home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Будни генералгубернатора

Малороссийская коллегия развернула бурную деятельность… Румянцев дал срочные задания членам коллегии, состоявшей из представителей высшей государственной власти – генералмайора Брандта, полковников князя Мещерского, Хвостова и Натальина и представителей генеральной старшины – Кочубея, Туманского, Журавки и Апостола. Прокурором был назначен подполковник Семенов. У каждого члена коллегии был свой штат чиновников. И машина закрутилась.

Никогда еще в Глухове так не работали, собирая сведения, заполняя всяческие бумаги, вытаскивая на свет божий давно сданные в архив дела, которые точнее всего рисовали картины минувших лет. И вскоре, через месяц напряженной работы, перед Румянцевым предстала неутешительная картина положения дел в Малороссии. Он заранее был подготовлен к этим печальным результатам, но то, что выявилось, окончательно его разочаровало. Упадок хозяйства, разорение края были ужасающие. Сколько трудов надо положить, чтобы хоть немного выправить положение! На такое дело не жалко времени, ведь этот край – неотделимая часть России. Именно здесь, в Киеве, Чернигове, Глухове и других старых городах, расцветала русская жизнь, складывался характер русского человека в битвах с литовцами и поляками, татарами и турками, а если заглянуть подальше, в глубь седых веков, то можно вспомнить и половцев, печенегов, монголотатарское нашествие.

Румянцев часто виделся со своими служащими, подолгу разговаривал с генеральными старшинами, старыми казаками, которые еще помнили его отца, наблюдал за своими молодыми помощниками и чувствовал, как все ему здесь дорого и близко: и природа, мягкая и щедрая, и язык, богатый и напевный, и простота людей, открытых, добрых, сердечных.

Румянцев еще и еще – в какой уж раз! – перелистывал бумаги, подготовленные ему чиновниками для записки на высочайшее имя. Что ж тут выделить наипервейшее из всех неотложных дел, которые укором стоят перед его глазами, как будто он сам во всем виноват? Столько вопросов сразу возникает, что не сразу сообразишь, какой из них главный…

Сколько непорядков, неустройства укоренилось в крае за десятки лет после присоединения к России! А все потому, что многое идет от смешения правления воинского с гражданским. Просто порой не разберешь, кто за что отвечает. В суде бесконечные волокиты и притеснения… Узаконены некоторые мнимые привилегии и вольности. Бесконечные переходы с места на место посполитых людей привели в запустение земледельческие угодья. К полной неразберихе привела раздача гетманами и государями целых городов частным лицам. Теперь нужно возвратить эти города во власть государства, обнести их валом и укрепить. Они нужны будут как опорные пункты в битве с неприятелями, которые, как саранча, всегда могут неожиданно нахлынуть с юга страны. Пока же деревянные постройки никуда не годятся, от первой же искры воспламенится чуть ли не весь город. Нужно заменить их на каменные, тогда ни один пожар их не возьмет… Край может процветать только тогда, когда будут развиваться промыслы, торговля…

Все новые и новые вопросы вставали перед Румянцевым, много часов проводил он в раздумьях. «Плохое состояние городов, неопределенное положение горожан – не поймешь, то ли они свободные люди, то ли принадлежат вместе с городом правителю, – развал в полиции, упадок в художествах и ремеслах. Не лучше ли дать привилегии мастерам, ограничив их число и обязав их брать свидетельства на ремесла в ратушах с оплатой пошлины? А разве нельзя развести овец? Вон какие здесь просторы! Можно наладить и промышленность, выписав предварительно искусных мастеров. Уж если мы с Екатериной Михайловной могли наладить промышленность в своих имениях, то государство с его возможностями это тем более сможет сделать… А сколько селитры в Малороссии! Можно завести здесь пороховые заводы. Пока же привозят столь необходимый порох с севера. А потому нет и артиллерии, никто не обучает здешнее войско тому, как пользоваться пушками. С одними же саблями ныне мало чего добьешься на поле брани. Вот почему в недавнюю войну украинские казаки использовались чаще всего в обозе. Надо отыскать знающего артиллерию командующего, приохотить местных воинов к изучению орудий… А как можно управлять таким краем без почты? Почта нужна для армии, для купечества, да и для населения. Конечно, это дорогое удовольствие, потому Алексей Разумовский, когда еще был в фаворе, исхлопотал у Елизаветы Петровны решение отменить почту, оставив ее лишь по Киевскому тракту. Изза этого одни только старшины могли пользоваться ею… А как хищнически ведется хозяйство в урядовых местностях! Словно хотят в один день взять то, что надлежит взять за несколько лет. А не лучше ли уряды заменить денежным жалованьем, а земли отобрать в казну? Да и все местечки, деревни и села, розданные частным лицам, не лучше ли отобрать в казну?.. И вот еще что: никто не следит за состоянием лесов, нет хороших школ в селах и городах. Для девочек нужно бы устроить школы при женских монастырях. А уж военную школу открыть здесь просто необходимо. Укоренилась бы у людей любовь к военной регулярной службе, не было бы таких трудностей с набором в армию. Нужно строить больницы, открывать госпитали, родильные приюты… А где взять на все это деньги? Ведь прежде всего нужны деньги…»

Бежали дни в нескончаемых заботах. Некогда было даже написать письмо матери. Три ее письма так и остались без ответа. Разъезды, долгие и томительные, мало оставляли времени для семьи, сестер. А всех своих сестер он любил, особенно Прасковью Александровну, особу ветреную, легкую, но такую добрую и сердечную. Все сестры вроде бы должны быть счастливы, но вот то одна, то другая терпит крушение: у Дарьи умер муж – граф Вальдштейн, вышла замуж за князя Трубецкого, потерявшего жену; Екатерина хочет разводиться с генералом Леонтьевым, славным воином; лишь Прасковья пока соблюдает свой брак, вот собралась рожать маленького графа Брюса… Только у матери никаких перемен: то приемы, то загородные поездки, то дворцовые интриги не дают покоя. Ох, матушка, какой была, такой и осталась, старость не помеха, ловкая и умная, дослужится еще до обергофмейстерины…

Уже 18 мая 1765 года Румянцев отослал свои предложения в Петербург. В последнем, девятнадцатом, пункте Румянцев решительно высказывается за реорганизацию управления на Украине: «Настоящее состояние всех и всякого звания чиновников или вовсе не по месту, исключая судей земских, или же… так замешано, что полковники делаются, чем он быть только хочет, а по примеру тому и сотники, входя в самыя внутренности своих подчиненных, очевидно, их до крайности изнуряют и разоряют, как то по многим просьбам теперь следствия произвесть велено. В коллегии самой иногда нужда бывает под титулом Вашего Императорского Величества давать универсалы и другия повеления»…

Вскоре Румянцев понял, что прежде всего необходимо всячески улучшить судопроизводство. Беспокоили непорядки в полках, откуда поступали жалобы, апелляции, просьбы, заявления… И сколько представало перед ним судеб людей, жаждущих справедливости и требующих законных прав! А в полках и сотнях давно уже царило полновластие полковников и сотников. Часто онито и бывали первыми нарушителями правды и разорителями государства. Какие насилия терпели полчане от своих старшин и были совершенно беззащитны от них! Сколько жалоб собралось в Глухове, так и оставшихся без справедливого разбирательства! А все потому, что виновные в насилиях и несправедливостях полковники и сотники приезжали сюда и задабривали генеральную старшину взятками, подношениями, угощениями… «Прежде бывшие полковники и старшины, – писал Румянцев, – чинили подчиненным несносные тягости и грабительство, отнимали грунты, леса, мельницы, нападали на питейные заведения, отбирали даже съестные припасы, заставляли работать на постройке собственных домов, принуждали казаков вместо казацкой службы идти к себе в подданство. А ведь полковнику надлежало сего бояться как огня, а пропитание иметь в полковых местностях, которые на содержание полковничье определены. И больше того отнюдь ни к чему не касаться, ни под каким видом…» Казалось бы, все правильно: под видом «добровольной и правной» совершалась продажа своей земли казаком, землю скупала казачья же старшина. Казак становился нищим и не мог, естественно, продолжать отбывать казачью службу; он, продолжая жить на проданной им земле, оказывался в зависимости от покупщика земли, терял права казачьи, становился «державческим подсоседком». И выходило, что купляпродажа чаще всего была «насильной и подложной». Чаще всего была результатом насилия, своевольства сотника или полковника…

Но эти выводы Румянцева, возникавшие каждый раз после чтения тех или иных жалоб и донесений с мест, встреч и разговоров с челобитчиками, не приносили удовлетворения его энергичной, деятельной натуре. Ему хотелось понять коренные причины такого беспорядочного правления, которое сложилось здесь за многие годы. Вот десятки дел уже были решены, и решены, он убежден в этом, по справедливости, но сколько подобных дел скопилось в полковых канцеляриях, кои должны решаться на местах… Из Глухова мало что увидишь и узнаешь. И Румянцев решил основательно ознакомиться с вверенным ему краем.

1 июня Румянцев извещал Малороссийскую коллегию о своем отъезде: «Следовать буду на Ярославец, Конотоп, Ромны, Гадяч, Апошню, Стаповец и в Полтаву, куда к 8 числу сего месяца и прибыть уповаю, а оттуда поеду на украинскую линию».

Летописцы Украины и биографы не оставили почти никаких записей о поездке графа по южным полкам. Но сохранились письма его жены графини Екатерины Михайловны, из которых мы можем коечто узнать, а кое о чем догадаться. Приведем некоторые свидетельства из этих примечательных документов.

7 июня 1765. Глухов. «Батюшка мой Петр Александрыч. Желаю, чтобы тебе в пути твоем время было лучше, нежели мы здесь по отъезде твоем провождаем. Холод, ветер, и такой дождь льет, что на дворе море стоит, из горницы меня не выпускает. Почта вчерась пришла, и к тебе два пакета, которые не смела открыть, из петербургского почтамта…Не знаю, нету ли в вашем пакете ко мне от княгини Дарьи Алексеевны; буде есть, так, пожалуй, пришли. От матушки я получила, которая ко мне пишет. Сестра ко мне с Москвы пишет, что Петру Семенычу (фельдмаршалу Салтыкову, генералгубернатору Москвы. – В. П.) Ея Величество изволила писать, чтобы он был в Петербург для лагеря, и он 26 мая поехал, и Михайло Львович едет… В скуке время свое здесь провождаем, только князь Платон Степаныч, Семен Василич и два Гудовича почти всякой день. Итак, батюшка, дай Бог, чтобы ты здоров был в дороге по такой худой погоде, а мы все насморками и кашлями больны. Мише к тому и лихорадка была; думаю, скоро пройдет, а те, слава Богу, еще здоровы. Прости, батюшка, в мыслях целую и пребуду покорная, верная жена г. К. Румянцева».

21 июня 1765. Глухов. «Батюшка мой Петр Александрыч. Письмо твое из Полтавы получила, в котором пишешь, что ты поехал в крепость Святыя Елисаветы. Дай Бог здоровья съездить и к нам скорее воротиться, а то (со) скуки пропадаем, и все разъехались по деревням. Иван Тимофеич уехал третьего дня и с фамилиею. Писем из Петербурга я ни от кого не имею и так ничего не знаю, а в газетах напечатано, что Вильбой (генералфельдцейхмейстер Александр Вильгельмович Вильбуа 9 мая 1765 года уволен в отставку. – В. П.) отставлен за болезнию, а пожалован граф Григорий Григорьич (Орлов) на его место. С Москвы сервиз к нам фаянсовый привезли, и при сем прилагаю от Матисова экстракт. Мы, слава Богу, все здоровы, да посылаю к тебе, батюшка, десять апельсинов и десять лимонов. Кушай на здоровье. Фруктов, опричь земляники, никаких не видала еще. Дети нижайше кланяются, а я в мыслях тебя, душа моя, целую и пребуду покорная, верная жена графиня К. Румянцева.

Забыла написать, что в городе был пожар, у Ивана Тимофеича сгорела конюшня, они были у меня и не знали, да двора два возле них сгорело. Счастье, что тихо было, не дали гореть».

27 июня 1765. Глухов. «Батюшка мой Петр Александрыч. Письмо твое без числа из крепости Елисаветы получила и радуюсь, что ты здоров, только о том сожалею, что к нам скоро не обещаешься быть. Дай Бог, лишь бы здорово съездил…»

Можно было бы пересказать эти письма, но тогда исчезли бы простота изложения и особый аромат тех новостей, которыми делится Екатерина Михайловна со своим суровым супругом. 28 и 29 июня, сообщает она, будет принимать гостей, в том числе славного генерала Александра Ильича Бибикова, давнего знакомого Петра Александровича, участника сражений при Цорндорфе и Кунерсдорфе, верного соратника Румянцева во время осады Кольберга… Среди знакомых и друзей она упоминает некоего Лакова, оказавшего ей «великую услугу»: он привез из Гданьска портрет Румянцева, «писанный анпастель». «Он было его для себя вез, – писала графиня, – да я, увидев, взяла, который, нахожу, очень сходен, и рада чрезвычайно, что имею…»

Сообщает те новости, которые только ему и близким его понятны и дороги…

Скучной чередой тянулись дни. Екатерина Михайловна постоянно думала о своем любимом Петре Александровиче. Бывает же такая мука! Здесь, в Глухове, редко когда окинет добрым взглядом, а вот уехал – и сразу все недоброе позабыто, лишь тревога за мужа переполняла ее сердце. Повседневные заботы отнимали у нее много времени: учеба и воспитание детей, а то заболеют один за другим, то убегут от дядьки, так что не скоро найдешь…

Нельзя сказать, что она не имела поддержки от знакомых в приискании воспитателей и учителей. Но одно беспокоило ее. Теперь многие искали возможность оказать услугу графу Румянцеву – уж слишком высоко его положение на Украине, – но все эти услуги имеют корыстную цель, сами таким образом хотят фортуну через то сделать… Вот из Киева Лука Федорович прислал штыкюнкера, который сам вызвался заниматься с детьми, хочет услугу оказать. Ейто сразу стало ясно, что этот Нефедьев приехал к ним, рассчитывая на протекцию графа в будущем. Опять незадача!

Ожидала, что граф сам приедет скоро, – вот уже больше полутора месяцев длится разлука. Дела задерживали Петра Александровича. Из короткого уведомления графа она узнала о нескором его приезде. И наступило горькое разочарование.

Единственное окошко в мир для Екатерины Михайловны – это письма из Москвы и Петербурга, из Киева и от мужа, но все как сговорились – перестали писать, и она не находила себе места от скуки. Лишь вечером собирались поиграть в карты, но это было слабым для нее утешением. Петербургские письма, адресованные мужу, она отсылала ему с нарочными, а потому мало что доходило до нее из новостей. А о празднествах в лагере в день восшествия Екатерины на престол она узнала из письма от матушки. И еще горше стала для нее скука. Почему она, жена прославленного генерала, должна прозябать в этом Глухове, в названии которого все, в сущности, сказано: вот уж истинно – глушь. Там, в Петербурге, веселые празднества, всем участникам дано было по четыре тысячи рублей, некоторых произвели в следующий чин, наградили орденами. Ну, конечно, Петру Александровичу обстоятельнее, видимо, пишут… А что ей напишут?..

19 июля 1765 года она писала мужу: «…и нетерпеливо все ведать желаем, что Макар привез к тебе. Приезжай, батюшка, скорее, истинно со скуки пропадаем. Александр Ильич (Бибиков) здесь (с) женою и детьми, все тебя дожидается. А сегодня сведали, что еще дён шесть не будешь, так хочет завтра ехать, или жену отпустить, а сам один на несколько времени, дня два, тебя подождать, а то ему нельзя будет больше…»

Не раз перечитывала Екатерина Михайловна письмо свекрови, которая до сих пор вращается в придворных кругах, участвует во всех празднествах, несмотря на свой шестидесятисемилетний возраст. Не теряет чувства радости, попрежнему бодра и легка на подъем. К тому же не забывает давать наставления. Вот ее письмо от 13 июля 1765 года: «Невестушка, свет мой! Письмо твое я получила через Френголтса, в котором пишешь, что скушна, от всех отлучилась. Кажется, сама желала быть с мужем, и так пожила со своими. Я думаю, что у вас не так скушно, я жила там: никакой скуки не видала. Пожелаю, чтоб об тебе не так рассуждали, как о Катерине Ивановне (графиня Екатерина Ивановна Разумовская, жена гетмана Кирилла Григорьевича Разумовского. – В. П.), что ни с кем не хотела знатца. Для вас для самих надобна их ласка: по которой реке плыть, по той и славу творить…»

Наконецто Екатерина Михайловна дождалась Петра Александровича: 29 июля он возвратился в Глухов.

Жизнь пошла по привычному руслу. Хотя многие и разъехались по деревням и селам, генеральная канцелярия работала бесперебойно. Переполненный впечатлениями от поездки, Румянцев всем своим помощникам дал срочные задания. Письма к нему приходили пачками – из Петербурга, Москвы, Киева и других городов. Горькие жалобы, слезные прошения и рекомендательные письма прибывали каждый день. Все они требовали внимания и времени для принятия мер.

Зато радостно бывало у Петра Александровича на душе, когда получал письма от матери, короткие, деловые, точные. 18 августа 1765 года из СанктПетербурга Мария Андреевна писала: «Петр Александрович, свет мой, здравствуй. Я не хотела сей оказии пропустить, чтоб не отписать. Нынешний день едем с сестрою за государынею в Царское Село на несколько дней, там проживем. Прошу не сомневаться, может быть, не стану писать почты две. Я, слава Богу, со всеми своими в добром здравии. Прости, друг мой, Христос с тобою и мое вечное благословение».

Чаще всего мать сообщала о своем месте пребывания, бодро писала о благополучном житьебытье и тут же просила за когонибудь, кто едет на службу в Глухов, Киев или другие украинские города. И неудивительно: за долгую службу при дворе у нее накопилось множество знакомых, друзей, сослуживцев, сыновья которых подросли и нуждались в протекции по службе. Так уж издавна повелось, и она не могла отказать в рекомендательном письме даже тем, кого еле знала. «Прошу вас, свет мой, сего письма вручителя не оставить, который отправляется отсюдова. Просил меня, чтоб отписать, от которого я отговориться не могла, показать сим милость по его прошению», – писала она в одном из писем.

Румянцев, конечно, принимал всех ее посланников, но поступал с ними так, как надлежало по справедливости. И каждому приезжему был рад, особенно если это был дельный и образованный человек: такие люди нужны.

Еще в мае, как только приехал в Глухов, он высказал предложение об учреждении почты в Малой России. Тогда же вызвал почтдиректора Скоропадского, разработали вместе с ним устав, кажется, предусмотрели все детали и подробности этого нового предприятия, подсчитали, сколько понадобится почтмейстеров и почтальонов, сколько лошадей и всяческого скарба, надобного для обслуживания почтовых трактов. Как раз перед отъездом он внес в Малороссийскую коллегию «Учреждение о конной почте», предложив «во все места, где о том ведать надлежит, сообщить справные экземпляры и велеть отовсюду о получении и о действительном определении почтмейстеров и почтальонов с приложением именных списков рапортовать, и, когда все сии рапорты получены будут, тогда пересылка писем первое свое начало и возыметь может». Казалось бы, так все просто и ясно, но лишь через неделю коллегия уведомила полковые канцелярии о его приказании… Как все медленно, не торопясь, делается здесь, сокрушенно думал Румянцев, до сих пор нет известия, что началось исполнение его воли. Придется издать еще один приказ о выборах почтмейстеров и почтальонов к 1 сентября, а за неисполнение – взыскивать денежный штраф. И чтобы к 10 сентября все выбранные почтмейстеры были в Глухове для получения наставлений.

Впервые Румянцев столкнулся с гражданским управлением большого края. Раньше, когда он командовал полком, бригадой, корпусом, все было проще. Все его приказы быстро и точно исполнялись офицерами и солдатами, никто не обсуждал их, приказ есть приказ. Всякое, конечно, бывало… И в то, военное, время приходилось не раз испытывать огорчение оттого, что не сразу его подчиненные понимали смысл той новизны, которую он вносил своими приказами. Здесь же он столкнулся с такими обстоятельствами, которые не всегда мог учесть и предусмотреть. Повсюду почтмейстеров выбрали быстро, но найти почтальонов, которые отвечали бы требованиям разработанного им устава, оказалось затруднительно. Только в сентябре стали поступать донесения, которые несколько охладили административный пыл молодого генералгубернатора. Так, Гадяцкая полковая канцелярия от 8 сентября сообщала, что «к определению в оные с казаков… не токмоде с маломощных, но и в первых… состоящих, таковых, чтоб сами от себе могли… иметь почтовых по двое добрых лошадей из доброю ж на них упряжкою, крайне не имеется». И другие полковые канцелярии совершенно справедливо спрашивали: а нельзя ли выбирать в почтальоны не только из маломощных казаков и посполитых, но и из числа выборных казаков, которые способны снарядить пару хороших лошадей с упряжью?

«Выборные казаки, – думал Румянцев, получив такие донесения, – должны учиться воевать, чтобы быть готовыми защитить свой край от турецких и татарских набегов, а не заниматься почтовыми перевозками. Но придется уступить напору обстоятельств».

Румянцев за эти несколько месяцев познакомился со всеми знаменитыми украинскими фамилиями. У него на балах и карнавалах, которые он устраивал, побывали генеральные и полковые старшины, сотники, судьи, вся местная знать: Завадовские, Безбородки, Ханенки, Лашкевичи, Гудовичи…

Вот Андрей Яковлевич Безбородко, генеральный старшина с давних пор. Еще граф Разумовский пытался исхлопотать ему должность генерального судьи, но даже у него не получилось. Лишь Петр III назначил его на эту должность, но тут же уволил в отставку: должность понадобилась Василию Туманскому, ставшему к тому времени более близким гетману. Так вот и отошел от управления делами один из умных и дельных малороссиян, которому было немногим больше пятидесяти лет. А сколько полезного услышал от него Румянцев: ведь Безбородко служил еще при его отце, вся история Малороссии за последние тридцать лет прошла перед его глазами. И не простым наблюдателем он был, а находился в центре всех событий. И сколько знает он имен крупных, знаменитых! Вот недавно умерший Николай Данилович Ханенко…

Румянцев вспомнил, что именно Ханенко одним из первых на Украине послал своего сына учиться в немецкие университеты, стремился к тому, чтобы улучшить образование в Глухове.

– Николай Данилович, – рассказывал Петру Александровичу Безбородко, – пытался через сына, который учился в Киле, нанять какогонибудь доброго учителя, чтоб сюда, в Глухов, к нам выехал и завел гимназию. Он делился тогда своими мыслями со мной. Этот учитель мог здесь иметь хорошую пенсию, ибо от каждой персоны получал бы по три рубля в месяц, учеников десять у него нашлось бы, в год у него было бы триста рублей доходу, а сверх того, и квартиру б дали…

– И что же? – спросил нетерпеливый Румянцев.

– Так ничего и не вышло из нашей затеи. Николай Данилович послал своего Ивана учиться в Петербург, там он прошел курс наук у академика Модераха. А мой Александр закончил учение в Киевской академии. А как было бы хорошо учить наших детей здесь, в Глухове, учить их латинскому, французскому и немецкому языкам. Чтоб могли чинно и свободно на оных разговаривать и самым изрядным стилем писать. А еще лучше, если б могли и всяких высоких авторов на тех языках не токмо читать, но и переводить и толковать изрядно. Вот так иной раз соберемся, потолкуем, размечтаемся, так что и про карты и водку забываем… Ведь сверх языков наши дети могли бы обучаться церковной и светской истории, тако ж учению поэтики, риторики со стилем, логики, физики и прочим полезным наукам. Хорошо бы детям нашим овладеть и благопристойными художествами, например музыкой и живописью либо каким другим мастерством… Сколько полезного даст образованный человек своему Отечеству!

– Не каждый может платить такие деньги за обучение своих детей, – сказал Румянцев, внимательно выслушав собеседника. – Ханенко был правителем генеральной канцелярии, у него села и деревни. Я знаю о прошении малороссийского шляхетства и старшин о восстановлении разных старинных прав Малороссии, поданном в прошлом году ее императорскому величеству, знаю о желании вашем завесть у себя два университета и несколько гимназий. Но кто будет в них обучаться, если к обучению юности здесь плохо относятся, хотя и есть школы, а в Киеве так называемая академия. Но они отнюдь не на тех правилах основаны, каковые надлежит к исправлению народному утверждать в жизни. Даже склонность здешнего народа отличная к музыке и естественное дарование в голосах вовсе остаются без уважения.

– Да, петь мы любим, и голоса есть превосходные. – Безбородко и сам прекрасно пел и любил пение.

– Прежде всего следует наладить обучение в школах во всех городах, а где можно, и по большим селам и деревням. Нужно научить юность читать, писать, петь и арифметике. Жалованье учителям определять из градских доходов, в других случаях давать им некоторые чины духовные при церквах с доходами. Имущие ученики могут платить ежемесячно, а бедных учить без всякой платы. Содержаться же сии бедные могут из штрафных денег, взятых с тех, кто совершает неважные преступления, пьянствует, учиняет драки.

– Крайне необходимая мера… Есть, конечно, у нас школы при монастырях, при церквах приходских, в которых дети прихожан обучаются церковному чтению и пению, обыкновенно под руководством дьячка. Но эти школы занимаются приготовлением для церкви церковнослужителей, способных потом занять и место священника. В каждом приходе в доме дьячка ютится по нескольку мальчиков, преимущественно из сирот или же беднейших прихожан, их обучение ограничено изучением букваря, Часослова и Псалтыря.

Безбородко говорил об этом со знанием дела. Сам лишь несколько лет назад по этой же системе обучал своего старшего сына Александра. И как только научил его писать и читать, то заставил несколько раз прочитать Библию от начала до конца. Немалый труд, но он многое дал для усвоения богатств церковнославянского языка.

– Во время моей поездки по полкам, Андрей Яковлевич, – снова заговорил Румянцев, – многие мне жаловались, что мало грамотных людей. Ощущается большой недостаток при замещении тех должностей, на которые требуются грамотные люди. А потому коегде не только есаулов и хорунжих нельзя найти грамотных, но даже и на должность сотенных атаманов не находится таковых. Бывает и так, что при назначении в походы определяются командирами люди неграмотные.

– Да, Петр Александрович, у нас сколько таких случаев бывало. И за таких командиров полковой канцелярии приходится терпеть всякие поношения и укоризны. А что делать? Боевые, храбрые казаки, а грамоты не знают.

– Учить нужно всех казацких детей грамоте и экзерциции воинской. И уже через несколько лет можно было бы учредить здесь кадетский корпус, как в Петербурге. В число сих могли бы набраны быть дети лучшего шляхетства. Нравы бы исправлялись, появилась любовь к военной регулярной службе.

– Ваше сиятельство! Если б вы знали, как радостно нам все это слышать от вас! С такой любовью вы говорите о нас, малороссах…

– Я ж здесь с малых лет был, давно полюбил этот прекрасный край. И все мне здесь кажется родным и близким. Как же нам вместе не заботиться о процветании сего края, не заботиться о его защите и просвещении народа?..

После этого разговора Петр Александрович не раз возвращался к судьбе Безбородко, одного из влиятельных в Глухове генеральных старшин. Чтото нужно сделать для него, тем самым утвердив влияние Петербурга в Малороссии. Может, пожаловать ему в вечное и наследственное владение некоторое количество дворов из принадлежащих короне и дать чин действительного тайного советника? Ведь Безбородко начал служить с 1730 года, неусыпным трудом заслужил доверие главноуправляющих в Малой России генералов Шаховского, Барятинского, Румянцева, Кейта, Леонтьева, Неплюева… Да и гетман Разумовский не мог обходиться без него даже в Петербурге, где подолгу живал.

Заслуженный и преданный человек этот Безбородко. Такому и порадеть приятно. Он сам без понуканий свой долг исправно выполняет. Не то что некоторые…

Во время поездки Румянцева удивило полное безразличие казачества к службе. Все азартно занимаются хозяйством, особенно винокурением, и всеми способами старались уйти от войсковых обязанностей: несения службы, от караулов и посылок в другие города и села. В Конотопской сотне, в селе Жолдаки, раскинувшемся по берегам реки Сейм, к Румянцеву обратились представители местной роты с прошением «не занимать их российским платьем и регулами». Говорили, что «их в регулярную службу напрасно занимают». Как вскоре выяснилось, во главе недовольных стояли капитан Бубличенко и прапорщик Орловский. Выяснилось и то, что рота, получавшая содержание от казны, оказалась совершенно не способна к несению караульной службы. Деньги получали, но ничего не делали, чтобы оправдать их. Это было явное преступление, и Румянцев преобразовал роту в регулярную, названную фузилерною*. Бубличенко и Орловского лишил чинов, а рядовых жолдаков наказал плетьми и посадил в острог на год.

Это произошло во время поездки в Конотоп 15 июня 1765 года.

Этот эпизод закончился тем, что в день тезоименитства* императрицы, 24 ноября, Орловскому и Бубличенко «прежние их чины были объявлены», а рядовые жолдаки были выпущены из острога в январе следующего года.

История эта надолго запомнилась жителям Украины: они почувствовали твердую и крепкую руку нового правителя, его отходчивое и справедливое сердце.


Мирные заботы | Фельдмаршал Румянцев | «Я давно изучаю нашу историю»