирилась с твоими колкостями, твоими едкими замечаниями, твоими...

— Подожди минутку! Я не собираюсь следовать твоему примеру и идеализировать Стива.

— Я не идеализирую Стива. Я не должна была выходить за него замуж, он сделал меня несчастной, но, по крайней мере, он оставил мне двух прекрасных девочек, и как христианка я должна помнить о его хороших сторонах и простить ему все плохое, что он сделал! Однако я давно уже не жду от тебя подобных проявлений чувств. Пол испортил тебя своим богатством и заставил забыть обо всем. Иногда я благодарю Бога за то, что бедная мама умерла, не увидев, во что ты превратился.

— О, Боже, Эмили, какую ерунду ты несешь! Только потому, что Тони Салливен написал свое мелодраматическое письмо...

— Кто тебе сказал о письме?

— Элфрида показала мне его, когда в прошлом августе я был в Лондоне. Я ужаснулся и почувствовал отвращение. Почему же ты не показала его мне? Почему ты держала его в тайне все эти годы? Не подумала ли ты, что твой моральный долг был выслушать мои объяснения по поводу этой истории, прежде чем окончательно осудить меня, поверив всему плохому, что написал обо мне Тони. Ты знала, что Тони ненавидел меня. Я не понимаю, почему ты должна была поверить на слово предубежденному молодому человеку с горячей головой, не соизволив даже выслушать своего брата? Я не собирался поднимать этот вопрос, но, поскольку ты это сделала...

— Это ты упомянул имя Тони, без сомнения, из-за чувства вины. Я всегда думала, в какой немилости у тебя был этот мальчик. Ты едва находил слово для него — для тебя существовал только Скотт, Скотт! И все потому, что Тони похож на Стива, а Скотт унаследовал внешность Каролины, — Скотт единственный, на кого ты можешь смотреть, не чувствуя угрызения совести.

— Это неправда. Послушай...

— Нет, это ты слушай меня! Я держала язык за зубами многие годы; теперь я понимаю, что это было плохо — если бы я высказала все это раньше, возможно, мне удалось бы спасти тебя от себя самого!

— О, Боже мой!

— Откажись от этого банка, Корнелиус. Это корень всех твоих зол, теперешних и прошедших. Откажись от него и посвяти себя Фонду изящных искусств и Фонду образования. Это достойно и очень важно.

— Банковское дело не менее достойно и важно! И почему ты думаешь, что эти фонды представляют собой что-то вроде религиозного ордена, в который я должен уйти, чтобы вести чистую безгрешную жизнь? Боже, ты должна прийти на одно из совещаний правления и посмотреть на всех этих миллионеров, добивающихся всеми средствами выгодного положения, — это быстро разрушило бы твои иллюзии!

— Я вижу, что ты умышленно предпочитаешь не понимать меня. Дай мне возможность попытаться тебе объяснить, Корнелиус, теперь, когда ты достиг зрелого возраста...

— Благодарю, но считаю себя совсем молодым!

— ...ты должен сделать переоценку ценностей. Ты когда-нибудь задумывался о своей жизни, Корнелиус? Или ты уже не способен на размышления подобного рода?

— Эмили, ты потеряла связь с действительностью! Твоя беда в том, что ты живешь здесь, в этой богом забытой дыре, и у тебя нет ни малейшего представления о реальном мире. Почему бы тебе снова не выйти замуж, или не завести себе любовника, или не похудеть на двадцать фунтов, или не покрасить волосы, или не отправиться в путешествие, ну сделай хоть что-нибудь для разнообразия! Бесконечные благотворительные дела и одинокая постель ночью — этого достаточно, чтобы выбить из колеи любую нормальную женщину.

— Ну, конечно, — сказала Эмили, поднимаясь, чтобы закончить разговор, — я знала всегда, что ты помешан на сексе.

— А я знал всегда, — закричал я, — что ты всегда действовала как религиозная фанатичка, чтобы подавить свои половые инстинкты!

Как часто случается при ожесточенных ссорах, мы с Эмили стали предъявлять друг другу самые абсурдные обвинения. В какой-то момент, казалось, мы поняли это и готовы были обняться со смехом и разойтись друзьями. Однако примирения не произошло, и Эмили сказала холодно:

— Бедная мама перевернулась бы в могиле, если бы услышала, что мы так позорно ссоримся. Я прошу прощения за попытку говорить с тобой так откровенно и надеюсь, что ты простишь меня, когда я объясню, что действовала только из-за любви к тебе. Что бы ты ни сделал, ты все-таки мой брат, и я никогда не сказала никому ни одного слова против тебя, но не думай, что моя лояльность вызвана моим одобрением твоих убеждений или твоего образа жизни. Теперь забудем об этой сцене, и, если пожелаешь, никогда не будем о ней вспоминать.

Она вылетела из комнаты. Я засмеялся, пытаясь уверить себя, что не смущен, но знал, что это не так. Позже я пошел спать и долгое время лежал в темноте без сна. На следующее утро я сказал Эмили просто:

— Послушай, я очень сожалею о том, что случилось вчера вечером. Ты знаешь, как я люблю тебя и как много ты для меня значишь. Мне бы хотелось взять обратно все те дурацкие слова, которые я сказал тебе.

— Вопрос закрыт, — безжалостно сказала Эмили. — Оправдывайся, если хочешь, но мне сказать тебе больше нечего.

Я увидел ее холодные серые глаза и понял, что потерял Эмили. Но, возможно, на самом деле я потерял се очень давно, когда одобрил ее брак со Стивом Салливеном, чтобы получить некоторую временную передышку в банке.

— Эмили...

— Что, дорогой?

— Ничего, это не имеет значения, — сказал я тоскливо и отвернулся.

Через год у Вики родилась дочь, но на этот раз даже самое горячее желание видеть семью не могло меня заставить отправиться на пароходе в Европу. Девочку назвали Самантой. Я никак не отреагировал на это отвратительное имя, я просто послал необходимый для крестин подарок от Тиффани. Однако мысль о маленькой внучке, очень похожей на Вики, захватила меня, и я сразу же написал приглашение Келлерам посетить нас в Бар-Харборе, в августе, но именно в это время мое внимание было отвлечено кризисом, который переживал Себастьян.

Нельзя сказать, что я не любил Себастьяна, но у него был трудный, очень трудный характер. Моя задача как отчима была бы легче, если бы он напоминал Алисию, но мне всегда с трудом верилось, что она могла произвести на свет такого сына. Однако, поскольку он все же был ее сыном, я решил установить с ним хорошие отношения, и в принципе это было легко достигнуть: у Себастьяна была прекрасная репутация, он никогда не уклонялся от своего решения стать банкиром и много работал у Ван Зейлов, с тех пор как окончил службу в армии по призыву (я втайне использовал свое влияние, чтобы уберечь его от службы в Корее).

В детстве в отношении Себастьяна почти не требовалась отцовская строгость. Это Эндрю всегда попадал в переделки, но Себастьян, слоняясь в одиночку, нуждался только в случайном выговоре. Правда, мне часто хотелось ударить его, но только потому, что он раздражал меня, а не потому, что я считал его поведение недопустимым.

Случившаяся неприятность с Себастьяном, идеальным пасынком, во многом объяснялась тем, что у него отсутствовало всякое обаяние. Скрытный и угрюмый, он сидел, как медведь, за обеденным столом, распространял вокруг себя волны неприязни и отравлял всем веселье. Я хотел его любить, но мои усилия оставались тщетными. Его ужасно непривлекательная внешность заставляла меня также беспокоиться о его будущем в банке. Банкир должен обладать не только чисто профессиональными навыками и знаниями. Банкир должен проводить со своими клиентами деловые встречи за ленчем и вкрадчиво и деликатно выспрашивать о их семьях, а также о их кредите, но я сомневался, что Себастьян может быть способен на что-нибудь подобное. Единственное, что от него можно было ждать, это формальное приветствие и бесконечное тревожное молчание.

Он был для меня постоянным источником беспокойства. Ситуация осложнялась тем, что Алисия боготворила своего сына, и в случае, если я решил бы расстаться с ним, я рисковал потерять и Алисию. Самые неустойчивые дни нашей супружеской жизни были не тогда, когда у меня начались отношения с Терезой, ближе, чем когда-либо, мы были к разводу в 1945 году, когда поссорились из-за Себастьяна.

Чтобы как можно меньше распространяться об этом грязном деле, я только скажу, что он позволил себе непристойную выходку по отношению к Вики, когда вся семья, как всегда, проводила лето в Бар-Харборе. Благодаря сверхчеловеческим усилиям я умело сдержал свою ярость и отвращение и не отправил его к родственникам Фоксуорсам; я не дотронулся до него и пальцем, но мы с Алисией были в смертельной ссоре. Я несколько месяцев боялся прийти с работы и обнаружить, что она ушла от меня. Но она осталась, я уже вспоминал этот инцидент без особого волнения. Многим юношам бывает трудно регулировать свои сексуальные желания, а Вики была чрезвычайно привлекательной молодой девушкой. Вики и Себастьян не были в кровном родстве. Они никогда даже не жили под одной крышей, до тех пор пока они не достигли переходного возраста, и этот переходный период в жизни подростков усугубил ситуацию, и так напряженную из-за перепалок взрослых по поводу опеки. В этих условиях я подумал, что должен пожалеть Себастьяна. Я должен был пожалеть его в любом случае, так как сочувствовать ему было в моих интересах, я всегда их преследовал, даже в самых неблагоприятных обстоятельствах: я был до мозга костей прагматиком.

Когда Себастьян уволился из армии, он жил некоторое время дома, но вскоре после свадьбы в Веллетрии он переехал в мрачную квартиру в Мюррей-хилл. Когда он неохотно пригласил нас в гости, мы обнаружили черный ковер на полу, черные покрывала на креслах и черный кофейный столик перед черной кожаной кушеткой. Две репродукции Иеронима Босха и несколько ужасных фантазий Дали украшали стены холла. О том, что было у него в спальне, страшно было и подумать.

Мне невольно пришло на ум, что такие вкусы могут указывать на склонность к сексуальным извращениям. Как-то я просмотрел статью о Фрейде в «Британской энциклопедии», взгляды знаменитого психиатра показались мне столь вздорными, что я не дочитал до конца даже эту короткую заметку. Кевин однажды заметил, что Фрейд не охватил своими теориями районы Статен-Айленда, Бруклина или Куинса. Лично я думаю, что Кевин даже слишком великодушно оценил теории Фрейда, ограничив их пределами Манхэттена и Бронкса. Раньше мои знания теорий Фрейда сводились к увлекательным рассказам, которые так оживляли вечеринки, но теперь я вижу, что был прав, не слишком-то интересуясь этим предметом. Всех этих разговоров о подсознании, половом инстинкте и фаллических символах было достаточно, чтобы заставить любого нормального человека смотреть на себя с подозрением.

— Почему тебе так нравится черный цвет? — спросил я Себастьяна с любопытством, после того как Фрейд не дал мне ответа на этот вопрос, но Себастьян ответил с бесстрастным лицом:

— Потому что он темный.

Я отказался от дальнейших вопросов, сказав себе, что сделал все для воспитания нормального, хорошо приспособленного к жизни сына, и если Себастьян несколько странный, в этом моей вины нет. Сам я никогда не обращался за советом к своему отчиму, но постарался, чтобы мои собственные пасынки на пороге взрослой жизни знали, как выглядит презерватив и что сокращение ВД имеет отношение не только к победе союзников во второй мировой войне, но и означает диагноз «венерическая болезнь»[20].

Кризис разразился весной 1955 года. Погода была прекрасная, фондовая биржа гудела, и я только что купил новый молочно-белый «кадиллак» со светло-голубой обивкой. Я был в таком хорошем настроении, что даже задержался после работы купить бутылку шампанского по дороге к Терезе, но, прибыв в Дакоту, я нашел ее в угрюмом настроении. Она переживала полосу невезения в своей работе. Я успешно увел ее от постимпрессионизма, но она соблазнилась новомодной американской абстрактной живописью, и я видел пагубное влияние Джексона Полока на каждом ее полотне. Я сказал ей вежливо, что она должна вернуться к своей прежней манере. Она ответила, что ее не устраивает репутация второй Бабушки Мозес, и почему, черт возьми, она не может сама разбираться в своих делах? Наши встречи стали неприятно однообразными. Как-то я даже спросил, не хочет ли она прекратить их, на что она ответила вежливо: «Нет уж, благодарю», — и к следующему моему приходу приготовила изумительный бифштекс под беарнским соусом. Позже она спросила меня, не хочу ли я сам прекратить наши отношения, и я сказал также вежливо: «Нет уж, благодарю», — и подарил ей золотой браслет от Картье. Я надеялся, что после этого мы будем более непринужденны друг с другом, но, когда в этот вечер я приехал в Дакоту, она мне сказала, что у нее менструация, секс откладывается и с новой картиной дела плохи. Она была права. Да, права, и, отклонив ее равнодушное предложение съесть гамбургер, я засунул шампанское в холодильник, сел в «кадиллак» и поехал домой.

Когда я вошел в холл, первым, кого я увидел, был Джейк Рейшман.

— Нейл! — тут же воскликнул он. — Слава Богу, что ты здесь! Я собрался за тобой в Дакоту. Разве Тереза отключает в этот час телефон?

Я не был удивлен этими намеками на мои отношения с Терезой, он встречал ее каждый раз, когда я выставлял ее работы, и знал многие годы, что я содержу ее в Дакоте. Но на этот раз его присутствие меня смутило.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, оцепенев.

— Алисия позвонила мне в панике. Она пыталась звонить тебе, но ты ушел из офиса, и когда ты не пришел домой, она обратилась ко мне как к одному из старых бархарборских друзей, на кого она могла опереться в тяжелый момент... А, вот и она! Да, все хорошо, Алисия, он здесь. — Он взял меня под руку и провел в библиотеку. — Садись, я приготовлю тебе выпить. Алисия, я сам все расскажу Нейлу, ты должна уйти и лечь.

Алисия была бледна как смерть.

— Я не могу, Джейк, — сказала она, — но останься, пожалуйста, и объясни все Корнелиусу. — Она в волнении села на стул около двери. Джейк подошел к бару.

— Виски, Нейл?

— Да. Но что, черт возьми...

— Разреши мне только приготовить выпивку. Уверяю тебя, мы все в этом нуждаемся.

— Ладно, но... подожди, Джейк, Алисия не пьет виски.

— Ох, сейчас я выпью, Корнелиус, — сказала Алисия машинально.

Джейк сказал сразу:

— Ты пила виски, когда я приехал. Я полагал...

— О, да, конечно. Да, налей мне еще. Спасибо, Джейк.

— Какого дьявола мы попусту теряем время, обсуждая алкогольные привычки Алисии! — Я почти рвал на себе волосы от раздражения. — Джейк, что случилось? Почему здесь была полиция? В дом прошли воры?

— Нет, Нейл, это Себастьян. Он попал в переделку. Полиция обвиняет его в том, что он избил женщину на Верхней части Вест-Сайда.

Я выпил виски, быстро схватил телефон и начал действовать.

— Миддлтон, соедините меня с комиссаром полиции. — Я повесил трубку, а затем набрал другой номер. — Шуйлер, немедленно соедините меня с моими адвокатами. — Я вышел на внешнюю линию и набрал номер квартиры Себастьяна.

— Алло! — ответил Себастьян лаконично.

— Себастьян, что, черт возьми, случилось? Полицейские у тебя?

— Да. Это какая-то нелепая ошибка. Я позвонил своему адвокату.

— Не говори им ни слова, пока он не придет. Я еду прямо сейчас.

Я повесил трубку. Телефон тут же зазвенел снова.

— Да?

— Я соединяю вас с комиссаром полиции, сэр.

— Давайте. Алло? Да, это Корнелиус Ван Зейл. Что, черт возьми, вы делаете, преследуя моего пасынка? Что? Вы ничего не знаете об этом? Тогда я вам немедленно предлагаю это выяснить! Имя моего пасынка Себастьян Фоксуорс, и сейчас ваши люди толкаются на его квартире на Ист-36-стрит, 114, повторяю, Ист-36-стрит, 114. Свяжитесь с капитаном из вашего полицейского участка и скажите ему, что в случае незаконного ареста я буду возбуждать уголовное дело.

Я повесил трубку. Телефон сразу же позвонил снова. На линии был мой адвокат.

— Что произошло, Корнелиус?

— Сколько стоит полное снятие вины за попытку изнасилования?

Алисия наклонилась, будто она была в обмороке. Первой реакцией Джейка было броситься к ней, но затем он остановился, как бы решая, что делать.

— Ради Бога, Джейк! — сказал я резко, прервав разговор с адвокатом, который нес какую-то околесицу о взяточничестве, — положи Алисию на кушетку и позови ее горничную.

Джейк хлопотал над Алисией. Я повесил трубку и приказал подать машину к подъезду.

— Я сразу же вернусь, — сказал я Алисии, целуя ее. — Не беспокойся, я все улажу, нет проблем. Джейк, я позвоню тебе. Благодарю за помощь.

И я поспешил к Себастьяну, чтобы сдержать обещание.

Это было очень трудно, так как у оскорбленной женщины, проститутки с Вест-Сайда, был бумажник Себастьяна, в котором находились его водительские права с его старым адресом на Пятой авеню, но женщина оказалась очень разумной, когда поняла, что ей хорошо заплатят, и полицию оказалось легко убедить в том, что ее избил сожитель, когда застукал ее с Себастьяном. Никто не захочет зря тратить время, проводя расследование незначительного преступления, когда имеются куда более серьезные.

Когда я, наконец, остался один с Себастьяном, я сказал ему:

— А теперь можно пойти спать, если получится, но я хочу, чтобы ты был в моем офисе завтра в девять часов утра, и если ты опоздаешь хоть на секунду, ты будешь уволен.

— Ладно, — сказал Себастьян.

Я смотрел на него и молчал, через десять секунд Себастьян покраснел и пробормотал:

— Да, сэр.

Я резко повернулся и вышел.

Он постучал в дверь в девять часов и, поднявшись из-за стола, я провел его в другую комнату, бывшую моим рабочим кабинетом. Во времена Пола эта комната, выходившая на внутренний дворик, была обставлена как библиотека, в то время как дальняя комната, отделенная аркой, использовалась как изящная гостиная, где только избранные собирались ежедневно после обеда выпить чаю. Я упразднил эту традицию девятнадцатого века. Главная комната была обставлена теперь как строгий кабинет, а ближняя комната, как я узнал однажды, подслушав шепот младшего партнера, стала называться комнатой ужасов. В этой комнате я увольнял людей, убеждал принять мою точку зрения, доказывая, что банкир инвестиционного банка создан только для того, чтобы устилать золотом дорогу своих клиентов, но ни в коем случае не вмешиваться в их дела.

— Садись, Себастьян, — сказал я своему пасынку, который уже заранее болезненно побледнел.

Он неловко сел на кушетку, а я оставался стоять у камина, положив одну руку на каминную доску бледного мрамора.

— Ну, так что же? — спросил я резко.

Он кашлянул. Звук отразился от пепельно-белого потолка и неокрашенных стен. Ковер в комнате был стального серого цвета. За моими плечами цифровые часы мерцали красными огоньками, — время — источник жизненной силы — медленно уходило в бесконечность.

— Итак, Себастьян? — повторил я, пока он пытался успокоиться.

— Благодарю за то, что ты улаживаешь мои неприятности. Я очень сожалею, что впутал тебя в это дело. Извини меня за все это беспокойство.

Для Себастьяна это была длинная речь, но я ничего не произнес в ответ. Молчание продолжалось. У меня не шевельнулся ни один мускул, но он заерзал на кушетке.

— Я жду, Себастьян.

— Я сожалею, сэр. Я не понимаю...

— Я жду твоего объяснения.

— О!.. — Он снова заерзал, пытаясь найти удобное положение, но современные кушетки с их неудобными спинками исключают всякую надежду на комфорт.

— Я хочу знать, — сказал я бесстрастно, — почему интеллигентный молодой человек, хорошо воспитанный в счастливом доме со всеми возможными преимуществами, которые дает богатство, ведет себя так отвратительно.

Он ничего не ответил. Я чувствовал, что во мне нарастало раздражение. Я резко повернулся и отошел от камина, остановившись перед окном.

— Приходило ли когда-нибудь тебе на ум, — спросил я, — назначить свидание хорошенькой девушке, оплатить обед, пригласить в кино?

— Нет, сэр.

— Почему нет?

— Я лучше пообедаю и схожу в кино один.

— Почему?

— Я не люблю разговаривать с глупыми людьми.

— Тогда почему ты не назначишь свидание какой-нибудь умной девушке?

— Умные девушки меня не интересуют.

— Почему?

— Потому что я в основном не интересуюсь их мозгами, а они достаточно разумны, чтобы считать это оскорбительным.

Разговор прекратился. Себастьян, сидя на краю кушетки, уставился на ковер. Вместо того чтобы оправдываться, он хранил упорное молчание.

Вернувшись назад к камину, я осторожно ткнул каминный экран носком ботинка.

— Себастьян, — сказал я, повернувшись к нему спиной, но наблюдая за ним в зеркале, — ты должен помочь мне добраться до сути этого дела. Ты же понимаешь, что, если мы не решим эту проблему, все это может повториться? Давай остановимся на фактах. Не бойся, меня ничем удивить нельзя. Начнем с очевидного вопроса: почему ты ударил эту женщину?

Себастьян поднял глаза. Его взгляд был суров и враждебен.

— Почему ты читаешь Маркиза де Сада? — спросил он.

Он меня поразил. Как же так, говорил я себе, это сын Алисии, я воспитывал его с девятилетнего возраста, и он должен быть в глубине души славным парнем.

— Ты имеешь в виду, — сказал я медленно, — что ты получал сексуальное удовольствие, когда избивал эту женщину?

— Да, это так.

Мой разум, хорошо настроенный на ложь после двадцати пяти лет выживания в трудных условиях, сразу почувствовал фальшивую ноту в его голосе.

— Ты притворяешься, Себастьян, — сказал я холодно. — Пожалуйста, не трать попусту мое время таким образом. Это только усилит презрение, которое ты вызываешь у меня своим поведением.

Он отвернулся и перестал смотреть на меня.

Поскольку строгость, по-видимому, ни к чему меня не привела бы, я переменил тактику, сел рядом с ним на кушетке и положил руку на его плечо.

— Слушай, — сказал я, — скажи мне правду. Я твой отец и хочу помочь тебе.

— Ты не мой отец. — Он встал пошел прочь.

Я сжал кулаки. Я вскочил на ноги, но перед тем как я заговорил, он пробормотал:

— Она сказала нечто глупое, и я потерял терпение. Я ненавижу глупых людей.

Он заходил по комнате, иногда останавливался, ковыряя каблуком ковер. — Она сказала, что я ударил ее, — пробормотал он. — Но я только собирался это сделать. Я взбесился от ее глупых слов. Что я был обязан делать — исчезнуть? И она сказала это в такой дурацкий момент, как раз когда я... А затем она пыталась вырваться, и я обезумел и оттолкнул ее от себя, а она упала навзничь с кровати и ударилась головой о ночную тумбочку, из носа потекла кровь, и она начала кричать, — все это было так глупо, что мне хотелось быть за тысячу миль оттуда. Я ушел, но в спешке оставил бумажник, и, как только она увидела мой адрес на Пятой авеню, она, разумеется, не смогла удержаться от попытки извлечь из этого какую-нибудь выгоду... Я сожалею, Корнелиус, но ты должен понять, как это было, все это просто глупая случайность, и это не должно повториться. Ты не должен беспокоиться обо мне, на самом деле не должен.

— Но я очень беспокоюсь о тебе, Себастьян, — вырвалось у меня. Я забыл о своем раздражении, забыл о холодной официальности комнаты, в которой вел допрос, и о своем стремлении проявить власть. Передо мной был несчастный молодой человек, за которого я нес ответственность, и ради его матери должен был сделать все, чтобы помочь ему. Зная, что он будет снова избегать любого проявления привязанности, я сказал нарочито холодным голосом:

— Я думаю, ты должен попытаться создать в некотором роде... социально приемлемые отношения с особами противоположного пола. Я не могу поверить, что тебе нравятся... — Я остановился опять, чтобы подобрать нужные слова, — подобного рода встречи. Я полагаю, ты должен найти умную девушку, к которой ты будешь чувствовать физическое влечение, и тогда — после испытательного периода — сделаешь ей предложение. Тебе двадцать шесть лет, и я считаю, ты должен подумать о соответствии своих естественных физиологических потребностей нормам своей социальной среды.

— А твои физиологические потребности соответствуют нормам? — взорвался Себастьян. — И кто ты, чтобы критиковать меня за то, что я хожу к проституткам?

Я подошел прямо к нему и ударил его по лицу.

Мы оба дрожали. Я ненавидел его за то, что он заставил меня потерять самообладание, когда я хотел быть только добрым. Он ненавидел меня по причине, которую я предпочитаю не анализировать, но которая, вероятно, возникла из-за того, что я отобрал у него его мать, когда он был ребенком. Теперь мой очевидный отказ от нее дал ему еще одну причину недовольства.

— Я сожалею, Корнелиус, но...

— Упокойся! — Я неистовствовал. — Теперь заруби себе на носу: я никогда не ходил к проституткам. За последние шесть лет у меня была одна и только одна любовница для того, чтобы избавить твою мать от одного аспекта нашей супружеской жизни, который твоя мать считает в настоящее время неприемлемым. А теперь слушай меня, и слушай внимательно. Если ты хочешь преуспеть в моем банке, ты должен несколько изменить свою личную жизнь. Среди моих партнеров нет неуравновешенных неврастеников, которые неспособны вести нормальную жизнь. Если ты против женитьбы в настоящее время, ты можешь, конечно, отложить ее — я не собираюсь заставлять тебя делать предложение первой попавшейся девушке. Но ты, черт возьми, к концу этого года найдешь подходящую девушку или будешь искать работу. Согласен? Тебе все ясно? Я достаточно ясно объяснился?

Он выглядел испуганным. Разумеется, у него не было ни малейшего представления, что я беру его на пушку. Я никогда бы не смог сказать Алисии, что выгнал с работы ее сына, но Себастьян не понимал моих отношений с его матерью и вырос в доме, где мое слово было законом.

— Да, сэр, — прошептал он.

— Хорошо. Теперь возвращайся, черт побери, к своей работе.

Он вышел, ковыляя, и я опустился, изнуренный, в ближайшее кресло.

Прошло некоторое время, пока я не пришел в себя от этой сцены с Себастьяном, но когда после этого я все проанализировал, я подумал, что дал ему хороший совет. Разумеется, ему не причинит вреда, если он будет вести спокойную жизнь с девушкой, и, хотя я полагаю, что он всегда будет предпочитать проституток, вряд ли я смогу что-либо изменить здесь. Некоторые мужчины предпочитают таких женщин по той непостижимой причине, которую, возможно, следует искать в той части карты Нью-Йорка, куда Фрейд никогда не проникал, — быть может, в Куинсе или в Статен-Айленде. Я никогда не был в Статен-Айленде, но смутно догадывался, что там все может случиться.

Однако моим значительным достижением было то, что я ясно объяснил Себастьяну, как важно показать миру, что твой семейный уклад нормален, и я думаю, что, в конце концов, когда ему будет около сорока, он выберет себе в жены подходящую женщину ради своей карьеры. Между тем я буду постоянно беспокоиться о нем, но для меня в этом нет ничего необычного: я привык к своему кресту и уже давно смирился с ним.

Вздохнув при этих мыслях, я решил перейти к действию и позвонил Джейку, чтобы поблагодарить его за заботу об Алисии во время вчерашних событий с Себастьяном.

Два месяца спустя, в июне, Себастьян ошеломил меня сногсшибательной новостью. Он приехал в воскресенье в полдень, когда, как он знал, Алисия и я будем вместе на ленче, и сообщил нам небрежно, без лишних слов, что собирается жениться.

Жениться! Мы с Алисией были в шоке. Мы завтракали на открытом воздухе, на террасе, большой зонт в цветочек защищал наш белый кованый железный стол от солнца. Перед нами был сад, протянувшийся до дальнего теннисного корта. Свежие, недавно политые газоны, поющие на балюстраде птицы, и только гул уличного движения за высокой кирпичной стеной напоминал нам, что мы в самом центре города.

— Да. Я собираюсь жениться. — Себастьян заглянул в кувшин на сервировочном столике. — Что это? «Том Коллинз»?

— Но, Себастьян... — Алисия поднялась и снова упала в кресло.

— Это кувшин с «Томом Коллинзом»? — снова спросил Себастьян.

— Нет, с лимонадом. — Я попытался вернуться к прерванной теме. — Может быть, ты назовешь нам имя твоей невесты?

— Эльза. — Он повернулся к первому попавшему на глаза лакею. — Принеси мне «Тома Коллинза».

— Эльза? — Повторили мы с Алисией так громко, что могли быть услышаны в особняке Рейшмана за три квартала.

— Да. Дочь Джейка. Та, которая толстая. — Он взял себе чистую тарелку и положил яйца-бенедикт.

Я махнул рукой слугам, которые неохотно ушли в комнату. Алисия испуганно посмотрела на меня. Ее зеленые глаза, казалось, молили о помощи.

Я был так зол, что почти не мог говорить. Чтобы успокоиться, я налил себе в чашку свежего кофе и взял мягкую булочку.

— Я не знаю, где ты встречался с дочерью Джейка, — сказал я самым дружелюбным голосом, каким только мог. — Как долго это продолжалось?

— Пару месяцев. Каждую пятницу я брал ее с собой вечером в кино в Нью-Джерси.

Если бы он сказал мне, что брал ее с собой на обратную сторону луны, мы бы так не удивились. Мы уставились на него, потеряв дар речи.

— Мне нравится Нью-Джерси, — сказал Себастьян, придвинув стул и шлепнувшись на него. — Мне нравятся все эти закусочные с гамбургерами, доски с афишами и магазины словно игрушечные, на 22-м шоссе; мне нравится также тот отрезок шоссе, когда едешь мимо нефтеперерабатывающих заводов. Это выглядит сюрреалистично. Дорожные остановки тоже сюрреалистичны, — добавил он, немного подумав. — Мне нравится дорога, по которой едешь и едешь, и рестораны, в которых подается одинаковая еда. Все это похоже на научно-фантастический фильм.

— Понимаю, — сказал я. — Итак, ты встречался с Эльзой только раз в неделю.

— Нет, черт возьми, я виделся с ней намного чаще! Она обычно приезжала в центр во время ленча, и мы вместе переправлялись в Статен-Айленд на пароме и там завтракали.

— Статен-Айленд? — воскликнул я.

Себастьян поднял глаза от своей тарелки.

— Что плохого в Статен-Айленде? — спросил он удивленно. — Мне нравится, как паром отходит от берега, и ты видишь таинственные очертания Манхэттена на фоне неба, торчащие, как зубы динозавра. Это лучший способ потратить пятипенсовую монету.

— Угу, — сказал я. Я внезапно понял, что потерял дар речи. — Угу.

— Дорогой, — сказала Алисия, сильно побледнев, но не утратив самообладания, — а Рейшманы знали, что ты встречаешься с Эльзой?

— Конечно, нет! Зачем нарываться на неприятности? Эльза говорила им, что по пятницам она остается на ночь у Руфи в Инглвуде.

— Остается... на ночь по пятницам...

— Себастьян, ты хочешь сказать нам...

— Конечно, — сказал Себастьян спокойно. — Руфь поклялась, что даст Эльзе алиби, она, в свою очередь, тоже хотела бы, чтобы при случае кто-то дал ей такое же алиби. Слушайте, я ведь просил, черт возьми, Каррауэя принести мне «Тома Коллинза». — Он раздраженно посмотрел через плечо, а затем снова принялся за яйца-бенедикт.

— Корнелиус... — слабым голосом произнесла Алисия.

Я взял ситуацию в свои руки.

— Ты хочешь сказать нам, — произнес я, четко выговаривая каждое слово, — что каждую ночь в пятницу последние два месяца...

— Один, — сказал Себастьян. — Первый месяц мы были просто друзьями, а после этого, да, мы снимали номер в мотеле вблизи шоссе. — Оставив яйца-бенедикт, он положил вилку и посмотрел мне прямо в глаза. — Я сделал точно так, как ты сказал мне, — произнес он. — Я послушался твоего совета, данного в последнем письме. Я нашел умную девушку, к которой я чувствовал физическое влечение, я приглашал ее в рестораны и потом — после испытательного срока — я сделал ей предложение. Разве это не то, что ты мне советовал?

Каррауэй вышел из дома, серебряный поднос блестел на солнце.

— Ваш «Том Коллинз», мистер Фоксуорс.

— Спасибо. И принеси нам также бутылку шампанского, хорошо? Я собираюсь жениться.

— Поздравляю, мистер Фоксуорс!

— Благодарю. — Он выпил половину «Тома Коллинза» и снова принялся за яйца-бенедикт. — Послушайте, разве вам не пора последовать примеру Каррауэя, вместо того чтобы задавать мне дурацкие вопросы?

— Корнелиус, — прошептала Алисия, — ты на самом деле советовал ему...

— Я никогда не советовал ему...

— Нет, советовал! — сказал Себастьян горячо.

Я вскочил на ноги, но Алисия схватила меня за руку и сказала быстро:

— Достаточно, Себастьян. Не разговаривай так с отчимом и перестань есть, сядь прямо и смотри на меня, когда я говорю с тобой!

Себастьян сжал в руках вилку, выпрямил спину и уставился на нее:

— Я сожалею, мама, но...

— И не прерывай меня! — Я никогда раньше не видел, чтобы Алисия была так сердита на сына. — Как ты можешь вести себя так, — будто нам мало твоих ужасных выходок! Мне никогда в жизни не было так стыдно за тебя! Ты обошелся с дочерью одного из самых старых друзей Корнелиуса так, как если бы она была просто дешевой проституткой!

— Но он...

— И не смей говорить мне, что Корнелиус советовал тебе так делать!

— Прости меня, мама, но он советовал пожить с девушкой, на которой я намеревался жениться, и, откровенно говоря, это хороший совет. Я не стал бы жениться на девушке, с которой я бы не переспал перед этим. Я сожалею, если вы считаете это оскорбительным, но...

— Но не может быть, что ты хочешь жениться на Эльзе!

— Да, я хочу! — сказал Себастьян, упрямо опустив уголки губ.

Мне удалось вставить слово.

— Алисия. Я боюсь, что Себастьян пытается отплатить мне за очень неприятный разговор, который у нас произошел после инцидента с полицией.

— Ты далек от истины, — сказал Себастьян. — Твой совет действительно очень хорош. И каким бы глупцом я был, если бы не последовал ему, встретив Эльзу в центре города около «Корветта». Я сказал «привет», и она ответила «привет», и внезапно я подумал: «может быть, она согласится», мы пошли в ближайший кафетерий и выпили по порции эля. Она была застенчива, и мы мало говорили. Я спросил ее, нет ли у нее друга, и она ответила «нет», она полагает, что мужчины считают ее слишком толстой. Я подумал, что она миловидна. Мне нравятся полные девушки. Во всяком случае, когда мы начали говорить, я обнаружил, что она не глупа. Она изучает дизайн в художественной школе и позже, когда она показала мне некоторые из своих рисунков, мне они показались интересны — эдакий сюр. Она подарила мне один из них, и я повесил его в моей комнате. Затем мы разговаривали о картинах Дали и ходили в Музей современного искусства. Почему ты не купил ни одной работы Дали, Корнелиус? Мне бы хотелось писать красками, как Дали, или создавать узоры, как Эльза. Во всяком случае, когда мы встретились в следующий раз, я сказал: «Теперь я покажу тебе нечто поистине сюрреалистичное», так мы поехали по 22-му шоссе и посмотрели просто убойный фильм про оборотней. Это было забавно. Затем через пару недель — это было после того, как мы в первый раз сняли комнату в мотеле...

— Корнелиус, — сказала Алисия, — мы не хотим больше слышать об этом...

— ...мы обнаружили автомат для кока-колы, абсолютно похожий на сюрреалистический робот, и о, господи, как мы смеялись! Во всяком случае мы налили себе кока-колы и пошли спать, и все было прекрасно, а затем мы включили телевизор и смотрели один из фильмов серии «Я люблю Люси», и как мы снова смеялись! Это был один из самых забавных фильмов серии «Я люблю Люси», которые я когда-либо видел, — может быть, вы видели его? Это был тот фильм, в котором Рикки говорит Люси...

Дверь террасы открылась, и Каррауэй, сопровождаемый двумя лакеями, сделал торжественный выход с шампанским.

— ...и тогда Люси сказала Рикки...

Погрузившись в свое кресло, я наблюдал, как Каррауэй открывает бутылку. Вся сцена полностью вышла из-под моего контроля.

— ...и тогда на сцене появляются Фред и Этель.

Слуги наконец вышли.

— Ну, ладно, за Эльзу и меня! — сказал Себастьян, отвлекаясь, наконец, чтобы выпить шампанского, и поднес к губам бокал.

Ни Алисия, ни я не пошевелились.

— Себастьян, — сказала Алисия, удивляя меня решительностью, с которой вела разговор, — я сожалею, я понимаю, что ты провел приятное время с Эльзой, но я не могу одобрить твою женитьбу на простой толстой еврейской девушке без осанки и шарма, когда у тебя есть гораздо лучшие возможности.

— О, Боже мой, Себастьян, — добавил я с дрожью в голосе, будто поспешил поддержать ее. — Если Джейк когда-нибудь обнаружит, что ты спал с его дочерью, он разорвет на части не только тебя, но, возможно, также и меня.

— Нет, он не сделает этого! — сказал Себастьян, темные глаза его внезапно стали жесткими и злыми. — Почему я не могу спать с его дочерью, если он увивается за твоей женой?

Ничего не произошло. Наступила тишина. Затем птичка легко перепрыгнула через балюстраду, залилась мелодичной трелью и улетела в кустарник. Пот побежал тонкой струйкой по моей спине.

Лицо Алисии было будто вырезано из слоновой кости, гладкое, непроницаемое, тонкое.

— Пожалуйста, Себастьян, выйди из-за стола, — сказала она, не повышая голоса. — Я прекрасно понимаю, почему ты хочешь причинить мне боль, выдумывая такую подлую ложь, но, возможно, когда ты успокоишься и сумеешь понять, почему я не одобряю твоих планов, тебе придется извиниться. А теперь, пожалуйста, уходи.

Себастьян осушил свой бокал, схватил бутылку шампанского и направился с ней К летнему дому.

— Алисия, — сказал я, — разве ты...

— Не будь смешным, Корнелиус, — сказала она. — Можешь ли ты представить, что у меня роман с евреем?

Я не мог представить этого. Я вытер пот со лба.

— Но что, черт возьми, заставило Себастьяна это сказать? — спросил я удивленно.

— Только Бог знает! Нет, подожди — это, должно быть, в то время... ох, как глупо! Джейк пришел как-то сюда, когда Себастьян еще жил в нашем доме, Корнелиус, — это было, возможно, вскоре после того, как Себастьян ушел с работы. Ты куда-то уехал, в Бостон, да? Я не могу вспомнить. Однако Джейк думал, что ты должен был уехать на следующее утро, и заглянул после работы, чтобы обсудить с тобой некоторые вопросы, касающиеся Фонда изящных искусств — ты не помнишь? Я говорила тебе потом об этом.

— Да. Я вспоминаю. Но почему Себастьян должен...

— Конечно, я пригласила Джейка немного выпить, и Себастьян увидел нас в «золотой комнате», когда Джейк рассказывал мне что-то про одну из своих дочерей. Если Себастьян думает, что эта сцена является тайным свиданием, он, по-видимому, сошел с ума, но я уверена, единственной причиной, почему он сделал такое безрассудное замечание, было то, что я не одобрила его желания жениться на этой большой вялой девушке, полной, как тыква, которая ни слова не может сказать самостоятельно. О, Боже, Корнелиус, что же мы будем делать?

В дверях опять появился Каррауэй.

— Прошу прощения, сэр, но мистер и миссис Джейкоб Рейшманы...

Рейшманы пронеслись мимо него, оставив его в стороне со сноровкой старой денежной аристократии, привыкшей считать своих слуг частью обстановки.

— Добрый день, Нейл, — сказал Джейк, бледный от гнева. — Добрый день, Алисия. Извините нас, пожалуйста, что мы нарушили ваш завтрак.

Мы выскочили из-за стола. После взаимных приветствий я вежливо предложил им сесть.

— Хотите ли немного выпить?

— Благодарим вас, нет. Однако мы сядем. Садись, Эми.

Эми, большая безвкусно одетая женщина с седеющими сильно завитыми волосами, села покорно на стул, на котором раньше сидел Себастьян, а я подвинул четвертый стул для Джейка. Когда я сел, я наступил на ногу Алисии под столом и ткнул себя пальцем в грудь, что означало, что она должна предоставить мне вести весь разговор. Несмотря на очевидную причину гнева Рейшманов, у меня было подозрение, что им известно меньше, чем нам; Эльза едва ли рассказала своим родителям, что потеряла девственность в мотеле Нью-Джерси перед гала-представлением «Я люблю Люси».

— Я полагаю, вам сообщили, как и нам только что, — сказал Джейк, — что ваш сын встречался украдкой с нашей дочерью и устраивал то, что может быть истолковано только как тайное любовное свидание?

— Ты имеешь в виду, что он назначал ей свидание? — спросил я.

— Он никогда не спрашивал нашего разрешения! Джейк, сейчас 1955 год. В каком веке ты живешь?

— Твой сын уговорил нашу дочь выдумать некое странное алиби, как будто она была у сестры, так что мы не могли обнаружить, что он возил ее несколько раз в кино для автомобилистов в Нью-Джерси.

— Джейк, я не отвечаю за твоих дочерей. Ты отвечаешь за них. Что плохого в том, что они ездили смотреть кино для автомобилистов?

— Это вульгарно! — прошептала Эми, содрогаясь. — Аморально!

— Пожалуйста, успокойся, Эми. Я уверен, нам всем известно, что творится во время просмотров фильмов на этих киноплощадках. Почему Себастьян не мог провести с моей дочерью нормальный вечер в приличном месте? Разве моя дочь не заслуживает достойного обращения? Все выглядело бы совершенно иначе, если бы он пригласил ее открыто в Карнеги-Холл или Метрополитэн, но увезти ее украдкой в кино на шоссе в Нью-Джерси — это я рассматриваю как оскорбление среде, семье, воспитанию моей дочери...

— О, забудь об этом, Джейк! — сказал я добродушно. — Попытайся вспомнить, что значит быть молодым! Я понимаю, нам сейчас кажется безумием поехать смотреть кино в Нью-Джерси, но вспомни, как мы в 1928 году с нашими подружками ездили тайком смотреть Мей Уэст в «Сибарите» до того, как полиция закрыла это представление.

— Это правда, Джейкоб? — спросила Эми с интересом.

— Успокойся, пожалуйста, Эми. Теперь послушай меня, Нейл. Не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю. У меня восемнадцатилетняя дочь, и она останется девушкой до свадьбы, и я не разрешаю ей ездить смотреть кино в Нью-Джерси с мужчиной, который, я думаю, ты это допускаешь, достаточно опытен.

— Я не могу понять, почему ты говоришь все это мне, — сказал я. — Себастьян уже совершеннолетний, и он сам себе хозяин. Почему ты не скажешь все это ему?

— Ты знаешь очень хорошо почему. Потому что нам вчетвером следует объединиться против безумной идеи Себастьяна жениться на Эльзе после двухмесячного ухаживания с регулярными поездками в кино на шоссе.

Наступила пауза, пока мы все четверо не сели на стулья, почувствовав с облегчением, что, несмотря на такие неблагоприятные обстоятельства, мы все же остаемся друзьями.

— Естественно, — обобщил Джейк, — я, так же как и вы, против того, чтобы браки заключались между людьми, принадлежащими к разным культурам и исповедующими разные религии. Женитьба — достаточно трудное дело даже в самые лучшие времена. Брак при таких различиях в условиях воспитания — это полное безумие. Я говорю, разумеется, без культурных и религиозных предубеждений. Я просто констатирую факты.

Я слушал краем уха эту тираду, содержание которой мне было известно заранее, а сам вспоминал, как я был счастлив с Алисией в молодости. Я вспомнил, как очень давно, в Калифорнийском отеле, мы смеялись и шутили, поедая жареный арахис; тогда еще не было телевидения, и мы лежали на декадентской круглой кровати я — ломая голову над кроссвордом, она — читая свой женский журнал, а жизнь была хороша, тепла и счастлива. Меня охватила ностальгия. Я подумал о Себастьяне и Эльзе, получавших настоящее удовольствие от телевизионной комедии, и первый раз в жизни я понял, что сочувствую моему пасынку. Может быть, мне было трудно его понять, может быть, я сделал много ошибок, но теперь, наконец, я понял, что могу загладить вину перед ним.

Я сказал:

— Джейк, остановись на миг и послушай сам себя. Я не собираюсь обвинять тебя в расистских предрассудках, но просто подумай обо всем, что ты сказал, и, может быть, ты пересмотришь это. Мне не нравится твое стремление дискриминировать моего сына!

— Я не дискриминирую твоего сына!

— Ты уверен? Послушай, Джейк, давно прошли времена, когда два разных аристократических сословия сидели бок о бок в Нью-Йорке и никогда не смешивались, как масло и вода. Почему ты не можешь допустить нееврея в свою семью и почему я не могу принять еврея в мою? Мы, ньюйоркцы, живем в самом космополитическом городе, который можно сравнить разве что с древним Римом, где встретились и смешались все расы. Вспомни, что мы узнали когда-то в Бар-Харборе во время ужасных латинских штудий. В Древнем Риме существовали этрусская аристократия, а также латинская аристократия, но разве они оставались разделенными? Нет, не оставались! Они смешались и стали единой римской элитой!

— Я потрясен твоей хорошей памятью. Однако даже если мы отбросим в сторону все культурные и религиозные различия, факт останется фактом: Эльза и Себастьян совершенно не подходят друг другу...

— Не подходят? — спросил я.

— Корнелиус! — Алисия не могла больше себя сдерживать. — Я тебя не понимаю, ты не должен так говорить!

— Послушайте, — сказал я, обращаясь к ней и Джейку и даже к раболепной Эми, которая наблюдала за мной с широко раскрытыми глазами. — Давайте отбросим средневековые предрассудки и взглянем на мир, какой он есть в действительности. Себастьяна нелегко понять, и у него были свои трудности в прошлом, но он хороший парень, который делает карьеру и будет добиваться еще большего. Он никогда не обращал ранее серьезного внимания на хорошеньких девушек, поскольку был слишком робок, теперь, когда он сделал над собой усилие, вы можете быть уверены, что он будет ценить Эльзу намного больше, чем молодые мужчины, которые каждый сезон выбирают себе новую дебютантку из балета Нью-Йорка. Он хочет остепениться и стать хорошим мужем — в качестве жены он выбрал вашу дочь, которая также робка, у которой раньше не было друга и которая — смею я быть честным? — никогда, по-видимому, не завоюет титул мисс Америка. Признай это, Джейк! Себастьян — хороший жених для Эльзы. Эми, ты согласишься, даже если Джейк не хочет.

— Пожалуйста, подожди минутку, Эми, — сказал Джейк машинально, когда Эми открыла рот. Вынув носовой платок, он вытер лоб. — Нейл, я не могу поверить, что ты говоришь это серьезно!

— Он говорит несерьезно, Джейк, — сказала Алисия.

— Я говорю серьезно! Дорогая... — Я старался выбрать ласковое обращение, которое не использовал многие годы, чтобы показать ей свою искренность. — ...Я уверен, что это событие поможет Себастьяну окончательно повзрослеть. Помнишь Калифорнию, декабрь 1930 года, как мы были счастливы?

— Себастьян привлекателен, Джейкоб, — сказала Эми вопросительно. — Он к тому же умен. Корнелиус, он станет когда-нибудь главой Ван Зейлов?

— Эми, кто я, чтобы предсказывать будущее?

— Себастьян не хочет быть банкиром, Эми, — сказал Джейк. — Нейл примет на работу одного из младших Келлеров и научит его, как стать Полом Ван Зейлом III. Кровь всегда гуще воды.

— Я сожалею, — обратилась Алисия к Эми, — но я не думаю, что они должны пожениться. Я не руководствуюсь предрассудками, мне просто кажется, что Себастьян не любит ее. Я уверена, она ему очень нравится, но...

— Я абсолютно согласен, — сказал Джейк. — Эльза также не любит Себастьяна. Это просто минутная влюбленность молодой девушки.

— Разумеется, дети будут воспитываться в еврейских традициях, — сказала Эми, обращаясь ко мне.

— Эми, я уверен, что Себастьян и Эльза сами договорятся о подобных вещах. — Я повернулся к ее мужу: — Джейк, не закрывай глаза на реальное положение дел. Если ты будешь упорно продолжать прятать голову в песок, Себастьян и Эльза могут вполне решиться перейти от кино к мотелям на шоссе в Нью-Джерси!

— Боже мой! — Он содрогнулся: нашел чистый бокал на сервировочном столике и налил себе немного лимонада. — Это «Том Коллинз»?

— Нет. Каррауэй! — прозвал я.

В мгновенье он появился на террасе. Конечно, он и лакей напрягали слух у ближайшего окна. Я чувствовал себя Аладином, начищающим волшебную лампу.

— Принеси, пожалуйста, еще бутылку шампанского.

— Я против этой свадьбы, — сказал Джейк. — Я против нее!

— Ты не можешь запретить девушке выйти замуж, если она твердо решила это сделать, Джейк, — сказал я мягко. — У меня есть свой опыт в этом болезненном вопросе, и если ты будешь жить по законам прошлого века, ты дождешься того, что твоя дочь выйдет замуж в каком-нибудь городском магистрате в Мэриленде.

— Ох, Джейкоб! — сказала Эми, — мы должны устроить Эльзе прекрасную свадьбу! Я не переживу, если она не будет выглядеть богатой невестой!

— Эми, разве ты не понимаешь! Она не любит его!

— Но, Джейкоб, у нее, возможно, не будет другого шанса выйти замуж за человека, который делает ей предложение не из-за денег, — ты можешь сломать всю жизнь своей дочери! А Себастьян — такой привлекательный юноша, высокий и мужественный. Это подобно сну, сбывшемуся для Эльзы. Ты не знаешь, как несчастна была твоя дочь, каждую ночь рыдала из-за того, что она толстая и некрасивая и у нее нет друга...

— Хватит! — закричал Джейк.

— Но, Джейкоб, ты ведь хочешь, чтобы твоя дочь была счастлива, да?

Джейк с ненавистью посмотрел на кувшин с лимонадом, казалось, он готов был вышвырнуть его в окно.

— Я не думаю, что Себастьян сделает ее счастливой!

— Я думаю, что этот брак будет несчастным, — сказала Алисия, — но беда в том, Джейк, что никто не собирается нас слушать. Также очень трудно согласиться с точкой зрения Корнелиуса на истинное положение дел. Да, Себастьян решил жениться на Эльзе, и она, вероятно, более чем способна пойти по стопам Вики и сбежать в Мэриленд. В старые времена мы смогли бы расстроить этот брак, но в настоящее время дети делают так, как им нравится, и посылают к черту родителей.

Джейк заскрежетал зубами. Мы все ждали. Наконец он сказал:

— Свадьба через год после помолвки.

— Ох, Джейкоб, — сказала Эми. — В настоящее время девушки не могут ждать целый год и молодые люди тоже!

— Ну, что ж, может быть, следует поговорить о добрачном сексе? — спросил я мягко.

— Категорически нет! — сказал Джейк гневно. — Это не относится к моей дочери! Хорошо, девять месяцев.

— Свадьба весной! — сказала Эми, довольная, и уголком глаза я увидел, что Каррауэй идет величаво к нам с шампанским, чтобы скрепить сделку.

В этот вечер, когда я был один и работал в библиотеке над сметой моего нового художественного журнала, Себастьян постучал в дверь и заглянул в комнату. Я не видел его с тех пор, как он смылся с террасы с бутылкой шампанского, хотя Алисия позвонила ему на квартиру после ухода Рейшманов и попросила вернуться обратно.

— Привет! — сказал я дружески. — Заходи.

Он легко прошел по комнате, уселся в кресло напротив моего стола и стал угрюмо рассматривать. Выражение его лица, наполовину мрачное, наполовину вызывающее, показывало, что к нему вернулось его обычное настроение после эйфории во время ленча. Он сказал угрюмо:

— Благодарю.

— Что? О, да, хорошо, Себастьян. Я искренне думаю, что ты правильно поступаешь.

Последовала обычная неловкая пауза. Сделав отчаянное усилие наладить разговор, я сказал непринужденно:

— Я не знал, что ты такой любитель «Я люблю Люси!», — и сразу почувствовал, что сказал что-то не то. Я понял, что этого не следовало делать.

— Да, «Люси» замечательна!

Снова наступило молчание. Он заерзал в кресле.

— Корнелиус...

— Да? — сказал я, пытаясь быть терпеливым.

— Я сожалею. — Он сдерживал себя. — Я в самом деле сожалею.

— О! — Я старался понять, за что он извиняется. — Все в порядке, Себастьян, — сказал я торопливо. — Не беспокойся об этом.

— Я знаю, мама никогда не простит.

На миг я перенесся на террасу, увидел маленькую птичку, заливавшуюся сладкой трелью на балюстраде. Я замер в своем кресле.

— Я просто очень был на нее сердит, — сказал Себастьян, — за то, что она назвала Эльзу некрасивой толстой еврейской девушкой без осанки и шарма. Это очень подлое замечание.

— Безусловно, это бестактно, — сказал я, — но не забывай, твоя мать была в сильном потрясении. Себастьян... это не то, о чем мы говорим... что именно побудило тебя сделать то необычное замечание относительно твоей матери и Джейка?

— Да ничего особенного. Я просто видел, как они однажды вечером вместе пили вино, когда тебя не было дома, вот и все.

— Да, твоя мать упоминала об этом. Она тогда же рассказала мне об этом. Но почему такой незначительный инцидент показался тебе необычным, и ты не только запомнил его, но и упомянул о нем месяц спустя?

— Я не знаю, — сказал Себастьян. Он задумчиво сдвинул брови и напомнил мне глиняную фигурку обезьянки в магазине новинок, которая разглядывает человеческий череп. Я уже отчаялся вытянуть из него более или менее связное объяснение такого странного поведения, как он внезапно сказал:

— Это, наверное, потому, что мать пила виски.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ШЕСТАЯ







Loading...