home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 90

Каркассон

Когда июльский зной выкрасил пастбища между Ренн-ле-Шато и Ренн-ле-Бен в бурый цвет, заключение показалось Леони невыносимым. Она нуждалась в перемене обстановки.

Разговоров о Домейн-де-ла-Кад становилось все больше. В последний раз, когда они с Луи-Анатолем выбрались в Ренн-ле-Бен, атмосфера там оказалась настолько неприятной, что они решили в ближайшее время больше не ездить в городок. Вместо былых улыбок и приветствий — молчание и подозрительные взгляды. Она не хотела подвергать Луи-Анатоля столь неприятному испытанию.

Предлогом для экскурсии Леони выбрала национальный праздник. В честь более чем столетней годовщины штурма Бастилии 14 июля в средневековой цитадели Каркассона устраивали фейерверк. Леони ни разу не бывала в этом городе с давней короткой и мучительной поездки с Анатолем и Изольдой, но ради племянника — как запоздалый подарок к его пятому дню рождения — постаралась забыть о тяжелых воспоминаниях.

Она решила уговорить Изольду ехать с ними. Состояние ее тети в последнее время ухудшалось. Она уверяла, что за ней следят с дальнего берега озера, что из-под воды на нее смотрят лица. Она видела в лесу дым, когда никто не разводил там костра. Леони не хотелось оставлять ее на несколько дней даже в заботливых и умелых руках Мариеты.

— Пожалуйста, Изольда, — шептала она, поглаживая ее по руке. — Тебе так полезно будет на время выбраться отсюда. Подставить лицо солнцу. — Она сжала пальцы тети. — И для меня это так много значит. И для Луи-Анатоля. Лучшего подарка от тебя на день его рождения и не придумаешь. Поедем с нами, пожалуйста.

Изольда подняла на нее взгляд своих глубоких серых глаз, казавшийся одновременно неизмеримо мудрым и пустым, невидящим.

— Если ты хочешь, — сказала она своим серебристым голосом, — я поеду.

Леони так удивилась, что бросилась обнимать Изольду, едва не напугав ее. Она чувствовала, как исхудало ее тело под одеждой и корсетом, но решила не думать об этом. Она не ожидала согласия и теперь просто радовалась. Быть может, это знак, что тетя, наконец-то, готова обратить взгляд в будущее. Тогда, быть может, настанет время ей поближе познакомиться со своим чудесным сыном.

Они сели в поезд на Каркассон всей небольшой компанией. Мариета не сводила глаз с госпожи, а Паскалю досталось развлекать Луи-Анатоля военными рассказами о недавних подвигах французской армии в западной Африке, Дагомее и на Берегу Слоновой Кости. Паскаль так живо описывал пустыню, грохочущие водопады и затерянные миры на вершинах недоступных плоскогорий, что Леони заподозрила, не черпает ли он свои истории больше из романов мсье Жюля Верна, чем со страниц свежих газет. Луи-Анатоль, в свою очередь, развлекал пассажиров историями мсье Бальярда о средневековом рыцарстве. У обоих выдалась весьма приятная поездка, полная кровожадных рассказов.

Они прибыли 14 июля к обеденному времени и нашли временное жилье в нижней Бастиде, рядом с собором Сен-Мишель, подальше от отеля, где останавливались шесть лет назад Изольда с Анатолем и Леони. Остаток дня Леони провела с восторженно смотревшим на все круглыми глазами племянником, угощая его мороженым щедрее, чем позволяло благоразумие.

К пяти часам они вернулись домой отдохнуть. Леони нашла Изольду лежащей на кушетке у окна с видом на сад бульвара Барбе. Сердце у нее упало, когда она поняла, что Изольда не собирается с ними смотреть фейерверк.

Леони промолчала в надежде, что ошиблась, но когда подошло время вечернего зрелища, Изольда объявила, что слишком слаба, чтобы толкаться в толпе. Луи-Анатоль не был разочарован, потому что и не ждал, что мать пойдет с ними. Зато Леони поймала себя на несвойственном ей раздражении: неужели даже по такому случаю Изольда ради сына не может сделать над собой усилия?

Оставив Мариету прислуживать хозяйке, Леони и Луи-Анатоль вышли на улицу с Паскалем.

Зрелище было заказано и оплачено местным промышленником мсье Сабатье, изобретателем аперитива Л'Ор-Кина и ликера «Мишлен», известного как «ликер Ренна». Это был первый опыт, но обещали, что если зрелище пройдет с успехом, то на будущий год устроят такое же, только больше и лучше. Присутствие Сабатье чувствовалось повсюду: в листовках, которые Луи-Анатоль сжимал в кулачках, в сувенирах на лотках и в афишах на стенах.

С наступлением сумерек толпа начала скапливаться на правом берегу Од, в квартале Триваль, глазея на реставрированные бастионы крепости. Дети, садовники и служанки из больших домов, продавщицы и мальчишки-посыльные толпились вокруг церкви Сен-Жимер, в которой Леони когда-то пряталась от грозы с Виктором Константом. Она отогнала от себя воспоминание.

На левом берегу люди собирались у госпиталя, занимая каждую приступку и зацепку для рук. Дети влезали на стену у капеллы Сен-Винсент-де-Поль. Из Бастиды сходились к Порт де Якобинс и выстраивались вдоль берега. Никто толком не знал, чего ждать.

— Полезай-ка наверх, Пишон, — сказал Паскаль, вскидывая Луи-Анатоля себе на плечи.

Леони с Паскалем и Луи-Анатолем заняли место на Старом мосту, втиснувшись в одну из островерхих сквозных ниш. Леони громко шепнула на ухо Луи-Анатолю, словно поделившись большим секретом, что сам епископ Каркассонский, говорят, вышел из своего дворца, чтобы полюбоваться на торжество в честь Французской республики.

Когда совсем стемнело, посетители соседних ресторанов потянулись к Старому мосту. В толпе началась давка. Леони подняла голову к племяннику, опасаясь, что ему уже хочется домой и что шум и запах пороха напугают его, но с радостью увидела на лице мальчика ту же напряженную сосредоточенность, какая появлялась на лице Ашиля, когда тот садился за пианино, обдумывая новую композицию.

Леони улыбнулась. Ей все чаще удавалось радоваться воспоминаниям, побеждая всеохватное чувство потери.

В эту минуту началось представление. Средневековые стены озарились яростными оранжевыми и красными огнями, валил разноцветный дым. Ракеты взлетали в ночное небо и взрывались. Облака едкого дыма скатились с холма к реке и через нее. У зрителей защипало глаза, но великолепие зрелища вполне возмещало это неудобство. Темно-синее небо озарялось то лиловым, то зеленым, белым и красным фейерверком, а цитадель была окутана пламенем и ослепительным светом.

Маленькая потная ручонка Луи-Анатоля протянулась к плечу Леони. Она накрыла ее своей. Быть может, это новое начало? Быть может, горе, которое так долго, слишком долго, омрачало ее жизнь, ослабит хватку и позволит подумать о светлом будущем?

— Будущем… — сказала она чуть слышно, вспомнив Анатоля.

Его сын услышал ее слова.

— В будущем, тетя Леони, — подхватил он и, помолчав, добавил: — Если я буду хорошо себя вести, мы сюда приедем на будущий год?

Когда зрелище закончилось и толпа рассеялась, Паскаль на руках отнес сонного мальчика в гостиницу.

Леони уложила его в постель, пообещала, что это приключение не последнее, поцеловала его на ночь и вышла, как всегда оставив горящую свечу, чтобы отгонять ночных чудовищ, призраков и злых духов. Все тело у нее ныло от усталости, вызванной волнениями дня и воспоминаниями. Весь день ее память терзали мысли о брате и чувство вины за то, что она привела к ним Константа.

Чтобы наверняка уснуть, Леони приготовила снотворную пилюлю, посмотрела, как белый порошок растворяется в бокале с горячим бренди, медленно выпила, забралась в постель и погрузилась в глубокий сон без сновидений.


Туманный рассвет коснулся воды Од, в бледном утреннем свете мир снова обрел форму.

Берега реки, набережные и мостовые Бастиды были засыпаны бумажками и листовками. Обломок самшитовой трости, несколько листков с нотами, затоптанных ногами толпы, потерянная хозяином шапка. И повсюду — реклама мсье Сабатье.

Воды реки были гладкими как зеркало и почти неподвижными в рассветной тишине. Старый лодочник Баптистин Крос, известный всему Каркассону как Тисту, направлял свою громоздкую плоскодонную баржу к Пашеройской плотине. Здесь, выше по течению, почти не было следов всенародного праздника. Ни оболочек от ракет, ни листовок и афиш, ни висящего в воздухе запаха пороха и горелой бумаги. Его спокойный взгляд был устремлен в лиловое небо на севере, над Монтань-Нуар, понемногу окрашивавшееся красками дня.

Шест, которым Тисту толкал баржу, за что-то зацепился. Он нагнулся посмотреть, что там такое, ловко сохраняя привычное равновесие.

Это был труп. Старый лодочник медленно развернул баржу. Вода плескалась у самых бортов, но не переливалась внутрь. Он застыл, прислушиваясь. Проволока паромной переправы, тянувшаяся над его головой с берега на берег, как будто пела в тишине раннего утра, еще не нарушенной даже шепотом ветра.

Воткнув шест глубоко в речной ил, чтобы закрепить лодку, Тисту встал на колени и заглянул в воду. Сквозь прозрачную зелень он различил очертания женского тела, лежавшего у самой поверхности вниз лицом. Тисту был рад этому. Стеклянные мертвые глаза утопленников надолго застревали в памяти, как и посиневшие губы и удивление на желтом разбухшем лице. «Не долго пролежала в воде», — подумал Тисту. Тело еще не успело разбухнуть.

Женщина выглядела на удивление спокойной, ее длинные светлые волосы колебались в струе течения, как водоросли. Тугодума Тисту зачаровало их равномерное движение. Спина у нее была выгнута дугой, руки и ноги изящно свисали вниз, словно она была чем-то привязана к речному дну.

— Опять самоубийца, — пробормотал он. Упершись коленями в борт, Тисту подался вперед и перегнулся к воде. Протянул руку и сжал в кулаке серую ткань платья женщины. Дорогая материя — это чувствовалось сразу, даже сквозь нанесенный рекой ил. Он потянул. Лодка опасно качнулась, но Тисту проделывал это далеко не в первый раз и знал, что она не перевернется. Вздохнув поглубже, он снова потянул, для надежности уцепив платье за ворот.

— Раз, два, три, взяли! — приговаривал он, перетаскивая тело через борт и сваливая его, как пойманную рыбу, на мокрое дно лодки.

Тисту утер лоб концом шарфа и перевернул шапочку эмблемой предприятия к затылку. Рука сама собой согнулась и перекрестила грудь. Машинальное движение, не требующее веры.

Он перевернул труп. Женщина, уже не молоденькая, но еще красивая. Серые глаза ее были открыты, прическа в воде растрепалась, но она, конечно, из благородных. Белые руки без мозолей, не то что у тех, кому приходится работать, чтобы жить.

Сын обойщика и швеи, Тисту сразу узнал материю из хорошего египетского хлопка. Нашел и метку портного — парижского, — оставшуюся на воротнике. На шее у нее был серебряный медальон — литой, а не из дутого серебра — с двумя миниатюрами внутри: сама дама и черноволосый молодой человек. Тисту не тронул его. Он был честный человек — не то, что мародеры, работавшие у плотины в центре города, те бы обобрали труп до нитки, прежде чем сдать его властям, — но ему нравилось знать, кого он вытащил из воды.


Изольду опознали быстро. Леони заявила об ее исчезновении на рассвете, как только проснувшаяся Мариета обнаружила, что ее госпожа пропала.

Им пришлось задержаться дня на два для выполнения формальностей и заполнения бумаг, но заключение не вызывало сомнений: самоубийство, совершенное в помрачении рассудка.

В тихий, душный и знойный июльский день Леони в последний раз привезла Изольду в Домейн-де-ла-Кад. Повинную в смертном грехе самоубийства, ее не позволили хоронить в освященной земле. Да и Леони невыносима была мысль, что Изольда будет покоиться в фамильном склепе Ласкомбов.

Она заручилась услугами кюре Гелиса из Кустоссы — деревушки с разрушенной церковью между Куизой и Ренн-ле-Бен — и тихо похоронила ее на земле Домейн-де-ла-Кад. Она бы обратилась к аббату Соньеру, но решила, что сейчас, когда его обвинители все не умолкали, не стоило втягивать священника в новый скандал.

В сумерках 20 июля 1897 года они опустили Изольду в могилу рядом с Анатолем, на мирном клочке земли над озером. В траву легла новая скромная каменная плита с именами и датами.

Вслушиваясь в бормотание молившегося кюре, крепко сжимая ручонку Луи-Анатоля, Леони вспоминала похороны Изольды, разыгранные шесть лет назад в Париже. Воспоминание обрушилось на нее так тяжело и остро, что перехватило дыхание. Вот она сама стоит в их старой гостиной на улице Берлин, сложив ладони перед закрытым гробом, в стеклянной миске на приставном столике плавает единственный пальмовый лист. Болезненный аромат обряда и смерти проник в каждый уголок квартиры: запах свечей и благовоний, зажженных, чтобы заглушить запах трупа. Только никакого трупа, конечно, не было. А этажом ниже Ашиль бесконечно бьет по клавишам пианино, белые и черные ноты пробиваются сквозь половицы, и Леони кажется, что музыка сведет ее с ума.

Теперь, слушая стук земли о крышку гроба, она утешала себя тем, что Анатоль избавлен по крайней мере от этого.

Как будто уловив ее настроение, Луи-Анатоль дотянулся и обнял ее за талию своей маленькой рукой.

— Не беспокойся, тетя Леони. Я о тебе позабочусь.


Глава 89 | Святилище | Глава 91