home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Людовик Капет, или Глава XVII[26]

Карнеги холл, дети мои.

Гекатомба.

Варфоломеевка!

— Смерть, где твоя победа?

— Здесь, приятель!

Алонсо уже испустил дух. Дороти на последнем издыхании. Инес и Мартин Брахам валяются в том, что я обязан описать столь привычным для вас выражением: море крови! Берюрье в таком же состоянии, как и я. Он прочищает ноздри, трясет мутной головой и с удивлением рассматривает два крупнокалиберных револьвера.

Моя дорогая маленькая «аббат» зовет на помощь. Ковыляет к салону, где видна голова метрдотеля.

— Вызовите полицию! Полицию! — кричит она.

Она показывает пальцем на Берю и меня и кричит: «Они убьют нас всех. Это были их сообщники».

Бывают в жизни моменты, когда можно парить в небесах без красненького воздушного шара, согласны? Ты даже более непобедим, чем нанюхавшийся наркоман, хотя у последнего ноздри открыты так же широко, как у улитки перед тем, как ее сварят. У тебя появляется неистовая ясность ума. Перед тобой открывается дорога такая, как Елисейские поля августовским воскресным днем.[27]

Я как будто пробудился в загородной гостинице после двенадцатичасового сна. Отдохнувший, готовый к атаке, предвидящий события, с отличным самочувствием! Внутри розовое блаженство, благодаря солидному фундаменту. Сердце спокойно, как при отдыхе в шезлонге. Сердце подзаряжено, будто всю ночь было включено в зарядное устройство.

— Толстый, — говорю я, — иди, возьми большую тачку американца на эспланаде перед детским садом и прикати ее сюда, черт с ними, с подъездными дорожками…

В трудные моменты Папаша не тратит времени на разглагольствования. Он отлично обходится жестами, говорящими сами за себя.

Вот и сейчас он засовывает за пояс артиллерию и удаляется тяжелыми шагами (как слон в «Книге Джунглей»).

Сам же я, единственный, неповторимый и сильно предпочитаемый сын Фелиции, продвигаюсь к салону, проскальзывая сквозь виноградные лозы и перешагивая через трупы.

Поравнявшись с Маэстро, наклоняюсь над ним для ощупывания.

Сердце стучит ровно.

— Эй, Ева! Аббат! Чарли! Мамзель X! — бросаю я красотке. — Смотри!

Нет нужды умолять ее!

Она уже нацелилась на меня. И весьма интенсивно, должен вам признаться. Тем более что она держит пушку, не знаю откуда взятую, вероятно, из-под сутаны. Она нацелилась на меня одним глазом, дорогуша, одним единственным первым делом, собираясь успокоить меня. Вы можете объяснить, что толкнуло меня окликнуть ее именно в эти доли секунды? Я — нет, но ведь это неважно, а? Не будешь же делать клизму в тот момент, когда кричат «улюлю». Бросаюсь плашмя рядом с Мартином Брахамом. Пуля свистит примерно в одном метре шестидесяти сантиметрах над нашими головами (измерять некогда).

— Вот сучка! — кричу я.

Мой револьвер гавкает.[28] Она вскрикивает. Ее оружие падает на плитки. Она получила маслину в свою мягкую лапку. Не люблю я разряжать в птичек, будь она последняя из последних, но инстинкт самозахоронения обязывает, козлятки мои. Когда шкура в опасности, человек делает что угодно, чтобы уберечь ее.

Она визжит, держа раненую руку здоровой. Приятно, что у человеческого существа две лапы, не так ли? Одна всегда может помочь другой. Думаю, что знаки дружеского расположения происходят от наличия двух рук.

— Эй, Ева! Смотри, я же тебе сказал.

Несмотря на страдания, она бросает взгляд.

Я акробатически подбрасываю револьвер в руке, чтобы перехватить его за ствол.

И затем «р-раз!» Я с силой обрушиваю его на пагоду Мартина Брахама.

Маэстро дергается, потом его тело долго вибрирует.

— Теперь иди сюда, мисс кюре!

Она сильно испугана моими действиями. Забыла даже про раненую руку. Видя, что она не двигается, я опять беру револьвер за рукоятку и прижимаю ствол к черепушке Мартина.

— Иди сюда или я вышибу ему мозги!

Она приближается довольно бодро. Одновременно командир Берю и его экипаж вваливаются на террасу, изничтожив двадцать восемь карликовых розовых кустов.

— Порядок, Толстый! — бросаю я. — Надо спешить. Загружай этого типа (указываю на убийцу) и этих двух женщин! Показываю ему на Инес и аббата.

Мастард бросает игривый взгляд на Еву.

— В самом деле, он был бы милой дамочкой, если привести его в порядок, — соглашается он.

Все трое свалены в кучу на заднем сиденье тачки. Стоя на коленях на переднем сиденье, Берю держит их под прицелом стволов, столь любезно предоставленных господами клоунами в качестве средства убеждения.

Я рулю быстро. Соображаю на ходу. Слуги уже должны вопить в квакофон. Разбудить пандору посреди ночи — это требует времени. Лучники не перегородят дорог по простому звоночку. Они начнут с процедуры посещения места убийства. Жареным запахнет не раньше чем через час. Значит, у меня есть время.

Действовать четко, но не закусывать удила. Как говорит Поль Клодель в своей оде Помпиду, не надо никогда путать свежую мочу и первое причастие, ибо применяются совсем разные свечки.

Автострада…

Нажимаю. У этой балерины мощность такова, что брюхо липнет к спине, как только тронешь педальку.

Лента шоссе пластается под нами, как в фильме-погоне.

Вот уже и аэропорт. Взлетная полоса иллюминирована. Здание почти безлюдно. Останавливаюсь в тени на площадке для парковки.

— Жди меня здесь, Толстый. Разуй глаза и поливай при малейшей несообразности.

— Может быть, даже до того! — обещает Мастард. — У меня на батате шишка больше, чем Теиде.

Предоставленный сам себе, проникаю в аэропорт. Дружок «бум-бум» в кармане, но руку держу на рукоятке. То, что я делаю, есть ужасное безрассудство, но я ведь ужасно безрассуден!

Как и чувствовалось снаружи, внутри пусто. Никого! Совершенно никого в зале отлета. Ничего более сбивающего с толку, чем это огромное новое освещенное помещение, в котором ни единой живой души.

Карабкаюсь на второй этаж, где осуществляется загрузка.

Нахожу очень старого типа в голубом комбинезоне, занятого подметанием пространства, которое так велико, что у него не хватит жизни, чтобы его пройти.

— Сеньор!

Он поднимает обесцвеченные глаза на видного Сан-Антонио.

— Есть ли еще самолеты на отправку?

— Нет.

— Давно ли улетел последний?

Он пожимает плечами, смотрит в сторону полосы…

— Сейчас улетит.

— Куда?

— Не знаю, это частный рейс.

Бегу к выходной двери. Закрыто! К другой: закрыто, быстро! Черт побери! Быстро! Последняя. Тоже заперта! Барабаню, ломая ногти. Ищу электрическую систему запора! Не нахожу, зараза!

Снова зову мастера метлы.

— Как открыть? Это срочно!

— Запрещено. Конец, закрыто!

— У вас есть ключ?

— Нет!

Прицеливаюсь в запор двери.

Бух-ба-бах!

Взрыв наполняет, отражается, скачет, рычит, бумерангирует, детонирует… Старичок бросается на пузо, читая «Отче наш». Дверь со скрипом открывается. Выскакиваю наружу!

«Неужели слишком поздно, ребята!» — говорю я вам и себе. На краю полосы стоит «Мираж-20».

Прыгаю в электромобильчик, которых так много в каждом аэропорту.

Кажется, что я всегда водил его. Нажимаю первую же кнопку и он заводится. Двигаю первый рычаг — трогается.

Рву в направлении полосы. Два двигателя самолета уже хрюкают. Надеюсь, меня заметят в диспетчерской!

Но вот я уже на полосе. Увы, за 800 метров до самолета. Нет, подождите, дайте сосчитать: только за 795. В башке у меня сегодня счетная машинка!

Останавливаюсь на минутку. Что делать, орел или решка? Если «Мираж-20» рванется, столкновение неизбежно. Сан-А превратится в тесто, а леталка в кучу железных обломков.

Не могу же я остановить его голыми руками!

Двигатели взвывают.

Мне кажется, что «Мираж» двинулся.

Нет, это только мираж!

Завывание турбин стихает. Ругательства умеряют пыл. Понимая, что меня заметили, рулю к нему, не уступая середины полосы.

Дверь птички открыта. Но радист, который стоит на пороге, не сбросил спасательной лестницы в рай. Кажется, он не в настроении.

— Ну вы даете! — восклицает он по-французски. — Что за манеры, какая муха вас укусила?

— Куда вы летите?

— В Касабланку. Но что вы делаете?

— Подтягиваюсь на руках, мой друг. Простое упражнение по подтягиванию.

Он хочет вытолкнуть меня. Но получает право сам совершить кульбит внутрь повозки. К счастью для него, ибо двигатели аппарата резко взвывают.

— Оставайтесь в кабине и ложитесь! — кричу я пилоту.

Три клоуна здесь. Уже не в маскарадном виде, но еще не разгримированные до конца. У них нет времени расстегнуть ремни безопасности и они открывают огонь, хватая оружие, разбросанное вокруг.

Меня спасает то, что они стеснены в движениях. Угол стрельбы ограничен. Я успеваю нырнуть под кресло. Рыбкой! Испускаю ужасный крик.

— Туше! — радуется один из кровавых марионеток.

После этого они отстегиваются.

И на этот раз ошибаются: встают одновременно все втроем. Подарочек для стрелка в моем положении.

Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!

Нет жалости для убийц.

Расстреливаю всю обойму. Надо же, они сами снабдили меня оружием. Ирония судьбы!

Послав последнюю пчелку, поднимаюсь. Я уверен в себе. Я знаю, когда я в форме. Три мерзавца валяются кучей на полу «Миража», все более или менее мертвые или смертельно раненные.

Поворачиваюсь к бледному пилоту, который поднимает руки.

— Больно, командир! — говорю я ему. — Речь идет не о сведении счетов между негодяями, я комиссар Сан-Антонио из парижской оперы. Вы свидетель, что они стреляли первыми и что, следовательно, я находился в состоянии необходимой обороны. А сейчас, извините, мне еще нужно подмести кое-что кое-где. Увидимся позже на ужине в местной псарне.

Выпрыгиваю из птички и галопирую, чуть не теряя штаны, по полосе, расцвеченной шизантемами (как сказал бы Берю, если бы мог).

Черт, совсем забыл сказать вам… Вот голова садовая: перед тем, как смыться, я захватил коричневый пакет, который приволок скрипач из какого-то уголка у Нино-Кламар.


Людовик XVI | Потому что красивый | Наполеон XVIII [29]