home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Высокий гость

Сложные и противоречивые чувства обуревали Румянцева… Кампания этого года подходит к концу. Чем завершится она, было ясно: он во что бы то ни стало возьмет Кольберг, ничто не помешает ему теперь довершить начатое в августе… Все идет к тому. Но как мешает возня вокруг него при дворах императорских! Вот письмо графа Александра Воронцова из Вены… Он сообщает: граф Кауниц беспокоится об исходе предпринятого Румянцевым под Кольбергом и предлагает его корпусу идти зимовать в Мекленбурге. Тогда корпус окажется вне всякой опасности, и от этого маневра будет большая польза: прусский король потеряет выгодные коммуникации, что причинит ему большой вред. А принц Вюртембергский, вынужденный спасать Берлин, останется на месте, а не пойдет в Силезию или Саксонию.

Граф Воронцов предупреждает о такой возможности заранее, чтобы можно было подготовить корпус к маршу.

Одновременно с этим письмом Румянцев получил рескрипт Конференции, из которого явствовало, что ему предлагают остаться в Померании и продолжать действовать под Кольбергом…

«Вроде бы и не хотят кончать войну, – думал он, читая этот рескрипт. – Действительно, империя наша шум оружия едва слышит, а оружие наше доныне везде победоносно было… И сколько зависти испытывают королевские дворы к славе нашей, и как жаждут они вмешаться после окончания войны в дележку чужих земель!»

Румянцев относился к Конференции двояко. То ему казалось, что «старички» ничего не смыслят в военном деле, взялись не за свое дело. То выходило так, что их предложения и мнения были продуманными и хорошо разработанными; лишь выполняй, и все будет в порядке. Особенно ему нравился умный и тонкий политик граф Воронцов.

Не могли не порадовать Румянцева и слова рескрипта, в которых выражено ему доверие Конференции: «…И понеже мы уверяем себя, что вы чужды от предубеждений и службу вашу не с тем отправляете, чтоб только простой долг исполнять, но паче о том ревнуете, чтоб имя ваше и заслуги сделать незабвенными, а потому и находитесь равного с нами в том мнении, чтоб, не отвергая наперед все трудности и опасения, видеть в то же время, какие, напротиву того, есть возможности и выгоды, а видя то и другое, оные размерять и первые преодолевать, а другими пользоваться; то с надеждою успеха, при помощи в начале Божьей, и вступаем мы теперь в обещанные предписания на предложенные случаи…»

В рескрипте рассматривались возможные варианты продолжения кампании этого года… Что ему предпринять, если неприятель вдруг покинет Кольберг и побежит за реку Одер и далее. Правильно оценивают члены Конференции качество прусской армии как армии наемной, состоящей из разных народов и вовсе не заинтересованной в том, чтобы сражаться за призрачные цели. Прусские генералы давно страхом перед нашим оружием объяты, и, конечно, если неприятель уйдет изпод Кольберга, то он, Румянцев, будет его преследовать. И вовсе не потому, что пруссаки трусливо побегут, а потому, что уж больно долго ждет момента сразиться в открытом бою с прославленными прусскими генералами…

Румянцев спокойно дочитал рескрипт, который придал ему уверенности в том, что Петербург внимательно следит за его действиями, в основном их одобряет и поможет всем необходимым для того, чтобы не бесславно закончить нынешнюю кампанию. А что ожидает в будущем, никто не мог предугадать. Снова разносились слухи о болезни императрицы и об оживлении деятельности малого двора. Снова начались интриги, слухи, тайные записочки и письма… Румянцев не любил этой возни. Он был солдатом Отечества, простым и честным, каким и надлежало быть солдату. Он любил открытые игры, без подсиживании и обмана.

Ноябрь не принес облегчения. Вместо дождя и ветра пришли морозы, повалил снег, сделавший непроезжими дороги. В корпусе больше стало простуженных и обмороженных. Настроение – и без того неважнецкое – резко ухудшилось, все ждали снятия осады и перехода на зимние квартиры.

Лишь Румянцев твердо верил, что судьба кампании решится у стен Кольберга. Сколько уж терпели, осталось совсем немного: вотвот замерзнет река Перзанта, тогда фланги принца Евгения станут доступными, легче будет его разбить, да и крепость окажется беззащитной. Так думал Румянцев и упрямо убеждал в том своих подчиненных.

…Платен, встретив заградительные отряды генерала Берга, поостерегся вступать в открытое сражение, стал выжидать, как обычно, случая, затевая небольшие стычки с русскими эскадронами. Но его попытки прорваться с транспортом продовольствия в крепость оказывались пока безуспешными. Так что все шло строго по плану.

И снова все чуть не сорвалось. Однажды в ставку Румянцева приехал князь Голицын, брат жены, генераланшеф, в прошлом дипломат, попрежнему тесными узами связанный с большой европейской политикой. Его дивизия расположилась по реке Варте, не так уж далеко от Румянцева, вот он и заехал к родственнику, чтобы потолковать перед решающими событиями.

Князь Голицын был на семь лет старше Румянцева, побывал во многих странах с дипломатическими миссиями; опытный царедворец, прошел большую школу интриг и лавирования в кривых коридорах царских дворцов. Он и приехал с единственной целью: образумить своего родственника, который вызвал немалое недовольство в генералитете своим упрямством, нежеланием вести войну по старому, испытанному в веках методу. Ведь самый молодой, а командует многими опытными и старшими по возрасту генералами.

– Ваше сиятельство, Петр Александрович, а ведь крепостьто вряд ли сдастся, – начал напрямик князь Голицын после того, как они уселись около железной печки, в которой уютно пылали дровишки, подброшенные денщиком. – Неужто не надоели вам вот эти палатки, походные кровати, весь этот неуютный походный быт?

– Нет, не надоели и никогда не надоедят, чувствую в сем свое призвание, князь… Я радуюсь, когда передо мной ставят такие вот большие задачи. Когда у меня войска много, когда я могу руководить, посылая против неприятеля. Мне доставляет большое удовольствие двигать войска туда, где они всего полезнее.

Голицын видел, как глаза Румянцева, только что покрытые словно дымкой усталости, вновь загорелись светлым огнем счастья военного человека.

– Так ведь к Кольбергу на соединение с принцем Вюртембергским идет еще один корпус прусского короля. Тогда снова силы их будут равными нашим, снова они прорвутся и зароются в ретраншементах, и тогда их ничем не выкуришь оттуда. Поймите, граф! Не лучше ли отдохнуть на зимних квартирах, дать отдых и солдатам, ведь много больных… Я слышал, у вас чуть ли не все генералы отбыли по болезни или в Петербург, или в Мариенбург, поближе к Бутурлину, который уже начал давать пиры, и от повседневных застолий все опухли круг него.

– А пусть их! Действительно, устали все от повседневных баталий, а больше – от недостатка всего: и провианта, и фуража, и обуви, и прочей амуниции. Ни днем ни ночью нет покоя. Поверите: то рапорт от Берга, то рапорт от Яковлева, то рапорт от бригадира Краснощекова, и все почемуто прибывают или поздним вечером, или уж совсем ночью. И все не терпит отлагательства в решении, тут же будят меня, недосыпаю вот уже много суток.

– Да, Петр Александрович, на вас лица нет, кожа да кости… Пожалеть надо себя.

– Потом отдохну, сейчас некогда. Вотвот принц запросит пощады: дезертиры утверждают, что провианта у него совсем не осталось. Да, по сути, и я в таком же положении, все время только о том и забочусь, как бы не остаться без фуража и провианта.

– Бутурлин приказал мне, следуя по дороге к зимним квартирам, забирать все в магазинах, расположенных в разных местах. А что мы не можем для себя употребить и с собою забрать, то оное оставить для корпуса генералпоручика Румянцева.

– Вот именно. Что вы не можете с собой забрать, то мне отправите или оставите… А по такому бездорожью попробуй отыщи лошадей для доставки провианта и всего необходимого. Ох, тяжкое бремя видеть страдания людей…

– Ну, тут не только об этом следует думать, граф.

Румянцев вопросительно посмотрел на Голицына.

– От Штеттина к Штаргарду движется в немалом числе неприятель. Всем дивизионным командирам приказано наблюдать за ним и рапортовать немедленно Бутурлину о всех его передвижениях. А если неприятель похочет атаковать наши дивизии на походе, каждую по отдельности, то в этом случае маршрут держать ближе к Польше, чтобы побыстрее достичь зимних квартир. Вот такто разумные люди думают и поступают. Никто зимой не хочет воевать.

– У нас столько сил, столько возможностей разбить неприятеля и взять наконец эту крепость! Бутурлин почемуто поскорее бежит на зимние квартиры. Как будто позабыли свою честь и славу нашего оружия.

– Нет, почему же? Бутурлин оставляет двенадцать тысяч кавалерии, пехоты и легких войск под общею командой генералпоручика князя Волконского около Познани и по реке Варте. Да и ваши войска усиливает чуть ли не до сорока тысяч.

– Да, сорок тысяч. – Румянцев задумался: цифра грандиозная, если вспомнить, что несколько месяцев назад ему выделили всего около девяти тысяч слабо подготовленных, неумелых солдат и офицеров. Сейчас он может ими гордиться, их не узнать, они стали боевыми, опытными воинами. – Граф Бутурлин лишь выполнял рескрипт Конференции, усиливая мои войска. Но вот он предложил мне главную свою квартиру взять в Керлине. Посмотрите…

И Румянцев показал расположение своих и неприятельских войск на карте, которая у него была все время под рукой.

– Если я отойду к Керлину, то оным я не только неприятелю свой фланг открою, но и магазины и транспорты, идущие с провиантом к корпусу, большой опасности подвержены будут. А так как подлинно известно, что генерал Платен с корпусом движется к Штаргарду, то совершенно твердо можно предположить, что он не оставит в покое нас при отступлении.

– Скорее всего, граф, Платен движется с единственною целью – помочь принцу Вюртембергскому, страждущему от всяческих недостатков: у него нет ни амуниции, ни провианта, ни фуража.

– Да, Платен уже пытался прорваться сквозь мои оборонительные посты, но ничего не получалось. Нет, никуда я не уйду. Столько времени и сил для сокрушения неприятеля потрачено, столько невозможного совершено, что пусть уж еще немножко потерпит их сиятельство господин Бутурлин. Меня поддержат в Петербурге: всем нужна победа. Мне и граф Воронцов писал из Вены, что тамошний двор заинтересован в победе под Кольбергом. Думаю, что через несколько дней здесь произойдут главные события… А я во всем ощущаю недостатки, даже в генералах.

Голицын с недоумением посмотрел на Румянцева: уж в чем, в чем, но в генералах…

– Да, в генералах. Иные из них весьма больны. А ведь вскоре придется, это чувствую я, много маневрировать отрядами, которые могут возглавить только генералы, способные водить войска. Немалое число полков, а командиров не хватает. Просто беда, не на кого положиться.

– А говорят, у вас есть генераллейтенант Гольмер.

– По нынешнему времени мне артиллерийский генерал и не надобен. Артиллерии не так уж и много, и фон Миллер вполне справляется со своими обязанностями, толковый, исполнительный офицер, знает свое дело. По малому же числу сей артиллерии нет нужды оставаться генераллейтенанту артиллерии в моем корпусе. Мне бы толкового командующего легкими войсками… То был злодей Тотлебен, предательски наводивший на нас прусского короля, то господин генералмайор Берг, из рапортов которого ничего не поймешь. То сообщает, что неприятель накапливает силы в Штаргарде, то утверждает, что неприятель у Штепниц. Попробуй пойми… Или он каждый эскадрон за неприятеля считает?! А где он подлинно и каковы его истинные намерения, я не знаю и никаких мер не могу принять против него.

– А вы потребуйте обстоятельного рапорта. Пошлите своего офицера к нему, разузнайте…

– Необходимо атаковать Платена в Штаргарде, – твердо сказал Румянцев. – Не давать ему соединиться с корпусом Шенкендорфа. Вот задача генерала Фермора, который обретается в этих пределах… Да ведь скорей уйдет на зимние квартиры, чем ввяжется в какоелибо предприятие, ято уж его знаю. Фермор подчиняется Бутурлину, так что вряд ли предпримет активные действия.

– Петр Александрович, в Штаргарде трудные переходы через реку, непроходимые болота, дефиле там невозможные.

– Да полно, князь! Насколько мне известно, сия река, через которую переходить надлежит, не оченьто широка, и вы, искусный генерал, знаете о всех способах ее форсирования. Нельзя дробить корпус, когда принц Вюртембергский от голода и другой нужды готов броситься на меня и вырваться из окружения… Дезертиры доносят, что он намерен на днях береговой дорогой к Трептову путь держать со всем корпусом. И для скорейшего оставления сих мест через залив Кольбершдип при деревне Лангенгаген и через Перзанту ниже города делают мосты.

– А вдруг это ложные сведения и он прорвется гденибудь в другом месте?

– Вот потомуто я и не могу ничего предпринимать против Платена, пока у меня под носом столь сильный корпус, который может тайно сосредоточиться и всеми силами ударить в какомнибудь месте. Поди угадай в каком… Предполагаю, что всетаки через береговую дорогу к Трептову, где у меня остался небольшой заслон. Нет больше сил, боюсь распылять корпус на мелкие отряды, которыми будет тяжело маневрировать.

– А если всетаки вы узнаете, что принц пойдет тем путем, о котором вы сказали? Что можно предпринять? Можно ли задержать его?

– Вряд ли… Сильным отрядом на сем пути его не удержать, потому что оная дорога лежит за болотами и провесть туда артиллерию весьма трудно. Однако ж в предосторожность по дороге морской от Кольберга к Трептову я все мосты приказал сжечь, и они сожжены. И естественно, если он пойдет этой дорогой, то я не упущу возможности преследовать его и делать возможные поиски. И то только в том случае, если бы наша первая дивизия предприняла чтонибудь против Платена или хотя бы по меньшей мере старалась удерживать его на прежних позициях, доколе я с герцогом решительное бы дело возымел на его пути… А этого ждать совсем недолго, по всем известиям это предчувствую.

Князь Голицын знал, конечно, что первая дивизия Фермора и не собиралась стоять против Платена, а потому он и сказал об этом Румянцеву.

Тот раздраженно махнул рукой:

– Я так и предполагал, князь. Всем хочется побыстрее на зимние квартиры… А может, у Бутурлина поистощились запасы вина? Ведь я просил его поручить князю Волконскому учинить поиск против Платена, пока он не соединился с Шенкендорфом и не стал еще сильнее… Но он не внял моей просьбе.

Князь Голицын смотрел на разгоряченного родственника, который так близко принимает к сердцу все происходящее здесь, под Кольбергом, и чувствовал, что молодой генерал ни перед какими трудностями не остановится, но крепость возьмет.

– Да все, Петр Александрович, опасаются недостатков в фураже, в провианте. – Князь Голицын сказал нехотя, с сочувствием посмотрел на Румянцева.

– Вот и господин генералмайор Берг тоже все жалуется… Но я никак не могу понять, почему такие великие округа опустели в такое короткое время, да и корпусто Берга не весьма многочисленный…

– Плохо умеем пользоваться местными условиями, граф. Население за все должно платить, а мы не используем его, жалеем, сочувствуем, не взимаем полагающейся контрибуции. Вот и получается, что неприятель всегда имеет то, что хочет, а мы все время терпим недостатки во всем… Россиято далеко, не навозишься оттуда.

– Просто нерадивы… Сколько уж раз сказывался больным генерал Берг. Пусть бы уезжал, я б его спокойно освободил и сам бы вверенные мне легкие войска пропитал… Так нет ведь, все, оказывается, только на словах, а сам Бутурлину другое говорит. Вот и несу крест… Вот недавно получил от майора Ивана Будендика, обретающегося в Камине, рапорт, из которого следует, что в Штепницах гарнизон состоит из одного капитана с шестьюдесятью рядовыми, тринадцатью камергусарами да одной пушкой… А генерал Берг мне доносил совсем другое. И рапорту майора я больше верю, потому что сие подтверждает и пленный сержант…

Столько горечи было в словах Румянцева, что князь Голицын попытался както успокоить его.

– Ну, ничего, Берг еще себя покажет, он неплохой генерал. А может, Вяземский еще ввяжется в какоелибо полезное предприятие?

– Трудно представить себе, чтобы князь Вяземский со своим корпусом марш на Штаргард предпринял.

– А нельзя ли ложную атаку против Кольберга учинить?

– Ну а как ее предпринять? Допустим, я решусь на это. Значит, нужно вывести войска изза наших батарей и двинуться на неприятеля, по открытому месту. А чего я добьюсь? Неожиданной атака не может быть, там всегда ждут нашей атаки, это не раз уже было, и всякий раз с уроном для нас, а они спрятаны в земле, их не видно… Нет, только во взаимодействии всей армии нас ожидают авантажные предприятия.

– А сколько у Платена батальонов? – спросил Голицын.

– Да все тот же майор Будендик, со слов пленных и жителей Штаргарда, оказавшихся у него, доносит, что у Платена всего шесть батальонов пехоты, два полка драгун и до шестисот гусар. Так что можно было, не подвергая опасности наш корпус, генерала Платена атаковать и разбить. А генерал Берг ничего не предпринимает против таких малочисленных сил. А мог бы. Вы посмотрите, вот здесь, в Грейфенберге, стоит генералмайор Яковлев с двумя полками пехоты, недалеко от Берга обретаются полковник Апочинин с его деташементом да полки самого Берга. Это ли не сила, способная разбить шесть батальонов Платена? Но нет… Хоть бы старались отнимать у неприятеля пропитание, которое он везет в Кольберг, хоть бы дороги к Кольбергу от Штеттина открыты не были.

Князь Голицын, внимательно всматриваясь в карту, разложенную на другом столе, подумал о том, что ведь все побережье от Камина до Штеттина контролируется нашими постами. И провел пальцем по всей этой большой территории. Румянцев посвоему истолковал этот жест.

– Вот именно. Вы угадали мои мысли. От Камина к реке Реге, да и в прибрежных деревнях, где наших войск не было, жители не испытывают ни в чем недостатка. Здесь вполне можно прокормить еще хоть один корпус. А Берг жалуется.

«Ну дался ему этот Берг, видно, засел в печенке, не может не упомянуть о нем и минуты», – мелькнуло у Голицына.

– Ведь мой корпус, держась в околичностях Кольберга вот уже четыре месяца, не имеет по сие время ни в чем недостатка. Более того, если я останусь со своим корпусом в Померании, попрежнему придется рассчитывать только на свои силы.

– Я слышал, вы отдали под суд не одного офицера и солдата за притеснение мирных жителей. Правда это?

– Судили здесь одного. Всем строгонастрого приказано от меня, чтоб не было обид, разорения и грабительства обывателей ни под каким видом. И кроме провианту, фуража и положенной порции, ничего не брать, да и то с крайним порядком и осмотрением. О преступниках же, как и несмотрителях за командами, мне немедленно докладывают. И все строго бывают наказаны.

Долго говорили два генерала о предстоящих битвах, о европейской политике, о требованиях венского двора к русской армии.

– Не пора ли на отдых? – спросил наконец князь.

Голицын быстро заснул: сказывались долгие, изнурительные походы. А Румянцев долго перебирал в памяти последние события, рапорты, которые он отдавал, донесения по службе, допросы дезертиров и жителей, оказывавшихся в лагере…


Шкатулка императрицы | Фельдмаршал Румянцев | Пробуждение Румянцева