home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ВТОРАЯ

Нам потребовалось некоторое время для того, чтобы прийти в себя после появления в этом мире Эрика Дитера, но в конце концов мы справились с этим. Центральный персонаж этой драмы уже вырос из своих первых пеленок, ел, улыбался и делал все то, что ему было положено. Женщины совершали регулярные паломничества к детской кроватке, Сэм постоянно носил с собой фотоаппарат, а Вики выписала английскую няню менять малышу подгузники, пока она покупает себе новую одежду и читает детективы. Она провозгласила, что эти книги полны социальной значимости, хотя с первого взгляда это и не бросается в глаза. Я полагал, что она говорила так только для того, чтобы как-нибудь сгладить свои прежние претензии на принадлежность к интеллектуальному обществу. Но, как я не раз ей повторял, у нее не было необходимости убеждать меня, что романы Реймонда Чендлера читать более занятно, нежели чем Жан-Поля Сартра.

— Женщины вообще не должны быть интеллектуалками, — заметил я как-то позднее Терезе. При этом я думал не столько о Вики, сколько о моих матери и сестре, которые всегда претендовали на некую избранность. — Вы можете дать им потрясающее образование, но все равно их единственными желаниями будут замужество и материнство. — Естественно, я не имею в виду художников. Художники — это исключения, подтверждающие правила, но они ненормальные.

— Большое спасибо!

— Я имел в виду...

— Прекрати, дорогой, — смиренно произнесла Тереза, — пока я не вылила тебе на голову этот кетчуп.

Я тут же утихомирился, но, тем не менее, меня не оставляла мысль о том, как могло такое случиться, что Вики становилась похожей на Эмили. Раньше мне казалось, что по своей природе Вики ближе к художественной натуре Терезы. А может быть, и это вполне вероятно, что Вики превратится в нимфоманку, как Вивьен. От этой мысли меня даже передернуло. Однако в конце концов даже в Вивьен заговорили инстинкты: она стала женой и матерью. Конечно, это длилось недолго, но это доказывает мою теорию о том, что все женщины, за исключением артисток и художниц, инстинктивно тянутся к домашнему очагу.

У нас с Эмили есть одна общая черта: талант к воспитанию детей. Я сознаю, что был часто слишком снисходителен к Вики, но, по крайней мере, она всегда знала, что меня глубоко затрагивают проблемы ее благосостояния, и, к тому же, детей недостаточно только любить: они должны чувствовать, что родителям не безразлично, что с ними происходит и что они готовы предпринять самые решительные действия. Возможно, у Вики были неприятности в прошлом, однако это не помешало ей стать изумительно хорошей, — я сам это вижу и другие не устают об этом говорить. У меня в прошлом также были неприятности с моими приемными сыновьями, а теперь я ими горжусь: Себастьян закончил Гарвард summa cum laude[13], а Эндрю уже офицер военно-воздушных сил. Конечно, у всех у нас были свои временные трудности, но наша семейная жизнь, в которой стрессовые, напряженные периоды чередуются с периодами счастливого спокойствия, по всей видимости, вполне нормальна, и с успехом приняв на себя тяжелый труд хорошего отца я более чем с радостью ожидал вступления в обязанности любящего, но разумного дедушки.

Я решил не ставить себя в смешное положение. Сцены после рождения Эрика меня многому научили, и теперь я постарался хорошо себя вести в детской. Да, я забегал к Келлерам два или три раза на неделе; да, я всегда приносил какой-нибудь маленький подарочек, но я никогда не оставался более десяти минут и не тратил более пяти долларов. Каждые две недели по субботам Эрика привозили к нам в гости на Пятую авеню, но никогда по этому поводу я не устраивал большой суматохи, и когда приезд внука отменялся, я просто говорил: «Ну, очень жаль», — и уже больше об этом не заговаривал. Я сделал несколько его снимков, но только несколько; я играл с ним в детской, но не так уж часто; и когда Алисия любезно говорила: «Не правда ли, он очарователен?», я просто отвечал: «Да, вполне».

По субботам, когда Эрик нас не навещал, мы обычно ездили в гости к Вивьен, которая теперь обосновалась не в Куинсе, а в шикарном жилом комплексе в Вестчестере[14]. Сэм сказал Вики, что в интересах Эрика Вивьен должна жить в шикарном квартале, и Вики не стала с ним спорить. Так же, как и я. Я никогда не вмешивался, никогда не жаловался, однако я знал, что один вид матери выводит Вики из себя. Но распоряжался всем Сэм. Это была его семья, и Вивьен стала его проблемой. Я просто продолжал оставаться образцовым дедом и стоял на пути Вивьен.

В апреле 1952 года праздновался второй день рождения Эрика. Для своего возраста он был высоким и крепким. Вики отпустила ему слишком длинные кудри, но я по этому поводу не сказал ей ни слова. Благодаря своим темным глазам он выглядел больше похожим на Сэма, чем это было на самом деле. Он уже связно разговаривал, и — разумеется, был очень смышленым. Я купил ему огромного мягкого жирафа и танк с вращающейся орудийной башней, а также игру — дырчатую доску, в которую большим деревянным молотком надо забивать большие деревянные гвозди. Я знал, что должен ограничиться всего одним подарком, но двухлетие — достаточно важная дата.

На этом празднике была и Вивьен. Она принесла шесть подарков, все совершенно бесполезные, и кудахтала над малышом так, что мне стало дурно. Мы с Алисией ушли рано.

Праздник состоялся в субботу. В понедельник в девять часов утра Сэм вошел в мой кабинет и пригласил меня вечером в кафе поговорить об одной из своих семейных проблем.

— Какой именно? — спросил я неуверенно.

Он поглядел на меня, как будто не поверил, что я задал этот вопрос всерьез, и сказал только:

— У меня сегодня совещание во второй половине дня в центре. Мы с тобой можем встретиться в баре Кинг Коула в гостинице «Сент-Реджис» в шесть часов.

По старой памяти я предложил:

— Приходи ко мне домой, выпьем!

— Нет, Нейл, — сказал он. — Я думаю, будет лучше, если мы встретимся на нейтральной почве.

Я почувствовал себя так, как будто в моем офисе произошло землетрясение и пол разверзся под моими ногами. Это была демонстрация силы. Похоже, он зажимал меня в тиски.

— Как скажешь, — бросил я небрежно и сделал вид, что продолжаю прерванную работу.

Целый день я провел, пытаясь догадаться, что меня ждет. Три раза я чуть не позвонил Вики, и три раза в последний момент передумывал. Возможно, что Вики вовсе не знала об этой так называемой семейной проблеме, но если она знает, то я мог бы ее расстроить своим допросом, а если я расстроил бы Вики, то я сыграл бы на руку Сэму.

Я попытался успокоиться, но ужасные мысли, вырвавшись из потаенных уголков моего сознания, одолевали меня. Может быть, это долго откладываемый удар в спину за то, что я увел у него Терезу? Нет, это было невероятно, потому что Сэм до сих пор влюблен в Вики, и Тереза уже для него давно ничего не значит. Но, в таком случае, что же он имел в виду?

Я продолжал сидеть за своим столом и время от времени, примерно каждые десять минут, издавал стон. У меня было безумное желание броситься наверх в кабинет Сэма, схватить его за рукав и умолять: «Не делай этого, Сэм, что бы там ни было, не делай!»

Я думал, что хорошо бы оказаться снова в прошлом. Я хотел бы снова попасть в то лето 29-го, когда мы с Сэмом прожигали жизнь, напивались самогоном и танцевали под «Александер Регтайм бэнд».

Мне удалось взять себя в руки. Ностальгия ничего мне не даст. Быть сентиментальным — значит проиграть. Я должен был действовать мягко, осторожно, быть начеку, а если Сэм попытается нанести мне удар, обезоружить его и нанести ему ответный за то, что он такой глупый.

Но Сэм не был глупым, он не стал бы наносить мне удар, если бы не был уверен, что он уже меня победил...

— О, Боже! — сказал я и направился к бару, но не стал наливать себе виски. Еще рано приниматься за бутылку. Я сделаю это позже, когда станет ясно, что у Сэма на уме. Наверное, он готовит мне упрек в том, что я дарю Эрику слишком много подарков. Я был слишком нервозен, пытаясь в своем воображении превратить своего лучшего друга в какого-то убийцу, а себя обвинить в непорядочности. Моя совесть чиста. У Терезы с Сэмом все было кончено. Я искренне верил, что Сэма она больше не интересовала. Тереза в той или иной степени сама пригласила меня к себе в постель. Я не соблазнял, а был соблазнен. Я был жертвой колоссального недоразумения.

Кого ты пытаешься провести, Корнелиус! Тебе хочется, чтобы было так, но как обстояло дело в действительности?

— Я полагаю, тебе приходилось бывать в моей картинной галерее, Тереза?

— Конечно! Там замечательная композиция.

— Ну, я очень тщательно отбираю художников, которых я выставляю. Я должен быть очень высокого мнения о художнике, прежде чем выставить его... или ее...

По правде говоря, я имел влияние и использовал его. Тереза, сбитая с толку, в постоянных беспокойствах о работе, не могла упустить свой шанс.

— Извини меня, Корнелиус, я не собиралась говорить ему о выставке, но он хотел купить у меня одну из моих картин...

Я не хотел бы, чтобы Сэм так скоро узнал о выставке. Должно было бы пройти некоторое время, чтобы соблюсти приличия и не дать ему уловить связь между спальней и выставочным залом, но все произошло чрезвычайно быстро, один отвратительный эпизод сменился другим. Из такого неудачного сочетания неприглядных фактов Сэму оставалось вынести единственное заключение, но он ничего не сказал, и позже, на выставке, ни одним намеком не показал, что сердится на меня за то, что я сделал. Позже я хотел вызвать его на разговор, приготовил специальную речь: «Из-за моих личных неприятностей я очень ее хотел, а это был единственный способ добиться ее — привлечь к себе посредством ее искусства...» Подобное утверждение показалось мне неким оправданием завоевания Терезы, при таком объяснении это было меньше похоже на коммерческую сделку и больше выглядело как некий безумный поступок мужчины, отчаявшегося от своей неполноценности; хотя это объяснение должно было бы показаться Сэму отвратительным, по крайней мере, оно имело то преимущество, что было правдивым.

Однако никак нельзя оправдать тот факт, что я сделал шитое белыми нитками предложение и оно не было отвергнуто. Согласилась бы Тереза стать моей любовницей, если бы я не сделал ей этого предложения? Может быть. А может и нет. Поскольку теперь вот уже три года мы с ней хорошие друзья, я подумал, что начало наших отношений уже не играет никакой роли, но, возможно, я был неправ. Может быть, оно и важно. Может быть, Сэм был гораздо сильнее уязвлен таким моим скоропалительным приобретением, чем я мог когда-либо предположить.

В половине шестого, чувствуя как будто наступает судный день, я покинул кабинет, нырнул в новый «кадиллак», траурный цвет которого как нельзя лучше соответствовал моему настроению, и направился в гостиницу «Сент-Реджис».

Бар Кинга Коула в гостинице «Сент-Реджис» представлял собой хорошо освещенное помещение, идеально подходящее для встречи двух банкиров, которые обычно выпивают в «Клубе никкербокеров». Огромная стойка вытянулась вдоль стены под знаменитыми стенными росписями Кинга Коула работы Максуэлла Перриша, и столы стояли достаточно далеко, что затрудняло подслушивание, даже когда в зале было тихо и малолюдно. Сэм хорошо подготовил поле боя.

Я задумал опоздать на десять минут, но к моему большому разочарованию я все равно оказался первым, но, не желая унижаться до ожидания в одиночестве его прихода, я отправился в мужской туалет. Первый, кого я там увидел, когда вошел, был Сэм. Он мыл руки, хирург, готовящийся к сложной операции, и поглядывал на свои часы. Мы улыбнулись друг другу, и я подумал: первый раунд — провокация.

— Что ты будешь пить? — спросил он, когда мы, наконец, уселись за столик и официант замаячил поблизости.

Я уже решил, что проявлю полное отсутствие нервозности.

— Я хочу томатный сок, — сказал я, улыбаясь, и подумал: «Это собьет его с толку».

— Один томатный сок, один «буравчик», — сказал он официанту, и я понял, что второй раунд за мной. Он не мог со мной разговаривать без джина.

Однако к тому времени, как подоспела выпивка, я сожалел, что не заказал лаймовый сок со льдом, так чтобы я смог поменять наши стаканы, когда он отвернется. Я был уверен, что больше нуждаюсь в джине, чем он.

— Итак, в чем проблема, Сэм? — сказал я ему, после того как он перестал рассказывать о своей деловой встрече с президентом «Хаммэко» — крупной корпорации, которая в прошлом по глупости предпочла нам другие банки и теперь очень об этом сожалела. Я сделал глоток густого тошнотворного сока — существует ли овощ противнее мятого томата!

— Давай, говори! — подбодрил я его. — Карты на стол!

— Вики на грани нервного срыва, — сказал он быстро и зажег сигарету. Он знал, что я ненавидел, когда люди курят рядом со мной. Третий раунд за ним.

Вики? На грани нервного срыва? Без сомнения, он преувеличивал.

— Но почему? — сказал я. — Я не понимаю.

— Она говорит, что больше не может выдержать постоянного состязания.

— Состязания? — спросил я, подавив внезапное воспоминание о жалких подарках Вивьен по сравнению с моими из самого дорогого детского магазина.

— Не притворяйся дурачком, Нейл, — сказал Сэм, перестав улыбаться. — Ты не заработаешь ни одного очка, прикинувшись, что ничего не понимаешь.

Четвертый раунд за ним. Я взял себя в руки. В конце концов все это не имеет никакого отношения к Терезе.

— Ты имеешь в виду Эрика? — беззаботно спросил я.

— Именно его! Вы с Алисией — с одной стороны, Вивьен — с другой, и вы трое ежеминутно снуете туда-сюда в моем доме, портя моего ребенка и пытаясь Вики учить, как воспитывать нашего сына.

— Сэм, мы с Алисией никогда...

— Дело не в том, кто из вас троих диктует приказы. Дело в том, что Вики чувствует себя запуганной и несчастной. Вспомни, что сама она еще малый ребенок, и ей трудно управляться со взрослыми, снующими вокруг нее и донимающими своими «полезными» советами.

— Не делай вид, что ты при этом не преследуешь своих собственных целей, Сэм! Это ведь не только Викины проблемы, не так ли?

— Хорошо, — сказал он, — я признаю это. Мне не нравится, что ты пытаешься завладеть моим сыном, как будто он твой собственный. Совсем другое дело, если бы ты был обычным старым дедушкой шестидесяти с чем-то лет, а я был бы юношей двадцати лет. Тогда бы я просто сказал: ну, бедный старый человек, я должен ему доставить хоть какое-нибудь удовольствие. Но мы с тобой одного возраста, мало того, у нас с тобой общее прошлое, которое связывает нас сильнее кровных уз. Порой мне кажется, что ты мой Doppelg"anger[15], и это жутко, мне это не нравится, но я не хочу видеть тебя постоянно у себя дома. Другими словами, я хочу, чтобы ты оставил в покое мою частную жизнь, Нейл. Ты слишком назойлив, черт тебя побери, и будем честными, давай произнесем вслух то, что нам известно: с тех пор, как я женился на Вики, я больше не являюсь твоей собственностью.

У меня засосало под ложечкой, и все мои самые расплывчатые ночные кошмары приняли резкие очертания реальности. Пытаясь успокоиться, я подумал: он выиграл шестой раунд. Я снова сделал глоток томатного сока и постарался выглядеть дружелюбно.

— Черт подери, Сэм! — сказал я добродушно. — Что означает эта зловещая немецкая чушь насчет Doppelg"anger? Давай не будем придавать этому большого значения. Самым важным является, безусловно, счастье Вики, правда? Хорошо, ладно, если мы ее раздражаем, мы на некоторое время прекратим наши визиты.

Он резко ответил:

— Этого недостаточно.

Я допил томатный сок и подозвал официанта.

— Недостаточно? — сказал я с улыбкой, стараясь показать, что я все еще остаюсь добродушным, несмотря на все его попытки меня спровоцировать.

— Нет, недостаточно. Дело в том, что мы хотим еще одного ребенка, но Вики отказывается заводить ребенка, пока вы трое постоянно суетитесь вокруг нее, как ястребы, которые пожирают все, что она производит.

Подошедший официант произнес:

— Да, сэр?

— Принесите мне мартини, — сказал я, — немедленно.

— Мне то же самое, — сказал Сэм, закончив свой «буравчик».

Я подождал секунду, пока официант не отвернулся от нас, и, согнав с лица добродушное выражение, бросился в наступление:

— Послушай, Сэм...

— Поверь мне, — не дал он мне договорить, — я хочу быть разумным. Вы трое — бабушки и дедушка — имеете некоторые права, и я хочу быть человечным. Но для меня на первом месте стоит Вики. Ты должен с этим согласиться, не правда ли, Нейл? Ты сам это только что сказал. Вики прежде всего.

Я понял, что меня тащат в темную аллею, чтобы избить. Я быстро попытался избежать этого, наклонил голову в знак согласия и сказал самым кротким голосом:

— Конечно. Правильно. Но меня расстраивает, что Вики так к этому относится, я имею в виду, как школьница, несколько истерично. Не можешь ли ты быть с ней потверже, придерживаться твердой линии поведения? Не можешь ли ты сказать...

— Нейл, — сказал он, — не пытаешься ли ты меня учить, как я должен распоряжаться своей семьей?

— Черт, нет! — сказал я. — Конечно же нет! — я огляделся, ища свою выпивку, но бармен все еще продолжал трясти шейкер. — Одну минуту, — сказал я. — Мне надо в туалет. Извини меня.

Я снова пошел в мужской туалет, увидел свое бледное лицо в зеркале, помочился, помыл руки и еще раз посмотрел на свое белое лицо. В голове у меня было пусто.

Вернувшись к мартини, я выпил его залпом и поставил стакан на стол.

— Послушай, Нейл, — неожиданно любезно сказал Сэм, словно решил пожалеть меня, — в этой проблеме нет ничего необычного. Такое случается все время в маленьких городках во всей Америке. Дочь выходит замуж и поселяется в соседнем доме от своих родителей. Мужу приходится увозить ее, чтобы спасти ее спокойствие.

Ярость поднялась во мне, но я не изменил своего выражения лица. Любое проявление моего гнева лишь только усилит его жалость ко мне, и я решил не терять контроль над собой.

— Вы хотите уехать из Нью-Йорка? — спросил я.

— Да.

— Куда?

— Это зависит от тебя, Нейл! — Сэм снова улыбался, отпустив конец веревки, которая была туго натянута между нами, так что у нас не было возможности увиливать. — Конечно, я не хочу уходить из банка Ван Зейла, и мне кажется, что пришел идеальный момент открыть европейский филиал. Поскольку послевоенная европейская экономика наконец стала подавать признаки жизни...

— Где в Европе?

— В Германии.

Я почувствовал острие ножа между лопатками. Мне следовало принять защитные меры.

— Замечательная мысль, Сэм! — сказал я с энтузиазмом, пытаясь добиться наименьшего натяжения веревки. — Европейский филиал банка Ван Зейла снова превращает в наличные послевоенный бум! Но я полагаю, что имеет смысл открывать филиал только в финансовом центре Европы, и, кроме того, политическая обстановка в Германии наименее стабильна из-за русских. Мы поместим филиал в Лондоне.

— Но мои контакты в Германии, мое знание немецкого...

— Довольствуйся тем, чтобы говорить по-английски, Сэм. У меня было достаточно неприятностей из-за твоих прогерманских симпатий.

— Но у меня нет никакой симпатии к Англии!

— Приобрети. Или уходи.

Веревка снова натянулась между нами, когда я наблюдал за тем, как он пытается сделать выбор. Он мог бы уйти, не боясь, что я буду его как-нибудь преследовать, потому что он знал, что я не сделаю ничего, что бы расстроило Вики. Ведь у него слишком большие ставки в банке Ван Зейла, больше, чем он мог рассчитывать получить где-либо еще, а если со мной что-нибудь случится, то банк у него в кармане. Он не любит Англию, но ему надо выжить. Он мог бы использовать все свое обаяние, утверждая, что он стопроцентный американец, и в большинстве своем англичане не догадаются, что Келлер — немецкая фамилия. И даже если они подумают, что он немец, они скорее всего решат из-за его темных волос, что он немецкий еврей.

Эти мысли заставили меня улыбнуться. Этот раунд выиграл я.

— Хорошо, — сказал он, всем своим видом показывая, что великодушно уступает мне, хотя мы оба знали, что это я вырвал у него победу. — Англия так Англия, я еду!

Мы улыбнулись друг другу. Я готов был упасть в обморок от облегчения. Я победил. У меня еще крепкая рука. Он не осмелился слишком сильно меня ударить. Я спас своего внука от того, что он вырастет немцем, и я бесспорно все еще оставался боссом, несмотря на беспрецедентное посягательство на мою власть.

— Мы устроим двухлетнюю командировку в Лондон, — сказал я добродушно, — а затем ты сможешь передать дела кому-нибудь еще и привезти Вики обратно.

Сэм сделал глубокий вдох и нанес мне в спину сокрушающий удар:

— Послушай, Нейл, — сказал он, — я вижу, что ты меня не совсем понял. Мы не вернемся обратно в Нью-Йорк.

Я ничего не сказал. Говорить было невозможно. Едва ли возможно было дышать.

— Я согласен начать работу в Лондоне, — сказал Сэм рассудительно, — потому что с деловой точки зрения это звучит убедительно. Но как только работа лондонского филиала будет налажена, я поеду устраивать филиал в Германии. Я этого давно хотел — и Вики этого тоже хочет, Нейл, смотри не ошибись. Вики хочет того же, чего я, и она хочет быть там, где я, и ты не хочешь расстраивать Вики, не правда ли? Ты любишь Вики и не хочешь причинить ей страдание тем, что ты не слишком, скажем так, гибок, чем должен быть.

Последовало новое ужасное молчание, и, когда мы посмотрели друг на друга, я, наконец, понял, как на самом деле обстоят дела: о Викиной судьбе пеклись не просто ее муж и отец, но два человека, чья дружба была непоправимо разрушена, два хищника, выслеживающих друг друга в жестоком отвратительном мире, насыщенном ревностью и мстительностью. Я увидел также, что правда не белая, не черная, а представляет собой смесь того и другого. Сэм любил Вики. Он хотел, чтобы ей было лучше. Но прежде всего он использовал ее для достижения своих целей, — а хотел он не только независимой жизни в Германии, вдалеке от моей длинной тени двойника, но и расплаты с процентами за ту ночь, когда он обнаружил меня у Кевина в мансарде с Терезой. Он собирается увезти от меня мою дочь и моего внука так же бесповоротно, как я увел у него Терезу, и я ничего не могу поделать, чтобы его остановить. Если бы я его уволил, он все равно уехал бы работать в Европу; если бы я попытался удержать его в Нью-Йорке, он все равно бы уволился и все же увез их от меня за океан. Возможно, он предпочитает оставаться в банке Ван Зейла, но, когда придет решающий час, он уволится и найдет другую, такую же высокую, должность в другом месте. Для него большее значение имеют его самолюбие и его месть, чем сентиментальные узы двадцатишестилетнего сотрудничества.

Я смотрел на осколки нашей дружбы и слышал свой голос, произносивший с трудом:

— Сэм, что случилось с теми двумя подростками, танцевавшими под музыку «Александер Регтайм бэнд»?

Он сбросил маску своего обаяния. Его лицо сделалось тверже, и он грубо сказал:

— Пластинка износилась, и мы стали играть в другие игры. — Он выпил свой мартини и встал. — Я лучше поеду обратно к Вики, а то она начнет волноваться, что там со мной случилось. И я не хотел бы пропустить, когда Эрика будут укладывать спать.

Он выиграл последний раунд. Я остался сидеть перед пустым стаканом.

— Пока, Нейл. Я рад, что мы все выяснили.

Я подождал, пока он ушел, а затем заказал еще мартини и попытался представить себе, как избежать жалости Алисии, когда она узнает эту ужасную новость.

— Я чувствую себя такой измученной, — сказала Вики, — и думаю, что это оттого, что я пытаюсь играть несколько ролей сразу: роль совершенной жены, отличной матери, замечательной дочери, образцовой падчерицы. Поэтому я должна избавиться от всех этих ролей и оставить лишь те, которые для меня важнее всего.

— Значит ты выбрала роль совершенной жены и матери? Ладно, это замечательно, любимая, это именно то, чего я для тебя всегда хотел, но...

— Это не значит, что я тебя не люблю, папа. Просто я должна перестать быть дочерью. Я больше не маленькая девочка, я хочу стать взрослой, но когда я вижу, как ты и мама боретесь за Эрика, это меня толкает назад в прошлое...

— Да. — Я отвернулся.

— Я хочу порвать со своим прошлым. Сэм понимает. Я просто хочу быть с Сэмом.

Мы находились в гостиной дома Келлеров на Ист-64-стрит на следующее утро после встречи с Сэмом. Большая часть мебели перекочевала из пентхауза Сэма на Парк-авеню и имела вид безликой роскоши, который бывает у мебели в самых дорогих гостиницах. Картина Брака, которую я когда-то подарил Сэму, висела над маленьким каштанового дерева столиком и совсем не подходила к раннему Пикассо, которого я подарил на свадьбу. За окном шел дождь. Я подошел к окну и посмотрел на внутренний дворик, где растения Сэма, перенесенные с террасы его пентхауза, выглядели необыкновенно хорошими для городских условий. На столе у окна лежала книга «Heute Abend», и, когда я открыл обложку, я понял, что это учебник немецкого языка.

— Не сердись, папа...

— Я не сержусь. Ты ведь знаешь, что я хочу только, чтобы ты была счастлива. Правда, не заметно, что ты это знаешь... — Я закрыл обложку книги и снова повернулся к ней. — Почему Германия? Почему Европа? Не была бы ты более счастлива в Америке?

— Я знаю, что ты ненавидишь Европу. Я не думаю, что ты поймешь.

— Нельзя сказать, что ненавижу. Просто для меня это пустой звук, как картины Рубенса. Вики, если бы я знал, что ты будешь счастливее в Америке, я направил бы Сэма в Бостон или Чикаго, чтобы открыть там филиал банка...

— Нет, я хочу ехать в Европу. Я хочу того, чего хочет Сэм. Я просто хочу быть с Сэмом.

По-видимому, Сэм превратился в своего рода Свенгали[16].

— Послушай, Вики, ты должна быть честной со мной. Не принуждает ли тебя Сэм ехать в Европу против твоей воли?

Она посмотрела на меня так, будто я выжил из ума.

— Конечно же, нет! О, папа, не будь таким глупым! Сэм ничего не заставляет меня делать против моей воли! Он очень нежен со мной!

— Ты действительно счастлива с ним?

— Конечно! Что за вопрос! Папа, пожалуйста, перестань обо мне беспокоиться! Сэм заботится обо мне так же хорошо, как когда-то заботился ты!

— Понятно, — сказал я и, подумав, добавил: — И ты считаешь, что если уедешь в Европу, то станешь более взрослой?

— Я в этом уверена.

— Тогда ты должна ехать. — Я ясно увидел, что, если Вики хочет повзрослеть, последнее дело ей мешать. Зрелая женщина, самостоятельно мыслящая, в гораздо большей степени, чем девушка, полностью зависящая от своего мужа типа Свенгали, сможет сформировать собственное мнение о том, где она хочет жить и какую жизнь хочет создать для своих детей. На горизонте замаячил огонек надежды. Кроме того, время работало на меня. В настоящее время весы перевешивают в сторону Сэма, но если я продержусь, сохраню спокойствие и сыграю роль святого, смирившегося, многострадального босса, который вытерпит любое унижение ради своей дочери, то может настать день, когда Вики устанет от Европы, и тогда перевесит моя чаша весов. Теперь моей главной задачей является примирение с Сэмом, потому что в порыве раздражения он может уйти из банка и прямым ходом уедет в Германию. Пока был его боссом, я теоретически сохранял свою власть вернуть его обратно через всю Атлантику, и в один прекрасный день мог от теории перейти к практике и использовать эту власть.

Я не любил применять выжидательную тактику. Мне не нравилось, что я позволяю Сэму обманывать меня, пока я улыбался и ничего не делал. И мне не нравилась перспектива того, что Вики и Эрик канут в Европе. Но я живучий. Испустив вздох, я собрал вместе всю свою хитрость, терпение и железную решимость, которую я выработал с годами, и сказал мягким и кротким голосом:

— Ни о чем не волнуйся, любимая! Я теперь намного лучше разобрался в ситуации. Поезжай в Европу с Сэмом, как ты и хотела, и ни минуты не чувствуй себя виноватой. Я уверен, что все в конце концов уладится...

Я замечательно играл свою роль, пока Келлеры не уехали в Европу, но когда «Куин Мери» отправилась вверх по Гудзону, я чувствовал такую депрессию, какой не испытывал никогда в жизни. Я чувствовал, что должен побыть один, но как ни парадоксально, не мог вынести и мысли об одиночестве.

— Не хочешь ли пойти в город пообедать, Корнелиус? — сказала Алисия, пытаясь быть со мной предупредительной.

Я отказался. Я знал, что ей меня жалко, и этого я не мог перенести. Выдумав какой-то предлог, я поднялся наверх, а позднее выскользнул из дома, чтобы повидать Терезу, но передумал. Я был так расстроен, что у меня не было сексуального желания, а встречаться с Терезой и не ложиться с ней в постель было глупо. Если бы мы стали обсуждать ситуацию, любое объяснение, включающее мотивы Сэма, неизбежно привело бы нас к одному предмету: та ночь в доме Кевина, мое предложение, неприглядное начало нашего любовного романа, который вообще не должен был начаться. В любом случае я не хотел, чтобы Тереза знала, что Сэм одержал надо мною верх. Пусть она думает, что я неуязвим.

— Да, сэр? — сказал мой шофер, когда я сразу же вернулся из Дакоты, как только туда зашел.

Я быстро размышлял. Мне необходимо с кем-то поговорить, но кому я мог открыться, не потеряв достоинства? Я опять столкнулся все с той же проблемой: осталось так мало людей, которым я могу доверять. На этот раз я не могу поговорить ни со Скоттом, ни с Джейком; никому из тех, кто работает в моем банке или сотрудничает с ним, я не мог сказать, что Сэм нанес мне сокрушительное поражение. Быть может, Кевин... Кевин может меня развлечь, хотя, конечно, я не стал бы вести серьезный разговор с гомосексуалистом. Но, по крайней мере, он знает обстоятельства моего завоевания Терезы, и поэтому мне не придется долго объяснять поведение Сэма.

Мысль о том, что не потребуется долгих объяснений, была заманчива.

Я направился в Гринвич-Виллидж.

У Кевина на кухне было уютно и тепло, она напомнила мне ферму, на которой я родился. Я вспомнил, как сидел на коленях моей чернокожей кормилицы напротив кухонной плиты, в то время как Эмили играла со своими куклами, а наша мама, оставив вязание, перелистывала большую книгу. Позже узнал, что это была книга романов Бальзака на французском языке. Я всегда чувствовал себя безопасно на кухнях и был доволен, что Кевин пригласил меня выпить не в официальной гостиной, а за кухонным столом.

— Это наивысшая честь, которую я могу оказать своим гостям! — сказал он мне, улыбаясь, пока откручивал пробку с бутылки «Уайлд Тюрки». — Выпивки в кухне Кевина Дейли равноценны аудиенциям Людовика XIV, которые он давал в туалете.

Кевин был высоким стройным темноволосым мужчиной, который выглядел так же нормально, как те парни, которых Сирс Ребак выискивает для демонстрации джинсов в своих каталогах. Когда он не улыбался, он выглядел жестким и упрямым и был похож на человека, который может затеять драку в баре после нескольких стаканов виски. На самом деле Кевин ненавидел насилие и, как человек, по своим убеждениям не принимавший участия в военных действиях, во время войны работал в Красном Кресте. Он слишком много пил, но ведь он был артистом, человеком свободной профессии, поэтому я его оправдывал. Его пьесы становились все более темными, непонятными, но он продолжал их писать белым стихом, что я считал в глубине души интеллектуальным излишеством. В театр вы идете не для того, чтобы слушать поэзию, за исключением пьес Шекспира, но любой импресарио может сказать, что Шекспир не очень кассовый. Однако критики высоко ценили Кевина, и поскольку от них зависел провал или успех пьесы в городе, его пьесы обычно имели успех. Парочка его ранних пьес, написанных до того, как у него проявился интерес к белому стиху, были с успехом экранизированы, и, конечно, я делал все, чтобы поддержать его работу, даже теперь, когда она перестала иметь большой коммерческий успех.

— ...и представить себе, что Сэм мог так поступить с тобой! — говорил он, и слова звучали сочувственно, но никакого удивления он не выказал. — Не удивительно, что ты выглядишь измученным. Выпей еще.

Я чувствовал себя лучше. Совсем другое дело, когда ты можешь откровенно с кем-нибудь поговорить.

— Самое худшее, — сказал я в новом приливе откровенности, — это не то, что меня разлучили с Вики и Эриком. Мы будем регулярно встречаться, и, я думаю, если я буду достаточно ловким, я верну их обратно в конце концов. Самое худшее — это то, что я навсегда потерял Сэма. Вероятно, тебе трудно представить, как много вы, трое приятелей из Бар-Харбора, значите для меня, но...

— Это может быть вопрос расслабления.

— Правильно. Сэм был единственный человек в банке, с которым я мог расслабиться. С Сэмом мне не приходилось играть роль великого магната, но теперь все это кончилось. В будущем в банке на перекрестке Уиллоу-стрит и Уолл-стрит я буду чувствовать себя очень... изолированным. Да, я нашел слово. Изолированным. Черт, я уже чувствую себя изолированным! Я чувствую себя таким оторванным от людей.

— Твое положение в банке неизбежно должно приводить к некоторой изолированности. Но как обстоит дела в твоей частной жизни? Ты по-прежнему можешь поговорить со своей женой? И с любовницей?

Я подумал о том, как я смылся от Алисии в тот вечер. Я подумал о том, что неспособен встретиться с Терезой. Молчание затянулось. Я посмотрел на Кевина, но он разглядывал картинку на этикетке бутылки виски. Я почувствовал в горле ком, и внезапно моя депрессия перестала рассеиваться, а, наоборот, усилилась, острая тоска потребовала немедленного словесного выражения.

— Кевин...

— Угу?

Но я не знал, что сказать.

— У тебя все хорошо с Терезой, не правда ли? — беззаботно спросил Кевин, когда молчание затянулось. — Или ты от нее устал?

— Черт, нет! Это только... Я не знаю. Ничего. В конце концов...

— Господи, общение иногда затруднено, не правда ли? — сказал Кевин. — Это все равно, как будто ты попал в яму и зовешь на помощь, но обнаруживаешь, что потерял голос. Или же это похоже на то, что ты заблудился, спрашиваешь дорогу, но тебя никто не понимает, потому что никто не говорит на твоем языке. Или же это похоже на то, что ты надел на себя скафандр, а обратно вылезти из него не можешь?

— Скафандр?

— Да, Господи, это случается сплошь и рядом! Мы все пытаемся друг от друга прятаться. Я думаю, это все потому, что мы до смерти напуганы фантастической сложностью жизни и не можем ей противостоять без скафандра, — или, в крайнем случае, вынуждены надевать милую старомодную маску. Я сам был в таком положении. Я знаю.

— Что ты имеешь в виду? Когда ты был в таком положении?

— Когда делал вид, что я гетеросексуал, конечно! А когда еще, как ты думаешь! Самое худшее — это то, что невозможно ни с кем открыто поговорить. Очень трудно обсуждать с кем-либо свои личные проблемы, но если к тому же проблема имеет сексуальные причины.

Я стал сомневаться, понимает ли Кевин, о чем я говорю. Нет, он ни в коем случае не может этого понимать. Как он может это знать? Стоит ли мне с ним говорить? Нет, не стоит. Как я смогу говорить по душам с гомосексуалистом? Но я ведь разговариваю с гомосексуалистом. Нет, я не говорю. Я молчу. Я не могу себя заставить что-нибудь рассказать. Я попался в ловушку точно так, как он говорил. Я пойман в своем скафандре, моя власть отгородила меня от людей.

— Кевин.

— Угу?

— Я запутался в своей личной жизни. Я люблю Алисию. И хочу ее. А к Терезе я хожу потому что... — Я замолчал. Я чувствовал себя как бегун, пробежавший сто ярдов с большой скоростью. Я задохнулся.

— В таком случае, — сказал Кевин успокаивающе, как будто это была самая естественная вещь на свете, — ты ходишь к Терезе, потому что по той или иной причине у тебя с Алисией не получается.

— Да, но... — Я схватил глоток воздуха, вдохнул его, взял свой стакан и допил остаток виски. — Но в этом нет вины Алисии, — быстро добавил я. — Вот почему все это такой кошмар. Алисия здесь ни при чем. Я не хочу сказать... — Я поднес стакан к губам, но он был пуст. — Я хочу сказать, что я не импотент. Конечно, нет. У меня это получается не хуже, чем у любого другого парня. Тереза это доказывает. Я имею в виду — я пытаюсь сказать, что...

— Я понимаю.

— ...я пытаюсь сказать, что у меня все в порядке, у меня все хорошо, со мной все прекрасно, это только... — К моему ужасу я понял, что не могу продолжать. Я больше не мог врать и не мог сказать правду. Я видел перед собой бутылку виски, но не мог к ней потянуться, потому что боялся дрожания рук, которое выдаст, насколько я расстроен. Кевин подумал бы, что я слишком жалок. Гомосексуалист станет меня жалеть! Господи, какой кошмар. Мне следует взять себя в руки, а иначе...

— Господи, иногда секс превращается просто в ад! — внезапно воскликнул Кевин. — Импотенция, фригидность, несвоевременная эякуляция, адюльтер, содомия и похоть, — как мы все это выносим? Я думаю написать мою следующую пьесу о том, как прекрасно быть евнухом. Давай еще выпьем.

Я кивнул. Струйка виски, наливаемая в мой стакан, заблестела, а затем раздался всплеск брошенных туда кубиков льда.

— Конечно, любой психиатр скажет тебе, — добавил Кевин, — что все эти проблемы поразительно широко распространены. Это потому, что никто об этом не говорит, так что каждый предполагает, что только на его долю выпадает такой ужасный опыт.

Я разом выпил половину своего виски. А затем осторожно спросил:

— Ты веришь в психиатров?

— Я думаю, что некоторым они помогают. Но для меня они также бесполезны, как Бог и Папа.

— Ты имеешь в виду, что они не могут тебе объяснить, почему ты гомосексуалист?

— О, они рассказали мне! Они объяснили мне во всех мучительных, нескончаемых, противоречивых подробностях! Все, что я могу сказать, Нейл, это то, что, истратив часы на исповедь священникам и целое состояние на психиатров, я не уверен, что вообще существует причина моих сексуальных предпочтений. И еще тебе скажу, что бы все эти люди на приемах с коктейлями ни говорили, Фрейд ответил отнюдь не на все вопросы. Я думаю, что человеческий ум устроен как адресная книга пяти районов Нью-Йорка, и хотя Фрейд проложил свой путь через Манхэттен и Бронкс, он не доехал до Бруклина, Куинса и Статен-Айленда.

— Хм, — сказал я. — Ладно, я сам, конечно, никогда не верил в психиатров...

— Они могут научить лишь одной полезной вещи — это слушать. Ты слышишь, Нейл?

— Слушать?

— Да, ты слушаешь Алисию? Ты слушаешь не только, что она говорит, но и все, что остается невысказанным? Ты знаешь, что происходит в ее голове?

— Я полагаю, что в данном случае важна моя голова!

— Но знаешь ли ты, — сказал Кевин, — что то, что происходит в твоей голове, зависит от того, что происходит в ее? Выпей еще.

— Спасибо. Нет, лучше не надо. Я не хочу прийти домой пьяным. — Я подумал о сокрушительной жалости Алисии и тщательно подавляемом презрении и ее утрате сексуального влечения ко мне. Я очень хорошо представлял, что происходит в ее голове. Никакой тайны не было. Все было до боли слишком очевидным. — Ладно, как я уже сказал, Кевин, я на самом деле не очень-то верю во всю эту психоаналитическую чепуху — это вроде религии, но как религия может тебе помочь, если у тебя нет веры? Во всяком случае, панацеи для этой ситуации нет, я просто должен с этим смириться, не в моей власти сделать что-нибудь еще... не в моей власти. Да, что поделаешь. Поэтому это меня так расстраивает. Кажется так несправедливо, что у меня столько власти, но не в этой области моей жизни... Власть — это общение. Помнишь, как об этом говорил Пол в Бар-Харборе?

— А, Мефистофель! — сказал Кевин, разливая виски по стаканам. — Как же можно забыть Пола Ван Зейла и его опасную замаскированную фашистскую чушь!

— Кевин!

— Да ладно, Нейл! Не говори мне, что ты сохранил свои прежние иллюзии относительно Пола!

— У меня нет иллюзий, но я до сих пор его уважаю. Его жизнь была успехом.

— А я думаю, он пустил ее на ветер. Я думаю, он был глубоко неудовлетворен, быть может, даже страдал. Тебе никогда не приходило в голову, что он сделал чертовски странную вещь, когда вот так собрал нас четверых и приобщил нас к ванзейловскому образу жизни? В этом есть что-то зловещее. Я удивлен, как наши родители позволили ему это. Ну, мой отец, по-видимому, был рад сбыть меня с рук на лето, а родители Сэма были, без сомнения, ослеплены перспективой продвижения их сына по социальной лестнице, а отец Джейка и Пол — два сапога пара, но я удивляюсь, о чем думала твоя мать. Я уверен, что в ней боролись самые разные чувства.

— Она не хотела, чтобы я ехал. Но, Кевин, почему ты думаешь, что привычка Пола протежировать означала его неудовлетворенность жизнью? Ему просто нравилось это делать, тем более что у него не было собственного сына!

— Подобное объяснение было нарочно пущено в ход, но я в него не верю, особенно теперь. Я думаю, что все это было экспериментом в области проявления власти, а также попытка самооправдания. Если он смог обратить четырех молодых людей в свой образ мысли, то, возможно, его образ мысли не такой уж испорченный, как он втайне подозревал.

— Но...

— Не пойми меня превратно. Я по-своему любил Пола, и, безусловно, с удовольствием проводил время в Бар-Харборе. Но многое из того, что он говорил, было не просто вздор, а опасный вздор. Например, «Успех любой ценой». Безусловно, привлекательный лозунг. Но что такое успех? Да еще любой ценой? Я уверяю тебя, Нейл, это не жизненная программа. С этой программой можно легко попасть в тюрьму. Открыть еще бутылку виски?

— Нет. Ох, черт, ладно, почему бы нет? Давай напьемся, Кевин, я понимаю, что ты хочешь сказать о Поле, я не дурак, но, видишь ли, философия Пола не для таких, как ты. Ты артист. У тебя есть своя особая власть, которая выделяет тебя из массы и делает тебя независимым от того вида власти, о которой говорил Пол. Когда Пол говорил о власти и успехе, он обращался на самом деле к таким людям, как я, — и Сэм, и Джейк тоже, конечно, но особенно ко мне, потому что знал, что я почувствую себя счастливым только после того, как овладею его миром...

— А ты счастлив, Нейл?

— Конечно же! О, конечно, у меня имеются проблемы, но только дурак может ожидать, что жизнь будет совершенна на сто процентов. Я и в самом деле очень счастлив. Жизнь замечательна.

— Прекрасно! В таком случае ты должен бы сидеть и самодовольно выслушивать мои рассказы о том, что жизнь ужасна.

— Это имеет какое-нибудь отношение к...

— Нет, успокойся, это не имеет отношения к моей сексуальной жизни! Это имеет отношение к тому, что ты называешь жизнью артиста. Если ты помолчишь минуту, я попытаюсь тебе объяснить, что такое быть преуспевающим американским драматургом, который губит себя из-за того, что он не так хорош, как Элиот или Фрай...

— Готов держать пари, что ты зарабатываешь больше денег, чем они оба вместе взятые!

— Вот в этом как раз и заключается весь ужас! Если бы у меня хватило смелости писать такие пьесы, которые я действительно хочу писать, никто к ним и не притронулся бы. Но иногда мне кажется, что лучше иметь первоклассную неудачу, чем второсортный успех!

— Но твой успех не второсортный! Ты мне нравишься больше Элиота и Фрая. Я так и не понял «Вечеринку с коктейлями», а что касается «Дамы не для сжигания»...

— Нейл, ты великолепен. Приходи ко мне почаще выпивать.

Некоторое время спустя я услышал свой голос:

— Кевин, я сожалею, что был таким сукиным сыном по отношению к тебе после того, как ты объявил, что ты гомосексуалист. Мне неловко сознавать, что я выбросил тебя из своей адресной книги номер один и поместил в адресную книгу номер пять и перестал ходить к тебе на вечеринки. Я очень, очень виноват, — да, я действительно это сознаю, но я хочу, чтобы ты знал, Кевин, что в глубине души я не такой сукин сын...

— Я согласен с тобой, — сказал Кевин, — но это ничего, потому что если ты принимаешь меня таким, каков я есть, я тоже могу принимать тебя таким, каков ты есть, даже если ты сукин сын.

Мы очень торжественно пожали друг другу руки и поклялись в вечной дружбе.

Удивительно, как все просто, когда ты пьян.

Меньше чем через шесть недель мы перестали друг с другом разговаривать.


ГЛАВА ПЕРВАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ТРЕТЬЯ







Loading...