home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 5

Ведь я возрос

В огромном городе, средь мрачных стен,

Где радуют лишь небо да созвездья.

Сэмюэль Тэйлор Кольридж, «Полуночный мороз»[18]

На второй день Рождества я просыпаюсь от голосов на кухне, клокотанья чайника на плите, журчания льющейся из крана воды и урчания водопроводной трубы, проложенной прямо в стене возле моей кровати. Эти звуки так живо напоминают мне детство, что на мгновение я замираю и лежу с головокружительным ощущением, что время повернуло вспять. Похоже, я проснулась последней, как оно всегда и бывало. Не успев проголодаться, все еще отяжелевшая после вчерашней сытной еды, я, набросив халат, поднимаюсь на чердак, достаю из чемодана Кэролайн костяное кольцо и несу его вниз. На лестнице я вдыхаю густой аромат кофе и жареного бекона, и в животе у меня бурчит от голода.

Семья, все четверо, уже за столом, который накрыт как полагается — тарелки и приборы, кружки для кофе и огромный кофейник, блюдо с беконом и яичницей, аккуратная горка тостов. Как мне все-таки нравятся эти родительские причуды! Самой бы мне в жизни не пришло в голову накрывать стол для завтрака и складывать тосты горкой вместо того, чтобы шмякнуть один себе на тарелку. Вот они, четыре человека, которыми я дорожу больше всего на свете, сидят за столом. Я на секунду прислоняюсь к дверному косяку и загадываю желание — хочу, чтобы так было всегда. Теплый пар в воздухе, посудомоечная машина, вздрагивая, совершает свой шумный цикл.

— А… Ты все-таки решила почтить нас своим присутствием, — сияет папа, наливая мне кофе.

— Не придирайся, папуль, еще только девять часов. — Зевнув, я не торопясь подхожу к столу, присаживаюсь на скамейку.

— А я уже выходил на улицу, чтобы натаскать хвороста, — хвалится Эдди, густо намазывая тост шоколадной пастой.

— Хвастунишка, — укоряю я.

— Эд, ты собираешься есть свой тост с нутеллой? — многозначительно спрашивает Бет.

Эдди подмигивает ей, откусывая большущий кусок, на щеках у него появляется шоколадная улыбка.

— Как спали? — спрашиваю я родителей.

Они заняли ту же спальню, что и всегда. Здесь такое множество комнат, выбирай, какую хочешь, а мы все, как послушные дети, расположились в своих, привычных.

— Прекрасно, Эрика, спасибо.

— Мам, смотри, вот эта штучка, о которой я тебе говорила, я нашла ее среди вещей Кэролайн… — я протягиваю ей кольцо, — рукоятка, по-моему, из кости или чего-то вроде того.

Мама вертит вещицу в руках, недоверчиво глядя на меня:

— Это не колокольчик, дурочка, это детское зубное кольцо. Да какое изящное. Это слоновая кость, не простая… а серебряный колокольчик служит погремушкой. Двойная функция.

— Зубное кольцо? Серьезно?

— Очень старомодное, конечно, но это именно оно.

— Я недавно видел что-то подобное в «Турне антикваров»,[19] — добавляет отец.

— Серебро и слоновая кость — ребенок, наверное, был богатенький, — замечает Эдди, прежде чем снова набить рот.

— Может, это Клиффорда? Ты не помнишь? — спрашиваю я.

Мама хмурится, напрягая память:

— Нет, должна признаться, оно мне незнакомо. Но я могла и забыть. Или… — Потянувшись назад, она достает с буфета фамильное древо. — Смотрите, какой большой промежуток между тем, как Кэролайн вышла замуж, и рождением Мередит. Целых семь лет! Это довольно необычно. А вот моя тетя Эванджелина… она умерла, не прожив и года, бедняжка.

Мама указывает на имя, предшествующее Мередит на древе, на даты в скобках под ним, вызывающие сочувствие и жалость.

— Двое детей за семь лет — не так уж много. Возможно, у нее был еще и сын, еще до Мередит, который тоже умер, тогда кольцо могло принадлежать этому мальчику.

— Возможно. Но разве тогда он не был бы указан на фамильном древе, хотя и умер?

— Ну, необязательно. Например, если он родился мертвым или был недоношенным и не выжил… — Мама задумывается. — Я, кстати, знаю, что и Мередит потеряла ребенка до того, как родилась я. У родственников подобные вещи могут повторяться.

— А не можем мы поговорить за завтраком о чем-то другом? — тихо спрашивает Бет.

Мы с мамой с виноватым видом захлопываем рты. У Бет тоже был выкидыш на раннем сроке, Эдди появился позже. То был просто зародыш, комочек жизни, но когда внезапно его не стало, чувство было такое, словно погас маленький яркий огонек.

— Ну, так чем мы сегодня займемся? — спрашивает папа, подкладывал себе на тарелку омлет. — Мне хочется немного размять ноги, порастрястись после вчерашних излишеств.

— Чтобы освободить место для излишеств сегодняшних, да, Дэвид? — невинно спрашивает мама, заглядывая в его тарелку.

— Совершенно верно! — бодро соглашается отец.

День сегодня не такой пасмурный, но по небу деловито проносятся серые тучи, да и ветер холодный, пронизывающий. Мы решаем идти через деревню на запад, мимо каменной церквушки, угнездившейся на зеленом склоне и окруженной каменными надгробиями многих поколений покойников Бэрроу Стортона. В дальнем углу кладбища есть участок Кэлкоттов, и, не сговариваясь, мы двигаемся туда. На участке примерно два на два метра расположены мраморные таблички. Холодное ложе, где покоятся члены нашей семьи. Здесь и Генри, и лорд Кэлкотт, и Кэролайн, рядом с маленькой дочерью, умершей до рождения Мередит. Ее звали Эванджелиной. Теперь к ним присоединилась и Мередит. Совсем недавно, так что в небольшом медном кувшине еще сохранились цветы с похорон, а буквы ее имени, высеченного на камне, еще не стерлись. Невольно я ловлю себя на мысли, что она, быть может, хотела быть похороненной отдельно или лежать рядом с мужем, Чарльзом, а не делить вечность с Кэролайн, но теперь слишком поздно. Меня пробирает дрожь, и я мысленно обещаю себе, что постараюсь ни за что не оказаться с ними в этой тесной могиле.

— Мне кажется, что, если у Кэролайн был сын, его похоронили бы здесь же, разве нет? — обращаюсь я к своим, нарушая молчание.

Бет шумно вздыхает и отходит туда, где Эдди обследует крытый двускатной крышей проход для вноса гробов.[20]

— Думаю, да. Наверное. Но кто его знает? Если он был совсем уж малюткой, его могли похоронить в какой-нибудь могиле для младенцев, — отвечает мне мама.

— Это что же за могила такая?

— Просто могила, но поменьше и с фигуркой ангела или херувимчика, — говорит она.

Отец бросает на меня косой взгляд.

— Осмелюсь заметить, у тебя вдруг проявился необычный интерес ко всему этому, — говорит он.

— Нет, я просто… ну, ты же меня знаешь. Не могу сидеть спокойно, если сталкиваюсь с нерешенной загадкой. — Я пожимаю плечами.

— Если ты так любишь тайны, боюсь, тебе нужно было родиться в другой семье.

— Эй, Эдди! — зову я. — Поищи-ка тут в окрестностях маленькие надгробия с ангелочками и с фамилией Кэлкотт!

Эдди салютует мне и рысцой пускается по проходам. Бет, сложив руки, поворачивается и смотрит на меня.

— Пожалуйста, прекрати ты эту погоню за мертвыми младенцами! — слышу я, хотя ветер уносит ее голос.

— Дай мне пять минут! — кричу в ответ.

— Может, и правда пойдем, Эрика? — беспокойно спрашивает мама.

— Пять минут, — повторяю я.

Я пробегаю глазами ряды камней с другой стороны от той, куда побежал Эдди, но все они кажутся мне одинакового размера.

— Иногда для младенческих могил отводится особое место. — Мамин взгляд устремляется в самый дальний угол кладбища. — Проверь-ка там, видишь? Под той березой.

Я торопливо шагаю туда, где ветер шумит как морской прибой и теребит обнаженные ветки березы. Всего здесь около пятнадцати или двадцати могил. На самых старых и впрямь видны маленькие херувимы с пухлыми ручками и лицами, источенными лишайником. Есть и два-три надгробия поновее, на них изображены плюшевые мишки, эти игрушки какие-то приземленные и кажутся здесь не вполне уместными. Но это, думаю, то самое место. Новорожденные, похороненные за пределами кладбища. Жизни, которые закончились, не начавшись, потери, разрывающие сердце родителей. Все эти сердца тоже погребены здесь, рядом с крохотными телами, которые их разбили. Грустное это место, и я, торопливо просмотрев имена и даты, иду, поеживаясь, прочь от этого островка скорби.

Кладбища, могилы никогда не казались мне зловещими и не действовали угнетающе. Мне нравится читать слова любви на надгробиях, узнавать из них о людях, когда-то живших, бывших для кого-то родными. Кто знает, какие тайные чувства скрывают эти плиты с высеченными посланиями от родственников, детей, братьев и сестер, супругов, переживших свою половину, — а может, они и вправду испытывали к умершим только искреннюю любовь? Как бы то ни было, всегда есть надежда, что любая жизнь оставляет след и что-то значит для оставшихся, что незримый след чувств и воспоминаний тянется, постепенно растворяясь в веках.

— Ну что? — спрашиваю я у Эдди.

— Ничего. Нашел одного ангела, но под ним лежит леди семидесяти трех лет, и зовут ее Айрис Бейтман.

— Ну, можем мы теперь идти? — нетерпеливо интересуется Бет. — Если тебе так уж важно узнать, был ли у нее сын, обратись в архив и полистай записи регистрации рождений и смертей. Сейчас это можно сделать через Интернет.

— А что, если она была замужем раньше, в Америке? — примиряюще говорит мама и берет меня за руку. — Может, ребенок с фотографии там и умер… еще до того, как она сюда переехала.

К северу от поселка раскинулась сеть дорог для сельскохозяйственных грузовичков и пешеходных дорожек, петляющих в тускло-бурых зимних полях. Мы выбираем круговой маршрут и движемся в быстром темпе. Когда тропа сужается, разбиваемся на пары. Эдди притормаживает и идет рядом со мной. Сегодня вечером ему уезжать. Я смотрю на его остроносую мордочку, взъерошенные волосы — и чувствую прилив нежности. На секунду меня охватывает такое неописуемое чувство горечи, что я задумываюсь: каково же сейчас Бет? Эдди, будто прочитав мои мысли, заговаривает:

— С мамой все будет нормально? — Тон подчеркнуто нейтральный, безразличный, а ведь он еще совсем ребенок, когда только успел этому научиться?

— Конечно, — отвечаю я со всей уверенностью, на какую способна.

— Просто… когда папа приезжал меня забирать в прошлый раз, перед Рождеством, у нее был… такой несчастный вид. И она снова похудела. И иногда, как сегодня, она так раздражается на тебя, прямо бросается…

— Сестры часто цапаются друг с другом, Эдди. В этом нет ничего особенного! — Мой смех звучит фальшиво, и Эдди смотрит на меня укоризненно. Я перестаю ерничать: — Прости. Понимаешь, твоей маме… немного трудно снова оказаться здесь, в этом доме. Она рассказала тебе о завещании прабабушки? Что мы можем сохранить этот дом, только если поселимся в нем?

Эдди кивает.

— Вот, поэтому мы сюда и приехали. Осмотреться и решить, хотим ли мы здесь жить постоянно.

— Почему она его так ненавидит, этот дом? Из-за вашего кузена, которого похитили? Мама до сих пор так сильно по нему скучает, да?

— Возможно… Возможно, это как-то связано и с Генри. И вообще, это место — наше прошлое, и иногда я тоже странно себя чувствую, как-то это дико — приехать и жить в своем прошлом. Честно говоря, я думаю, мы вряд ли останемся здесь жить, но я в любом случае хочу уговорить твою маму побыть здесь подольше, пусть даже ей это не очень нравится.

— А зачем?

— Как бы тебе объяснить… — Я подыскиваю слова. — Ну, помнишь, один раз у тебя палец распух, как сосиска, и так болел, что ты не давал нам посмотреть, в чем дело, но лучше не становилось, так что мы все-таки его осмотрели и вытащили металлическую занозу?

— Как же, помню, конечно. Он выглядел так, как будто сейчас взорвется. — На лице Эдди появляется брезгливая гримаса.

— Когда мы вынули занозу, тебе стало легче, так?

Эдди кивает.

— Так и здесь, понимаешь… мне кажется, что у твоей мамы что-то вроде занозы. Не железной и не в пальце, конечно, а глубоко внутри, и поэтому ей пока не становится лучше. Я хочу эту занозу вытащить. Я собираюсь… выяснить, что она собой представляет, а потом помочь маме от нее избавиться…

Надеюсь, мой голос звучит достаточно спокойно и уверенно. На самом деле, я чувствую себя довольно гнусно. Если бы я верила в Бога, сейчас надавала бы кучу опрометчивых обещаний взамен на просьбу. Сделай так, чтобы Бет было хорошо. Сделай ее счастливой.

— А как? И почему тебе для этого нужно держать ее здесь?

— Потому что… мне кажется, что здесь она получила эту занозу.

Какое-то время Эдди молча переваривает эту информацию, озабоченно хмурясь так, что на лбу появляются морщины. Мне они страшно не нравятся.

— Надеюсь, у тебя получится, ты сумеешь раскопать, в чем тут дело, — наконец говорит он. — Ты разберешься, правда? И ей станет лучше?

— Обещаю, Эд, — отвечаю я.

И теперь я должна добиться своего. Я не могу допустить, чтобы мы с Бет уехали отсюда, не добившись хоть какой-то ясности. Данное мной обещание нешуточно, я чувствую на себе его тяжесть, будто кандалы.

Родители уезжают вскоре после обеда, а к пяти часам появляется и Максвелл, чтобы отвезти Эдди. Максвелл не в духе, на щеках красные пятна — результат неумеренности в еде и обильных возлияний. Похоже, он хочет что-то сказать, но не решается. Пока я переношу в багажник пакеты и сумки с подарками, Бет смотрит с таким мрачным видом, как будто я участвую в похищении ее сына.

— До свидания, Эддерино, — говорю я.

— Пока, тетушка Рик, — парирует Эдди, забираясь на заднее сиденье.

Он безропотно собрался и держится спокойно. Да и что ему нервничать, ведь все идет нормально — из одного места, где ему рады, он отправляется в другое такое же. Он позволяет перемещать себя и делает вид, что не замечает страданий Бет. В этом есть, пожалуй, легкий, чуть заметный намек на жестокость, как если бы он хотел сказать родителям: вы сами это устроили, вот теперь сами и выкручивайтесь.

— Ты сказал Гарри, что уезжаешь сегодня? — спрашиваю я, заглядывая в окно машины.

— Да, но ты лучше еще раз ему скажи, если увидишь. Я не очень понял, внимательно ли он слушал.

— Идет. Позвони маме вечером, ладно? — Это я произношу, понизив голос.

— Ясное дело, позвоню, — бурчит он, внимательно изучая свои ладони.

Тускло светятся красным задние фары автомобиля, выезжающего на дорогу. Снова закапал дождь. Мы с Бет стоим и машем как ненормальные, пока машина не скрывается из виду. Тогда наши руки падают, почти синхронно. Ни одной из нас не хочется возвращаться в дом сейчас, когда все позади: Рождество, подготовка дома, угощения и развлечения для Эдди и родителей. Что же теперь? Ни жесткого графика, ни сроков. Ничто не подгоняет нас, не ведет, мы предоставлены самим себе. Искоса посмотрев на Бет, вижу, как капельки воды бисером собираются на распущенных ее волосах, обрамляют лицо. Я не могу заговорить с ней, не могу даже спросить, что она хочет на обед, обременить себя и ее даже такой простенькой мыслью о будущем. Кухня ломится от остатков праздничной трапезы, все надо доедать.

— Эдди просто замечательный, Бет. И ты молодец, это же твое произведение, — заговариваю я, чувствуя, что надо нарушить молчание. Однако во взгляде Бет скорбная ледяная стена.

— Я не уверена, сколько он взял от меня, — произносит она наконец.

— Все самое лучшее, — уверяю я, беру сестру за руку и стискиваю ее.

Она встряхивает головой. Мы разворачиваемся и идем в дом, совсем одни.

Когда она вот такая молчаливая, когда она вот такая бледная и застывшая, как изваяние, я вспоминаю, как она лежала в больнице. Не я ее тогда обнаружила Я только слушала описания Эдди и рисовала эту картину в своем воображении. Она лежала на боку в своей спальне, согнувшись пополам, будто как сидела на кровати, так и соскользнула на пол. Ее лица он не видел, рассказывал Эдди. Его полностью закрывали рассыпавшиеся волосы. Он сказал, что не знает, долго ли простоял в дверях, не решаясь подойти к ней, потому что боялся убрать волосы и увидеть, что они скрывают — его мать или труп матери. Конечно, ему совсем не обязательно было вообще к ней прикасаться. Он мог просто позвонить в «Скорую помощь». Но он был еще совсем ребенком, маленьким мальчиком. Он хотел все уладить сам. Хотел дотронуться до нее — и обнаружить, что она просто крепко уснула, ничего больше. Какое же мужество он должен быть в себе найти, чтобы сделать вот это — подойти и убрать с лица волосы. Я так горжусь им, что даже больно.

Бет приняла большую дозу снотворного, а потом пыталась перерезать вены на запястьях коротким фруктовым ножичком, который я не раз видела у нее прежде, когда, например, она резала банан в мюсли для Эдди. Но, видимо, замешкалась. Она замешкалась, может, потому, что первый разрез — достаточно глубокий, чтобы испугать, но не настолько, чтобы причинить необратимый вред, — оказался куда более болезненным, чем она ожидала. А пока она колебалась и снова собиралась с духом, снотворное попало в кровь, начало действовать, и Бет потеряла сознание. Она неправильно разрезала запястье. Горизонтально, поперек вен и сухожилий, а не вдоль — сегодня любой самоубийца знает, что это более эффективно. Врачи назвали это криком о помощи, а не серьезной попыткой убить себя, но я была уверена, что они ошибаются. Я примчалась в больницу, ждала, пока ей промывали желудок. Напротив меня в коридоре было окно с незадернутыми жалюзи. Мое отражение смотрело на меня. В зеленоватом свете я сама себе показалась мертвой. Гладкие тонкие волосы, вытянутое лицо. Я бросила монеты в автомат, и тот выдал стакан великолепного какао для Эдди. Потом пришел Максвелл и забрал сына.

Когда Бет пришла в сознание, я вошла в палату. Пока я не увидела сестру, то даже не подозревала, что злюсь на нее. Страшно злюсь. Больше, чем когда-либо.

— Как же ты могла? А об Эдди ты подумала? — Таковы были мои первые слова. Вылетит — не поймаешь.

Медсестра с волосами песочного цвета смотрела на меня волком:

— Элизабет нуждается в отдыхе.

Это было сказано непререкаемым тоном, словно она лучше знала мою сестру, чем я. На подбородке у Бет красовался синяк, вокруг глаз и на щеках — лиловые впадины. А я не нуждаюсь? — хотелось ответить мне. Так оскорбило меня то, что сестра хотела меня бросить. То же самое я чувствовала в детстве, когда она убегала с Динни, только сейчас это было намного сильнее. Бет не ответила. Она заплакала, и мое сердце дрогнуло, а гнев мгновенно улизнул в образовавшуюся трещину. Я приподняла ее длинные свалявшиеся волосы и начала потихоньку распутывать колтуны.


Я давным-давно не разговаривала с тетей Мэри, а сама ей практически вообще не звонила. Это все еще трудно, но сейчас я завелась, и меня несет — лиха беда начало. Раз уж я взялась за это, должна разобраться, раскрыть давние тайны. Если не остановлюсь, рано или поздно доберусь до тех, кого ищу. Я чувствую себя не в своей тарелке и ерзаю в кресле, дожидаясь, пока в трубке зазвучит голос Мэри. Она всегда была тихой, как мышка, такой смиренной и невзрачной, что временами мы ее просто не замечали. Розовенькая, с очень светлыми волосами и глазами. Скромная блузочка всегда аккуратно заправлена в юбку. Удивительно было слышать ее крик, а она кричала в голос, орала и завывала, когда пропал Генри. Потом это прекратилось, и она стала еще тише прежнего, как будто израсходовала весь имеющийся у нее запас громких звуков. Голосок у нее тоненький и кажется мягким и непрочным, как намокшая бумажная салфетка.

— У телефона Мэри Кэлкотт… — Сказано это так неуверенно, будто тетушка сама в этом сомневается.

— Здравствуй, тетя Мэри, это Эрика.

— Эрика? О, здравствуй, дорогая. С Рождеством! Хотя, пожалуй, с этим я немного опоздала С Новым годом! — Ее слова звучат несколько скованно. Наверное, Мэри должна меня ненавидеть за то, что я жива и здорова, а Генри нет. За то, что я своим существованием не даю ей забыть.

— Тебя тоже. Как вы, надеюсь, все хорошо? Ты не приехала с Клиффордом за всякой всячиной, которую он захотел забрать.

— Нет, нет. Надеюсь, ты понимаешь, что для меня Стортон Мэнор — это… не самое привлекательное место. Не то место, о котором мне приятно думать и куда хотелось бы возвращаться, — деликатно произносит Мэри.

Но я понимаю ее. Говорить об утрате единственного сына в таких обтекаемых выражениях, как будто это было просто неприятное происшествие, о котором лучше поскорее забыть. Знаю, так о ней думать чудовищно несправедливо. Знаю, ей уже никогда не стать прежней цельной личностью.

— Конечно. — Я отчаянно пытаюсь найти тему для разговора — и не могу. — В общем-то, я вот почему звоню. Хочу расспросить немного о твоей работе над нашим фамильным древом, помнишь, в прошлом году… Если, конечно, тебя это не напрягает.

— О, правда?

— Понимаешь, я обнаружила фото Кэролайн, датированное тысяча девятьсот четвертым годом, сделано оно в Нью-Йорке…

— Ну да, это похоже на правду. Она, насколько я знаю, приехала в Лондон в конце тысяча девятьсот четвертого. Конечно, точную дату мы вряд ли узнаем.

— Да. Все дело в том, что на той фотографии на руках она держит ребенка, на вид ему полгода или чуть больше. Вот я и хотела спросить: вдруг ты знаешь, случайно, что бы это мог быть за младенец?

— Ребенок? Хм… Не могу представить. Быть такого не может.

— Кэролайн была раньше замужем… там, в Штатах? Просто то, как она держит малыша… это очень похоже на семейный портрет. У Кэролайн такой счастливый и гордый вид… Мне, знаешь, кажется, что это ее ребенок.

— Нет, нет, Эрика. Это просто невозможно. Погоди-ка, я загляну в папку. Минутку. — Я слышу шаги, скрип дверцы шкафа. — Нет. Вот здесь у меня копия ее свидетельства о браке с сэром Генри Кэлкоттом. Тут ясно сказано, в графе «семейное положение», что она была девицей. Представляешь, тут сказано «старая дева». Старая дева в двадцать один год! Не совсем уместная характеристика, верно?

— Может она… была разведена или еще что-то? — настаиваю я.

— Бог мой, да нет же. В то время и в таком возрасте подобные вещи почти не случались и, уж во всяком случае, огласке не предавались. И разумеется, о них не упоминали при заключении следующего брака. Ребенок наверняка принадлежал кому-то другому, я просто уверена.

— Да… Что ж, спасибо тебе большое.

— Что ты, не за что. Кэролайн всегда замыкалась, если ее спрашивали о жизни в Америке. Мы знали только, что она рано осиротела, близких родственников у нее не было и, вступив в права наследства, она приехала в Англию, чтобы начать все сначала. Замуж за Генри Кэлкотта она вышла почти сразу после знакомства с ним, возможно, потому — по крайней мере, мне так всегда казалось, — что была страшно одинока, бедная девочка.

— Да, похоже на то. Спасибо, что посмотрела для меня документы, и извини за беспокойство.

— Я рада была тебе помочь, Эрика. Я вот думаю — удобно ли попросить тебя прислать мне эту фотографию? Я бы добавила ее к семейному архиву, который собрала. В нем так мало ранних фотографий Кэролайн, да и вообще ее поколения.

— Видишь ли, собственно, мама уже попросила меня отдать ей все фотографии, какие найду. Но я уверена, она с радостью передаст тебе копии с них.

— Конечно. Хорошо, значит спрошу Лору, когда увидимся.

Повисает пауза. У меня язык не поворачивается попрощаться сразу, признав тем самым, что звонила исключительно по делу и не хочу с ней разговаривать. Нам так много нужно сказать друг другу, что говорить невозможно.

— Ну… как провели Рождество? — нахожу я тему. Слышу, как она вздыхает, будто собираясь с духом.

— Прекрасно, спасибо. — Мэри снова умолкает. — Знаешь, а я до сих пор каждый год покупаю подарок Генри. Клиффорд, разумеется, считает меня сумасшедшей, но ведь он никогда не мог понять, каково это — матери потерять свое дитя. Я не могу просто отодвинуть в сторону то, что произошло, и жить дальше как ни в чем не бывало, а у него это получилось.

— Что ты ему купила? — вырывается у меня прежде, чем успеваю остановиться.

— Книгу про ВВС Великобритании. Новые футбольные бутсы, кое-какие DVD-диски… — Голос ее крепнет, чувствуется, что ей доставляло радость выбирать эти подарки. Подарки, которые она никогда не вручит.

Я не знаю, что сказать. Нелепо, конечно, но мне любопытно узнать, какого размера бутсы она приобрела — детские или на взрослого мужчину.

— А ты когда-нибудь вспоминаешь своего кузена, Эрика? Вспоминаешь хоть иногда Генри? — спрашивает Мэри торопливо, глотая слова.

— Конечно. Часто вспоминаю. Особенно сейчас, когда мы снова… вернулись сюда.

— Хорошо. Хорошо. Я рада, — произносит Мэри, и я недоумеваю, что она имеет в виду. Мне кажется, она чувствует, как воняет, смердит наше с Бет чувство вины.

— Так и нет никаких известий? О нем… о Генри? — задаю я идиотский вопрос спустя двадцать три года после его исчезновения. Но какой еще вывод можно сделать, узнав, что Мэри до сих пор покупает ему подарки? Только один: она ожидает, что в один прекрасный день ее сын вернется.

— Нет, — безжизненно отвечает она. Одно слово. Она не пытается добавить что-то еще.

— К нам на Рождество приезжал Эдди, — сообщаю я.

— Кто?

— Эдвард, сын Бет!

— А… да, конечно.

— Ему сейчас одиннадцать лет, столько, сколько… Ну, в общем, он неплохо провел здесь время, шастал по лесу, был совершенно счастлив.

— Знаешь, Клиффорд хотел второго. После того, как мы остались без Генри. Возраст еще позволял.

— О… — только и могу сказать я.

— Но я объяснила ему, что не могу. Как он себе это представлял — что мы можем просто заменить его, как потерянные часы? — Мэри издает странный сдавленный звук, который, как мне кажется, должен изображать смех.

— Нет. Конечно нет, — реагирую я.

Новая длинная пауза, новый протяжный вздох Мэри.

— Я знаю, вы никогда не ладили. Вы, девочки, и Генри. Знаю, он вам не нравился. — Ее тон вдруг меняется, становится натянутым, обиженным.

— Мы его любили! — лгу я. — Просто… просто Динни нам тоже нравился. И, как это бывает, приходилось выбирать между ними…

— А вам никогда не приходило в голову, что Генри… иногда дурно себя вел, потому что вы всегда избегали его, не принимали в свои игры и убегали с Динни? — спрашивает она.

— Нет. Мне… никогда не казалось, что он хочет с нами играть. Он никогда не давал понять, что хочет этого, — бурчу я.

— А я думаю, что ему этого хотелось. Я думаю, это ранило его чувства — то, что вы всегда убегали, не подождав его, — решительно возражает Мэри.

Я пробую представить себе нашего кузена в новом свете — пытаюсь взглянуть на его отношение к нам, к Динни, с этой новой стороны. Но у меня ничего не выходит. Все было не так, он был не таким. Меня захлестывает волна возмущения, но я, разумеется, сдерживаюсь, не произношу ни слова, и в телефонной трубке повисает тяжелое молчание.

— Извини, Эрика, мне на самом деле пора, — говорит Мэри на одном дыхании. — Было… приятно поговорить с тобой. До свидания.

Мэри вешает трубку раньше, чем я успеваю ответить. Это не выглядит грубостью или резкостью. Скорее это рассеянность, как будто ее внимание переключилось на что-то другое. За годы с тех пор, как не стало Генри, у нее появлялось много увлечений и проектов. Ковроткачество и акварель, гороскопы, собирание оттисков с мемориальных досок и англо-саксонская поэзия. Увлечение семейной генеалогией тянется дольше прочих, этим она действительно занялась всерьез. Я невольно задумываюсь — не потому ли, что это дает возможность снова и снова произносить его имя, ведь надо учесть, что Клиффорд запрещает ей разговаривать о сыне. Генри Кэлкотт, Генри Кэлкотт, Генри Кэлкотт… Узнать все, что можно, о его предках, о каждой его составляющей, каждой частичке, словно это позволит создать его заново.

Он мертв. Это для меня очевидно. Его не украли, не унесли. Это не он был на заднем сиденье машины на автомобильной стоянке в Дивайзесе. Это не его тащил на плече таинственный бродяга на трассе А361. Я знаю это точно, потому что ощущаю. Ощущаю память о его смерти. Чувствую, что она как-то связана с Росным прудом, даже несмотря на то, чего я сама не видела. Это чувство сродни тому, как я «слышала» очертания Динни в темноте накануне Рождества. Мы были там, Генри тоже был там — и Генри умер. У меня есть… очертания этого. Нужно только заполнить этот контур красками. Но я застряла и буксую на месте. Не могу никуда двинуться, пока не заполню эту пустоту в своей голове, пока не вытащу занозу из Бет. Любая новая гипотеза уведет в другую сторону из-за недостающих фактов. А я больше не хочу недомолвок. Мне нужно докопаться до правды. И если нужно начать с 1904 года, чтобы добраться до нее, значит, так тому и быть.

Из кухонного окна я вижу Гарри, он маячит среди деревьев в дальнем конце сада. Дождь еще идет, даже сильнее прежнего. Гарри глубоко засунул руки в карманы рваненькой куртки, сутулый, промокший, какой-то жалкий. Не задумываясь, достаю остатки праздничной еды из холодильника и кладовой, отрезаю сочные куски от холодной индейки с обгорелыми голенастыми ногами. Мажу майонез на куски белого хлеба, укладываю между ними индейку и запихиваю все в бумажный пакет. Завернув все это в фольгу, я выхожу под дождь, накинув куртку на голову. Гарри не улыбается мне. Он неловко переминается с ноги на ногу, явно тяготясь и не зная, как быть. Дождь стекает с его дредов. Я чувствую запах его немытого тела. Нерезкий, животный запах… странно, но он не кажется неприятным.

— Привет, Гарри. Вот, я принесла тебе кое-что перекусить. Это сэндвичи с индейкой, — говорю я и протягиваю пакет.

Он берет его. Не знаю отчего, но мне все время кажется, что он вот-вот заговорит, хотя и понимаю, что этого не может быть. Наверное, потому, что это так свойственно человеку, так привычно. Общаться с помощью шума.

— Эдди уехал, к своему папе, Гарри. Ты понимаешь, что я говорю? Его здесь нет, — объясняю я как можно мягче и терпеливее. — Знай я, когда Эдди снова приедет, сказала бы. Но я не знаю. Не знаю, появится ли он здесь вообще. Я ничего не знаю. — Его папа приехал сегодня и забрал с собой, домой, — втолковываю я.

Гарри бросает взгляд на сэндвичи. Дождь стучит по фольге с тихим металлическим звуком.

— Ну ладно, поешь хотя бы. — Я вкладываю пакет ему в руку. — Подкрепись.


Бет застает меня в кабинете. Я сижу с ногами в кожаном кресле. Забравшись на письменный стол, я достала с верхней полки атлас травянистых растений. Вместе с ним на меня обрушился душ из дохлых мух, пахнуло минувшими жизнями. Сейчас большая, тяжелая книга лежит у меня на коленях, открытая на странице с изображением желтых «болотных флагов». Вот как называются эти крупные ирисы, мясистые, с зазубренными краями. Лепестки, обвисшие на длинных стеблях, и впрямь похожи на поникшие в безветренный день знамена. Я сразу узнаю их: болотные флаги.

— Дождь кончился. Не хочешь прогуляться немного? — спрашивает Бет. Он заплела косы, надела свежие джинсы и малиновый джемпер.

— С удовольствием. — Я не могу прийти в себя от изумления. — Конечно, пойдем.

— Что ты читала?

— Да так, смотрела атлас диких растений. Тут лежали три старые наволочки, в бельевом шкафу. На них вышиты желтые цветы, и я просто хотела вспомнить их название.

— И как же они называются?

— Болотные флаги. Это о чем-нибудь тебе говорит?

— Нет. О чем? Что ты имеешь в виду?

— Ничего конкретного, может, ошибаюсь. Пойду надену резиновые сапоги.

Мы не уходим далеко, потому что на горизонте небо угольно-черное. Только спускаемся к поселку, а оттуда снова поднимаемся на курган. В окне паба я вижу девушку, принимавшую участие в вечеринке накануне Рождества. Я уверена, что не ошиблась. Она сидит у огня и как раз в этот момент берет полную кружку пива из рук мужчины, сидящего ко мне спиной. Из дверей доносятся зазывные ароматы дыма и пива, шум голосов, но мы идем мимо. Сегодня на улицах много местных жителей. Расходуют калории после пудингов и тортов. С нами здороваются, но я уверена, что никто нас не узнает. Несколько лиц кажутся мне знакомыми, что-то отзывается в памяти, но сейчас я даже не пытаюсь понять, что именно. Мимо проезжает статная женщина верхом на лошади, в хвост которой вплетены серебряные нити мишуры.

Поднимаясь по рыжевато-бурой траве к кургану, спугиваем пару дюжин черных блестящих грачей, которые с важным видом расхаживали вокруг. Ветром их сносит в сторону, издали птицы похожи на рваные пробоины в небе. Бет берет меня под руку и чуть вприпрыжку шагает рядом.

— У тебя сегодня хорошее настроение? — осторожно замечаю я.

— Да. Я приняла решение.

— Правда? А что за решение?

Мы добрались до кургана. Бет, отпустив мою руку, в три прыжка взбирается на насыпь и, повернувшись, смотрит вдаль поверх моей головы.

— Я уезжаю. Не остаюсь, — сообщает она, театральным жестом раскинув руки. Это выглядит как-то по-детски. Бет глубоко вдыхает воздух и с шумом выпускает его.

— Что ты хочешь сказать? Куда уезжаешь?

— Домой, разумеется. Сегодня, но попозже. Я уже собрала вещи! — беспечно смеется Бет в радостном возбуждении. — Я поеду по той дороге. — И она, склонив голову набок, показывает на шеренгу высоких тополей, выстроившихся вдоль идущей через поселок дороги.

— Ты не можешь так со мной поступить! — Мысль о том, чтобы остаться в доме одной, наполняет меня неописуемым ужасом. Легче, наверное, нырнуть на дно пруда и позволить, чтобы тебя засосал ил. Меня охватывает паника, в желудке спазм.

— А вот и могу. Зачем мне оставаться? Что мы вообще здесь делаем? Я даже не могу вспомнить, почему мы приехали. А ты?

— Приехали, чтобы… приехали, чтобы привести дела в порядок. Чтобы… решить, что нам делать дальше. — Я с трудом подбираю слова.

— Брось, Эрика. Ни одна из нас не хочет здесь жить. — Произнося это, Бет роняет руки вниз и вдруг искоса взглядывает на меня: — Ты этого не хочешь, ведь так? Ведь ты не захочешь жить здесь?

— Я пока не знаю!

— Но… ты не можешь этого захотеть. Это дом Мередит. Все в нем напоминает о Мередит. И кроме того, есть еще кое-что.

— Генри? — спрашиваю я. Она кивает, один раз. Коротко и резко. — Это наш дом, Бет. Теперь он твой и мой.

— Господи боже, ты хочешь остаться. Тебе правда этого хочется? — В ее голосе недоверие.

— Не знаю я! Не знаю. Может, не навсегда. На время, возможно. Я не знаю. Но умоляю, не уезжай, Бет! Не сейчас. Я еще не могу уехать и не могу оставаться здесь одна. Пожалуйста. Останься еще хоть ненадолго.

Бет, стоя на вершине кургана, сникает, будто из нее вышел воздух. Я сразила ее наповал. Некоторое время мы стоим молча. Я замечаю, что Бет бьет дрожь. Отсюда она кажется невероятно одинокой.

Наконец она спускается ко мне, глаза опущены.

— Прости, — заговариваю я.

— Ты сказала, что должна что-то доделать. О чем это? — Голос Бет звучит тихо, безжизненно.

— Я должна… выяснить, что здесь произошло. Мне необходимо вспомнить… — Это полуправда. Не могу же я рассказать Бет о ее занозе. Нельзя, чтобы она узнала, чем я сейчас занимаюсь. Она начнет изводить себя, а меня к себе не подпустит, совсем как Эдди с его распухшим пальцем.

— О чем вспомнить?

Я с недоумением гляжу на нее. Она не может не понимать, о чем я.

— О Генри, Бет. Я должна вспомнить, что случилось с Генри.

Теперь она пристально всматривается в меня, в глазах отражается хмурое небо. Бет изучает мое лицо, а я жду.

— Ты помнишь, что произошло. Не ври. Ты была уже довольно большой.

— Я не помню. Правда, — уверяю я. — Расскажи мне, пожалуйста.

Бет отворачивается, смотрит вниз, на крыши и трубы домов и дальше на восток, словно пытается туда перенестись.

— Нет. Я ничего тебе не скажу, — говорит она. — И никому не скажу. Никогда.

— Прошу, Бет! Мне необходимо знать!

— Нет! И если ты… если любишь меня, перестань спрашивать.

— А Динни знает?

— Да уж, конечно, Динни знает. Почему бы тебе его не расспросить? — Бет обжигает меня взглядом, в котором сквозит ледяное презрение. На мгновение, потом исчезает. — Но тебе и самой все известно. А если уж действительно не можешь вспомнить… значит, наверное, так лучше.

Сестра идет по гребню насыпи в сторону дома.

У Росного пруда Бет останавливается. Насколько мне известно, до сих пор она к нему не подходила. Она тормозит так внезапно, что я чуть не врезаюсь ей в спину. От ветра по воде бежит рябь, и поверхность кажется тусклой и некрасивой. Я ожидаю, что застану сестру плачущей, но глаза у нее сухие, взгляд жесткий. Скорбные морщины на лице стали глубже прежнего. Бет пристально смотрит вниз, в воду.

— Я так перепугалась, когда ты первый раз здесь плавала, — шепчет она так тихо, что я едва разбираю слова. — Думала, ты не сможешь выбраться из воды. Как тот ежик в пруду у нас дома, помнишь… тогда? Он все плавал, плавал по кругу, пока не выбился из сил, а потом взял да и утонул. Да еще нам в школе постоянно показывали такие видеосюжеты, чтобы мы не купались в речках и на карьерах. Еще я думала, что если вода не хлорирована, то в ней обязательно какая-то жуткая зараза — как будто злобная тайная сила, которая только и ждет, чтобы подкараулить и напасть исподтишка на маленьких детей.

— Я помню, ты тогда орала и завывала, как гарпия.

— Я за тебя переживала, — замечает Бет, еле заметно дернув плечом. — А теперь ты только и знаешь, что переживать за меня. Но только не сегодня. Ну почему я должна остаться? Ты же не можешь не видеть, что… мне вредно быть здесь!

— Нет, я… мне казалось, тебе это, наоборот, поможет. — Я заставляю себя произнести эти слова.

— Что ты хочешь этим сказать? — Ее голос звучит мрачно.

У меня учащается пульс.

— То, что сказала. Ты не должна бежать от этого, Бет! Пожалуйста! Если бы только ты заговорила, рассказала мне…

— Нет! Я уже говорила, и не один раз. Ни тебе и никому другому!

— Но мне-то почему? Я твоя сестра, Бет, что бы ты мне ни сказала, я не стану любить тебя меньше… что бы я ни узнала, — говорю я твердо.

— Так вот, значит, о чем ты думаешь? Что я пытаюсь скрыть что-то недостойное, какую-то свою мерзость? — шепчет она.

— Нет же, Бет, так я совсем не думаю! Ты меня просто не слышишь! Но ты действительно что-то скрываешь — этого ты не сможешь отрицать. У меня нет от тебя секретов!

— У всех есть свои секреты, Эрика, — обрывает Бет.

Она права, и я отворачиваюсь:

— Все, чего я хочу, — сделать так, чтобы это место больше нас не мучило…

— Отлично! И я хочу того же самого! Так давай сделаем это — уедем отсюда.

— Это разные вещи, Бет! Посмотри на себя — с тех пор, как мы здесь оказались, у меня такое чувство, будто по соседству живет призрак! Ты… несчастна и хочешь, видно, остаться в таком состоянии навсегда! — Я почти кричу.

— О чем ты говоришь? — выкрикивает в ответ Бет, в ярости размахивая руками. — Это же ты настаиваешь, чтобы я оставалась тут, ты хочешь сделать меня несчастной! Я и приехала сюда только потому, что ты меня уговорила!

— Я добьюсь своего, я устраню то, что на тебя давит, Бет, что бы это ни было. И я точно знаю, это находится здесь. Оно здесь, в этом доме, — не уходи от меня! — Я хватаю сестру за руку, останавливаю.

Побледневшая Бет тяжело дышит и не смотрит мне в глаза.

— Если ты меня не пустишь, я тебе не прощу. Не знаю, что я сделаю, — произносит она дрожащим голосом.

Пораженная, я выпускаю ее руку, хотя она явно говорила о другом. Мне страшно подумать о том, что она может сделать. Решимость моя тает на глазах, но я держусь из последних сил.

— Прошу тебя, Бет. Останься здесь, со мной, пожалуйста. Ну, хоть до Нового года. Давай просто… попробуем разгадать, что бы это ни было.

— Разгадать? — горьким эхом откликается она. — Это не ребус, Эрика.

— Понимаю. Но мы не можем больше жить, как жили раньше. Нам дан шанс, Бет, у нас есть шанс все исправить и расхлебать наконец эту кашу.

— Бывают такие вещи, которые исправить невозможно, Эрика. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше, — шепчет она. В глазах ярко блестят слезы, но вот она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем негодование. — Ничего уже не изменить!

Выкрикнув последние слова, Бет уносится прочь. Я немного задерживаюсь прежде чем пойти за ней, и только сейчас замечаю, что вся дрожу.


Оставшуюся часть дня мы играем в прятки. Дом всегда идеально подходил для этого. Косой дождь зарядил надолго, вода льется из труб, на лужах пузыри. Я привожу Гарри и наливаю ему кружку сладкого чая. Он сидит у кухонного стола и пьет с ложечки, как маленький. Вода с него натекла на пол, пахнет мокрой шерстью. Но я не могу отыскать Бет, чтобы предложить и ей чаю. Я не могу найти ее и спросить, что она будет на обед, не хочет ли выйти на прогулку и взять диск с фильмом — в автосервисе по дороге в Дивайзес есть пункт проката Я воспринимаю это как свою обязанность — я должна помочь ей заполнить время, которое заставляю проводить здесь. А она растворилась в доме, прячется, как кошка, и напрасно я хожу из комнаты в комнату.

Генри однажды заставил ее просидеть взаперти несколько часов. Оставил ее одну, в ловушке. И снова втянул в это меня. Я, видимо, была совсем маленькой — Кэролайн еще была жива. В тот же день, но раньше, она выехала из своей комнаты на террасу. Кресло-каталка у нее было старомодное, плетеное, громоздкое, никакого серебристого металла, никакого пластика. Оно скрипело на ходу, поблескивали тонкие спицы, но Генри утверждал, что это скрипит сама Кэролайн, потому что слишком стара и высохла, как мумия. Я знала, что это чушь, и все же каждый раз, стоило мне услышать этот звук, невольно представляла себе, как трескается бумажная пересохшая кожа. Мне казалось, что ее волосы рассыплются в пыль, если их потрогать, что древний язык во рту скукожился и стал твердым как деревяшка. Нас никогда не заставляли целовать ее, если сами не захотим. Мама за этим следила, слава богу.

К тому времени Кэролайн уже совсем одряхлела, но погода в тот день была прекрасная, и все были в доме — Клиффорд с Мэри, мои родители. Ее вывезли на каталке к столу, подали обед на подносе, который вдвигался в специальные пазы в кресле. Экономка подала суп в белой фаянсовой супнице в форме кочана цветной капусты, а на столе уже стояли картофель, салат и ветчина. Мне сделали замечание за то, что я макала пальцы в растопленное масло на дне блюда с картошкой. Мередит помогала Кэролайн, иногда просто кормила ее с ложечки, как ребенка. При этом Мередит сосредоточенно хмурилась, плотно сжав губы. Волосы у Кэролайн были совсем реденькие. Сквозь них просвечивала кожа, которая действительно напоминала бумагу. Она не участвовала в беседе за столом, а я сидела, уткнувшись в тарелку. Лишь однажды Кэролайн вступила в разговор, и, хотя голос оказался громче, чем я предполагала, слова выбирались на волю с трудом и скрипом.

— Этот человек, Динсдейл, еще жив? — Задав вопрос, старуха уронила вилку, как будто держать ее и одновременно говорить было для нее слишком трудно. Вилка громко брякнула, ударившись о плитки пола.

— Нет, мама, — ответила Мередит, а я вспыхнула, так как знала, что на самом деле в двухстах метрах от места, где мы сидели, живет множество Динсдейлов. Но я бы ни за что не заговорила за столом.

Кэролайн дрожащим высоким голосом издала тихий звук, который мог означать все что угодно. Например, удовлетворение.

— Однако его сын живехонек, — добавила Мередит.

— Неужели ты не можешь избавиться от него, девочка? — спросила Кэролайн, и то, что Мередит назвали девочкой, поразило меня так же сильно, как возмутил сам вопрос.

Генри, хихикнув, лягнул меня под столом.

— Ты ведь тоже не смогла, — возразила Мередит.

— Бродяги, — пробормотала Кэролайн. — Они должны были переехать. Должны были уехать отсюда.

— Они уезжают. А потом возвращаются, — буркнула Мередит, — и, как ни печально, я ничего не могу с этим поделать.

Кэролайн после этих слов затихла. Пауза была неестественной, она словно собиралась сказать что-то еще. Все за столом ждали, но старуха больше не промолвила ни слова. Мередит резким жестом расстелила у себя на коленях салфетку и стала накладывать себе салат. При этом она продолжала хмуриться, сердито сдвинув брови. Когда я посмотрела на Кэролайн, она пристально глядела вдаль поверх лужайки, на дальние ели, как будто различала что-то сквозь них. Голова на тонкой шее тряслась, руки время от времени непроизвольно подергивались, но бледные глаза по-прежнему были устремлены в одну точку.

После обеда детей отправили спать: меня — как самую младшую, Генри — в наказание за то, что грубил за столом. Бет, таким образом, оставалась в одиночестве, ей не с кем было играть. Игру предложил Генри. Он спрятался первым, и мы долго искали, пока не нашли его на чердаке, скорчившимся за тем самым кожаным чемоданом, который я недавно обнаружила. Мы подняли пыль, и пылинки блестели и кружились медленным вихрем в лучах света. Я нашла бабочку павлиний глаз, попавшую в паутину и высохшую, как Кэролайн. Я кричала, что хочу прятаться, но Бет нашла Генри первой, значит, была ее очередь. Мы с Генри стояли на коленях у подножия лестницы и, закрыв глаза, считали.

Вряд ли в том возрасте я умела считать до ста. Я рассчитывала на Генри, и он считал, как обычно: раз, два, три, пропуск, пропуск, девяносто девять, сто. Прошло довольно много времени, я слушала, как экономка на кухне гремит посудой, а потом приоткрыла один глаз. Генри рядом не было. Я посмотрела наверх и увидела, как он спускается по лестнице. Он гаденько мне улыбнулся, и я потупилась. Я вообще инстинктивно отводила глаза всякий раз, как видела это выражение на лице Генри. Особенно если мы с ним оставались одни. Так было спокойнее. Сердце у меня в груди застучало быстрее.

— Еще не пора искать Бет? — наконец спросила я шепотом.

— Нет. Еще не пора. Я тебе скажу, когда можно будет, — ответил он. — А сейчас пошли, идем со мной.

Он говорил с фальшивой приветливостью, таким же ласковым голосом он подманивал лабрадоров, решив сыграть с ними какую-то свою шутку. Генри протянул мне руку, и я неохотно взяла ее. Мы пошли в кабинет, он включил телевизор.

— А сейчас пора? — снова спросила я. Что-то было не так.

Я метнулась к двери, но Генри, вытянув ногу, преградил мне путь:

— Еще рано! Я же тебе говорил — сиди, пока я не скажу, что можно.

Я ждала. Мне было не по себе. Телепередача меня не интересовала. Я поглядывала на Генри, на дверь, опять на него. Что такое время, когда тебе пять лет? Я терялась в догадках, но не представляла, сколько еще нужно дожидаться. Должно быть, прошло около часа, а мне показалось, что целая вечность. Когда дверь со скрипом отворилась, я подлетела к ней. Вошел мой папа, он искал Бет. При виде моего встревоженного лица он повторил вопрос. Генри пожал плечами. Мы с папой обошли весь дом, звали, кричали. Мы ее услышали из коридора верхнего этажа — она скреблась и тихонько плакала. Под следующим лестничным пролетом, ведущим на чердак, стоял буфет. В замочной скважине торчал железный ключ. Папа повернул его, поднял щеколду, и Бет вывалилась наружу, с измазанным грязью и слезами бледным лицом.

— Что здесь случилось? — Папа поднял ее на руки.

Бет душили рыдания, она с трудом могла дышать, а глаза смотрели в одну точку так, что мне стало страшно. Она как будто отгородилась от меня, от всего мира. Ужас заставил ее спрятаться внутри собственной головы. Буфет был тесный, весь в паутине, а выключатель остался снаружи. Генри выключил свет и повернул ключ в замке, пока я стояла с закрытыми глазами и думала, что он считает. Оставил ее одну в темноте с пауками, в такой тесноте, что она не могла повернуться. Я знала, что случилось, и рассказала папе, а он потребовал объяснений от Генри. Бет стояла у папы за спиной, необычно тихая. На коленках у нее виднелись светлые разводы от пыли, ладони были в ссадинах и царапинах. Волосы растрепались, а одна прядь вылезла из-под ленты и неряшливо торчала.

— Я здесь совершенно ни при чем. Я все время был внизу. Нам надоело ее искать, — пожимал плечами Генри, качая от волнения ногами, однако ему удавалось сохранять спокойное и невинное выражение лица.

Бет уже не плакала. Она смотрела на Генри с такой нескрываемой ненавистью, что меня это поразило.


Время послеобеденное, я наверху, сижу на подоконнике в своей комнате. От моего дыхания стекло запотело, и ничего не видно, но я читаю, так что это неважно. Еще письма Кэролайн от Мередит. Удивительно, что Мередит все их сохранила — держала отдельно от вещей Кэролайн, словно свидетельство их странных взаимоотношений. Письма — собственность адресата, это я понимаю, но ведь Мередит могла бы уничтожить их после смерти матери, и я бы это поняла. Впрочем, возможно, она хотела сохранить их как память о том, ради чего они и были написаны, о том, что она пыталась жить по-новому, пусть даже потерпела неудачу.

Дорогая мама!

Благодарю тебя за открытку, которую ты прислала. О себе могу сказать только, что чувствую себя хорошо, насколько это возможно. Все время отнимают заботы о Коре, которая недавно начала ходить, и теперь мне постоянно приходится всюду бегать за ней, чтобы уберечь и не дать попасть в беду. Няня у меня превосходная, эта местная девушка по имени Дорин успокаивающе действует на ребенка, и на меня тоже, надо признать. Ничто, кажется, не может вывести ее из равновесия, а в наши тревожные дни это качество поистине заслуживает всяческих похвал. Я много думала над твоим предложением вернуться жить к тебе в Стортон Мэнор, но пока все же предпочла бы остаться в своем доме. Мне помогают соседи, которые уже доказали свое расположение тем, что поддержали меня в трудный час. У многих местных женщин сыновья и мужья сейчас воюют, и каждый раз, когда кому-то приходит страшное известие, остальные спешат на помощь и следят, чтобы в доме было что есть, дети были одеты и ухожены, и помогают жене или матери справиться с горем. Осмелюсь заметить, что хотя ты не одобряешь подобного смешения сословий, однако я была в высшей мере тронута подобным визитом, нанесенным и мне, когда стало известно о гибели Чарльза.

В прошлую пятницу я ездила в Кондон, чтобы забрать его вещи из клуба и с работы. Ты просто не поверишь, какую разруху и запустение я увидела в городе. От этого у меня внутри все застыло.

Итак, я останусь здесь, тем более что, хотя мне бесконечно больно доверять это бумаге, я еще не простила тебя, мама. За то, что ты не приехала на похороны Чарльза. Твое неприятие его в качестве зятя никогда не было так уж велико, а неприязнь к поездкам настолько сильна, чтобы заставить тебя воздержаться от приезда и таким образом нанести ему оскорбление. Это пренебрежение не осталось незамеченным среди наших знакомых. А как же я? Неужели ты не догадывалась, что я нуждалась в тебе, что в такой день мне необходимы были твои поддержка и помощь? Что у новоиспеченной вдовы может не хватить сил и стойкости? Пока я ограничусь сказанным. Мне необходимо привыкнуть к жизни без моего мужа и научиться заботиться о себе самой, маленькой Лоре и моем еще не родившемся ребенке. Не думаю, что на сегодняшний день ты или кто бы то ни было может требовать от меня большего.

Мередит.

Не успеваю я дочитать, как раздается звонок в дверь. Слезая с подоконника, я морщусь от боли в затекших ногах. Я спускаюсь вниз, замираю, услышав, что Бет открывает дверь, после чего раздается голос Динни. Первое мое побуждение — скорее вниз, выбежать навстречу, увидеть его, разрядить обстановку. Да только ноги меня не слушаются. Я застываю на месте, держась за перила, и слушаю.

— Как дела, Бет? — интересуется Динни, и вопрос звучит более весомо, чем должен был бы в нормальной ситуации. Многозначительнее.

— У меня все прекрасно, спасибо, — отвечает Бет; что-то странное слышится мне в ее тоне, но я не могу понять что.

— Только… Эрика сказала, что ты…

— Что про меня сказала Эрика? — резко спрашивает она.

— Что ты была не рада возвращению. Что хотела уехать.

Я не слышу, что говорит на это Бет. Если вообще говорит что-то.

— Можно мне войти? — Судя по голосу, Динни нервничает.

— Нет. Я… Мне кажется, не стоит. Я… сейчас занята, — врет Бет, и я так явственно чувствую, как она напряжена, что у меня даже начинают ныть плечи.

— А… понятно. Ладно, вообще-то, я заскочил поблагодарить Эрику за детские вещи, которые она принесла Хани. Хани даже улыбнулась, когда я их принес, — просто удивительно.

Я улыбаюсь, слыша это, но не уверена, поймет ли Бет, какая это, видимо, редкость — улыбка Хани.

— О… хорошо… я ей передам. Или, если хочешь, позову ее… — чопорно произносит Бет.

— Нет, нет. Не нужно, — торопится Динни, и улыбка снова сползает с моего лица.

Снова молчание. Из открытой двери тянет сквозняком, холодный воздух добирается и до меня.

— Слушай, Бет… Мне нужно поговорить с тобой… о том, что случилось тогда. Есть кое-что, чего ты, по-моему, не поняла…

— Нет! — встревоженно перебивает Бет, повышая голос. — Я не желаю об этом говорить. Все в прошлом.

— Разве? А ты уверена? — мягко возражает он, и я, затаив дыхание, ожидаю ответа Бет.

— Да! О чем ты? Конечно, все в прошлом.

— Я хочу сказать, есть вещи, которые трудно выбросить. О которых трудно забыть. Мне, например, трудно…

— Значит, нужно как следует постараться, — ледяным тоном прерывает Бет. — Старайся лучше.

До меня доносится звук шагов по плиткам. Представляю, как Бет разворачивается, пытаясь сбежать.

— Но все не так просто, понимаешь, Бет? — снова обращается к ней Динни, сейчас его голос обретает уверенность. — Раньше мы могли… мы, бывало, говорили обо всем, ты и я.

— Это было слишком давно.

— Знаешь, не надо пытаться, чтобы все было по-твоему, Бет. Не можешь же ты делать вид, будто ничего не произошло, просто умыть руки и откреститься от всего — от меня…

— Я не желаю об этом говорить. — Она чеканит каждое слово ледяным тоном.

— А ты уверена, что у тебя есть выбор? Есть кое-что, о чем тебе обязательно надо узнать. — Динни отвечает не менее твердо.

— Не надо, — молит Бет совсем другим голосом, упавшим, полным страха. — Прошу тебя, не нужно.

Долгая, тягостная пауза. Я не решаюсь перевести дыхание.

— Приятно было повидаться с тобой, Бет, — наконец нарушает молчание Динни, и снова это не кажется обычной, брошенной вскользь, вежливой репликой. — Я уж думал, этого никогда не случится. Ну все, до свидания.

— Нам не нужно было сюда приезжать. Я бы ни за что и не поехала, если бы не…

— И скоро уедешь, да?

— Да. Скоро. После Нового года.

— Так и будешь жить без оглядки назад? — Я так и чувствую горечь этих его слов.

— Да. — Голос Бет уже не так тверд.

От холодного воздуха меня пробирает дрожь, я умираю от желания узнать то, что знают они, вспомнить это.

— Ну, тогда я пошел. — Кажется, Динни признал поражение. — Поблагодари от меня Эрику. Надеюсь… надеюсь, мы еще увидимся, Бет, прежде чем ты исчезнешь.

Я не слышу, что отвечает Бет, только хлопок двери и неожиданный громкий вздох, как если бы тысячи невысказанных слов разом вырвались из ее груди, отозвавшись гулким эхом под высоким потолком холла.

Я еще какое-то время медлю на лестнице, прислушиваюсь к шагам Бет, входящей в кабинет. Слышу, как скрипит кресло, когда она резко садится в него, и больше ничего. Проще было бы, думаю я, выжать признание из этих каменных стен, чем из моей сестры. Расстроенная, я возвращаюсь на чердак, забыв о прежнем пиетете перед стариной, рывком поднимаю крышку красного чемодана и снова перебираю пожитки Кэролайн. Здесь наверняка должно найтись еще что-то, что я пропустила. Какая-то подсказка, которая расскажет, кем был тот младенец на фотографии и что с ним стало. Которая объяснит мне причину лютой ненависти Кэролайн к Динсдейлам, настолько сильной, что из-за нее в душе не осталось места даже для любви к собственной дочери. Но вот я выгребла из него все, а ничего не прояснилось. Я прекращаю поиски и, присев на корточки, замечаю, как дрожат руки. Нагнувшись, я собираюсь положить на место один из бумажных свертков, как вдруг взгляд падает на что-то, чего я до сих пор не заметила. Бумага, которой оклеено дно чемодана, надорвана и в одном месте отошла. А под оторванной бумагой что-то спрятано, так что виден только уголок. Это конверт. Я вынимаю его, вижу, что он надписан не рукой Мередит. Сердце колотится, пока я читаю письмо.

Вскочив на ноги, я несусь в кабинет. Огонь в камине пожирает внушительное полено, распространяя жар.

— Бет! Я нашла кое-что! В вещах Кэролайн, — объявляю я.

У Бет напряженный вид. Она еще не простила меня за то, что я наговорила у пруда.

— Что там? — спрашивает она без выражения.

— Это письмо к Кэролайн, я нашла его за бумагой, которой обклеен ее чемодан, и оно очень древнее, написано еще до ее приезда в Англию. Ты только послушай!

Конверт очень маленький, бумага внутри совсем ветхая, чернила совсем выцвели и стали бледно-бурыми. Страницы в пятнах, надорваны и потерты — видимо, за долгие годы письмо не раз читали и перечитывали. Я разворачиваю их как можно аккуратнее — бумага того и гляди порвется на сгибах. Местами я едва различаю написанное, но этого вполне, вполне достаточно, чтобы подтвердить мою гипотезу.


— 22 апреля 1902 года, — читаю я. — Душечка моя Кэролайн! Я получил твое письмо и страшно огорчился, узнав, что ты не получала моего — что ты, кажется, до сих пор не получила от меня ни одного письма! Уверяю тебя, я писал и пишу тебе почти каждый вечер. Я тут весь в хлопотах, еще многое предстоит подготовить в ожидании твоего приезда, потому что к вечеру я просто валюсь с ног, но клянусь, однако, что заботы не мешают мне постоянно думать о тебе. Нам сильно мешает весенняя непогода — позавчера прошел град величиной с мой кулак, таким можно убить человека! Этому дикому краю, любимая, отчаянно нужна нежная и ласковая женская ручка, которая бы его укротила! И я уверен, никаким бурям меня не испугать, когда ты будешь здесь, рядом с мной.

Прошу, не огорчайся из-за отъезда твоей тетушки — здесь ты обретешь дом и самую любящую семью! Я понимаю, тебя беспокоит, что расстаетесь вы с ней не по-хорошему, но наверняка… — Не могу разобрать, что тут дальше. Почти целый абзац неразборчиво, — объясняю я Бет. — Я заметил это, еще когда… Мне больно, что… Наберись терпения, уже совсем немного осталось ждать, любимая моя, ты и не заметишь, как мы будем вместе. Я уже наметил место рядом с домом, где разобью для тебя сад. Я ведь помню, ты, говорила, как бы тебе хотелось иметь сад. Так вот, у тебя он будет, твой собственный, ты сможешь посадить в нем все, что захочешь. Почва тут не очень плодородная, песчаная, но на ней много чего растет и цветет. И ты расцветешь здесь, родная моя, я это знаю. Сердце каждый день напоминает мне о тебе, я горюю, что тебя нет, и благодарю Господа, что скоро мы будем вместе… — Далее снова большой кусок, который мне совсем не удалось разобрать: тут пятно, похоже, он промок от чего-то…

Я обрываю себя, просматривая страницы до конца.

— И вот окончание: Жду не дождусь, когда я снова увижу тебя, и мое сердце наполняется радостью оттого, что скоро уже ты отправишься в путь. Не горюй, родная, осталось совсем немного, скоро мы будем вместе до конца наших дней. Всегда твой, К.

— Ну, что ты на это скажешь?

— Так она была замужем! — восклицает Бет.

— Похоже на то, хотя тут ничего не сказано про брак, но никакие другие объяснения мне в голову не приходят. Я не представляю, как иначе кто-то написал бы такое письмо — о том, что они начинают совместную жизнь, что у нее будет новая семья и все прочее.

— Куда она ездила? Что там на марке?

Я внимательно рассматриваю конверт:

— Ничего не разглядеть. Надписи, штампы — все стерлось.

— Как жалко. Может, она собиралась к нему, чтобы выйти замуж, но что-то случилось и помешало ей туда отправиться.

— А как же тогда ребенок?

— Да, правда. Значит, она потеряла и мужа, и ребенка еще до того, как приехала сюда. Сколько же лет ей тогда было?

— Двадцать один, по-моему. Она как раз вступила в права наследства.

— Как странно, и ничего об этом в ее брачном свидетельстве, ничего не было известно до сих пор! Поразительно, как все это могло быть забыто? — размышляет Бет.

Я пожимаю плечами:

— Кто знает? Если она с ним развелась, то хотела, возможно, сохранить это в тайне? Мэри сказала, что Кэролайн вообще не любила вспоминать свою молодость. Может, ей было что скрывать? А вспомни то письмо от тети Б., которое я тебе показывала, там упоминаются некие события в Америке и говорится, что их нужно в Америке и оставить. Она же явно опасалась какого-то скандала. Если бы ее муж умер, в брачном свидетельстве с лордом Генри было бы обозначено, что она вдова. Наверное, она от него сбежала. А если у нее к тому же умер ребенок, первенец, это может объяснить, почему она всегда была такой холодной, непроницаемой…

Бет неожиданно отворачивается.

Она не упомянула о том, что заходил Динни. Не передала его благодарность, и мне никак не выяснить, умышленно она так поступила или просто забыла, не признавшись при этом, что я подслушала их разговор. Но мне узнать не терпится. Просто невозможно удержаться, так хочется послушать, что ответит мне Бет.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

— Эрика, почему ты с таким интересом во всем этом копаешься? Зачем тебе все это знать? — Сестра смотрит на меня искоса, из тени своих длинных ресниц. Ее окружает оранжевый ореол от огня, горящего в камине.

— А тебе это не кажется интересным? Я хочу понять, почему… почему наша семья так ненавидит Динсдейлов. Ненавидела Динсдейлов, — поправляюсь я. — Хочу узнать, как Мередит стала такой жестокой и злобной, что ее так искорежило. Мне кажется, все это передалось ей от Кэролайн. И я просто хочу понять… почему…

— И думаешь, что ты только что нашла ответ?

— За что они ненавидели Динсдейлов? Нет. Я до сих пор понять этого не могу. Не может же это быть примитивным классовым предрассудком — нет, здесь явно кроется что-то большее. Крылось что-то большее. Что-то очень личное. Кроме того, судя по письмам Мередит, она не придавала большого значения классовым барьерам — во всяком случае, во время войны. Но, по крайней мере, я, похоже, знаю, из-за чего Кэролайн была такой… застывшей. Почему, как сказала мама, она никогда не любила Мередит.

— Потому что лишилась ребенка?

— Лишилась всей жизни, как мне кажется. Ты помнишь как в тот раз, на том летнем балу, когда Кэролайн обозналась и решила, что узнала официантку?

— Ну и что?

— Интересно — за кого она ее приняла? И почему так испугалась?

Бет снова погружается в молчание и не отвечает, я не выношу, когда она вот так вдруг отгораживается.

— И к тому же эти проклятые болотные флаги не выходят у меня из головы! Я уверена, что должна вспомнить что-то, с ними связанное…

Бет меня уже не слушает.

— Лишиться ребенка… даже представить себе не могу, что это такое. Ребенок, у которого была возможность вырасти, стать человеком. И твоя любовь к нему год от года становилась бы все сильнее… просто не могу представить.

— Как и я.

— Нет, тебе нечего даже говорить об этом, Эрика, ты же не знаешь, что это за чувство, не представляешь, как сильна эта любовь, — говорит она с чувством, со страстью.

— Мало ли чего я не знаю, — огрызаюсь я обиженно.

Слышно, как в камине потрескивают дрова, все тише, потому что огонь угасает.

— Мы никогда не тосковали по Генри, — шепчет Бет, погружаясь в глубокую тень кресла, так что я не могу различить ее лица. — Мы видели, как его ищут, и наблюдали, как его исчезновение практически разделило семью. В общем… мы видели последствия… случившегося. Но мы никогда не тосковали по нему. Мы всегда были где-то с краю… на обочине этой беды. А ведь кому-то было больно…

— Трудно было бы нам по нему тосковать, Бет. Он был таким гадом, пакостником.

— Да, Генри был пакостником, и все же он был всего-навсего ребенком. Просто мальчишкой, Эрика. Совсем маленьким! Я не знаю… не знаю, как Мэри все это пережила, как она выжила, — продолжает Бет, и я чувствую, как у нее сжалось горло.

Я думаю, что Мэри и не выжила, во всяком случае — не полностью. На один жуткий миг я представляю себе Бет такой же, как Мэри. Бет, на двадцать лет старше, чем сейчас, такую же омертвевшую, опустошенную, какой стала Мэри. И все так и будет, если сейчас мне не удастся как-то ее исцелить. А что, если это ошибка, если я сделала неверный ход, притащив ее сюда, и только все испортила? Я молчу, потому что боюсь и не знаю, что сказать. Письмо к Кэролайн у меня в руках, невесомое, как перышко, нереально легкое. Слова давно ушедшего человека едва видны на бумаге, его голос тихим шепотом пробивается сквозь десятилетия и вновь стихает, угасая в прошлом. Я касаюсь пальцами буквы К, которой он подписался, мысленно обращаюсь к нему сквозь время, словно он может каким-то образом услышать меня и утешить.


Уже совсем поздно, Бет давным-давно ушла спать. Всего два дня прошло с Рождества, с тех пор как я последний раз виделась с Динни, а у меня внутри все равно твердеет сгусток тихого отчаяния. Если Бет не расскажет мне, что тогда произошло, значит, это придется сделать Динни. Ему придется. Это означает, что я должна буду задать ему вопрос. А я знаю, знаю, он не хочет, чтобы его спрашивали. За окном кромешная тьма, но я так и не задернула занавески. Мне это нравится — ночь передо мной как на ладони. По телевизору идет какой-то дурацкий фильм, но звук выключен, а я смотрю в камин, на умирающее пламя, и думаю, думаю… Никто кроме меня не слышит дикого завывания ветра, но меня утешает мысль о том, что сестра там, наверху. В этом доме так невыносимо одиноко. Без нее я бы не выдержала. Время от времени сверху на тлеющие угли падает капля дождя и, приземлившись, шипит. К каминной решетке приклеился обрывок оберточной бумаги от подарка, точнее, его серый призрак. В трубе крутится ветер, и обгоревший клочок полощется, как флажок на ветру. Я не могу оторвать от него глаз.

Как бы все сложилось, если бы Генри не пропал тогда? Может, Мередит не стала бы такой мегерой. А мама, возможно, не рассорилась бы с ней окончательно, доведенная ею до предела и утратившая способность терпеть и прощать. Клиффорд и Мэри продолжали бы приезжать и не были бы исключены из числа наследников. Я знаю, Клиффорда страшно обидело, что дом завещан не ему. Король без замка. Он-то приезжал сюда, но этого оказалось недостаточно. Категорический отказ Мэри даже близко подходить к этим местам безумно раздражал Мередит. Твоя жена носит фамилию Кэлкотт — или она ею гнушается, Клиффорд? Что за малодушие! Генри превратился бы в «достопочтенного Генри Кэлкотта» и дожидался бы смерти Клиффорда, после которой стал бы лордом. Мы с Бет еще не раз вместе приезжали бы сюда на лето. Возможно, мы так и выросли бы в компании Динни. Бет и Динни, вместе, неловкие, неуверенные, страстные подростки. Я зажмуриваюсь, отгоняю от себя эту мысль.

За моим плечом раздается стук, и я испуганно ахаю при виде лица, прижавшегося снаружи к черному стеклу. Это Динни. Я тупо гляжу на него, словно он материализовался прямо из моих мыслей. Мокрые волосы прилипли ко лбу, воротник куртки поднят, на улице там холодно. Я раскрываю окно, и ветер чуть не вырывает створку у меня из рук.

— Извини… извини, что я в такой поздний час, Эрика. Увидел, что у вас свет горит. Мне нужна помощь.

На губах у него капли дождя, и я как будто чувствую их вкус. Он запыхался, часто дышит, чем-то взбудоражен.

— В чем дело? Что-то случилось?

— У Хани начались схватки, и… что-то пошло не так. Что-то не так, Эрика, а у нас все машины позастревали в грязи из-за этого чертова дождя… Нам надо в больницу, Эрика. Можешь нас отвезти? Пожалуйста! Это быстрее, чем дожидаться, пока «скорая» найдет нашу стоянку…

— О чем речь, отвезу, конечно! Но если я спущусь на машине к вам вниз, то тоже застряну…

— Нет, нет, только до верха проселочной дороги, сможешь? А я ее туда донесу.

— Ладно, ладно. А ты уверен, что сможешь ее донести?

— Идем скорее, прошу тебя, у нас нет времени!

Динни снова исчезает в темноте. Я хватаю ключи от машины, куртку, медлю буквально секунду, думаю, что надо бы предупредить Бет. Но она, должно быть, давно спит, а у нас нет времени на долгие объяснения. Я сую в карман мобильник и со всех ног бегу к машине. Дождь хлещет по ветровому стеклу — это не струи, а целый поток. Пока я добежала от дома до машины, плечи вымокли насквозь. Я тяжело дышу, совсем задыхаюсь. Трясущимися руками тычу ключом в зажигание и не попадаю. Нужно взять себя в руки. Стараюсь успокоиться. Подъездная аллейка вся в лужах, и я, подняв море брызг, выезжаю на шоссе с включенными на полную мощность дворниками.

Когда я добираюсь до проселочной дороги, их не видно. Включаю дальний свет, лучи шарят по ряду деревьев, уносятся вдаль, к лагерю. Поскальзываясь, я спускаюсь вниз по тропинке. Земля вязкая, под ногами путается трава и втаптывается в грязь. Я слышу в темноте, как в кронах шумит ветер. Деревья бушуют, будто невидимый океан. Останавливаюсь там, где кончается свет фар, и вглядываюсь во мрак. Дождевая вода заливается мне сверху в башмаки. Наконец они появляются, идут очень медленно, и я, устремившись навстречу, вижу, как Динни оступается и падает на одно колено, но балансирует, стараясь удержать равновесие, с беременной девушкой на руках. Хани мертвой хваткой вцепилась ему в плечи, страх свел ее пальцы.

— Ты можешь идти? — поравнявшись с ними, спрашиваю я у Хани. Она кивает, на лице гримаса. — Динни, опускай ее. Ставь ее на ноги!

Он ковыляет к обочине, ставит Хани на землю и поддерживает под руку. Секунду она стоит прямо, потом сгибается пополам и кричит.

— Черт! — воет она.

Я беру Хани за другую руку, и ее ногти впиваются мне в кожу. Лицо облеплено мокрыми волосами.

— Все неправильно… все как-то не так, — стонет она.

— У нее отошли воды, бесцветные, — сообщает мне Динни.

— Я не знаю, что это значит! — кричу я.

— Это значит неприятности. Ребенку грозит опасность, — объясняет он. — Это значит, нам надо пошевеливаться!

Но Хани все еще стоит, согнувшись пополам, теперь она плачет навзрыд. От боли или от страха, я не могу определить.

— Все будет хорошо, — убеждаю я ее. — Послушай меня, все правда будет хорошо. Ты уверена, что сможешь идти? Машина здесь рядом.

Зажмурившись, Хани кивает. Она дышит так, как будто у нее не легкие, а кузнечные мехи. У меня стучит сердце, но я сейчас я собрана и спокойна. У меня есть цель.

Мы добираемся до машины и кое-как устраиваем Хани на заднем сиденье. Мне при этом приходится встать на колени в грязь. Хани вымокла до костей, бледная, ее трясет.

— Я поведу. Ты помоги Хани, — распоряжается Динни, направляясь к водительскому месту.

— Нет! Ей нужен ты, Динни! И это моя машина. А на мокрой дороге руль немного заедает. Безопаснее будет, если я сяду за руль, — кричу я.

— Дьявол, да садитесь же за руль уж хоть кто-нибудь! — вопит Хани.

Протиснувшись мимо Динни, я усаживаюсь на водительское сиденье, а он карабкается на заднее. Едва не заехав в кювет, я выруливаю, и начинается слалом по проселочной дороге, а потом мы выезжаем на трассу.

Мы едем в Дивайзес, я веду на максимальной скорости, на которую решаюсь, щурясь и вглядываясь в обступающий нас туннель дождя. Но, увидев в зеркало Хани, лежащую на заднем сиденье, сбрасываю скорость. Даже не знаю, как лучше. В перерывах между схватками она плачет тихонько, как будто про себя. У Динни очумелый вид.

— Уже недалеко, Хани! У тебя все будет отлично, даже и не бойся! Они примут твоего ребеночка раньше, чем ты успеешь сосчитать до трех, — ору я, поглядывая на нее в зеркало. Очень надеюсь, что я не лгу.

— Уже недалеко? — всхлипывает она, ее умоляющие глаза ловят мой взгляд в отражении.

— Пять минут, честно. Сейчас о тебе позаботятся, и о малыше тоже. Все будет прекрасно. Правда же, Динни?

Он подпрыгивает, как ужаленный. Косточки на его кулаке, обхватившем руку Хани, побелели.

— Точно. Да, точно. Все будет хорошо, малышка. Только держись.

— Вы уже придумали, как назовете? — спрашиваю я. Мне хочется ее отвлечь. От страхов, от холодной мокрой ночи, от боли, из-за которой ее лицо блестит от пота.

— Ну… я думаю… хм… думаю… если мальчик — Каллум. — Она пыхтит и замолкает, лицо искажается от нового приступа боли.

— А если девочка? — не отстаю я.

— Девочка… если девочка… Хайди, — выдавливает она, стараясь сесть прямо. — Я тужусь!

— Нет, погоди! Погоди! Мы уже почти приехали! — Я что есть силы жму на газ, а прямо перед нами поднимается оранжевое зарево городских огней.

Я торможу перед дверями больницы, Динни выскакивает из машины прежде, чем я успеваю остановиться. Назад он возвращается с помощью и с креслом-каталкой.

— Ну вот, Хани. — Я оборачиваюсь назад, беру ее за руку. — Теперь все будет в полном порядке.

Она сжимает мне руку, а по лицу градом катятся слезы, и нет на нем ни следа былой враждебности, презрения, подбородок не вздернут. Сейчас она еще больше похожа на ребенка. В наступившей на миг тишине дождь стучит по крыше машины, потом открывается задняя дверца, и Хани осторожно извлекают, а она кричит на них, осыпает проклятиями, и мы все вместе устремляемся в здание, щурясь от яркого света. Я тоже бегу за всеми, по трем шумным коридорам, через множество дверей, пока окончательно не перестаю ориентироваться. У последней двустворчатой двери кто-то останавливает меня и Динни. Мне на предплечье ложится рука, мягко, но решительно.

— Извините, но дальше разрешается идти только отцу ребенка. Вы можете подождать внизу, там рядом с вестибюлем есть комната ожидания, — объясняет мужчина, показывая за мою спину, туда, откуда мы пришли.

— Вы — партнер Хани? — спрашивает он у Динни.

— Да, то есть нет. Я ее брат. У нее нет партнера, — сбивчиво отвечает он.

— Ясно. Тогда пойдемте.

Они исчезают в дверях, створки которых еще долго раскачиваются, поскрипывают и стукаются друг о друга, раз, два, три. Вместе с ними замедляется мое дыхание, потом они застывают на месте. Динни — ее брат.

Часы на стене в точности такие же, как в школе, в моем классе. Круглые, из белой с легкой желтизной пластмассы, тонкая красная секундная стрелка, подрагивая, нарезает круги. Когда я опускаюсь на зеленый пластиковый стул, они показывают без десяти час. Я слежу за стрелкой, поражаясь, как это мне ни разу не пришло в голову, что у Динни может быть сестра. Тогда, в детстве, ее еще не было, и я не подумала, что она могла появиться. Они совсем не похожи. Я роюсь в памяти, перебираю события, пытаюсь вспомнить, касались ли они друг друга, или смотрели друг на друга, или разговаривали, как супруги или близкие люди. Нет, такого не было, конечно. Во мне поднимается волнение при мысли, что Динни не принадлежит ей и это не его ребенок. Я ощущаю робкую надежду.

Половина четвертого, а я до сих пор одна в комнате для ожидания. Время от времени по коридору кто-то проходит, шаркая ногами по кафельному полу. У меня затекли ноги от долгого сидения. Я проваливаюсь в дремоту. Мне снится лагерь Динни, стоянка в солнечный день, это начало лета, от ветра с цветущих деревьев дождем осыпаются лепестки, солнце отражается от металлических решеток автофургонов и бьет в глаза. Дедушка Флаг дремлет в кресле — ветер колышет концы его угольно-черных волос, а сам он совершенно неподвижен. Его разморило, и он обмяк, но вдруг открывает глаза и смеется чему-то, что ему сказали. Громкий гулкий хохот из недр груди. Неизменная потрепанная шляпа, низко надвинутая на лицо, а из тени поблескивают темные глаза. Высокие скулы обтянуты кожей, все лицо в глубоких морщинах. От постоянного пребывания на свежем воздухе загар у него шоколадного цвета. Летом руки у Динни становятся точно такими же.

В то лето, когда все случилось, дедушку Флага то и дело дергали полицейские. Он смотрел на них своим спокойным, проницательным взглядом. Полисмены заставляли всех отгонять свои фургоны, они снова и снова отъезжали со стоянки, ревя моторами, в клубах дизельного дыма. Один трейлер, принадлежавший человеку по имени Берни, никак не хотел заводиться, требовался буксир. Микки и еще один мужчина уперлись плечами и сдвинули его с места, выполнили то, что от них требовали, хотя трейлер Берни был достаточно высоким, чтобы с легкостью увидеть все, что находилось на земле под ним. Я спросила маму, что они ищут. Свежую землю, ответила она коротко, а я не поняла.

Услышав, что мимо дверей кто-то прошел, я поднимаюсь. Это Динни, идет не торопясь. Я выбегаю в коридор:

— Динни, что случилось? Все в порядке?

— Эрика? Ты почему все еще здесь? — Он озадачен, просто ошеломлен, но и явно доволен, что я здесь.

— Ну, я… я ждала результатов. И потом, я подумала, что тебе тоже нужно будет возвращаться домой.

— А я был уверен, что ты давно уехала, зачем же было столько времени дожидаться? Я бы мог и на автобусе доехать…

— В половине четвертого?

— Ну, тогда на такси, — упирается он.

— Динни, может, скажешь мне, как там Хани? И ребенок?

— Отлично, все отлично. — Он улыбается. — Ребенок оказался перевернут не так, но им удалось его развернуть. Это девочка, и с ней все в порядке.

Голос у Динни сел, видно, что он донельзя устал.

— Здорово! Поздравляю вас, дядюшка Динни!

— Спасибо! — Он чуть смущенно ухмыляется.

— Так, долго их здесь продержат?

— Пару дней. Хани потеряла много крови, а ребенок малость желтушный… Сейчас они обе спят.

— Ты совсем измучен. Хочешь, поедем домой? — предлагаю я.

Динни трет глаза большим и указательным пальцами.

Дождь и не думает стихать. Теперь я веду машину медленнее. В сельской местности кромешная мгла и пустота. Мне кажется, что мы с Динни пробиваемся сквозь черный туннель, единственные люди во Вселенной. У меня от усталости кружится голова, но сна ни в одном глазу: слишком велико утомление. Необходимо взять себя в руки и сосредоточиться на дороге. Я слегка приоткрываю свое окно, холодный воздух врывается в салон вместе со струями воды. Машину наполняет шум дождя, нарушая окутавшую нас пелену молчания.

— Ты никогда не говорил, что Хани твоя сестра. Мне это даже в голову не приходило, — начинаю я, не вполне беззаботно.

— А кто же она по-твоему?

— Ну… Я думала, она твоя… Не знаю…

— Ты решила, что она моя девушка? — изумленно спрашивает Динни, а потом громко хохочет. — Эрика, ты за кого меня принимаешь? Ей же пятнадцать лет!

— А я-то откуда знала? — огрызаюсь я. — Что я должна была думать? Когда я последний раз с тобой виделась, у тебя сестры не было…

— Конечно не было. Хани родилась намного позже, после того как вы уехали. Подарочек напоследок, как ее звала мама. — Он чуть заметно улыбается. — Теперь она уже не так в этом уверена.

— Что ты хочешь сказать?

— Да ведь ты же ее видела, общалась. Характер у Хани не из легких.

— А что случилось? Почему она решила жить с тобой?

— Это из-за ребенка. Когда Хани забеременела, мама потребовала, чтобы она от него избавилась. Думала, это разобьет ей жизнь, совсем девчонка — и с ребенком. Хани отказалась. Тогда мама сказала — прекрасно, отдай его на усыновление, а она и на это не согласилась. Слово за слово, они основательно поцапались, да и Кейт сказал свое веское слово. В общем, Хани ушла, а они ей вслед крикнули, чтобы не возвращалась. — Динни вздыхает. — Просто сердятся они друг на друга, вот и все.

— Кейт — это новый муж твоей мамы?

— Официально они не женаты, но фактически так оно и есть. Хороший мужик. Только нетерпим немного.

— Не представляю себе твою маму рядом с кем-то нетерпимым.

— Да, вот и Хани тоже не представляет.

— Но Хани, по-видимому, привыкла к более… комфортной жизни, нет?

— До семи лет она ездила с нами, а потом умер отец. Мне кажется, у нее это в крови. Она никогда не могла вписаться в обычную жизнь.

— Но… теперь, с ребенком… она же не сможет остаться с тобой навсегда?

— Конечно не сможет. — Ответ звучит резковато, и я скашиваю на Динни глаза. Он явно озабочен, в машине снова воцаряется молчание.

— А что случилось с отцом ребенка? — осторожно задаю я непростой вопрос.

— Что с ним случилось? Да ничего пока. Но случится, если я до него доберусь, — зловеще сулит Динни.

— Ясно. Он повел себя не как рыцарь без страха и упрека?

— Он — двадцатилетний идиот из города. Втолковывал Хани, что с одного раза нельзя забеременеть.

— Старая песня, — подмигиваю я. — И ему уже двадцать? Знал ведь наверняка, что врет…

— Я уже сказал, пусть только попадется мне… Хани не хочет говорить, как его фамилия и где он живет, — мрачно добавляет Динни.

Я хитро кошусь на него, улыбаюсь.

— С чего бы это, — шепчу я. — Знаешь, а ведь неплохо, наверное, растить ребенка вот так, жить, как вы живете. Разъезжать повсюду, где захочешь. Ни тебе ипотеки, ни работы от звонка до звонка, никакой мороки с яслями и детскими садами… Красота, свежий воздух и никаких соседей… — фантазирую я.

— Все это прекрасно для таких, как я, но для пятнадцатилетней девочки, незамужней и с ребенком на руках? Она ведь даже школу еще не закончила, — вздыхает он. — Нет. Придется ей возвращаться домой.

Я торможу перед домом. В окне кабинета так и горит свет, как я его оставила, освещая голые ветки ближайших к дому деревьев.

— Спасибо, Эрика, что отвезла нас. Ты здорово находишь общий язык с Хани, ты так ее успокаивала… вообще, ты молодчина, — благодарит Динни, держась за ручку дверцы.

— Может, зайдешь? Хоть согреешься. У нас есть бренди, и можно принять душ, если хочешь. Ты же весь в грязи, — предлагаю я.

Он смотрит на меня, как раньше, иронично, склонив голову набок.

— Ты предлагаешь мне душ? — улыбается он.

— Что захочешь. Чистая футболка, думаю, тоже найдется. — От смущения я путаюсь в словах.

— Не думаю, что это удачная мысль, Эрика.

— Господи, Динни, да что же это такое! Это ведь просто дом. И ты здесь желанный гость в любое время. И совершенно не нужны эти церемонии, я просто предлагаю тебе воспользоваться удобствами.

— Не уверен, что уж настолько желанный. Я ведь заглядывал на днях, разговаривал, с Бет. Она меня внутрь не пустила, — тихо говорит он.

— Знаю, — произношу я раньше, чем успеваю остановиться.

Динни смотрит на меня непонимающе.

— Я все слышала. Я была наверху, на лестнице, — оправдываюсь я.

Динни делает мне большие глаза:

— Узнаю старушку Эрику.

— Так ты войдешь? — улыбаюсь я.

Динни долго молча смотрит на меня, и я начинаю чувствовать себя неуютно. Потом он оглядывается и смотрит в окно, на неприветливую бурную ночь.

— Ладно. Спасибо, — кивает он.

Я провожу Динни в кабинет. Огонь погас, но здесь еще очень тепло. Подойдя к окну, я задергиваю шторы.

— Господи, какая же тут темень! В Лондоне шторы нужны, чтобы отгородиться от света, а здесь — от темноты, — замечаю я.

Ветер швыряет в стекло сухой лист и не дает ему упасть.

— Ты по-прежнему утверждаешь, что плохой погоды не бывает? — лукаво интересуюсь я.

— Да, но признаю, что на мне сегодня определенно была неподходящая одежда, — уступает Динни.

— Садись. Я схожу за бренди, — говорю я.

Крадучись войдя в гостиную, стараюсь не шуметь, беру графин и два хрустальных стакана. Тихо прикрываю за собой дверь.

— Бет спит, — сообщаю я, наполняя стаканы.

— Дом остался совершенно таким, каким я его помню, — замечает Динни, сделав небольшой глоток и слегка поморщившись.

— Мередит никогда не была сторонницей перемен, — пожимаю я плечами.

— Кэлкотты — настоящая старая гвардия. С чего бы ей что-то менять?

— Были старой гвардией. Ты вряд ли можешь сказать это о Бет или обо мне. Я просто обедневшая школьная учительница, да и Бет, разведенная мать-одиночка, тоже трудится в поте лица.

На это Динни улыбается загадочно, чуть озорно:

— Ох, и бесили же вы, должно быть, этим старуху.

— Спасибо. Нам нравится так думать, — улыбаюсь я в ответ.

— Хочешь еще? — спрашиваю я, когда его стакан опустел.

Динни мотает головой, потом вытягивается в кресле, заложив руки за голову, и выгибает спину дугой, как кот. Я чувствую жар внутри, кровь молотом бухает в ушах.

— А вот на душ я, пожалуй, соглашусь. Признаюсь, такой возможности мне давно не подворачивалось.

— Конечно, — небрежно киваю я. — Тебе туда.

Это самая дальняя комната от Бет — спальня Мередит, и душ там самый лучший. Стеклянные стены кабинки стали матовыми от известкового налета, зато лейка огромная и обдает настоящим каскадом горячей воды. Я достаю новый кусок мыла, чистое полотенце, включаю прикроватную лампочку, потому что верхний свет горит слишком ярко. Бет, проснувшись, может увидеть полоску света под дверью и отправится выяснять, что здесь происходит. Динни стоит посреди комнаты, поворачивается, рассматривает огромную кровать, тяжелые гардины, элегантную антикварную мебель. Неровные половицы покрыты вытертым ковром серо-зеленого цвета. Мне до боли знаком этот запах пыли, нафталиновых шариков и псины.

— Это ее комната, так ведь? Спальня леди Кэлкотт? — уточняет Динни. В тусклом свете его глаза кажутся черными и непроницаемыми.

— Здесь самый лучший душ, — равнодушно поясняю я.

— Как-то это не совсем правильно — быть здесь.

— Я уверена, что она должна тебе по крайней мере душ, — сдержанно говорю я.

Динни ничего не отвечает и начинает расстегивать рубашку, а я спешно покидаю комнату.

Неслышно пробираясь по коридору, я слышу, как включается душ, в стенах журчат и булькают трубы. Я прикрываю глаза в надежде, что звуки не разбудят Бет. Но не успеваю я об этом подумать, как она появляется, смотрит на меня из проема своей двери в дальнем конце коридора. Волосы ее свисают по обе стороны лица, белеют тонкие босые ноги.

— Эрика? Это ты? — Голос звенит от испуга.

— Да, успокойся, все в порядке, — тихо отвечаю я. Не хочу, чтобы Динни услышал, что она встала.

— Что ты делаешь тут наверху? Который час? — Сестра зевает.

— Еще совсем рано. Ложись в постель, дорогая.

Бет трет руками лицо. Глаза широко раскрыты, она только что проснулась и не понимает, что происходит.

— Эрика, а кто в душе?

— Динни. — Я смотрю вниз, виновато вожу по полу ногой в грубом носке.

— Что? Что здесь происходит?

— Ничего особенного. У Хани ночью начались роды, мне пришлось отвезти их в больницу в Дивайзесе, мы промокли и перепачкались в грязи, вот и… когда мы вернулись, я предложила ему принять у нас душ, — выпаливаю я на одном дыхании.

— Ты ездила в Дивайзес? А мне почему не сказала?

— Да ты же спала! А мне нужно было торопиться — Хани было очень плохо, и все случилось очень быстро, вот и все. — Я переминаюсь с ноги на ногу, стараясь не встречаться с Бет глазами. Вдруг я хихикаю: — Представь, как бы злилась сейчас Мередит — Динсдейл в ее ванной! — шепчу я, но Бет не улыбается в ответ.

— Динни моется в душе, а ты ждешь в коридоре, как… как я не знаю кто, — упрекает она.

— Я не жду в коридоре! Я просто хотела найти ему чистую футболку…

— Эрика, что ты затеяла? — серьезно спрашивает Бет.

— Ничего! Ничего я не затеяла, — оправдываюсь я. Это чистая правда, но кажется, будто я лгу. — Ты что, хочешь сказать, что я не должна была его звать?

— Может быть, и не должна, — бросает она.

— Почему это?

— Потому что… он… мы совсем его не знаем, Эрика! Нельзя же среди ночи приглашать в дом посторонних людей!

— Не посторонних людей, а Динни, — твердо отрезаю я.

Я выдерживаю ее прямой взгляд и вижу, что этот аргумент подействовал. Бет нечем подкрепить свое нежелание видеть его, она не может ничего объяснить, не посвятив меня в подробности. Она больше ничего не говорит, медленно скрывается в своей комнате и захлопывает дверь.

Я спешу к себе, хватаю одну из маек большого размера, которые использую вместо пижамы, и бросаю ее под дверью бывшей комнаты Мередит. Из-под нее просачивается пар, доносится запах горячей воды. Торопливо спустившись по лестнице, возвращаюсь в кабинет и залпом приканчиваю свой бренди.

Я прихожу в себя, когда слышу, как по лестнице бегом спускается Динни. Коридор первого этажа погружен в полумрак. Увидев меня, Динни резко останавливается:

— Эрика! Не пугай меня. — Его голос звучит устало. Запустив руку в волосы, он расчесывает их пятерней. С кончиков волос капает вода, моя футболка с изображением «Роллинг Стоунз» намокает на его плечах.

— Да, тем хуже для сухой майки, — замечаю я.

— По-любому она суше той, что была. — Динни улыбается. — Я, конечно, снова намокну, как только выйду наружу, но все равно спасибо. Душ просто превосходный, не могу не признать.

Я почему-то не могу ему ответить, я даже не в состоянии нормально дышать. Кажется, я забыла, как это делается, забыла, что за вдохом следует выдох, потеряла представление об этом простом процессе. Динни, спустившись, стоит у подножия лестницы рядом со мной, и мне кажется, что я оказалась к нему слишком близко. Но он не трогается с места, и я тоже не двигаюсь. Он касается своих волос и мечтательно смотрит на меня. Знакомый взгляд из прошлого — я тогда сказала ему, что в пещере в холмах видела троллей. Внезапно и другие воспоминания оживают и захлестывают меня — вот он учит меня нырять и наблюдает за бесчисленными неудачными попытками, вот показывает, как сосать нектар из белых цветков глухой крапивы, срывает один и протягивает мне. Постепенно выражение его лица меняется, становится серьезным. Мне бы, кажется, испариться, исчезнуть сейчас под этим испытующим взглядом, но я не могу ни шевельнуться, ни сдвинуться с места Я слежу за каплей, которая стекает по его руке, задерживаясь на редких пупырышках гусиной кожи. Вижу, как моя собственная рука поднимается вверх, а я в этом словно бы и не участвую.

Я касаюсь того места, где остановилась капля, провожу пальцами вверх до локтя, вытираю ее холодный след. Очертания мышц, облекающих кости. Тепло его крови под кожей. Пальцы ощущают шероховатость, но я не убираю ладони с его предплечья. У меня кончилось горючее, не могу тронуться с места. Динни тоже застывает на миг, будто своим прикосновением я превратила нас обоих в камень. Мне кажется, что просторный холл, под потолком которого носится обычно гулкое эхо, сжимается вокруг нас. Потом Динни отстраняется, чуть-чуть, но этого довольно.

— Мне надо идти, — тихо говорит он. — Спасибо за… всю твою помощь сегодня ночью. Серьезно, спасибо тебе.

В его голосе сквозит удивление.

— Без проблем. Обращайся. — Я прихожу в себя, моргаю.

— Увидимся. — Он неловко улыбается на прощание и растворяется в бледном свете раннего утра.


Потеря 1903 –1904 | Наследство | Горе 1904