home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Неприятности начались, когда Кевин получил повестку предстать перед Комиссией палаты общин по антиамериканской деятельности. Был конец 1952 года, и звезда Маккарти была в своем зените. Впоследствии всю вину я свалил на него. Если бы не его сомнительный успех в вытеснении коммунистов из всех щелей правительственных учреждений, эта Комиссия палаты общин осталась бы такой, какой она была до этого мрачного периода в конце сороковых годов и начале пятидесятых, — тихой заводью для вышедших в тираж политиков, проникнутых расовыми предрассудками.

Однако с появлением в Сенате Маккарти, который рвал и метал от ярости, Комиссия палаты общин увидела подходящий случай для усиления своей власти, и около 1952 года они обратили свое внимание на людей искусства, коммунистов или радикалов, которые могли доставать им сведения о скрытых красных в Америке. Кевин никогда не был коммунистом, но, подобно многим писателям и артистам, обладал в прошлом радикальными взглядами и часто находился в обществе людей, чьи политические взгляды могли показаться ненадежными. Поэтому было бы не удивительно, что члены Комиссии, шныряя повсюду в поисках новых источников информации, выбрали его для дачи свидетельских показаний по поводу своих прошлых и настоящих знакомств.

Несмотря на все это, для меня было ударом, когда однажды вечером Тереза при встрече рассказала мне о том, что Кевин получил повестку. И еще большим ударом было узнать, что он намеревается пользоваться «Пятой поправкой»[17] и отказаться давать показания против друзей.

Я сразу же поехал к Кевину. Я понял, что любая попытка с его стороны прибегнуть к «Пятой поправке» обернется для него внесением его имени в черный список. И тогда никто не осмелится ставить его пьесы, и его карьера будет погублена.

— Тебя могут даже посадить в тюрьму за оскорбление Комиссии, — добавил я. — Посмотри, что произошло с Дэшьеллом Хэмметом — писателем, который отказался давать показания! Кевин, единственная надежда уцелеть для тебя — это сказать Комиссии все, что они захотят знать. Теперь все так делают, и твои друзья поймут, что у тебя не было выбора.

— Но Нейл, — ответил Кевин, — суть в том, что у меня есть выбор. Неужели ты не можешь это понять?

Мы спорили с ним еще долго, но ни к чему не пришли. Он утверждал, что, если никто не займет позицию против Комиссии, правительство вскоре начнет изгонять евреев и гомосексуалистов заодно с коммунистами. Я утверждал, что вступление Эйзенхауэра в должность президента ознаменует новый подход к холодной войне, результатом которого будет то, что преследование коммунистов перестанет быть политической необходимостью.

— Так что, пожертвуешь ли ты своей карьерой ради идеалистических либеральных принципов или нет, — это не повлияет на будущее Америки, — заключил я. — Ты погубишь себя ради дела, которое существует только в твоем воображении и в воображении твоих друзей-интеллектуалов.

Но он не мог этого понять. Мы продолжали спорить, пока, наконец, он не сказал:

— Нейл, я не хочу, чтобы это вылилось в серьезную ссору. Ты идешь своим путем и не мешай мне идти своим. Это моя жизнь, в конце концов, и это моя карьера. Не твоя.

Я больше ничего ему не сказал, но решил продолжать борьбу за него, и два дня спустя под предлогом дел я сел в свой личный самолет и с большой скоростью отправился в Вашингтон.

К счастью, мне не пришлось идти слишком далеко, вплоть до Овального кабинета, хотя я бы и туда пошел, если это было необходимо. Я поехал к своему любимому конгрессмену, тому, который весьма тесно был связан с Комиссией по антиамериканской деятельности, и, напомнив ему, кто помог ему недавно спастись от растущего скандала (почему политики всегда так беспечны в отношении взяток?), я сказал, что будет печально, если его маленькие проблемы снова всплывут на поверхность вскоре после его повторного избрания. Затем я заметил, что был бы счастлив, если бы Комиссия оставила в покое нью-йоркского драматурга Кевина Дейла, который никогда не был членом какой-либо партии и которого я лично знаю как хорошего лояльного американца. Я рад сказать, что конгрессмен проявил полное понимание, так что после нескольких рукопожатий я был уверен, что мне не о чем беспокоиться.

Очень довольный собой, я прилетел обратно в Нью-Йорк и направился прямо к Терезе, чтобы объявить ей, что проблема Кевина с Комиссией разрешена недвусмысленным образом.

В полном восторге Тереза позвонила Кевину, но он бросил трубку. Мне показалось это странным, но я решил, что причиной всего было его волнение. Позже, когда я обнаружил, что он ожидает меня в доме на Пятой авеню, я, естественно, решил, что он пришел отпраздновать свое освобождение. Его неистовая ярость, выплеснувшаяся, как только мы остались одни в библиотеке, была таким ударом для меня, что я чуть не выронил бутылку виски «Уайлд Тюрки», запасенную мною специально для его визитов.

— Ты, чертов сукин сын, всюду сующий свой нос! Как ты осмелился играть Всевышнего, вмешиваясь в мою жизнь!

— Кевин! Что ты мелешь? У тебя возникла проблема, и я ее уладил, вот и все! Почему ты так сердишься?

— Я не просил тебя играть в добрую фею! — кричал Кевин. — Я не просил тебя махать волшебной палочкой своего грязного политического влияния! Я просил тебя оставить меня в покое, так, чтобы я мог нанести хорошую оплеуху Комиссии! У меня были адвокаты, которые хотели мне помочь, у меня была поддержка в среде либерально настроенных членов Комиссии, на моей стороне была пресса.

— Вы все попали бы в беду, и в любом случае я считал своим моральным долгом остановить тебя и не дать испортить тебе свою карьеру...

— Если я хочу испортить свою карьеру, я испорчу ее! Это не твое собачье дело!

— Ладно, успокойся, но ты, по крайней мере, должен быть мне благодарен, что я...

— Благодарен! Я должен быть благодарен за то, что ты получил удовольствие, размахивая своей властью, как кольтом 45-го калибра или любым другим фаллическим символом!

— Послушай, парень, — сказал я, со стуком ставя неоткрытую бутылку виски, — побереги весь этот психологический вздор для какой-нибудь своей глупой пьесы. С большим трудом, затратами и даже риском я оказал тебе наибольшую возможную услугу, и если ты думаешь, что я получил от этого какое-нибудь дегенеративное сексуальное удовольствие, ты, должно быть, выжил из своего извращенного прокоммунистического ума!

Не сказав ни слова, Кевин повернулся и направился к двери.

— Кевин! — Мои ноги дрожали. Спина была покрыта холодным потом. Что-то произошло с моим дыханием, но я не обратил на это внимания, потому что был расстроен. — Кевин... — Мне удалось схватить его за руку, пока он не открыл входную дверь, но он оттолкнул мою руку.

— Отвяжись! Если бы на твоем месте был кто-нибудь другой, от него бы уже осталось мокрое место!

— Но, Кевин, я твой друг!

— Был им, — гневно сказал Кевин и захлопнул дверь библиотеки перед моим носом.

— ...И он захлопнул дверь перед моим носом, — сказал я Джейку полчаса спустя. Я находился тремя кварталами севернее моего дома в библиотеке дворца Джейка. Широкие оливково-зеленые занавеси закрывали широкие некрасивые окна. Тусклый свет на потолке, высоко над нами, освещал тома непереведенных немецких классиков и шедевров английской литературы. Мы с Джейком сидели друг напротив друга в кожаных креслах, стоящих рядом с камином огромных размеров. Джейк пил виски «Джонни Уокер», а я к этому времени созрел для неразбавленного бренди.

— Господи, я так разозлился! — сказал я, пытаясь казаться рассерженным, но прозвучало это весьма жалко. — Неужели можно быть таким неблагодарным? Я ведь только хотел ему помочь!

— Успокойся, Нейл, — сказал Джейк и тонко мне улыбнулся, — ты же и в самом деле не такой наивный!

— Я только хотел ему помочь! — упрямо повторял я, но я знал, что он имел в виду. Мои мучения увеличились, и я почувствовал стыд.

— О, черт, хорошо, может быть, я сделал это, чтобы произвести на него впечатление. Конечно, мне нравилось производить впечатление на Терезу. Может быть, я сделал это, потому что хотел ему доказать, что я неуязвим... не такой, которых жалеют, — нет, забудь, что я говорю тебе, я беру свои слова обратно! Но я это сделал и потому, что хотел ему помочь, Джейк! Не все мои мотивы были плохими! Я хотел как лучше, клянусь тебе, Джейк!

— Ладно, что теперь говорить о твоих мотивах! Важно то, что ты, должно быть, учишься на своих ошибках. Я надеюсь ты понял, в чем заключаются твои ошибки? Номер один: никогда не делай своих друзей своими должниками путем голой демонстрации власти. Твои друзья — это только твои друзья, потому что им нравится себя обманывать, что под всеми твоими миллионами ты такой же обыкновенный, как они, и ты разрешаешь им себя обманывать, потому что хочешь думать, что у тебя есть друзья, которым ты нравишься, несмотря на твои деньги. Но если ты станешь манипулировать их жизнями, не важно, насколько альтруистичны твои мотивы, ты разрушишь эту общую иллюзию, и останется одна голая правда, которой никто не захочет смотреть в глаза. А правда эта заключается в том, что ты не обыкновенный, у тебя сверх всего есть нечто, о чем втайне мечтает большинство мужчин, — власть, и ты обладаешь способностью управлять людьми. Не все это могут вынести.

— Да. Верно. О, Господи, как мог я быть таким...

— Твоя вторая ошибка, — сказал Джейк, закуривая новую сигарету от бычка, который тлел в его руке, — это то, что тебе не удалось понять позиции Кевина по отношению к его проблеме. Нельзя признать ее бредом интеллектуала только потому, что сам ты не можешь ее понять. Не удивительно, что Кевин так разозлился. Ведь своими действиями ты оскорбил его взгляды и убеждения, подчинив их своим.

— Черт, правильно, именно так я и делаю. Но я этого не хотел! Все, что я хотел...

— Да, он знает, что ты хотел. Твоя третья ошибка...

— Господи, еще и третья? Я чувствую себя в полном отчаянии.

— ...заключалась в том, что ты напыщенно распространялся наподобие священника-фундаменталиста из библейского края[18] на темы нравственного долга. Попытайся быть немного менее прямолинейным, Нейл! Боже мой, двадцать пять лет в Нью-Йорке и все еще можешь поступать так, как парнишка с фермы из Огайо!

— Но я говорил о нравственном долге вполне искренне!

— Искренность почти всегда недипломатична, а часто и гибельна. Во всяком случае, я сомневаюсь в твоей искренности. И ты сам, должно быть, тоже. Твои рассуждения о нравственном долге — это не что иное, как предлог, чтобы вмешаться, а ты уже признался, что твои мотивы, заставившие тебя помочь Кевину, не такие уж кристальные, как тебе бы хотелось.

— Да, но... — вздохнул я. Я чувствовал себя усталым и подавленным, и Джейк, увидев это, встал, похлопал меня по плечу и снова наполнил мой стакан бренди.

— Расслабься, Нейл. Никто никогда не действует только из чистых побуждений. Ты пытался сделать то, что действительно считал правильным, и парочка нечистых мотивов не меняют самого факта. Ты был введен в заблуждение, результат был пагубным, но я признаю, что в основном тобой руководили лучшие побуждения.

— И ты мне сочувствуешь?

— Конечно. Я знаю, как прекрасно ты относишься к Кевину. Я знаю, как дороги друзья, которых ты знаешь с самого детства.

Я испытал огромное облегчение и чувство благодарности. После всего сказанного и сделанного, у меня не оставалось более близких друзей, чем Джейк. Он один понимает трудности, связанные с богатством и изолированностью, потому что его положение очень похоже на мое.

— Как я смогу поправить отношения с Кевином? — наконец сказал я, эта проблема меня беспокоила. — Может, написать ему письмо? Если я позвоню, он просто бросит трубку. — Меня вдруг осенило. — Я могу написать ему письмо от руки. Он увидит, что я искренен. Он знает, что всю мою корреспонденцию печатают машинистки.

— Я тебе лучше советую оставить его в покое. Любой шаг к примирению, возможно, будет расценен им как попытка еще раз проявить свою власть, и он все равно останется враждебно настроенным. Он сам должен сделать первый шаг.

— Но это может никогда не произойти!

— Вполне возможно, но если ты совершаешь крупные ошибки, ты должен быть готов за них платить.

— «За все дурное однажды ты заплатишь»? — процитировал я песню Хенка Уилльямса. — Неужели ты в самом деле в это веришь, Джейк?

Джейк подумал мгновение и сказал:

— Нет.

Мы оба засмеялись, два циничных ньюйоркца, у которых слишком много общего.

— Как Вики? — спросил Джейк, когда я поднялся, чтобы уйти.

— Все прекрасно, если судить по ее письмам. А как твои дети?

— Хорошо, — Джейк никогда не интересовался своими детьми, и поскольку наш разговор перекинулся на домашние проблемы, я почувствовал, как странный тонкий барьер возник между нами.

— Как Эми? — спросил я, автоматически завершая ритуал семейных расспросов.

— Хорошо... А как Алисия?

— О, она в полном порядке! У нее появилось много интересных дел, когда она стала больше заниматься благотворительностью и поступила на курсы аранжировки цветов Юношеской лиги. Я очень доволен этим. Я немного беспокоился за нее, когда Вики выходила замуж. Женщинам трудно пережить, когда их дети покидают дом.

— Конечно.

Он вышел вместе со мной, чтобы меня проводить. Мы пересекли огромный мрачный вестибюль, и наши шаги отдавались эхом в мраморных плитах, окружавших бассейн. Блестящие трубки органа затерялись под сводами потолка.

— Что ты думаешь о последних идиотизмах антимонопольного законодательства? — сказал он. — К этому времени судья Медина, должно быть, уже на коленях.

Я автоматически отозвался на его попытку восстановить пути общения.

— Я сам сожалею, что банк Ван Зейла не вошел в список защиты среди других инвестиционных банков, — сказал я. — Я бы сказал прокурорскому совету пару слов!

— Подумай, какие счета тебе пришлось бы тогда заплатить! И время, которое ты бы на это потратил!

— Верно!

Мы замолчали, остановившись у ложносредневековых входных дверей и пожали друг другу руки.

— Большое спасибо, Джейк. Ты настоящий друг. Я ценю это.

— Доброй ночи, Нейл. И помни: поосторожнее с властью, когда имеешь дело с друзьями, слова «моральный долг» прибереги для разговоров со священником и не пытайся действовать так, будто ты считаешь, что Бог — «белый, англосаксонец и протестант».

— Я не просто подозреваю, я точно это знаю! — ответил я в том же тоне, почувствовав себя намного лучше. Закрывая за собой дверь, я слышал его смех.

Шесть месяцев спустя Вики родила в Лондоне второго сына, которого сразу же назвали Полом Корнелиусом. Сэм и Вики позвонили мне, чтобы пригласить на крестины ребенка, и, хотя я не хотел, чтобы это выглядело, будто я только и ждал предлога, чтобы поехать к ним, я обещал, что мы с Алисией пересечем Атлантику в августе. Я поспешил предупредить их, что мы остановимся в гостинице. Сэм купил дом напротив Гайд-парка, и я не сомневался, что он достаточно просторен для всех, но решил проигнорировать его гостеприимство. Я не хотел огорчать Вики напряженностью, которая возникала при каждой нашей встрече с Сэмом.

По-моему, Вики неплохо устроилась в Лондоне. Она записалась на курсы немецкого языка, правда, из-за беременности курсы пришлось бросить; хотя и без того она была слишком занята обустройством своего нового дома, чтобы уделять серьезное внимание учебе. В своих письмах она описывала, как трудно найти общий язык с английскими дизайнерами по интерьерам, как Эрик начал ходить в английский детский сад, как трудно соответствовать в своих жизненных привычках ожиданиям английских слуг (тут я подумал о Каррауэе и посочувствовал), как чудесно английское радио и телевидение; какое волнение испытываешь от присутствия королевы, описывала коронацию и погоду. Иногда она упоминала о новых фильмах или гастролях нового американского мюзикла, который они с Сэмом видели еще на Вест-Энде, но теперь они слишком много времени занимались с клиентами Сэма, чтобы успевать выходить в город.

Каждую неделю я по несколько раз разговаривал по телефону с Сэмом, чтобы убедиться, что в Лондоне дела идут нормально, и, хотя я понимал, что он недоволен, когда я дышу ему в затылок, я был намерен держать его по стойке смирно, чтобы он не забывал, кто из нас босс. В данной ситуации единственное, что я мог сделать, это восстановить нормальное соотношение сил между нами, а для него это была бы небольшая цена за жизнь в Европе. Однако я старался сохранять дружеский тон наших разговоров, и никто, услышав наш разговор, не догадался бы, что за нашим добродушием скрываются горечь — с моей стороны, и раздражение — с его.

— Итак, как тебе британцы, Сэм? — спросил я Сэма в первый рабочий день после коронации в июне. — Я надеюсь, что тебе нравится пить за здоровье королевы и слушать заявления вроде того, что дух, который помог завоевать Эверест, победил и в войне!

— Ну, я всегда готов отдать должное по заслугам, — добродушно сказал Сэм, — почему бы мне не выпить за здоровье королевы? Мне всегда нравилась королевская семья. Во всяком случае, они все там немецкого происхождения.

Один из наших наиболее добродушных разговоров был такой: я напомнил ему, что жизнь в Европе не всегда так безоблачна, как хотелось бы, на что он мне ответил, что очень хорошо управляется с потенциально враждебным окружением. Но наши наиболее язвительные разговоры касались имиджа нового филиала банка Ван Зейла в Лондоне.

Банк Ван Зейла имел филиал в Лондоне уже около 60 лет, но в 1939 году я закрыл его и перевел наш капитал из Европы. За эти 60 лет в банковском деле произошли колоссальные перемены. Поначалу мы специализировались на аккредитивах и займах иностранным правительствам, но после первой мировой войны этот бизнес утратил актуальность. В 1929 году Стив Салливен поехал в Лондон, чтобы выяснить возможность вложения американских денег в английский бизнес. Это оказалось нелегкой задачей, так как британские деловые люди чаще добывали деньги для своих нужд без помощи домов, выпускающих ценные бумаги. Однако даже при таких неблагоприятных обстоятельствах, дела у Стива шли хорошо, и наш лондонский филиал приносил прибыль, пока надвигающаяся война не бросила тень на европейские финансы. Сейчас времена снова изменились; американские корпорации заняли передовые позиции в экономических вложениях в Европу, и вполне естественно для них было обратиться за помощью к банку, имеющему надежные заокеанские связи.

«Пусть всем станет ясно, что мы — аванпост Америки, — сказал я твердо. — В конце концов, это экономическая война. Я знаю сентиментальные чувства британцев по отношению к американцам, освободившим их от Гитлера, но экономическая реальность такова, что мы ведем борьбу за контроль над Британией, всей империей, Европой и всем миром. Забудьте политические сказки о дружбе. В будущем на каждом английском столе должна стоять американская бутылка кетчупа. Я хочу самый современный офис, который только можно получить, самое современное оборудование и, насколько это возможно, американский штат сотрудников. Я хочу портрет президента в приемной и звездно-полосатый флаг, развевающийся справа от британского...

— Нейл! Ты бредишь. Очнись! Британцы вовсе не питают сантиментов в отношении нас. Они даже не признают, что мы выиграли для них войну. Более того, они не забыли, как мы оставили их одних воевать в «Битве за Англию»[19], и ничто их так не обижает сегодня, как точка зрения американцев, которые думают, что Америка может вторгнуться в Англию и за одну ночь превратить ее в своего сателлита. Мы не должны высовываться со своим американским имиджем. Мы должны вести себя спокойно, осмотрительно и по-джентльменски.

— Разве есть закон, где говорится, что мы не должны вести себя спокойно, осмотрительно и по-джентльменски? — Господи, как чудовищны эти слова! — в современных офисах с современным оборудованием?

Наш старый офис на Милк-стрит, темная, унылая реликвия Викторианской эпохи, был, к счастью, разрушен во время бомбежки до такой степени, что уже не возникало вопроса о возвращении туда снова. Я был очень рад этому. Теперь нам был нужен новый имидж, во всяком случае, я не питал романтических чувств в отношении старых построек — ведь очень устаешь от старой канализации.

Однако Сэм сказал мне, что правильное расположение гораздо важнее современных удобств, и я узнал, что у него есть этаж в здании на Ломбард-стрит.

— А сколько лет строению? — спросил я, с подозрением относясь ко всему пережившему войну.

— По английским стандартам — новое. Оно построено в 1910 году.

— В 1910! Господи! А ты уверен, что ордер на его снос еще не подготовлен?

Сэм попытался сказать мне, что добрая часть Лондона вообще в руинах, и мы просто счастливчики, что нашли приличное место для офиса, но я оборвал его на полуслове.

— Господи! Временами я удивляюсь, почему мы так суетимся с этим европейским представительством, — сказал я. — Может быть, этим оно и ценно? Я считаю, что с Европой уже все кончено. Этот экономический бум так долго не продлится.

— Твое беспокойство, Нейл, вызвано тем, что ты никогда не жил в Европе и не в состоянии понять европейцев. Забудь свой упрощенный американский взгляд на Европу как на разрушенный континент. Европу всегда кто-то разрушал — сначала это были римляне, затем Аттила; Наполеон разрушил ее и Гитлер тоже, но суть в том, что страдания не истощили Европу, она выжила. Вкладывайте в нее деньги! И ради Бога, дай мне карт-бланш делать то, что в интересах банка Ван Зейла — я понимаю, это трудно, но постарайся удержаться от ценных указаний!

Я дал ему карт-бланш и в бешенстве повесил трубку.

— Я бы хотел, чтобы ты сделал усилие и приехал сюда, — сказал мне Сэм после рождения его второго сына. — Я думаю, ты бы перестал беспокоиться о Лондонском филиале, если бы смог сам увидеть, как хорошо у нас идут дела.

— Вопрос не в том, чтобы сделать усилие, — сказал я, хотя дело обстояло именно так. Всегда требуются усилия, чтобы заставить себя отправиться в такое место, где ты наверняка будешь чувствовать себя не как дома. — Конечно же, я совершу это путешествие! Неужели ты думаешь, что я буду откладывать встречу с новым членом семьи?

Сэм засмеялся, но я полагал, что втайне он надеется, что я не смогу собраться с духом и покинуть Америку. Я также догадывался, что, несмотря на то, что ему импонировало снова стать отцом, детский крик, суетящиеся няньки и сами существа, называющие его папа, не очень-то были по душе Сэму. Новизна положения его интриговала, но, подобно Джейку, он никогда не интересовался детьми, мне казалось, что он считал это напрасной тратой сил.

Тем временем я решил, что настало время взять отпуск. С отъезда Сэма и Вики я был все время очень занят, пристально следил за деятельностью нефтяного лобби в Конгрессе, основал несколько крупных предприятий для улучшения национальной системы скоростных трасс и часто посещал собрания Фонда искусств Ван Зейла. Я приветствовал возвращение Эйзенхауэра в Белый дом, радовался краху антимонопольной кампании, затронувшей инвестиционные банки, и вложил большие деньги в покупку картин Кокошки, который никому, в том числе Терезе, не нравился. Конец Корейской авантюры был неизбежен, и я предвидел, какие понадобятся вложения, присущие мирному времени. Безусловно, настало время сделать передышку, перед новым скачком в развитии экономики в связи с приходом к власти новой администрации. Но когда я конкретно стал рассматривать перспективу поездки за океан, я чуть было ее не отменил. Ведь Европа так далеко. Я никак не мог решить, каким способом я туда поеду. Может быть, заказать билет на трансокеанский самолет, который ежедневно летает в Лондон? Я решил, что я не против воздушного путешествия, если только я лично знаю пилота. Алисия же высказала мысль, что морское путешествие может оказаться более приятным, так что я приказал своим помощникам достать билеты на трансатлантический пароход, и, когда это было выполнено, я приказал им купить все последние путеводители по Англии. Я знал, что к путешествию надо хорошо подготовиться. Ни один европеец не должен принять меня за американского невежу, который неспособен проявить уважение к чужой стране. Я принялся старательно изучать путеводители, и порой зачитывался до поздней ночи.

— Я совсем не жду ничего хорошего от этого путешествия, — в конце концов признался я Алисии. — Мне бы больше хотелось поехать, как всегда, в Бар-Харбор.

— Но подумай, Корнелиус, как приятно будет снова увидеть Вики!

— Да, — сказал я, — но от Англии я не жду ничего хорошего для себя.

Я вспомнил о своем предыдущем визите в Англию в 1940 году, когда меня перехитрила Дайна Слейд, мой старый враг.

— У меня такое чувство, что, как только я ступлю на английскую землю, со мной случится что-то неприятное, — сказал я.

— Чепуха! — твердо возразила Алисия и заговорила о каюте, заказанной для нас на пароходе. Казалось, она предвкушает удовольствие от путешествия, но я знал, что она любит Европу не больше меня и очень волнуется перед отъездом.

— Итак, ты отправляешься в Европу в одной каюте со своей женой! — сказала Тереза, когда я, наконец, в общих чертах рассказал ей о предстоящем путешествии. — Замечательно! Я должна со смиренной улыбкой наблюдать, как ты собираешься во второй медовый месяц?

— Ничего подобного не произойдет! — возразил я, очень довольный таким проявлением ее чувства собственности. — Конечно, у нас будет общая каюта, для сохранения видимости, но у нас раздельные кровати.

— Это правда? — сказала Тереза. — Ну ладно, желаю хорошо провести время, и если ты, вернувшись, не полезешь ко мне в постель, я почувствую неладное!

— Я запомню это! — обещал я, чувствуя особый прилив благодарности к ней, и подумал, как мне с ней повезло: мы до сих пор так хорошо ладим, хотя прошло уже больше четырех лет, как мы вместе. Изредка я думал, а верна ли она мне, но приходил к заключению, что, при ее неупорядоченности, я давно бы это обнаружил. Несомненно, она по-прежнему меня любила. И я с годами все больше к ней привязывался.

— Пока, Тереза, — сказал я ей накануне отъезда. — Веди себя хорошо.

— И ты, красавчик! Не трахай никого направо и налево.

Мы поцеловались с умеренной страстностью и расстались.

Я вздохнул. Впереди маячила Европа, холодная и неприветливая, как айсберг, и, стараясь не думать, что я такой же обреченный, как знаменитые жертвы айсберга с «Титаника», я приехал на Пятую авеню и отправился спать, захватив последний выпуск лондонской «Таймс».


ГЛАВА ВТОРАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ







Loading...