home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Пора выступать

Сколько ни пытался фельдмаршал Румянцев отговорить сильных мира сего от перехода через Дунай со всей армией, ничего у него не получилось. Петербург вовсе не думал вести оборонительную войну, как в 1771 году. Он требовал наступательных действий.

Еще 18 февраля 1773 года в присутствии Екатерины II на совете обсуждался вопрос о действиях первой армии после разрыва конгресса, который был уже в то время неизбежен. Генерал граф Чернышев сказал, что действия первой армии «должно оставить на распоряжение командующего ею генералфельдмаршала, поруча ему перенесть оныя за Дунай». Действительный тайный советник граф Панин присовокупил к тому, что, по настоянию турок о возобновлении перемирия, можно заключить, что они еще не готовы к боевым действиям. Поэтому надобно поспешить нанести им внушительный удар и заставить их пойти на мир.

Эти мнения членов совета и послужили основой плана кампании этого года. Вскоре Румянцев получил рескрипт, «повелевающий перейти с армиею или с частию оной за Дунай».

Внимательно следя за ходом переговоров и видя упорство турок, подогреваемое послами некоторых европейских стран в Константинополе, Румянцев предчувствовал, конечно, что скоро придет и его пора. Но гдето в глубине души таилась у него надежда на благоразумие Петербурга. Получив же рескрипт, понял, что амбиции двора взяли верх над здравым смыслом.

Там жаждали раздавить главную армию верховного визиря или, по крайней мере, нанести ей чувствительный удар.

Все дни подготовки к переходу через Дунай Румянцева мучили мрачные предчувствия. Не с такой армией следовало бы форсировать реку и начинать наступательные действия. Нет, не с такой! Да и разве заключение мира зависит от ударов по неприятелю? Достаточно вспомнить Ларгу и Кагул, чесменское поражение турок на море… А конец кампании 1771 года? На той стороне Дуная разбили и верховного визиря, и всех пашей, командовавших в укрепленных местах по побережью Дуная, завладели их полными станами и всей многочисленной артиллерией, разрушили города и крепости, служившие к их опоре, а все сие, думал Румянцев, не принудило Порту ни к чему больше, как только начать переговоры о мире, которые и по сие время завершились лишь одними разговорами… Что может сейчас превысить сделанное теми победами? Кагульская победа одержана подлинно с малым числом людей над превосходным, но в октябре 1771 года неприятель был разбит гораздо знаменитее. Только в Петербурге этого не поняли… Допустим, что русские перешли Дунай. И что может их ожидать там? По известиям, которые имеет главнокомандующий армией, неприятель нигде еще не сосредоточил свои великие силы. Можно, конечно, еще раз овладеть опустошенным ранее городом или крепостью или победить какойлибо малочисленный их пост, но ни для русских эти авантажи, ни для турок не произведут скольконибудь значащего, вся сила их будет сохранена, а русским один только труд и изнурение.

И это еще не все… Те же известия гласят, что если русские распространят свои поиски вдаль на той стороне реки, то столкнутся с еще одним неудобством: даже небольшие частицы турецких войск претерпевают страшную нужду в своем прокормлении, а простые жители просто мрут от голода.

Говорят, что в Петербурге недовольны тем, что он, фельдмаршал Румянцев, медлит с переходом через Дунай… Странные люди! Нет, он ничуть не медлит. Еще в Бухаресте шли переговоры, а он, заранее предчувствуя, чем они кончатся, подготовил вверенные ему войска, чтобы возобновить военные действия, когда придет к тому срок… И теперь умело расположенные войска на Дунае готовы не только отразить всякое неприятельское покушение на их берег, но и самим учинить поиски на тот берег.

Конечно, хорошо бы: не успел получить рескрипт, сразу же бросился на неприятеля и одержал быструю победу. Но в военном деле такого не бывает… Вся армия вот так, вдруг, выступить в поле не могла. Только что окончилась зима, чувствовалось еще ее дыхание, не имелось еще подножного корма, трава даже не проклюнулась. Правда, он приказал запастись командам зимним кормом для лошадей. Но много ли можно взять с собой? Всего на несколько дней! А пока учредишь магазины, пройдет время. Да и потом, против кого он мог повести всю армию в конце марта? Наши наблюдательные посты не обнаружили ни одного крупного сосредоточения войск неприятеля, ни подготовки какогонибудь военного предприятия.

На все запросы главнокомандующего командиры корпусов и дивизий отвечали, что они ждут возвращения разведчиков, тайно посланных в неприятельскую сторону. А пока ничего не известно достоверного ни о силах, ни о приготовлениях неприятеля. Только потом положение стало постепенно проясняться. Отдельные поиски генералов Салтыкова, Потемкина, Вейсмана несколько раскрыли и намерения турок, и состояние их войск.

В ордере Салтыкову Румянцев писал: «…желаю получить от Вашего сиятельства, как командующего по положению вблизости и прямо против стана визирского, ежели оный доныне пребывает в Шумле, Ваше мнение, как и каким образом с Вашей стороны поиск учинить на его стан, а особливо к овладению Рущука, которого атакою и начать надобно, располагая по его укреплениям, числу в нем войска и артиллерии, коликое число и каково именно войска и артиллерии для сего поиску надобно…»

В это же время Румянцев предложил генералам Потемкину и Вейсману высказать свои мнения относительно собственных действий против неприятеля.

В главную квартиру в Яссах начали стекаться все сведения о неприятеле, сведения многочисленные, противоречивые, порой и заведомо ложные. Румянцев и его штабные помощники их сверяли, сопоставляли с другими данными, приходили к какимто определенным выводам. И только после этого главнокомандующий принимал решение.

Турки, встревоженные поисками отрядов Потемкина, Салтыкова, Вейсмана, укрепляли свои посты и крепости, спешно возводили новые укрепления вместо разрушенных. В начале апреля все супротивное побережье пришло в движение. По Дунаю началось судоходство. Отдельные небольшие отряды Румянцева то в одном, то в другом месте захватывали суда. Эти мелкие действия давали обширную информацию о состоянии и положении турецкой армии. Кроме того, от перешедших Дунай валахов и сербов стало известно, что в Рущук начали прибывать войска, крупный склад пополняется провиантом, старые укрепления приводятся в порядок, обыватели отправили свои семьи и имущество в горы, а ночные караулы везде усилены. Вернувшийся из Никополя и Турно лазутчик («проведыватель») показал, что в городе не менее десяти тысяч войска. В Турно и его окрестностях также не менее трех тысяч человек.

Во всяком случае, каждый информатор вносил чтото новое в картину, которая таким образом возникала перед глазами Румянцева. Но главное, что его волновало: все жители готовятся к сопротивлению. И другая новость озадачила… Вот он собрался пойти со своей армией на Шумлу. А говорят, что верховный визирь вознамерился покинуть сей стан и перейти в Плевен, для этого уже собрано необходимое число подвод. «Подлинное ли сие известие? – размышлял Румянцев. – Или неприятель вводит в заблуждение, пытаясь скрыть местопребывание своего главного стана? Вдруг он располагает его позади Рущука, Никополя и Виддина для того, чтобы, собрав войска, напасть на банат Крайовский и потом нанести удар по Валахии?»

Конечно, было над чем поразмышлять фельдмаршалу Румянцеву. Столько противоречивых сведений поступало от местных жителей, от специально засланных в лагерь неприятеля проведывателей, от пленных, от послов дружественных держав из Константинополя! И на основе их надо было принимать решения.

Румянцев требовал от всех своих подчиненных генералов «достовернее и обстоятельнее» наведываться о положении неприятельском, следить за каждым его движением. Особенное внимание Румянцев обращал на защиту баната Крайовского, учитывая те слухи, которые до него доносились, о намерении визиря перенести свой главный стан в Плевен. Указывал на необходимость постоянного взаимодействия этого корпуса со второй дивизией графа Салтыкова, «дабы неприятель по буйству своему… не покусился безбедно на дерзкие против нас предприятия».

Румянцев писал в Военную коллегию и самой Екатерине II, что армия еще не готова для таких действий, но последовал строгий указ не медлить с нанесением чувствительного удара по стану верховного визиря. И Румянцеву ничего не оставалось делать, как согласиться с этим. И тогда он избрал другую тактику в переговорах с Петербургом: он согласен пойти с армией за Дунай, он сделает все, что от него будет зависеть, но никто не заставит его губить людей ради удовлетворенного тщеславия.

В состоянии такой внутренней «двоякости» Румянцев жил все эти дни. Наконец он получил письмо от Алексея Михайловича Обрезкова, в котором наш посол в Бухаресте предупредил, что надо готовиться к военным действиям. Фельдмаршал уже тогда понимал, как трудно ему придется: рекруты еще не прибыли, получена лишь часть запасов для «одеяния», и только в середине февраля принялись «обшивать солдат».

Кампания началась, а первая армия «ни по числу сил, ни по готовности… полного снабжения» не может приступать к серьезным военным действиям. Можно, конечно, сославшись на болезненные припадки, сдать армию и уехать на воды, но это означало бы отдать в чужие руки дело всей жизни. Нет, он сам поведет армию за Дунай.

«Да, я живу всегда вопреки русскому присловью: хоть не рад, да готов», – часто говаривал Румянцев о своей военной судьбе. «Я так ждал мира, так хотел Обрезкову удачи, так хотел продлить перемирие хотя бы до половины апреля. А вот Алексей Орлов, вкусивший победу над турецким флотом, ропщет на здешние перемирия, запинающие ему путь к новым победам. И будто я во всем виноват. А я? Ни собою, ни военными делами не распоряжаюсь, это дело Петербурга. А я и еще от одного правила добровольно отстать не могу: чтобы ценою великой утраты в людях достигать приобретений. Вот этого не могут понять в Петербурге. Сейчас, конечно, можно сделать поиск за Дунаем на какойлибо близлежащий город и истребить его. Но ухудшит ли это положение неприятеля, если он в эту пору уже стоит в лагерях, разбитых на побережье Дуная? А если нет, то какой смысл губить людей, расходовать боевые припасы, с которыми и так негусто. И ради чего? Жаль, что все еще не доводилось бывать в счастливом положении, чтобы по собственному желанию действовать. Что на меня возлагали, то я и исполнял без всяких жалоб. А теперь вот болезненные припадки так меня обессиливают, что я едва могу препроводить короткое время в седле. Уж не это ли мое состояние порождает столь мрачные предчувствия? А если еще одна зимняя кампания мне предстоит? Нет, вряд ли я смогу выдержать эту кампанию… Что уж говорить о дальнейших продолжениях! Для несения военных трудов надобна естественная сила, а я уже лишился оной. Военные схватки всегда кровопролитны. Потерпевшему поражение редко удается подняться на ноги. Военные битвы и способы их ведения быстро становятся известными всей публике, и, следственно, суд и обвинение тут неизбежны, а оправданию едва бывает место… Вот стоит мне потерпеть хоть одно поражение, как двор тут же позабудет все мои заслуги и будут шипеть на меня злые духи в Петербурге. Нет, я доведу дело до конца, добьюсь доброго мира для нас…»

В эти дни Румянцев не отходил от карты. Принимая генералов, штабных офицеров, знакомясь с очередными сведениями о неприятеле, он все время посматривал на карту, где жирной голубой чертой Дунай разделял две армии, вновь вступившие в единоборство. «Если справедливы слухи, – размышлял Румянцев, – и верховный визирь уйдет из Шумлы в Плевен, сосредоточив большие силы в верхней части Дуная, то тогда можно предположить, что он задумал обременить одно наше правое крыло. В этом случае совершенно необходимо сорвать его предприятия в верхней части Валахии… В этом случае корпус генерала Салтыкова приобретает главенствующее значение. И не случайно командующий уведомляет меня о том, что неприятель лишь за последнее время произвел несколько покушений на наш берег. Понятно, что генерал Салтыков повсюду отбил попытки неприятеля перейти на нашу сторону, но не авантажнее ли будет, если он сам атакует неприятеля, избрав для этого какоелибо удобное место. Да и Потемкину пора переходить к более активным действиям…»

Утром 19 апреля 1773 года Румянцев вызвал дежурного генерала. Вскоре вошел к нему старый, испытанный в совместных делах генералпоручик Ступишин. И первым заговорил:

– Ваше сиятельство! Вейсман доносит, что его деташемент, три дня тому назад успешно перешедший Дунай, разбил в первом же столкновении турецкого агу, державшего пост при Тульче, и взял его в плен. Теперь Вейсман простирает свой поиск на город Карасу.

Фельдмаршал тут же устремил свой взгляд на карту Задунайского края.

– Даже на этой карте, хотя она и не лучшей достоверности, – задумчиво сказал Румянцев, – сей город лежит чуть выше Гирсова.

– Да, Гирсов не больше двухтрех переходов от Карасу, – уточнил Ступишин, еще не понимая, к чему клонит фельдмаршал.

– А посему пора вступать в дело генералу Потемкину. Нахожу потребным ему занять теперь замок в Гирсове. Он говорил, что для этого ему надобно тысяча человек. Пусть в сие число употребит он батальон имеющихся у него егерей и гренадерские роты Пермского и Ростовского полков. Может взять еще и пеших запорожцев, которые из укрепленных мест хорошо стреляют. И на нашем берегу у него останется довольно сил, чтобы удержать атаки неприятеля со стороны Силистрии.

– Вы же предлагали графу Салтыкову произвести поиск против Систова, ваше сиятельство? – растерянно спросил Ступишин.

– Граф Салтыков резонно считает, что от Журжи к Систову его суда не имеют другого прохода, кроме как против течения. А это как раз будет происходить на глазах неприятеля, который не замедлит, конечно, воспользоваться нашей оплошностью и сильным огнем уничтожит наши суда. А в легких войсках, державших там стражу по Дунаю, от чрезвычайных морозов и долговременной зимы лошади пришли в крайнее изнурение. Вот и воюй с такими…

– Ну, скоро пойдет подножный корм, зеленеет трава, солнце уже растопило весь снег.

– Кто бы мог подумать, что, кроме других препятствий и недостатков, будем испытывать тягости от холодов, столь несвойственных здешнему климату в сие время. Но сейчас, ваше превосходительство, не об этом речь. Всегда у начальников найдутся отговорки. Но надобно преодолевать преграды, встающие чуть ли не на каждом шагу. Вот Вейсман две недели тому назад тоже докладывал о невозможности послать за Дунай сильную партию: дескать, нет полевого корму, а фуража с собою конница более чем на двое суток взять не может. А сейчас вы уже докладываете о первых победах его на том берегу Дуная. Значит, наша задача помочь развить его успех… С Потемкиным понятно. А вот граф Салтыков…

– Ваше сиятельство! Перебью вас, чтобы напомнить: все командующие дивизиями и корпусами считают переход за Дунай наиделикатнейшим шагом. Каждый, согласно вашим повелениям, смотрит, рассчитывает, сколько потеряет он людей при овладении побережными крепостями, которые легко схватить нельзя, поелику неприятель и числом войск, и всеми запасами, потребными к обороне, довольно в них обеспечен. Они, как и вы, малой кровью желают достигнуть великих авантажей.

– Да, все правильно, простых вопросов в нашем положении нет, и вряд ли будут. И для обеспечения спокойствия надобны войска. Необычайно долговременная зима больно ударила и по местным жителям, у которых от недостатка корма много скота погибло. Я велел, как вы знаете, везде по пути движения армии запасти фураж. Но пришлось отказаться от этой мысли, оставить его ради нужд самих жителей.

– Бегут, ваше сиятельство, из своих жилищ – нечем кормить свой скот, не только удовлетворять наши надобности. Бегут в горы, в леса, там лучше переживут лихую годину, – сказал Ступишин.

– Жалко людей, ни в чем не повинных детей, а некоторые из наших генералов не хотят перемирия, им лучше бы война ради их собственных лавров. Ну да что же делатьто? Нам нужно всем навалиться на неприятеля. Может, действительно одумается и запросит мира?

Произнося эти слова, Румянцев неотрывно смотрел на карту, словно ожидая от нее ответа на вопрос, который в это время его волновал: как наиболее успешно направить имеющиеся в его распоряжении войска для того, чтобы нанести существенный удар по неприятелю?

– Алексей Алексеевич, помните, граф Салтыков предлагал поиск вместо Систова направить на Туртукай? Пожалуй, это место не из самых укрепленных. Вряд ли неприятель будет цепляться за него в начале кампании. Пусть Салтыков разработает эту операцию и пошлет туда расторопного боевого командира.

– Итак, ваше сиятельство, вы наметили три удара по супротивному берегу? – задумчиво произнес Ступишин, внимательно разглядывая карту Задунайской Болгарии.

– Нет, Алексей Алексеевич! – улыбнулся фельдмаршал. – Не могу с вами согласиться.

Ступишин удивленно посмотрел на него: как же так, только что говорили о Вейсмане, перешедшем уже Дунай и активно действовавшем против турок, о Потемкине, которому предстоит в ближайшее время захватить замок Гирсова, и о поиске графа Салтыкова против Туртукая.

– Нет, не три удара, а один… Все эти три удара должны как бы слиться в общий удар, дабы поставить неприятеля в повсеместное замешательство. Свершение одного будет зависеть от успеха другого. Одновременно с этим Салтыков должен показать неприятелю в Рущуке, что он намерен ударить на сей город. Пусть его гарнизон будет обеспокоен собственной защитой, а не думает об оказании помощи тому же Туртукаю. И Потемкин пусть установит крепкую связь с графом Салтыковым, поможет ему судами и людьми, а сам двинет часть своих войск к Силистрии. Вот когда все эти поиски пройдут успешно, тогда встревоженный неприятель откроет нам лучший способ узнать его силы и слабости.

– Ваше сиятельство! А что делать с прибывающими рекрутами?

– Поздно они прибывают, – раздраженно сказал Румянцев. – Дни долгого перемирия не пошли нам впрок. Снова наспех кампанию готовим. Все другие держатся правила, что, если желаешь твердо мира, надобно быть готовым к войне. А у нас подругому: рекруты только подходят, а многих нужнейших амуничных вещей еще не подвезено… Вы видели, в каком состоянии они прибыли к нам?

– Дальний путь изнурителен, ваше сиятельство, сами знаете.

– Вот в томто все и дело, что сейчас им необходимо дать некоторое отдохновение. Потом нужно время для учения хотя бы первоначальных правил службы, а то мало чем они будут полезны в полках. Необходимо выделить для них лекаря и несколько подлекарей, барабанщиков, цирюльников… Из рекрутов необходимо сделать добрых солдат, только тогда посылать их в дело.

Обдумав детали будущих совместных действий передовых отрядов армии, Румянцев отдал приказ о движении главного корпуса.

Наступило тепло, сошли последние снега, и вскоре зазеленела трава. «Пора выступать. Мало в полях травы, но делать нечего… Пора! На сих днях отдам приказ корпусу двигаться к реке Серету. И без того суровая погода и нехватки подножного корма задержали выступление армии в поле», – твердо решил Румянцев в эти апрельские дни.

Его радовали солнце, вся пробудившаяся природа, пение и щебетание птиц. Но он, как полководец, прежде всего радовался тому, что в поле появилась трава, а значит, есть подножный корм для отощавших лошадей и волов, для скота вообще. Он радовался и тому, что местные жители наконецто вздохнут свободнее, эта зима и для них была изнурительной, много пало скота от бескормицы.

Перед выходом в поле Румянцев разослал всем начальникам циркулярный ордер, в котором напоминал важнейшие принципы ведения начинающейся кампании: «1773 г. апреля 22го. Яссы. В течение прошедших кампаний часто подавал я всем и каждому наставления, касающиеся до отправления службы в поле и наблюдения в вышней степени ею предполагаемых всякому должностей, и о приведении нижних чинов в лучее оных познание, о имении к ним и лошадям призрения…»

Незадолго до отправления армии в поход фельдмаршал Румянцев получил рапорт коменданта Браилова полковника Борзова, сообщавшего, что генерал Потемкин снял из гарнизона крепости Пермский полк и направил его к устью Яломицы. Румянцев был явно раздражен этим нелепым распоряжением и не скрывал своего недовольства:

«Почему он нашел пребывание оного полка там потребнее, чем в Браилове? Не могу понять! Расписанием по армии для ведения кампании 1773 года четко определено пребывание сего полка в гарнизоне Браилова. И вот через неделю после моего приказа Потемкин проявляет самовольство! Вполне возможно сие, но должны быть для этого серьезные мотивы. Пермский полк создает определенное военное равновесие в силах. Неужто Потемкин считает, что раз нет там судов неприятельских, значит, и нет опасности внезапного нападения на Браилов? Так может рассуждать лишь сущий младенец в военном деле…»

И Румянцев потребовал от Потемкина объяснения причины перевода Пермского полка из Браилова к устью Яломицы: «…Я хочу столько знать, что настояло в вашей части в переводе сего полку, сколько и быть всегда и без замедления уведомляем от вашего превосходительства во исполнение моих до сего повелений о всякой тамо перемене, которую учинить вы в позиции войск или в чем другом найдете по обстоятельствам за потребно…»

Ясно, что такие выговоры от главнокомандующего были не оченьто по душе самолюбивому генералу. Пройдет совсем немного времени, и Потемкин станет фаворитом Екатерины II. И вот тогда…

А пока все шло по разработанному Румянцевым плану. 24 апреля Потемкин занял Гирсов и стал укреплять его земляными валами. 10 мая Суворов овладел Туртукаем, захватив артиллерию, суда и всю там найденную немалую добычу. Главный корпус армии под непосредственным командованием Румянцева подошел к Фокшанам и расположился здесь на несколько дней лагерем. Петр Александрович вместе со своим штабом прибыл в Браилов и осматривал берега Дуная в поисках наиболее удобного места для переправы.

Течение здесь было настолько стремительным, что нечего и думать о наведении моста. Полковник Борзов, сопровождавший Румянцева, рассказал, что турки редко наводили мосты в этом месте, потому что бурный разлив реки весной почти всегда сносил их. Отказался главнокомандующий и от мысли переправить армию там, где обычно это делал Вейсман со своим корпусом. Не мог он сосредоточивать всю армию на левом фланге и удалиться от Валахии, куда мог в любую минуту устремиться сильный корпус турок из Турно. Хотел было он направить главный корпус к устью реки Яломицы, напротив Гирсова, занятого уже Потемкиным, и действовать в согласии с корпусом Вейсмана, который в ближайшее время должен был перейти Дунай и двигаться по направлению к Карасу. Но и этот маршрут потом отверг: между Браиловом, Фокшанами и устьем Яломицы – безводная пустыня, а переправа и здесь оказалась неудобной. А потому решил он пойти со всем корпусом к Браилову, готовить суда для переправы и действовать по обстоятельствам. И в то же время крепко держал бразды управления всей армией.

Перед нами два его ордера генералам Вейсману и Потемкину. И тому и другому он повелевает готовить свои корпуса к переходу через Дунай, но какая разница в тоне!

13 мая Румянцев направил свой ордер Вейсману. Два дня он «ждал охотно» его прибытия в Фокшаны, надеясь при встрече подробнее поговорить «о мероположениях для действий военных», договориться о взаимодействии, так как время не терпит отлагательства. Но встреча не состоялась. Вейсмана задержала подготовка корпуса к переходу через Дунай. Так что фельдмаршал, не дожидаясь встречи, спешит «сим ордером» предписать ему, чтобы он со своим корпусом «с получения сего перешли за Дунай и сделали движение до Карасу». «Дорога ваша будет, как я вижу по карте, на Бабадай (Бабадаг), коль нельзя ожидать, чтоб тут нашлись в большом количестве неприятельские войски на воспрепятствование вашего пути, то и будет делом вашего искусства воспользоваться сим местом, а благоразумной предприимчивости простерта свой поиск на самого Абдыпашу, который, по известиям, находится в околичностях Карасу».

Два полка Румянцев направляет Вейсману для усиления его корпуса, из числа которых один он может по своему усмотрению взять с собой и переправить при Исакче, а другой употребить для подкрепления остающихся войск в Бессарабии. Как всегда, Румянцев не касается подробностей похода, полностью полагаясь на благоразумие и военное искусство Вейсмана. И вместе с тем даже такого способного генерала предупреждает, что необходимо взять провианта на пятнадцать дней, а прочий запас погрузить на суда и отправить вверх по Дунаю к Гирсову, который становится вроде перевалочного пункта для снабжения всей армии.

А на следующий день Румянцев направляет ордер Потемкину, в котором напоминает ему азбучную истину военного искусства: если он во исполнение своих командирских замыслов перемещает из одного места в другое части, то тотчас же должен давать знать об этом всем командирам «прикосновенных к вам корпусов с приложением маршрутов, на какие места маршировать, и которого дни, где именно они находитца должны будут, дабы всякий знать мог, где их во время надобности без труда сыскивать и к своему иногда подкреплению брать, или же о имении от неприятеля предосторожности им сообщать».

В ответ на это Потемкин пытался объяснить свои перемещения военной необходимостью. Фельдмаршал, в свою очередь, соблюдая вежливый этикет того времени и с удовольствием отмечая отменное его усердие к службе, жестко указывает на односторонность пользы его перемещений. Он видит только необходимость подкрепления Гирсова, занятого уже его войсками, но не учитывает того, что армия предпринимает поиск против Абдыпаши совместными силами.

Румянцев все обдумал, все взвесил, силы распределил так, чтобы неприятель не мог нигде оказаться сильнее его и одержать победу. И стоило только Потемкину сдвинуть и переместить какието свои части в другое место, как вся четко продуманная операция против Карасу пришла в расстройство. Конечно, Румянцев своевременно это заметил, тем более что и Абдыпаша со своей конницей стремительно передвигается по знакомым ему местам. В Карасу он поджидает Черкеспашу, а потом двинется навстречу Вейсману в Бабадаг. Румянцеву ясно, конечно, что край тот Абдыпаша не оставит без своей защиты, а поэтому фельдмаршал должен предпринять против него надлежащие меры.

А главное, все части его армии должны помогать друг другу при достижении общей цели, которую поставил перед ними главнокомандующий. Успех одного должен был немедленно поддержать другой, а в случае неудачи одного другой должен был немедленно спешить на помощь. «По сим обстоятельствам, – писал Румянцев Потемкину, – и считаю я засходственнее и полезнее вашему превосходительству, оставаясь еще на месте вашем настоящем, несколько раз показать неприятелю, против вас стоящему, виды отступления, вводя его чрез то в искушение, переправиться на сию сторону и, сим воспользовавшись, его поражать…»

Румянцев удовлетворил просьбу Потемкина и увеличил число казаков в корпусе. Оставил пехотный Пермский полк в его полном распоряжении, рекомендуя, правда, при этом «употребить» его для усиления поста в Гирсове «или держать оной при Ораше на надобной случай».

«Ваше превосходительство по благоискусству вашему не оставите, – писал Румянцев в заключение, – на основании сих моих предписаний, сделать из оных лучшее на пользу употребление. Об островах близ Гирсова, лежащих между реками Дунаем и Борщом, я ожидаю вскорости вашего уведомления: сухи ли они и во всякое ли время и удобны ли, чтобы на оных поставить войски и иметь посты?»

Наконец Румянцев получил долгожданную весть от генерала Вейсмана, что он перешел Дунай и занял большой Бабадагский мост, в 28 верстах от Тульчи. Потом подошел к Карасу и 27 мая рано утром атаковал двенадцатитысячный корпус под командованием Абдуллыарнаута, ЧеркесХасанпаши и татарского хана БашметГирея. И одержал над ним полную победу: у них 1100 убитыми, 100 пленными, кроме того, захвачены 16 пушек, весь неприятельский лагерь и обоз. Таковы потери неприятеля, который упорно сопротивлялся, и пришлось вести бой в его укреплениях. Наши потери – 2 офицера и 50 рядовых.

Но не успели смолкнуть пушечная пальба и благодарственные молитвы Всевышнему в честь этой победы, как Румянцеву пришла и дурная весть: попал в плен полковник князь Петр Репнин.

…С небольшим отрядом он перешел на другую сторону Дуная и атаковал неприятельский пост, который оказался гораздо многочисленнее, чем предполагалось. В завязавшейся перестрелке князь Репнин был трижды ранен, но продолжал руководить боем. Турки схватили его в тот момент, когда он последним покидал неприятельский берег, собираясь вернуться вслед за отрядом на свою сторону.

Случай этот привлек внимание Румянцева вовсе не тем, что небольшой отряд потерпел поражение в стычке с многочисленным неприятелем. На войне всякое бывает, и ничего необычного в том не виделось. Прискорбно было то, что солдаты и младшие офицеры даже не попытались освободить попавшего в плен своего предводителя. Вот это – позор для них и для всей армии.

Выяснив все обстоятельства этого прискорбного случая, Румянцев приказал «держать военный суд по всей строгости закона, чтобы впредь подобные и непростительные офицеров отговорки места не имели, ибо всегда во всяком благополучном действии офицеры присвояют себе весь успех и получают воздаяние, то равным образом отвечать они должны за все случившееся ко вреду, не слагая на одних солдат, коим они должны давать собою пример…».

Этот случай еще раз убедил Румянцева, что необходимо соблюдать военные предосторожности и в малых операциях, не говоря уж о таком предприятии, как переход всей армии через Дунай. Нужно все предусмотреть, все рассчитать, все взвесить.

Румянцев побывал на той стороне Дуная, в замке Гирсова, на высоте, где действовал Вейсман. И убедился, что здесь невозможно переходить всей армии. Двадцать шесть сильных гребцов на легкой запорожской лодке едва за четыре часа одолели перевоз через Дунай и его протоки. А когда высадились и Румянцев осмотрел окрестности, то увидел, что дороги к Силистрии очень плохи. К тому же выяснилось, что изза труднопроходимой местности невозможно установить бесперебойную связь с корпусом Вейсмана, успешно действовавшим за высотами Гирсова.

Тогда Румянцев поднялся вверх по Дунаю и решил переправлять на тот берег всю армию у местечка Гуробалы. Началась подготовка к решительным действиям. Но слишком противоречивы были сведения о неприятеле. И хотя большую награду пообещал фельдмаршал за пленного турка, но все они как сквозь землю провалились – ни одного не смогли достать. Но вскоре после победы Вейсмана под Карасу – целая толпа пленных турок, выбирай кого хочешь… Тридцать тысяч войска в Силистрии при шести пашах, визирь еще стоит в Шумле со своим войском, и все лето там же пробудет. Понятно, Румянцев всегда с осторожностью относился к известиям от пленных, но нельзя было не считаться с этими показаниями, которые свидетельствовали, что неприятель тоже готовится к встрече с ним, а это не сулит ничего приятного. К тому же и Потемкин рапортовал о том, что с верху Дуная к Силистрии подошли двадцать судов и высадили войска. Знал Румянцев и о том, что к месту намеченного перехода войска стягиваются турецкие войска. Так что эти сведения заставляли его соблюдать все меры военной предосторожности как на левом, так и при переправе на правый берег Дуная.

Главнокомандующий, взвесив все данные, решил атаковать отряд турок у Гуробал корпусом Потемкина с одной стороны, а Вейсман ударит с тыла, из глубины Задунайской области. А главный корпус армии одновременно с этими активными действиями изготовится к переправе. И в это же время Суворов вновь должен обрушиться на Туртукай. Так что все корпуса армии будут приведены в движение, а турки будут лишены возможности помогать друг другу, озабоченные своей защитой.


Разговор с сыном | Фельдмаршал Румянцев | Разведка боем