home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он был очень маленьким, с бледным, продолговатым личиком и походил на одну из восковых кукол моей сестры Эмили, с которыми она играла в детстве в Веллетрии. С трудом верилось, что это завернутое в белое больничное одеяло, беспомощное существо, станет взрослым человеком, с которым можно будет обсуждать проблемы рынка ценных бумаг. На минуту я представил его высоким, как Сэм, но внешне похожим на меня, сидящим в моем кресле в офисе, утверждающим очередной закон на очередном собрании компаньонов, управляющим Художественным фондом Ван Зейла, сообщающим прессе всякую чепуху, заказывающим новый «кадиллак» и делающим несчастной какую-нибудь хорошенькую женщину; Пол Корнелиус Ван Зейл III (поскольку позже он, конечно, возьмет мою фамилию), банкир, филантроп, покровитель художников, моя гордость и поддержка в том далеком будущем, когда я превращусь в высохшего, лысого, беззубого старика, коротающего свои последние дни в жутком уединении замка где-нибудь в Аризоне.

— Мы собираемся назвать его Эрик Дитер, — произнесла Вики, разглядывая ребенка, лежащего у нее на руках, — или просто Эрик. О, няня, возьмите его, пожалуйста. И если можно, принесите вазу для цветов.

Облокотясь на подушки, она с отсутствующим видом теребила один из цветков, которые в изобилии стояли возле кровати. — Как я говорила...

— Эрик Дитер? — переспросил я.

— Подождите, няня, — прервала меня Алисия, — Вики, может быть твой папа хочет немного подержать ребенка.

— Боже мой, Алисия, мужчинам это совсем неинтересно! Все, что они знают о новорожденных, так только то, что это маленькие мокрые кулечки, которые писают в самый неподходящий момент.

— Эрик Дитер? — повторил я.

— Вики, здесь не время и не место для этого отвратительного современного цинизма, да к тому же по отношению к самому прекрасному, к самому чудесному, что есть на свете...

— О, Боже, может быть, мы прервемся на рекламную паузу?

— Эрик Дитер? — завопил я.

Они разом подпрыгнули. Няня чуть не выронила ребенка.

— Дайте его мне, няня, — сказала Алисия, забирая сверток из рук няни и держа его с чувством величайшей ответственности. — А теперь, пожалуйста, оставьте нас. В ближайшее время миссис Келлер ничего не потребуется.

— Подожди, — закричала Вики, почти так же громко, как до этого я. — Разве я говорила, что ты можешь держать его. Я запрещаю тебе командовать им. Он мой, и ты вовсе не будешь им распоряжаться по своему усмотрению.

В эту минуту в комнате появился Сэм с охапкой желтых роз. Более подходящего момента выбрать было нельзя.

— О, Боже, — воскликнула со слезами Вики, — опять эти цветы! Я начинаю чувствовать себя машиной, которую вместо бензина надо заправлять букетами! Немедленно заберите их отсюда и оставьте меня одну. Уходите! Все!

И пока мы молча в изумлении смотрели на нее, она сползла вниз по подушкам и накрылась с головой одеялом.

— Пожалуйста, выйдите, — вежливо обратилась Алисия к ставшей пунцовой няне.

Я растерянно поглаживал небольшие холмики, прикрытые одеялом.

— Вики, дорогая, прости нас, пожалуйста, мы не хотели тебя расстроить...

— Я думаю, тебе лучше уйти, — сказал Сэм, подходя к кровати Вики.

— Но...

— Пойдем, Корнелиус, — произнесла Алисия голосом школьной наставницы.

Из-под одеяла доносились приглушенные всхлипывания.

— Вики, солнышко, — мне ужасно хотелось сдернуть одеяло, — все в порядке, конечно, ты можешь назвать его Эрик Дитер.

Сэм тихо дотронулся до моей руки.

— Уходи, Нейл.

— Но...

— Она моя жена, а не твоя. Уходи.

— Пошел ты к черту! — разозлился я.

На лице Алисии появилось выражение ужаса — за девятнадцать лет нашей супружеской жизни она впервые видела меня в таком состоянии.

Одеяло поднялось.

— Если вы не прекратите ссориться, — закричала Вики, — я убегу из этой больницы, у меня начнется кровотечение, и я умру!

Дверь широко распахнулась, и в палате появились два врача в сопровождении няни.

— Что здесь происходит? Что за шум? — главный врач окинул нас холодным презрительным взглядом. — Пожалуйста, оставьте нас с пациентом одних.

Мы тихо вышли в коридор, Сэм все еще держал в руках букет желтых роз, а Алисия — ребенка.

— Ну что, добился своего? — яростно прошипел Сэм.

— Это была безобразная сцена, Корнелиус, — подтвердила Алисия ледяным тоном.

Сказав шоферу, чтобы он подождал Алисию, я отпустил телохранителя, а сам отправился из больницы, которая находилась в Ист-Сайде, пешком. Впереди виднелись темные деревья парка, но они оказались гораздо дальше, чем я предполагал, и, в конце концов окончательно потеряв терпение, я вскочил в проходящий мимо автобус. После того, как мне исполнилось восемнадцать лет, я не ездил в общественном транспорте, и в первый момент даже наслаждался непривычной близостью усталых, но не очень опрятных попутчиков; но вскоре я понял, что так же одинок в автобусе, как и с Алисией на заднем сиденье моего «кадиллака», и, с трудом протиснувшись к выходу, со вздохом облегчения я вышел на остановке в конце парка.

Западная часть Центрального парка представляла собой рычащую массу машин в час пик. Я неторопливо пересек центральную часть города, определяя марки попадавшихся мне навстречу автомобилей. Я любил машины, хотя сам редко садился за руль. Человеку моего положения не пристало крутить баранку своего автомобиля, если он хочет создать достойный имидж в глазах своих подчиненных. Тем не менее иногда я «тренировал» свой любимый «кадиллак» на одной из новых автомагистралей, прихватив с собой лишь телохранителя. Мне нравилась мощь акселератора, тяга мотора, повиновение руля малейшему движению пальцев, хотя я никогда никому не признавался в этом. Это могло показаться ребячеством, а человек моего положения должен избегать всего, что может дать повод для насмешек: ничто так легко не разрушает даже самый устоявшийся имидж, как ядовитые насмешки; эту истину я усвоил еще много лет назад, когда мне пришлось лишить кое-кого власти, чтобы выжить в этом враждебном мире.

Добравшись до Дакоты[11], я вошел в лифт и поднялся на шестой этаж к Терезе.

— Привет! — встревоженно сказала она, появившись из студии так быстро, что я еще не успел вытащить из двери ключ. — Какой сюрприз! Я думала, ты пеленаешь ребенка и пьешь шампанское!

— Перестань. — Я прошел мимо, не поцеловав ее, и направился в кухню. Там, как всегда, царил полный беспорядок. В раковине — гора немытой посуды, на столе — остатки продуктов, имеющих вид и запах помойки. Огромный пушистый коричневый кот — Терезе хватало времени его любить — что-то жевал в углу, на грязном полу.

— Дорогуша, не ходи туда — там свинарник. Иди в гостиную.

— Я ищу чего-нибудь выпить.

— Что же ты сразу не сказал? Я тебе сейчас приготовлю. — На ней была грязная, в пятнах, бежевая рубаха и черные лосины, на ногах — старые тапочки с дырками, сквозь которые были видны пальцы с облезшим красным лаком на ногтях. Волосы торчали в разные стороны, полные сочные губы не были накрашены. Все это означало, что ее работа идет хорошо, и у нее нет времени, чтобы привести себя в порядок.

— Извини, я ужасно выгляжу, — сказала она, передавая мне стакан виски с содовой. — Пожалуй, я приму душ, пока ты отдыхаешь.

Услышав, что дверь ванной комнаты захлопнулась, я бесшумно прошел в студию, чтобы взглянуть на ее новую работу. На этот раз Тереза попыталась изобразить похороны, хотя трудно было сказать наверняка — работа была еще не завершена. Я подумал, что стремление Терезы подражать постимпрессионистам вряд ли приведет ее к успеху и принесет денег. Если кто и захочет потратить деньги на приобретение такого рода живописи, то выберет что-нибудь стоящее, а не третьесортное подражание. Мне было жаль, что Тереза растрачивала свой талант в необъяснимой погоне за духом постимпрессионизма. По пути в спальню я в унынии представил себе ее рисующей мелкими точечками в технике Сера...

Кровать была не убрана, из раскрытой сумочки Терезы высыпалась всякая мелочь, купленная в дюжине дешевых магазинчиков, чулки валялись на полу, одежда была в беспорядке разбросана по стульям. На куче грязного белья дремал еще один кот. Под плакатом Ленина на каминной полке лежала груда левацкой литературы, и мне пришло в голову, что Тереза собирается воплотить в искусстве свой нечаянный интерес к коммунизму. Сегодня только проамериканское направление в искусстве имело будущее, и если Тереза собирается жить, хорошо себя ощущать и регулярно выставляться в Нью-Йорке, то на смену Ленину должен прийти Кларк Гейбл в костюме Ретта Батлера, героя романа «Унесенные ветром». Это произведение было столь же проникнуто американским духом, как и яблочный пирог.

Кот лениво открыл свои желтые глаза и уставился на меня с кучи грязного белья. Я отхлебнул виски и ответил ему пристальным взглядом. Он закрыл глаза только тогда, когда из ванной появилась Тереза, закутанная в отвратительное полосатое полотенце. Она плюхнулась на мятые простыни позади меня и роскошным движением сбросила полотенце.

Я поставил стакан, сбросил с себя одежду и овладел ею.

Кот с любопытством наблюдал за нами ясными желтыми глазами.

— Налить тебе еще? — спросила Тереза, когда все кончилось.

— Нет, спасибо.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, и я испытывал почти те же ощущения, что недавно в переполненном городском автобусе, окруженный оборванцами, в непосредственной близости от другой человеческой жизни, но полностью изолированный, совершенно одинокий.

— Поговорим о чем-нибудь?

— Не хочется.

Я вдруг вспомнил свою первую жену Вивьен, которая объясняла, как это неприятно и оскорбительно, когда у мужчины отсутствуют самые элементарные понятия о хороших манерах. Я бы не удивился, если в одно прекрасное утро обнаружил бы, что Тереза разорвала наше соглашение и заключила его с кем-нибудь другим.

— Извини, — я поцеловал ее в губы и нежно погладил грудь. — Я понимаю, что веду себя ужасно, но сегодня был тяжелый день.

Она поцеловала меня в ответ, слегка пожала руку и вылезла из постели.

— Давай что-нибудь съедим. Я целый день ничего не ела и ужасно проголодалась. Я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое. Чего ты хочешь?

— Гамбургер.

Больше всего я ценил в Терезе то, что она никогда не приставала ко мне с глупыми вопросами. Она только спрашивала, чего я хочу, и затем пыталась выполнить мое желание. Я был уверен, что нравлюсь ей, однако был не настолько глуп, чтобы принимать за чистую монету ее признания в любви в минуты интимной близости.

— Где же кетчуп? — пробормотала она, шаря по кухонным шкафчикам.

— Посмотри среди кошачьей еды.

Художники — странные люди. Кевин часто любил повторять известное высказывание, приписываемое Скотту Фицджеральду: «Очень богатые отличаются от тебя и меня». Но я придерживался точки зрения Хэмингуэя: богачи — такие же люди, как и мы, только у них больше денег. На самом деле в этом мире существует разница не между бедными и богатыми, а теми, кто создает, и теми, кто не способен создавать. Я, Корнелиус Ван Зейл, мне сорок два года, и точно так же, как тысячи рабочих, получающих мизерное жалованье, я горжусь своей семьей, чертовски много работаю и люблю по случаю пропустить стаканчик пива и поиграть в шашки или посмотреть бейсбол. И хотя Тереза Ковалевски, двадцати шести лет, как всякая добропорядочная домохозяйка, получала удовольствие от походов за покупками, готовки, уборки и прочих чисто женских забот, но стоило ей только почувствовать тягу к холсту, как она мигом бросала свои прежние занятия, и хозяйство ее приходило в страшный упадок. Иногда мне казалось, что талант художника накладывает определенный отпечаток на человеческий мозг. Трудно представить, что человек, способный одновременно существовать во внешнем, реальном, и внутреннем мире, мире своих творческих грез, может оставаться при этом в здравом уме. Не удивительно, что Ван Гог отрезал себе ухо, Мунк рисовал крики, а Босх был помешан на дьяволе. Представьте себе человека, в чьей голове рождаются подобные картины, идущим покупать хлеб у какого-нибудь идиота, болтающего о погоде.

Сэм думал, что Тереза была моей собственностью, но он ошибался. Никто не мог распоряжаться Терезой, даже самый богатый человек на Земле не мог выкупить ее у ее искусства. Я знаю художников, я изучал их с таким же интересом, с каким этнограф изучает древние культуры. Больше всего меня занимал сам процесс творчества, его таинственная сила, загадочное волшебство, единение с вечностью...

Я сделал над собой усилие и вернулся к реальности.

— Ребенок очень мил, — сказал я, наблюдая, как капли кетчупа падают на мой гамбургер. — И настолько маленький, что трудно поверить, что он настоящий.

— Должно быть, странно иметь ребенка, — произнесла Тереза, будучи не в состоянии представить себе творческий порыв, не связанный с живописью. — У Вики все в порядке?

— Утром врачи сказали Сэму, что роды прошли легко, но сегодня она была чересчур возбуждена, даже плакала.

— Послеродовая хандра.

— Ты так думаешь?

— Похоже на то. Не беспокойся, дорогой, так часто бывает после родов, и это быстро проходит. Вот увидишь, через пару дней у нее все наладится. Кофе хочешь?

— Спасибо.

Теперь, получив медицинское объяснение поведения Вики, я почувствовал себя немного лучше.

— Мне показалось, что Сэм и Алисия решили, что это я ее расстроил, но это не так. Я просто удивился, что они решили дать ребенку немецкое имя.

— Доверь Сэму размахивать немецким флагом! — сказала Тереза, предлагая мне молока к кофе.

— Они собираются придать его имени английское звучание, добавив Эрик, но я-то думал назвать его в честь моего великого дяди, который оставил мне все деньги. Кроме всего прочего, именно Пол вытащил Сэма, когда тот был помощником садовника и подстригал кусты. Сэм обязан ему всем.

— Сэм и тебе многим обязан. Ребенка надо было бы назвать Пол Корнелиус.

— Ну, я знаю, что многим не нравится имя Корнелиус. — Я занялся гамбургером. — Но лично мне, — я снова решил поделиться с Терезой сокровенным, — мне оно всегда нравилось. Оно необычное, особенное. Именно поэтому я не позволял никому, кроме Сэма, Джейка и Кевина, называть меня Нейлом, а они называли меня так только благодаря Полу. Он полагал, что Корнелиус — слишком сложное имя для подростка, а я в то время был в таком восторге от Пола, что не мог ему объяснить, что это имя придавало мне уверенности в себе. Нейл — это обычное имя, а Корнелиус — замечательное.

— Может быть, следующий будет Пол Корнелиус. И я думаю, дорогой, что не стоит об этом беспокоиться. Все пройдет. Не забывай, это было большое событие, которое потребовало и большого напряжения.

— Ты права. И кстати об эмоциях, мне хотелось бы, чтобы Сэм прекратил вести себя так, будто он знает секрет вечной молодости. Меня он раздражает почти так же, как Алисия, когда она весь день напролет говорит только о внуке. Боже, я не понимаю, почему, если моя дочь родила ребенка, каждый считает своим долгом обращаться со мной, как с потенциальным клиентом дома престарелых.

— Ешь свой гамбургер, старина, и продолжим наше занятие.

Часом позже, в кровати, когда мы выпили еще кофе и Тереза поделилась со мной кусочком пирога, я, стряхивая с руки крошки, незаметно взглянул на часы.

— По-моему, мне пора собираться.

— Можешь не торопиться. Я сегодня не буду больше работать.

— Нет, пожалуй, я пойду, надо наладить отношения с Алисией.

— Неужели она была так сурова? У тебя ангельское терпение. Другой на твоем месте давно бы развелся и последовал примеру Сэма — свадебные колокольчики, хорошенькая молодая жена и ребенок в первый же год семейной жизни.

Я молча вылез из постели и начал одеваться. Комната вдруг показалась мне невыносимо убогой.

— Извини, дорогой, я не хотела этого говорить. Я изо всех сил стараюсь не критиковать Алисию, но иногда не получается, и все прорывается наружу. Не обращай внимания!

— Ты ревнуешь?

— Какого черта мне ревновать? Пусть она наслаждается своей никчемной жизнью.

— Ты уверена?

— Дорогой, я люблю тебя, считаю, что ты неотразим в постели и красив как кинозвезда, но неужели ты можешь себе представить, что я переезжаю в твой дворец на Пятой авеню? Я бы свихнулась уже через сутки. И вообще, зачем мне влезать в ее шкуру? Я не хочу детей, и обручальное кольцо вряд ли поможет мне лучше рисовать.

В конце концов все свелось к рисованию. Свадебные кольца, дети и дома на Пятой авеню — все это призраки, посягающие на ее блистательные полотна. Я знал Терезу, а Тереза знала себя. Я был в безопасности.

— Спокойной ночи, дорогой, — сказала она, целуя меня в дверях. — Береги себя.

— Удачи тебе, Тереза.

На улице было темно, дул холодный весенний ветер. Я поднял воротник, взял такси и вскоре оказался в совсем другом мире на Пятой авеню.

После посещений Терезы я всегда принимал душ. Это не было связано с санитарным состоянием ее квартиры. В начале нашего знакомства я принимал душ перед тем как от нее уйти, однако вскоре обнаружил, что к моменту возвращения домой мне уже можно было принимать душ снова. Я потратил много времени, размышляя о причине этой фанатичной склонности к чистоте, и пришел к выводу, что она кроется в двойственном характере моей жизни. Как-то мой учитель в Бар-Харборе рассказывал мне об обычае в Древнем Риме совершать акты очищения после празднования некоторых языческих обрядов.

Я стремительно направлялся вверх по лестнице на свидание с душем, когда Алисия окликнула меня из холла. Я не остановился — желание принять душ было слишком сильно — но лишь повернулся и взглянул на нее: на ней было серое платье с бриллиантовой пряжкой на плече, из-под гладкой линии волос выглядывали бриллиантовые серьги. Она была бесподобно красива. Я автоматически ускорил шаг.

— Корнелиус, подожди!

— Дай мне пять минут! — Я влетел в ванную, запер дверь, разделся и засунул одежду в угол за мусорное ведро подальше от чужих глаз. Затем с невообразимым облегчением встал под душ.

Медленно досчитав до ста восьмидесяти, я выключил воду и в течение следующих шестидесяти секунд тщательно вытирался. Знакомая процедура успокаивала. Почувствовав себя гораздо лучше, я обмотал полотенце вокруг бедер и убедился, что все как следует закрыто. Это была важная часть процедуры, поскольку никто, даже Тереза, не должен был видеть меня нагим. На самом деле однажды Тереза случайно увидела меня обнаженным, простыня, которую я обычно натягивал на себя, слетела с меня. И поскольку Тереза ничего не сказала, я тоже сделал вид, что ничего не произошло. Люди ведь устроены по-разному, и насколько я знаю, маленькие яички встречаются так же часто как среди тех, кто переболел свинкой, так и среди тех, кто никогда не слышал такого слова как «орхит»[12]. Но я был уверен, что это не так. Кроме того, меня интересовало, что думает Тереза по поводу моей чрезмерной застенчивости. Однако после некоторых размышлений я понял, что ее это мало занимает. Тереза всегда сосредотачивалась на главном. А поскольку мои сексуальные возможности были на высоте, ее абсолютно не беспокоило, что я ложусь в постель в трусах и снимаю их, только тщательно укрывшись простыней.

С полотенцем на бедрах я открыл дверь ванной комнаты и с удивлением обнаружил Алисию, которая ждала меня в спальне. Мои руки автоматически потянулись к полотенцу, дабы проверить надежность прикрытия.

— Извини, что я тебя побеспокоила, — сказала Алисия, и я вдруг заметил, что она взволнована, — но нужно срочно что-то решить. Здесь Вивьен. Сразу, как только она узнала от Сэма о рождении ребенка, она тут же первым самолетом вылетела из Майами и теперь желает знать, почему Вики не принимает посетителей. Она сказала, что не уйдет отсюда, пока не поговорит с тобой лично.

— О, господи! Как она сюда попала?

— Она приехала, когда мы были в больнице, и новый лакей впустил ее. Я уже сделала Каррауэю замечание, что он плохо проинструктировал его, но...

— Отлично, сейчас я с этим разберусь!

Я нажал кнопку звонка и держал палец до тех пор, пока мой лакей не принес мне чистую одежду. Затем снял телефонную трубку.

— Хэммонд? — обратился я к своему старшему камердинеру, — я хочу, чтобы моя бывшая жена покинула этот дом. Дайте ей денег, купите еду, сделайте все, что она захочет, но выставьте ее отсюда.

Я повесил трубку, переключил телефон на город и позвонил Сэму, полагая, что, поскольку именно он послужил причиной появления здесь Вивьен, то это его обязанность отправить ее обратно во Флориду. Но экономка сообщила, что Сэм отправился обедать.

— Вивьен считает, что это ты запретил докторам пускать ее в больницу, — неуверенно произнесла Алисия, когда я вышел уже в трусах из ванной комнаты.

— О, Боже! Если эта женщина думает, — сказал я, надевая брюки, — что она может проникнуть в больницу и огорчить мою маленькую девочку...

Меня прервали громкие голоса, доносившиеся из коридора, и не успел я застегнуть брюки, как дверь распахнулась и появилась Вивьен, которую еле удерживали Хэммонд и двое его помощников.

— Как ты посмел приказать своим подонкам поднять на меня руку? — кричала она. — Я подам на тебя в суд, мерзавец!

— Попробуй подай. Я сотру тебя в порошок. Хэммонд, вы уволены. Убирайтесь. — Я пытался надеть туфли, пока никто не заметил, что я стою босиком. Человек без носков еще может претендовать на власть, но без ботинок он выглядит просто смешно.

— Теперь послушай меня, ты, сукин сын! — выкрикнула Вивьен.

— Заткнись! — Я разозлился, и голос мой, обычно спокойный, сейчас прозвучал так резко, что все вздрогнули. — Какого черта ты здесь распоряжаешься? И кто тебе позволил волновать мою жену, устраивая здесь безобразные сцены!

— Я хочу видеть свою дочь! Я хочу видеть своего внука! Кто дал тебе право не пускать меня к ним? — Внезапно Вивьен рухнула на кровать. На ней был голубой костюм, туфли на очень высоких каблуках и огромное количество золотых украшений, которые бряцали при каждом ее движении. Из-за слез ее косметика потекла. Она выглядела побитой и одновременно вызывающей.

— Корнелиус, — сказала Алисия тихим спокойным голосом. — Я знаю, сегодня Вики никого уже не сможет больше принять, но, может быть, Вивьен хотя бы посмотрит на своего внука?

— Ради Бога, не упоминай слова «внук»! Неужели ты думаешь, что Вивьен придет в восторг, если ей напомнят о ее возрасте?

— Каков сукин сын! — Вивьен посмотрела на Алисия. — Он даже не гордится тем, что он дед! Ты, наверное, думала, что он будет без ума от своего внука, особенно если учесть, что он не смог произвести своего собственного сына.

Меня чуть не вырвало. Я даже испугался, что не успею добежать до ванны, но тут Алисия сказала:

— Вивьен, меня очень огорчает, что я не смогла подарить Корнелиусу детей, которых он мог бы иметь от другой женщины. Я прошу вас не затрагивать этой мучительной для меня темы. Теперь, что касается сегодняшней проблемы, то я сама отвезу вас в больницу, чтобы удостовериться, что вас там приняли, если, конечно, разрешит Корнелиус. Ты разрешаешь, Корнелиус?

Я не мог посмотреть ей в глаза, боясь увидеть в Них чувство жалости. Я молча подошел к ней, взял ее руки в свои и поцеловал ее. Она солгала, чтобы защитить меня. Меня опять затошнило, когда я понял, с какой жалостью она ко мне относится.

— Замечательно! — саркастически произнесла Вивьен. — Я только что наблюдала маленькую любовную сцену! Теперь, когда ты продемонстрировал, что еще способен целовать свою очередную жену, могла бы я надеяться, что ты проникнешься ее предложением отвезти меня в больницу?

— Ты доставила Алисии слишком много неприятностей для одного вечера, — сказал я. — Я сам отвезу тебя.

— Спасибо, но я с большим удовольствием поехала бы с симпатичной женщиной, которая понимает, как безобразно со мной обошлись.

— Ты поедешь со мной, и тебе это понравится, — ответил я и, опередив ее, отправился вниз по коридору.

— Сколько же времени мы с тобой потратили на ссоры друг с другом, — сказала Вивьен, пудря свой нос на заднем сиденье «кадиллака». — Оглядываясь назад, я вижу, сколько было затрачено энергии! У меня для тебя новость, дорогой. Когда ты будешь старым — таким же старым, как я, — ты станешь совсем по-другому смотреть на мир. Самое главное для меня сейчас — это восстановить отношения с дочерью и видеть как можно чаще внука. А ведь согласись, мы были счастливы, когда зачали Вики. Медовый месяц в Палм-Бич в великолепном замке Льюиса Карсона. Боже, я с трудом верю, что это действительно было, как много времени прошло с тех пор! Помнишь, ты бросил курить, и вместо этого все время ел чипсы в постели после того, как мы занимались любовью? Кто бы мог подумать, что мы, совершенно чужие друг другу люди, сидящие рядом в этой потрясающей машине, — дорогой, какая прелестная обивка! — были когда-то самыми страстными любовниками во всем городе! Фантастика!

— Да, фантастика. Но мы тогда были другими людьми.

— Наверное. Но сейчас ты более привлекателен, чем когда был просто милым подростком с ангельским лицом и пятьюдесятью миллионами долларов в кармане! Забавно, что ты в таком восторге от Алисии. Многих ты перетрахал за это время?

— Катись ты к чертовой матери! — Поистине судьба распорядилась, чтобы я сегодня весь день сквернословил при женщинах.

— Я вспоминаю тебя маленьким благовоспитанным мальчиком, который не позволял себе таких высказываний при даме!

Мне с трудом удалось сдержаться от дальнейшего. Если мы собирались посетить больницу без каких-либо осложнений, то мне не следовало обращать внимания на ее идиотские замечания.

Было уже около десяти, но мне удалось получить разрешение на проход в больницу. Старшая сестра на четвертом этаже сообщила, что Вики чувствует себя нормально, и отвела нас в детскую, где в компании трех младенцев спал Эрик Келлер.

— О! — воскликнула Вивьен, когда нам вынесли малыша. — Правда, он милашка? Можно я его подержу?

Она взяла его на руки. Сестра снисходительно улыбнулась. Сын Сэма безмятежно спал.

— Правда, он восхитителен? — опять прошептала Вивьен. — Ты только подумай, Корнелиус, наш внук! На! Это замечательно!

Придумывая достойную реплику, я взглянул на малыша в надежде испытать хоть часть эмоций, которыми светилось лицо Вивьен, но я ничего не чувствовал. Я опять был в автобусе, окруженный людьми, но в полной изоляции.

— Да, он великолепен, — выдавил я.

Может быть, я ревновал к Сэму, хотя с какой стати? У ребенка должен быть отец, и я не мог пожелать лучшего отца, чем мой друг.

Продолжал ли Сэм оставаться моим лучшим другом? Я был уверен, что да, почти на сто процентов, хотя Жизнь заставила меня критически относиться к дружбе. Однако опасения относительно Сэма развеялись еще в прошлом июне, когда он женился на Вики. Теперь у меня не было сомнений в том, что он действительно любил ее; он, казалось, настолько окунулся в супружеское счастье, что вряд ли захочет расстроить ее рассказами о Терезе.

Я вздрогнул, вспомнив обстоятельства, при которых мы познакомились с Терезой. Откуда я мог знать о чувствах к ней Сэма? Мне и в голову не могло прийти, что Сэм, который всегда предпочитал заурядных блондинок, так безумно влюбится в Терезу, что даже предложит ей выйти за него замуж. Я купался в этой грязи, ни о чем не подозревая. Конечно, я должен был отказаться от Терезы, но она была для меня идеальной любовницей. Последующая привязанность Сэма к Вики убедила меня, что теперь ему безразлично мое отношение к Терезе.

А может быть, не так уж и безразлично? Мне не нравилось, что Сэм выбрал немецкое имя. Это было похоже на демонстративный жест, напоминавший мне, что дать имя ребенку — его привилегия, а не моя. Я привык, что мое слово всегда было решающим, и меня раздражал Сэм, пытающийся лишний раз напомнить мне о моей беспомощности в данной ситуации.

О, Боже! Эрик Дитер!

— Я так счастлива! — сказала Вивьен, все еще слегка всхлипывая. — Дорогой, где-нибудь раздобудь шампанского, — обратилась она ко мне, отдав ребенка няне.

— Этого еще не хватало! — отрезал я и в ту же секунду понял причину своей грубости в отношении Вивьен: я был раздражен поведением Сэма, его нежеланием делиться со мной маленьким Эриком. Я боялся, что кто-нибудь догадается о моих переживаниях. Меня постоянно мучил кошмар: мне казалось, что все жалеют меня — ведь у меня нет родных сыновей.

— Извини, — сказал я Вивьен. — Конечно, я куплю тебе шампанского, но ты не очень огорчишься, если я не составлю тебе компанию? Я сегодня неважно себя чувствую. Куда бы ты хотела пойти?

— В «Плазу». У тебя случайно там не забронирован номер?

— Нет. Тебе нужен одноместный?

— О, дорогой, это было бы блаженством! Извини, что я тебе столько всего наговорила, сейчас ты такой же милашка, как двадцать лет назад.

— У тебя есть деньги на чаевые?

— Дорогой, я думала, ты никогда об этом не спросишь! Не мог бы ты...

Я позвонил из «кадиллака» в отель, чтобы убедиться, что у них есть свободный номер, и выписал ей чек на тысячу долларов.

— Теперь, Вивьен, — сказал я, когда машина остановилась перед входом в отель, — ты можешь заказать себе все, что захочешь, и отлично провести время. Ты не обидишься, если я сейчас поеду домой?..

— Конечно!

Она взяла меня за руку, и я вдруг увидел, какие у нее синие глаза, и впервые за весь вечер почувствовал, что это та самая женщина, на которой я когда-то был женат.

— Я хочу поговорить с тобой, — негромко сказала она, — пожалуйста, поднимись ко мне.

— Хорошо, — сказал я после небольшой паузы и вышел из машины.

Посыльный взял сумки Вивьен, и мы направились прямо к регистрационной стойке. Вивьен заполнила бланки. Мы молча подошли к лифту и также молча поднялись наверх. В номере я дал посыльному пять долларов и собрался заказать шампанского.

— Калифорнийское подойдет? — спросил я, проглядывая список вин.

— Нет, конечно, нет! Мы же обсуждали это еще в старые времена, когда выбирали вина для званых обедов. Странно, что ты этого не помнишь! Я-то думала, что Алисия отучила тебя от пристрастия ко всему американскому. Я предпочитаю немного французского шампанского, и пусть оно будет выдержанное.

— Икру?

— Да, из России.

Я сделал заказ и повернулся к ней. Она наблюдала за мной. Ее лицо было бледное, но спокойное.

— Еще что-нибудь? — вежливо спросил я.

— Корнелиус, мы должны кое-что обсудить. Я решила переехать в Нью-Йорк, чтобы быть поближе к Вики и ребенку. Я, конечно, не претендую на Манхэттен, но мне хотелось бы поселиться где-нибудь в Куинсе. Раньше мне казалось, мир рухнет, если я перееду в Куинс, но теперь мне кажется, что он рухнет, если я буду вдали от него.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и спокойно ответить.

— Я понимаю, что Форт-Лодердейл — это не то, о чем ты всегда мечтала. Возможно, если я куплю тебе дом в Палм-Бич...

— Корнелиус, не пытайся оставить меня во Флориде. Я решила вернуться в Нью-Йорк, и так как я собираюсь жить в одном с тобой городе, то ради Вики мы должны поддерживать хорошие отношения.

— Я думаю, ради Вики мы должны держаться друг от друга на тысячу миль! Смотри на вещи трезво! Конечно, было бы прекрасно, если бы мы излучали тепло и дружбу при встрече с Вики. Но этого не может быть: ты ненавидишь меня, а я ненавижу тебя. Это — действительность, и я предпочитаю иметь дело только с ней.

— Отлично, ты хочешь иметь дело с реальностью! Тогда ответь мне, почему Вики вышла замуж за Сэма? Разве она не избавилась таким образом не только от меня, но и от тебя? Разве она не искала этого всемогущего родителя, который мог бы позаботиться о ней, когда у нас все кончилось? Корнелиус, до тех пор пока мы не изменимся и не станем друзьями, Вики будет продолжать оставаться маленькой девочкой, которая постоянно пытается удрать от нас.

— Избавь меня от своей доморощенной психологии! Это ты разрушила Вики жизнь, а не я! Ты была ей никудышной матерью — именно поэтому Вики попросила суд оставить ее со мной.

— Ты подкупил судью!

— Будь я проклят, если это так! Вивьен, мы опять ругаемся! Послушай меня. Ты можешь переехать в Куинс, но не удивляйся, если Сэм окажет тебе весьма прохладный прием, а я постараюсь видеть тебя как можно реже. Ты ведь прекрасно знаешь, что Вики отвергла тебя, и в этом виновата ты сама. «Что посеешь, то и пожнешь», — как сказала моя мать, вернувшись в Веллетрию.

— А когда ты собираешься «пожинать» то, что «посеял»? Ты хотел отнять у меня Вики за то, что я обманула тебя, выйдя замуж за твои деньги. Это была твоя месть!

— Ерунда! Я хотел сделать как лучше для Вики.

— Если бы ты действительно беспокоился о Вики, ты не разрушил бы тот счастливый дом, который я создала для нее.

— Действительно, это был счастливый дом, в котором ты могла спать с каждым встречным, вплоть до гангстера из Лас-Вегаса, — хороший пример для маленькой дочери, ничего не скажешь!

— Но я же вышла замуж за Денни Дьякони! Убирайся, будь ты проклят, убирайся отсюда, оставь меня одну! Мы не можем друг с другом разговаривать!

Я вышел. В коридоре я встретил официанта, несущего поднос с шампанским и икрой. Я был взбешен попытками моей экс-жены разбить лагерь у порога моего дома и тем самым нарушить размеренный ход нашей семейной жизни. Я спустился на лифте вниз, вышел из гостиницы и сел за руль своего «кадиллака». Это была еще одна попытка вернуться домой к Алисии.

— Моя жена уже спит, Каррауэй? — спросил я дворецкого, вернувшись домой.

— Нет, сэр, она в Золотой комнате.

— Принеси мне виски и содовую, пожалуйста. — Я говорил так спокойно и вежливо только с Каррауэем. Мне не нравились английские слуги с их особыми способностями создавать у своих американских хозяев комплекс неполноценности, но этот был своего рода шедевр, а я всегда предпочитал иметь лучшее. Каррауэй ценил мое отношение к нему и в свою очередь был со мной почтителен. По опыту он уже знал, какие неприятности могут его поджидать в тех домах, владельцы которых имеют самое отдаленное понятие о том, как вести себя со слугами, поэтому он ценил то, что имел.

У нас было пять гостиных на первом этаже, библиотека, столовая и танцевальный зал, но мы, как правило, пользовались лишь маленькой и уютной Золотой комнатой. Вивьен когда-то выбрала для этой комнаты оригинальный золотой декор, но позднее по указанию Алисии золотые шторы были сняты, золотая обивка заменена на другую, а золотых тонов ковер отправлен на чердак. Теперь доминирующим цветом в комнате стал бледно-зеленый, но она по-прежнему называлась Золотой.

Когда я вошел в комнату, Алисия и Сэм вскочили, как будто я застал их за чем-нибудь непристойным.

— Привет, — сказал я, нарушая молчание. — Я только что выгрузил Вивьен возле «Плазы» и чувствую, что мне необходимо выпить. Рад видеть тебя, Сэм. Прости за неприятности, доставленные тебе в больнице. Ты был еще раз у Вики?

— Нет, я решил, что не стоит. — Он снова тяжело сел, — крупный мужчина в дорогом костюме, его глаза подозрительно смотрели из-под очков. — Я тоже был чересчур резок и приношу свои извинения.

— Какого черта, ты был абсолютно прав! Она твоя жена, а не моя! И давай забудем об этом.

— Ну что ж, давай забудем!

Вошел Каррауэй с виски и содовой. Он так умел держать серебряный поднос, что казалось, будто он родился с ним в руках.

— Спасибо, Каррауэй.

— Да, сэр. — Англичане никогда не скажут «пожалуйста», только бесконечное «да, сэр». Это позволяет им контролировать ситуацию, которая иначе может превратиться в дружескую беседу у камелька. Англичане — мастера разыгрывать небольшие представления, их манера речи может разрешить любую трудную ситуацию. Мы с Сэмом не были новичками в этой игре. Самым смешным в наших с ним редких стычках было то, что каждый из нас знал следующий шаг другого.

— Ну и отлично, — примирительно сказал я, когда Каррауэй вышел из комнаты. — Что же вы тут замышляли, когда я вас застукал?

По лицу Сэма было заметно, что мой вопрос, требующий конкретного ответа, был ему неприятен.

Он засмеялся и устроился поудобнее, закинув ногу на ногу, пытаясь придать себе вид самый непринужденный.

— Ты так стремительно ворвался, что мы подпрыгнули от неожиданности. Да ничем особенным, Нейл, — просто опять обсуждали имя ребенка. Сказать по правде, у меня есть сомнения: стоит ли его называть в честь моего кузена. Я, конечно, очень люблю Эрика, но ведь Вики никогда его не видела и это имя ей ни о чем не говорит. Может быть, было бы лучше назвать его Пол Корнелиус в честь тебя и Пола. Для Вики это значило бы больше, как, впрочем, и для меня.

— Прекрасно, — сказал я, полагая, что он пытается подсластить пилюлю. Добавим немного кисленького. Улыбнемся. — Интересное предложение! Хочешь знать мое мнение?

— Естественно! — покривил душой Сэм.

— Мне кажется, было бы ошибкой проявлять сентиментальность в отношении Пола, — он всегда презирал ее, и чем больше я об этом размышляю, тем меньше мне хочется получать весточки из прошлого. Нет, — ты прав, лучшего имени, чем Эрик Дитер, придумать нельзя. Тогда в больнице я был очень удивлен, но лишь потому, что был уверен, Вики захочет назвать его Сэмом в честь тебя.

Это была большая ошибка. Мне не следовало говорить заведомую ложь. Во время возникшей паузы я увидел, как Алисия в замешательстве уставилась на недогоревшее полено в камине, мои руки сжались в кулаки, и я спрятал их за спиной.

— Ну, — произнес Сэм, чувствуя, что необходимо как-то разрядить обстановку. — Если ты уверен...

— Какого черта, Сэм, я тут абсолютно ни причем! Я только дедушка, о чем Алисия не устает мне напоминать!

Еще одна ошибка. Мои слова прозвучали злобно и ревниво. От напряжения у меня появилась испарина. Надо было срочно перевести все в шутку.

— Я себя чувствую столетним стариком! Пожалуй, я пойду в спальню и попробую омолодиться. Не бери в голову, Сэм, а, ты, Алисия, закажи ему еще выпить.

Я вышел из комнаты, тихо прикрыл дверь, сделал несколько шагов в сторону, а затем вернулся обратно и прильнул к дверям.

— О, черт, — говорил Сэм, — кажется, он расстроился? А мне казалось, что все идет нормально.

— Я советую тебе пока не настаивать на Поле Корнелиусе, а то испортишь все еще больше.

Я тихо отошел.

Поднявшись наверх, я отпустил слугу, сел на кровать и с трудом разжал кулаки. Я не мог понять, почему я так плохо справился с ситуацией. Вероятно, я был очень расстроен. Но почему? Я попытался проанализировать свое поведение. Всегда возникали проблемы, которые могли бы меня действительно огорчить. Я ненавидел их за то, что они считали меня неврастеником, человеком, с которым надо обращаться как с маленьким ребенком, хотя я прекрасно владел собой. Вот уже шестнадцать лет я знал, что у меня не будет сына — шестнадцать лет семь месяцев и пять дней, — и если я жил с этим несчастливым фактом уже шестнадцать лет, то почему это должно беспокоить меня сейчас? Конечно, мне хотелось бы иметь сына, но, как говорила моя мама, вернувшись в Веллетрию, нельзя иметь все на свете, а поскольку у меня было почти все, разве я мог жаловаться. Я и не жаловался, но Алисия всячески пыталась внушить мне, будто я страдаю. Естественно, мне было жалко Алисию, так как она хотела еще иметь детей, но у нее уже были два мальчика, а теперь я дал ей еще и дочь, так что жалеть ей было не о чем. У меня не было чувства вины, когда мы жили вместе одной большой семьей. И почему оно должно было быть? Я вообще не верил в существование этого чувства. Ощущение вины — это для малодушных неврастеников, которые не могут справиться с жизнью. Бог сдает нам карты, а дальше уже каждый играет как умеет.

Шестнадцать лет семь месяцев и пять дней. Звучит как тюремный срок. Седьмое сентября 1933 года, синее небо было подернуто дымкой... Именно тогда кончились мои мечты о большой семье, мои прекрасные взаимоотношения с женой, мое преклонение перед Полом, который заполнил пустоту, образовавшуюся после смерти отца, которого я почти не помнил, — и даже замужество моей сестры подходило к концу, и я оставался один на один с моим зятем, этим сукиным сыном Стивом Салливеном...

Стоя под душем, я вспомнил, что уже принимал его, совсем недавно. Должно быть, я потерял контроль над собой. Интересно, что означал этот повторный душ? Еще один обряд очищения? Возможно, я пытался смыть с себя память об этой ужасной сцене в золотой комнате. Под душем у меня всегда рождались чистые и светлые мысли.

Надев пижаму, я залез в постель, и стоило мне взять в руки книгу, как я услышал скрип двери. Я тут же выключил свет и притворился спящим.

Если бы она поняла, что я сплю, она могла бы лечь ко мне в постель и положить мою руку себе на низ живота. Она делала так раньше, когда жалела меня, и позднее, когда я был импотентом, ей было так жалко меня, что она отказывалась от моих предложений заниматься любовью менее традиционным способом. Она знала, что мне не нравится такая практика, и, без сомнения, полагала, что это очень трогательно с моей стороны предлагать нечто, что мне не нравилось, только лишь ради ее удовольствия. Наша сексуальная связь оборвалась. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, каким я был сукиным сыном, пытаясь из собственного эгоизма воскресить наше счастливое прошлое, но однажды я понял, как она страдает, и положил этому конец.

Я сделал бы для Алисии все, абсолютно все. Когда я впервые понял, что у нас не будет детей, я предложил ей развод, но она предпочла остаться со мной — и не только потому, что я был богат; у Алисии было состояние и наследуемое положение в нью-йоркском обществе. Это удивительно, что красивая женщина предпочла остаться со мной при столь неблагоприятных обстоятельствах, полагая, что я единственный мужчина, способный составить ее счастье. И не было ничего удивительного в том, что я употребил все свое влияние и власть, чтобы сделать ее счастливой. Она хотела, чтобы я полюбил ее сыновей; я сделал все возможное, чтобы относиться к ним, как к своим собственным. Она не любила благотворительность, и я постарался, чтобы ее не касалась эта сторона моей деятельности. Она была достойна самого лучшего дома, какой я мог ей предложить, и я сохранил дом Пола на Пятой авеню, хотя и не любил его. Она желала прекратить наши сексуальные отношения, и я прекратил их. Если бы она потребовала развод, я бы нашел в себе силы осуществить и это, хотя совершенно не представляю, как бы я жил без нее. Я даже предлагал ей завести себе любовника, поскольку считал, что лучше быть покладистым мужем, чем брошенным. Я любил ее. Я хотел ее больше, чем какую-либо другую женщину на свете, и когда я легко, без каких-либо усилий занимался любовью с Терезой, моя импотенция по отношению к жене казалась своего рода приговором — шестнадцать лет семь месяцев и пять дней тюремного заключения в полицейском государстве, где пытки узаконены, а правосудия не существует. Каждый день я просыпался с мыслью: «С меня достаточно! Позволь мне уйти!», и каждый день мой безликий тюремщик напоминал мне, что он выбросил ключ от моей камеры. Тот, кто тасует карты жизни, сдал мне туз пик, чтобы разрушить мой бубновый королевский флеш, и иногда мне казалось, что эта черная карта будет похоронена вместе со мной в могиле.

Луч света за дверью, который связывал наши спальни, исчез, но ничего не произошло. Я лежал один в темноте.

Я опять очутился в городском автобусе, на этот раз это был пустой автобус без водителя, и одиночество ощущалось еще более болезненно, чем я мог себе представить.

Встав с постели, я приоткрыл дверь и прислушался. Тишина. Терзаясь сомнениями, я отошел от двери и попытался проанализировать ситуацию. Мог ли я постучать к ней? Нет, я не мог и мечтать об этом. Может быть, стоит честно и прямо спросить ее, не возражает ли она, если я прилягу рядом и возьму ее за руку? Нет. Она тут же подумает: бедный Корнелиус, он опять не может, пожалуй побалую его, ведь он такой несчастный. А вся ирония заключалась в том, что я не был бедным Корнелиусом. Я был богатым, удачливым, могущественным Корнелиусом, имеющим любовницу, каждый вечер говорившую мне, как я хорош в постели. Так что, если я и был неудачником, то только в воображении Алисии. Но поскольку она полагала, что я неудачник, то я и был им. Все эти беспомощные люди, которые тратят свое состояние на психиатров, могли бы попытаться проанализировать свои поступки самостоятельно. Тем самым они сохранили бы кучу денег. Я не верил в психиатров — это развлечение для женщин и придурков.

Я опять вернулся в спальню. Мысль о придурках напомнила мне о Кевине, а мысль о Кевине, в свою очередь, навела на размышления о том, как мало осталось людей, с которыми я мог бы поговорить. С тех пор как я унаследовал деньги Пола, я не мог уже и мечтать о том, чтобы поделиться с кем-нибудь своими сокровенными мыслями. Исключение составляли те немногие люди, которым я доверял.

Я доверял своей сестре, но мы не виделись уже многие годы, практически с того момента, как она вернулась после войны в Веллетрию. Я доверял Сильвии, которая всегда восхищала меня, но она жила в трех тысячах миль отсюда. Моя мать умерла в 1929 году. Отчим, которого я никогда не любил, тоже умер. Мой отец, фермер из Огайо, на которого, говорят, я похож, умер, когда мне было четыре года. Даже Пол, мой великий дядя, упомянувший меня в своем завещании, ушел от нас двадцать четыре года тому назад, да и он не уделял мне много внимания. Я с болью вспоминал о его безразличии. Я создал культ по отношению к памяти Пола, но никому и в голову не могло прийти, что я ненавидел его за это безразличие, которое, если бы он остался жив, могло перерасти в активную неприязнь.

Несмотря на антипатию, Пол оставил мне все, что я хотел, и поэтому, вероятно, это было правильно — уважать его память. Конечно, очень выгодно быть протеже Ван Зейла: разве я смог бы достичь таких вершин без помощи Пола? В противном случае это заняло бы у меня гораздо больше времени. Защита Пола обеспечивала мне лидерство на пути к власти, хотя теперь это не имеет значения, так как с тех пор прошло слишком много времени. В данный момент существенным было то, что Пол умер и помочь мне было некому.

Кроме членов моей семьи, у меня было трое близких друзей, которые знали меня, когда я был убогим, никому не нужным Корнелиусом Блэккетом из Веллетрии, штат Огайо. Сэм... я уже не был уверен на сто процентов, что доверяю ему. Кевин развлекал меня, но я никогда не относился серьезно к гомосексуалистам. Джейк... да, пожалуй, Джейку я доверял. У него были те же деловые проблемы, и образ жизни соответствовал моему. Пожалуй, Джейк был единственным верным другом, который у меня остался, но мы никогда не обсуждали личные проблемы. Мы беседовали о финансах, политике и искусстве, но никогда о наших семьях, и я знаю почему. Что может сказать человек, любящий свою жену и верящий в святость семейных уз, человеку, который уже многие годы не спит со своей женой и в то же время не пропускает мимо ни одной юбки. Я никогда не критиковал Джейка, я не имел морального права критиковать его после того, как завел интрижку с Терезой, но разница в наших семейных отношениях создавала между нами некий невидимый барьер.

Я включил свет, давая тем самым знать Алисии, что я проснулся. Затем я выключил его и стал ждать. Ничего не произошло. Скорее всего, она заснула. Счастливая Алисия.

Интересно, воспользовалась ли она моим советом и завела ли любовника, но думаю, что этого не произошло. Алисию нельзя было отнести к неразборчивым женщинам, а всем известно, что только такие дамы имеют склонность к внебрачным связям. Эротические мысли не преследуют женщин в такой степени, как мужчин. Когда они видят мужчину, они не представляют его голым и не прикидывают размеры его члена во время эрекции. В их воображении он рисуется в смокинге, с букетом алых роз, а где-то на заднем плане непременно звучит медленный блюз. Женщины романтичны. Они мечтают о любви, а не о сексе, и у Алисии не было любовника. Если бы он был, я бы наверняка знал об этом.

Ее тошнило от секса, это было очевидно. Я не винил ее за это, особенно после всего того, через что я заставил ее пройти.

Я снова поднялся наверх, бесцельно зашел в ванную, затем в туалет и вернулся обратно в спальню. Я выглянул в окно и, взглянув на Центральный парк, подумал о сотнях людей, с которыми я сталкивался по роду своей деятельности. Наверняка должен существовать кто-то, с кем я мог бы поговорить! Это не должна быть глубокая, очень содержательная беседа. Просто непринужденный треп о том, о сем, чтобы снять напряжение.

Я спустился в библиотеку и достал пять записных книжек. В первой были фамилии и телефоны людей, которых я любил приглашать на небольшие обеды, во второй — координаты тех, кого я, как правило, приглашал на большие званые приемы, в третьей — на коктейли, в четвертой — на танцевальные вечера, в пятой — на выставки. Моя секретарша занесла все фамилии в общую картотеку, которая тщательно хранилась, каждые шесть месяцев Алисия собственноручно просматривала ее, перетасовывала людей по разным категориям, заносила туда новые фамилии, вычеркивала старые. Алисия всегда знала, кого я хочу видеть и как часто.

Я уже просмотрел половину первой книжки, когда понял, что уже поздно звонить в Нью-Йорк кому бы то ни было. Я машинально пролистывал страницы, размышляя, стоит ли звонить Сильвии в Сан-Франциско; но был уверен, что она обязательно заговорит о ребенке, а разговоров о маленьком Эрике Келлере с меня было достаточно.

На страничке с буквой «С» мне попалась на глаза фамилия Салливен.

На какое-то мгновение я вернулся назад, в прошлое, к Стиву, к страху, что он уничтожит меня при первой же возможности, к крови, убийству и насилию; назад, к его ужасной женитьбе на Эмили; назад, в кошмарное прошлое, к Стиву, уходящему из банка Ван Зейла и на прощанье пытающемуся дать мне в зубы; к жутким махинациям, к его гибели в Англии на проселочной дороге; к этой женщине, которая довела Стива до ручки, разрушила его брак с Эмили и настроила против меня Пола; туда, к Дайне Слейд, патриотическому жесту, приведшему ее к смерти, ко всей этой крови, преступлениям. Но нет, мои руки были чисты — я мыл их и делал это не раз, — и теперь уверен в своей невиновности: мною управляли. Теперь прошлое было мертво, и оно никогда не возродится, никогда, никогда, никогда.

Я похоронил свои желания в могиле своей памяти и изгнал из настоящего все мысли о прошлом.

Салливен, Скотт. 624. Е. 85, Нью-Йорк.

Я расслабился. Скотт был моим мальчиком; нет, сыном его трудно было назвать — он был моложе меня всего на одиннадцать лет, — скорее младшим братом. Стив выбросил его шестнадцать лет назад — точнее шестнадцать лет семь месяцев и пять дней, в тот самый день, когда я узнал, что у меня никогда не будет сына. Именно в тот день Стив бросил Эмили ради Дайны Слейд.

У него уже было двое сыновей от первого брака, но он не обращал на них ни малейшего внимания, точно так же, как он игнорировал обеих дочерей Эмили. Младший сын Тони всегда представлял для меня загадку, но я не видел его с 1939 года — он уехал жить в Англию, а затем погиб на войне в 1944 году. Скотт пережил войну, он не был похож на своих отца и брата; когда я был со Скоттом, мне никогда не приходила в голову мысль о Стиве и Тони.

Скотт не был крутым воротилой, ежедневно поглощавшим Бог знает сколько спиртного и не пропускавшим ни одной юбки. Он был сдержанным и сообразительным, знал массу интересных вещей. Скотт был молчаливым, тем не менее мог прекрасно объясниться с клиентом, он мог быть жестким и заставить клиентов уважать себя. Он мне нравился. Мужчины, которые не пьют, не курят и (возможно) не занимаются сексом, как правило, скрытые извращенцы. Но Скотт был нормален, я был уверен в этом, поскольку провел с ним много времени и почувствовал бы, если бы что-нибудь было не так. Я наблюдал за ним в течение долгого времени, и мне нравилась его манера вести дела. На самом деле я любил его больше, чем своих пасынков.

Скотт любил полуночничать, до утра зачитываясь научной литературой. У меня обычно не хватало времени для чтения такого рода книг. Скотт никогда не демонстрировал своих обширных знаний, не давал почувствовать своего превосходства, не пытался унизить того, кто не получил достойного образования. С ним можно было беседовать часами; он с увлечением мог обсуждать как сугубо житейские проблемы, так и самые заумные научные теории. Мне кажется, что он очень трезво смотрел на жизнь. Сэм только лишь потому боялся за Скотта, что не мог себе представить, в какой степени тот был реалистом. Скотт ненавидел своего отца и давным-давно вычеркнул его из своей жизни. Он любил меня. Я заботился о нем, оберегал его, делал все возможное, чтобы обеспечить ему карьеру, и для Скотта это значило много. Если бы мы были персонажами одной из пьес Кевина, то Скотт должен был бы иметь на меня большой зуб за разорение своего отца, и возмездие наверняка наступило бы. Но это в литературе, а в жизни у Скотта и в мыслях не было мстить мне. Он слишком любил меня, но даже если бы он ненавидел меня, его ощущение реальности было настолько обострено, что он понимал, что надежды на реванш бессмысленны. Есть люди, которым не следует мстить. Они чересчур могущественны, и это был именно мой случай. Я связан с людьми. Я внушаю им, чтобы они шли за мной, чтобы они уважали меня, и Скотт давно понял это, и теперь я мог наслаждаться дружескими отношениями с ним, ни о чем не беспокоясь. В действительности дружба со Скоттом давала мне очень много. Без него мой мир стал бы куда более скудным.

Я набрал номер.

— Да, — ответил Скотт.

— Привет, Скотт, это Корнелиус. Ты уже спишь?

— Нет, читаю Достопочтенного Беду.

Именно это мне нравилось в Скотте. Все остальные в Нью-Йорке уже либо спали, либо занимались любовью, либо пили или смотрели телевизор, а вот Скотт занимался настоящим делом.

— Достопочтенного кого? — переспросил я.

— Беду. В восьмом веке на севере Англии жил некий образованный монах. И в данный момент я читаю написанную им историю англосаксонской церкви.

— Это книга из общества книголюбов?

— Вероятно. Он пишет об общечеловеческих ценностях.

— Например?

— О краткости бытия и людском невежестве.

— О Боже! Немедленно приезжай ко мне и расскажи об этом. Я пришлю за тобой «кадиллак».

— Пожалей шофера. Я возьму такси.

Я вздохнул с облегчением. Пустота ночи на некоторое время отступит, и я смогу забыть свои проблемы, обсуждая вместе со Скоттом измышления какого-то глупого бедного монаха. Я быстро поднялся наверх, натянул на себя брюки и джемпер, надел кроссовки и вернулся в библиотеку в ожидании Скотта.

Он приехал десять минут спустя, высокий худощавый мужчина тридцати одного года с черными коротко стриженными волосами и темными глубоко посаженными глазами на бледном жестком лице. У него был вид человека, с которым стоит считаться. Мне это импонировало. И хотя я прекрасно понимал, какую опасность представляют излишне амбициозные люди, но уже на протяжении четверти века общался именно с такого рода людьми и прекрасно научился держать их на расстоянии. Я не возражаю против удачливых людей, но до тех пор, пока их великие мечты не выйдут из-под моего контроля.

— Привет, Скотт. — Я улыбнулся и пожал ему руку.

— Привет! — Он сжал мою руку и тоже улыбнулся, демонстрируя взаимное доверие и дружелюбие. — Ты что, спятил? Что за дурацкая затея вытащить меня сюда в час ночи, чтобы обсуждать Достопочтенного Беду?

— Ты что, миллионеров не знаешь? Они выдумывают все что угодно, лишь бы удовлетворить своим причудам, желтая пресса всегда пишет, что мы... Скажи, после того как ты расскажешь мне о монахе, сыграем с тобой в шахматы?

— Мне кажется, что монах был лишь предлогом, чтобы заставить меня тащиться через весь город!

В библиотеке я подошел к бару и достал две бутылки кока-колы.

— Прекрасно, — сказал я, передавая Скотту его кока-колу и усаживаясь в кресло напротив него. — Расскажи мне точку зрения монаха на краткотечность нашей жизни и невежество человечества.

— Ну, в общем так, — протянул Скотт, предложил мне жевательную резинку, и мне пришло в голову, что мы, вероятно, забавно выглядим, живя здесь — в стране, о которой Беда никогда и не слыхивал, — жуя резинку и обсуждая о теории средневекового монаха спустя двенадцать веков после его смерти.

— Беда рассказывает историю, — сказал Скотт, продолжая жевать, — обращения в христианство одного из величайших королей Англии Эдвина Нортумберийского. Эдвин решил посоветоваться со своими помощниками, следует ли ему решиться принять христианство. Итак, они сидели в зале Уайтенгемот и пытались прийти к единому мнению. Это должно было быть величайшим решением, поскольку если Эдвин принимал христианство, то и остальные должны были принять его. Наконец, один из них произнес: «Почему бы нам не попробовать эту новую религию, что мы теряем? Мы же абсолютно невежественны. Человеческая жизнь напоминает полет маленькой пташки, когда она среди суровой зимы залетает в ярко освещенную залу, помедлит минуту в тепле и затем вылетает за дверь, обратно в ночь, в поисках своего конца». Или, проще говоря, нам не известно, откуда мы пришли и куда направляемся, и наша жизнь — как яркая вспышка света в кромешной тьме вечности.

Я попытался сконцентрироваться на самом главном.

— Итак, Эдвин принял христианство?

— Конечно. Они полагали, что любая религия, дающая возможность расширить свои познания, имеет право на существование.

— И что же случилось с Эдвином?

— Он был уничтожен своим заклятым врагом Кадуоллой, и англичане вновь стали язычниками.

— Так что это была напрасная трата времени.

— Мы не можем знать это наверняка. Конечно, были люди, которые вслед за Эдвином обратились в христианство и остались христианами несмотря на победу Кадуоллы. Не забывай, что в конце-то концов христианство победило.

— Вряд ли это послужило большим утешением для Эдвина.

— Почему ты так уверен в этом? Эдвин умер за идею, в которую он верил, за веру, которая, как он полагал, восторжествует.

— Но ведь это не помешало ему потерпеть полную неудачу!

— Смотря что ты называешь неудачей! Ты, вероятно, полагаешь, что смерть всегда означает неудачу?

Я тут же подумал о моем враге Дайне Слейд, погибшей за свою страну в Дюнкерке после удачно прожитой жизни.

— Не могу понять, Скотт, почему тебя тянет читать всю эту приводящую в уныние древнюю историю. Давай лучше сыграем в шахматы.

И мы сели играть. Через некоторое время я спросил:

— Ты действительно веришь, что жизнь — это всего лишь полет пташки в ярко освещенной комнате?

— А ты нет?

— Но тогда жизнь теряет смысл, не так ли?

— Жизнь бессмысленна, — сказал Скотт. — Именно поэтому мне интересно читать философов, которые пытаются найти в миру некий порядок.

— Зачем беспокоиться? Бог создал мир таким.

— А ты веришь в Бога, Корнелиус?

— Конечно. Как и все здравомыслящие люди. Для всего должна существовать некоторая точка отсчета, и этой точкой является Бог. — Я автоматически передвинул пешку. — Твой ход.

— Но это как раз и интересно, Корнелиус. Далеко не все здравомыслящие люди верят в Бога. Например, до возникновения буддизма у китайцев вообще отсутствовало понятие Бога. Другими словами, четверть всего человечества веками жила и умирала, не испытывая необходимости верить в некое сверхъестественное существо.

— Китайцы всегда были со странностями. Это всем известно. — Я налил себе еще немного кока-колы. — Лично я не считаю, что жизнь так уж бессмысленна. Мне, наоборот, она кажется чрезмерно упорядоченной. Относительно своей жизни мне все известно. По воле случая я достаточно богат, и поэтому у меня есть моральные обязательства помочь как можно большему числу людей. Именно это я и пытаюсь сделать с помощью моего Художественного фонда и благотворительности.

— Справедливо.

— У меня замечательная семья, я люблю свою работу и веду прекрасный образ жизни. Я очень счастлив и удачлив.

— Это великолепно, — сказал Скотт, — но лично я считаю, что это напрасная трата времени, спрашивать себя, счастлив ли ты, так как очень немногие могут достаточно объективно оценить происходящее. Мне кажется, что основной вопрос, который надо задать себе, это не «насколько я замечательный?», а «стоило ли все это затраченных усилий?».

— Хорошо. — Я решил, что пришло время поменяться ролями. — Ты в течение многих лет вел аскетичный образ жизни, Скотт, — стоило ли это того?

Скотт засмеялся.

— Конечно! Я давно пришел к выводу, что меня не интересуют скоротечные удовольствия. Они не существенны. Я хочу постичь все достижения человеческого разума, чтобы на вопрос «Стоило ли все это затраченных усилий?» я мог бы уверенно сказать «Да». Мир существует только в твоем уме, поэтому, если ты отрицаешь разум, то таким образом ты отвергаешь мир, в котором тебе приходится жить.

— Все это романтическая чушь. Я далек от всего этого интеллектуального мусора. Твой ход.

Скотт убрал коня из-под удара моего слона.

— Отлично, отвлечемся от меня, давай вернемся к тебе. Стоило ли все это затраченных усилий, Корнелиус?

— Естественно! Я мог бы повторить все заново! Я всегда делал все возможное для того, чтобы вести достойный образ жизни, и никто не может сделать более того, на что способен.

— Действительно, не может! Твой Бог должен быть доволен тобой, Корнелиус!

— Честно говоря, я не ощущаю Бога в качестве отца-наставника, все время стоящего за моей спиной. Мне кажется, что Бог — это сила, некая форма чистой власти. — Я увидел прекрасные возможности своей королевы, но надо было сделать еще три хода. — Я воспринимаю Бога как нечто беспристрастное, — сказал я, размышляя, стоит ли есть его коня. — Вроде правосудия.

— Ах, правосудие! — сказал Скотт. — Это увлекательнейшая идея. Твой ход.

Я дотронулся до его коня.

— Ты имеешь в виду месть? — спросил я как бы между прочим, все мысли о шахматах тут же выветрились из моей головы. — Справедливость в смысле Ветхого Завета? Око за око, зуб за зуб и все такое прочее?

— Нет, в этом плане правосудие меня не интересует, я предпочитаю интеллектуальное возмездие. Гнаться за врагом, размахивая топором, не представляет труда. Месть — это когда человек играет роль Бога. Мне больше нравится, когда в роли Бога выступает сам Бог или, попросту говоря, естественное правосудие.

— Что ты имеешь в виду? Ты говоришь о справедливости в возвышенном смысле. «Мы имеем то, что заслуживаем» и тому подобное?

— Корнелиус, я так же невежествен, как и король Эдвин со своими соратниками, — не следует ждать от меня каких-либо откровений! Я говорю лишь, что мне хотелось бы больше узнать о смысле жизни, — я как средневековый рыцарь, пытающийся найти святой Грааль. Ты когда-нибудь слышал про легенду о короле Артуре?

— Конечно, это же фильм с Джоном Бэрримором? Знаешь, тебе, вероятно, следовало бы жениться или что-нибудь в этом роде. Все эти разговоры о святом Граале наводят меня на мысль о том, что ты становишься таким же чудаком, как этот, как его, ну, я имею в виду парня, который отправился искать эту чашу, — Галахада. С ним было что-то не так?

— Он дал обет безбрачия. В средние века считалось, что целомудрие придает мужчине сверхъестественную силу.

— Чаще вызывает нервное расстройство. Ты ведь, надеюсь, не в такой степени целомудрен, Скотт?

— Ты хочешь знать, не девственник ли я?

— Нет, я уверен, что...

— Были ли у меня связи? — Конечно. У каждого были.

— С женщинами? — спросил я в приступе внезапной паники.

— Ты иногда задаешь странные вопросы, Корнелиус! Конечно, с женщинами. Зачем ломиться в открытую дверь?

Я расслабился и глубоко вздохнул. Наконец-то заговорил он об этом, разумный, физически нормальный Скотт с присущей ему жизненной хваткой. Я начинал нервничать, когда он становился слишком заумным.

— Иногда я беспокоюсь о тебе, Скотт! — сказал я, улыбаясь.

— Неужели?

— Да. — Я взглянул на доску и увидел, что он испортил мне всю задуманную комбинацию. — Вероятно, мне не следует о тебе беспокоиться, не так ли? — поинтересовался я, глядя ему в глаза.

— Нет, Корнелиус, — сказал он, также улыбаясь, — тебе не надо за меня волноваться.

Воцарилось молчание, во время которого я тщательно изучал создавшееся положение на доске и внезапно услышал свой собственный голос:

— Наверное, иногда я кажусь сентиментальным, Скотт, но на самом деле я очень практичен. Ты ведь это понял?

— Конечно, почему же нет! — сказал Скотт, как бы удивляясь моему вопросу. — Ты как Байрон, тебе интересны вещи, какие они есть, а не какими они должны быть.

— Это сказал Байрон?

— Да, в «Дон Жуане».

— Никогда не думал, что поэт может быть столь практичен! — произнес я, окончательно расслабившись, и сделал ход слоном, обеспечив себе победу.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ВТОРАЯ







Loading...