home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



35

Судилище

Флорри подумал о том, что ПОУМ в своих предсмертных конвульсиях могла бы не утруждать себя ликвидацией именно его. Казалось бы, партия слишком занята другими заботами, для того чтобы уделять внимание подобным пустякам. Но нет: этот последний акт оказался роковым для него. И Флорри несказанно удивился, обнаружив, какой огромный пыл вложен в кажущееся достаточно абсурдным действие.

Сильвию увели, и тотчас начался суд. Они находились в большом инструментальном бараке, располагавшемся на задворках парка. Здесь когда-то хранили части развлекательных аттракционов и другие подобные штуковины. В качестве зала суда он едва ли мог соответствовать стандарту и определенно не имел сходства с тем строгим помещением, в котором когда-то встретил свою судьбу другой невинный мученик, Бенни Лал. Этот барак – каменный пол, голая электрическая лампа, свисающая с потолка, – казался клише из многих и многих кинофильмов; к тому же в нем гулял такой жуткий сквозняк, что у говорившего пар вырывался изо рта. Тем не менее в своей сущности – Флорри готов был признать это – помещение вполне соответствовало тому ритуалу справедливости, который тут отправлялся.

Доказательства его виновности, изложенные в сухих тонах хорошо информированным обвинителем, которым являлся не кто иной, как одноглазый комрад Стейнбах, казались неопровержимыми. Красноречие комиссара ввергло всю судейскую коллегию – трех мясников, одного прыщавого юнца и немецкого юношу со всклокоченной шевелюрой – в подобие столбняка. Стейнбах, даже не поздоровавшись со своим бывшим другом Флорри, сразу приступил к делу, от чего сложилось впечатление, будто он стремится как можно скорее с ним покончить.

– Признаете ли вы, товарищ Флорри, – ироническая улыбка змеилась на его губах, а здоровый глаз сиял убежденностью и незаурядным умом, – что в ночь атаки на Уэску, двадцать седьмого апреля текущего года, вы с помощью тайного гонца отправили сообщение неким личностям в Барселону, информируя их о месте и времени нашего наступления?

Флорри, замерзший, измученный и очень напуганный, понимал, что ответ может оказаться приговором для него. Но скорее всего, приговор уже вынесен.

– Да-да. Я написал одно сообщение, когда был в окопе. Но я послал его девушке.

Он осекся. Писал он тогда Сильвии, но упомянуть сейчас ее имя означало бы подвергнуть девушку огромному риску.

Но Стейнбаха не интересовали дальнейшие объяснения.

Красноречивым жестом он вынул из кармана листок бумаги и продемонстрировал его всем. Флорри мгновенно узнал его.

Содержание записки было зачитано сугубо деловым тоном, и ее романтичные слова звучали абсурдно и дико в огромном, страшном бараке.

– Заметьте, – подчеркнул Стейнбах, – как хитроумно товарищ Флорри замаскировал подлинное содержание этого документа. Используя термины буржуазной сентиментальности, он приводит военные сведения. При чтении этого документа неискушенный человек ничего не заподозрит, подумает, что влюбленный обращается к предмету своих чувств. Но нам-то совершенно ясно, что настоящей целью этого послания является предательство.

– Девушка не имела никакого отношения ко всему этому! – выкрикнул Флорри. – Откуда у вас записка?

– Этот документ находился в ее кошельке, – ответил Стейнбах.

«Ты дура, Сильвия. Тебе нужно было уничтожить эту записку!»

– И разве не известно товарищам членам трибунала, – Стейнбах демагогически завывал, – что наше наступление было предано, наши люди погибли, а наша партия понесла огромный урон и ослаблена?

Все присутствующие закивали.

– Вы что, не понимаете, – слабо возразил Флорри, – записка была совершенно невинной! Я люблю эту женщину и хотел на прощание сказать ей о своих чувствах.

– Но тем не менее разве атака не провалилась? И провалилась она потому, что коммунистический батальон Тельмана не вышел и не поддержал выступление наших людей и анархистов. Не вышли же они потому, что получили приказ из Барселоны оставаться на местах. И я вам скажу, товарищ Флорри, как профессионал профессионалу, ваш удар был нанесен мастерски.

Стейнбах сделал паузу, словно переводя сбившееся от волнения дыхание.

– Далее, – продолжал он, – обсудим любопытное дело со взрывом. Товарищ Флорри отправляется со всеми в атаку и не возвращается из нее, а в определенный день некий предатель, пятая колонна, взрывает наш арсенал в Ла-Гранхе. После чего каким-то чудом Флорри возвращается с пустяшным ранением. Может ли подобное быть простым совпадением? Или скорее наш Флорри сам нанес себе рану, чтобы иметь предлог отсидеться в тайном убежище, поскольку знал о том, что сталинский агент, действуя в соответствии с полученной информацией, а возможно, вступивший в ряды нашей милиции с целью ее получения, готовит опасное нападение на наш склад военной амуниции и боеприпасов?

Перед Флорри, как ему показалось, забрезжил шанс.

«Почему не выдать им Джулиана? – подумал он. – Выдать им в качестве предателя и шпиона Джулиана Рейнса аккуратно связанным и упакованным. Ты сам верил в это, Флорри».

Флорри молчал.

– Сейчас мы подходим к шедевру товарища Флорри. И этим шедевром является мост, который они якобы героически взорвали.

– Да я чуть не погиб на вашем идиотском мосту! – закричал возмущенный Флорри. – Там сотня людей полегли в тот день, сволочь вы эдакая!

– Но фашистам ведь было заранее известно о вашем задании, разве не так?

– Да, было. Нас предали. Но не мы же сами себя предали.

– И разве вы не признаете тот факт, что из всех нападавших вы, и только вы, уцелели?

– Конечно признаю. Уцелел, но мы же взорвали этот хренов мост. И следа от него не оставили.

– И разве вы не признаете, товарищ Флорри, что наступление на Уэску к моменту вашей операции на мосту было уже предано? Предано вами? И потому взрыв моста уже не имел никакого значения? И разве является совпадением тот факт, товарищ Флорри, что в тот самый день погиб талантливый английский поэт и известный деятель революции товарищ Джулиан Рейнс? Ваш друг, кажется? И соотечественник?

– Он погиб от пули фашистов. Джулиан был настоящим героем. И он бы не пожертвовал своей жизнью ради таких сволочей, как вы, если бы знал, как обернется дело.

– У нас имеются сведения о том, что вы стояли над его телом с оружием в руке. Признайтесь, что вы застрелили его.

– Нет. Я этого не делал.

– Кто же в таком случае его убил?

– Та старая испанка. И тем спасла его от горшей участи. Пули попали ему в спину и в легкие. Он не мог двигаться, у него изо рта хлестала кровь.

– Но вы отдали приказ той женщине застрелить героя?

– Я не отдавал такого приказа. Вы – бесчестный человек.

«Еще не поздно. Выдай им Джулиана. Это будет прекрасным аргументом: Джулиан в качестве шпиона».

– Думаю, трибуналу будет небезынтересно узнать, что Джулиан Рейнс питал обоснованные подозрения относительно комрада Флорри. Я зачитаю вам строки из его неоконченной – увы! – поэмы «Pons».

Прежде чем начать, он улыбнулся Флорри.

Под наружностью доброго человека,

Чьи губы смеются и глаза блестят,

В его костях, крови и душе

Живет другой, выжидая,

Когда нанести злой удар.

– Не любопытно ли это, товарищ Флорри? Не вас ли тут описал поэт?

Нет, конечно не его. Джулиан говорит тут о себе самом, о своем тайном «я».

– Кого же еще мог описать Джулиан Рейнс?

Флорри поднял глаза. 

«Выдай же им Джулиана», – сказал он себе и тут же понял, что, в сущности, это ни к чему не приведет. Они не имеют Джулиана. Но они имеют его.

– Признаюсь, я провел много часов, пытаясь разрешить эту загадку, – продолжал Стейнбах, – прежде чем мне наконец это удалось. И я не скрываю, что несу свою долю ответственности за то, что не сделал этого раньше. И готов предстать перед судом. Может быть, суд надо мной должен начаться сразу по вынесении решения по делу товарища Флорри. Но суть происшедшего в том, что, где бы ни находился этот человек или его подруга, они имеют странное обыкновение бесследно исчезать. А каждая миссия, в которой он бывал задействован, имеет такое же обыкновение заканчиваться плачевно. И каждое такое исчезновение, и каждая такая неудача забивают очередной гвоздь в гроб нашей партии.

– Сильвия не имеет ничего общего с этим делом. Она совершенно ни при чем.

– Скажите, товарищ Флорри, случайным ли является тот факт, что, когда наш товарищ Карлос Бреа сидел за столиком в кафе «Ориенте», рядом с ним оказалась ваша девушка? И в ту же минуту появилась русская тайная полиция, а через несколько мгновений наш товарищ Бреа был убит наповал? Это произошло прямо на улице, и стреляли люди, которых поддерживает НКВД.

Тут Флорри внезапно осенило.

– Даты! – вскричал он. – Припомните даты! Я прибыл в Барселону в начале января, а аресты ваших людей начались задолго до этого. Разве этот факт не доказывает моей невиновности?

Но Стейнбах был готов ответить на этот вопрос.

– Представьте, нет. Этот факт ничего не доказывает. До января аресты проводились без всякой схемы, НКВД хватало людей вслепую. Один факт уже доказывает то, что основания для арестов были сугубо неполитическими: большинство арестованных являлись портовыми служащими, докерами и мелкими сотрудниками Морского комитета. Исчезли дюжины подобных людей. Но когда прибыли мистер Флорри и мисс Лиллифорд, дело, как по волшебству, изменилось: аресты и ликвидация членов ПОУМ приобрели закономерный характер.

Гнев, разгоревшийся во Флорри, прорвался:

– Я сражался за вас, люди. Ради вас я убивал. Я чуть не погиб – был на краю гибели – из-за вашей идиотской партии. Человек, которого я любил больше всего на свете, погиб ради вашей партии. Эта девушка месяцы напролет работала в вашей вонючей газетенке. За что к нам такое отношение?

– Вы предали товарищей из руководства партии. Вы предали рабочий класс всего мира. Предали своих соотечественников, таких как Джулиан Рейнс и Билли Моури. Вы предали идеалы нашего будущего. Вы и ваш хозяин, который сидит в Кремле. К сожалению, до него нам пока не добраться. Но вам придется ответить.

Когда настало время обратиться к суду, Флорри продумал каждое слово.

– Комрад, что бы вы хотели сказать трибуналу?

– Я прошу трибунал, – начал Флорри и тут же почувствовал себя последним идиотом, – раз вы намерены расправиться со мной, пощадить девушку. Она не имеет к вашим обвинениям никакого отношения.

– Ну, если вы готовы признаться в содеянном, это может ей помочь, – сказал Стейнбах. – В самом деле, облегчите ее участь. Вас же, разумеется, мы не можем пощадить.

– Но я не могу признаться в том, чего не совершал. Вы от меня уж очень многого требуете.

Стейнбах подошел к тому месту, где сидел Флорри, и чуть наклонился к нему, словно намереваясь сообщить что-то личное.

– Видите ли, Флорри, если вы признаетесь, то этим значительно облегчите нашу задачу. Такое признание для нас было бы отнюдь не лишним.

– Но я не стану признаваться в том, чего я не делал. Если вы собираетесь застрелить меня, стреляйте. И на этом покончим.

– Собственно, какое это имеет для вас теперь значение? Я говорю о том, что вы могли бы оказать помощь партии.

Флорри в изумлении уставился на него.

– Однако, – он едва находил слова для ответа, – вы слишком многого ожидаете от меня! Я ни в чем не виновен, вам это прекрасно известно, и тем не менее ваш трибунал намерен вынести смертный приговор. И теперь у вас хватает наглости еще просить меня об услуге? Предлагаете мне оговорить себя?

– Видите ли, для нас это чрезвычайно важно. Взгляните на дело со стороны: виновны вы там или невиновны, не в этом суть происходящего.

– Но для меня суть именно в этом.

– А вы взгляните на это дело по-другому. Должны же вы научиться видеть объективные ценности, хоть это и довольно поздно в вашем случае. Суть в том, что шпион действительно существует. Это бесспорно. Мне известно, где он находится и как он работает. Я долгие часы провел, размышляя над этим. Да, этот факт неопровержим. Вы, возможно, еще пять-шесть человек, включая покойного Джулиана Рейнса, выполняли шпионские задания. Возможно, их выполняла и ваша девушка.

– Стоп!

– Прошу вас, комрад. У нас нет времени на сантименты. В этой большой игре приговорены к смерти не только вы, но и мы тоже. Меня разыскивает вся Барселона, остальным тоже не спастись, они погибнут вместе со мной. Но то, что положено на чашу весов, гораздо важнее наших жизней, важнее самой Барселоны. Видите ли, есть и другие силы в нашей борьбе за душу левого движения. Троцкий, конечно, является одной из таких сил, но, опять же, личность значит не так уж много в сравнении с идеей мировой революции. А за эту идею стоит отдать жизнь. И смысл этой жертвы вот в чем. Если нас разобьют здесь, под Барселоной, потому что наши идеи плохи, потому что мы оказались идеологически несостоятельны, потому что нам не поверили люди, тогда, значит, наши теории ошибочны и мы приговорены к смерти судом истории. Но взгляните на дело с другой стороны. Если нас разбили под Барселоной потому, что мы оказались жертвой предательства, потому что Сталину удалось подослать к нам Иуду, тогда наши идеи живут и вдохновляют. В действительности Москва так напугана нашей работой здесь, что сам Сталин возглавил борьбу против нас. И это не может не впечатлять. Поэтому-то, понимаете, нам так необходим образ шпиона. Даже не так важно, кто им является на самом деле. Важно, чтобы мы выявили его, допросили, осудили и казнили. Теперь вам ясно, как нам жизненно необходимо ваше признание? Почетный венок на челе истории. Где ваше чувство долга? В конце концов, чему вас учили в Итоне?

– К черту Итон. Все, что меня беспокоит, это судьба Сильвии.

– Вас можно понять. Она очаровательна. Флорри, и я был когда-то молод и влюблен. Моя возлюбленная погибла от руки Friekorps[113] в Мюнхене, в девятнадцатом. Они изнасиловали ее, избили и расстреляли. Это навсегда лишило меня иллюзий. И глаза.

Он улыбнулся.

– Спасите Сильвию, Стейнбах, и я подпишу вашу бумагу.

– Хорошо, – кивнул тот. – Договорились.

Потребовалось некоторое время на то, чтобы составить текст признания. Но наконец документ – он вышел чуть более расплывчатым, чем хотел Стейнбах, но чуть более конкретным, чем надеялся Флорри, – был составлен.

– Какая вопиющая глупость, – вырвалось у Флорри, когда он поставил свое имя внизу листа бумаги.

– Возможно. Но возможно, и нет. В любом случае этот текст непременно попадет на страницы того или иного из левых изданий как часть нашего последнего волеизъявления. Вам удалось по крайней мере одно, товарищ Флорри. Вам удалось войти в историю.

– История, если понимать ее так, как вы, отвратительна, – сказал Флорри.


Казнь была назначена на раннее утро; примерно за час до этого события ему принесли последний в жизни завтрак – хилого цыпленка, плавающего в масле, и мех с красным вином.

– Цыпленок, боюсь, не удался, но вино вам будет кстати, – объявил Стейнбах.

– С чего вы взяли, что мне нужно вино, ублюдок несчастный?

– Постарайтесь не обижаться на нас, комрад. Уверяю вас, что из всех здесь собравшихся ни один не переживет вас больше чем на месяц.

– Я бы предпочел, чтобы это случилось как можно раньше. Что с девушкой?

– Она держится прекрасно. Очень волевая особа. Я просто поражен. Не привести ли ее сюда, к вам? Для прощального свидания, так сказать. Вполне романтично. Кажется, это в вашем духе.

– Нет уж, избавьте ее от этого. И без романтических переживаний все достаточно тяжело. Вы проследите, чтобы она выбралась отсюда?

– Мы сделаем то, что обязаны сделать. Может быть, позвать к вам священника?

– Я не католик. Кроме того, не такой грешник, как вы. А вы разве не атеист?

– Дожив до столь почтенного возраста, я обзавелся изрядной долей ханжества. Итак, что мне ей сказать? Что-нибудь тривиальное?

– Откуда вам знать, что для нее является тривиальным?

– Не так уж я глуп, Флорри. Скажу ей, что вы любили ее до самого смертного своего часа. Она сохранит о вас хорошие воспоминания.

– В Испании она лишилась всего, что любила, – горько сказал Флорри.

– Как и каждый из нас, комрад, – зло рассмеялся его собеседник.

Флорри приступил к завтраку. Вино не показалось ему таким уж замечательным – незрелое, с сильной горчинкой, – но птица была вкусной. И тут Стейнбах умудрился солгать, как лгал он во всем.

Поев, Флорри попытался немного вздремнуть, потому что чувствовал, что лишается последних сил, но, разумеется, заснуть ему не удалось. Абсурднейшая из ситуаций. Они намерены расстрелять его потому, что им требуется козел отпущения. А он оказался под рукой. Попался.

Несмотря на то что час его казни приближался, он обнаружил, что не сожалеет ни о чем, кроме того, что не смог выполнить последнюю просьбу Джулиана. Он не вернет матери кольцо ее сына и мужа. А это единственное, о чем просил его Джулиан, единственное, о чем он подумал перед смертью. Флорри казалось, что не выполнить такую просьбу – значит потерпеть полную неудачу. Кольцо осталось в кармане плаща, который теперь, скомканный, лежит в чемодане Сильвии в ее гостиничном номере. Мысли эти были так навязчивы, что в конце концов он не выдержал, вскочил и забарабанил кулаком в дверь. Спустя некоторое время появился Стейнбах.

– Что вам?

– Вы видели девушку?

– Нет. Сейчас она отдыхает. Она не знает, что произошло.

– Послушайте, скажите ей вот что. Скажите ей, что кольцо, которое находится в кармане моего плаща, принадлежит матери Джулиана. Она должна встретиться с этой женщиной и отдать его ей. Понятно?

Стейнбах сказал, что понятно, но его вид говорил о том, что последнее желание такого рода он считает довольно странным.

Постепенно серый сумрак рассвета начал расползаться по чулану, в котором держали Флорри. И тотчас до него донесся чей-то смех и звук приближающихся шагов.

В замок вставили ключ, со скрежетом повернули, и дверь распахнулась. На пороге стоял юноша с ружьем.

– Es la hora, camarada,[114] – объявил он.

Флорри встал, и его довольно грубо схватили под руки трое человек. Связали за спиной руки, выстроились позади и повели его через пустой барак.

В полумгле занимающегося рассвета вершина Тибидабо имела призрачный вид. Туман отрывался от земли, цепляясь клочьями и повисая на причудливых агрегатах, древних, обшарпанных механизмах. Виднелось колесо карусели, уставленное забавными фигурами комических персонажей. Конвойные вели его к возвышению у подножия аттракциона «Русские горки».

– Сигарету, Флорри? – предложил Стейнбах.

Он стоял в группе из нескольких человек, уже поджидавших его.

– Да. Господи, надеюсь, вы не здесь решили провести казнь? Прямо в парке развлечений, в качестве еще одного аттракциона?

– Нет, зачем же. Вас поведут вниз, там на склоне горы имеется небольшой лесок. Могила уже вырыта. Собственно, она была вырыта еще вчера утром.

Он разжег сигарету и неожиданно дружеским жестом вставил ее в рот Флорри. Затем добавил:

– Их, этих могил, даже две.

В эту минуту Флорри увидел ее. На плечи девушки набросили какую-то накидку, чтобы она не мерзла, но руки ее были связаны.

– Вы же мне обещали… – возмущенно начал Флорри.

– Я пытался сдержать обещание, спорил с ними. Но судьи оказались непреклонны. Вы отправили свое послание именно ей. Именно она сидела рядом с Бреа в тот роковой час. Им совершенно ясно, что она тоже шпионка.

– Что за глупость, Стейнбах, она совершенно не виновата! Объясните им это, ради бога.

– Увести их, – бросил Стейнбах, отворачиваясь. – Хватит возиться с этим грязным делом.

Грубые руки парней подтолкнули Флорри к дорожке.

– Сильвия, до чего мне досадно, – обратился он к ней. – Это все так несправедливо.

Сильвия обратила к нему мертвый взгляд.

– Я знала, на что иду.

– Сильвия, я люблю тебя, – произнес Флорри.

– Как будто это имеет какое-нибудь значение, – сказала она и слегка покачала головой.

Они спускались по крутой, уходящей вниз дороге в сопровождении пятерых конвойных, самому старшему из которых было не больше двадцати, его называли sargento. Привести приговор в исполнение было поручено именно ему. По обеим сторонам тропы темнел густой лес. Стояла полная тишина, хотя небо уже наливалось светом. В воздухе висела сырость. Постепенно дорога резкими поворотами увела их с горы Тибидабо, и, свернув еще несколько раз то вправо, то влево, преодолев расстояние примерно в полмили, они услышали приказ sargento остановиться.

– Сюда, – вежливо, по-английски, сказал он.

В руках sargento держал большой самозарядный пистолет, у остальных были устаревшие винтовки.

Он повел их в сторону от дороги, через густые заросли почти непроходимого подлеска. Не пройдя и нескольких сот футов – продвигаться было почти невозможно из-за очень сильной крутизны в этом месте, – они оказались на небольшой полянке, на которой зияли две неглубокие ямы.

– Какая жалость, правда? – спросил Флорри. – Эти законченные дураки губят сами себя. Скоты, идиоты какие-то.

– Слушай, может, помолчишь немного? Мне совсем не до твоей болтовни.

Конвойные подвели их к краю могил, затем, отойдя на несколько шагов, стали неумело строиться, формируя нечто, отдаленно напоминающее расстрельный взвод в исполнении дилетантов. Вооружены они были самым разномастным ассортиментом ружей, самый молодой выглядел совершенно больным от страха перед предстоящим, и Флорри не мог не пожалеть несчастного. Sargento был единственным, кто сохранял какое-то присутствие духа. Он с важным видом осмотрел оружие каждого, выровнял строй, проверил, правильно ли пристегнуты предохранительные ремни.

«Из подонка вышел бы неплохой большевистский комиссаришка, – подумал Флорри. – Досадно только, что он оказался не на той стороне».

Черт подери этих недоумков, долго они еще будут тянуть? Колени у него начали подрагивать, дыхание вырывалось странными всхлипами. Широко распахнутыми глазами он смотрел на пролетающих птиц, скользящие облака, на все земное. Сильвия прислонилась к нему, она едва держалась на ногах; он чувствовал, как дрожит ее тело, и хотел бы хоть чуть-чуть поддержать ее или по крайней мере немного успокоить в такой ужасный момент.

– !Preparen para disparar![115] – скомандовал sargento.

Юнцы подтянулись и попытались выровнять позиции. Взяли ружья наизготовку для прицельной стрельбы. Мушки прыгали как пьяные перед их глазами, винтовки, очевидно, были слишком тяжелы для полудетских рук. Один из этих идиотов даже примкнул штык к своему ружью.

Сильвия разрыдалась. Она бы упала на землю, если бы Флорри кое-как не поддерживал ее связанными руками. Он огляделся. Лес, залитый лучами восходящего солнца, дрожащие колонны тумана, мягкий, насыщенный влагой воздух – все жадно впитывали его глаза.

«Пусть все на земле будет таким прекрасным, – помолился он тихо. – Пусть оно таким останется».

– Apunten,[116] – рявкнул sargento.

– Сволочи, – услыхал собственный голос Флорри.

И тут они услышали шум.

– Esperan. ?Que es eso ruido?[117]

Сначала это был отдаленный шорох медленно двигающегося через лес автомобиля. Этот звук был настолько тихим, что его можно было не расслышать. Но он постепенно приближался, становился более настойчивым и громким, шум работающего мотора – нет, двух моторов, а возможно, даже и трех, взбирающихся вверх по склону Тибидабо тяжелых автомобилей.

– Es uno cami'on, sargento,[118] – заметил один из бойцов.

– !Carrajo! Bueno, no disparen,[119] – неохотно приказал сержант, недоуменно озираясь по сторонам.

Солдаты выронили оружие.

Между деревьями уже показались грузовики, громоздкие и нескладные, они ползли вверх. В кузовах сидели солдаты.

– Асалтос, – испуганно прошептал кто-то.

Грузовики затормозили всего в нескольких шагах от них. Офицер отдал приказ, и люди стали спрыгивать на землю, гремя оружием. Почти к каждому ружью были примкнуты штыки. Быстро построившись, с винтовками наперевес, они бегом устремились прямо туда, где находился давешний барак. Двое штурмовиков замыкали цепь, один из них тащил в руках пулемет «хочкис», другой – треногу к нему.

– Сталинисты добрались до Стейнбаха, – пробормотал Флорри.

Сильвия, потеряв сознание, упала на землю, но никто даже не заметил этого.

На вершине горы события развивались без задержки. Мгновенно был открыт огонь. До них донесся сухой раскатистый треск ружейных выстрелов, затем уверенный стрекот пулемета.

– Они и вправду с ними расправились, – сказал Флорри и обернулся к расстрельной команде.

Сержант был явно ошарашен и не совсем понимал, каких поступков требует от него воинский долг. Остальные не раздумывали над такими сложностями, видно было, что они все в панике.

Сержанту наконец удалось справиться с нерешительностью. И, победив сомнения, он произнес:

– !No! !La hora de su muerte est'a aqu'i![120]

И мелодраматическим жестом указал на Флорри.

– !Muerte![121] – повторил он, поднимая пистолет.

Но тут лицо его внезапно изменилось, и он тяжело рухнул на землю. Позади него один из бойцов, только что сокрушивший сержанту череп, в полном ужасе от совершенного швырнул ружье в кусты и опрометью кинулся бежать. Его компатриоты колебались не более полусекунды, решительно побросали свое оружие кто куда и стремительно разбежались.

Флорри схватил ружье со штыком, склонился над ним и спустя несколько мгновений упорной работы высвободил руки. Отомкнул штык и разрезал веревки, стягивавшие Сильвии руки.

– Бежим! – скомандовал он, подбирая автоматический пистолет сержанта. – Отсюда надо убраться поскорее.

На вершине стрельба уже стихла. Флорри с Сильвией, не разбирая дороги, ринулись в чащу леса, но пробираться в таких густых зарослях было почти невозможно. Поэтому когда через несколько минут они вышли к старому заброшенному фуникулеру, который в прежние времена подвозил жителей Барселоны в парк развлечений, то стали спускаться по гравийной колее под ним, что было много легче. К полудню они уже оставили гору Тибидабо далеко позади. Внизу жилье встречалось редко, но, отойдя на некоторое расстояние, они оказались на фешенебельной улице, застроенной большими нарядными, но давно заброшенными домами.

Беглецы пробрались сквозь ворота одного из них и подошли к дверям. Разумеется, они были надежно заперты, дожидаясь возвращения хозяев и наступления более спокойных времен, но небольшая дверца, ведущая в помещения для прислуги, поддалась под напором Флорри. Они вошли и оказались в безмолвном покое дома.


34 Плохие новости | Испанский гамбит | 36 Гора Тибидабо