home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Ожидание

1902–1903

К концу весны и началу лета Кэролайн немного привыкла к соседству Джо и Сороки, и других женщин понка — матери Джо и его овдовевшей сестры Энни. Она не приглашала их больше, но Корин объяснил, что у индианок принято заходить друг к другу в гости и обмениваться подарками. И в самом деле, поначалу понка не раз наносили ей такие визиты, но со временем привыкли и, кажется, потеряли интерес. Кэролайн с замиранием сердца следила за приближением этой троицы к дому, принимала их в страшном напряжении, не зная, как и о чем с ними говорить, что подарить в ответ на принесенные митенки, мед или деревянный черпак с затейливой резьбой. Обычно она давала им деньги, которые Белое Облако принимала со сдержанным достоинством. Кэролайн угощала индианок чаем и не могла дождаться, когда они уйдут, однако, когда визиты прекратились, невольно почувствовала, что не прошла какое-то испытание. Из окна она часто наблюдала за Джо, когда он ходил по ранчо, с любопытством разглядывала его непривычные, странные черты лица, черную гриву волос. На бедре у него висел длинный нож в тисненых кожаных ножнах, и всякий раз, как Кэролайн видела это оружие, по спине у нее пробегал холодок.

Она никак не могла привыкнуть к жаре, нараставшей с каждым днем. К полудню солнце превращалось в плоский белый диск, который будто гигантская ладонь тяжело давил на голову, до боли и полуслепоты. Если поднимался ветер, он обжигал, словно вырвался из раскаленной духовки. Кэролайн, которая всю жизнь вставала в десять часов, теперь поднималась вместе с Корином затемно, чтобы хоть чуть-чуть пожить, почувствовать себя человеком, прежде чем зной станет невыносимым. В час рассвета фиолетовое небо на востоке постепенно светлело, окрашивалось лазурью, звезды, мерцающие на нем, блекли при наступлении дня. Корин возил Кэролайн в Вудворд, где она заказала ткань для портьер, ковры и большое зеркало — повесить над камином. Муж, хотя и слегка озадаченный, как ей показалось, оплатил все ее покупки. Кэролайн вся извелась за недели, которые потребовались, чтобы доставить товары поездом из Канзаса, когда же они прибыли, прыгала и хлопала в ладоши от восторга. Постепенно она переставила мебель в доме по своему вкусу и все подметала, подметала, изгоняя из дому песок, особенно в ветреные дни. Дошло до того, что руки Кэролайн покрылись мозолями, и она в отчаянии сдалась, только старалась заткнуть тряпками все щели в окнах и дверях.

Еще труднее оказалось привыкнуть к повседневной домашней работе. Кэролайн понимала: утром нужно готовить мужу кофе и завтрак, чтобы он не отправлялся на ранчо голодным. Но пока она приводила в порядок прическу, умывалась и затягивала шнуровку на корсете, Корин уже успевал позавтракать сам и уходил работать.

— Зачем тебе тратить столько времени на прическу, родная? Здесь нет никого, кто подумает о тебе плохо, если ты просто заколешь их в пучок, — ласково сказал однажды Корин, собирая ее волосы и пропуская пряди между пальцев.

— Я сама стану думать о себе плохо, — ответила Кэролайн. — Не пристало леди расхаживать с неубранными волосами. Это непристойно.

Однако, поразмыслив над словами мужа, она сделала свои выводы и начала подниматься по утрам еще раньше, чтобы успеть и привести себя в порядок, и приготовить завтрак.

Когда пересыхал наливной резервуар, воду приходилось носить в ведрах из колодца, вырытого на небольшом холме к северу от дома. Корин не упускал случая рассказать, что этот колодец — самое что ни на есть истинное чудо, ведь во всей округе вода с осадком, пахла гнилью и вредна для здоровья.

— В самых лучших домах Вудворда нет воды даже вполовину такой вкусной. И привозят ее на фургоне издалека, с юга, — с гордостью говорил он.

Воду приходилось долго кипятить на плите, и, поскольку дров было мало, Кэролайн все чаще приходилось пользоваться другим топливом — коровьими лепешками, в точности такими, какие подбрасывал в свой костер Хатч. Разобравшись со временем, что таинственные лепешки — не что иное, как куски высушенного коровьего навоза, Кэролайн наотрез отказалась их собирать. Скрепя сердце она согласилась подбрасывать их в огонь железными щипцами. Неподалеку от ранчо протекала мелкая речка, которую ковбои назвали Жабьим Ручьем. Вдоль ее берегов неровной узкой полоской тянулись чахлые тополя, сливы и грецкие орехи, даря желанную тень и прохладу.

— Разве нельзя просто срубить на растопку несколько деревьев у ручья? — морща нос, спросила Кэролайн, когда Хатч с некоторым неудовольствием поставил у ее порога корзину с сухими коровьими лепешками.

— Понимаете, мэм, можно-то оно можно. Да только через пару месяцев и мы вернемся к коровьим лепешкам, и деревья не будут больше радовать глаз, их просто не останется, — сухо пояснил Хатч.

Итак, каждое утро нужно было натаскать воды, вычистить и вновь растопить плиту, приготовить завтрак, а потом мыть кастрюли и стирать. Кэролайн привыкла отдавать грязную одежду и получать ее через два дня чистой, отглаженной и аккуратно сложенной. Она была искренне поражена, узнав, сколько тяжелого труда стояло, оказывается, за этими двумя днями. А затем начиналась бесконечная битва с песком в доме и на веранде. Кроме того, Кэролайн билась, пытаясь сохранить свой чахлый, низкорослый огородик. Корин гордо показал ей семена, привезенные от соседей: арбузы и дыни, горошек и фасоль. Еще он приобрел два вишневых деревца, за которыми она старательно ухаживала, поливала и беспокоилась, когда они гнулись от порывов ветра. Деревца с трудом приживались на красной почве и отказывались цвести, несмотря на все старания Кэролайн. Затем наступало время стряпать обед, чинить одежду, готовить ужин. Хорошим поваром Кэролайн не стала. Она пережаривала яичницу, забывала посолить бифштекс. Овощи у нее получались мягкими, как тряпка, мясо — жестким и волокнистым. Фасоль была твердой внутри и хрустела на зубах. Кофе недоставало крепости, а тесто никак не хотело подниматься, так что хлеб выходил плоским и в нем вязли зубы. Каждый раз, как она начинала оправдываться, извиняться, Корин подбадривал любимую.

— Тебя ведь этому никто не учил. Но ты привыкнешь, освоишься, — улыбался он, усердно пережевывая и глотая все, что бы она ни положила ему в тарелку.

Стоило Кэролайн слегка запачкать руки, она торопилась вымыть их как можно тщательнее, таким невыносимым казалось ей ощущение грязи на коже, черные полумесяцы под ногтями от земли и угля. Она постоянно терла руки, и они покраснели, кожа стала шершавой и потрескалась. Вечером, положив руки на колени, Кэролайн с тоской вспоминала, какими белыми и мягкими были они когда-то.

Чтобы принять горячую ванну, приходилось наполнять водой большой медный чан, разжигать под ним огонь, а потом ведром переливать воду в жестяную ванну. Мылась Кэролайн за большим деревянным щитом, который заказала специально и исключительно ради того, чтобы принимать ванну в уединении. Корин не одобрял столь расточительного использования драгоценной влаги, но к концу очередного, наполненного трудами дня у Кэролайн, еще и затянутой в неудобный тесный корсет, болело и ныло все тело до последней косточки. Растягиваясь в ванне и прислоняясь к ее стенке, она ощущала каждый свой выступающий позвонок, каждое ребро и впадины между ними. Руки, когда она обтиралась полотенцем, дрожали от усталости. В тусклом желтом свете керосиновой лампы Кэролайн разглядывала свои обломанные ногти, потемневшую от загара кожу — там, где она засучивала рукава на солнцепеке. Она рассматривала свои большие пальцы — на них теперь тоже появились мозоли — и втирала в них отбеливающий крем с запахом розы, надеясь смягчить кожу, а в темноте за окном звучала одинокая песня койота.

Кэролайн не сетовала на тяжелую работу даже наедине с собой. Лишь чувствуя, что начинает падать духом, она представляла себе Батильду и ее губы, искривленные в издевательской усмешке, или представляла восхищенный взгляд Корина, который называл ее храброй и прекрасной. Меньше всего ей хотелось разочаровать его. Однако временами, когда терпение ее и впрямь было на исходе, Корин словно чувствовал это. Он нежными движениями вычесывал из ее волос песок и тихо напевал, проводя щеткой по длинным прядям. А иногда, стараясь ее рассмешить, рассказывал разные истории — об умной чудо-корове, которая пила пиво и умела считать, или о нетерпеливом поселенце, вымазавшемся красной глиной, чтоб сойти за индейца и обосноваться на их землях. А порой, когда она лежала в ванне и пемзой терла мозоли, Корин заходил за ширму и сильными пальцами массировал ей шею и плечи, пока она полностью не расслаблялась и не начинала засыпать. Тогда он поднимал ее, не вытирая, нес прямо в кровать, хотя с нее лилась вода. Всепоглощающая, ослепительная радость его любви заставляла Кэролайн забыть обо всех горестях и тяготах.

Как-то ночью они сидели рядышком на кровати, еще не отдышавшись после того, как занимались любовью. Опершись на локоть, Корин смахнул капли их смешавшегося пота с груди Кэролайн, потом провел рукой вниз, к животу. Улыбаясь, она слегка изогнулась под тяжестью его горячей руки.

— С кого начнем, с мальчика или девочки? — спросил он.

— А ты бы кого хотел? — задала она встречный вопрос.

— Я первый спросил!

Кэролайн заулыбалась:

— Я даже не знаю. Может быть, девочку… малышку с карими глазами, как у тебя, и твоими волосами цвета меда.

— А потом мальчишку? — продолжал Корин.

— Конечно! Или ты предпочел бы сначала мальчика?

— Необязательно… хотя как было бы хорошо наряжать его ковбоем, бегать взапуски, и на ранчо он бы стал мне помогать… — задумчиво проговорил он.

— Бедное дитя! Не успел еще и родиться, а ты уже собираешься учить его скачке с препятствиями! — возмутилась Кэролайн.

Ухмыльнувшись, Корин коснулся губами ее живота, поцеловал влажную кожу.

— Тсс! Эй, если ты уже там, давай-ка родись мальчиком, и я куплю тебе пони! — прошептал он.

Кэролайн залилась смехом и обняла Корина за голову обеими руками, уже не замечая, как они загрубели.

Это было за два месяца до того, как соседка нанесла ей визит. Кэролайн мрачно рассматривала кривобокий и осевший медовый пирог, только что вынутый из духовки, когда услыхала, что кто-то окликает ее.

— Привет, семейство Мэсси! — снова раздался крик, и пораженная Кэролайн поняла, что голос принадлежит женщине.

Она поспешно пригладила волосы, отряхнула с фартука муку и, открыв дверь, вышла на крыльцо, держась величественно, как королева. А выйдя, Кэролайн приоткрыла рот от изумления. Женщина, если только это и впрямь была женщина, не только красовалась в мужской одежде — джинсах, кожаных чапсах[15] и фланелевой рубахе, заправленной за широкий кожаный ремень, — она сидела на длинноногой гнедой лошади верхом, расставив ноги, причем так свободно держалась в седле, словно в нем и родилась.

— Так вы дома! А я уж начала думать, что разорялась понапрасну, — объявила женщина, перекидывая ногу через конскую спину и соскакивая на землю. — Эванджелина Фоссет. Очень приятно познакомиться, и, пожалуйста, называйте меня Энджи, меня все так зовут, — продолжала женщина, с улыбкой подходя к Кэролайн. Ее длинные рыжие волосы были собраны в конский хвост. На решительном лице, таком же обветренном, как у Корина, но при этом красивом, сияли ярко-синие глаза.

— Меня зовут Кэролайн. Кэролайн Мэсси.

— Кто же еще! — Синие глаза весело блеснули. — М-да, Хатч ведь мне говорил, что вы красавица, а этот человек никогда не лжет, Господь тому свидетель.

Кэролайн смущенно кивнула, не зная, что сказать.

— Я, между прочим, ваша соседка. У нас с Джейкобом, моим мужем, ферма в семи милях отсюда, вон там… — Энджи махнула рукой на юго-восток.

— О! Что ж… э… не хотите ли зайти? — пробормотала Кэролайн.

Она отрезала несколько кусочков с той стороны пирога, где он все же походил на пирог, разложила их на большой тарелке и подала с чаем и холодной водой. Энджи залпом осушила свою чашку:

— Ух! И завидую же я вашему колодцу! Иметь под рукой такую сладкую воду, что не отдает известью или железом, это просто чудо какое-то, я вам верно говорю, — воскликнула она. — Корин рассказывал вам, как они нашли здесь воду? Вот этот самый колодец?

— Нет…

— Ну как же, они раз сто принимались рыть скважины в разных местах — и ничего, одна известь, известь, а если вода, то зловонная. Хотели было брать воду в ручье, так ведь он стоит сухой больше полугода, скоро сами увидите. И так им приходилось экономить воду, что никто из мужчин на этом ранчо не мылся по месяцу, а то и больше. Я вам верно говорю, не вру: несло от них так, что я чувствовала, когда они только к крыльцу моему подходили. Ну, а однажды явился к ним чудной такой старикан на полудохлом муле да и говорит Корину: хочешь, я найду тебе воду, самую чистую да вкусную во всей округе? Всегда надо дать человеку показать себя, сказал Корин, хоть и непонятно было, как этот бродяга сумеет сделать то, что у них не выходило месяцами. — Энджи перевела дыхание и положила в рот кусочек пирога. Кэролайн смотрела на нее как зачарованная. — И вот бродяга берет тоненький такой прутик с раздвоенным концом. Прутик этот весь вытерт до блеска — видно, он работал с ним долгие годы. И пошел он по ранчо, туда-сюда, в каждый уголок заглянул, а прутик держит перед собой самыми кончиками пальцев. Солнце уж вниз пошло, а он все ходит взад-вперед, влево-вправо, пока не забрался на верхушку этого холмика — и тут хлоп! Как начал прутик у него в руках крутиться, да показывает прямо вниз, на землю, как стрела. «Здесь ваша чистая вода, сэр», — говорит старик. Начали рыть, и что вы думаете — воду нашли и колодец сделали. Что ж, верите вы мне, что так все и было? — завершила свой рассказ Энджи, энергично кивая и с улыбкой вглядываясь в лицо Кэролайн.

— Ну, я… — начала Кэролайн, голосок ее казался слабым по сравнению с уверенным голосом Энджи. — Если вы говорите, верю, разумеется.

Она неуверенно улыбалась. По лицу Энджи пробежала тень, но она тут же снова улыбнулась:

— Ну что, как вы тут обживаетесь? Привыкаете к жизни на ранчо?

— Да, пожалуй. Здесь все немного отличается… от Нью-Йорка.

— Еще бы! Еще как отличается! — Энджи хихикнула, звук получился низкий, грудной.

— Мне прежде не доводилось видеть женщин в мужском седле, — прибавила Кэролайн, чувствуя, что ее замечание неприлично, но слишком пораженная, чтобы промолчать.

— Да это единственный способ путешествовать в наших краях, уж поверьте! Вот погодите, только попробуете, и больше ни за что вам не захочется связываться с этими ужасными дамскими седлами. Когда я услышала, что Корин привез невесту из города, то подумала; вот бедняжка! Ведь она же знать не знает, во что ввязывается! Не то чтобы мне эти места не нравились, вовсе нет, это ведь мой дом. Однако, видит Бог, иногда матушка-природа бывает изрядной паскудой, извините меня за грубость, только ведь это правда.

Энджи снова уставилась на растерянную Кэролайн, и та ответила ей нервным смешком. Тонкая фарфоровая чашка, расписанная прелестными розочками и синими лентами, которая так понравилась ей в каталоге, в сильной руке Энджи казалась хрупкой детской игрушкой.

— Женщины порой страдают тут от одиночества. Ни с кем не видятся… ну, с другими женщинами. Неделями, а то и месяцами. Может надоесть, если сидишь в доме целый день и не с кем словом перекинуться.

— Мне… мне некогда скучать, я постоянно занята, — нерешительно ответила Кэролайн, зачарованная прямотой соседки.

— Да мы все заняты, это ясно, — пожала плечами Энджи. — Появятся детки — станет полегче. Ничто так не отвлекает от грустных мыслей, как полный дом малышей, знаю, что говорю!

Кэролайн, смутившись, покраснела. Она с нетерпением ждала будущего ребенка. Ей так хотелось баюкать и ласкать малыша, любоваться его нежной кожей, она мечтала о полной семье. О том, чтобы окончательно обосноваться здесь, пустить корни.

— Корин хочет пятерых, — застенчиво призналась она.

— Пятерых! Боже милостивый, да с такой оравой хлопот не оберешься, девочка вы моя. — На лице Энджи вновь засияла широкая улыбка. — Но вы же еще совсем молоденькая. Только не частите, мой вам совет. Делайте перерывы, тогда старшие смогут помогать вам с крошками. Ну, а когда понесете, обязательно дайте мне знать. Вам понадобятся и совет и помощь, а у меня в этом опыт большой. Просто помните, что я тут рядом, и пошлите за мной, если что-то будет нужно.

— Это так любезно с вашей стороны, — поблагодарила Кэролайн, втайне уверенная, что помощь ей не потребуется. В глубине души она знала наверняка: пусть ее стряпня не становится лучше, а тело никак не привыкнет к тяжелой домашней работе, материнство все изменит, с ним она справится без труда.

Когда примерно через час Энджи простилась с хозяйкой, то направилась не в сторону своего дома, а к загонам скота, где трудились несколько человек. Обычно Кэролайн старалась не ходить туда, мужчины смущали ее, к тому же она ничего не понимала в их работе, как ни старался Корин просветить ее насчет происходящего на ранчо. То, что она видела, казалось ей жестоким. Животных валили на землю, спиливали рога, окунали головы в зловонную, едкую жидкость для уничтожения паразитов, на коже выжигали тавро «РМ» — «Ранчо Мэсси». Ей было невыносимо зрелище коров, в ужасе закатывающих глаза, таких беспомощных, страдающих. Но сейчас, наблюдая, как Энджи спокойно подъехала к Хатчу, который наблюдал за клеймением новорожденных телят в ближайшем корале, Кэролайн внезапно почувствовала себя обделенной и одинокой. Торопливо скинув фартук, она подхватила шляпку и быстро зашагала в том же направлении.

Хатч подошел к изгороди, облокотился на нее и, болтая с Энджи, продолжал присматривать за клеймением. Не зная, как объявить о своем присутствии, Кэролайн хотела подойти к ним, как вдруг услышала свое имя. Она замерла, отступив в тень спального барака. От запаха горелой шерсти и кожи она закашлялась и поспешно прикрыла рот ладонью.

— Не очень-то она приветлива, правда? — проговорила Энджи, сложив на груди руки.

Хатч дернул плечом:

— Мне кажется, она старается изо всех сил. Нелегко ей приходится, нежная она барышня, с городским воспитанием. По-моему, ей раньше не приходилось пройти пешком и четверти мили, а Корин говорил, что и стряпать ее тоже никогда не учили.

— Жаль, что ранчо так далеко от города — там она могла бы давать уроки или что-нибудь в этом роде. Там ее хорошие манеры пригодились бы, а тут они ни к чему. — Энджи покачала головой, как показалось Кэролайн, неодобрительно. — А что ребята о ней говорят?..

— Да трудно сказать. Она нечасто из дому выходит, верхом не ездит… и уж конечно, ни разу не принесла нам холодного лимонада в жаркий денек, — ухмыльнулся Хатч. — Жару она, по-моему, плоховато переносит.

— О чем только думал Корин, когда женился на этом тепличном цветочке? Она же совсем зеленая! А он бросил барышню совсем одну, без всякой помощи, — крутись как хочешь.

— Ну, он, по-моему, думал, что женится на красивой девушке, да еще и с головой на плечах.

— Хатчинсон, если мне когда-нибудь случится услышать от тебя дурное слово хоть о ком-то или о чем-то, я, наверное, с лошади свалюсь. Голова на плечах — наверное, для города оно и хорошо, но здесь? Ты только подумай, она до сих пор ходит в корсете… или как там его… шнуруется так, что еле дышит! И это ты называешь здравым смыслом? — воскликнула Энджи.

Хатч ответил что-то, но Кэролайн не разобрала слов из-за мычания телят, а потом повернулся к Энджи. Испугавшись, что ее увидят, Кэролайн завернула за угол барака и бегом вернулась домой, вытирая злые слезы.

Вечером за ужином Кэролайн смотрела на мужа, пока он безропотно поглощал безвкусную еду. Весь день он вместе с ковбоями ловил двух отбившихся от стада быков, вернулся домой поздно и был голоден как волк. Он не стал мыться, только поплескал себе на лицо водой из корыта. При свете керосиновой лампы лицо Корина выглядело грубым, сам он казался старше, чем был. Всклокоченные волосы торчали во все стороны, в морщинки на лбу набился песок. За целый день под солнцем он словно пропитался им насквозь, и теперь ночью будет мерцать, отдавая свет, подумала Кэролайн. Солнце любило Корина, а ее нет. Оно жгло ее нежную кожу, покрывало нос и щеки ужасными, некрасивыми веснушками. Рассматривая мужа, Кэролайн ощутила прилив любви и восхищения, смешанных с непонятным ей самой отчаянием. Корин был ее супругом, и все же отчего-то ей было страшно, будто в любое мгновение она могла его потерять. Она и не догадывалась, что не справляется со своей ролью, пока не услышала сурового вердикта Энджи Фоссет, который та вынесла изнеженной молодой жене Корина. Кэролайн потихоньку вытерла слезинки, понимая, что не сможет объяснить ему, почему плачет.

— Сегодня заходила Эванджелина Фоссет, — сообщила она несколько натянутым тоном.

— Да что ты? Это просто отлично! Она хорошая соседка, всегда так приветлива. Тебе она понравилась?

Кэролайн отпила воды из стакана, чтобы не отвечать.

— Если бы нужно было доказать, что Запад дает женщинам свободу, которой у них никогда прежде не было, и что женщина может наилучшим способом воспользоваться этой свободой, лучшего примера, чем Энджи, не найти, — продолжал Корин.

— Она не прислала мне карточку, прежде чем явиться с визитом, и застала меня врасплох. Я не ожидала гостей, — бросила Кэролайн. Она ненавидела себя за ледяной тон, но ничего не могла поделать, очень уж обидно было слышать, как муж хвалит другую женщину.

— Ну, что ты… если уж ты проскакал семь миль верхом, чтобы предупредить хозяев, что собираешься к ним заглянуть, мне кажется, разумно просто взять да и зайти, сама посуди.

— Я слышала, как она разговаривала с Хатчем. Она назвала меня зеленой. Что это значит?

— Зеленой? — Корин улыбнулся было, но посерьезнел, видя напряженное лицо жены и подозрительный блеск в ее глазах. — Ну, что ты, родная, я уверен, что она не хотела сказать ничего дурного. Это означает просто, что ты еще не привыкла к Западу, только и всего. К этой жизни.

— Интересно, а как бы я могла привыкнуть к ней? Разве я виновата, что родилась не здесь? Разве это повод, чтобы обсуждать человека, перемывать ему кости? Я стараюсь приспособиться к этой жизни!

— Ну конечно, я знаю! Я знаю. — Корин взял обе руки Кэролайн в свои и пожал их. — И не нужно тревожиться из-за этого. Ты просто умница…

— Нет! Я не умею готовить! Я не справляюсь со всей этой работой, с хозяйством! В огороде ничего не растет… дом полон песка! — И она разрыдалась.

— Ты преувеличиваешь…

— Хатч знает, что я скверно готовлю, значит, ты ему жаловался! Я сама слышала, как он это сказал!

Корин не нашелся что ответить, на щеках его проступил румянец.

— Прости меня, родная. Не нужно было болтать об этом, и мне стыдно, что я так поступил. Но, любовь моя, если тебе трудно, только скажи, и я найду тебе помощницу! — с жаром уверял он, гладя ее залитое слезами лицо.

— Да, мне нужна помощь, — жалобно произнесла Кэролайн, и от этого признания ей сразу стало легче, будто гора упала с плеч.

Корин улыбнулся.

— Будет у тебя помощница, — пообещал он ласково, а потом шептал нежные слова, пока она сквозь слезы не улыбнулась ему в ответ и не перестала плакать.

Так Мэгги-Сорока стала приходить к ним в дом и помогать по хозяйству. Хотя Кэролайн и не была уверена, что хочет, чтобы индианка целыми днями была рядом, Сорока явилась с всегдашней своей приветливой улыбкой и взяла на себя большую часть домашней работы, которую выполняла с завидной легкостью. Кэролайн с радостью уступила ей стряпню и наблюдала, как старые кости и сушеная фасоль превращаются в душистую наваристую похлебку. Тесто, которое Сорока, завернув во влажную ткань, оставляла на солнце на подоконнике, поднималось просто превосходно, а щепотки незнакомых трав из прерии придавали соусам аромат и остроту. Стирка теперь занимала вдвое меньше времени, чем прежде, и вещи выходили чище. Мэгги взяла на себя самую тяжелую работу — таскала воду и развешивала выстиранные вещи на веревке, так что у Кэролайн, впервые со дня приезда, появилось время сесть и почитать или заняться шитьем. Казалось бы, появление такой искусной помощницы не могло бы вызвать ничего, кроме радости, однако, к собственному удивлению, Кэролайн немного завидовала тому, что у индианки все спорится. Однако Сорока охотно хлопотала по дому, подсказывала что-то Кэролайн, деликатно и с удивительным тактом. Ни разу она не обмолвилась, что барышня должна бы знать такие вещи, ни разу не заставила ее почувствовать себя неумехой. Кэролайн просто не к чему было придраться, Сорока вызывала к себе только добрые чувства.

И все же постоянное присутствие Сороки в доме было утомительно. Индианка притягивала к себе внимание, за работой она постоянно что-то тихо напевала. Никогда прежде Кэролайн не приходилось слышать ничего подобного этим странным мелодиям, таким же чужим и жутковатым, как плач койотов в прерии. И еще, Сорока двигалась слишком тихо — так тихо и бесшумно, что Кэролайн не слышала. Как-то утром она сидела за пяльцами, вышивая гирлянду полевых цветов на уголке скатерти, и вдруг почувствовала, что за спиной стоят. Резко обернувшись, она увидела Сороку: та, заглядывая ей через плечо, одобрительно рассматривала работу.

— Очень красиво, миссис Мэсси, — улыбнулась она, кивая в знак одобрения. — Вы очень хорошо кладете стежки.

— О… благодарю тебя, Сорока, — выдохнула Кэролайн, испуганная внезапным появлением Мэгги.

Солнце блестело на длинной косе индианки. Волосы были черными как вороново крыло. Кэролайн залюбовалась их чернильным блеском, подумала, что волосы удивительно густые и должно быть жесткие. Со своими высокими скулами круглолицая Сорока немного напоминала китаянку (Кэролайн несколько раз видела их в Нью-Йорке), но кожа у нее была куда темнее и с красноватым оттенком. Кэролайн до сих пор невольно вздрагивала, когда их руки случайно соприкасались. Однако индианка нравилась ей, и она ловила себя на том, что любуется тем, как ловко она все делает. В самую жару, когда у Кэролайн лил пот со лба и вся кожа под одеждой чесалась, Сорока, казалось, не ощущала никаких неудобств. Само солнце было бессильно перед ней, и это тоже заставляло Кэролайн завидовать.

Однажды жара была особенно удушливой, и Кэролайн поняла, что вот-вот сойдет с ума, если не найдет избавления. Войдя в спальню и заперев за собой дверь, она расстегнула блузку, расшнуровала корсет, швырнула их на пол. Какое-то время она посидела на кровати, наслаждаясь прикосновениями относительно свежего воздуха к мокрой липкой коже. Головокружение, изводившее ее с самого утра, начало отступать. Воздух был таким влажным и тяжелым, а небо таким ослепительно-ярким, что Кэролайн стало казаться, будто кровь в ее сосудах сгущается и закипает. Одеваясь, она отбросила корсет. Никто этого не заметил, да и нечего было замечать, говоря по правде. От жары и собственной стряпни аппетит у нее совсем пропал, да и работа не прошла даром. Там, под сбруей корсета, Кэролайн совсем исхудала.

В конце недели прошел дождь. Лило так, как будто небеса разгневались на землю и решили ее уничтожить. С неба, из враждебных черных туч, низвергались целые потоки, не отдельные капли, а мощные струи — они неслись вниз стремительно, как копья, и разбивали землю, превращали верхний ее слой в кашу, смывали его в Жабий Ручей. Хилый ручеек превратился в бурную порожистую реку. Лошади держались стоически, только жались друг к другу, по гривам стекала вода. Коровы на выпасах ложились, прикрывали глаза. Корин был в Вудворде с Хатчем, перегонял семьсот голов скота. Вечером Кэролайн легла рано и что было сил молилась, чтобы Норт-Канейдиан не разлился, чтобы вода поскорее сошла и не помешала Корину вернуться домой. Она не стала закрывать ставни и лежала, прислушиваясь, как барабанит дождь по крыше. Раскинув руки, она ждала, когда же из окна подует воздух попрохладнее, когда вода смоет, унесет жару.

В дверь робко постучали, появилась Сорока.

— Что-то случилось? — отрывисто спросила Кэролайн, садясь на постели.

— Ничего, миссис Мэсси. Я вам принесла кое-что. Чтобы вам полегчало, — ответила индианка.

Кэролайн вздохнула, откинула со лба мокрые волосы.

— Мне уже ничто не поможет, — шепнула она.

— Выходите, попробуйте, — настаивала Сорока. — Нехорошо слишком долго лежать. Так вы никогда не привыкнете к здешней жизни.

Она требовала и добилась своего: Кэролайн заставила себя подняться и следом за индианкой вышла на кухню.

— Арбуз. Первый в этом году! Попробуйте. — Сорока протянула Кэролайн широкий ломоть: кроваво-красный полумесяц, липнущий к пальцам.

— Благодарю, Сорока, но я не голодна…

— Попробуйте, — повторила Сорока уже тверже. Кэролайн взглянула на нее, встретилась взглядом с ее черными глазами и увидела в них только желание помочь. Она взяла арбуз, откусила кусочек. — Правда, хорошо?

— Хорошо, — признала Кэролайн, жадно вгрызаясь в ломоть.

Арбуз не был ни приторно-сладким, ни кислым. Вкус оказался нежным и приятным, каким-то земным, он успокаивал саднившее горло.

— И это выпейте, — Сорока протянула ей чашку с водой, — это дождевая вода. Прямо с неба.

— Да, сегодня в ней не было недостатка, — улыбнулась Кэролайн.

— Эта вода от земли, эта вода — от неба, — пояснила Мэгги, указывая на арбуз и на чашку. — Если есть и пить такие вещи, можно… можно обрести равновесие между землей и небом. Понимаете? Тогда у вас не будет чувства, что вас наказывают. Вы станете чувствовать себя частью этой земли и этого неба.

— Хорошо бы. Не чувствовать, что тебя наказывают, — чуть заметно улыбнулась Кэролайн.

— Ешь еще, пей еще, — подбодрила ее Сорока, тоже с улыбкой.

Они сидели вдвоем за кухонным столом под звуки дождя, хлеставшего за окнами. По подбородкам у обеих тек арбузный сок. Вскоре Кэролайн ощутила прохладу — блаженное чувство, зародившись где-то внутри, хлынуло наружу, освежая ее измученную, обожженную кожу.


Кобылу мышастой масти, невысокую, со стройными ногами, компактным телом, широкой грудью, напоминавшей бочонок, и тонкой шеей, звали Кларой. Она была уже немолода и принесла Корину с полдюжины жеребят. Все они выросли и стали превосходными верховыми лошадьми, за единственным исключением — один жеребенок оказался совершенно диким. Никто так и не смог с ним справиться, и он успел поломать кости многим славным объездчикам мустангов, пока наконец сердце его не разорвалось, отравленное собственной яростью.

— В тот день, когда это случилось, Клара понурилась и загоревала, хотя жеребчик-то к тому времени жил на другом конце Вудворда, — рассказывал Хатч, пока Кэролайн боязливо поглаживала кобылу по костлявой морде.

Утреннее солнце сияло, в воздухе стоял едкий запах конского пота и кожаной упряжи. Кэролайн поглядывала на объездчика из-под капора. Глаза Хатча, казавшиеся блестящими щелками, прятались между кустистыми бровями и гусиными лапками морщин. Отметины на его лице были резкими и глубокими, а ведь Хатч был немногим старше Корина.

— Вы полагаете, она почувствовала, что ее дитя умерло? Как печально, — вздохнула Кэролайн.

— Думается мне, она почувствовала. Инферно, так мы его прозвали, жеребенка того. Он был огненный, а если кто к нему подходил, то смотрел в глаза, да так, что мужчины вздрагивали.

— Какой ужас! Такое кроткое животное, как Клара, произвело на свет такого злобного отпрыска. Как это возможно?

— У многих душегубов матери были добродетельными и богобоязненными женщинами. Сдается мне, это касается и людей и лошадей, — развел руками Хатч. — Но Клара-то и мухи не обидит. Можете сесть на нее верхом, кричать во весь голос и лупить ее стеком, а она все равно не затаит на вас зла.

— Ну и что? Я все равно не собираюсь делать ничего подобного! — рассмеялась Кэролайн.

— Непременно нужно сделать — сесть верхом, я хотел сказать, — добродушно усмехнулся Хатч.

— О нет! Мне казалось, сегодня я только учусь седлать ее? — В голосе Кэролайн послышалась тревога.

— Все верно, и это займет пять минут, не больше. А какой, скажите, смысл седлать лошадь, если никто не собирается сесть в седло?

— Хатч, я… Не знаю, получится ли у меня… — заикаясь, пробормотала Кэролайн.

— Проверить можно только одним способом — попробовать это сделать. — Голос Хатча звучал почти нежно. Взяв Кэролайн под локоть, он чуть подтолкнул ее к лошади: — Давайте, миссис Мэсси. Нельзя быть женой хозяина ранчо и не уметь держаться в седле. А бояться тут нечего. Не сложней, чем сидеть на стуле.

— Стулья не бегают! И не брыкаются! — возразила Кэролайн.

— Это верно, так ведь они и не доставят вас из пункта А в пункт Б вдвое быстрее, чем поезд, — хохотнул Хатч. Улыбка у него была хитроватая, но дружелюбная, и, когда он подал Кэролайн руку, она почувствовала, что просто никак не может не опереться на нее.

— Я все же не уверена, — промолвила она тоненьким от страха голосом.

— Через десять минут вы будете удивляться, из-за каких пустяков волновались, — уверил Хатч.

Подставив руку, он подсадил ее в дамское седло. Бледная от страха Кэролайн сидела не шевелясь, и боялась, что лошадь вот-вот сбросит ее на песок. Хатч показал ей, как упираться правой ногой в луку седла, а левой — в стремя, чтобы добиться равновесия и чувствовать себя увереннее.

— Вот теперь хорошо. Удобно? — спросил он.

— Не совсем, — ответила Кэролайн, однако на лице у нее забрезжила слабая ответная улыбка.

— А теперь толкните-ка ее каблуком, ослабьте поводья и скомандуйте: «Пошла, Клара!»

— Пошла, Клара! Пожалуйста, — произнесла Кэролайн, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее, и тихонько взвизгнула, когда кобыла послушно двинулась вперед.

— Ну вот, вы и едете верхом! — воскликнул Хатч. — Только расслабьтесь, не бойтесь, она никуда не ускачет. Спокойно, миссис Мэсси! — окликнул он снова, шагая рядом и одной рукой держа поводья. — У вас все одет как по маслу! — подбодрил он Кэролайн.


Полчаса Хатч водил лошадь с сидящей на ней Кэролайн по пустому коралю. Клара ступала твердо, безропотно останавливалась и снова шла, беспрекословно поворачивала налево и направо без малейшего намека на недовольство. Кэролайн тоже выполняла то, что ей велели, пытаясь все запомнить. Она старалась, как учил Хатч, чувствовать движения лошади, как свои собственные, но не могла избавиться от мысли, что животное злится на нее и воспользуется первой возможностью, чтобы сбросить на землю. Спину и ноги у нее сводило от напряжения, а когда она сказала об этом Хатчу, он смерил ее дамское седло презрительным взглядом:

— Что ж, в первый раз так всегда бывает. Но, честно говоря, миссис Мэсси, вы бы куда удобнее и лучше себя чувствовали в нормальном седле, чем в этом…

— Верхом ездят мужчины. Леди пользуются такими седлами, — отрезала Кэролайн.

— Как скажете, — пожал плечами Хатч.

В этот миг Кэролайн увидела Корина, который скакал к ним со стороны выгона вместе с двумя объездчиками лошадей. Черная шерсть Потаскухи лоснилась на солнце, по ногам кобылы струился пот. Кэролайн выпрямилась в седле, села ровнее и застыла от напряжения. Ковбои, чьих имен она до сих пор не могла запомнить, приветствовали ее, приподняв шляпы. Их лошади пошли медленнее, и на какое-то мгновение Кэролайн испугалась, что ковбои вот-вот остановятся и станут наблюдать за ее уроком верховой езды. Она ответила на приветствие, махнув рукой, скулы стали пунцовыми. Эти люди скакали так же легко, как готовила и хлопотала по дому Сорока, они держались в седле совершенно естественно, будто их тела были специально созданы для этого. К ее огромному облегчению, ковбои поскакали дальше к корыту с водой, а к изгороди кораля подъехал лишь Корин:

— Вот так сюрприз! Что я вижу! Ты удивительно хороша в седле, моя ласточка! — Сияя, он снял шляпу и вытер пот с разгоряченного лба.

— Хотите продолжить? — спросил Хатч, и Кэролайн кивнула. — Что ж, тогда поехали. Вы знаете, что нужно делать.

Осторожно и неуверенно Кэролайн потянула поводья, и кобыла медленно пошла вдоль изгороди.

— Потрясающе, Кэролайн! Как я рад наконец-то видеть тебя в седле! — восторгался Корин.

— Мне никогда не оседлать ее самой — сбруя такая тяжелая! — Кэролайн улыбалась, все еще беспокойно.

— Ну да, правильно, так и должно быть. Но ты только кивни любому из моих парней, и тебе любой с радостью поможет. Поблизости всегда кто-нибудь есть, и каждый из них из кожи вылезет, чтобы помочь такой красавице.

— Не могли бы мы закончить на сегодня, Хатч? — спросила Кэролайн.

— Я думаю, для первого дня достаточно, — кивнул Хатч с улыбкой, поддергивая джинсы. — Еще пару раз потрудиться, как сегодня, и мы станем называть вас Энни Оукли.[16]

Чувствуя себя уже не такой неумехой, как прежде, Кэролайн внимательно слушала Хатча, объяснявшего, как удобнее слезать с лошади. Вдруг нога как-то выскользнула из стремени, юбки обмотались вокруг ног, так что она неуклюже свалилась на песок, приземлившись на четвереньки. Из груди вырвался писк. За спиной Кэролайн тихонько фыркнула Клара, явно удивленная.

— Черт! Как ты, Кэролайн? — Корин поспешно соскочил на землю.

— Ну, это не совсем то, что нужно было сделать, — невозмутимо заметил Хатч, поддерживая ее под руку. — Погодите, отдышитесь сначала.

Но Кэролайн не собиралась рассиживаться в грязи, в опасной близости от Клариных копыт. Она поскорее поднялась на ноги, закашлялась. Глаза у нее слезились от попавших песчинок, колени дрожали, шею свело, а рука, на которую пришлась вся сила удара, сильно болела. Кэролайн взглянула на Корина, ненавидя себя и чуть не плача от стыда.

— Ух, а вид у вас сейчас такой же свирепый, как у Инферно, — восхищенно сказал Хатч.

— Да, и глаза так же горят огнем, — ухмыльнулся Корин.

— Не смейте… надо мной насмехаться! — прошипела Кэролайн. Внутри у нее все и впрямь пылало от гнева и отчаяния.

Развернувшись на каблуках, она быстро пошла к дому на трясущихся после верховой езды ногах, вся дрожа от унижения. Это было совершенно непереносимо — так опозориться, выставить себя на посмешище.

— Да что же ты, Кэролайн! Вернись! Я не думал над тобой насмехаться! — слышала она голос Корина у себя за спиной, но постаралась расправить плечи и продолжала идти вперед, не оборачиваясь.


Осень нагрянула в прерию чередой яростных грозовых ливней, канонадой градин, сыплющихся с потемневших небес. Однажды вечером с ранчо приехал Хатч и, греясь у плиты, сообщил о потере трех голов скота. Животные были поражены молнией, ударившей прямо в середину стада и разбросавшей их, как конфетти. Кэролайн, слушая старшину ковбоев, побледнела, и Корин смерил его убийственным взглядом. Но бедняга, у которого клацали зубы, а сведенные холодом красные пальцы походили на когти, ничего не заметил. Хмурая осень продержалась недолго, вскоре настала настоящая зима. Корин приходил домой обедать на негнущихся от мороза ногах, на густых бровях застывали льдинки. Это, однако, не мешало ему бурно радоваться при виде жены и восклицать:

— Ох уж этот чертов ветер, чтоб его, прямо с ног сбивает!

Подобные выражения уже не шокировали Кэролайн. Все же она слегка хмурилась, больше по привычке, и куталась в платок, спасаясь от холодного воздуха, проникающего в дом вместе с ее мужем. Она и представить не могла, что будет тосковать по летнему зною и с нетерпением ждать солнца.

Провожали старый, 1902 год и встречали новый, 1903-й в гостях, на ферме Фоссетов, — на праздник были приглашены все соседи с окрестных ранчо вместе с семьями и работниками. Ночь была тихой и сухой, воздух застыл неподвижным ледяным покрывалом. Пока ехали в коляске, у Кэролайн замерзли пальцы на ногах и руках, а уши и кончик носа онемели. Ночь была безлунная, фонарь на коляске тускло освещал прерию на жалкие несколько ярдов. Густая тьма вокруг казалась живым существом из плоти, она смотрела, наблюдала. Кэролайн поежилась и придвинулась ближе к Корину. Позади слышался топот копыт, там скакали объездчики ранчо с Мэсси, стараясь держаться ближе к коляске, будто им тоже чудилась погоня. Когда впереди показался дом Фоссетов и замаячили мерцающие огни, Кэролайн молча, одними губами произнесла короткую благодарственную молитву, и ей стало легче дышать.

Во дворе пылали костры, на громадных сковородах, дымясь и брызгая жиром, жарилось мясо, и в этом оазисе света и жизни посреди мертвой, темной равнины собирались люди и кони. Кто-то то и дело жал Корину руку, хлопал по плечу, и вскоре они с Кэролайн оказались среди дружелюбной толпы соседей. В амбаре играли музыканты — аккордеон, скрипка и барабан, внутри было тепло от жарких тел танцующих, пахло животными, дыханием и потом. Из старой рваной простыни ребятишки Энджи соорудили транспарант с надписью «С Новым годом!» и растянули над воротами, где он красовался, то обвисая, то раздуваясь на ветру, как парус. У Энджи было две девочки, восьми и двенадцати лет, и четырехлетний мальчик с такими же рыжими волосами, как у матери и самыми синими глазами, какие Кэролайн доводилось видеть. Даже танцуя, хохоча и болтая с гостями, Энджи краем глаза посматривала на этого чудесного веселого бутуза, а заметив восхищенный взгляд Кэролайн, подозвала его.

— Кайл, это наша добрая соседка Кэролайн Мэсси. Ну, что нужно сказать? — шепнула она мальчику, подхватывая его и сажая к себе на бедро.

— Офень пиятно, миффуф Мэффи, — неразборчиво пробормотал Кайл, не переставая сосать палец.

— Ах, и мне очень приятно с вами познакомиться, Кайл Фоссет, — улыбнулась Кэролайн, взяв малыша за свободную руку и легонько пожав ее.

Энджи опустила Кайла на землю, и тот умчался прочь, неуклюже переваливаясь на коротких крепких ножках.

— О, Энджи! Он просто чудо, прелестный ребенок! — воскликнула Кэролайн.

Энджи просияла:

— Да уж, он у меня настоящий маленький ангел, хотя лучше пусть об этом не догадывается!

— И девочки тоже… вы можете ими гордиться… — У Кэролайн перехватило дыхание, и она не смогла продолжать.

— Ну-ну, что это вы надумали — перестаньте сейчас же! Сейчас праздник, надо веселиться, как следует встретить Новый год — ведь он непременно принесет много радости! Слышите меня? — со значением сказала Энджи. — У вас все еще случится. Только нужно набраться терпения и не унывать. Слышите?

Кэролайн кивнула. Хотелось бы ей такой уверенности, какая звучала в голосе Энджи.

— Миссис Мэсси, согласитесь ли вы потанцевать с таким неуклюжим ковбоем, как я? — спросил Хатч, появляясь рядом с ними.

— Конечно! — улыбнулась Кэролайн, поспешно вытирая глаза.

Музыканты без передышки играли одну мелодию за другой, и Хатч, покачивая, повел ее в танце, отдаленно напоминающем вальс. Вокруг Кэролайн закружились смеющиеся лица, радостные, хотя подчас не безукоризненно чистые, и она невольно вспомнила тот бал у Монтгомери. С тех пор не прошло и года, а она за это время перенеслась в совершенно другой мир. Какой же длинный путь пройден, сказала она сама себе, а прошло совсем немного времени. Неудивительно, что ей еще трудно почувствовать себя здесь как дома.

— Все в порядке, миссис Мэсси? — серьезно осведомился Хатч.

— Да, разумеется! Почему вы спрашиваете? — ответила она, слишком весело, слишком звенящим голосом.

— Да просто так. — Хатч пожал плечами.

На нем была его лучшая рубашка, и Кэролайн заметила, что верхняя пуговица болтается на ниточке. «Нужно не забыть починить, когда будем на ранчо», — подумала она.

— Как насчет второго урока верховой езды? В первый раз у вас все получилось просто отменно, но вы так и не вернулись, чтобы закрепить успех.

— Нет, не знаю… Я не уверена, что одарена талантом наездницы. А кроме того, начались такие холода, что я бы превратилась в ледышку, если бы пришла, — нашлась Кэролайн.

— Есть люди, которым что-то дается от рождения, это верно, а у других этого нет. Но мне приходилось видеть, как эти другие многого добивались, приложив труд и терпение. Но вам просто нужно захотеть снова сесть в седло, миссис Мэсси. Непременно нужно снова сесть в седло. — Хатч повторил это настойчиво, и Кэролайн показалось, что он говорит не только о верховой езде.

— Я… — начала она, но замолкла, не зная, что сказать. Опустив глаза, она заметила, какие пыльные у нее башмачки, и на глаза навернулись слезы.

— У вас все наладится, вот увидите, — сказал Хатч так тихо, что она едва расслышала.

— Хатчинсон, я разбиваю! Ты ведь танцуешь не с кем-нибудь, а с моей супругой и с самой красивой женщиной в этой компании, — возгласил Корин, взяв Кэролайн за руки и принимая ее в свои объятия.

Глаза у него светились, щеки горели от виски и танцев, и весь он так и лучился счастьем. Кэролайн стало весело, она рассмеялась и обеими руками обняла его за шею.

— С Новым годом, любимый, — прошептала она ему на ухо, легко скользнув губами по его шее, а он еще крепче сжал ее в объятиях.


В феврале снег еще валил вовсю и ложился пластами, отчего мир казался ослепительно-ярким. Кэролайн подолгу смотрела из окна на равнину и старалась как можно больше времени проводить у горячей плиты. Она почти не снимали с рук митенки, подаренные ей индианками. Руки согревались, и можно было заниматься рукоделием и штопкой. Без них застывшие пальцы теряли чувствительность, и Кэролайн часто роняла иголку.

— Теперь вы им рады, — заметила Сорока, кивком указывая на толстые теплые митенки. — Когда Белое Облако их принесла, мне показалось, что вы подумали, что они никогда вам не пригодятся!

И Сорока дружелюбно улыбнулась.

— Я должна бы заплатить ей за них двойную цену, — согласилась Кэролайн, и Сорока слегка нахмурилась.

— Расскажете мне что-нибудь, пока я работаю? — спросила Сорока. Стоя на коленях возле корыта, она терла рабочую одежду Корина о ребристую деревянную доску, отчищая грязь и пятна.

— Что рассказать?

— Неважно. О вашем народе, — пожала плечами Мэгги.

И Кэролайн, не совсем уверенная, кого можно назвать ее народом, рассказала ей про Адама и Еву в Эдемском саду, о коварном змее, вкусном ароматном яблоке и грехопадении. Дойдя до конца, она отложила шитье, описывая внезапный стыд, который охватил осознавших свою наготу людей, и то, как они бросились искать хоть листок, чтобы прикрыть себя. Сорока хихикнула и ее щеки стали еще круглее, а в прищуренных глазах промелькнули искорки.

— Это хорошая история, миссис Мэсси. Миссионер когда-то рассказывал ее моему отцу, и знаете, что мой отец на это сказал?

— Что же он сказал?

— Он сказал, что все белые женщины таковы! Индейская женщина взяла бы палку и убила змею, и все остались бы жить в саду! — Она рассмеялась.

Кэролайн, в первый момент обиженная критикой, невольно улыбнулась, а потом тоже засмеялась.

— Похоже, он был прав, — признала Кэролайн, и они еще смеялись, когда в комнату, отряхивая снег, вошел Корин.

Посмотрев на Кэролайн, примостившуюся у плиты, и на Сороку, стоящую на коленях у корыта, он нахмурился.

— Корин, что-то случилось? — встревожилась Кэролайн, но он лишь молча мотнул головой и подошел погреться к плите.


Вечером за ужином Корин заговорил:

— Когда я вошел сегодня, я… мне не понравилось то, что я увидел, Кэролайн.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она, сердце выпрыгивало у нее из груди.

— Ты просто сидела, уютно, в тепле, а Сорока так тяжело работала.

— Все было не так! Я тоже работала, штопала и чинила белье! Спроси у Сороки. Я только отложила шитье, чтобы рассказать ей историю про Адама и Еву… — Голос Кэролайн был еле слышен.

— Я понимаю, что ты привыкла к слугам, Кэролайн, но Мэгги не служанка. Я попросил ее помогать тебе по дому, это верно, но у нее нет времени делать тут у нас все. На ней ведь еще и ее собственный дом, а скоро ей будет трудно работать так много. Тебе придется побольше ей помогать, любовь моя, — закончил он ласково. Отломив краюшку хлеба, он рассеянно крошил ее в пальцах.

— Это она помогает мне! Я хочу сказать, я тоже ей помогаю — мы делим работу! А почему ты сказал, что ей будет трудно работать? Почему?

— Родная моя, — Корин взглянул на нее исподлобья сквозь золотистые ресницы, — Мэгги беременна. У них с Джо будет ребенок. Первенец.

Он снова отвернулся, мрачный, и выражение его лица Кэролайн истолковала как осуждение себе. К глазам подступили слезы, ее душило странное чувство, в котором смешались ярость, тоска и вина. Эта невыносимая смесь жгла ее изнутри, в ушах шумело. Она выскочила из-за стола, бросилась в спальню и заперла за собой дверь.

В легкой коляске, с впряженным в нее резвым гнедым жеребцом, можно было добраться в Вудворд за один день, если выехать на заре и сделать остановку в полдень, чтобы передохнуть и напоить лошадь. Наемные работники и ковбои скакали рядом верхом, так же как Джо и Сорока. Кэролайн наблюдала за юной индианкой, скакавшей на поджаром мышастом пони, и поражалась тому, как могла не заметить округлившийся живот и некоторую скованность движений.

— Разумно ли, что Сорока в ее положении скачет верхом? — шепотом спросила Кэролайн у Корина, хотя едва ли кто-то смог бы услышать ее за стуком копыт, ветром и скрипом колес.

— Я то же самое говорил Джо, — улыбнулся Корин. — Он только посмеялся надо мной. Похоже, женщины понка покрепче, чем белые.

С неба упало несколько капелек дождя. Кэролайн ничего не ответила на последнее замечание Корина, но невольно почувствовала себя уязвленной. Хотел он того или нет, ей постоянно казалось, что он упрекает ее за слабость, за то, что она непригодна для жизни на Западе, никудышная женщина и жена.


В Вудворд они прибыли затемно и сняли номер в центральной гостинице. Джо, Сорока и ковбои разбрелись по городу — кто в салуны «Справедливость», «Середина пути», «Трилистник» и «Комод», кто в бордель, который содержала Долли Кизер в гостинице «Капля росы», кто в гости к друзьям. У Кэролайн ныла спина от долгой дороги, она устала и все же потянула Корина прилечь рядом с ней и закрыла глаза, чувствуя, как он проникает в нее. Она молилась, чтобы это волшебство, это чудо, от которого зарождаются дети, произошло с ними в этот раз… в этот раз.

Кэролайн воспряла духом, когда появилась возможность съездить в город на весеннюю ярмарку и потанцевать. После новогоднего праздника у Фоссетов прошло несколько томительных месяцев, в течение которых Мэсси не наносили визитов и очень редко выезжали со своего ранчо. Вудворд, который когда-то показался ей захолустной дырой, по сравнению с Нью-Йорком, теперь представлялся ей центром жизни и культуры. Подумав об этом, Кэролайн даже загрустила. Занималась заря следующего дня, улицы заполнил народ — ковбои и поселенцы. Два людских потока двигались вдоль Мэйн-стрит — главной улицы городка, становясь плотнее перед магазином. В воздухе, тяжелом от запахов конского пота и навоза, сохнущего дерева и свежей краски, покрывающей стены, звучали оживленные голоса. Витрины были украшены цветными гирляндами, а зазывно распахнутые двери приглашали новых клиентов сделать покупки.

Толпа развлекалась, наблюдая, как ковбои соревнуются в верховой езде и бросании лассо. Перед зрителями разыгрывали охоту на быков, состязались в стрельбе. Сложнейшие трюки с лассо поразили Кэролайн, а травлю быка она сочла слишком жестоким зрелищем и отвернулась, когда молодой бычок, мотнув головой, ударил ковбоя с такой силой, что оба повалились наземь. Джо с легкостью опередил всех остальных участников состязания в метании ножа. Раз за разом он попадал в самый центр бумажной мишени и выиграл коробку отличных сигар и новенький финский нож. Ему хлопали очень умеренно, тогда как на белых участников соревнований обрушивался настоящий шквал оваций. Однако Джо только улыбался своей кривой полуулыбкой да любовался новым клинком. Они ели жаренное на вертеле мясо, свежие персики, мороженое и медовые пирожки, дамы пили холодный чай со льдом, а мужчины утоляли жажду пивом. Кэролайн, которой после Нью-Йорка была недоступна такая роскошь, как ледник, с восторгом смаковала божественный охлажденный напиток. Они встречали соседей, и Корин разговаривал со знакомыми фермерами о ценах на муку и скот. Потом они столкнулись с Энджи и Джейкобом Фоссетами. Энджи красовалась в нарядном лиловом платье, лицо ее было чересчур ярко накрашено. Когда Корин сделал ей комплимент, она отмахнулась и воскликнула со смехом:

— Выгляжу как циркачка, я знаю, но не так уж часто нам, женщинам, выпадает случай нарядиться! А мне, чтобы хорошо выглядеть, нужно поработать — не все же такие красавицы, как твоя чудесная женушка, Корин Мэсси!

— Что ж, — отвечал ей Корин, галантно приподнимая шляпу, — по мне, ты выглядишь просто замечательно, Энджи Фоссет.

Мужчины заговорили о своем, а Энджи отвела Кэролайн в сторонку.

— Есть новости, золотко? — спросила она тихо.

В ответ Кэролайн, закусив нижнюю губу, только покачала головой.

— Что ж, я тут подумала и могу посоветовать тебе кое-что… — сказала Энджи.

Вечером оркестр играл вальсы и польки, а также кадриль. Чтобы танцевать было легче, песчаную Мэйн-стрит застелили огромными полотнищами холста, поскольку такое множество пар не вместил бы ни один зал городка. Кэролайн танцевала грациозно и изящно, даже несмотря на то, что поступь Корина после нескольких кружек пива была не совсем верна, а холст под ногами собирался в складки. Глядя на здания и людей, Кэролайн чувствовала себя куда лучше, чем в прошедшие месяцы. Они танцевали мексиканский вальс, расталкивая плечами танцующих рядом, и какое-то время улыбка на ее лице была не бравадой или притворством, а самой настоящей улыбкой.

Позже Кэролайн, болтая о том о сем в обществе вудвордских дам, увидела Корина, идущего через улицу. Он склонился к Сороке и положил руки ей на живот. Казалось, он баюкает его округлость, касаясь ее бережно, почти благоговейно, а Сороке, хотя и явно смущенной, это определенно доставляло удовольствие. Кэролайн затаила дыхание, кровь прилила к щекам. Понятно, что Корин навеселе, и все же так вести себя… это уж слишком. Вскоре, однако, щеки Кэролайн запылали уже по другой причине. Корин отвернулся, взгляд его затуманился. Он ждет, догадалась Кэролайн, ждет, когда в животе индианки зашевелится младенец. И наблюдая за ними, за этой почти интимной сценой, она вдруг увидела в прикосновениях своего мужа к Сороке что-то неожиданное — слишком уж это было похоже на прикосновение собственника.


Глава 3 | Наследство | Глава 4