home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Бегство великого визиря

В середине сентября все еще не предпринималось ничего серьезного. Попрежнему турки распускали слухи о своем наступлении на левый берег Дуная. Во всяком случае, пленные и местные жители утверждали, что в Турно, Виддине, Журже и Крайове накапливаются большие силы неприятеля, которые вотвот должны обрушиться на Бухарест.

Румянцеву много раз докладывали об этих слухах. Но слухи всегда должны иметь свое подтверждение, чтобы в них поверили. А эти никакого подтверждения не имели, а посему вызывали справедливые сомнения: не распускает ли их неприятель сознательно, дабы ввести в заблуждение русских военачальников?

Доложили Румянцеву и о сбежавшем из турецкого плена прапорщике Милковиче. Никопольский паша, допрашивая его, несколько раз говорил, что доблестный Муссиноглу с большим войском вскоре пойдет на Бухарест… Зачем говорил? И к тому же подозрительно просто сбежал Милкович из плена. Никто его, по сути дела, не охранял. Он сел в лодку и оказался на левом берегу Дуная, где его и подобрали казачьи пикеты. Значит, думал Румянцев, турки хотели, чтобы прапорщик доставил нам эти сведения? Зачем? Чтобы ввести в заблуждение? Ведь никаких признаков этого наступления в верхнем и среднем течении Дуная не наблюдается. Нет, скорее всего, наступательные действия начнутся в нижнем течении, начнутся из Бабадага, где попрежнему находится визирь с пятидесятитысячной армией. Накапливаются войска в Мачине, Гирсове, Исакче… К тому же между Гирсовом и Мачином заметно оживление в стане неприятеля. Вокруг Мачина возведены 12 батарей и общий ретраншемент, на пристанях скапливаются лодки, галеры с пушками. Запорожские лазутчики подсчитали, что там уже около 40 тысяч турецкого войска.

И Румянцев пришел к выводу, что именно от Мачина и Гирсова могут ударить на Браилов турецкие войска. К тому же и Бабадаг может подкреплять своими резервами этот поиск.

«Пожалуй, пора повидаться с генералом Вейсманом и сделать распоряжение на будущее время, – подумал Румянцев, прикидывая на карте возможные варианты ответных действий. – Главное сейчас – взаимная связь между корпусами. Каждый из них должен быть готов встретить неприятеля во всеоружии. А для этого необходимо хорошо подготовиться…»

Особо беспокоил Румянцева корпус Эссена. И не только потому, что командир его менее распорядителен и строг, но и потому, что корпус этот, наиболее удаленный от армии, получал меньше провианта и амуниции, да и контроль за ним со стороны походной канцелярии и самого фельдмаршала был послабее.

«Надобно указать Эссену, чтоб наладил разведку городов, лежащих на правой стороне Дуная. Пусть сыщет сведущих людей, которые дали бы нам точные расстояния от Гирсова до Силистрии, Рущука и Никополя, и от каждого из оных колико расстояния до Варны, Бабадага и до Черной Воды и Карасу… Ведь как же воевать на той стороне, если мы не знаем, какие там дороги, гладкие ли, гористые, с частыми ли переправами чрез малые или большие реки, или болотистые… Да мало ли что нужно узнать для того, чтобы не блуждать как в потемках, если доведется туда пойти…»

Румянцева беспокоила не только пассивность командующего. Ну, о разведке мало кто думает… До этого действительно он мог не дойти собственным умом. Но как мог командир не видеть, что состояние его корпуса нуждается в скорейшем поправлении? Ведь когда навалится стотысячная армия Муссуноглы, поздно будет наводить порядок. Полки же его корпуса так малы в людях, что едва их достает на службу полковую в мирное время. А онто, Румянцев, хорошо знает, что ничто так не приводит в бессилие людей, как непрестанное бдение и беспокойство. А сколько было беспокойства этому корпусу!.. Сколько непорядков было там!.. Сколько больных!..

Румянцев посмотрел расписание войск по Валашскому корпусу и предложил Эссену «сочинить два батальона, каждый из восьми рот, а именно: первый – 2го Гренадерского, Ярославского, Ширванского и Азовского; второй – Пермского, Низовского, Нижегородского и Апшеронского полков, и к ним батальонных командиров определить из штабофицеров по рассмотрению своему, а ко мне об них отрапортовать».

В заботах и трудах шли дни… И однажды дежурный генерал Ступишин доложил, что прибыл командующий Бессарабским корпусом генерал Вейсман.

– Просите! – обрадовался Румянцев. Он давно ждал этого храброго и умного генерала.

После обычных приветствий и расспросов Румянцев высказал давно его волновавшее.

– Вы, конечно, понимаете, ваше превосходительство, что недавний разлив реки, разделяющий нас с неприятелем, не давал нам случая нанести удар по туркам. И потому, кажется, всяк с нетерпением ожидает конца сей кампании, чтобы в будущем выйти из положения столь скучного.

– А нам, ваше сиятельство, не было скучно, – сказал Вейсман.

– Знаю ваше усердие. А вот чтобы стало еще веселее, давайте обсудим положение в вашем корпусе и его возможности еще в этом году… Я предчувствую, что турки, несмотря на осеннюю погоду, попытаются взять гденибудь авантажи. Без этого они не могут склониться к мирным переговорам.

– Ваше сиятельство! Мои наблюдатели приметили умаление палаток и войска в неприятельских лагерях при Тульче и Исакче. Возможно, неприятель подвинул отсюда силы вверх по Дунаю или для усиления своего поста у Гирсова?

– Мы тоже заметили их приготовления против Браилова и против части наших войск, находящихся в Валахии. Генерал Боур со своим корпусом ждал их нападения. Но они почемуто отложили поиск. Уж не до следующего ли года?

– Вряд ли, ваше сиятельство. Уж очень приободрились они одержанной победой под Журжей. Да и потом, много накопилось их на той стороне, и все жаждут нападения, чтобы пограбить. Все они мечтают попасть в Бухарест, и только для того, чтобы урвать чтонибудь там… Воинские успехи и слава оружия их, кажется, меньше всего волнуют.

– Да, попытка Боура, которому я доставлял все необходимое для поиска против неприятеля, стоящего при Гирсове, тоже оказалась неудачной.

– Ваше сиятельство! Мы в срок отправили суда из Измаила, как вы и повелели.

– Так вот он на этих судах рекогносцировал остров Тиски. Он оказался занятым неприятелем, который открыл тут же огонь. Так что поиск был сорван. Но всетаки рекогносцировка оказалась полезной: при Гирсове Боур заметил неприятельский лагерь, гораздо увеличившийся за последние дни. И главное, он увидел, что турки делают новый ретраншемент на том месте, где он намерен был учинить десант.

– Значит, турки не дремлют и ктото доносит им о наших планах?

– Вполне возможно. Так что сии обстоятельства переменили план его атаки…

– А наша флотилия? – напомнил Вейсман о своем детище, которому уделял столько внимания и сам фельдмаршал.

– Доносят, что запорожские суда пресекли в этой части Дуная всякое сообщение между турецкими городами по воде. Так что ваша флотилия действует с пользой.

– Для запорожских казаков каждое турецкое судно – это добыча. Они охотно идут на эти поиски. Да и мои солдаты идут в Тульчу или Исакчу не менее охотно, потому что их тоже там ждет добыча. А кто не хочет поживиться на войне?

– Лишь только после боя, после победы над неприятелем. Но сейчас не об этом речь, ваше превосходительство.

Вейсман приготовился внимательно выслушать фельдмаршала, почувствовав, что самое главное в их разговоре только начинается.

– Возможно, решительные действия произойдут в ближайшее время. А может быть, нынешняя кампания так и останется скучной, какой была весь год. Но мы должны все предусмотреть.

И вот что я могу по настоящим обстоятельствам предложить…

– Слушаю, ваше сиятельство!

– От Валашского корпуса непрерывно уведомляют, якобы паша Муссуноглы изза Ольты поведет сто тысяч сразиться с нашими тамошними войсками. И хотя сии разглашения не стоят веры, но я вынужден быть осторожным и приказал бригадиру Милорадовичу перейти со своими полками к Браилову и выбрать место для лагеря так, чтобы неприятель хорошо мог разглядеть его приход. Браиловскому коменданту я тоже отдал все распоряжения, что принадлежат до сбережения самой крепости. Бригадир Милорадович поставил свой пост на острове, противолежащем Браилам, сделал на нем укрепления и батареи, так что неприятель побоится приблизиться к крепости. А капитан Нагаткин получил приказание встать так со своими судами, чтобы воспрепятствовать неприятелю совершить всякое покушение на сей остров и стоящий там пост. Капитан Бишов получил от меня повеление начать работы по наведению моста через Дунай, уповаю, что на это неприятель станет взирать с великою тревогою…

– А какие приказания будут нашему корпусу? Мы всегда готовы!

Эта готовность порадовала Румянцева. «Вот если б все мои генералы были бы такими помощниками и споспешниками моим делам», – промелькнуло в голове у Румянцева.

– Я надеюсь на искусство и проницание вашего превосходительства. Вам надлежит отвлечь внимание неприятеля на себя, коль скоро удостоверитесь, что он ослабил против вас свои посты.

– Уже сейчас могу сказать, ваше сиятельство, что количество палаток в Тульче и Исакче уменьшается. То ли турки разбегаются по домам, то ли перебрасывают свои войска в другие места по Дунаю. Не более пятишести тысяч осталось на супротивном нам берегу…

– Я не предписываю вам ни способов, ни поры, ни характера поиска, а только предлагаю, как генералу, прославившемуся отменною предприимчивостью, мои идеи… Любым способом нужно показать противостоящему неприятелю, что вы готовитесь поставить твердую ногу на его берегу. И как только ваши суда будут готовы, разглашайте в народе слух о намерении вскоре перенестись за Дунай. Он непременно дойдет до ушей неприятеля. И тот должен будет свое бдение обратить против вашей части. Нам нужно, чтобы неприятель нигде не мог сосредоточить превосходящие силы. Пусть думает, что вся наша армия переходит за Дунай при Браилове, а вы тем временем совершите нападение на какойлибо его слабый пост. Напустите страха на неприятеля, а если представится случай, то и разбейте его…

И столько страсти послышалось в голосе фельдмаршала, что хладнокровный Вейсман вздрогнул. Ни свист пуль, ни оглушительная пальба орудий не выводили из себя всегда храброго и стойкого генерала, а тут…

– Генералу Райзеру велел я два орудия двенадцатифунтовых с потребным числом служителей и снарядов к вам отправить, – добавил Румянцев.

– Спасибо, ваше сиятельство! Пригодятся в поиске…

«Как быстро меняется его настроение», – подумал Вейсман, глядя на успокоившегося фельдмаршала, который уже думал совсем о другом. И действительно, Румянцев спросил Вейсмана:

– Ваше превосходительство! В конце августа я направил вам ордер о состоянии санитарной службы в войсках…

– Да, ваше сиятельство! Я получил сей ордер, и многое уже сделано для улучшения состояния больных… Мала была сумма для учреждения лазаретов поблизости от полков. А теперь, когда сумма вашими ходатайствами прибавлена, можно действительно учреждаемый лазарет поместить там, где здоровее воздух и чище воды, как вы рекомендуете, и выбрать такое место, которое было бы безопасным со стороны неприятеля. И в выборе места для лазаретов я повелел советоваться с медицинскими чинами.

– Эти особливо учрежденные полевые лазареты должны комиссариатскими комиссиями снабдеваться всем потребным. Столько еще бесчестных людей, лихоимцев… Вы не обижайтесь, ваше превосходительство, дошли ко мне неприятные известия, паче ожидания моего, что больные вашего корпуса, стоящего в Мултянии, разбросаны по разным местам, порой без пищи и без медикаментов. А находящаяся там комиссия ничего не делает для исправления оного положения. И даже никому знать об них не давали…

Неприятно было выслушивать Вейсману выговор за плохое состояние санитарной службы в корпусе. Он, получив ордер Румянцева, со всей решительностью, на какую был способен, занимался приведением в порядок этой службы корпуса, но сказать, что лечение больных было улучшено, он пока не мог, а потому чувствовал себя не оченьто хорошо.

А между тем Румянцев продолжал:

– Из повседневных рапортов видно, что число больных умножается, а не уменьшается. И что может служить причиной, кроме сущего небрежения по отношению к больным? А потому напоминаю вам прежние свои повеления. Командиры должны сами заботиться о призрении больных.

– Ваше сиятельство, – спокойно сказал Вейсман, – как только мы получили ваш ордер, мы собрали все комиссариатские комиссии и потребовали от них строгого снабжения полевых лазаретов потребными для покоя вещами, съестными и питейными припасами, выделили из прибавленных для этого денег, дали необходимые наставления офицерам, снабдили их книгами, в которые они должны заносить приход и расход прибывающих и убывающих больных, доставление медикаментов и прибытие потребного числа лекарей и подлекарей в помощь дивизионным докторам.

– За всеми надобно следить, – грустно сказал фельдмаршал.

– И мы установили наблюдение за офицерами, чтоб не дерзали они употреблять во зло данную им доверенность и не обращали в свою пользу принадлежащего больным… Так что отныне, ваше сиятельство, мои больные ни в чем не будут чувствовать недостатка. Буду сурово наказывать за малейшие провинности. – И при этих словах глаза Вейсмана холодно блеснули. – А выздоравливающих, нимало не мешкав, офицеры, надзирающие за ними, будут отправлять к полкам, а тех, кто одержим хроническими, или продолжительного требующих лечения будем отправлять в генеральные, особо учрежденные госпитали, как вы повелели в том ордере.

«Какой замечательный человек и командир!» – подумал Румянцев, пристально глядя на взволнованного командующего корпусом.

– Благодарю вас за службу ее императорскому величеству и России, ваше превосходительство. Непременно сообщу о ваших трудах всемилостивейшей императрице.

Вейсман ушел, а Румянцев снова погрузился в раздумья над картой придунайских княжеств. Не давало ему покоя положение корпуса Эссена. Кажется, все предусмотрел он, перебрал все возможные варианты действий коварного и сильного неприятеля. Как ловко обвел он вокруг пальца Репнина, заманив весь его корпус к Турно, а сам тем временем захватил Журжу. Комендант крепости и его офицеры получат свое, суд разжалует их и сошлет на рудники. Но сколько прольется еще крови, прежде чем Журжа снова станет нашей. А Эссен, удивительное дело, еще сентябрь на исходе, а он уже думает о зимних квартирах. И как он может расположить свой корпус на кантонирквартиры, если все еще идут слухи о турецком нападении на Бухарест? А если действительно пойдет Муссуноглы на Бухарест, что с его стороны было бы вполне разумно? Сил у него накопилось достаточно для того, чтобы сокрушить и два таких корпуса, как корпус Эссена…

И снова мысли Румянцева устремились к Журже, саднящей ране на его уязвленном самолюбии… Нет, не о зимних квартирах должен думать Эссен. Румянцев вспомнил разговор с арнаутским капралом Станчей, который близко и незаметно подходил к лагерю Муссуноглы и получил очень важные сведения. Оказывается, лагерь привольно раскинулся по берегу Дуная и даже не примыкает к ретраншементу. Ясно почему: турецкий корпус состоит почти из одной конницы, которой негде там поместиться. К тому же лагерь – вне досягаемости выстрелов крепостной артиллерии. И внезапное нападение дало бы русским возможность одержать верх. Вот о чем сейчас должен думать Эссен, а не о зимних квартирах!

И Румянцев, позабыв обо всем, с увлечением начал разрабатывать план атаки на корпус Муссуноглы. «Пусть Эссен действительно разгласит, что его корпус располагается на зимние квартиры. И под видом того можно поставить часть войска между Бухарестом и Аргисом. А другие части войска скрытно направить к Журже, сохраняя постоянную связь между отрядами для того, чтобы совместными усилиями ударить по лагерю, когда придет время. Ударить внезапно… Э, вот размечтался… Эссен тут же начнет ныть, что трудно переходить Аргис, разорены половодьем мосты. Но ведь есть понтоны. Найти удобные к тому места и кинуть оные через Аргис. Нет, не справится с этим тайным делом и снова может провалить смелое предприятие…»

Опасаясь провала, Румянцев И октября 1771 года предупреждал Эссена, чтобы он, «сделав все предположения свершения такого предприятия по лучшему вашему на месте осведомлению и наблюдая при том, чтоб оное не могло расстроить вашего порядку, есть ли бы неприятель от своей стороны между тем предварил супротивным движением ваши намереваемые действия, имеете такову свою диспозицию прислать ко мне, не делая прежде моей на оную апробации исполнения».

Но произошло самое неожиданное: турки, не дожидаясь активных действий русских, сами пошли на Бухарест. Это было вопреки всем известным их обычаям в осеннее время. А в эту кампанию они вообще боялись выходить в открытое поле. Тут же сами искали сражения. «Видно по всему, что турки учатся у нас», – думал Румянцев, читая очередное донесение Эссена о появлении больших неприятельских отрядов, неуклонно идущих к Бухаресту.

Не знал фельдмаршал Румянцев, что турки вышли из своего лагеря под Журжей после серьезных разногласий со своим начальством, которое действительно не собиралось нарушать обычаев ведения военных действий. И только потом, от пленных, Румянцев узнал, что в турецкой армии произошел бунт солдат, которые потребовали похода на Бухарест в надежде на легкую добычу. Старому полководцу удалось уговорить взбунтовавшихся обещанием исполнить их требование после того, как армия запасется продовольствием и всем необходимым. И бунт не прекратился, пока турки не вышли на Бухарест. Но вел их уже не Муссуноглы, сказавшийся больным, а Ахметпаша.

События между тем стремительно развивались. Приподнятым было настроение у фельдмаршала. Казавшаяся скучной кампания 1771 года обещала теперь быть столь же значительной, как и прошлая. Не раз думал Румянцев о том, что нынешняя кампания неудачно складывается для русской армии. То изза дождей, которые обильно выпадали в этом году и мешали активным действиям его армии, то изза бурного разлива Дуная и его притоков, то изза июльского необычного наводнения, сорвавшего чуть ли не все мосты и переправы… Все это мешало действию его армии и угнетало моральный дух. И думалось ему, как бы в конце кампании прогнать неприятеля, утвердившегося на нашем берегу Дуная. Но все его скромные ожидания и предположения опрокинули сами турки, пошедшие, словно в ловушку, на Бухарест. Столько раз пытались выманить их в поле, а тут сами пошли… Было чему радоваться.

Каждый день прибывали рапорты из Валахии. 7 октября Эссен послал к Журже сильный отряд подполковника Куроедова для разведки неприятельского положения и вступить с ним в сражение, если часть его удалось бы выманить из лагеря. Но подполковнику не пришлось идти к Журже, чтобы встретиться с неприятелем: уже 9 октября большая часть пехоты и конницы турок, выйдя из лагеря, расположилась в деревне Пятре. 12 октября подполковник князь Репнин, брат известного генерала, столкнулся с еще одним крупным неприятельским отрядом, передовой пикет которого был разгромлен и два турка были взяты в плен. Пленный показал, что на Бухарест идет 40 тысяч конницы и 10 тысяч пехоты, а с Муссуноглы осталось не более 10 тысяч, но все они уже вошли в ретраншемент.

Получив эти донесения, Румянцев понял, что необходимо немедленно начать боевые действия, и приказал Вейсману и Милорадовичу, возглавившему корпус генерала Боура, отбывшего с реляцией в Петербург, переправлять свои отряды через Дунай.

Пока накапливались неприятельские силы под Бухарестом, а Эссен с помощью Румянцева разрабатывал диспозицию главного сражения года, Вейсман вышел из Измаила и по давно изученному пути переправился за Дунай. Утром 20 октября ворвался в Тульчу и овладел городом, замком, захватив большой турецкий лагерь с брошенной в спешке артиллерией. Одновременно генерал Милорадович одержал победу при Мачине, овладев городом, большим количеством пушек и военным снаряжением.

За Вейсмана и Милорадовича Румянцев был спокоен. Уже не раз они предпринимали действия против неприятеля на том берегу Дуная, и всегда успешно. Конечно, в Бабадаге стоит сам визирь с большой армией, всякое может случиться. Но предчувствие подсказывало ему, что здесь, на этом берегу, развернутся главные события года. Диспозиция Эссена состояла в следующем: покинуть свой лагерь при деревне Добрини и объединиться с корпусом генерала Долгорукова, расположившимся в четырех верстах от Бухареста. Избранная позиция была очень удобна для встречи неприятеля. И совершенно правильно генералы разрешили туркам беспрепятственно перейти речку Аргис. Пусть думают, что мы их опасаемся, чувствуем свое бессилие перед напором. Пусть, пусть, главное – не спугнуть. А слева Гудович вместе с Текелли должны образовать превосходный фронт действий. Но успеют ли они соединиться?..

Как трудно ждать известий о ходе сражения… Нетерпение обуревало фельдмаршала, хотя курьеры сновали беспрерывно между ним и Эссеном. Вот последние сообщения: уже часть неприятеля переправилась чрез Аргис и находится на полпути к Бухаресту, неподалеку от деревни Добрини… И главные события если не начались, то вотвот должны начаться.

Лишь бы Эссен постоянно держал связь с отрядами, а то ведь стоит оставить без поддержки какуюлибо часть своего войска, как тут же неприятель может навалиться всеми силами и по частям всех разбить и уничтожить. Да нет, этого не должно случиться, все продумано, учтено, и командуют отделенными частями опытные и умные начальники: князь Долгоруков, Гудович, Текелли… Не раз доказали они свою отвагу и умение вести полевой бой.

Вошел улыбающийся генерал Ступишин:

– Ваше сиятельство! Прибыл курьер от его превосходительства генералпоручика Эссена.

– Просите! – предчувствуя успех, воскликнул Румянцев.

Тут же вошел статный офицер и доложил:

– Капитан Швейковский, ваше сиятельство, прибыл со словесным донесением от генералпоручика Эссена. Приблизившийся к Бухаресту в великих силах неприятель атакован, разбит и прогнан…

Но радость от полученного известия померкла при этих словах бравого капитана. «Прогнать турок ничего не стоит, – подумал фельдмаршал. – Надо их уничтожить».

– А взяли в клещи неприятеля, как я повелел? Как по диспозиции было положено сделать?

– Неприятеля преследуем. Он уже за Аргисом. Получили в добычу лагерь, обоз и артиллерию, – тускнеющим голосом продолжал рапортовать капитан Швейковский, чувствуя, что фельдмаршал вовсе не так уж доволен, как ожидалось. – Ваше сиятельство! – решительно заговорил капитан в надежде поправить впечатление от своего неудачного рапорта. – Генерал Эссен сказал, что все произошло так, как было намечено в диспозиции…

– Рассказывайте! Ведь вы же все видели? Участвовали в деле?

– Так точно, ваше сиятельство!.. И ваш сын, граф Михаил Петрович, во главе батальона славно атаковал турецкий ретраншемент около деревни Попешти.

– А на карте где это? – Румянцев явно подобрел, услышав о сыне добрые слова. – Нука, покажите…

Капитан, почувствовавший, что наконецто он нашел нужный тон в разговоре с фельдмаршалом, осмелел и бойко стал рассказывать:

– 19 октября турки перешли реку Аргис и по правому берегу речки Сабор двинулись вверх по течению для того, чтобы прорваться в Бухарест. Небольшие отряды стали показываться на нашем берегу. Примерно вот здесь, недалеко от деревни Добрини, турки раскинули свой лагерь. А передовые наши посты внимательно за их действиями следили. Так что мы знали обо всех их замыслах. – Капитан увлекся, смело показывал на карте места боев, рассказывал о совсем недавно пережитом.

Румянцев, глядя на Швейковского, представлял его в бою, под градом пуль и снарядов. По давнему обычаю, курьерами посылали всегда отличившихся офицеров, расторопных, смелых, отважных.

– Утром 20 октября оберквартирмейстер Гандвих известил генерала Эссена о начавшемся движении турок к Бухаресту, – продолжал курьер.

– А численность неприятеля?

– Если судить по палаткам и количеству коней, то силы неприятеля наши передовые посты определили в тридцать – сорок тысяч кавалерии и в семьвосемь тысяч пехоты. Вел этот отряд сераскир ЭмирМахмет. Как утверждали пленные, он сверг Муссуноглы и добился силой своего назначения на командный пост.

Румянцев одобрительно посмотрел на осмелевшего капитана.

– Покажите на карте, как были расставлены войска генерала Эссена.

– Узнав, что турки, подойдя к деревне Попешти, в шести верстах от нашего расположения, начали возводить ретраншемент, наш генерал построил войска в три каре. Левый фланг, которым он командовал сам, чуть ли не касался монастыря Вокарешти, в центре был отряд Игельстрома, а правый возглавлял князь Долгоруков.

– А куда девался Гудович? – поинтересовался Румянцев.

– Отряд генерала Гудовича расположился в предместьях Бухареста, недалеко от монастыря Котрачани, чуть сзади и правее каре Долгорукова.

– Нужно было немедленно атаковать турок, пока не закончили они возведение ретраншемента, – нетерпеливо заговорил Румянцев.

– Так, ваше сиятельство, наш генерал и приказал. Мы немедленно пошли вперед, получив известие, что отряд генерала Текелли уже стоит в тылу неприятеля и ждет нашего сигнала, затаившись в густом кустарнике.

– Вот молодцы! – одобрил Румянцев.

– Фронтальная атака и удар с тыла отряда Текелли опрокинули неприятеля. Но в это время значительная часть турецкой кавалерии вновь перешла на левый берег Дымбовицы – вот здесь, недалеко от Лакоцель, есть брод – и устремилась к Бухаресту. Наверное, турки знали, что там мы оставили наш обоз… Но мы вовремя заметили этот маневр, и князь Долгоруков выслал навстречу подполковника Кантемира с легкими войсками и пятью эскадронами кавалерии. Но совершенно ясно было, что такой малой силой не остановить трехтысячную турецкую кавалерию. И тогда наш генерал послал отряд Гудовича. Тот пушечным огнем сбил неприятеля с марша. А подполковник Кантемир, возобновив атаку на неприятеля, заставил его уйти на ту сторону речки. И только тогда мы снова двинулись на укрепления неприятеля. Турки бросили свою конницу на каре Долгорукова, но, встреченная пушечным огнем, она откатилась назад, потеряв часть своих людей. Каре Игельстрома и князя Трубецкого открыли пушечную пальбу, сопротивление турок ослабевало, и, наконец, с левого фланга ударил отряд подполковника Кантемира, тоже перешедший вброд реку Дымбовицу и неожиданно появившийся в тылу неприятеля. Турки, выбитые из укреплений, побежали. Не раз они еще огрызались, переходя в атаку на преследовавшую их конную бригаду Панина. Но тут с тыла напал на них генерал Текелли и окончательно привел их в замешательство. Восемь верст гнались за ними, но наступившая ночь помешала преследованию…

– Ну и что же? – Румянцев снова нахмурился.

– Отряды князя Долгорукова и Игельстрома продолжают преследовать неприятеля, побежавшего к Журже. А генерал Эссен поведет весь корпус вслед за ними.

– Вот сейчас самое время взять Журжу, укрепиться там и спокойно переходить на зимние квартиры. Без Журжи не будет нам никакой передышки. А пора уж… Столько помотались наши войска в эту кампанию. Спасибо, подполковник Швейковский.

– Капитан, ваше сиятельство, – поправил капитан.

– Ну, мне лучше знать, господин подполковник, в каком вы чине. Генерал Ступишин оформит производство и направит в Военную коллегию.

Ступишин и Швейковский ушли, а Румянцев еще долго всматривался в карту военных действий, где так стремительно разворачивались победные для русской армии события.

Все последующие дни октября курьеры привозили победные вести.

Легкие войска подполковника Кантемира, преследуя неприятеля, подошли к Журже. Заметив растерянность неприятеля, командир действовал решительно и смело. С рассветом 24 октября он вошел в первый наружный ретраншемент и, встретив лишь слабое сопротивление подавленного неприятеля, стремительно ворвался во второй. Захватили замок и самую крепость и открыли пушечную стрельбу по неприятелю, скопившемуся на острове. Затем по подъемному мосту русские ворвались на остров и пошли на лагерь неприятеля. Конница турок попыталась отбить наступление, но безуспешно. Стремительный натиск наших войск обратил их в бегство, а большая часть пехоты, попытавшаяся переправиться вплавь, скрылась в осенней пучине Дуная.

Радовали вести и от Вейсмана и Милорадовича. После разгрома неприятеля под Тульчей и короткого отдыха Вейсман устремился со своим отрядом на Бабадаг, против армии великого визиря. На рассвете 21 октября, пройдя семиверстное дефиле, которое оказалось без охраны, Вейсман разбил небольшой заградительный отряд турок. От захваченных в плен узнал, что верховный визирь с сорокатысячной армией попрежнему стоит лагерем под Бабадагом. Больше чем в десять раз превышали силы турок. Но отважный Вейсман ничуть не усомнился в своей победе. «Решившись уже на сие важное предприятие, не помышлял я о сравнении числа войск наших с числом неприятеля, но уповал на храбрость солдат и ревность моих подчиненных офицеров, – писал Вейсман в донесении 31 октября фельдмаршалу Румянцеву. – А дабы не дать медленностию времени визирю или встретить себя, или обозреть мои силы, поспешал я с крайнею возможностию. Должен признаться я Вашему сиятельству, что лестно было мне видеть ревность идущего со мною войска, соответствующую прямо Вашим высоким намерениям; ибо я видел, что всякий шел с тем, чтобы или остаться там на месте, или победить. А сие самое уже и предвещало мне победу, замечая, что не число, а твердость духа и добрая воля торжествует».

С ходу атаковал Вейсман обширный лагерь верховного визиря. Высланные ему навстречу отряды конницы были тут же рассеяны пушечным огнем. Попытки визиря отогнать от лагеря каре Вейсмана и Озерова были тоже безуспешными: две наши полевые батареи точным огнем подавили батареи неприятеля, окружавшие его лагерь. Армия визиря ретировалась, оставив богатую добычу.

Вейсман хотел атаковать Мачин, но получил известие, что он уже взят генералом Милорадовичем, начавшим свой поиск от Браилова.

Воспользовавшись растерянностью турок, узнавших о сдаче Бабадага, Тульчи и Мачина, подполковник Якубович с небольшим отрядом осадил Гирсов. Русские открыли сильную пушечную пальбу. Одно из ядер вскоре попало в пороховой погреб. Мощным взрывом была разрушена часть крепостной стены, после чего отряд Якубовича штурмом взял крепость. Значительная часть турок вместе с комендантом крепости была уничтожена. Заклепав или уничтожив пушки неприятеля, взяв немалую добычу, отряд Якубовича вернулся на свой берег Дуная, о чем рапортовал Румянцеву.

Между тем Вейсман продолжал успешное продвижение по неприятельской стороне Дуная. На этот раз он двинулся к Исакче, где должен был стоять сильный гарнизон. Выслав подполковника Блюхера на дорогу для того, чтобы отрезать путь неприятелю к Мачину, сам Вейсман пошел по Бабадагской дороге и вскоре оказался у Исакчи. Город был сильно укреплен: 26 больших пушек, 2 мортиры, 53 пушки охраняли его стены. Но ничто уже не помогло туркам, сломленным неудачами. 24 октября Вейсман взял крепость, занял замок. И с большой добычей вернулся в Измаил.

31 октября Вейсман доносил Румянцеву об успешном завершении всей экспедиции, в итоге которой было убито 800 турок и взято в плен 123, захвачено 170 пушек и мортир, 4 больших кончебас, 27 плоских шаек, 5 булав и 18 знамен, сброшено в Дунай 3 тысячи бочек пороха, множество бомб, ядер, серы, свинца и прочих боевых припасов. Все это военное снаряжение невозможно было взять с собой. После этой экспедиции перестали существовать укрепления Исакчи и Тульчи, их замки были разрушены, мечети и дома сожжены. Около 16 тысяч жителей переправлено на левый берег Дуная. Убыток, нанесенный неприятелю, по заявлению Вейсмана, превосходил 4 миллиона рублей.

Румянцев вместе со своей походной канцелярией 31 октября вернулся в Яссы.

Кампания завершилась успешно. Бегство великого визиря с деморализованной армией из Бабадага – лучшее тому свидетельство.

Жизнь в Яссах постепенно налаживалась. Начались празднества, балы… Генералы и офицеры уехали в свои деревни, в Москву, Петербург, лечиться на воды. А фельдмаршал Румянцев снова вынужден был оставаться при армии.

В конце октября отбыл в Петербург верный его помощник генерал Ступишин с письмом Панину, в котором Румянцев подводил итоги кампании текущего года. «…При благодати вседарствующего Бога, поразили войска, мне вверенные, и визиря, и все силы турецкие, на расстоянии, простирающемся до 400 верст на здешнем и супротивном берегу Дуная. Горело у нас чрез дней три неутолимо военное пламя, и в одни часы на разные места, столь между собою отдаленные, ведены были атаки, и потому слух одной победы, встречался с другою, приводит турков зреть свою опаснейшую погибель. Все крепости от Тульчи, даже за Гирсов, взяты, все их лагери, все их припасы и всю многочисленную артиллерию отбили и перевезли на свой берег, кроме ненужного, и чего перевезть было неудобно, то предали огню, равно как и все укрепления, служившие к укреплению ноги неприятелю, до основания разрушены чрез пороховые подрывы; напоследок, последствием сего, и крепость Журжевскую выручили мы дешевою с нашей, но не дешевою с неприятельской стороны ценою. Славный Мусуноглы весь свой лагерь и экипаж потерял, и крепость нам досталась с полными артиллерийскими и съестными припасами. Подробнее рассказать все сии успехи предоставляю подателю сего, г. генералмайору Ступишину…»

А через месяц после этого Румянцев отправил Вейсмана с письмом Екатерине II, где говорилось: «Всемилостивейшая Государыня! Генералмайор фон Вейсман искал щастия повергнуть себя к освященным стопам Вашего Императорского Величества и поднести обстоятельный план действий, им произведенных за Дунаем… Он сколь храбрый и искусный генерал, так человек усердный и готовый всегда на службу Вашего Императорского Величества…»

И сколько таких писем написал в эти дни фельдмаршал Румянцев, рекомендуя обратить внимание на того или иного его сподвижника. Писал матери, сестрам, супруге. Делился своими планами, замыслами, надеждами, мечтал о мире, которого наверняка теперь запросят турки.

В эти дни Румянцев получил рескрипт и собственноручное письмо Екатерины II, в котором она рекомендовала употребить «всевозможные и деятельнейшие способы… у нашего неприятеля, не компрометируя, однако, себя, чтоб его какнибудь склонить и довести до того, чтоб с вами вступили в переговоры о мире».

В прошлом году, после Кагульской баталии, Румянцев писал визирю. Так что опыт дипломатической переписки у него уже имелся. Конечно, он напишет письмо, может, не такое сухое, как там было подготовлено в Петербурге. У него есть тут замечательные помощники, умеющие писать красочные письма. Но опятьтаки неясно, какие условия предъявлять при этих переговорах. Он понимает, что условия мирного договора вырабатываются в ходе переговоров, но всетаки какието предварительные наметки должны уже быть сейчас… А их нет! И снова он будет ходить как в тумане. Видны лишь контуры предмета, а вся суть, красочность его расплываются, ускользают от взгляда… Ничего определенного не скажут, а сами ждут положительного итога. Вот так же получилось со строительством Дунайской флотилии. Кому непонятно, что это необходимое и важное дело! А как оно было поставлено практически? Прислали от Адмиралтейства капитана флота Нагаткина, который вроде бы ретиво взялся за дело, а потом искренне и не обинуясь признался, что он сам несведущ в части построения судов и не способен распоряжаться строительством судов. А потом вообще свалился в тяжелой болезни, и никто не смог его заменить, теперь же подал челобитную об отставке. И разве он, фельдмаршал Румянцев, чистосердечно не изъяснялся пред ее императорским величеством, что ему тоже отнюдь не знакомы дела вооружения морского? Так не вняли его просьбе и не освободили его от этих дел. А если уж Петербург считает, что надобно и здесь производить строение, в таком случае пусть определят человека, знающего все части ремесла морского, который бы своим появлением снял бы с него заботы совсем неизвестных ему дел… Вот так и всегда… То мысли вертелись вокруг высоких масштабных дел, то вокруг совсем ненужного ему дела. Мелкие дела всегда имеют способность заслонять великие. Сколько уж раз было говорено, чтобы обращались к своим непосредственным начальникам! Нет, всем нужна резолюция самого фельдмаршала, а потому и в отпуск не пускают… Столько дел накапливается за день, что и ночью приходится работать.

7 декабря 1771 года Румянцев, умоляя освободить его от забот о строительстве Дунайской флотилии, писал Екатерине II: «…На сие ожидаю Всемилостивейшего повеления…»

Эта мольба была услышана в Петербурге, и вскоре в Яссы прибыл адмирал Нольс, которому были переданы все дела капитана Нагаткина, и Румянцеву оставалось лишь «удовлетворять его требованиям, отдав теперь всех офицеров флота с их командами в его ведомство и суда, которые он найдет годными к морскому плаванию».

Не успел избавиться от одного, как новые заботы захлестнули фельдмаршала.

Шла весна 1772 года.


Лошадиное терпение | Фельдмаршал Румянцев | Время дипломатических игр