home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



28

Полночь

Автомобиль довольно долго колесил по городу, пока они не добрались до предместий. Движение стало интенсивнее. По дорогам один за другим мчались бронированные автомобили и грузовики, набитые штурмовиками. Дважды их автомобиль останавливали, но Ленни коротко бросал пароль, и их отпускали. Заливались свистки, шаги множества ног, бредших по мокрому асфальту, слышались в темноте. Это была зловещая, фантасмагорическая ночь, ночь истории. Ленни подумал, что даже Левицкий – руки скованы наручниками, рот заклеен – может почувствовать, что готовится что-то важное.

Вскоре они въехали во двор огромного дома, который был буквально набит солдатами. Старика быстро впихнули внутрь, длинным коридором провели сквозь все здание, и, снова оказавшись снаружи, вошли в другой дом, поменьше. Рывком сдернули со рта пленника ленту. Заставили раздеться. Наручники снять не разрешили.

Ленни мельком оглядел старика и был удивлен тем, как жалко тот выглядит. Меловой бледности кожа, россыпь старческих пятен. Руки и ноги, бледные и страшные, будто обвязаны синими жгутами вен. Мускулов нет и следа. Длинным никчемным мешочком повис пенис, мошонка похожа на мертвого маленького зверька. В чем тут сила? Где таилась воля этого человека? Всего лишь жалкий старикашка, который и банку пикулей без чужой помощи не откроет. И это великий Левицкий! Правая рука Троцкого. Головная боль Колчака, герой подполья, украшение ЧК, великий еврей – учитель шпионов! Ха! Ленни расхохотался. Да один удар – и он рассыплется на куски.

Левицкий глядел холодно и немо. Застывшее выражение лица говорило лишь о том, что хорошего он от них не ожидает. Ленни захотелось ударить его. Он чувствовал себя таким сильным и бесстрашным рядом с этим пердуном.

– Старый жид, – заговорил он на идиш. – Сколько мне с тобой мороки. Ты думаешь, ты видел неприятности в жизни? Надеть на него повязку.


Тьма поглотила Левицкого, и он почувствовал, что ленту завязывают у него на затылке. Затем несколько пар рук повели его наружу. Ноги разъезжались на грязной, скользкой соломе.

– Теперь наверх, – приказали ему.

Стал взбираться по грубым ступенькам. Воздух ощутимо похолодал.

Наконец опять раздался голос Болодина.

– Слушай, таких, как ты, я повидал в своей жизни. В Нью-Йорке таких полно. Крепких ребят, это я тебе прямо скажу. И башковитых тоже. Ну и с характером. Характера там до хрена. Но у меня тут паренек, который готов тебя лупить до самого утра. А если устанет, то я и сам не против заняться этим делом.

Болодин снова расхохотался.

– Понятно, это именно то, что тебе надо. Ты из тех ребят, которые чем больше их бьют, тем упорнее молчат. Самые умные нашлись, надеются, что от битья на небеса вознесутся. Прямо монахи какие-то. Думают, что чем больнее, тем они лучше становятся. Говорю же, я таких навидался.

Он перевел дух. Старик не шелохнулся.

Ленни пристально смотрел на него.

– Тебе кое-что известно, – продолжал Минк. – Знаешь имя одного парня. И сильно дорожишь им. Для тебя это больше чем жизнь. А мне нужно это имя. И я должен был найти способ вытрясти его из тебя. Поэтому я спросил себя, чем бы мне напугать этого старого жида? Всякий человек чего-то да боится. Даже Сатана Собственной Персоной. Мне нужно было найти что-нибудь особенное, такое, чтоб оно было частью тебя самого. Что-то, что для тебя важнее, чем чье-либо имя.

Так что это могло бы быть? Боль? Пфу. Пытка? Для многих, но не для тебя. Смерть? Страх смерти? Нет. Если ты умрешь раньше, чем я получу то, что мне надо, считай, что ты выиграл. А ты бы не прочь, верно? Потому что у тебя так мозги работают. Я столько думал об этом, что стал самым большим в мире экспертом по Левицкому. Я ночи напролет не спал, а все придумывал, как бы вынуть из тебя то имя.

И я придумал. Потому что я понял, где надо искать твое слабое место.

Ленни сделал эффектную паузу, явно наслаждаясь своим открытием.

– Знаешь, где я стал искать? Я тебе расскажу, это и вправду интересно. Я решил заглянуть… в себя самого. Мы с тобой, Левицкий, почти одинаковы. Евреи, оба родились в этой сучьей России. Оба уехали куда глаза глядят искать лучшей жизни. Научились быть жестокими. Научились делать что нужно. Смотреть и видеть мир таким, каков он есть, и управляться с ним. Не трусить. Мучить других. Оба стали большими шишками. Сумели все забыть. Вернее, почти все. Но когда я был еще пацаном, и даже тогда, когда я был мелким в банде, и потом, когда научился бить и все в городе стали меня бояться, и даже тогда, когда я приехал сюда и влез в это дело, была одна вещь, которую я никогда не забывал. Потому что всегда боялся этого. И даже сейчас боюсь. Стоит оказаться рядом с этим, и сразу начинаю нервничать. Могу спорить, что ты тоже этого боишься.

Он улыбнулся.

– Вспомни, старик. Ну, лет пятьдесят назад? Для меня это было три десятка лет назад. Но все равно ты помнишь это, так же как и я. Они всегда появлялись верхом. Всегда на лошадях. Эти чертовы лошади были такие жутко огромные, такие высокие, что любого пацана могли размазать по земле и не заметить. И некуда было от них деться. И может, сегодня тебе повезло, потому что они не собираются выжечь ваш городишко, а завтра, может, не повезет, потому что они выжгут его дотла. И они всегда являлись на лошадях. Я их так помню. Большие, как дом, сплошные мускулы, и пар из ноздрей, и силища. Я видел, как два моих брата оказались под копытами. Ну, засосало их туда, как в машину, и не вылезти, так и затоптали. Только куски на снегу от них остались.

Старик заговорил:

– Такое было раньше, такое было только до революции. Мы изменили жизнь. Мы совершили революцию.

– Ха! Революцию! Посмотрите на него. Сегодня, старый жид, мы обойдемся без всяких там революций. Пусть у нас лучше будет тысяча восемьсот девяносто седьмой, сорок лет назад. А о лошадях, старик, я позаботился. Лошади будут.

И он сдернул с глаз Левицкого повязку.


Левицкий увидел, что находится в конюшне, на чердаке, над загоном для лошадей. До земли было футов двадцать, ворота, как он заметил, оставались открыты.

Через которые они и пришли.

– У испанцев огромная кавалерия. Они любят лошадей, и их тут полно. Эти, что здесь, в конюшне, злые как черти. Им уже неделю не давали корму. Вместо этого я присылал сюда парня, и он стегал их. Крепко стегал кнутом. Свистел, дул в рог. Ну, эти лошади просто бешеные. Таких ты никогда и не видел, старик.

Он подвел Левицкого к краю люка.

В расположенной под их ногами конюшне скучились лошади. Они толкались, брыкались, лягали одна другую. Кипящая, почти монолитная масса. Их отрывистое ржание долетало до чердака, как и их вонь и злоба.

– Хочешь туда, к ним? Они и так-то бешеные, а с тобой совсем очумеют. Вмиг затопчут. Копыта у них, как ножи, острые. Скажи, может, ты хочешь сегодня погладить хорошенькую лошадку?

И он подтолкнул Левицкого дальше к краю.

«Что я такое, – подумал Левицкий, – всего только старик. Господи, помоги мне, я же никакой не Сатана. Он хочет сбросить меня вниз, туда. Помоги мне, Господи».

Он и впрямь вспомнил, как проносились они по деревне. Сколько лет назад это было?

– Эй, ты собираешься говорить? Я устал тебя держать.

Левицкий плюнул ему в лицо, и Ленни швырнул его вниз.


Он падал довольно долго, надрываясь в крике, но вот веревка натянулась и дернула его обратно, причинив страшную боль, – она была привязана к наручникам. Он повис над загоном с вывихнутыми плечами. Боль разрывала тело. Но что было еще хуже – он висел между лошадьми и только длина веревки не позволяла ему упасть на загаженный пол конюшни.

Воспаленное дыхание обезумевших животных, горячее и зловонное, обжигало лицо. Одна из них подтолкнула его мордой, потом еще раз; от боли в плечах он готов был кричать. Другая изо всей силы ударила корпусом. Он раскачивался, как маятник, то и дело ударяясь то об одну из них, то о другую. Они ржали, лягались задними копытами, бешено наскакивали на Левицкого, кусались. Лошади бесились и неистовствовали; они носились вокруг него, брыкаясь, кусая и толкая. Они были огромные, а он – таким слабым.

В его мутившемся разуме мелькнули воспоминания о казаках. В тот день они пришли убивать. Он вспомнил, как такая же тварь ударила его отца, увидел взмах блестящего лезвия, хлынувший поток яркой крови. Почувствовал запах горящих изб… Но яснее всего он помнил ржание и визг этих зверей.


Левицкий очнулся.

Лежа на каменном полу чердака, он глядел прямо в лицо Володину.

– Ты отключился, старик. Упал в обморок. Я оказался прав, ты их до смерти боишься. Поднимите его, – сказал он, обращаясь к своим подручным.

Те подняли Левицкого и подвели к краю чердака. Лошади постепенно успокаивались.

– Лампу, – приказал Болодин.

Тот, кого звали Угарте, схватил со стола горящую керосиновую лампу.

– Бросай.

Испанец швырнул лампу вниз, она разбилась и мгновенно разбрызгавшийся по полу керосин охватил помещение пламенем. Лошади взбесились. Они визжали, носились по всей конюшне, охваченные ужасом, становились на дыбы. Пламя крепло, красные блики плясали в их безумных глазах, отражались на потных боках.

– Вот так, старый черт. Сейчас отправишься обратно туда.

К наручникам снова привязали веревку, Болодин подтащил его еще ближе и нагнул голову над загоном, казавшимся адом.

– Но они же разорвут меня! – взвизгнул Левицкий.

– Вот и вали туда. Будет тебе твой личный погром.

– Нет. Нет. Пожалуйста. Прошу, пожалуйста.

Словно какой-то невероятный свет вспыхнул в его мозгу. Он готов был рассказать своему мучителю то, что тот жаждал узнать, но для него это было все равно что вывернуться наизнанку. Все его существо противилось этому. Он не скажет ничего.

– Пожалуйста. Пожалуйста, не делайте этого со мной.

Его оттащили.

– Тогда говори, – рявкнул Болодин.

Он смотрел на Болодина так, будто видел его впервые. Не понимал, что тому нужно. Ничто здесь не имело смысла. Свет в его голове разрастался, превращая в слепящую мглу все, что было перед глазами.

– Ничего он не расскажет, – пробормотал Угарте.

– Воды, – велел Болодин.

Прямо в лицо, в глаза ему плеснули ледяной водой. Потом еще. Ему казалось, что она заливает гортань, наполняет его тело. Он умирал. Действительность уходила от него в потоке воды, в боли, в визге беснующихся лошадей, в мерзкой мокрой соломе под телом.

– Имя. Имя того бойчика, которого ты завербовал.

Вопрос был совершенно идиотский, он просто не имел смысла.

Левицкому показалось, что он тонет. Вода уже плескалась в его легких, и жажда подчиниться душила его. Больше ничего не остается. Он тонет, захлебывается в этом потоке. Перед глазами вспыхивают какие-то огни. Жизнь кончена, он погибает. Тонет.

Чьи-то сильные руки схватили его. Они сжимают его и не дают умереть. Он чувствовал, как они тащат его наверх. О, какая боль. Какая жестокая, нескончаемая, немилосердная боль. Руки держат его.

– Флорри, – наконец просипел он. – Это был Флорри.


Ленни сверился со списком, который он составил по данным Глазанова. Да, есть такой. Флорри, англичанин, якшается с поумовцами, вроде журналист. Все сходится. Один из тех двух парней, которые жили на берегу моря, когда Левицкий пытался до них добраться. Он решил, что этот парень может быть в «Фальконе».

– Комрад Болодин? – позвали откуда-то снизу.

– Ну, – откликнулся тот по-русски.

– Комиссар Глазанов говорит, что время отправляться.

Ленни глянул на часы. Четыре тридцать утра. Самое время двигать в «Фалькон».

– Комрад, а с этим что нам делать?

Ленни оглянулся на старика, голого, дрожащего; глаза, как черные безумные дыры, смотрели в никуда.

– К лошадям, – приказал он.


27 Памплона | Испанский гамбит | 29 Обер-лейтенант