home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА ВТОРАЯ

Наша вновь обретенная близость вскоре исчезла. Прежняя напряженность, которую нам с таким трудом удалось преодолеть, вновь сменилась отчуждением, и я была вынуждена вновь напустить на себя холодность, чтобы сохранить договоренность, которую мы так болезненно заключили.

Какая-то ирония была в том, что, как только некоторый сдвиг в наших сексуальных отношениях ослаблял напряженность, которая притупляла мои чувства, во мне вновь просыпалось желание физической близости. Я не сознавала почти ничего, кроме сильного влечения, и в попытке не думать о Корнелиусе я стала, более чем когда-либо, углубляться в дневные сериалы и женские журналы. Я даже неожиданно для себя обнаружила, что вижу эротические сны. Сначала я расстроилась, зная, что мужчинам больше свойственны такие пылкие фантазии, но со временем стала с нетерпением ждать таких снов, так как они давали мне разрядку.

Кто мог предвидеть, что Корнелиус почувствует необходимость в отчуждении, как будто он не хотел слишком приблизиться ко мне из-за боязни оживить прежние отношения, и вскоре я заметила, что он избегает не только секса, но и случайных нежных жестов, пожатия пальцев, утешительных коротких объятий, легких поцелуев. Казалось, в наших отношениях случайные моменты нежности должны стать более частыми, но в действительности мы обнаружили, что любой физический контакт приводит к неловкости. Я боялась потерять его опять и замечала детали, которые ускользали от меня многие годы: средне-западные интонации все еще слышались в его речи, лучезарная улыбка стала еще более ослепительной. Мне нравился его точеный профиль, прямой нос, твердый подбородок, мужественный рот, элегантная линия лба под прекрасными вьющимися волосами. Он был низкого роста, чуть выше меня, но его рост не имел значения, поскольку он был прекрасно сложен, его кожа безупречна, а мышцы натренированы благодаря регулярным заплывам в бассейне.

Я видела его все реже. Он все чаще задерживался допоздна в офисе, как будто, несмотря на признание, его грехи оставались неискупленными, и я предположила, что иногда по вечерам он заезжал к Кевину в Гринвич-Виллидж. Я постоянно твердила себе, какое счастье, что он нашел кого-то, но это лишь подчеркивало глубину моего несчастья, как только я узнала, что он был с другой женщиной.

Я с трудом силилась рассматривать свое положение рационально. Я могла положиться на Корнелиуса в том, что он не будет пытаться заниматься со мной любовью, но это приводило лишь к разочарованию и к чувству вины. Тем более, после того как я так грубо отвергла его в апреле, я не считала, что имею право нарушать наше соглашение. Я решила, что мне следует приспособиться к ситуации, но к ней, по-видимому, невозможно было приспособиться, так как, вопреки всему, что говорил Корнелиус, я не могла представить себе, что найду утешение с другим мужчиной.

На самом деле я рассматривала эту идею теоретически. Раньше, в самые худшие времена, мне иногда приходила мысль найти кого-нибудь, но я сразу отгоняла ее. И не только потому, что Корнелиус был всей моей жизнью и я не могла представить, что либо оставлю его навсегда, либо откажусь от него временно для тайного прелюбодеяния. Да и не только потому, что другой мужчина, чувствуя, что я обожаю своего мужа, не попытается сделать мне предложение. Да и не только потому, что моя гордость подсказывала мне, что для женщины унизительно предлагать себя мужчине, которого она не любит, чтобы удовлетворить физические потребности. Это было потому, что мое сексуальное желание, хотя и сильное, было неумолимо устремлено на Корнелиуса. Никакой другой мужчина не пробуждал во мне желания, и на самом деле я даже не могу рассматривать других мужчин с сексуальной точки зрения, так как влечение к Корнелиусу слишком сильно.

Постепенно это превратилось в навязчивую идею, которая мешала мне сосредоточиться на ежедневных домашних обязанностях, и вот сейчас, лежа в постели в это июньское утро после свадьбы Вики, я поняла, как мне трудно собрать волю, чтобы встретить наступающий день.

Однако я встала, наконец, поскольку приступ астмы позволял мне войти в комнату Корнелиуса и спросить, как он себя чувствует. Однако около двери я заколебалась. Возможно, он смутится, увидев меня. Со стыдом я вспомнила, как проявила слабость, подстрекая его к физической близости со мной прошлым вечером, в то время как должна была избавить его от унижения, связанного с неминуемым провалом, и, признав свой позор, я поняла, что должна попытаться исправить положение. Я подождала, чтобы успокоиться, и затем собралась с силами и открыла дверь между нашими смежными спальнями. Возможно, неловкость исчезла бы, если бы я сделала вид, что злополучной сцены вообще не было.

Я заглянула в комнату. Корнелиус еще спал, но я заметила, не осмеливаясь подойти слишком близко, что он пошевелился, потянулся и открыл глаза.

— Я пришла узнать, как ты себя чувствуешь, — сказала я голосом няни из столичной больницы. — Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы идти в офис?

Он сел так резко, словно я щелкнула хлыстом. Затем я увидела, что напрасно беспокоилась о его состоянии. Его мысли занимала дочь.

— Боже мой, Вики и Сэм! О, Господи... — Он откинулся со стоном на подушки и закрыл руками лицо, как будто мог спрятаться от воспоминаний. Затем он снова сел в постели и рассеянно запустил руку в свои волосы.

— Алисия, должен ли я позвонить ей? Я не знаю, где они остановились в Аннаполисе, но я могу выяснить. Если я позвоню сейчас, я смогу их застать до того, как они уедут в свадебное путешествие!

— Корнелиус... — По крайней мере по этому вопросу я могла быть благоразумна. — Лучше оставить их одних.

— Но вдруг Вики несчастна? Вдруг она нуждается во мне?

— Дорогой, я не думаю, что она может забыть твой номер телефона. Если ей будет нужно, она позвонит. Я уверена, что было бы ошибкой беспокоить ее, когда она, вероятно, на седьмом небе от супружеского блаженства. Теперь о твоем приступе астмы...

— Забудь об астме. Я собираюсь дать объявление в газеты. — Он снова стал самим собой, стремительно бросился в дела, забыв обо всем. Позвонив слуге, он схватил трубку белого телефона. — Тейлор, дай Хаммонда. Я хочу продиктовать объявление в газету о замужестве моей дочери. Да, замужестве, правильно. — Бросив со стуком телефонную трубку, он повернулся к черному телефону, но раздумал набирать номер. — Господи, у меня не хватает духа поговорить с Эмили. Алисия, не можешь ли ты...

— Да, — кивнула я. — Я скажу ей.

— И позвони Сильвии в Сан-Франциско. О, Боже, бедная маленькая Вики...

К счастью, в это время вошел слуга, и, вернувшись в свою комнату, я позвонила, чтобы принесли кофе, перед тем как сесть за телефон.

Я хотела сообщить новость сначала Сильвии, вдове Пола Ван Зейла, но, поскольку с Сан-Франциско разница во времени три часа, было слишком рано звонить ей. Корнелиус любил свою двоюродную бабушку, хотя они виделись редко, поскольку перед войной она поселилась в Калифорнии. Сильвия, которой по возрасту не подходило звание двоюродной бабки, вновь вышла замуж в 1939 году после продолжительного визита в Сан-Франциско к своим кузинам, и ее новый муж был судьей с богатой практикой в районе залива.

Мне подали кофе. Я не могла больше откладывать момент разговора и, стиснув зубы, собрала все свои силы, чтобы сообщить своей золовке, что она оказалась никудышной дуэньей.

Мы с Эмили не любили друг друга, но всегда оказывали друг другу преувеличенные знаки внимания, чтобы не огорчать Корнелиуса. По своей природе склонная к нравоучительству, Эмили осуждала меня за то, что я оставила первого мужа, когда носила его ребенка, и, поскольку я подозревала, что она недоразвита сексуально, меня не удивляло, что она не сумела понять всю силу страсти, которая заставила меня оставить детей, чтобы быть с любимым человеком. Эмили много говорила о христианском милосердии, но, как и многие постоянные посетители церкви, на практике она не исполняла то, что проповедывала. Однако, даже будучи атеисткой, она, вероятно, не смогла бы мне симпатизировать, так как я давно решила, что ее миссия в жизни состоит в самопожертвовании ради детей — своих или чужих, — и она ставила интересы детей выше собственного благополучия. Я подозревала, что во время ее короткого замужества, ее мужу в семье была безжалостно отведена подчиненная роль, но, к сожалению, она выбрала неподходящего человека для выслушивания ее безгрешных идей. Стив Салливен предпочел ее женщине, чьи сексуальные склонности были так же искренни и пламенны, как его собственные.

— Дорогая, — сказала я, когда Эмили сняла телефонную трубку в Веллетрии, Огайо, — это Алисия.

— Алисия, дорогая, какой приятный сюрприз! — Голос Эмили, всегда встававшей рано, чтобы сразу же приступить к своим ежедневным благочестивым делам, звучал бодро. — Как дела в Нью-Йорке?

— Ужасно. Вики сбежала с Сэмом.

Эмили потрясенно молчала. Если бы новость не была так же неприятна для меня, как и для нее, я, может быть, получила бы удовольствие от ее оцепенения.

— Этого не может быть, — произнесла, наконец, Эмили тихим голосом. — Я не верю этому. Когда это случилось?

— Свадьба состоялась вчера. Сэм позвонил Корнелиусу прошлой ночью из Аннаполиса.

— Из Аннаполиса?

— Из Аннаполиса, Мэриленд.

— Я прекрасно знаю, — сказала Эмили холодно, — что Аннаполис в Мэриленде. Я только не могу понять, как Вики могла туда попасть.

Я кратко описала те немногие подробности, которые знала об этом побеге.

— Не могу понять, как ты не заметила, что Вики что-то замышляет, дорогая, — добавила я, не желая упустить возможности ответить на ее холодность. — Ты была с Вики, когда она встречалась с Сэмом в Париже, а молодые девушки никогда не скрывают страстного увлечения, они бесконечно рассказывают о любимом человеке любому, кто их слушает.

— Ты хочешь сказать, что Корнелиус винит меня в этой катастрофе? — спросила Эмили ледяным голосом.

— Нет, конечно, нет, Эмили, дорогая, но...

— Это не моя вина, если Вики была вынуждена выйти замуж за человека, в два раза старшего ее, лишь для того, чтобы уйти из дому!

— Эмили, ты намекаешь...

— Я ни на что не намекаю, я просто отказываюсь принимать на себя любой упрек за случившееся. Более того, я возмущена твоими обвинениями в том, что несу ответственность, поскольку все, что я делала, так это пыталась помочь вам, когда вы поняли, что решить проблемы Вики выше ваших возможностей.

— Я никогда этого не имела в виду...

— О, нет, ты имела. Пожалуйста, могу ли я поговорить с Корнелиусом?

— Он пишет объявление для прессы.

— Очень хорошо. Я поговорю с ним позже, когда успокоюсь. А ты пока можешь передать ему, что я надеюсь, он счастлив, что разрушил жизнь своей дочери.

— Эмили, Корнелиус не хотел, чтобы она вышла замуж за Сэма, — он передумал! Это известие его ужасно потрясло!

— Какой вздор! И ты этому веришь?

— Эмили!

— Ты думаешь, я не знаю собственного брата? И ты думаешь, я не знаю Сэма Келлера? Боже мой, я могла бы рассказать тебе некоторые истории из прошлого... но не стоит его ворошить. Я просто не сомневаюсь, что Корнелиус спланировал это от начала до конца, разумеется, при помощи Сэма. Я даже не хочу называть Сэма другом Корнелиуса. Сэм всегда дурно влиял на него. Если бы Сэма не было у него под рукой с его постоянным стремлением выполнить любое приказание, Корнелиусу и в голову не пришло бы проделывать некоторые из своих сомнительных дел. О, у меня нет иллюзий относительно Сэма Келлера! Я не хочу создавать впечатление, что отношусь к этому с предубеждением, но в конечном итоге он — немец, не так ли? А мы все теперь знаем, на что способны немцы!

— О, как не по-христиански ты рассуждаешь! — воскликнула я, не из желания защитить Сэма, а потому, что я не могла упустить возможности выразить ей свое возмущение. — Мы ведь должны прощать наших врагов! Или мы предоставим это Господу?

Эмили повесила трубку. Я налила себе немного кофе и обдумывала тот неприятный оборот, который я придала разговору, однако пришла к заключению, что она сама вынудила меня к этому. Еще оставалась надежда, что Эмили позвонит, чтобы извиниться, как только поймет, как некрасиво себя вела, и мы сможем поправить наши отношения, а Корнелиус не узнает, что мы поссорились.

Я тщетно задавала себе вопрос, о каком прошлом она упоминала, но, зевнув, подумала, что она имела в виду своего покойного мужа Стива Салливена, которого еще в тридцатые годы пьянство привело к гибели. Меня раздражало, что Эмили канонизировала своего мужа, который оставил ее и ушел к другой женщине, и ее намек, что Корнелиус и Сэм не всегда вели себя как мальчики из церковного хора, удивил меня не только своей глупостью, но и наивностью. Стив пытался вытолкнуть Корнелиуса из банка, который принадлежал Корнелиусу по праву. Это всем было известно. Разумеется, Корнелиусу пришлось защищаться и, вероятно, принять строгие меры, но в большом бизнесе, как на войне, не действуют обычные законы мирного времени, и что касается меня, я никогда бы не стала осуждать Корнелиуса за то, что он сделал все необходимое, чтобы выжить в этом банке. Во всяком случае, его деловой мир на Уолл-стрит меня не касался. А как же иначе? Меня совершенно не интересовало банковское дело. Это был мужской мир, и в нем мне не было места. Для меня имело значение лишь то, что у меня был любящий муж и, что бы ни случилось в. банке, он всегда оставался предан своей семье.

Когда мои мысли вернулись к семье, я подумала, что еще слишком рано сообщать Сильвии новость о замужестве Вики, но я решила позвонить Себастьяну в Кембридж. Себастьян только что закончил второй курс в Гарварде, где специализировался по экономике, но до сих пор не дал мне знать, когда вернется домой на летние каникулы. На прошлой неделе несколько раз я почти уступила желанию позвонить ему, но Себастьян не любил, чтобы я ему звонила без особой нужды, поэтому я твердо решила ждать, пока он не позвонит сам.

Когда я снова взяла трубку, мне пришло в голову, что единственным положительным аспектом побега Вики является то, что это дает мне прекрасный предлог спросить Себастьяна, когда он собирается приехать домой.

— Дорогой, это я, — сказала я нервно, когда он взял трубку. — Ты спишь?

— Да.

— О, извини. Я...

— Что случилось?

— Ну, это по поводу Вики, плохое известие. Я хочу рассказать тебе до того, как ты прочитаешь об этом в газетах. Она снова сбежала.

Наступило молчание.

— Вчера она вышла замуж за Сэма в Мэриленде. Корнелиус и я были ошеломлены, но, разумеется, мы ничего не можем поделать. Нам остается только мужественно переносить несчастье.

Молчание продолжалось. Мое сердце болело за него. Наконец я поспешно сказала:

— Дорогой, я так сожалею...

— Не надо. Хорошо, спасибо за звонок. — Линия отключилась.

— Себастьян... — Мне не удалось спросить, когда он приедет домой. Я обдумывала, звонить ли ему еще раз, но решила, что должна оставить его в покое, чтобы он смог прийти в себя от потрясения и разочарования. Я чувствовала себя подавленной. По всей видимости, в это утро мне суждено терпеть неудачи в телефонных разговорах, и я поняла, что новость настолько плоха, что ее удобнее сообщить письменно. Я позвонила горничной, надела свое самое модное черное платье и спустилась вниз писать письмо Эндрю.

Я любила своего младшего сына, но он никогда во мне не нуждался. Это, должно быть, явилось результатом естественного закона, управляющего человеческими отношениями: если ты отказываешься от ребенка с его рождения в погоне за любовью, ты не должна удивляться, когда твой ребенок ищет материнской любви у своей няни и считает тебя просто приятным гостем, который все время пристает к нему с поцелуями.

Однако, хотя мне было грустно, что лучшие годы детства Эндрю прошли без меня, я все же успокаивала себя тем, что на Эндрю, по-видимому, не отразилось, что он в раннем детстве воспитывался без матери. Он был любимцем не только своего отца, но и своей прекрасной няни, которая любила его как собственного сына. Поэтому, хотя он и рос без матери, он всегда был окружен комфортом и любовью. Вот Себастьян страдал без меня, поскольку был достаточно взрослым, когда я ушла из дому. Иногда я думаю, что сколько бы любви я ни отдавала Себастьяну, я никогда не смогу восполнить то, что некогда предпочла ему Корнелиуса.

Как-то я попыталась объяснить мальчикам, как была очарована, когда Корнелиус ворвался в мою жизнь, но это их не интересовало.

— Я не хотела вас бросать, — сказала я, и слова эти прозвучали неловко, поскольку эта тема все еще причиняла мне страдания. — Меня едва не убило то, что я была вынуждена вас оставить, но я была так беспомощна, как будто потеряла волю. Это было похоже на гипноз. Я не могла действовать иначе.

— Ну и что? — спросил Себастьян небрежно. — Ты же в конце концов забрала нас обратно. Какое это теперь имеет значение? Зачем ворошить прошлое и огорчаться снова и снова?

А Эндрю сказал:

— Вот так да, мама, это как в кино!

Я иногда спрашивала себя, а не легче было бы, если бы у меня были дочери, но мой опыт общения с Вики вскоре меня отрезвил. Я всегда испытывала затруднения при общении с сыновьями, возможно, потому, что в детстве отдалилась от них, и это оставило непреодолимую преграду, или, возможно, потому, что я так отчаянно хотела, чтобы они меня любили, вопреки всему, что я натворила. Раздираемая противоположными желаниями — окружить детей любовью, с одной стороны, и не дать Корнелиусу повода принять чрезмерное баловство за признак того, что я вознаграждаю себя за нерожденных детей, в своем отношении к сыновьям я была то сдержанной, то пламенно любящей.

«Дорогой Эндрю», — написала я в то утро, минут десять грызя ручку. Я не любила писать письма, за исключением писем Себастьяну. Чтобы подыскать правильные слова, я представила себе Эндрю, окончившего семестр в Гротоне. О чем он думает? Вероятно, об играх. Эндрю был таким непосредственным. Я видела его зеленые глаза с искорками, которых в моих глазах никогда не было, его темные волосы, падающие на лоб, его губы, изогнутые в радостной улыбке. Он был мечтой любой матери — счастливый, послушный, хорошо воспитанный восемнадцатилетний сын. Я гордилась Эндрю. Я не могла понять, почему мне так тяжело решить, что ему написать.

«Я думаю, ты не будешь удивлен, узнав, что Вики вышла замуж, — написала я после двух неудачных попыток. — Она вышла замуж за Сэма. Мы с Корнелиусом были очень удивлены, но отнеслись к ним доброжелательно. Не верь мрачным историям, которые ты можешь прочитать в газетах, так как журналисты обязательно что-нибудь напутают. Если ты захочешь поздравить Вики письменно, я уверена, ей будет очень приятно.

Надеюсь, занятия идут хорошо, осталось немного времени до твоего возвращения домой! Несомненно, тебе будет грустно уехать из школы, но как прекрасно ты проведешь здесь время и как нам будет хорошо вместе! Страстно желаю встречи с тобой, дорогой! Крепко целую...»

Я редко писала длинные письма. Я действовала по принципу, что мальчик в школе предпочитает получать короткие письма регулярно, чем длинные письма время от времени, и никто из сыновей никогда не выражал неудовольствия.

Меня охватило очень сильное желание написать Себастьяну, и как только письмо Эндрю было запечатано, я положила перед собой чистый лист бумаги и написала импульсивно:

«Дорогой! Я очень сожалею об этом глупом замужестве Вики, я знаю, как больно тебя это задело, но не сердись на Корнелиуса, потому что он на самом деле не одобрил этого. Когда он узнал о случившемся, он так ужаснулся, что с ним случился сильный приступ астмы. Я сердита на Сэма за то, что он сделал себя посмешищем, женившись на молодой девушке, и я очень сердита на Вики за ее столь несерьезное поведение, хотя, конечно, ей только восемнадцать, и она совсем неразумная, и это следует принимать во внимание. Дорогой, я знаю, ты, должно быть, очень подавлен, но, пожалуйста, смотри на все это с оптимизмом, если можешь. По крайней мере, мы хорошо знаем Сэма и можем быть уверены, что он создаст для Вики подобающие условия. Он ведь не какой-нибудь влюбленный мальчишка, который в жизни-то ничего не видел, кроме своей лачуги где-то в заштатном городке в Калифорнии. Кроме того, для меня полностью очевидно: этот брак долго не продлится! Я даю им пять лет самое большее, и сейчас думаю: к тому времени тебе исполнится двадцать пять и ты устроишься работать в банке, — вся ситуация будет выглядеть совсем по-другому.

Крепко целую, мой дорогой».

Перечитав письмо дважды, я тщательно его запечатала и затем собралась с силами, чтобы написать письмо Вики. После трех набросков, двух чашек кофе и четырех сигарет, которые я так редко курила, я написала следующее письмо:

«Моя дорогая Вики, я, разумеется, была удивлена, услышав о твоем замужестве, но, тем не менее, шлю тебе наилучшие пожелания. Этому способствует то, что все мы очень хорошо знаем Сэма и более чем осведомлены о его привлекательных качествах, которые делают его одним из самых завидных женихов в Нью-Йорке. Я уверена, многие девушки будут завидовать тебе.

Твой отец вполне смирился с этим известием, и ты можешь быть уверена, вас ожидает теплый прием, когда вы возвратитесь в Нью-Йорк. Как тебе известно, я вышла замуж такой же молодой, и порой мне не хватало советов старших относительно незнакомых аспектов супружеской жизни. Я знаю, в прошлом у нас были разногласия, но, пожалуйста, пойми, меня всегда глубоко затрагивало все, что с тобой происходит, и, как единственное дитя своего отца, ты занимала совершенно особое место в моей жизни. С нежной любовью».

Я чувствовала себя такой изнуренной после длительного напряжения, что у меня едва хватило сил вновь взять ручку, но я решила написать последнее письмо. Раздавливая в пепельнице сигарету, я решительно написала:

«Дорогой Сэм, у меня нет желания давать тебе советы, ты, очевидно, сам прекрасно справишься с бытовыми вопросами, но могу ли я предложить тебе и Вики остановиться у нас, когда вы вернетесь в Нью-Йорк? Бедный Корнелиус вынужден принять ситуацию, но он должен знать, что его дочь чувствует себя хорошо и счастлива. Я шлю вам наилучшие пожелания.

Сердечно ваша, Алисия».

Я послала по почте два последних письма на квартиру Сэма, и неделей позже, в пятницу вечером, дворецкий объявил, что мистер и миссис Келлеры прибыли к нам с визитом.

Сэм выглядел стройнее, энергичнее, глаза его блестели. Пресловутое обаяние Келлера было налицо. Вики, одетая в маленькое розовое платье, с бантом, завязанным сзади на ее вьющихся волосах, держала его за руку и смотрела на него с обожанием. Я ожидала увидеть некоторое подобие семейной идиллии, но это всепоглощающее блаженство ошеломило меня так сильно, что я потеряла дар речи. В панике я повернулась к Корнелиусу, но увидела с ужасом, что у него также отнялся язык.

К счастью, Сэм, как обычно, нашел правильные слова, чтобы помочь нам всем сгладить возникшую неловкость, и через несколько минут я способна была искренне сказать Вики:

— Ты выглядишь изумительно, дорогая. Я никогда не видела тебя такой счастливой.

— Как она хороша! — вздохнул Сэм.

Неприятное волнение, которому нет названия, заставило мои пальцы крепко сжаться в кулаки. Я видела, как его рука обвилась вокруг нее, когда они сели на кушетку, видела, как она прильнула к нему и, улыбаясь, смотрела ему в глаза.

— Я не могу понять, почему так долго нет Каррауэйя с шампанским, — сказала я быстро Корнелиусу, когда он встал. — Может, мне...

— Да, позвони. — Корнелиус непостижимым образом тоже оказался на ногах, как будто не мог больше сидеть. Мы посмотрели друг на друга с удивлением и сели опять. К моему ужасу, я поняла, что забыла позвонить.

— Здесь есть пепельница, Алисия? — спросил Сэм небрежно, открывая портсигар.

Я использовала этот новый предлог, чтобы встать, но, когда принесла Сэму пепельницу, пристально посмотрела на него, пытаясь понять, инсценировал ли он это умышленно, чтобы вывести меня из замешательства. Но не смогла понять. Он улыбался Вики и, казалось, не заметил пепельницы, которую я поставила на стол перед ним.

— Ну, дорогая, покажи Нейлу и Алисии фотографии, которые мы сделали на Бермудах! — Он повернулся к нам, чтобы пояснить. — Я взял напрокат яхту, которая доставила нас в Аннаполис в то утро, после того как мы поженились.

— О, было так романтично! — произнесла Вики мечтательно. — А когда мы прилетели на Бермуды, мы нашли пляж, такой роскошный.

— Не собираешься ли ты курить, Сэм? — спросил Корнелиус. — В последнее время моя астма сильно разыгралась.

Мои ногти глубже впились в ладони. Я внезапно поняла, что должна обращаться с Сэмом и Вики с большей теплотой, хотя, почему это так важно, я не имела представления.

— О, не будь смешным, Корнелиус! — воскликнула я. — Конечно, Сэм может закурить сигарету! Я включу кондиционер, чтобы вытянуть дым. Да, Вики, дорогая, покажи нам все эти восхитительные снимки, мне очень хочется их увидеть. Погода была хорошая? Бермуды — это просто рай! Я вспоминаю, это одно из твоих любимейших мест, так, Сэм?

Сэм начал рассказывать своим глубоким голосом о Бермудах, в то время как Вики пустила снимки по кругу. Я как раз попыталась в третий раз поймать нить разговора, когда вошел Каррауэй с шампанским.

— Итак! — преувеличенно громко сказала я, когда мы подняли бокалы. — За счастливую супружескую жизнь!

— Мы вам желаем всего наилучшего, — добавил Корнелиус нежно, и, к моему облегчению, я поняла, что он успокаивается.

— О, благодарю вас! — сказал Сэм с теплейшей, самой пленительной улыбкой. — Мы признательны за это, правда, дорогая?

Я заметила, что все выпили одинаково быстро.

— А также и вам всего наилучшего! — сказал Сэм, дав, наконец, волю своему очарованию, чтобы овладеть ситуацией. — Благодарю за то, что вы устроили нам такой замечательный прием, и за то, что были так необыкновенно щедры и поняли... нет, я имею в виду не это! Я искренне благодарю! Далее, я обязан вам, прекрасным людям, принести извинения за временное нарушение вашего душевного спокойствия, ведь так оно и было, не правда ли? Будем называть вещи своими именами. Но имея в виду все, что нам пришлось пережить, я не вижу, как иначе я мог бы поступить, кроме как похитить ее как юный Ромео. Я знал, что вы оба возражали бы, если бы я пришел к вам и сказал: «Послушайте, как это ни странно, но я действительно хочу жениться на вашей единственной, прекрасной, обворожительной дочери». И будь честен, Нейл, ты еще сомневаешься в моей искренности, да? Но ты не сомневайся. Я люблю Вики, и она любит меня, и мы будем самой счастливой парой во всем Нью-Йорке.

И что удивительно, я поверила ему.

После ухода Келлеров Корнелиус вернулся в библиотеку поработать, но позже из окна своей спальни я видела, как он вышел из дома со своим телохранителем. Он был одет по-домашнему: в белой тенниске, тапочках и голубых джинсах, и я знала, что он собрался к той женщине в Гринвич-Виллидж. «Кадиллак» выполз из ворот; их створки захлопнулись, и, резко отвернувшись от окна, я вышла из комнаты и отправилась бродить по дому.

Дом был очень большой, и мне предстоял долгий путь. Расположенный на углу квартала Пятой авеню, дом возвышался над Центральным парком, хотя главный вход во двор находился на перпендикулярной улице. Пол Ван Зейл построил дом для Сильвии в 1912 году, и после его смерти в 1926 году этот дом со всем остальным состоянием Ван Зейла перешел к Корнелиусу; Ирония заключается в том, что, хотя Корнелиус втайне не любил этот дом, — тяжелая архитектура в европейском стиле едва ли соответствовала его вкусам, — он упорно отказывался продать его. Этот дом был для него символом власти, органичным дополнением к его величественному банку в стиле Ренессанс на пересечении Уиллоу-стрит и Уоллстрит, и так мы остались жить здесь, даже теперь, когда дети выросли. Я не возражала. Я всегда жила в громадных мрачных домах, наполненных антиквариатом. Мой отец, Дин Блейс, сверстник Пола, также был банкиром инвестиционного банка и обладал изысканным вкусом по части домов, и даже после того, как я вышла замуж за Ральфа, ничего не изменилось. Отец подарил нам дворец, наполненный антикварными предметами, в Олбани, где Ральф начинал свою политическую карьеру.

Продолжая прогуливаться по коридорам дворца Ван Зейла, я оказалась в пустой детской. Вивьен, первая жена Корнелиуса, задумала детскую, когда была беременна, однако, поскольку они с Корнелиусом разошлись до рождения Вики, эта комната пустовала, пока я не переехала жить к Корнелиусу. Тогда Себастьян жил в детской несколько недель, пока судья не объявил меня неподходящей матерью и присудил передать опеку Ральфу. Через несколько лет я пыталась превратить детскую в комнату для игр, но дети предпочитали играть в комнате с французскими дверями, открывающимися в сад. С детской нам всегда не везло, и теперь, когда ею не пользовались, она стала грязной и заброшенной.

Я села на маленький стул около лошади-качалки и на некоторое время задумалась. Возможно, стоило распорядиться, чтобы детскую отремонтировали заново и обставили. Я не сомневалась, что в течение этого года у Вики родится ребенок.

Я машинально встала, точно так же как мы с Корнелиусом встали при виде счастливой пары, чья гармония для нас была недостижима. Теперь я могла понять то неприятное чувство, которое продолжала до сих пор скрывать. Я завидовала женщине, муж которой так уверенно доказал свою любовь, что она превратилась в самую сияющую жену, которую я когда-либо видела.

Я презирала себя за завистливость. Затем я поняла, что ненавижу Вики, поскольку это она заставила меня дать волю такому разрушительному постыдному чувству. Я взяла себя в руки. Правда заключалась не в том, что я ненавидела Вики, а в том, что я ее не понимала. Я не понимала, почему она никогда не считала меня матерью, в то время как ее собственная мать совсем не годилась для этой роли. Я не понимала, почему она чувствовала себя дома несчастной, когда я из кожи лезла, чтобы быть доброй и терпеливой. Я не понимала, как она могла обратить внимание на Сэма Келлера, если Себастьян любил ее так сильно. Я совсем не понимала ее. Я становилась очень несчастной из-за этой загадки, недоумения, которому, казалось, никогда не суждено разрешиться.

С большим усилием я сделала еще одну попытку стать благоразумной. В прошлом я старалась для Вики изо всех сил, но сколько можно? Что касается будущего, то, вероятно, теперь, когда она ушла из дома, дела у нас пойдут гораздо лучше. На самом деле, если только я смогу превозмочь свою глупую, унизительную зависть, не будет причины, которая помешает нам добиться наилучших отношений.

Я помнила, как Вики всегда старалась подчеркнуть, какую я веду пустую жизнь. Я понимала, что необходимо изменить свою жизнь, но легче сказать, чем сделать. Что могла я сделать, чтобы моя жизнь стала более интересной? О моих ежегодных благотворительных показах моделей всегда хорошо отзывались в прессе, но в основном я не люблю благотворительность, поскольку слишком застенчива и у меня не хватает организаторских способностей. Моя секретарша, которая была очень расторопна и всегда терпелива со мной, а я, по возможности, старалась ей не мешать, имела карт-бланш в управлении всеми моими благотворительными делами. Я неумна, поэтому не было никакого смысла брать небольшие утренние уроки французского языка или послеобеденные уроки игры в бридж. Я не музыкальна и, хотя хорошо рисую, я не вижу, как могла бы украсить свою жизнь, проводя больше времени за этюдами. Я подумала, может, стоит больше встречаться с людьми, но, будучи женой Корнелиуса, мне приходилось встречаться с большим количеством людей и посвящать большую часть времени и энергии тому образу жизни, которого требовало мое положение. Я иногда думаю, что было бы, если бы я встречалась с людьми, которых интересовала бы я сама, а не то, что я жена Корнелиуса, но эта мысль казалась далекой, граничащей с фантазией. Я была женой Корнелиуса. Меня вполне устраивало подобное положение.

Но Корнелиус завел любовницу. И моя жизнь с ним была пустой. Мне предстояло строить свою жизнь самостоятельно, и это оказалось так трудно, ведь я всегда зависела от других. Я была дочерью своего отца, женой Ральфа, матерью Себастьяна, женой Корнелиуса... и теперь, очевидно, должна стать чьей-то любовницей. Нет никакого смысла продолжать отказываться от этой идеи. Мне стало ясно, что в интересах каждого из нас, я должна положить конец одиночеству, которое делает меня нервной и озлобленной.

Я сказала себе спокойно, словно это было самой естественной вещью на свете: «У меня будет любовная связь». Затем я сказала горячо: «Я должна». Но когда я подумала о Корнелиусе, стройном и гибком, в своих голубых джинсах, голос в моей голове закричал в отчаянии: «Я не могу, я не могу...»

— У тебя все в порядке? — спросил Корнелиус.

— О, да! Просто прекрасно! Сегодня мне позвонил Себастьян. Он приезжает домой завтра.

— Угу. Замечательно. Ну, если ты извинишь меня...

Я почувствовала облегчение оттого, что можно перестать заниматься неразрешимыми проблемами. Я решила, что обдумаю их как-нибудь потом, в конце лета, когда мы вернемся в город после августовского отпуска в Бар-Харборе. Между тем я была возбуждена и заинтригована. Наконец мне что-то предстоит в будущем.

Мой первый муж считал Себастьяна тупым, потому что мальчик начал поздно говорить и вначале отставал на уроках, но когда я смогла больше времени уделять сыновьям, я купила специальные книги, чтобы помочь Себастьяну учить буквы и цифры, и тогда поняла, что он умный. Другие это поняли позже, а я узнала первой. В детстве он немного косил, а зубы выступали вперед. Корнелиус считал его некрасивым; на самом деле он никогда об этом не говорил, но я заметила, как часто он лестно отзывался о внешности Эндрю, в то время как о Себастьяне никогда не упоминал. Однако я нашла в Нью-Йорке самого лучшего доктора, чтобы прооперировать его слегка косящий глаз, и самого лучшего дантиста, чтобы выровнять его зубы, и когда у Себастьяна, подобно многим юношам, появились прыщи, я не стала, как Корнелиус, говорить: «Он вырастет и это пройдет!», я просто отвела Себастьяна к лучшему специалисту по кожным болезням, в результате у него чистая кожа, рост шесть дюймов, привлекательные темные глаза и улыбка, показывающая ровные зубы. Я все еще восхищаюсь тем, каким он стал взрослым и сильным. Иногда, когда я вижу его после долгой разлуки, я едва могу поверить в чудо, что это мой сын, живое напоминание того незабываемого времени, когда я чувствовала себя важной персоной, Алисией Блейс Фоксуорс, одаренной, удачливой, особенной.

В то утро, когда он должен был приехать домой, я сделала прическу, надела новый белый льняной костюм с новой черно-белой в горошек блузой. Юбка, уже и короче, чем по моде прошлого сезона, подчеркивала мою стройную фигуру, и я осталась довольна, что мои старания похудеть не пропали даром. Выбрав маленькую черную шляпку, я нашла свою элегантную черную сумочку и перчатки и направилась на станцию в новом лимонно-желтом «кадиллаке» Корнелиуса.

Поезд опоздал на десять минут. Я стояла около контрольного барьера и даже, когда поезд прибыл, пыталась скрыть волнение, так как боялась смутить Себастьяна неумеренным выражением любви.

Себастьян не любил внешних проявлений чувств.

Когда я увидела, что он идет ко мне, я подняла руку в знак приветствия, мимоходом улыбнулась и сделала небольшой шаг вперед. Мне казалось, что мое сердце вот-вот разорвется от счастья. На нем был измятый летний костюм с его любимым галстуком, который следовало давно почистить; шляпы на голове не было. Потрепанный старый чемодан в руке, возможно, был тяжелым, но он нес его так легко, как женщина сумочку.

— Привет, дорогой, — сказала я небрежно. Я знала: всегда лучше выглядеть чуть-чуть холоднее, чем на самом деле. — Как ты поживаешь? — Я вынуждена была встать на цыпочки, чтобы его поцеловать, поскольку он был слишком высок.

— Хорошо.

Мы шли к машине в дружеском молчании.

— Боже, — сказал Себастьян, когда увидел кадиллак, — какой ужасный цвет.

— Корнелиусу он нравится. Chacun `a son go^ut[9]!

— Не будь слишком высокого мнения о его вкусе. Почему, черт возьми, он не купит приличный «роллс-ройс»?

— Дорогой, ты ведь знаешь, Корнелиусу нравится поощрять развитие американской промышленности!

— Я думал, в настоящее время общая идея заключается в том, чтобы вливать деньги в Европу. Боже мой, какое ужасное место Нью-Йорк — посмотри! Посмотри на всех этих грязных и безмозглых людей, на жалкие улицы! Какие груды отбросов!

— В Филадельфии хуже, — сказала я, повторяя нью-йоркскую шутку.

— Где это?

Мы засмеялись, и когда мы вместе сидели в машине, я не могла удержаться, чтобы не наклониться и еще раз поцеловать его.

— Приятно видеть тебя снова, дорогой.

— Угу. Какие планы? Как обычно? Есть хоть малейшая надежда, что Корнелиус отметит большую семейную вакханалию Четвертого июля и пораньше уедет в Бар-Харбор?

— О, дорогой, ты же знаешь, Корнелиус чтит американские традиции!

— Эмили и компания приезжают?

— Четвертого июля? Да, конечно!

— И Скотт?

— Думаю, что да.

— Слава Богу. Наконец здесь будет хоть одна личность, с которой интересно поговорить.

— Дорогой, ты не должен говорить такие вещи!

— Кто еще приезжает?

— Ну...

— Сэм и Вики?

— Да. О, дорогой...

— Забудь об этом. Я не хочу говорить о ней.

Поездка продолжалась в молчании. Я хотела крепко пожать ему руку, чтобы утешить его, но поняла, что этого делать не стоит. Когда мы прибыли домой, Себастьян тотчас же ушел в свою комнату, закрыл дверь и поставил пластинку «Тангейзера», и только в шесть часов я смогла собраться с духом и побеспокоить его.

— Корнелиус вернулся, дорогой, — сказала я, легко постучав в дверь. — Не хочешь ли ты спуститься вниз и поздороваться?

Себастьян раздраженно вышел из комнаты и молча спустился тяжелой поступью в золотую комнату, где Корнелиус просматривал «Пост».

— Привет, Себастьян!

— Привет.

Они пожали друг другу руки. Они были совершенно разными: Корнелиус светлый и стройный, Себастьян темный и коренастый. Себастьян был выше на несколько дюймов.

— Как поживаешь?

— Прекрасно.

— Хорошо доехал?

— Да.

— А как Гарвард?

— В порядке.

— Великолепно.

Молчание. Я нажала на звонок.

— Чего бы тебе хотелось выпить, Себастьян?

— Пива.

— Хорошо. — Мы ждали. С облегчением я нашла, о чем поговорить. — Дорогой, расскажи Корнелиусу, что ты думаешь об экономическом положении, например, о плане Маршалла?

Вечер прошел без особой неловкости, и в девять тридцать Корнелиус извинился, сказав, что хочет пораньше лечь спать.

— Ты произвел глубокое впечатление своими знаниями, дорогой! — сказала я Себастьяну, как только мы остались одни. — Корнелиус был так поражен, могу тебе сказать.

— Может быть. — Он нетерпеливо заерзал.

Я подумала, что он хочет вернуться в свою комнату дослушать «Тангейзера».

— Ты хочешь пойти спать, дорогой? — спросила я, чувствуя себя обязанной дать ему возможность уйти, если он хочет. Я не хотела быть назойливой.

— Пожалуйста, перестань называть меня все время «дорогой». Раз уж дала мне такое безобразное имя, как Себастьян, будь добра его использовать.

— Конечно! Извини меня. Странно, как эти дурацкие обращения становятся автоматическими. — Я улыбнулась ему и подумала: так сильно любить и безответно. Я машинально осмотрела комнату, как будто в темноте мог кто-то скрываться.

— С тобой все в порядке, мама?

— Да, конечно. А что?

— Ты чем-то обеспокоена.

Значит, даже Себастьян это заметил. Такого унижения я не ожидала.

— Все хорошо, — сказала я спокойно, но яснее, чем когда-либо почувствовала, что неотвратимо приближался тот день, когда у меня не будет другого выбора, кроме как снова вернуться к проблемам, которые так и оставались нерешенными.

— У тебя все в порядке, Алисия? — спросил Кевин Дейли.

Мы сидели на террасе летней виллы Корнелиуса в Бар-Харборе двумя месяцами позже. Корнелиус не получил в наследство летний дом Пола, но позднее он приобрел очень похожий дом по соседству. Выдержанный в стиле средиземноморской виллы, дом состоял из тридцати замечательных комнат, а десять акров благоустроенных садов спускались к морю. Каждое лето я останавливалась здесь с детьми, в то время как Корнелиус проводил с нами столько времени, сколько позволяла ему работа, и каждое лето сюда приезжала из Огайо Эмили со своими двумя девочками, чтобы провести каникулы. Так как ее дочки остались без отца в раннем возрасте, Корнелиус считал, что он должен уделять особое внимание своим племянницам, а они, в свою очередь, воспитывались так, что видели в нем своего второго отца, тем более что родного отца они не помнили.

Так как Корнелиусу всегда нравилось общество детей и помогать сестре он считал своим долгом, я не была против этого, хотя за лето, проведенное с Эмили, я часто доходила до изнурения, однако меня удивляло, что Корнелиус заботился и о приемных детях Эмили. Стив Салливен, бывший муж Эмили, оставил ее. У него были еще два сына от прежнего брака; младший, Тони, погиб на войне, а старший, Скотт, любимец Корнелиуса, работал в его банке.

— А почему нет? — спрашивал Корнелиус. — Почему я должен относиться к нему с предубеждением из-за Стива?

Я не пыталась спорить с ним, но меня поражала эта христианская добропорядочность и абсолютное благородство духа. Все знали, что у Корнелиуса была основательная причина ненавидеть Стива, и мелкий человек постарался бы не иметь ничего общего с детьми Стива, кроме тех, которые приходились ему кровными родственниками через Эмили. Однако Корнелиус проявил милосердие и в 1940 году даже взял на попечение трех детей Стива от последней его любовной связи, от его брака с англичанкой Дайаной Слейд. Во время войны Эмили заботилась о них, и Корнелиус всегда помогал им. Почему он проявлял заботу о них, я не могла понять, тем более что это трудные дети, и я думаю, что даже Эмили с ее терпеливым характером была довольна, когда они выросли настолько, чтобы вернуться в Европу для завершения образования в английском пансионе. В течение первых двух лет после войны они проводили летние каникулы с нами в Бар-Харборе, но как только близнецы Эдред и Элфрида достигли восемнадцатилетия в январе 1948 года, они больше не ездили в Америку, и банковские чеки, которые Корнелиус так щедро послал им ко дню рождения, были возвращены ему.

— Я полагаю, они поняли, что я и так слишком долго терпел их общество, — сказал Корнелиус, но я понимала, что он обижен.

— Я думаю, это показывает, как они чудовищно неблагодарны, — я не могла удержаться, чтобы не сказать этого Эмили, на что она ответила только:

— Становиться взрослым не всегда легко, особенно если ты потерял родителей в раннем возрасте.

В противоположность английским Салливенам, все американские Салливены оставались преданы Корнелиусу и спешили показать ему свою привязанность и благодарность. В тот момент, когда я сидела на террасе с Кевином в Бар-Харборе, они играли в теннис с Эндрю на корте внизу. Эндрю в паре с Рози, старшей дочерью Эмили, а Скотт, который прибыл из Нью-Йорка на долгий уик-энд, играл в паре с Лори, ее младшей дочерью. Что касается остальных членов семьи: Себастьян, как обычно, ушел куда-то один, Эмили наносила визит в местное отделение Красного Креста, а Корнелиуса позвали к телефону, так что на террасе мы были с Кевином одни. Кевин остановился с друзьями в Норс-Ист-Харборе и приехал навестить нас на один день.

— Да, я чувствую себя прекрасно, Кевин. Меня вообще ничто не волнует...

Кевин был ирландцем по происхождению. У него были густые темные волосы, блестящие глаза и широкая обаятельная улыбка. Двенадцать лет назад он перестал появляться на вечеринках с бесчисленными красотками, и стало известно, что в его доме на Гринич-Виллидж с ним живет молодой актер. Жизнь с актером продолжалась не больше, чем флирт с хорошенькими девушками, но теперь весь Нью-Йорк узнал о вкусах Кевина Дейли, и бедный Корнелиус, который любил Кевина, но, естественно, не одобрял его гомосексуальных наклонностей, был сильно смущен этим инцидентом.

В последнее время мы редко встречались с Кевином в обществе, однако я всегда восхищалась его прекрасным домом и радовалась, когда раз в году нас приглашали на обед. Мне нравились пьесы, которые он писал, хотя, когда я потом читала обзоры, я спрашивала себя, понимала ли я в действительности, о чем эти пьесы. Кевин писал верлибром, но мне это не мешало, потому что актеры произносили строки как обычный разговор. Сюжеты были обычно печальными, но я обожала сентиментальные истории. Женщины в его пьесах обычно были очень хорошо изображены.

— ...По крайней мере... Ну, нет, Кевин, ничего не произошло. Действительно ничего.

Из трех юношей, которых очень давно Пол Ван Зейл выбрал для Корнелиуса в качестве товарищей на время каникул, Кевин мне нравился больше всех. Я никогда полностью не доверяла ни очарованию Сэма, ни изысканности Джейка Рейшмана, но непосредственность Кевина всегда позволяла мне чувствовать себя с ним непринужденно.

— Просто мне так нравится проводить здесь лето с детьми, — сказала я, пытаясь своим небрежным ответом отвести его подозрение, что что-то не так, — а теперь мне не хочется возвращаться в Нью-Йорк.

— Ты шутишь! — произнес Кевин добродушно, наливая себе еще виски и предлагая мне херес. — Я начинаю сходит с ума, если покидаю Нью-Йорк надолго. Вот и сейчас у меня такое чувство, будто что-то случилось. Я надеюсь на Бога, что дом не сгорел дотла. Хочу позвонить Моне, как только Нейл закончит телефонный разговор.

— Мона?

— Моя теперешняя квартирантка. О, ты должна встретиться с Моной, она такая забавная! Ты не хочешь больше хереса? Ты когда-нибудь пробовала виски «Уайлд Тюрки». Помогает удивительно, если ты чувствуешь себя немного подавленной.

Я как-то ухитрилась засмеяться, но, пока я смеялась, мне захотелось плакать. Это происходило потому, что он был искренне обеспокоен. Я подумала, какой он доброжелательный, беспокоится о ком-то, всего лишь о жене своего старого друга.

Сделав громадное усилие, чтобы сохранить небрежный тон, я сказала спокойно:

— Я воспитана на том представлении, что джентльмены пьют шотландское виски, южане — пшеничное виски и леди, если они вообще пьют, — херес или, если они очень современны и живут в Нью-Йорке, — коктейли с джином... — Но все это время, пока я говорила, я мучительно гадала, с каких пор живет у него Мона. Мне стало ясно, что Корнелиус, должно быть, снял своей польской любовнице квартиру, как только я дала согласие, и внезапно мир для меня стал мрачным, а смех, доносящийся с теннисного корта, казался бессердечным и насмешливым. Когда я вернусь в Нью-Йорк, я останусь почти совсем одна. Себастьян уедет в Гарвард, Эндрю получил назначение в военно-воздушные силы, что поможет ему осуществить мечту стать пилотом, а Корнелиус будет проводить большую часть времени на Уолл-стрит. Я буду совершенно одна, ничего не делать, никуда не ходить и не видеть никого, никого, никого!

— О, Кевин! — воскликнула я в отчаянии, но ничего не могла больше сказать.

— Жизнь иногда ужасна, правда? — заметил Кевин. — Ты когда-нибудь чувствуешь, что тебе хочется схватить топор и разбить вдребезги все поблизости? Мне хочется это сделать, но, к сожалению, здесь нечего разбивать. Моя личная жизнь в данный момент похожа на Хиросиму после бомбардировки.

— Я... — Я хотела высказаться, но ничего не получилось.

— Конечно, первую вещь, которую я разбил бы на твоем месте, это твой мрачный дом на Пятой авеню. Я всегда глубоко сочувствовал, когда тебе пришлось обручиться с этим мавзолеем, после того как ты вышла замуж за Нейла! Теперь, когда дети выросли, не можешь ли ты заставить его продать этот дом, чтобы ты могла выбрать дом по собственному вкусу? Представь себе, какое удовольствие ты получишь от уютного дома, и как замечательно было бы отделаться от всех этих нелепых антикварных вещей и приобрести такую обстановку, какую ты хочешь! Я думаю, ты заслуживаешь некоторого вознаграждения, Алисия, ты была все эти годы такой восхитительной миссис Ван Зейл, — я думаю, настало время изменить что-то в жизни. Теперь твоя очередь выразить саму себя, и когда я говорю «саму себя», я не имею в виду миссис Ван Зейл, я имею в виду твое я, Алисия, — как твое девичье имя?

— Блейс.

— Алисия Блейс. Ты же просто погребена заживо в этой ужасной могиле на Пятой авеню! Боже, если бы у меня был динамит, я собственноручно взорвал бы все это, чтобы освободить тебя.

Я засмеялась. Мои глаза были полны слез, но он не заметил этого, так как я постаралась смотреть вниз, на руки. С теннисного корта снова раздался взрыв смеха, но я едва слышала его. Даже когда Корнелиус вернулся на террасу и Кевин, извинившись, ушел позвонить, я вряд ли это заметила, поскольку теперь мои проблемы встали передо мной совершенно под другим углом, и такой аспект проблемы заворожил меня.

Я поняла теперь, что не должна стать любовницей некоего мужчины лишь для того, чтобы сделать жертвенный жест, целью которого является облегчение моей жизни и жизни других, и что мне еще рано прибегать к последнему средству ценой утраты собственного достоинства. Ведь правда состояла в том, что миссис Корнелиус Ван Зейл не унизит себя до того, что начнет новую жизнь в качестве любовницы какого-нибудь мужчины. Вместо этого Алисия Блейс самоутвердится, заведя себе любовника.

Это совершенно другое.

Если я заведу себе любовника, а не стану любовницей, я буду играть активную, а не пассивную роль. Я буду диктовать условия, а не подчиняться кому-то, так как этот шаг я сделаю сама, мне не нужна посторонняя помощь. Я должна выбрать мужчину сама. Я должна сама устраивать свидания, я, возможно, должна даже соблазнить его. Ситуация была ужасная, но это была моя ситуация, я сама ее создала.

Я запаниковала: я не могла сделать этого, я не могла остаться одна, без посторонней помощи, мне не хватало храбрости.

Но затем я вспомнила слова Кевина: «Теперь твоя очередь, Алисия!» — и подумала, почему я должна быть несчастна, когда все остальные счастливы и довольны? Почему? И эта искра раздражения придала мне храбрости, в которой я нуждалась.

Я впервые начала думать не о мужчине, который, может быть, снизойдет и заинтересуется мной ради собственного развлечения, а о мужчине, который мог бы взять на себя роль, которую я для него определила.


ГЛАВА ПЕРВАЯ | Грехи отцов. Том 1 | ГЛАВА ТРЕТЬЯ







Loading...