home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Разведка боем

В первые дни июня Румянцев не знал отдыха. Болезненные припадки, совсем недавно еще терзавшие его, отступили, и он целые дни проводил на коне или в штабе за картой. Курьеры к нему и от него скакали то и дело. Барона Вейсмана предупреждал, что он должен уведомлять его о всем происходящем с его корпусом «наичастее», «что вы предпримете и что в рассуждении положения неприятельского приметите собственным обзором или по известиям», советуя ему: «своих курьеров ко мне отправляйте чрез реченный пост наш Гирсовский». Фельдмаршал снова выражает недовольство Потемкину, который после первого рапорта, уведомлявшего о попытках неприятеля захватить один из островов по Дунаю, умолк на некоторое время. «Ваше превосходительство вышеупомянутым своим обвещением о переправе неприятельской обратили все мое к Вам внимание, но… я не имею от Вас доселе… уведомлений, которые должны следовать… без промедления, потому и примите Вы навсегда за правило, чтоб есть ли где откроются неприятельские действия, столько о первом их явлении, сколько и как продолжаться будут или же исчезнут, подавать бесперебойно…»

И понятно, что к Румянцеву стекалась вся информация о неприятеле и о том, что предпринимают против него все отдельные корпуса армии. Он прекрасно понимал, что в такой ответственный момент армия должна соблюдать строжайшую дисциплину, и наводил ее железной рукой.

Перед тем как перейти в Задунайскую область, фельдмаршал обратился к населению ее с манифестом, призывая турецких жителей к спокойствию во время движения русских войск. На турецком, болгарском, «волоском» и греческом языках объявлялось всем жителям, как «благочестивым христианам, так и исповедующим закон Магометов», что русская армия в прошлом году не распространила «вдаль завоеваний и всякое неприязненное действие» только потому, что Порта Оттоманская искала мира. Теперь же, «по единой Порты непреоборимой претительности к восстановлению покоя и тишины», «с окончанием перемирия восприяла российская императорская армия и паки свои военные действия, приступая теперь перенести твердым образом свое оружие за реку Дунай». «Предуведомляя о том всех и каждого жителей супротивной стороны Дуная, – говорилось в манифесте фельдмаршала Румянцева, – подаю я им вместе и то им обнадеживание, что лютость и грабление никогда не были и не будут свойством российских войск, что меч казни и отомщения простираем мы только на одних противящихся неприятелей и благотворим, напротив, всякому прибегающему под защиту российского оружия и оному повинующемуся. Примером сего последнего суть все обыватели, покойно всем своим добром пользующиеся, в странах, завоеванием в руки россиян доставшихся, и еще пример новейший подают многие семьи самих турков, которые теперь, при разбитии неприятеля при Бабадаге и при Карасу, добровольно просили себе приселения на левый берег Дуная и приняты здесь нами с обязательством всякого им благодеяния…»

Этот манифест был объявлен при вступлении в задунайские области. И Румянцев свято соблюдал его положения и свое слово.

Казалось бы, все готово к переходу армии через Дунай. Но Румянцев вновь и вновь посылает ордера Суворову, Потемкину, Вейсману, чтобы еще раз напомнить своим подчиненным о необходимости взаимодействовать друг с другом для достижения общей цели – безопасной переправы через реку главного корпуса армии и стремительного нападения на крепость Силистрию. 4 июня он, минуя графа Салтыкова, непосредственно обращается к Суворову, уведомляя его о тех предприятиях, которые задуманы им для осуществления переправы: 7 июня генерал Вейсман рано утром атакует неприятельский пост в Гуробалах. Одновременно с ним, переправившись на тот берег на судах, поведет наступление на Гуробальский пост Потемкин. В тот же день и главный корпус армии выступит к Гуробальской высоте и займет исходное положение для переправы. «При таких наших предположениях, – писал Румянцев Суворову, – от сей стороны рекомендовал я г. генералу и кавалеру графу Салтыкову усилить вашу часть потребным войском, дабы вы, пользуясь смятением внизу неприятельским… учинили от своего поста поиск на Туртукай». Румянцев рекомендует Суворову, если возникнут серьезные препятствия для осуществления поиска, просто озаботить неприятеля «демонстрациями своих к тому намерений», «чтоб он по вниманию на ваши предприятия не мог к другим местам дать помощи»; а если он будет повергнут в смятение, то этим можно воспользоваться по своему усмотрению.

Забегая чуточку вперед, скажем здесь, что Суворов, не добившись от Салтыкова усиления своего отряда «потребным войском», написал рапорт о болезни и отбыл в Бухарест. 12 июня Румянцев, получив рапорт о том полковника А.С. Мещерского, оставшегося за Суворова, объясняет растерявшемуся командиру: «Действия на Туртукай и от Чеканешт предлагал я г. Суворову не за такое дело, чтоб побить ему турецкие сильные корпусы. Нужно есть и тогда было, чтоб каждая часть с своей стороны занимала чем можно неприятеля, буди нет сил на поиск прямой, то хотя демонстративно, и не оставалась бы в недействии в такую пору, когда другие на него наступают и сражаются. Сим образом я хотел, чтоб г. Суворов в заметание неприятеля от Чеканешт показался с войсками в то время, как наши действия на Силистрию огнем будут ознаменены. Есть ли больше нужно вам пехоты, нежели усилить может батальон, присланный от генерала графа Салтыкова, то что вам мешает и карабинер, которых у вас много, а дела для них нет, спешить и в красных камзолах употребить так властно, как пехоту, ружья для них, я думаю, найдутся в полку Астраханском и батальоне Апшеронского полку излишние по недостатку людей. Благоразумный начальник свой недостаток в силах часто заменять может способами военной уловки; хотящему и пекущемуся нет ничего трудного, а мне только не легко подавать отсюда наставления о избрании способов, которые у вас под глазами и кои распорядить вам удобнее…»

Наконец главный корпус армии начал переправу через Дунай.

А в это время Вейсман зашел в тыл неприятельскому посту в Гуробалах, Потемкин с фронта подошел туда же. И неприятели, увидев согласованные движения русских отрядов, не выдержали и «в великом смятении и страхе изо всего своего лагеря, разделившись на три части, побежали они от первых выстрелов вверх, схватя с собою пушки и закрывая оные и пехоты своей бег конницею». Десять верст преследовали русские бежавших, достигали их, и более трехсот турок было убито во время преследования.

Прогнав неприятельский пост из Гуробалов, Румянцев стремительно переправил всю армию через Дунай: 9 июня началась переправа, а 11го рано утром на правом берегу был и сам фельдмаршал. Столь быстрая переправа целой армии легко объяснима, если учесть огромную подготовительную работу, которая была проделана главнокомандующим и его главным штабом. Всем офицерам Румянцев рекомендовал не брать экипажей, увеличивающих обозы. Нужно рассчитывать только на легкие повозки. Это ускорило и переправу, и движение вперед к Силистрии – первому пункту атаки.

В тот же день Румянцев осмотрел дорогу, ведущую к Силистрии. Перешедшие раньше подсобные войска во главе с генералмайором Муромцевым, исполняющим обязанности генералквартирмейстера армии, проложили по берегу две дороги, расширили тесный проход, навели мосты через речку Галицу, впадающую в Дунай.

Уже 12 июня Румянцев приказал передовым корпусам Ступишина, Вейсмана и Потемкина следовать один за другим через узкие места побережья и мосты и встать лагерем. Но планы эти не удалось осуществить. Только корпус Ступишина, перейдя речку Галицу, подошел к близ раскинувшейся высоте, чтобы разбить здесь свой лагерь, как на передовые его части накинулись турки, вынырнувшие изза соседней высоты. Завязавшаяся перестрелка между легкими войсками обеих сторон превратилась в серьезное дело.

Оказалось, что в пяти верстах от Силистрии вниз по Дунаю разбил свой лагерь Османпаша. Как только он узнал, что разбит их пост при Гуробалах и русская армия начала переправу, двинулся навстречу. Но, как выяснилось, не ожидал столь стремительной переправы и плохо подготовился к встрече. Высланная им вперед конница была разбита, а ее отступление внесло в ряды турок такое замешательство, что Ступишин и Потемкин со своими войсками ворвались в лагерь и, пользуясь полной их растерянностью, овладели станом, всей артиллерией и запасами.

Читая рапорты о первых успехах, Румянцев не раз про себя поругивал графа Салтыкова, который проявлял непонятную пассивность и ничего не сделал, чтобы задержать корпус Османпаши, еще недавно стоявший против него. А если б поиск на Ту рту кай был произведен одновременно со всеми отрядами русских, то не сюда пошел бы Османпаша, а наверняка ему пришлось бы двигаться к Рущуку, Систову, Турно… А это облегчило бы задачу всей армии. Подвел граф Салтыков… Ничего не предпринял. К тому же и ничего не дает о себе знать. Мучительная неизвестность!

Сейчас, когда неприятель после поражения угнетен, надо бы воспользоваться моментом и показать свое усердие и искусство… «Нет, все оставит так, как и было, не воспользуется нашей предприимчивостью и все свои части оставит в бездействии. Вот ведь кому выпадает на долю безмерно трудиться, а кто не воспользуется нашей победой и не сумеет распространить наши успехи против неприятеля… А может, я зря его ругаю и он атакует супротивный берег? Ну хотя бы уведомил меня, какое место для своей переправы через Дунай изберет его отряд и сколько возьмет с собой на поиск, а сколько оставит на левой стороне…»

…Румянцев ехал на коне в окружении штабной свиты и смотрел, как быстро переходят по двум мостам через Галицу его войска. Четко и слаженно пока идут. Каждый отряд знает свое место, точно выполняя предписание главнокомандующего. После того как войска перешли мосты, части его главного корпуса заняли места, обозначенные квартирмейстерами.

А вечером в штабной палатке кипела работа. Допрашивали пленных, писали ордера, разрабатывали диспозицию предстоящих боев за Силистрию.

В палатке главнокомандующего собрались Ступишин, недавно назначенный командовать корпусом, Потемкин, Вейсман, дежурный генерал князь Юрий Долгоруков. Фельдмаршал заслушал их рапорты о стычке с Османпашой.

– Ваше сиятельство! – заговорил князь Долгоруков. – Мы допросили только что приведенного молдаванина, сбежавшего из Силистрии. Он объявил, что третьего дня от Рущука пришло туда до сорока судов с провиантом без всякого прикрытия.

– Как же так! – воскликнул Румянцев. – Сколько раз уже я предлагал графу Салтыкову пресечь ход по Дунаю неприятельскик судов, а вот смотрите… Мы тут кровь льем, а он бездействует!

– А что в том краю делатьто, ваше сиятельство? – заговорил энергичный Потемкин, воспользовавшись минутной паузой. – По дошедшим до меня известиям, как из самого города Крайова, так и из его околичностей все жители разбежались, ушли в леса и горы, а неприятель и вовсе не показывается на нашем берегу в той стороне. Я ведь те места хорошо знаю. Там скучно воевать, просто не с кем.

Потемкин совсем уже собирался перейти на шутливый тон, но тут вновь заговорил Румянцев:

– Вы не знаете, Григорий Александрович, что третьего числа сего месяца неприятель напал на наш пост в Черной. Дело оказалось пустяковое, но граф Салтыков привел весь свой корпус в боевое положение. И с тех пор никаких уведомлений от него.

– Если бы неприятель вступил туда большими силами, то мы давно бы знали об этом. А то в той стороне ни одного выстрела, – тихо произнес Вейсман.

– Вот это мудрые слова, – обрадовался Румянцев, ласково поглядев на отважного командира. – А если неприятель не вступил в тот край, а жители скрылись в горы и селения пусты, то почему граф Салтыков для бережения того края использует чуть ли не весь свой корпус, столь нам необходимый для поиска на этой стороне? Подумать только: для поиска на Туртукай дал Суворову лишь один батальон Апшеронского пехотного полка половинного состава, гренадерскую роту и две пушки. И вы, Григорий Александрович, не совсем правы: и там не скучно воевать, если должным образом знаешь свое дело. Не только надзирать надобно в том краю, чтоб неприятель не зашел в наш тыл и пошел прямиком к Бухаресту, нужно действовать самому против неприятеля, чтоб он все время помнил о присутствии русских и держал там свои войска. Хоть бы полковник Мещерский, услышав наши пушечные выстрелы под Силистрией, догадался побеспокоить неприятеля, отвлечь его внимание.

– Вряд ли, ваше сиятельство, без Суворова он осмелится пойти на какоелибо активное действие. Уж очень нерешителен и робок, – сказал Ступишин, который, много лет прослужив дежурным генералом при главной квартире армии, хорошо знал командный ее состав.

– Вот в этомто и беда. Все там в корпусе графа Салтыкова стали нерешительными, особенно после дела при Мавродине, когда в плен попали князь Репнин, братья Дивовы и некоторые другие офицеры.

– Мы слышали об этом несчастном случае, но ничего толком не знаем, ваше сиятельство, – снова заговорил Потемкин.

– Не знаю, кто больше виноват, то ли сам князь Репнин, то ли граф Салтыков. Коротко расскажу, чтобы не было кривотолков… Верстах в двадцати ниже Рущука турки установили свой пост для того, чтобы помешать хождению наших судов: четыре орудия и небольшой отряд. Граф Салтыков, решивший наконецто проявить активность, приказал князю Репнину с Апшеронским пехотным полком и гренадерскими ротами Низовского полка, командой казаков и двумя эскадронами кавалерии при четырех орудиях полковой и двух – полевой артиллерии на легких судах и шайках отправиться в поиск против этого неприятельского поста. Отправиться ночью, чтобы нападение было неожиданным, и к рассвету возвратиться в свой лагерь. Но суда вовремя не подошли, посадка на них затянулась, и отряд вышел только к рассвету…

И фельдмаршал рассказал, как хорошо задуманная операция провалилась изза многочисленных ошибок и упущений.

– …Превосходящие силы турок окружили арьергард отступающих. Репнин с горстью своих людей руководил посадкой на суда. Конечно, началась суматоха, паника, которую уже ничем не остановишь. Те, кто был в арьергарде, пробивались через плотную стену турок, оказавшихся уже на берегу, представляете, что там творилось…

Румянцев долго молчал. И все собравшиеся понимали его состояние, зная о его отношениях и с Никитой Ивановичем Паниным: попавший в плен Петр Васильевич Репнин был племянником Панина.

– Так и не прорвались несколько наших лодок через турецкий заслон, – мрачно закончил свой рассказ Румянцев. – Турки с риском для жизни хватались за борта лодок и не давали им хода. Да и наши, спасаясь от неприятеля, теряли мужество, бросались к лодкам, хватались за них и тоже мешали двигаться к судам. Так что некоторые сели на мель, а на шайке Репнина обрубили руль, его снесло вниз по течению, а пристать без руля к нашему берегу так и не смогли. В низовьях реки шесть неприятельских лодок преградили путь нашей, окружили ее. Репнин отбивался до последнего снаряда, которым и потопил одну из лодок, в рукопашном бою на штыках и тесаках Репнин получил три раны, но турок было столько, что отбиться не удалось.

– А что известно о наших пленных? – спросил Вейсман.

– Сразу же я послал письмо визирю с просьбой обменять князя на какогонибудь знатного пашу, за время войны у нас их много накопилось. Но визирь отказал, обещая содержать князя в Константинополе достойным образом. Как видите, энергичный, мужественный Репнин допустил множество ошибок при исполнении простого задания, за что и поплатился пленом. И ведь никто не пришел на помощь командиру. Позор!

Новый приступ ярости Румянцева продолжался недолго. Через несколько минут, дав понять собравшимся, что пора и за дела, он подошел к карте Задунайской области.

– Господа! Мы сейчас находимся примерно в семи верстах от Силистрии, лагери ваши в трехчетырех верстах. Я осматривал город, выезжая за крайних часовых, и нашел сию крепость вокруг окопанной и со многими батареями. Ну и вы, конечно, все смотрели туда же…

– Неприятель снарядов не жалеет. Как только приметит наши разъезды, так сразу открывает пальбу, – откликнулся Потемкин.

– Так вот, сегодняшняя победа над Османом – это разведка боем. Это еще не победа. Турки умеют беречь свои силы, понимая, что наша главная цель – это Силистрия, что мы не пойдем в глубину Болгарии, пока в тылу у нас будет сильная крепость с тридцатитысячным гарнизоном. Вот и Осман побежал туда же, за каменные стены. Кроме Силистрии есть Рущук, Никополь, Виддин, Базарджик, Варна, наконец, Шумла с верховным визирем… И повсюду немалые неприятельские корпуса. Мы не можем, как князь Петр Репнин, не поискав броду, как говорится, бросаться в воду. Тщательно наблюдайте за неприятелем, допрашивайте пленных, присылайте их ко мне. Будем вместе думать над тем, как лучшим способом и с меньшими потерями взять эту Силистрию. Так что я повелел графу Салтыкову перейти Дунай, оставя лишь часть войска для обеспечения левого своего берега. И нападать на неприятельские посты. Прощайте, господа! Завтра тяжелый день…

Генералы, попрощавшись с фельдмаршалом, ушли, а Петр Александрович еще долго сидел за столом, подводя итоги дня. Что ж, вот он и за Дунаем. Может, взяв Силистрию, пойти в глубь страны задунайской и навести страх на турок? С ним 13 тысяч отборного войска, всего лишь корпус по численности. С оными готов он предпринять наступательные действия… Но что, если неудача постигнет? Тогда турки хлынут на тот берег и сметут русские посты на всем пространстве, от моря до Ардыша. Уж очень слабые посты повсюду, большей частью из рекрутов последнего привода, коих не имели времени и обучить как следует. Так что эти посты больше для маскирования, а не для крепкого ограждения предназначены. Ну хоть не беспечны были б на том берегу, пока он действует здесь, на другой стороне. По добромуто надо было б сидеть всей армией на той стороне да оборону держать. Но как он мог иначе поступить? Надо выполнить волю императрицы! Но проливать понапрасну русскую кровь не станет, при первой же возможности вернется на тот берег. И без того завоевано много земель, да что в них толку, все равно придется вернуть. А как обрадовались молдаване и валахи его победам при Ларге и Кагуле, как торжественно встречали его прибытие в Яссы, где вот уж три года он ведет дела придунайских княжеств, вникая в заботы повседневные всех жителей, так возжелавших свободы и независимости. Вроде бы по праву завоевания петербургский двор должен диктовать судьбу этих народов, но, оказывается, нет, успехи русского оружия настолько взволновали все европейские дворы, что в решение этого вопроса вмешиваются все, кому только не лень… Как ни скрывают свои действия цесарцы и берлинцы, но даже из писем Тугута и Зегелина, которые он во множестве получает, можно извлечь нечто похожее на русскую пословицу: «и волчий рот, и лисий хвост».

Вот онито и посеяли чувство претительности всем намерениям русских в душах турецких как в Константинополе, так и в Фокшанах и Бухаресте. А какой ужас почувствовали жители этих княжеств, узнав о том, что они снова подпадают под власть неверных! Изо дня в день ужас и смятение нарастали в их сердцах от разраставшихся слухов. Фельдмаршал и его канцелярия старались всячески заградить дорогу к таковым разглашениям. Но шила и в мешке не утаишь… И как трудно было ему, фельдмаршалу российских войск, успокаивать митрополита Молдавского, вручившего ему от лица всех своих сограждан общие прошения. Конечно, он отправил эти прошения ко двору. Но что он получил в ответ на эти прошения граждан молдавских? Петербургский двор ничего нового не мог придумать, как возобновить старое предложение: оставляя Молдавию и Валахию, русские войска должны опустошить эти княжества, уничтожить все крепости, возведенные турками на этих землях, а жителей увести с собой, конечно без принуждения. Государственный совет принял решение выделить на вспоможение всем желающим переселиться в Россию, на Волгу, между старой и новой линиями, и в Малороссию, сто тысяч рублей… Сто тысяч рублей! А платье Григория Орлова, в котором он здесь, в Яссах и Фокшанах, блистал, стоило, как говорят, около миллиона.

Понятны были фельдмаршалу беспокойства и бояр, которым вовсе не хотелось менять свой образ жизни, уходить из своего отечества. Румянцев советовался тогда с многоопытным другом своим Алексеем Михайловичем Обрезковым, что делать в таких случаях… Турецкие уполномоченные во время конгресса в Бухаресте не преминули посеять в народах здешних плевелы, склоняя на свою сторону одних обольщениями, а других страхом угроз. Необходимо было чтото сделать, чтобы вернуть доверие граждан этих княжеств. Румянцев уже подумывал в то время издать манифест, в котором он мог бы разрушить неприятельскую лесть и угрозы, заражающие сих жителей, и вывести их из сомнения и смущения, внушить им ободрение надеждою покровительства ее императорского величества и отвращение от всяких поманок неприятельских и его угроз, обещая благонамеренным воздаяние и милость, а злодействующим и недоброжелательным казнь. Смущало Румянцева одно: не раз уж он обращался к народам, на территории которых действовала его армия, а сколько раз его обещания не соответствовали делам, которые приходилось ему вершить против своей совести… Горько, но что он мог поделать… Он уже истощил все слова на обещания и обнадеживание сих бедных народов. Нечего уж ему опасаться за свой авторитет и свое слово, все уж давно скомпрометировано. Но он снова готов был выступить со своим словом, лишь бы подобные обнадеживания оказались бы достаточными для того, чтобы снова привести в порядок все дела, расстроенные во время негоциации в Фокшанах и Бухаресте… Не обинуясь поступил бы на сие, думал Румянцев, предпочитая пользу ее императорского величества всем собственно к нему относящимся нареканиям. Пришлось уверить митрополита в общих выражениях, что Молдавия и Валахия могут уповать на высочайшую милость и сильную защиту, но никаких точных уверений он не мог тогда подать… О страхе и смущении бояр не раз писал ему и Обрезков. Тогда же Румянцев спрашивал выехавшего из Трансильвании Гику, брата господарского, были ли от них какие письма к верховному визирю. И тот сказал ему правду: да, бояре писали к нему, и решиться на то должны были из единой предосторожности, которую им присоветовала опасность увидеть себя снова во власти турок. Вряд ли сие обращение к верховному визирю нужно разуметь как выражение их сердечной воли и приверженности к Порте. Но что им оставалось делать, когда и для них не стало тайной уведомление петербургского двора о том, что многие знатные их фамилии преднаписаны к гибели.

Нет, Румянцев не будет причастен к выселению ни знатных фамилий, ни желающих добровольно покинуть свое отечество. У него другие задачи, тем более он болен, его постоянно мучают болезненные припадки. Пусть другие, ну хотя бы и сам Алексей Михайлович, друг его милостивый, занимаются удалением тех людей, поведение которых их собратия находят подозрительными. За три года пребывания в этих княжествах он хорошо узнал некоторых знатных бояр. Ни за одного из них он не может поручиться. Каждый из них подобен Янусу, имеющему два лица и два сердца, и оба лукавые. Не раз им замечено, что для своих приватных корыстолюбивых видов здешние бояре могут пожертвовать даже родством, лишь бы только суметь извлечь свою пользу из этой гибели. А все потому, что Петербург не привлек их своей твердостью и надеждами окончательно освободиться от магометанского ига. Что ж им оставалось делать… И сейчас у него, фельдмаршала Румянцева, нет никакой уверенности, что после его похода за Дунай отношения с жителями княжеств улучшатся. Только сокрушительная победа над неверными способна повернуть к улучшению этих отношений. Но тринадцать тысяч русских не могут победить сто тысяч турок, засевших в крепостях и в малодоступных горах.

Как ни мрачно был настроен Румянцев в эти часы накануне решительных боев в Задунайской области, могучий и сладостный сон всетаки его одолел. И на следующий день он встал бодрый и стремительный, как всегда в минуты высокой ответственности…


Пора выступать | Фельдмаршал Румянцев | Военный совет