home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Разве я могла представить, насколько он отличается от Корнелиуса? Губы Корнелиуса оставались всегда твердыми, даже когда он целовал нежно, однако поцелуи Джейка были какие-то другие. Его губы были тонкими, нежно очерченными, язык твердым, но опытным в попытке проникнуть в мой рот. Я ощущала весь комплекс эмоций, скрывающихся под этой лощеной видимостью страсти, которая отличалась от прямолинейной манеры Корнелиуса выражать физическое желание, и хотя я пыталась раздвинуть губы, инстинкт самосохранения усиливал мою сдержанность, и я чувствовала, что меня пугает неизвестность.

Джейк остановился. Я почувствовала, что его руки на моей талии ослабли. Его пальцы не двигались, когда он меня обнимал, все же я остро ощущала эти сильные пальцы, давящие на мой позвоночник. Я чувствовала себя испуганной, потерянной, сбитой с толку.

Я видела, как он бросил поспешный взгляд на дверь, как бы желая, чтобы мы поднялись наверх, где была более интимная обстановка, но, разумеется, это было невозможно, поскольку наверняка кто-нибудь из слуг увидел бы нас. Наконец, пытаясь все же создать более уютную обстановку, он сказал тихим голосом:

— Можно задернуть шторы?

Я кивнула, и вскоре шторы скрыли мягкий свет уходящего дня, и хотя в комнате стало темнее, я все еще могла его ясно видеть. Когда он снял свой пиджак, я заметила, что, хотя он был намного крупнее Корнелиуса, он был далеко не так хорошо сложен. Я думала о совершенной линии шеи и плеч Корнелиуса и внезапно почувствовала страстную тоску по нему, не по его физическому присутствию, а по его непосредственному отношению к страсти, благодаря которому ему всегда удавалось пробить броню моей сдержанности.

Джейк снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки.

Когда он снова заключил меня в объятия, я почувствовала увеличивающуюся тяжесть его тела, и в панике осознала, что не смогу теперь высвободиться, не охладив его навсегда. Я сумела, наконец, раскрыть свои губы навстречу его поцелую. Его поведение сразу же изменилось. Неторопливая чувственная сдержанность, делавшая его поцелуи так странно мягкими и совершенно незнакомыми, перешла в более настойчивую страсть, так непохожую на его вежливую манеру поведения, к которой он прибегал в обществе; и когда я впервые увидела грубые яростные ожесточенные проявления его натуры, я с ужасом поняла, что чуть было не отдалась мужчине, которого совсем не знала.

Я не могла больше сознательно пытаться правильно реагировать на его действия. Когда его руки начали двигаться, и я почувствовала силу напряжения, накапливаемого в его теле, мои нервы не выдержали. Я напряглась всем телом и постаралась освободиться.

Он сразу отпустил меня и сделал шаг назад. Его глаза стали темно-фиолетовыми.

Я была напугана.

— Я сожалею... прости меня... я не понимаю... я очень сильно тебя хотела...

— Ты хотела его.

Я видела, как он поспешно попытался скрыть свое возбуждение. Он вытащил носовой платок, тщательно вытер пот со лба и быстро застегнул рубашку до шеи. Затем взял свой бокал виски, осушил его и достал сигарету из кармана сброшенного пиджака. Когда она зажглась, он один раз затянулся и положил ее в пепельницу на время, пока завязывал галстук.

— Джейк, мне трудно что-либо сказать, я чувствую себя так неловко и стыжусь...

— Не будь глупой. Если кто-то и должен чувствовать себя неловко и стыдиться, так это я. Я не могу понять, почему я был настолько наивен, чтобы не представлять себе, что такая сложная проблема не может быть решена так просто. Возьми сигарету. — И, надевая пиджак, он протянул мне свою сигарету.

Я поднесла ее к губам, но не смогла затянуться. Я снова чувствовала себя потерянной, я не знала, что делать, и тогда он взял на себя заботу о разрешении создавшейся ситуации, попросил меня сесть рядом с ним на кушетку, мы курили, и он обнял меня, когда я приблизилась к нему, ища утешения. Через минуту я набралась храбрости и сказала:

— Ты очень рассердился?

— Нет. Разочарован, да, я ведь только человек! Но я не сержусь. Как ты?

— Я так смущена. Можно ли чувствовать себя хорошо после того, что я натворила? По-моему, я просто распадаюсь на части.

Он засмеялся.

— Хорошо бы, я бы тогда с удовольствием собрал тебя заново! Теперь расскажи, отчего все это происходит. Не думаешь ли ты, что я заслужил право это знать?

Я рассказала ему все. Это заняло очень много времени. После этого Каррауэй принес нам сэндвичи и кофе; мне не хотелось есть, но Джейк заставил меня съесть сэндвич с цыпленком. Кофе был крепкий, и я, наконец, почувствовала себя лучше.

— Твоя мысль о том, — сказал Джейк, — что положение можно было исправить браком Вики с Себастьяном, интересна сама по себе, но я сомневаюсь, что ты права. Я думаю, Нейл нуждается в более сильной встряске, чтобы войти в колею.

— Что ты имеешь в виду?

— Видишь ли, он получал все сверх меры, так? Все его представления были искажены. Любой уравновешенный человек на его месте понял бы, что пока он был с тобой, не имело ни малейшего значения, бесплоден он или нет, черт возьми! Боже, если бы у меня была такая жена, как ты... Однако я не хочу отклоняться от темы. В чем Нейл нуждается, так это в хорошем совете, но я не знаю, как бы он смог его получить. Был он у психиатра?

— О, нет! — сказала я, потрясенная. — Он никогда не думал об этом! Я сама была у нескольких психиатров, но...

— Ты? Боже мой, уж если есть нормальные женщины, то ты в их числе! — Джейк поставил свою чашку с кофе, смахнул крошки с манжет и встал. — Я должен идти, иначе получу нагоняй от Эми, когда приду домой. Послушай, дорогая, мы должны встретиться снова. Обычно я работаю до шести тридцати или семи, но, по крайней мере, один раз в неделю я всегда ухожу из офиса в пять часов. Какой день на следующей неделе тебе подходит?

— Это трудно... Видишь ли, к тому времени Корнелиус вернется из Чикаго.

— О, я не собирался предлагать тебе встретиться здесь! У меня есть квартира в восточной части пятидесятых улиц. Почему бы нам не встретиться там через неделю?

— Ну, я... да, мне бы хотелось, но...

— Давай об этом поговорим. Это тебе необходимо.

— Но это не будет тебе неприятно?

— Не говори глупости. — Не ожидая ответа, он написал адрес своей квартиры и дал мне ключ. — В вестибюле есть швейцар, — сказал он, — но если он остановит тебя, скажи, что пришла к мистеру Страусу.

Я взяла ключ и завернула его тщательно в бумагу с написанным на ней адресом. Когда мы пошли к двери, я хотела сказать ему многое, но не могла подобрать слова. Мне даже трудно было произнести просто «благодарю» и «до свидания».

В холле швейцар открыл парадную дверь, мы с Джейком остановились, два актера, играющие вступительную сцену перед своими первыми зрителями.

— Спокойно ночи, Алисия. Благодарю за кофе и сэндвичи.

— Ты очень любезен, Джейк. Спокойной ночи, — сказала я вежливо и стояла, наблюдая, как его автомобиль скользнул в сумерки.

— Я пришла к мистеру Страусу, — сказала я через неделю швейцару в форменной одежде у двери современного дома на Ист-54-стрит. Очевидно, в ежедневной жизни швейцара это было обыкновенное событие. С улыбкой он жестом указал на лифт и сказал: — Квартира шесть, мадам.

Пытаясь вести себя, как будто я привыкла встречаться с мистером Страусом в его квартире, я вошла в лифт, нажала кнопку и задала себе вопрос, сколько женщин держали ключ, который я вытащила сейчас из своей сумочки. Джейк внезапно показался недостижимым, отгороженным от меня десятками связей на стороне. Разумеется, он заинтересовался мной только потому, что я была для него более недостижима, чем женщины, которых он привык соблазнять без усилий, и, чувствуя себя глубоко подавленной, я вставила ключ в замок и открыла дверь.

— Джейк? — позвала я нервно.

Ответа не было.

Закрыв дверь, я прошла на цыпочках через небольшую переднюю в просторную гостиную. Длинные низкие кушетки, обитые тканью унылого малинового цвета, стояли на громадном персидском ковре. На кушетках были разбросаны круглые подушки, покрытые тяжелым материалом с узорами, который соответствовал толстым роскошным портьерам, стены были такого же унылого малинового цвета. Три картины, висевшие в комнате, изображали в деталях венецианские сцены, похоже, это были оригиналы кисти Каналетто, заимствованные из художественной коллекции Рейшмана, в то время как три низких медных стола, добавляющие восточный оттенок к роскошной обстановке комнаты, напомнили, что в жилах американца Джейка, выходца из Германии, текла еврейская кровь.

Почувствовав некоторое отчуждение сильнее, чем когда-либо раньше, я сняла шляпу и пальто и повесила их в пустой стенной шкаф около парадной двери, перед тем как достала из сумочки сигарету. Зажигалка не работала. Я нашла небольшую кухню, но спичек здесь не оказалось; сделав глубокий вдох, я вошла в спальню. Огромная кровать была покрыта громадным малиновым шелковым покрывалом, и снова это мне напомнило не Европу, а Ближний Восток. Пройдя по другому изящному персидскому ковру, я не обратила внимания на обнаженную фигуру во весь рост, в манере французских импрессионистов, — это была единственная картина в комнате, — и открыла выдвижные ящики тумбочек по обеим сторонам кровати. Одна тумбочка была пустая. В другой находился тонкий томик карикатур, перепечатанных из «Нью-Йоркера», книга переведенных поэм Гете и три пакета презервативов.

— Алисия? — позвал Джейк, когда вдалеке открылась парадная дверь.

Виновато закрывая ящик, я поспешила обратно в гостиную.

— Извини, — сказала я бессвязно, — я просто... что ты принес?

Джейк держал большой коричневый бумажный пакет. Мы поцеловались небрежно, как будто встречались каждую неделю в течение двадцати лет, и затем он прошел на кухню.

— Я давно здесь не был, — сказал он. — Я просто зашел в магазин, чтобы пополнить кое-какие запасы. — Открыв пакет, он вынул бутылку «Джонни Уокер» с черной этикеткой, банку с оливками, лимон, четыре бублика, полфунта мягкого сыра и несколько ломтиков копченой лососины. — Здесь есть джин и вермут, — сказал он. — Сделать тебе мартини?

— Ну, я обычно не пью мартини, но, может быть...

— Подожди минутку. — Он стал тщательно осматривать кладовку под полкой. — Последний посетитель этой квартиры, по-видимому, унес две бутылки вермута и полторы бутылки джина. Боже мой, какая дешевка! Ты будешь очень возражать против виски?

— Я никогда раньше не пила виски. У моего отца было старомодное представление о том, что должны пить женщины.

— Я позвоню, чтобы принесли ликер.

— Нет, нет, дай мне попробовать виски! Только сделай его очень слабым.

— Разумеется. — Он начал готовить напитки. — Ты любишь бублики?

— Я...

— Никогда не пробовала? — Он улыбнулся, его глаза сверкали от удовольствия, но в них сквозило некоторое беспокойство: как будто я была такой же незнакомкой для него, как он для меня.

— Конечно, я пробовала бублики раньше, — сказала я дерзко. — Почему бы нет? Для того, чтобы есть бублики, не надо быть евреем!

Он засмеялся, и некоторая напряженность между нами немедленно исчезла.

— Хорошо! Давай поедим позже. Хочешь курить?

Мы прошли в гостиную и сели на одну из малиновых кушеток. Она была очень удобной.

— Что ты думаешь об этой квартире? — спросил Джейк, не давая мне снова разволноваться.

Я не знала, что сказать, так как поняла, что у нас разные вкусы. Мне нравились светлые нарядные комнаты в пастельных тонах с элегантной мебелью, не загроможденные.

— Она замечательная, — произнесла я осторожно.

— Но не соответствует лучшим англосаксонско-протестантским стандартам американской аристократии! — сказал он довольный и, не дав мне ответить, поднял бокал и произнес тост: — За нас, — произнес он. — Я очень рад видеть тебя.

Я все еще чувствовала себя потрясенной нашим несходством, но ухитрилась ответить на его улыбку, подняла бокал, чокнулась с ним и пробормотала: «благодарю». Вкус виски был необычен, но мягче, чем мартини. Поставив свой бокал на стол, я отчаянно пыталась собраться с мыслями и сказать что-нибудь, и как бы ощутив мое паническое состояние, он сразу начал говорить.

— Сейчас считается немодным говорить об аристократии, правда? — сказал он между прочим. — Но ты помнишь, как было в старые дни, когда каждый свободно рассуждал о нашем обществе и вашем? Еврейская и американская аристократия, столпы нью-йоркского общества, параллельные линии, которые никогда не пересекаются!

— Я не думала, что мы должны говорить о... — проговорила я быстро и затем обнаружила, что не могу произнести слово, обозначающее пропасть между нами.

— Однако мы должны говорить об этом! — сказал Джейк. — Мы должны обсуждать эту тему бесконечно, пока она не наскучит нам до смерти или не станет просто-напросто камнем на шее.

— Я…

— Разреши мне признаться, как я восхищаюсь твоей храбростью.

— Храбростью?

— Храбростью выйти за пределы условностей, которые мы приучены уважать.

— Ты имеешь в виду...

— Предполагается, что параллельные линии никогда не пересекаются. Ты дотянулась и соединила их. Возможно, кому-нибудь, кто воспитан по-другому, трудно понять, какая потребовалась храбрость.

— Нет, это не храбрость, это просто... — Я старалась объяснить, как неважны в данном случае наши различия. — Разумеется, нельзя делать вид, что различий нет, — сказала я наконец, — однако теперь кажется важным только сходство, на самом деле, мы оба произошли из одного и того же мира, даже несмотря на то, что этот мир имеет две отдельные половины. Я чувствую, что, несмотря ни на что, мы говорим на одном языке.

— Ах, но говорить ведь так трудно! — сказал Джейк. — Так легко произносить старые слова и не говорить ничего нового. Вот почему я убежден, что мы должны сказать все, о чем не могли говорить все эти годы, с тех пор, как встретились в первый раз, — сколько лет тому назад? Двадцать? Да не имеет значения, как долго мы решались узнать друг друга, теперь это неважно, а есть другие вопросы, которые я предпочитаю задать тебе. Например, на кого похожа взрослая дочь Дина Блейса, маленькая англосаксонско-протестантская принцесса старого Нью-Йорка?

— Джейк! — я рассмеялась, услышав это ужасное описание и внезапно края пропасти, разделявшей нас, перестали казаться такими безнадежно далекими. — На самом деле, зачем тебе об этом знать! — запротестовала я. — Зачем?

— Ах, ты, таинственная англосаксонка! — воскликнул он, смеясь вместе со мной и переплетая свои пальцы с моими. — Ты готова покорить весь мир во имя своего так называемого хорошего воспитания и хорошего вкуса! Ну, я предпочитаю откровенно признать нелепость общества и даже высмеивать его, если пожелаю. Если не перестать думать о бессмысленном устройстве Вселенной, то можно мигом сойти с ума, так что время от времени лучше смеяться, это излечивает, это ослабляет боль... Теперь, пожалуйста, расскажи мне о своей прежней жизни. У меня есть подозрение, что, несмотря на наши различия, она похожа на мою.

Мы встречались по четвергам, всегда в одно и то же время, не более чем на час. Я рассказала Корнелиусу, что вошла в правление нового благотворительного общества, и он радовался, что я заинтересовалась делом и нашла себе занятие.

Во время наших свиданий Джейк никогда не предлагал перейти в спальню. Мы целовались впопыхах при встрече и тепло при расставании, но между нами не было физической близости. Однако близость, на самом деле существовавшая, стала для меня очень важной. Мы сидели, выпивая его любимое виски, и пока я рассказывала, я разглядывала его пальцы, державшие бокал, его профиль, когда он поднимал бокал к губам. Изгиб его тонких губ становился мне знакомым, а также его высокий лоб, тонкий нос и твердая линия подбородка, и по мере того как дни укорачивались и я видела его только при искусственном свете, я заметила, что его прямые редкие волосы имели нежный золотой оттенок.

На наши свидания он каждый раз приносил какую-нибудь новую необычную еду. После пастрамы, которую я не могла есть, были бублики с копченой лососиной и мягким сыром, затем картофельные оладьи, которые мне показались очень вкусными. И только когда я принесла с собой немного икры и он отказался ее есть, я поняла, что ему нравилась еда, которую он не ел дома. Кухня в особняке на Пятой авеню была слишком роскошной, чтобы признать существование бубликов и пастрамы.

На самом деле мы с Джейком ели очень мало. У меня развился вкус к виски, хотя дома я осмотрительно продолжала пить херес на тот случай, чтобы Корнелиус не поинтересовался, где я приобрела новые привычки. Я больше, чем обычно, курила, но никогда не испытывала чувства вины, потому что Джейк был заядлым курильщиком, он закуривал одну сигарету от другой. Иногда мне казалось, что он курит так много из-за напряжения, которое испытывает, слушая меня, а иногда я думала, что он курит так много, чтобы притупить сексуальное желание, но точно не знала. Вместо этого я продолжала рассказывать. Я рассказала о моем одиноком детстве с мачехой, которая не любила меня, и отцом, который был поглощен работой, а Джейк курил и слушал, но оставался загадкой. Я рассказывала о пансионах, ужасных летних каникулах, когда меня ссылали в Европу со свитой гувернанток, и Джейк кивал головой и сочувствовал мне, но был непроницаем. Я рассказала ему, как вышла замуж за Ральфа, чтобы уйти из дому, я пыталась описать, как я осознавала себя какой-то особенной, когда рожала своих сыновей, я подробно изложила всю несчастную историю моего первого окончившегося крахом замужества, а Джейк слушал и поощрял меня говорить дальше, хотя я не знала, с какой целью.

И я говорила. Я продолжала рассказывать этому постороннему человеку, который становился все ближе мне, и вот однажды, в середине нашего шестого свидания, мы неожиданно поменялись ролями, и он начал рассказывать мне о своей жизни.

— Конечно, я всегда знал, что мы не такие, как все, — сказал Джейк. — Я всегда знал, что мы особенные. Когда я был маленьким мальчиком, я считал нас королями, сливками старого Нью-Йорка. Мой отец был подобен Богу. Все кланялись нам и считали за честь познакомиться.

Вокруг нас вращалась толпа бедных родственников, что утверждало меня в моей детской уверенности, что мы были центром Вселенной. Тебе трудно представить, как я был отгорожен от внешнего мира, но, возможно, тебе не так трудно представить, какой удар я испытал, когда, наконец, вышел в свет и натолкнулся на предубеждение. Никто не подготовил меня к этому. Мой отец немного поговорил со мной, когда возымел еретическую идею, что я должен поступить в Гротон, но, поскольку я никогда не отходил от дома дальше ворот, у меня не было возможности общаться с мальчиками из другого слоя общества. Администрация в Гротоне очень вежливо поставила моего отца на место, сказав, что не думает, что Гротон является абсолютно подходящей для меня школой, где я буду счастлив.

— Сначала я не мог поверить, что меня отвергли. Потом почувствовал себя больно задетым, но, наконец, я понял, что единственная вещь, которую следует сделать, это стать беззаботным и на все говорить в ответ «ну и что?». Иногда я думаю, что именно с тех пор я стал беззаботным и постоянно говорил «ну и что?».

— Боже, как я сочувствую тебе.

— Затем в мою жизнь вошел Пол, и все изменилось. Ты знаешь, Пол был образован... ты знаешь, он был американский аристократ, проходивший практику в еврейском банкирском доме. Он соединил оба мира. Он и мой отец были так близки, как Сэм и Нейл сейчас. Я не могу вспомнить это время, я был ребенком, а дети не допускались на торжественные приемы, когда родители приглашали Ван Зейлов к обеду. Но Пол, должно быть, заметил меня и пригласил в Бар-Харбор, когда мне исполнилось семнадцать.

— Я был очень робким. Я восхищался Полом, он внушал мне благоговейный трепет. К тому же я боялся трех благовоспитанных мальчиков, которых он пригласил в свой летний дом, а еще боялся Бар-Харбора, убежища самых родовитых американских аристократов, которые считали, что Ньюпорт потерял свое былое положение, и верили, что все излюбленные места отдыха богатых евреев на побережье Нью-Джерси находились далеко за чертой оседлости.

— И вот Пол вытащил всех нас из наших оболочек, и я понял с удивлением, что другие ребята были такими же робкими, как и я. Обычно он заставлял нас обсуждать после обеда заданные им темы, и первой выбрал тему о том, что значит быть американцем. Разумеется, для каждого из нас это должно было означать нечто свое. Я должен был объяснить, на что похожа жизнь еврейского мальчика с Пятой авеню, Кевин — что означает быть выходцем из ирландско-американской семьи, серьезно втянутой в политику, Сэм должен был рассказать нам, каково живется немецкому эмигранту, а Нейл — что означает быть удаленным от общества жителем среднего запада из предместья Цинциннати. Пол заставил нас узнать друг друга, и как только барьеры упали, мы увидели, насколько мы похожи, четверо сообразительных честолюбивых мальчиков.

Я делаю акцент на жизни в Бар-Харборе, так как хочу, чтобы ты поняла, каким это было поворотным пунктом в моей жизни, я хочу, чтобы ты поняла, чем я обязан Полу и почему, когда пришло время, я разрешил ему оказывать на меня влияние. Пол делал для меня все, что отказывались делать преподаватели из Гротона: он ввел меня в этот другой мир и преподнес его мне на блюде с золотой каемкой; как протеже Пола Ван Зейла я обнаружил, что для меня открыты все двери. Но Пол сделал даже больше. Он обращался со мной точно так же, как с другими, а другие, глядя на него, обращались со мной как с равным. У этого окружения не было предубеждений, что придало мне уверенность в своих силах, чего мне так сильно не хватало.

В этом была положительная сторона моего пребывания в Бар-Харборе. Но была также и отрицательная сторона. Является спорным, как далеко такой циничный светский человек, как Пол Ван Зейл, мог зайти в руководстве компанией подростков, особенно таких неустойчивых и растерянных, как мы, — а я чувствовал себя в то время растерянным, потому что именно тогда я понял, что не хочу быть банкиром.

Конечно, отцу я не осмелился бы рассказать об этом. Он был тираном, и мы ужасно боялись его. Подобно твоему отцу, он был поглощен работой, поэтому, к нашему облегчению, мы не слишком много видели его. Правда, он был снисходителен к моим сестрам, по к моему брату и ко мне... Ты знаешь, когда-то у меня был старший брат? Он не отвечал требованиям отца, будучи внебрачным сыном, и отец постоянно бил его, пока как-то раз он не убежал из дому и никогда больше не возвращался. Он погиб в автомобильной катастрофе в Техасе в 1924 году. Только Господь знает, чем он там занимался, и никто никогда не решится об этом узнать. Отец сказал, что его имя не должно никогда упоминаться, а я, разумеется, стал старшим сыном и наследником...

На второе лето, которое я провел в Бар-Харборе, я, наконец, собрался с силами попросить у Пола совета. Но когда я признался, что не могу осмелиться сказать отцу, что не хочу быть банкиром, Пол сказал откровенно: «Если ты на самом деле ненавидишь эту идею, ты должен сказать ему об этом».

Я не мог удержаться от вопроса, так ли уж проста ситуация, но Пол сказал мне вполне определенно, что мне нужно поладить с отцом. Он спросил: «Ты честолюбив, правда?» и я ответил: «Да». Тогда он сказал: «Не хочешь ли ты провести ночь перед сорокалетием, думая о том, как успешно ты удвоил состояние отца?» и я сказал: «Да, хочу, но разве не должно быть в жизни еще что-то, кроме успеха?»

Он просто рассмеялся, похлопал меня по плечу, словно я невинное дитя, и проникновенно сказал: «Ради Бога, иди в банк, или ты проведешь остаток жизни, сожалея о потерянных возможностях! — и добавил: — Ты пока еще в романтическом возрасте, но когда станешь старше, то увидишь более ясно, что идеалы есть не что иное, как камень на шее человека. Моралисты могут осуждать житейский успех, но правда заключается в том, что люди так тщеславны и так мелочны, что считают успех единственным, за чем стоит гнаться. Если ты хочешь преуспеть в жизни, Джейк, ты не должен напрасно тратить время, стараясь разобраться в том, как должна быть устроена жизнь, ты должен сосредоточиться на изучении того, как управляться с жизнью, с такой, как она есть на самом деле».

Итак, я поступил работать в банк и удвоил состояние отца, но в ночь перед сорокалетием у меня не было тех счастливых самодовольных мыслей. Я пригласил жену пообедать и пытался сделать вид, что хочу ей сказать что-то, а затем, когда, наконец, избавился от нее, пошел к женщине, которую содержал, — нет, не здесь, это закончилось на Вест-Сайде — и напился, а когда проснулся на следующее утро с похмелья, все, о чем я мог думать, — это размышлять над тем, что произошло бы, если бы я не спасовал перед моим отцом, а также что произошло бы, если бы я не послушался Пола Ван Зейла.

Моя тайная мечта не имела ничего общего с тем, как зарабатывать деньги с большим размахом, и, по правде говоря, с романтическим представлением о служении людям. Мне хотелось заниматься несколькими вещами: я хотел быть владельцем гостиницы, разумеется, большой! Пятизвездной и указанной во всех лучших справочниках! Я хотел быть владельцем гостиницы в Баварии. Но мне не довелось. Боже, этот зверь Гитлер! Я не могу описать, что я почувствовал, когда вернулся в Германию в 1945 году и увидел, куда нацисты завели страну...

Я был одним из переводчиков, когда начались допросы военных преступников. Я бы не перенес этого, но когда делал пересадку, уже на обратном пути, я оказался в Мюнхене, как раз в то самое время, когда союзники вели работы по разборке Дахау. Зрелище, которое я увидел, об этом нельзя даже говорить, но говорить надо, потому что этого не следует забывать... В конце концов я собрался уехать домой, бежать от всех этих руин — да, это были руины, вида которых я не мог вынести, руины и солдаты, расхаживающие с важным видом и жующие жвачку, — все это такой кошмар, как будто у тебя на глазах произошло коллективное надругательство над Германией, и все — нацисты, союзники и все остальные, — принесли ей только опустошение, только разрушали и зверствовали. А Германия была изумительна, прекрасна. Я никогда не забуду, как перед войной я очень хотел там жить.

Моя жена никогда не чувствовала себя спокойно в Германии, хотя она немецкого происхождения, как и я. Она не хотела говорить по-немецки и делала вид, что забыла немецкий язык. Я не могу понять, почему я женился на ней. Нет, это неправда. Я знаю. Я встречался с этой милой девушкой, мне было двадцать пять, и я полагал, что отец решил довольно долго смотреть на все сквозь пальцы. Он сказал, что было бы неплохо, если бы я время от времени виделся с Эми. Он сказал это между прочим, но приказ я ни с чем перепутать не мог. Эми принадлежала к нашему обществу, ей было девятнадцать, воспитывалась, как и мои сестры, но была красивее моих сестер. Сначала я думал, что она умна. Боже, какая ужасная ошибка жениться, когда ты лишь влюблен...

Я люблю своих детей и все сделаю, чтобы защитить их, но я совсем не знаю, о чем с ними говорить, когда мы вместе. Я вижу их очень редко — слишком занят в банке — и понимаю теперь, что возникла точно такая ситуация, которой я хотел избежать, когда мне было восемнадцать, — весь цикл повторяется снова, но я теперь оказался в положении моего отца. Я ни в коем случае не хотел, чтобы моя жизнь стала повторением жизни моего отца. Но это случилось, и сейчас ничего с этим не поделаешь, за исключением, быть может, того, чтобы не встать на пути моего сына, если он решит, что его не привлекает то будущее, которое я планирую за него, хотя сознаю, что следовало бы воздержаться от этого.

Однако, если Дэвид взбунтуется и решит не работать в банке, понятно, это будет концом Рейшманов, и меня это не может не печалить. Семья Рейшманов также угаснет. Демография не в состоянии объяснить, почему семьи возрождаются и почему приходят в упадок, но, разумеется, это частично обусловлено биологически. Мой прадед приехал в Америку с тремя братьями, и с тех пор за три поколения в их потомстве насчитывается двадцать один мужчина, кроме Дэвида, и в его поколении остается еще один Рейшман мужского пола. Если Дэвид не будет работать в банке, я вступлю в объединение, чтобы сохранить имя, и уйду в отставку как председатель правления, но это, по-видимому, не поможет остановить закат семейной традиции. Возможно, к этому времени мы даже не будем жить на Пятой авеню, спекулянты недвижимостью только и думают, как бы прибрать к рукам как можно больше частных домов, чтобы построить супермаркеты и многоквартирные дома. Как заметил Теннисон, старые порядки меняются и дают дорогу новым.

Но мне не нравится этот новый порядок. По-видимому, он делает мой порядок устаревшим и бессмысленным. Но что я могу поделать? Я думаю, то, что делал всегда: жить беззаботно и делать вид, что мне на все наплевать. Однако это не так. Я очень тревожусь. Я живу в семейном доме, зная, что дни его сочтены; я работаю в семейной фирме, зная также, что она, возможно, перестанет существовать; я живу с женщиной, которую не любил, ради детей, с которыми не могу поговорить и вижу их лишь изредка; я менял любовниц одну за другой, но сама мысль о любви удалялась от меня все дальше. И что все это значит? В чем состоит смысл? Я полагаю, что смысл состоит в том, что нет никакого смысла. Не так давно я пытался говорить об этом с Нейлом, но он отказался обсуждать серьезно этот вопрос. Возможно, я испугал его тем, что поднял проблемы, которыми он сам пока не в силах заниматься, но когда-нибудь столкнется с ними, когда-нибудь он должен будет сказать себе: «Какого черта я делаю, и что все это означает?», и тогда мне хотелось бы узнать, какой он найдет ответ и чем он себя утешит.

Однако мы с Нейлом разные люди. У него есть замечательная привычка видеть все в черном и белом цвете и твердо верить, что Господь всегда на его стороне — шедевр англосаксонского самообмана! Или он на самом деле так думает? Можно ли с умом Нейла — а он определенно не дурак — быть таким дураком? Иногда я думаю, что он воздвигает этот англосаксонский фасад для своей защиты. Иногда я думаю, что он слишком напуган, чтобы созерцать мир, где Бога нет, или мир, в котором Бог, если он существует, враждебен... Но теперь я впадаю в метафизику. Я должен остановиться. Ты поняла, что я пытался тебе сказать, Алисия, моя дорогая, или я просто произнес бессмысленную речь?

Я налила нам обоим немного виски, взяла его руку в свою и нежно сказала:

— Расскажи мне о твоей прекрасной гостинице.

На следующее утро после нашего разговора ко мне приехала Вики. Я заканчивала просматривать дневную почту и передала ее моей секретарше, чтобы она ответила, и одобрила два меню, которые моя экономка представила мне для предстоящих званых обедов, и написала еженедельное письмо Себастьяну. Приказав принести кофе в гостиную, где были радиоприемник и телевизор, я закончила аранжировку цветов в золотой комнате и приготовилась расслабиться в течение получаса за просмотром дневного сериала.

Лакей впустил Вики в дом, когда я пересекла холл.

— Алисия! — воскликнула она. — Ты занята? Я просто решила заглянуть к тебе.

Она выглядела более привлекательно, чем когда-либо. Ее волосы были недавно уложены, на ней было новое синее пальто, которое я никогда раньше не видела. На ее щеках горел слабый румянец. Ее серые глаза сияли от счастья. Внезапно я почувствовала себя старой и скучной.

— Ох, как я рада видеть тебя, дорогая! — сказала я. — Не хочешь ли кофе? — Я повернулась к лакею. — Я только что заказала кофе, позаботьтесь, чтобы хватило на двоих, и принесите, пожалуйста, в золотую комнату.

— Я собиралась приберечь новость до вечера, когда папа вернется домой, — сказала Вики жизнерадостно, — но я просто не могла ждать! И поэтому я забежала к папе в банк и рассказала ему, он прямо весь задрожал, но первое, что он сказал, было: «Дорогая, расскажи Алисии, она будет так рада!» Тогда я собралась позвонить тебе и затем решила: нет, я пойду на Пятую авеню и удивлю тебя...

Мне хотелось посмотреть продолжение дневного сериала. Удалось ли сестре героини в точности установить, кто отец ее ребенка? Я вдруг подумала, что реальная жизнь намного менее интересна. Девушки, по-видимому, всегда точно знают, когда они забеременели, а гордого папашу обычно можно сразу вычислить.

— ...Таким образом, я выскочила из дома, поймала такси...

Когда мы вошли в золотую комнату, я заметила, что севрские часы опять остановились. Я была раздосадована. Я специально приказывала Каррауэйю напоминать новому лакею, чтобы он заводил часы ежедневно.

— Все это кажется очень увлекательным, дорогая, — сказала я. — Надо ли понимать, что...

— Да! У меня будет ребенок! Ох, Алисия, разве это не самая удивительная новость, которую ты могла когда-либо себе представить! — сказала моя сияющая падчерица и бросилась мне в объятья.

— Это прекрасно, дорогая! — я посмотрела на неподвижные часы.

Для Вики время летело вперед в безрассудном пульсирующем вихре, но для других оно давно остановилось, и общество застыло под своим колпаком, защищавшим его от пыли.

— Я очень рада, — сказала я. — Поздравляю! Когда...

— В апреле следующего года!

— Идеально! Весенние крестины всегда так прекрасны. Я должна сшить крестильную рубашку! — Я подумала, что говорю все правильно, но мне трудно быть уверенной в этом, потому что в моей голове все смешалось. — А как Сэм? — спросила я, как раз вовремя вспоминая о нем.

— Трепещет от восторга! На седьмом небе!

— Да, разумеется. Конечно, так и должно быть! — Уголком глаза я увидела, как Каррауэй вошел с кофе. — Каррауэй! — сказала я. — Севрские часы опять стоят. Я очень недовольна.

— Стоят, мадам? Я лично сейчас же внимательно их посмотрю. Возможно, тщательный осмотр или чистка...

— Заводить, вот все, что требуется, Каррауэй, как вам хорошо известно. Нет, не делайте этого сейчас. Я занята с миссис Келлер. Зайдите позднее.

— Как пожелает мадам. — Каррауэй вышел с видом мирского смирения, как будто он грустил по английской аристократии, которой он служил перед войной. Я презирала себя за проявление мелочной раздражительности, но, к счастью, Вики едва ли это заметила; как обычно, она была полностью занята собой.

Я пила кофе, слушая с улыбкой ее болтовню и пытаясь не думать о тех давнишних временах, когда я была какой-то особенной, Алисией Блейс Фоксуорс, талантливой, удачливой, единственной. Боль стала внезапно такой острой, как нож мясника. Я ненавидела себя за то, что не смогла удержать нож в ножнах, и чем больше я ненавидела себя, тем невыносимее становилась боль.

— Дорогая, мне так не хочется уходить, — сказала я, — я бы хотела говорить с тобой целую вечность, но у меня встреча за ленчем.

Вики быстро вскочила.

— О, конечно! Я забежала только на несколько минут, но, пожалуйста, приходите с папой к нам сегодня вечером, мы устроим необыкновенный ужин!

— Благодарю, дорогая, это очень мило. К семи? — я не имела представления, чем Корнелиус собирался заниматься этим вечером, но я смогу выяснить это позже. Моей основной задачей сейчас было избавиться от Вики до того, как она сможет понять, как я холодна и равнодушна, и, проводив ее к парадной двери, я обняла ее так тепло, как могла.

— До свидания, дорогая... Очень благодарна за то, что ты забежала к нам... Я так счастлива за тебя... — Мой голос задрожал. Я отвернулась.

— Спасибо, Алисия... — В голосе Вики слышалось изумление.

Я поняла с облегчением, что она приняла мои чувства за проявление женской сентиментальности, и была этим тронута.

— До вечера. — Я уже поднималась вверх по ступенькам, и, хотя она кричала что-то мне вслед, я не обернулась. Так или иначе я успела закрыть за собой дверь моей комнаты, и только тогда разрыдалась, и чем больше я плакала, тем больше я презирала себя, и чем больше я презирала себя, тем сильнее лились слезы. Пока я пыталась совладать с собой, моей единственной мыслью было, что, если кто-либо когда-нибудь узнает о моей позорной зависти, я наверняка умру со стыда.

Но никто бы об этом не узнал. Никто ко мне больше не пришел. Я была реликтом мертвого мира, подобным севрским часам, реликтом, которым люди восхищаются, но никогда до него не дотрагиваются, реликтом, отгороженным от мира стеклянным колпаком, который никто в настоящее время не дает себе труда приподнять.

Я стала искать молоток, чтобы разбить стекло, и увидела около кровати телефон.

Слезы прекратились. Вытащив из ящика тумбочки телефонный справочник, я стала искать страницы на букву Р.

«Рейшман и К°». Уиллоу 15.

Я набрала номер. Теперь я успокоилась.

— «Рейшман и Компания». Доброе утро, чем могу служить?

— Мне нужно поговорить с мистером Рейшманом. — Я всматривалась в зеркало, чтобы видеть степень ущерба на моем лице. Весь макияж сошел с лица.

— Офис мистера Рейшмана. Доброе утро.

— Позовите его, пожалуйста.

— Я сейчас проверю, не на совещании ли он. Я должна сказать, кто звонит?

Я задрожала.

— Миссис Страус.

— Минутку, миссис Страус. — Раздался щелчок, когда секретарша нажала на кнопку, а я продолжала дрожать, удивляясь, как я набралась мужества побеспокоить его на работе. Я, должно быть, сошла с ума. Какая ужасная ошибка. Может быть, лучше повесить трубку...

— Миссис Страус! — сказал Джейк небрежным тоном. — Какая радость! Чем могу помочь?

Я сжала трубку. Я сказала слабым голосом, звучавшим нестерпимо холодно:

— Доброе утро, мистер Рейшман. Я могу договориться о встрече с вами?

— Конечно! Когда вы свободны?

— Я... — Мужество покинуло меня. Я крепко зажмурилась, как будто могла отгородиться от собственного безрассудства.

— У меня свидание за ленчем, которое я не могу отменить, — сказал Джейк небрежно.

— Ох. Тогда...

— В двенадцать тридцать в центре города?

— Да. Благодарю. Я буду там. — Я повесила трубку. В течение долгой минуты я сидела ошеломленная на краю кровати и затем быстро подвинулась к туалетному столику привести себя в порядок.

Я добралась до квартиры рано, так как хотела выпить глоток виски, чтобы успокоиться перед его приходом. Я боялась, что потеряю хладнокровие и устрою жалкую сцену, что заставит его сожалеть о приглашении. Я полагала, что он придет с едой для ленча. Я должна буду делать вид, что ем, но, возможно, у меня появится аппетит; возможно, когда я увижу его, мне станет лучше.

Я вышла из лифта на шестом этаже, пробежала весь путь по коридору к квартире 6 и начала судорожно искать ключ в сумочке.

— О, Боже, — сказала я, когда не смогла его найти. — Черт возьми...

Дверь широко открылась.

— Очень спешила? — спросил Джейк, улыбаясь через порог.

— Но ты так рано! — сказала я со вздохом удивления.

— Я тоже очень спешил.

— У тебя мало времени?

— У меня сколько угодно времени, — сказал он, обнимая меня, — и я не собираюсь терять его зря.

Дверь закрылась за нами. Освещение в квартире казалось другим, но это было потому, что я никогда раньше не была здесь в полдень. Роскошная гостиная была затенена шторами, однако изысканные, дорогие, великолепные предметы мебели не казались мне больше чуждыми. Мне казалось, будто я попала в страну, в которой никогда раньше не была, но которая знакома мне благодаря долгому усердному изучению.

Руки его крепко держали меня. Я уже привыкла к тому, что он намного выше меня, и когда я подняла свое лицо, я закрыла глаза, не потому, что не хотела на него смотреть, а потому, что не хотела, чтобы близкий друг увидел, что случилось что-то плохое.

— Так прекрасно видеть тебя! — прошептала я, говоря себе снова и снова, что не собираюсь устраивать сцену. — Я очень хотела увидеть тебя...

— Но ты не смотришь!

Я с улыбкой открыла глаза и почувствовала, что слезы ручьем полились по щекам...

— Алисия...

— О, все хорошо, — сказала я поспешно. — Прекрасно. Все удивительно. В конце концов ничего не случилось.

— Ах, ты, таинственная англосаксонка! — сказал он, смеясь. — Самообладание! Дисциплина! Безжалостная напряженная верхняя губа!

Я также засмеялась. Я все еще плакала, когда засмеялась, но теперь я успокоилась, потому что мое несчастье не имело больше никакого значения. Мы сидели на кушетке, и постепенно слезы прекратились. Слезы высохли, потому что я поцеловала его, а когда он целовал меня, мне не хотелось больше горевать. Потому что я стала, наконец, какой-то особенной, не брошенной женщиной, которая никому не нужна, а Алисией Ван Зейл, очень талантливой, очень удачливой, уникальной, и один из самых энергичных мужчин в Нью-Йорке полюбил меня и захотел, чтобы я была с ним.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ПЕРВАЯ







Loading...