home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Могучий заслон

В лагере при устье реки Кагул, где совсем недавно произошла ожесточенная битва, уже ничто не напоминало о ней. Все было убрано и приведено в порядок. Мирно паслись лошади, сновали между палатками люди, жгли костры, готовили себе пищу, вспоминали свои родные села и деревни. Так хотелось им забыть обо всем ужасном, кровавом, что было совсем недавно на этой древней земле.

Румянцев же и теперь думал о войне, о том, как наиболее успешно развить наметившийся успех в борьбе против извечного неприятеля России. Легкая победа при Измаиле вполне понятна – турки еще не успели опомниться после Кагула. Но это настоящие воины, мужественные, отчаянные, настойчивые. Конечно, немало голов слетит в Константинополе после Ларги и Кагула с турецких плеч: султан не любит побежденных, но придут другие храбрецы на их места, и борьба вновь вспыхнет с ожесточенной силой.

У шатра главнокомандующего поставили походный столик. Румянцев сидел, склонившись над картой, часто поглядывая за Дунай. Килия, куда пошли полки князя Репнина, вскоре должна пасть.

Думалось, получив уверения прибывших оттуда жителей, что сей город турки и не станут удерживать за собою. Но князь уверяет, что он обнесен валом с каменной одеждой, водяным рвом и имеет контрэскарп каменный. А притом он полагает, что и турецкому корпусу, выгнанному из Измаила, негде больше деваться, как засесть в этой крепости или в Аккермане. К тому же и крымский хан с татарской конницей стоит в десяти часах от Килии, так что может оказать помощь в любое время… «Прав, видимо, князь Репнин, небезопасно посылать к Килии отряд, который за сто верст должен удалиться от всякого подкрепления. Не лучше ли сию экспедицию предпринять в ту пору, когда граф Панин возьмет наконец Бендеры и может тогда часть осадной артиллерии выделить нам…»

Румянцев вот уже несколько часов не отрывался от карты. Какаято неведомая сила снова и снова притягивала к ней. «Однако ж пусть князь со своим корпусом от Измаила идет вверх по Ялпуху, чтобы быть всегда готовым пойти на Килию, – прикидывал полководец. – Вот если б граф Панин взял Бендеры и мог выделить тогда часть своих легких войск, которые вместе составили б пристойный деташемент для попытки взять Килию… Ну а пока Бендеры остаются турецкими, нам надобно держать Измаил, укреплять его, по возможности. Для этого пошлю туда инженера генералмайора ГоленищеваКутузова… Но вот что странно, князь Репнин предлагает батальоны князя Трубецкого направить в Измаил, а свои батальоны двинуть на его место… Какой смысл он увидел в том, чтобы гонять с места на место недавно вышедших из боя солдат? Не лучше ли оставить тех, которые уже стоят в Измаиле, в покое, а с батальонами Трубецкого соединиться на походе и далее идти вместе? Неужто он, опытный командир, не увидел сразу две пользы в этом: и город не оставит без наших войск, и батальоны Трубецкого, идущие на соединение с корпусом Репнина, не будут утомляться дальним поворотом, а проделают гораздо меньший путь».

Румянцева порой удивляло и возмущало, что опытные командиры принимали такие элементарно безграмотные решения. Ему приходилось частенько поправлять их, самым деликатнейшим образом намекая на неразумность их действий и намерений.

«А может, всетаки поспешать с решительными действиями против Килии, а не мучиться над простейшим вопросом – идти или не идти? Еще ничего не видели, а только слышали, что укрепление там великое. Нужно самим разведать и убедиться, сильна ли крепость. Во всяком случае, нужно для них готовить провиант и посылать к Килии…»

Его мысли прервал вошедший генерал Ступишин, подавший рапорт генерала Олица. Прочитав рапорт, Румянцев поморщился, словно от зубной боли: «Вроде бы неплохой генерал, а вот проявил нераспорядительность и даже халатную беззаботность… Не марш совершает, а плетется елееле».

Он вызвал писаря и продиктовал ему ордер генералу Олицу: «К крайнему неудовольствию, подался мне случай сведать, что некоторые полки и команды, маршируя в поведенные от меня места, делают переходы в день верст по десяти и менее… не понимая, что чрез оное в настоящих военных обстоятельствах могут произойти великие конфузии и разные неожидаемые неприятные приключения; для того я принужденным себя нахожу сим единожды навсегда сделать генеральное постановление, дабы всякий полк и команда, куда б идти ни случилось… отнюдь не менее: пехотные – двадцати, а конные – двадцати пяти верст в день… И чтоб оное навсегда без малейшего упущения исполнялось, ваше высокопревосходительство, благоволите в полки и команды, в вашем ведении состоящие, а в тех всем офицерам, предложить, чтоб впредь отнюдь никто неведением отговариваться не мог».

Поставив подпись, Румянцев снова погрузился в раздумья о будущих действиях русской армии: «Разумнее всего было б отделить корпус за Прут, взять Браилов и тем самым обнять весь тамошний край от Дуная до реки Ольты. По уверению пленных, в Валахии, в Бухаресте, турки сосредоточили тридцать тысяч своих войск еще весною, и действительно, из того краю нередко они совершают покушения на наши партии по реке Серет и на здешний ее берег. Да и собранные на том берегу Дуная турецкие войска долго без действия держаться не будут. Можно ожидать, что, выждав удобное время, они пойдут на подкрепление тех тридцати тысяч, которые в Валахии действуют. Но как отделить корпус против Браилова, если не взяты Бендеры? А трудности с Бендерами действительно велики… Если сей город заражен моровою язвою* и если оная еще сильнее распространится вниз по течению Днестра, то рассчитывать на помощь второй армии графа Панина в осаде и взятии Килии вовсе не приходится. Татары отступили от Каушан и оставили в нем пораженных моровою язвою тамошних жителей. Это кого хочешь может напугать… Моровое поветрие более неприятеля опасно. Бендеры, Вендоры… Вот главная препона, изза которой вверенная мне армия принуждена терпеть ныне все невыгоды. Тут же турецкие и татарские войска стояли и истощили весь полевой корм…»

Он вызвал дежурного генерала, и тотчас явился Ступишин.

– Молдавскому дивану и генералмайору Черноевичу, тамошнему командиру, – напомнил Румянцев, – давно дано повеление, чтоб заготовляли сено и хлеб, представив мне ведомость. Есть ли от них вести? – Румянцев выжидающе замолчал.

– Ничего нет, ваше сиятельство. Да и сомневаюсь я, чтоб тамошние жители могли дать пропитание не только нашим войскам, но и самим себе… – высказал сомнение Ступишин.

– Вот и я сомневаюсь. Нынешним летом нельзя было удержать их в своих домах и при земледельчестве… Изза войны и морового поветрия проживали в лесах и горах. Как бы нам не пришлось их кормить из наших последних запасов.

И столько послышалось горечи и боли в словах Румянцева, что дежурный генерал содрогнулся: «А что, не оставишь же их умирать от голода!»

– Ваше сиятельство, господин генералмайор Буткевич из Польши сообщает, что делает запасы из нового хлеба.

– Что еще тут можно сказать, – задумчиво произнес Румянцев. – Время жатвы только началось… Тут и заподлинно знать нельзя, какой успех произойдет.

– Там тоже моровое поветрие не окончилось, – напомнил Ступишин.

– Уж об этомто я и не говорю. От мест, ею зараженных, нет способу уклониться, когда и в самой Польше моровое поветрие расширяется… Защитником от этой опасности полагаю одного Бога.

– И наши предупредительные меры, ваше сиятельство, – подсказал генерал Ступишин.

Румянцев словно не услышал своего дежурного офицера и продолжал:

– Из Польши подвоз пропитания, даже если мы его в достаточном количестве заготовим, будет все труднее доставаться. В эту кампанию многих обывательских лошадей лишились.

– А притом, ваше сиятельство, и край польский за Днестром пустеет – жители его покидают.

– Даа, – согласился Румянцев. – За последние годы столько пришлось претерпеть этому краю… То свои опустошают эти земли, то турки и татары устраивали набеги… Тут невольно побежишь куда глаза глядят. Плохо то, что деятели из Петербурга совсем не помогают нам. Даже не снабдили планом размещения войск на зимние квартиры. А ведь приближается время, когда армия должна удалиться к Днестру, поелику не вижу способов для ее пропитания здесь, в Молдавии и Валахии.

– Вы хотите сказать, что мы должны оставить все то, что было завоевано? – Ступишин явно недоумевал.

– Нет, конечно. Часть армии надеюсь оставить в сих княжениях, а прочие расположить в Польше за Днестром в таком количестве, чтобы наше пребывание там не оскудило тех мест, ведь оттуда удобнее всего получать провиант.

Вошел незнакомый офицер.

– Ваше сиятельство, пакет из Петербурга от ея императорского величества, – бодрым голосом произнес офицер, но по всему видно было, что он чуть не падал от усталости.

Это были указ Военной коллегии о награждении генералов и офицеров армии Румянцева за победу при Ларге и письмо Екатерины II. С волнением стал читать Румянцев письмо:

«Граф Петр Александрович!

Вы легко себе представить можете, с коликим удовольствием я получила первые известия чрез полковника Каульбарса о совершенно вами одержанной победе над неприятелем при речке Ларге. На другой день я со всем народом приносила Всевышнему достодолжное благодарение при пушечной пальбе в церкви Казанской Богоматери. Но наивяще чувствовала цену сего происшествия, когда 25го числа сего месяца усмотрела из привезенных поручиком гвардии Хотяинцевым и подполковником Мордвиновым писем обстоятельные описания сей славной вам и всем в сражении бывшим войскам баталии, при которой вышнее воинское искусство предводителя было поддержано храбростию и неустрашимостью подчиненных ему воинов. Что более услуги к отечеству, то менее цены оным может определить настоящее время; одно потомство означивает степень славы знаменитым людям всякого рода. Вы займете в моем веке несомненно превосходное место предводителя разумного, искусного и усердного. За долг почитаю вам отдать сию справедливость и, дабы всем известно сделался мой образ мысли об вас и мое удовольствие о успехах ваших, посылаю к вам орден Святого Георгия первого класса. При сем прилагаю реестр тех деревень, кои немедленно сенату указом повелено будет вам отдать вечно и потомственно.

В прочем остаюсь к вам, как и всегда, доброжелательна. Екатерина.

P. S. Как я вспомнила, что в Молдавии золотошвей статься может мало, то посылаю к вам кованую Георгиевскую звезду, какую я сама ношу».

Орденом второго класса были награждены Племянников, Репнин, Боур; орденом третьего класса – Вейсман, Замятин, Гротенгельм, Григорий Потемкин, Юрий Трубецкой, Иван Гудович, Ржевский; орденом четвертого класса был награжден подполковник граф Семен Воронцов.

Вот уже две недели главные силы армии под предводительством Румянцева расположились лагерем у озера Ялпух. Прошло чуть меньше месяца после Кагульского сражения. Казалось бы, вторая армия могла решительней действовать против Бендер. Но время шло, а она топталась на месте.

К тому же крепость Килия, осажденная корпусом князя Репнина, отчаянно защищалась. Она была окружена каменными стенами, глубоким водяным рвом, а внутри ее возвышался замок с четырьмя башнями. Так что овладеть ею было не такто просто. Осадной артиллерии у русских не было, а попыткам создать батареи для обстрела крепости мешали дожди, уносившие земляную насыпку. Во всяком случае, Репнин доносил, что Килия подобна Хотину, а там, как известно, в прошлом году князь Голицын долго маневрировал с огромной армией.

Румянцев хорошо понимал положение Репнина, не имевшего необходимых средств ни для правильной осады крепости, ни для ее штурма. И вместе с тем, несмотря на кажущуюся безвыходность положения, Петр Александрович предпринял эту экспедицию с единственной целью: всячески воспрепятствовать попыткам турецкого флота использовать Килию как базу для оказания помощи гарнизону Бендер. Кроме того, Репнин прикрывал тылы второй армии, которая могла действовать без посторонних помех. Правда, Панин все чегото осторожничал, уведомлял Румянцева, что свои легкие войска он приберегает против татарского хана, к которому якобы присоединились двадцать тысяч турок. Но откуда там туркам взяться? Ведь все разбитые турки убрались за Дунай. Буджакские ногаи, испытавшие горечь поражения при Кагуле, прекратили активные действия. Да и крымский хан КапланГирей мечтает о мирных переговорах с Россией, ищет союза с нею. Так что все говорит за то, что они должны пойти на уступки…

И в самом деле, через несколько дней генерал Ступишин доложил Румянцеву, что турки готовы сдать крепость, но лишь на выгодных для них условиях. В частности, четыре тысячи вооруженных турок должны быть переправлены через Дунай, в местечко Тульчу, со всем их имуществом. Румянцев тут же согласился с этими условиями.

– Это выгодно не только туркам, но и нам. У Репнина были израсходованы почти все артиллерийские снаряды, продовольствие. А тут мы получаем всю артиллерию, все военные и съестные припасы крепости. – Румянцев был в хорошем расположении духа. Еще одна славная победа русского оружия…

– Ваше сиятельство, поручик лейбгвардии Семеновского полка Потемкин, бывший очевидцем этой виктории, рассказывал, что Репнин, получив ключи от крепости, тут же обнял своими войсками стены, ворота, артиллерию, военные припасы и место, где лежит провиант. И уж больше ста лодок с турками отправили в Тульчу. Прочие же того города жители, армяне и жиды, коим дана совершенная воля или выезжать, или оставаться, все не выбираются, да и сами турки, купеческий промысел производившие, ищут позволения пребыть тамо с нашими войсками, – докладывал Ступишин.

– Этого вестника и самовидца отправьте в Петербург с реляцией к всемилостивейшей императрице. Такие вести ей будут приятны… А ведь не было никакой возможности взять Килийскую крепость без формальной атаки. Правда, внушил я Репнину делать разные стратегемы пред стенами, показывая вид, что делает подкопы, и иные приемы, кои могли внушить страх осажденным, а с другой стороны, через своих посланников предлагал им почетную сдачу…

– Именно, ваше сиятельство… Следуя вашим наставлениям, их сиятельство Николай Васильевич и довел гарнизон до капитуляции.

Румянцев пропустил эту откровенную лесть мимо ушей. Другое его обрадовало. И он тут же поделился со своим дежурным генералом, который нравился ему деловитостью, расторопностью, энергией.

– Конечно, большой плен неприятеля приносит славу, но нам сейчас пленные неприятели в тягость, поелику требуют прокормления. А тут своя армия постоянно нуждается в провианте. Да и охрану нужно выделять. У нас ведь пленных больше четырех тысяч.

– Гораздо больше, ваше сиятельство… Только что мне донесли, что взяли в плен две партии пробиравшихся к Дунаю турок, одну из двухсот шестидесяти человек, а другую – более трехсот. Наши казаки принудили их без сопротивления сдаться. Кроме того, князь Репнин дополнительно сообщает, что его казаки и арнауты на сих днях на Аккерманской дороге отряд турок разбили, взяв в полон около трехсот человек. Так что уже около тысячи пленных добавляется к тем четырем, что было ранее.

– Поразительно, как на них подействовало последнее сражение. Сколько их еще скитается по степи в поисках дороги к Дунаю! И как мгновенно пропала присущая им храбрость. Где ни попадутся нашим командам, тотчас кладут оружие. Нет, пленных с нас достаточно. Нечем их кормить… Сии обстоятельства и преклонили меня дозволить выход гарнизона из Килии. Оное место, как ключ в Черное море, нам нужнее, чем пленные. Тем более другого средства, как только выпустить их по своим домам, у нас не было принудить к сдаче столь многочисленный гарнизон. Эти турки больше воевать не будут, а разнесут весть о нашем милосердии, которое они уже и сейчас превозносят. Видят, что мы не ищем кровопролития. И они ненавидят, оказывается, войну и винят в оной своего султана.

– Грозили сбросить его, – сказал Ступишин. – И восстановить мир. Потому не берут с собой ни лошадей, ни оружия. Все свое снаряжение продают на этом берегу.

– Да, эти турки уже не хотят войны. И это нам выгодно. Отметим сию победу пушечной пальбой, как и надлежит возвестить нам нашу армию об оной…

– Ваше сиятельство! Есть еще одна ведомость, правда непроверенная. Будто копятся большие силы неприятеля, которые якобы намереваются идти на Яссы.

– Вот это уже интересно, – оживился Румянцев. – Чтото давно не слышали об активных действиях неприятеля. Мне казалось, что до будущего года уже не представится с ним встретиться.

Румянцев повеселел, оживился. Как видно, хотелось ему еще раз сразиться с неприятелем, чтобы потом не докучал.

– Тогда меняется весь план нашей поддержки Бендер. Полки Брюса мы уже не можем направить для штурма крепости. Он здесь нам пригодится…

Румянцев задумался. Наконец снова торопливо заговорил:

– Подготовьте ордер генералу Брюсу по случаю изменения наших планов. Со всяким поспешением его дивизия должна последовать к Фальче. Подчинить полковника Каковинского с его командой, что держит пост при Фальче, и майора Врангеля при ЛункеМаре на той стороне Серета генералпоручику Брюсу. Установить связь с полковником Броуном и генералмайором Черноевичем, которые действуют на той стороне Серета. Все эти команды тоже подчиняются по старшинству генералпоручику Брюсу. Если все они получат точное уведомление, что неприятель идет на разорение Молдавии, пусть они немедленно переходят Прут, оставя при Фальче один батальон, и того неприятеля встретят и постараются разбить. Надеюсь, что у генерала Брюса окажется достаточно благоразумия и воинского опыта, чтобы справиться с этой несложной задачей.

– Ваше сиятельство, ведь есть еще и пост при Романе под командой генералмайора Глебова. Он входит в подчинение Брюса?

– Без крайней нужды Глебова оттуда не брать. Там магазин закладывается. Но в крайнем случае Брюс употребить Глебова может, оставив там достаточное прикрытие.

Вскоре было получено известие от майора Врангеля, что неприятельские силы собираются в районе Фокшан. Пока ничего серьезного не предпринимают, но от них всего можно ожидать.

И снова Румянцев склонился над картой.

«Неприятель чтото замышляет у Фокшан. Нельзя нам сидеть сложа руки. Нужно поспешно против них оборотиться, дабы не дать им время чтото предпринять, – размышлял Румянцев, четко представляя себе действия русских отрядов при этих обстоятельствах. – Итак, корпусу Брюса, перейдя реку Прут, удобнее всего последовать к местечку Текучи. Одновременно генералмайор Глебов должен подвинуться от Романа к посту майора Врангеля и неприметным образом стать вот здесь, в конце гор и лесов, в самом жерле, откуда начинается плоскогорье…»

Он отчетливо представил себе и лес, который на карте четко обозначен условными знаками, и реку Серет, и неприятеля, скрывшегося пока в Фокшанах. Эх, если б мог он быть там во время намечающихся событий! Но нет, не главнокомандующему должно метаться то в район Фокшан, то в район Килии или Аккермана… Слишком много верст разделяет их.

«Брюсу же надлежит сделать движение по обоим берегам Серета, сковать неприятеля, находящегося в Фокшанах. А в то самое время, обойдя его с другой стороны, генералу Глебову неожиданно атаковать во фланг или в тыл, откуда неприятель не ожидает. Нужно только Брюсу согласить свое движение по времени с маневром генерала Глебова, дабы наперед себя он не открыл, до поры до времени затаившись на опушке вот этих лесов… Конечно, надо подкрепить Глебова еще одним полком. Может быть, Тегинским? А при Фальче оставить бригадира Гудовича с его Астраханским полком. К тому же, должно быть, от Килии к Брюсу уже прибыли арнауты и гусары… Так что он даст Глебову надобное число и легких войск, необходимых для такого предприятия. Если воспользоваться всеми этими выгодными для нас обстоятельствами, можно устроить туркам новый Кагул, но уже при Фокшанах…»

А между тем в Молдавии уже лилась кровь. Турки разоряли селения, брали в плен непокорных молдаван. Казачьи посты успешно действовали против турок. В стычке с их авангардом казаки побили около ста человек. Но все это не могло остановить движения неприятельских войск. И Румянцеву пришлось бросить вторую дивизию, усилив ее гусарами и арнаутами, на место начавшихся военных действий. Взятие Бендер отошло на второй план. Защита жителей Молдавии стала наиважнейшей для русской армии задачей.

Румянцев испытывал досаду оттого, что Репнин так долго топчется около Килии. Но что тут можно поделать… Он не мог отойти от Килии, пока не переправил весь турецкий гарнизон за Дунай, как было условлено. Лодок было немного, а турок четыре тысячи. Быстро не переправишь.

Да, если бы не Бендеры, Румянцев тут же отдал бы приказ Репнину следовать на Аккерман. А затем перебросить всю армию за Прут и начать очищение от турок Молдавии и Валахии. Ну а пока пусть Репнин двигается со своим корпусом от Килии и станет на речке Ташпунар, чуть пониже Троянова пути. Отсюда удобнее всего перебросить его к армии, если понадобится неожиданная помощь…

Бендеры сковали действия армии, но и Румянцев так расположил свои корпуса, что они образовали могучий заслон, оказавшийся непреодолимым для турецких войск, стремившихся помочь осажденному гарнизону в Бендерах. И все же граф Панин не был удовлетворен тем, что Румянцев обеспечил ему полную свободу действий, закрыв всякую возможность туркам проникать под стены Бендер. Он снова и снова просил направить к нему в подкрепление крупный отряд пехоты.

Как это мешало планам Румянцева! Теперь снова приходилось откладывать наступление на Аккерман и четыре батальона бригадира Игельстрома направлять к Бендерам. 10 сентября Румянцев приказал князю Репнину двинуть свой корпус к Бендерам, повернув его от речки Ташпунар. И вместе с тем он никак не хотел смириться с тем, что его план захвата Аккермана откладывается. Может, бригадир Игельстром по дороге к Бендерам всетаки зайдет в Аккерман и займет его своими войсками, а потом уже последует к Бендерам?.. И он возложил эту задачу на бригадира Игельстрома. Исполнительный бригадир успешно справился с задачей: он так и поступил – по дороге к Бендерам сделал небольшой «крюк», открыл артиллерийскую пальбу по Аккерману. И тот вскоре сложил оружие. Это произошло 15 сентября 1770 года. А накануне после двухмесячной осады и кровопролитного штурма пала наконец крепость Бендеры.

Румянцев был хорошо осведомлен о положении дел под Бендерами. Особенно удивляло его упорство осажденных. По всему фронту военные предприятия были прекращены, а здесь турки совершали вылазки, всячески препятствовали осаждающим вести планомерную и спокойную осаду.

Инженергенералмайор Гербель, хорошо знакомый Румянцеву по недавней войне с Пруссией, разработал план осады и штурма Бендер. Для начала было пресечено всякое сообщение крепости с окружающим миром. Князь Прозоровский выделил две тысячи калмыков, которые должны были закрыть всякое сообщение по правому берегу Днестра к Черному морю.

Начались работы по возведению первой параллели назначенных к штурму траншей. Была налажена строжайшая охрана работающих. Вскоре вокруг Бендер, на правом берегу Днестра, были прорыты траншеи, из которых грозно поблескивали пушки. Но и жесточайший огонь, открытый русскими из пушек, не сломил турок. Они, хотя и несли большие потери, часто предпринимали вылазки. В крепости возникали пожары, гибли ее защитники. Наконец батареи генерала Каменского пресекли связь осажденных с Днестром, и сразу у них подскочила цена на воду.

Вслед за первой параллелью траншей были отрыты подступы ко второй, которая столь же успешно была закончена и вооружена орудиями. Вылазки турок оказались безрезультатными против упорства и стойкости тех, кто стремительно возводил по всем правилам фортификационного искусства осадные сооружения. Были заложены батареи, возведены для их охраны редуты, отрыты ходы сообщения.

Получив реляцию о победе под Кагулом, Панин приказал отметить ее пушечной и ружейной пальбой. А вечером открыл по крепости огонь из всех орудий, нанеся неприятелю непоправимый урон. Но и это не поколебало стойкости неприятеля.

Секрет этой стойкости вскоре открылся. Перебежавший на нашу сторону валах рассказал о том, что происходило в Бендерах. Начальник крепости, оказывается, скоропостижно скончался, а на его место избрали трехбунчужного пашу – Эмина, принявшего решение во что бы то ни стало продолжать оборону. Он скрыл от соотечественников весть о поражении армии визиря при Кагуле. Напротив, внушил надежду на скорую помощь от него: визирь разбил Румянцева и скоро будет под стенами Бендер. Турки торжествовали. Эминпаша приказал всем способным владеть оружием готовиться к решительным действиям против наших подступов. Разрушить возведенные наступательные траншеи, срыть редуты, прогнать из них русские войска – вот какую задачу поставил перед турками Эминпаша. Не раз он лично водил весь гарнизон против наших укреплений, но каждый раз бывал бит. Так, в полночь на 2 августа весь гарнизон вышел и в строжайшей тишине подкрался к обоим флангам русских. Затем с оглушительными криками турки набросились на рабочих и солдат траншейного прикрытия.

Русские сначала от неожиданности растерялись, но потом открыли дружный огонь и отбили приступ. Поддержанные из крепости артиллерией, турки снова бросились в атаку и ворвались в траншеи, но тут же многие были перебиты. Остальные, отброшенные назад, залегли, готовясь снова броситься на русские позиции. Генералмайор Лебель, командовавший в ту ночь траншейным прикрытием, сам повел отряд в контратаку. Завязался ожесточенный бой, в котором никто не хотел уступать. Турки дрались храбро и мужественно, чувствуя свое численное превосходство. Но их упорство было сломлено натиском русских, беспощадных в штыковом бою. Сначала они дрогнули, а потом обратились в паническое бегство.

На подступах к крепости бесстрашный Лебель был смертельно ранен. Солдаты и офицеры окружили его.

– Я не жалею своей жизни, – сказал Лебель, предчувствуя близкий конец. – Она отдана моей государыне и государству!

С этими словами он скончался.

Схватка оказалась кровопролитной. Только с русской стороны погибло 5 офицеров и более 180 нижних чинов, ранено 14 офицеров и около 500 рядовых.

Эти вылазки неприятеля мешали успешному возведению параллелей. А тут еще пошел сильный дождь, который за несколько дней разрушил земляные укрепления, так упорно возводимые возле крепости с западной ее стороны. Залитые водой рвы, размытые траншейные брустверы, осевшие редуты – все это производило гнетущее впечатление. Но ничего не поделаешь… И снова рабочие и солдаты взялись за лопаты, инженеры продолжали подземные работы для закладки мин.

В конце августа все уже было готово к штурму. Мины заложены, все попытки турок подвести контрмины пресечены. Разработана диспозиция, приготовлены 29 гренадерских и 29 мушкетерских рот для нанесения первого удара после взрыва. Но 29 августа, на рассвете, турки предприняли еще одну попытку помешать штурму. Взорвав мину поблизости от наших траншей, они бросились вслед за взрывом и ворвались в расположение наших передовых отрядов, несмотря на жесточайший картечный огонь и большие потери. Самые фанатичные и смелые ворвались в траншеи. Завязалась кровопролитная схватка. На русские траншеи накатывались все новые волны турок. И тут, оправившись после замешательства, вызванного взрывом турецкой мины, пришли в себя гренадеры Воронежского полка и ударили в штыки. Удар был таким стремительным и неожиданным, что турки отступили.

Вскоре после этого русские взорвали свою левую мину под неприятельским гласисом. Гренадеры и рабочие бросились к образовавшейся воронке и укрылись в ней. Турки, спохватившись, атаковали воронку, но, встреченные убийственным огнем, вынуждены были отступить, неся большие потери. Еще не раз пытались отбить они воронку, но каждый раз откатывались в крепость.

6 сентября была взорвана правая мина, и новая воронка послужила укрытием для штурмующих гренадер.

Так планомерно и последовательно шла осада крепости.

Графу Панину передали слова перебежавшего из крепости валаха, что Эминпаша заставил весь гарнизон дать клятву сражаться до последней капли крови и для подкрепления этой клятвы ел вместе со всеми кровавую кашу. Так что бой предстоял серьезный, беспощадный.

8 сентября была обнаружена и обезврежена неприятельская контрмина как раз напротив центра наших подступающих к крепости траншей. В подземных галереях, которые вели с обеих сторон к этой контрмине, возникла ожесточенная перестрелка. И на этот раз туркам не удалось сорвать подготовку штурма.

Казалось бы, все было сделано по законам военного искусства. Инженергенералмайор Гербель проявил все свое мастерство и опыт. Нужно было пробить брешь в крепостной стене, захватить гласис крепости и штурмовать Бендеры. Но граф Панин все еще медлил. Его беспокоила вполне естественная мысль: «А что будет, если штурм не удастся? Снова осада?..» Он направил Румянцеву письмо, в котором еще раз убедительно просил предоставить в его распоряжение значительный отряд, способный прикрыть его войска во время штурма, а в случае неудачи повторить атаку.

В ночь на 16 сентября, получив от Румянцева уведомление, что бригадиры Игельстром и Ржевский со своими отрядами следуют к Бендерам, граф Панин отдал приказ штурмовать осажденную крепость… Вскоре раздался ужасающий взрыв: это средняя мина, начиненная 400 пудами пороха, взлетела на воздух, причинив большие разрушения в укреплениях неприятеля. К тому месту бросились штурмовые гренадерские роты, встреченные сильным огнем турок. Наступившая темь словно непробиваемым панцирем прикрыла наступающих. Только на слух можно было определить, что на валу завязался жаркий бой.

Граф Панин не стал дожидаться просьб о помощи и бросил резервные команды, взятые из дивизии генералпоручика Эльмпта.

Все три колонны, штурмовавшие Бендеры, почти одновременно вступили на главный крепостной ров. Тогда гренадеры ожесточенно ударили в ворота. Но прочные, обитые толстым железом ворота выдержали натиск. Попытки изрубить или разбить их тоже ни к чему не привели. Ворота остались неприступными. Но тут подоспели штурмовые лестницы…

Все колонны несли потери. Турки с поразительным ожесточением сопротивлялись. Даже и тогда, когда русские ворвались в город, бой продолжался на улицах, в домах, за каждый метр земли. Город уже пылал, повсюду в ужасе метались люди, но тушить пожар, который, казалось, охватил весь город, было некому.

Тогда турки предприняли отчаянный и смелый маневр… Ранним утром, когда бой еще продолжался, они заметили, что все русские силы сосредоточены на штурме: пехота нацелена на крепость, задние траншеи для прикрытия были заняты спешенными карабинерами, пикинерами и гусарами. Лишь кавалерийские части попрежнему совершали объезды вокруг крепости. В этот момент 500 человек отборной пехоты турок и 1500 лучшей конницы незаметно для русских вышли через ворота, обращенные к Днестру, и по берегу, лощинами, буквально просочились на левый фланг армии. Они намеревались ударить с тыла, отвлечь на себя основные силы штурмующей армии и тем самым спасти крепость от полного разгрома.

Левый фланг армии был прикрыт несколькими эскадронами под командой волонтера Дюринга, который тут же и повел своих кавалеристов против турецкого отряда. Не ввязываясь в бой, турки быстрым маршем устремились к обозам, слабо защищенным командой нестроевых солдат под начальством генералпоручика Ренненкампфа. Расчет был точным. Уничтожить обозы – это значит нанести большой ущерб армии. Такого она не могла допустить. И первыми увидели смертельную опасность для армии те, кто сражался на крепостном валу.

Полковник Фелькерзам, одним из первых почувствовавший опасность, приказал своим егерям выйти из боя и в спешном порядке направиться на защиту обоза. Заметив движение егерей, и другие отряды двинулись к обозам. Опытный генералпоручик Эльмпт, которому донесли об угрозе, направил туда подкрепления. Генералпоручик Вернее и генералмайор Зорин привели к обозам несколько эскадронов кавалерии. Волонтеры Талызина, спешенные кавалерийские части, расположившиеся в задних траншеях для прикрытия штурмовавших, казаки наблюдательных постов – все свободные от штурма устремились к обозам.

Особую расторопность и распорядительность проявил донской полковник Иловайский, успевший со своими казаками обогнать турок и встретить у обоза, внеся замешательство в их ряды.

А между тем уже большие силы стягивались сюда, беря в клещи 2 тысячи турок. Окруженный со всех сторон неприятель, хотя и понял всю безвыходность своего положения, сражался до последнего; остатки пехоты сложили оружие, и лишь два старших начальника оказались в плену, а весь отряд полег в бою.

И осажденные и штурмующие видели драматический ход событий в поле, за стенами крепости. Как только исход полевого боя был предрешен, граф Панин снова повернул все свои войска против крепости, очищая улицы от неприятеля и подходя к замку, где скрылись турки.

В восемь часов утра из замка вышли депутаты, предложившие условия сдачи.

Граф Панин гордо покачал головой:

– Поздно вести переговоры, когда весь город взят. Вы должны принять наши условия. Объявляю весь гарнизон пленниками ея величества.

Около 12 тысяч турок «обоего пола» оказались пленниками. Город, между крепостными стенами и замком, выгорел почти дотла. Так что пришлось жителей разместить недалеко от военного лагеря в землянках.

Пленные были в плачевном состоянии, а наступившие холода заставили графа Панина выдать им зимнюю одежду. Отправили их в Переяславль на подводах, Эминпашу в карете, старших начальников в колясках. Но до Переяславля им не довелось дойти: по слухам, там открылась моровая язва, и пленных вместе с конвоем расположили на зиму в Золотоноше, Ирклееве, Кановцах, Голмазеве, Песчаном, Липлееве, Егатине, Домантове, Хоровке и их окрестностях.

Большие деньги были затрачены на содержание пленных.

Граф Петр Иванович Панин, казалось бы, сделал все, что от него зависело. Но в Петербурге были недовольны его действиями, хотя это недовольство скрывали за высокопарными похвалами, расточаемыми в его честь как победителя Бендер.

И Панин тоже был недоволен. Ему казалось, что его труды были недостаточно вознаграждены, что он вполне достоин фельдмаршальского жезла. Он еще по инерции занимался делами второй армии, но уже начал хандрить, поругивать Екатерину II, выражая тем самым явное недовольство своим положением.

Наконец, сказавшись больным, он попросил увольнения из армии.


«Ты – прямой солдат» | Фельдмаршал Румянцев | Единственный в мире