Book: Грехи отцов. Том 1



Грехи отцов. Том 1

Ховач Сьюзан

Грехи отцов Том 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЭМ. 1949

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вскоре после моего возвращения из Германии той беспокойной весной 1949 года босс спросил меня, не хотел бы я жениться на его дочери. Я сразу сообразил, что это уникальный шанс. Хотя я был немолод и искушен, никогда не доводилось мне получать подобное предложение от отца будущей невесты, который даже не счел нужным поставить ее в известность и тем более заручиться согласием.

— Ну как? — ободряюще произнес Корнелиус, прежде чем мое молчание привело к неловкости. — Что ты скажешь?

Я точно знал, что хотел сказать. У немцев есть выражение. «Ohne mich», я слышал его много раз во время недавней поездки. «Без меня». Эти скупые слова красноречиво отражали мое разочарование послевоенной Европой.

— «Ohne mich», — ответил я машинально, забыв о правилах приличия, но, к счастью, Корнелиус не знал немецкого. Его непонимающий взгляд позволил мне выиграть несколько лишних секунд, которыми я воспользовался, чтобы собраться. Как только он холодно произнес «Прошу прощения?», я ответил без колебаний: «Это означает «на редкость удачная мысль!» и сопроводил эти слова самой теплой улыбкой. Двадцать три года, которые я провел на Уолл-стрит, работая в отделе инвестиций крупного банка, даже чрезмерно развили мой инстинкт самосохранения.

Мы сидели в его кабинете, и сквозь застекленную дверь комната освещалась послеполуденным солнцем. Огромное здание банка, пережиток прошлого века, построенное в стиле Ренессанс, стояло на углу Уолл-стрит и Уиллоу-стрит, под номером один, но, казалось, кабинет старшего партнера находится в сотне миль от шумных кварталов Манхеттена. Во внутреннем дворике пышно цвела магнолия, навевая воспоминания о невозвратно ушедших летних днях в имении штата Мэн, где мой отец служил садовником, и о прекрасных летних днях в довоенной Германии. Внезапно мне стала невыносима красота цветущей магнолии. Я отвел взгляд, и, оглядевшись, с мрачной отчетливостью увидел громоздкую мебель, резкие, без полутонов краски, картины над камином и беспокойного маленького человечка за столом старшего партнера.

— Ты сделаешь это, Сэм? — Казалось, он вот-вот потеряет сознание от напряжения. — Ты это устроишь?

Я подумал о том, сколько раз слышал от него подобные вопросы, а когда я снова посмотрел в окно за его спиной, то увидел не магнолии, а черноту высокой стены со следами городской грязи и дверь, давно заложенную кирпичом, которая когда-то вела на Уиллоу-стрит.

— Ну погоди же минуту! — со смехом возразил я. — Не торопи меня, это важное событие! Не каждый день закоренелый, сорокалетний холостяк получает столь неожиданное предложение от своего босса!

— Сэм, я знаю, я точно знаю, что это единственное решение возникшей проблемы...

— Не думай, что я не сочувствую тебе. Вероятно, нелегко быть отцом восемнадцатилетней дочери, которая попыталась сбежать с плейбоем. Однако, несмотря на то что я один из самых старых твоих друзей и, без сомнения, самый преданный твой партнер, полагаю, тебе следует обратить внимание на то, что, возможно, я не самый лучший кандидат на роль твоего зятя. Конечно, я ценю то огромное доверие, которое ты мне оказываешь...

— О, ради Бога! — раздраженно сказал Корнелиус. — Будем честными на этот счет! Что должен делать человек, имеющий красавицу дочь, наследницу состояния? Если у него есть хоть крупица здравого смысла, он выдаст ее замуж за того, кому доверяет, пока какой-нибудь проклятый жиголо не разбил девчонке жизнь!

— Да, но...

— Сложность в том, что я доверяю очень немногим. Честно говоря, на сто процентов я доверяю лишь троим друзьям, с которыми познакомился еще до того, как Пол оставил мне свои деньги. И поскольку Джейк женат, а Кевин гомосексуалист, остаешься только ты. Черт тебя побери, Сэм, не могу понять, почему ты тянешь с ответом! Ты уже сто лет твердишь, что хотел бы жениться, и ты прекрасно знаешь, что я сделаю этот брак достойным тебя во всех отношениях. Ради Бога, что тебя смущает?

На это я бы мог дать не один ответ, но, если бы попытался быть честным, это лишь затянуло бы разговор, а мне хотелось прекратить его как можно быстрее. Корнелиусу необходимо время, чтобы успокоиться, побег Вики с этим «Ромео» вверг его в паническое состояние. Но если я дам ему возможность обрести душевное равновесие, он вскоре поймет, что лучше оставить свои несбыточные матримониальные планы. Прочистив горло, я приготовился погрешить против истины и с помощью лжи выкарабкаться из щекотливой ситуации.

— Никаких затруднений, — мягко произнес я. — Я не из тех, кто упускает свой шанс, но дай мне пару дней, чтобы привыкнуть к этой мысли, хорошо? Я человек, а не робот, чтобы мгновенно давать ответ после нажатия кнопки!

— Ну что ты, Сэм! Я никогда не считал тебя роботом, ты это знаешь, и, надеюсь, ты никогда не считал меня безумным ученым, который нажимает на все неисправные кнопки! — Он улыбнулся своей самой привлекательной мальчишеской улыбкой, которая придавала ему такой невинный вид, и, легко поднявшись, протянул мне руку. Его глаза излучали расположение. — Спасибо большое, Сэм, — сказал он, — уверен, ты меня не подведешь.

Не успели мы пожать друг другу руки, как зазвонил белый телефон на его столе, подключенный к его частной линии.

— Это, должно быть, Алисия, — сказал Корнелиус, изменившимся голосом. — Она обещала позвонить, если Вики притронется к пище, которую оставляют у нее под дверью. Извини, Сэм...

Я удалился.

Нелегко работать под началом ровесника. Еще труднее, когда босс является твоим другом, особенно если эта дружба продолжается двадцать четыре года. Мне, как и Корнелиусу исполнился сорок один год, а впервые мы встретились в 1925 году, будучи семнадцатилетними подростками. Несмотря на то, что общий бизнес укрепил нашу дружбу, как ни парадоксально, банк и объединял, и разделял нас. Долгое время мы были на равных, но когда Корнелиус стал боссом, положение изменилось. Я уважал Корнелиуса, и мы хорошо ладили, но иногда я не мог не чувствовать своего подчиненного положения. Но в тот день, когда он попытался заставить меня жениться на его дочери, это было совершенно невыносимо. Нас познакомил Пол Ван Зейл, двоюродный дед Корнелиуса. Безгранично богатый, безгранично влиятельный, имеющий образцовую жену, владелец инвестиционного банка на Уолл-стрит и большого особняка на Пятой авеню в Нью-Йорке, а также летней резиденции в Бар-Харборе, штат Мэн, Пол принял большое участие в моей судьбе. Я был сыном немецких эмигрантов. Мои родители, садовник и экономка, ухаживали за летним домом Пола в долгие интервалы между его визитами, и, будучи сыном слуг, едва ли я мог ожидать от него внимания к своей персоне, когда он приезжал в Бар-Харбор на отдых. Однако, когда мне было семнадцать, он пригласил меня и еще двоих юношей погостить в его доме, чтобы составить компанию внучатому племяннику, который приехал из Огайо на летние каникулы. Корнелиус был единственным его родственником мужского пола. Не имея собственных сыновей, Пол решил, что пришло время проверить, готов ли внучатый племянник выдержать бремя состояния Ван Зейлов.

Сначала я не знал, о чем говорить с Корнелиусом, а также с двумя другими мальчиками. Надо сказать, Пол собрал довольно странную компанию, и, хотя всем было по семнадцать лет, казалось, у нас нет ничего общего. Кевин Дейли, сын богатого политика, учился в престижной школе на Восточном побережье, между нею и моей средней школой в Бар-Харборе лежала целая пропасть. Джейк Рейшман, выходец из нью-йоркской еврейской аристократии, жил во дворце на Пятой авеню, чего я, выросший в домике привратника в имении Ван Зейла, не мог себе даже представить. Кевин производил впечатление неисправимого, уверенного в себе экстраверта; Джейк казался невероятно жизнерадостным и утонченным. В их присутствии я сознавал свою социальную неполноценность, и если бы не тот факт, что Корнелиус даже больше меня тяготился их обществом, я мог бы упустить блестящую возможность выдвижения, предоставленную Полом, и удалился бы в отчаянии в свою сторону.

Однако Полу удалось подружить нас. В конце того лета нас объединило уважение к этому незаурядному человеку и единодушное стремление достигнуть таких же успехов в жизни, каких добился он. А когда в 1926 году он снова пригласил нас на каникулы в имение в качестве своих протеже, мы с нетерпением ждали предстоящей встречи.

Но наше общение длилось недолго. Вскоре после этого Пола убили. В те дни люди его положения зачастую становились жертвами большевистских фанатиков. Несмотря на то, что Пола повсюду сопровождал телохранитель, человек, который устроил заговор с целью убить его, оказался чрезвычайно предусмотрительным. Всех потрясла эта смерть, а затем последовало еще одно потрясение, его завещанием: своим наследником Пол объявил Корнелиуса. Этим он дал понять, что считает своего внучатого племянника достаточно сильным, чтобы принять такую ответственность, и со временем все поняли, что подобное доверие имело все основания.

У Корнелиуса было слабое здоровье и хрупкий вид. В восемнадцатилетнем возрасте он все еще выглядел как школьник, всегда почтительно разговаривал со старшими, а его улыбка вызывала у женщин непреодолимое желание заботиться о нем. Трудно было найти человека, который выглядел бы более безобидным, но никто, как однажды сухо заметил Пол, не мог более искусно использовать известный прием вампира, добирающегося сразу до яремной вены.

Корнелиусу понадобилось несколько лет, чтобы стать старшим партнером банка, и к тридцати годам его жизнь стала точной копией жизни Пола. У Корнелиуса был собственный банк на Уолл-стрит, образцовая жена, особняк на Пятой авеню и имение в Бар-Харборе; он унаследовал и преумножил богатство Пола, его успехи и его славу.

Мои успехи тоже оказались неплохими. После смерти Пола в 1926 году я переехал в Нью-Йорк, поскольку Корнелиус, будучи убежденным реалистом, понял, что ему скоро понадобится верный союзник, в то время как я, оставаясь неисправимым авантюристом, был полон решимости не упустить шанс добиться богатства и успеха. Конечно, никто из партнеров Ван Зейла не принимал нас всерьез. Они принимали нас за пару школьников, играющих в банкиров, и посмеивались, заранее списывая нас со счетов, поскольку полагали, что наши мечты обречены на неизбежную неудачу.

Я часто вспоминаю о тех, кто смеялся над нами в 1926 году.

Они все уже умерли.

Когда мы начинали работать, наиболее могущественным человеком в банке оставался любимый партнер Пола Стивен Салливен, который был лет на двадцать старше нас с Корнелиусом. Огромный, резкий, яркий — Стивен поначалу пугал нас, но вскоре мы оба поняли, что именно этого человека нам предстоит вытеснить из банка, чтобы Корнелиус смог занять столь желанное кресло старшего партнера.

— Конечно, будет трудно от него избавиться, — сказал Корнелиус, призвав весь свой талант для составления долгосрочного плана, — но не вижу причины, чтобы не наметить в перспективе его устранение. Было бы желание, а средства найдутся.

Мы это уладили. Мы отделались от него. Вскоре после этого он умер. Косвенно на нас лежала ответственность за его смерть, хотя Корнелиус с этим никогда бы не согласился. Он говорил, что вряд ли наша вина есть в том, что Стив врезался в дерево на своем автомобиле, выпив предварительно бутылку виски. Корнелиус никогда не признавал своей вины. Он любил повторять: «Я был вынужден сделать то, что сделал», — и тут же переводил разговор на другую тему. Казалось, он обладал редкостным талантом отгораживаться от прошлого, если не хотел о чем-то вспоминать. Я часто завидовал этому таланту, поскольку так хотелось забыть не только о своей вине перед Стивом Салливеном, но и о том, что я американский немец, который не принимал участия в войне.

Я недавно вернулся из Германии после своего первого послевоенного отпуска. С тех пор как приехал в Нью-Йорк, я только об этом и думал и знал, что воспоминания будут преследовать меня с невыносимой ясностью: города в руинах, зловещая тишина разрушенных деревень, смеющиеся солдаты союзников на улицах — и, наконец, идущий рядом со мной солдат американской армии, насвистывающий «Лили Марлен»...

В тот апрельский вечер 1949 года, покинув офис босса, я понял, что по сравнению с увиденным в Германии идиотское предложение Корнелиуса жениться на его дочери можно посчитать шуткой. Однако юмористическое настроение быстро развеялось. Мое положение слишком опасно, и когда я поднимался по задней лестнице, то понял, что прерывисто дышу не только от чрезмерных усилий, но и от крайнего напряжения.

Я вошел в свой кабинет. На письменном столе лежали стопки писем, ожидавших моей подписи, шесть розовых листков с телефонными сообщениями и длинная служебная записка от моего личного помощника, но я все проигнорировал и сделал себе двойной мартини с «Бифитером» и льдом и направился к телефону...

Только на девятый звонок Тереза сняла трубку.

— Привет, — сказал я. — Ты занята?

— Я готовлю джамбалайю[1] Кевину к обеду и гадаю, хватит ли у него смелости ее есть. А ты как?

— Нормально. Смогу ли я сегодня тебя увидеть?

— Ладно...

— Я солгал. Я чувствую себя ужасно. Как насчет выпивки? Я буду сидеть на кухне, пока ты будешь стряпать.

— Хорошо, давай.

— Ты самая лучшая девушка во всем Нью-Йорке. Я уже еду.

Я познакомился с Терезой в доме моего друга Кевина Дейли четыре месяца назад. Ежегодные рождественские вечеринки Кевина стали единственным случаем, по которому я, Джейк Рейшман, Корнелиус и Кевин, встречались под одной крышей; летние каникулы в Бар-Харборе под покровительством Ван Зейла остались для всех нас в далеком прошлом.

— Братство Бар-Харбора! — воодушевленно воскликнул Кевин, когда мы все четверо встретились после войны. — Или же точнее «мафия Бар-Харбора»!

Действительно, слово «братство» звучало слишком сентиментально для описания уз, существовавших между нами, и даже слово «дружба» не подходило для точного обозначения наших отношений. Раньше мы с Джейком изредка встречались и обсуждали дела, но с тех пор, как Джейк возглавил собственный банк, он предпочитал иметь дело исключительно с Корнелиусом. Корнелиус регулярно встречался с Кевином на собраниях правления Фонда изящных искусств Ван Зейла, но редко виделся с ним неофициально, в то время как я почти потерял связь с Кевином до того, как встретил Терезу. На первый взгляд казалось, что мы с Корнелиусом были дружнее всех, но я подозревал, что ближе всего Корнелиусу был Кевин. Они встречались на равных. Корнелиус любил клясться, особенно после бокала шампанского, что он считает меня своим братом, и всегда старался держаться на равных, постоянно повторяя, что я незаменим, но оба мы ясно осознавали истинное положение. Это была темная сторона наших отношений, которую мы молчаливо признавали, но никогда не обсуждали. Незаменимых, как известно, нет. Я знал это так же, как то, что Корнелиус всегда будет боссом, а я — если не потеряю благоразумия — его правой рукой, но я не тратил зря времени на то, чтобы размышлять на эту тему. Это была правда жизни, и ее следовало принимать без лишнего шума.

— Вы, банкиры! — говорил Кевин презрительно, когда мы напивались до того, что пускались в воспоминания. Он не скрывал своего неуважения к Уолл-стрит, но следил за карьерой каждого из нас с неослабевающим интересом писателя, занятого поиском нового материала. В 1929 году, когда Кевин бросил юридический факультет Гарвардского университета, чтобы обосноваться в Нью-Йорке, где он намеревался стать писателем, из-под его пера вышел всего один рассказ. Теперь уже много лет он писал пьесы. Ранние производили приятное впечатление, поздние вызывали лишь недоумение. Он давно уже переехал из модной мансарды в модный особняк в Гринвич-Виллидж, западной части Вашингтон-сквер.

Кевин полюбил свой дом. Как-то Корнелиус предположил, что этот дом заменил ему семью, которая не смогла смириться с его образом жизни. Бесспорно, Кевин потратил большую сумму денег на создание образцового дома. Чтобы не оставлять дом без присмотра, он превратил верхний этаж в мастерскую и решил сдавать ее внаем. Каждая из его квартиранток держалась не более полугода. Молодые, привлекательные, неизменно белокурые особы были либо писательницами, либо художницами или скульпторами; музыкантшам дорога была заказана, поскольку они создавали слишком много шума. Девушки приходили в восторг от платы за квартиру и оттого, что хозяин не стремился проложить дорогу к их спальне, однако неизбежно наступала ссора, после того как Кевин отказывался одолжить им денег. Кевин умел быть несговорчивым. До меня доходили слухи, что некие юноши с подобной категоричностью то и дело выставлялись из его дома, поскольку Кевин предпочитал жить один.



Он и жил один — за исключением очередной квартиросъемщицы, — когда на прошлое Рождество пригласил меня на вечеринку, и, как это часто случалось, я был единственным из братства Бар-Харбора, кто принял приглашение. Джейк всегда встречал Рождество в Калифорнии, а Корнелиус уже второй раз под каким-то предлогом отказался прийти.

— Не знаю, как ты можешь общаться с кучкой педиков, — презрительно произнес Корнелиус, но я лишь усмехнулся. Меня не интересовали сексуальные пристрастия других, а кроме того, у Кевина были лучшие вечеринки в городе.

Когда я приехал в его дом, около сорока гостей старались перекричать друг друга в просторной старомодной гостиной. У Кевина подавали обычные коктейли, чтобы угодить традиционному американскому вкусу, но вечеринки славились тем, что гости имели возможность опьянеть от шампанского.

К несчастью, в тот день благодарный клиент вдоволь угостил меня шампанским еще за ленчем.

— Я бы выпил виски со льдом, — сказал я нанятому на этот вечер официанту, и как раз нацелился на блюдо с икрой, как вдруг услышал позади себя чей-то возглас:

— Вы с ума сошли! Разве можно отказываться от бесплатного французского шампанского?

Я резко повернулся. Мне улыбалась пухлая молодая женщина с непослушными кудряшками, широким носом и огромным ртом. На ней было красное платье неподходящего размера, на шее висел золотой крест на цепочке. У нее были очень узкие, очень блестящие и очень темные глаза.

— Вы явно не имеете отношения к шоу-бизнесу! — добавила она смеясь.

— Потому что не пью шампанского?

— Не шутите, я думаю, что они принимают из него ванну.

— Вы актриса, мисс...

— Ковалевски.

— Простите?

— Тереза. Я новая квартиросъемщица.

Я был очень удивлен. Эта девушка слишком отличалась от стройных хорошо воспитанных блондинок, которых обычно селил у себя Кевин.

— А что случилось со шведкой Ингрид? — спросил я первое, что пришло в голову.

— Ингрид уехала в Голливуд.

К этому моменту она уже смотрела на меня с большим удивлением, чем я на нее.

— Вы не похожи на дружков Кевина. Должно быть, вы его юрист?

— Почти угадали. Я банкир.

— Что? Господи, здесь такой шум! Кажется, вы сказали, что вы банкир?

— Да. А вы чем занимаетесь, Тереза?

— Живописью. Вот это да, вы на самом деле банкир? Вы хотите сказать, что целый день стоите в будке кассира и раздаете деньги?

Я был очарован ее невежеством. Позднее я узнал, что она была очарована моим.

— Вы никогда не слышали об Эдварде Мунке? Вы никогда не слышали о Пауле Клее?

— Нет, — сказал я, — но очень хочу узнать.

После нескольких свиданий она имела некоторое представление о моей работе.

— Ты хочешь сказать, что я не могу прийти в твой банк с десятидолларовой бумажкой и открыть счет?

— Наш банк имеет дело с другими клиентами. «П. К. Ван Зейл и Компания» — это инвестиционный банк. Мы добываем деньги для крупных корпораций Америки, выпуская ценные бумаги, которые клиенты покупают для размещения капитала.

— Я не верю в капитализм, — твердо сказала Тереза. — Я полагаю, что это безнравственно.

— Нравственность подобна норке, — сказал я, — это замечательно, если вы можете ее себе позволить.

И хотя она рассмеялась, я больше при ней не заикался о своей работе.

Она упорно отказывалась рассказывать мне о своих картинах, а когда я поднимался в ее мастерскую, то обнаруживал, что полотна повернуты лицом к стене, потому что она считала их слишком плохими. Однажды, когда она принимала душ, я приподнял ткань, которая закрывала наполовину законченную работу на мольберте, но испугался, что она заметит, что ткань сдвинута. Тереза мне слишком нравилась, чтобы подвергать опасности наши отношения. Мне нравилось в ней отсутствие претенциозности и то, как она, не задумываясь, говорила все, что думала. Хотя она была достаточно практична и далеко не наивна, ей удавалось сохранить простоту, которая напоминала мне девушек, с которыми я встречался в юности в Бар-Харборе. Я приглашал ее в богатые ночные клубы, но она сказала, что предпочитает маленькие ресторанчики с национальной кухней в Виллидже. Я хотел устроить большой обед и познакомить ее с моими друзьями, но она сказала, что предпочитает вечера вдвоем. Я хотел, чтобы она больше времени проводила в моей квартире, но она сказала, что нервничает при слугах. Некоторое время я не решался пригласить ее к себе, поскольку считал, что она не равнодушна к деньгам, но однажды в феврале я рискнул и пригласил ее послушать пластинки из моей коллекции.

Мы слушали проигрыватель, смотрели наше любимое шоу по телевизору, а на следующее утро вместе читали «Нью-Йорк сэнди таймс».

— Думаю, тебе стыдно быть богатым! — нежно сказала она, когда мы снова легли в кровать в субботу вечером.

— Вовсе не стыдно. Это мои собственные деньги, я их заработал и горжусь этим. Но я встречал слишком много женщин, которые находят мой банковский счет более привлекательным, чем я сам.

— Сэм, — сказала Тереза, — почти каждый раз, когда мы начинаем интересный разговор на отвлеченную тему, он приводит к деньгам. Ты этого не заметил? Я не могу этого понять. Я не интересуюсь деньгами. Почему же мы все время о них говорим?

Я улыбнулся, извинился и наконец-то поверил, что она говорит серьезно.

Возможно, Тереза не интересовалась деньгами, но она придерживалась строгих принципов насчет того, как их зарабатывать. Хотя она соглашалась, чтобы я платил за обеды в ресторанах и изредка принимала мои скромные подарки, она категорически отказывалась от финансовой поддержки и считала, что следует жить по средствам. Чтобы обеспечивать себя самым необходимым, она обычно нанималась на время куда-нибудь официанткой, а потом увольнялась, как только зарабатывала немного денег, чтобы продержаться несколько недель. По-видимому, ее не интересовала постоянная работа и нормальная жизнь, но, несмотря на неизменное пристрастие к богеме (что раздражало меня), у нее были довольно милые увлечения — она любила стряпать, пыталась шить и сохранила старомодные представления о том, можно ли брать деньги у мужчин, имеющих наилучшие намерения. Эта странная смесь консервативности с эксцентричностью все больше очаровывала меня. Я не одобрял ее отношения к работе, но уважал ее преданность живописи. И хотя меня раздражал тот факт, что она зачастую плывет по течению, я не мог не восхищаться ее способностью добывать пропитание и жить по правилам, которые она сама себе установила.

В конце концов однажды я не смог устоять перед искушением рассказать о ней моим друзьям.

— Новая девушка? — неопределенно спросил Корнелиус. — Это мило. Почему ты не пригласишь ее пообедать с нами?

— Ей не интересно обедать во дворце на Пятой авеню в обществе кучки миллионеров.

— Всем женщинам интересно обедать во дворце на Пятой авеню в обществе кучки миллионеров, — сказал Корнелиус.

Но когда я рассмеялся, он решил, что я стесняюсь, и потерял к ней всякий интерес.

Сам Корнелиус был женат дважды. Первый раз на светской даме, которая была на четырнадцать лет старше его и вышла за него замуж из-за денег, а позднее сделала ему бесценный подарок — его дочь Вики. А второй раз на светской красавице на два года моложе себя, которая вышла за него по любви и осчастливила его двумя приемными сыновьями, своими детьми от предыдущего брака. Первая жена, Вивьен, жила теперь во Флориде, и я не видел ее уже несколько лет. Вторую жену, Алисию, я часто лицезрел в роли миссис Корнелиус Ван Зейл, супруги известного миллионера, столпа нью-йоркского общества. Корнелиус не признавал любовниц. Он не одобрял беспорядочной личной жизни и, хотя никогда вслух не высказывался, был убежден в том, что я должен жениться и остепениться. Я знал, что он ни в коем случае не одобрит такую богемную любовницу, как Тереза.

Со временем привлекательный, но бессмысленный отказ Терезы принимать от меня деньги, стал вызывать у меня все возрастающее чувство досады. Мне нравилось делать подарки; у меня не было никаких дурных побуждений и мне не нравилось, что со мной обращались так, будто они у меня были. Я чувствовал, что ее упрямство унижает меня, особенно потому, что я хотел всего лишь сделать наше совместное существование как можно более приятным. Конечно, какой-нибудь циник мог бы по-своему интерпретировать мое предложение Терезе поселиться в фешенебельной квартире всего лишь в двух кварталах от моего дома на Парк авеню; но, по правде говоря, мне надоело красться в дом Кевина по ночам, и я подозревал, что Кевин сам изрядно устал от постоянных посягательств на его уединение.

— Послушай, — сказал я Терезе, в очередной раз пытаясь убедить ее, что положение надо изменить, — нам повезло! У меня достаточно денег, чтобы наша связь стала еще приятнее! Это подарок, а не наказание! Зачем сопротивляться! Зачем страдать? Это бессмысленно! Не стоит понапрасну тратить драгоценные часы отдыха!

Я был доволен, что получил в ответ ее улыбку, но вскоре понял, что высмеять ситуацию — это не значит изменить ее.

— Ничего не имею против того, чтобы жить в квартире в центре города, — сказала она. — В действительности я надеюсь, что со временем перееду в такую квартиру, но когда это произойдет, то за квартиру я буду платить сама.

Я здорово на нее рассердился, и мне хотелось отшлепать ее. Я даже настолько потерял над собой контроль, что обвинил ее в том, что она хочет добиться от меня предложения переехать ко мне. Но я знал, какую чушь несу еще до того, как она взглянула на меня с презрением и сказала, что мне следует сделать со своим драгоценным пентхаузом. Я ведь прекрасно знал, как неуютно она чувствует себя в моем доме и как не любит туда приходить. Вначале это меня очень обижало, но потом я успокоился. Несмотря на то, что ее упрямство меня расстроило, я не был ослеплен любовью и не был до конца искренен: я прекрасно сознавал, что едва ли человек моего положения может поселить у себя подобную любовницу, потеряв уважение к себе. Однако эта суровая правда лишь прибавила мне решимости поддерживать эту связь на тех условиях, на которые общество могло бы взирать с привычным снисходительным безразличием.

Я пришел к выводу, что чувствовал бы себя куда лучше, если бы мне удалось выманить ее из того дома в Гринвич-Виллидж. Я решил, что неплохо было бы взять отпуск и уединиться с Терезой в каком-нибудь идиллическом местечке. Из прошлого опыта я знал, что отпуск, проведенный вместе во время любовного романа, может оказаться очень успешным, и, подбадриваемый предвкушением успеха, я стал перебирать подходящие места. Мэн, Кейп-Код, Северная Каролина, Флорида... Я мысленно пробежался по Восточному побережью и даже совершил путешествие на Бермуды, пока очевидный ответ не предстал передо мной: Европа. Тереза, дочь польских иммигрантов, никогда там не была и мечтала туда съездить. Пленительная, романтическая, неотразимая Европа... две недели... к тому же все говорят, что Париж почти не пострадал от войны.

Организовав обед при свечах на двоих в ее любимом французском ресторане, я заказал шампанское и предложил ей поехать со мной в Европу. Я не сказал ей, что уже заказал номера в гостиницах. Можно отменить эти заказы и переменить маршрут. Я никогда не говорил с ней о Германии, кроме того, что с самого начала рассказал ей, что, хотя я американец немецкого происхождения, у меня нет родственников в Германии. Я даже соврал ей, сказав, что родился в Штатах.

— Париж! — прошептала Тереза, поддавшись искушению.

Я предвкушал победу.

— Мы будем путешествовать первым классом и сможем вдоволь повеселиться!

Она вздохнула.

— Конечно, я хотела бы поехать...

— Замечательно! Значит, все улажено! Я звоню своему агенту из туристической компании!

— ...но не могу! Это нехорошо, Сэм. Если я позволю тебе купить меня один раз, ты станешь покупать меня снова и снова, так что я не успею оглянуться, как стану жить в пентхаузе с окнами, выходящими на Ист-Ривер, с чековой книжкой в сумочке и норковой шубкой на плечах и с любовником, который владеет мной со всеми потрохами. Не пойми меня превратно, я знаю, что у тебя хорошие намерения, и я ценю это, но независимость мне дороже дюжины путешествий в Европу, поэтому даже тебе не удастся меня уговорить.

— Но я уважаю твою независимость, Тереза!

— До тех пор, пока ее нельзя купить!

Мы поссорились. Все потому, что я был очень разочарован. Я едва не отменил свой отпуск, поскольку мне была невыносима мысль провести без нее две недели, но потом я сказал себе, что веду себя как влюбленный по уши подросток, и мне нужно побыть одному, чтобы остыть. После длительных споров с самим собой о том, влюбился ли я в нее, логически рассуждая, я решил, что не понимаю, как это могло произойти. Подумав еще немного, я пришел к выводу, что попал в ситуацию, которая не поддается никакой логике. Я с ума сходил по Терезе, и было глупо пытаться это отрицать.

Подобное признание, без сомнения, могло бы считаться в некотором роде моим триумфом, но этот триумф был кратким, поскольку я понял, что по-прежнему нахожусь в тупике и не знаю, как быть дальше. После долгих и мучительных раздумий, я пришел к выводу, что у меня есть три выхода из положения. Я мог отказаться от нее. Я мог сохранять все как есть. И, наконец, я мог жениться на ней.

Отказаться от нее было для меня немыслимо. Нынешнее состояние дел выводило меня из себя. Жениться на ней было столь же невозможно, как и жить с ней открыто. Но так ли это? Да, это так. С женитьбой ничего не получится. Мне следовало взглянуть правде в глаза и признать, что Тереза никогда не сможет приспособиться к моему миру. Если мы поженимся, то либо ей придется изменить свою жизнь, либо мне, и я с трудом мог бы решиться сделать предложение в такой форме: «Послушай, я бы женился на тебе, но, прежде чем я поведу тебя к алтарю, тебе следует многое изменить в себе». Я уже подумывал о том, чтобы самому измениться, но вскоре отказался от этой мысли. Мне нравился мой мир, и никакие серьезные изменения были невозможны.

Но когда я вернулся в Германию, снова ступил на землю своих предков после десяти лет разлуки, я забыл обо всем — о Терезе, о Ван Зейле, обо всей моей американской жизни.

Я полагал, что подготовился к этому. Я прочел нескончаемые отчеты и беседовал с людьми, которые там побывали. Я выждал четыре года после окончания войны, поскольку хотел быть уверенным, что смогу смириться с любым хаосом, который там обнаружу. Но когда я туда вернулся, я увидел, насколько действительность хуже того, что я воображал, и был не в состоянии смириться с этим. Ни газетные отчеты, ни фотографии в «Лайфе», ни беседы с очевидцами не смогли меня подготовить к этим разрушенным городам, к моим разбитым иллюзиям и к Джи-Ай, насвистывающему «Лили Марлен».

— Ну как Европа? — весело спросила Тереза, когда я вернулся.

— Прекрасно. — Я не мог ничего сказать о Германии и решил рассказать ей о Париже. Я извлекал из памяти впечатления от моей довоенной поездки.

— А как Германия? — мимоходом спросил Корнелиус при встрече.

— Не так уж плохо.

Но как только я вернулся в банк на Уолл-стрит, я понял, что не смогу жить по-прежнему, как будто ничего не произошло. Если я собираюсь впредь существовать в мире с самим собой, я должен многое изменить в своей жизни.

Я хотел позвонить Полу Хоффману из Управления экономического сотрудничества, который в то время набирал финансистов для работы по восстановлению экономики Европы. Я даже поднял трубку, чтобы узнать вашингтонский номер телефона УЭС, но положил трубку на место, поскольку понимал, прежде чем разговаривать с Полом Хоффманом, я должен поговорить с Корнелиусом. Не могло быть и речи о том, чтобы я ушел из банка Ван Зейла. Банк Ван Зейла был моей жизнью, символом моего успеха, воплощением классической американской мечты, которую я лелеял в течение долгого времени. Но я хотел получить длительный отпуск, и только один человек располагал властью предоставить его мне.

К несчастью, перспектива неизбежного разговора с Корнелиусом отнюдь не привлекала меня. Корнелиус был изоляционистом, хотя теоретически он порвал с этой доктриной после Перл-Харбора, чтобы идти в ногу с официальной американской политикой. Он никогда не мог мне толком объяснить причину своей нелюбви к Европе, но, без сомнения, он ее не любил, и я знал, что он будет сопротивляться, прежде чем даст мне отпуск для работы на восстановление Европы. И не важно, что он теоретически был согласен с экономистами, которые утверждали, что собственное благосостояние Америки в конечном итоге зависит от широкого внедрения Плана Маршалла; на практике он жалел каждый доллар, истраченный на помощь странам, союзникам Америки во второй мировой войне.

Я знал, что в придачу к неисправимому шовинизму я столкнусь, по всей видимости, и с его нежеланием даже на время остаться без моей помощи. Хотя я никогда не обольщался насчет того, что являюсь для Корнелиуса незаменимым сотрудником, я прекрасно понимал, что никто из моих партнеров не может сравниться со мной в роли его доверенного лица и помощника. Как часто говорил сам Корнелиус, немногим он доверял полностью. В данном случае мне не повезло: я оказался одним из таковых.



Я думал, что мое положение безнадежно плачевно, но я ошибался. Оно резко изменилось к худшему, когда Вики Ван Зейл попыталась сбежать со случайным знакомым, и у Корнелиуса появилась эта нелепая матримониальная фантазия. Далекий от желания разорвать узы старинной дружбы, которая связывала нас много лет, я в отчаянии пытался придумать, как мне попытаться выбраться из золоченой клетки, которую Корнелиус строил для меня и Вики на Уолл-стрит.

Я вышел из своего «мерседеса-бенца».

— Не надо меня ждать, Гауптман, — сказал я шоферу. — Я возьму такси, когда поеду обратно.

Я окинул взглядом отъезжающую машину, улицу с рядами деревьев и небо в пастельных тонах. Был прекрасный вечер, и внезапно, вопреки всем обстоятельствам, мое отчаяние отступило, и я даже улыбнулся при воспоминании о разговоре с Корнелиусом. Неужели он серьезно думал, что мог меня подкупить и уговорить жениться на его избалованной молоденькой дочери? Он, должно быть, сошел с ума. Я собираюсь жениться на Терезе. Конечно же, я женюсь на Терезе. Именно поэтому мысль жениться на другой кажется такой нелепой, и теперь я наконец-то понял, что уже давно хочу на ней жениться, но скрывал это даже от самого себя. Однако теперь я мог открыто признать, как сильно я люблю ее, и потому не должен себя убеждать в том, что она не подходит моему богатому нью-йоркскому окружению. Мое окружение скоро изменится, и сам я изменюсь вместе с ним. Получив длительный отпуск с помощью дипломатического нажима, я уеду в Европу и буду работать на восстановление Германии, которую я так люблю.

А дальше? Дальше я должен убедить Корнелиуса, что в его интересах открыть в Европе отделение банка Ван Зейла. Новая жизнь открывала передо мной радужные перспективы. Парадная дверь дома Кевина открылась передо мной, когда я взбежал по ступеням. Тереза была дома, она улыбалась мне, и когда я ее увидел, мое сердце готово было разорваться не только от счастья, но и от облегчения, как будто бы я, наконец, сумел разрешить все противоречия, которые мучили меня так долго.

Это была всего лишь блестящая чарующая иллюзия. Но я никогда не забуду, каким счастливым я был в тот апрельский вечер 1949 года, когда увидел, как Тереза улыбается мне, и бежал по лестнице, спеша обнять ее.

— Привет, дорогой! — сказала она, целуя меня. — Оставь свой последний миллион долларов у дверей, иди сюда, и я угощу тебя мартини. Ты выглядишь таким взволнованным, и голос по телефону был у тебя необычный. Что, черт подери, происходит?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ненапудренный нос Терезы был запачкан грязью, полные губы накрашены ярко-красной помадой. Ее темные волосы торчали во все стороны, бросая вызов закону тяготения. Бирюзовое платье, по-видимому, село после стирки, потому что швы в бедрах растянулись, а пуговицы на груди еле сходились. На шее, как всегда, висел золотой крест и никаких других украшений.

— Ты прекрасно выглядишь! — сказал я, снова ее целуя. — Откуда у тебя это волнующее платье?

— Купила на улице, здесь, в Нижнем Ист-Сайде. Ты не ответил на мой вопрос! Почему по телефону у тебя был такой взволнованный голос?

Мне не хотелось вступать в объяснения по поводу моих запутанных отношений с Корнелиусом.

— Видишь ли, есть такая крупная корпорация «Хаммэко», которая хочет разместить в ценные бумаги сумму девяносто миллионов долларов.

— О, Боже. Давай я лучше сделаю коктейли. Ты уверен, что не имеешь ничего против того, чтобы мы посидели на кухне? Я как раз варю рис для джамбалайи.

— А где Кевин?

— Он еще не вернулся с репетиции. — Она прошла через холл в глубину дома.

Кухня в доме Кевина считалась шедевром и сочетала в себе все те качества, которые я ценил в его доме. Никакой лишней мебели, но это была та простота и незагроможденность, которой можно добиться лишь за большие деньги. Кухня, слепок с той, которой Кевин восхищался на ферме в Новой Англии, была большая и хорошо проветриваемая. Старомодная кухонная плита, установленная в декоративных целях, отсвечивала черным под неоштукатуренной кирпичной стеной. Шкафы были сделаны из кленового дерева. Крепкий прямоугольный стол находился посреди комнаты, по его сторонам стояли четыре деревянных кресла ему под стать. На подоконнике в горшках зеленели цветы, медная утварь висела на стене, и в мягком свете поблескивал пол из красного кафеля. Для поддержания своего безукоризненного порядка в доме, Кевин нанял уборщицу. Стоило Терезе приготовить одно из своих фирменных блюд, как весь порядок нарушался.

— Прости, здесь повсюду беспорядок, — сказала Тереза, очищая пятачок стола. — Сегодня выходной у кухарки, и я предложила Кевину приготовить еду, потому что он дал мне пять долларов на пару туфель. У моих старых отлетела подошва, и сапожник на углу сказал, что ничего нельзя сделать. Странно, мне казалось, что у меня есть маслины для мартини. Интересно, что я с ними сделала.

— Кевин одолжил тебе деньги?

— Нет, это был подарок. Он никогда не дает взаймы.

— Я как раз об этом подумал. Послушай, если ты можешь принять деньги от Кевина...

— Я не могу. Вот поэтому я и готовлю ему еду. Я полагаю, мне следует присмотреть себе какую-нибудь работу, у меня деньги кончились... Прости, дорогой, но я не могу найти эти маслины, может быть, их кошка съела. Два кубика льда в мартини тебе хватит?

— Спасибо, Тереза, тебе не надо искать новую работу. У меня как раз возникла гениальная идея...

Она резко отвернулась от меня.

— Хватит с меня твоих гениальных идей! И мне надоело, что ты все время говоришь о деньгах! Прости, но у меня плохое настроение, потому что работа сегодня не ладится. Я должна подняться наверх к своим холстам, как только приготовлю Кевину обед.

— Эй, подожди минуту! — Я был выбит из колеи этой неожиданной атакой и смог только слабо протестовать. — То, что я хочу тебе сказать, очень важно!

Она бросила на стол пакет риса.

— Моя работа тоже очень важна! — закричала она на меня. — Ты считаешь, что это хобби, развлечение, потому лишь, что я не зарабатываю этим деньги. Деньги, деньги, деньги, ты только об этом и думаешь целыми днями! А думаешь ли ты о чем-нибудь еще? Черт меня побери, если я это знаю! Я уже давно убедилась, что ты меня не понимаешь, но я задаюсь вопросом, а понимаю ли я тебя? О, ты говоришь, говоришь что-то поверхностное, а что же кроется за твоим очарованием и сексуальностью? Я не могу решить, то ли ты приятный парень, то ли настоящий негодяй. Я полагаю, что ты, скорее, негодяй, поскольку ты выбрал продажную, меркантильную, отвратительную профессию банкира, но...

— Погоди минуту. — Я успел взять себя в руки и точно знал, что хочу сказать. Я не повысил голос, но изменил тон, как поступал всегда, если клиент становился агрессивным и его следовало осторожно поставить на место. — Давай будем честными. Ты можешь считать, что это не такой божий дар, как живопись, но если бы ты хоть немного разбиралась в банковском деле, то знала бы, что банкиры осуществляют необходимую для экономики функцию, и, следовательно, для всей страны в целом. Поэтому перестань повторять эту старую сказку о том, что банкиры — плохие парни, договорились? Остановись и подумай минуту. Что происходит сейчас, в сорок девятом году? Именно банкиры снова собирают Европу по кусочкам, на которые раскололи ее солдаты и политики! И вот мы пришли к тому, о чем я хотел с тобой поговорить. Я понял, как должен использовать свой опыт и профессиональные навыки...

— О, оставь это! Вся эта мышиная возня так бессмысленна, так бесполезна...

— Ради Бога! — теперь я по-настоящему разозлился. — Не пытайся всучить мне этот подтасованный философский хлам о смысле жизни! Кто, черт подери, знает, что все это означает? В конечном счете, может быть, писание картин столь же бессмысленно, как и зарабатывание денег? Ты считаешь, что я всегда был слишком занят зарабатыванием денег, чтобы задавать себе обычные вопросы, но я не робот, как ты полагаешь, и я часто думаю, особенно в последнее время, в чем смысл жизни? И есть ли Бог? Есть ли жизнь после смерти? Это кажется немыслимым, но если она существует и Бог имеет к этому отношение, это меняет дело. Я лично не интересуюсь фантазиями, а только грубыми фактами, которые могу расположить в разумном порядке. Мы живем в капиталистическом обществе, и оно не изменится за время нашей жизни. Деньги позволяют обществу развиваться. Деньги нужны, для того чтобы жить, чтобы делать то, что ты действительно хочешь делать, деньги нужны, чтобы делать добро. Именно сейчас в Европе...

— Европа! — выпалила Тереза. — Мне плевать на Европу! Все, о чем я забочусь, это мы с тобой! По крайней мере, я пыталась принять тебя, каким ты есть. Но можешь ли ты хотя бы попытаться принять меня такой, какая я есть, Сэм? Когда ты перестанешь пытаться купить меня и превратить во что-то вроде домашней любовницы?

— Боже правый! — закричал я, окончательно потеряв власть над собой. — Я не хочу превращать тебя в домашнюю любовницу! Я хочу превратить тебя в свою жену!

Далеко в другом конце холла звякнула открывающаяся входная дверь.

— Эй, Тереза! — позвал Кевин. — Угадай, кто меня подвез на своем «роллс-ройсе» величиной с грузовик для перевозки пива?

Мы в кухне не двинулись с места, только смотрели друг на друга. Губы Терезы приоткрылись, а ее золотой крестик исчез в выемке между грудями. Мне захотелось заняться с ней любовью.

— Я подожду тебя наверху, — сказал я тихо. — Я не хочу разговаривать с Кевином.

— Нет.

— Тереза...

— Извини меня, я была с тобой груба, но я ничего не могу поделать, я просто ничего не могу поделать... Моя жизнь в таком беспорядке — только бы я смогла работать, — я должна попытаться поработать сегодня вечером, иначе я сойду с ума, я это чувствую...

— Но я должен с тобой поговорить!

— Не сегодня. Я не могу. Я должна побыть одна. Я должна работать, я должна...

— Но я люблю тебя, я помогу тебе во всем разобраться...

— Ну вот, ты ничего не понял.

Дверь кухни широко распахнулась, и Кевин совершил большой выход в лучших традициях шоу-бизнеса.

— Тереза, мой ангел! Что за зловещий запах исходит от плиты? О, привет, Сэм, нет, не уходи! Почему ты выглядишь таким растерянным, как будто я поймал тебя на месте преступления? Знаешь ли, я разрешаю своим домочадцам женского пола принимать поклонников! — И когда я неохотно погрузился в ближайшее кресло, он воскликнул со смехом, как будто мог ослабить напряжение, царившее в комнате, своей подчеркнутой веселостью. — Господи, эти ослы-актеры вывели меня из себя. Удивительно, что я не умер от инсульта!

Кевин выглядел моложе своих сорока с небольшим. Брюнет, шести футов ростом, он, в отличие от меня, сохранил и свою фигуру, и все волосы. Его легкомысленный вид был обманчив. Подобно Уолл-стрит, Бродвей представлял собой жестокий мир, и только самые способные могли в нем выжить...

— ...а теперь посмотрите, кто пришел со мной! — жестом показал он на порог кухни с видом фокусника, который собирается вытащить из шляпы белого кролика. Взглянув через его плечо, я увидел Джейка Рейшмана.

Как обычно, безукоризненно одетый, взирающий на мир с привычным выражением безграничного цинизма, Джейк остановился на пороге кухни с видом бывалого путешественника, застывшего у ворот некоего диковинного города. Не оставалось сомнения, что Джейку не часто приходилось бывать на кухне. В отличие от Корнелиуса, родившегося на ферме в Огайо и выросшего в мелкобуржуазной среде неподалеку от Цинциннати, Джейк всю свою жизнь провел среди богатой аристократии Нью-Йорка.

Наши взгляды встретились. Он ни минуты не колебался. Его губы изогнулись в формальной улыбке, но светло-голубые глаза оставались холодными.

— Guten Tag, Сэм.

— Привет, Джейк.

Мы не пожали друг другу руки.

— Джейк, ты, конечно, знаешь Терезу...

— Вовсе нет, — сказал Джейк, — я пока еще не имел такого удовольствия.

— Нет? — с удивлением сказал Кевин. — Но я отчетливо помню — ах, это была Ингрид, конечно. Ну хорошо, дай я тебя представлю: это Тереза Ковалевски. Тереза, это Джейк Рейшман, еще один из моих замечательных друзей-банкиров.

— Мисс Ковалевски, — мягко произнес Джейк, снова изобразив вежливую улыбку и протягивая ей руку. То, что он сразу справился с произношением сложной польской фамилии вызвало у нас обоих удивление, и мы посмотрели на него с восхищением.

— Ай, — застенчиво сказала Тереза, поспешно вытирая свою руку, прежде чем подать ее Джейку.

— Ну, что мы будем пить? — дружелюбно спросил Кевин. — Джейк, я раздобыл замечательную выпивку, которую порекомендовала мне Тереза — она привезла бутылку из Нью-Орлеана, и теперь я заказываю ее прямо в Кентукки, когда бывает оказия. Ты когда-нибудь пробовал виски «Уайлд Тюрки»?

Джейка передернуло.

— Я бы выпил «Джонни Уокер» с черной этикеткой, если у тебя есть. Без содовой и без воды. Три кубика льда.

Пока он говорил, рис начал взрываться, и Тереза с испуганными возгласами бросилась к плите. Кевин вышел из кухни в поисках скотча, а Джейк вяло сбросил с ближайшего кресла кружок лука и сел напротив меня. Я отвернулся; я пытался придумать, как сбежать из комнаты, но не смог найти предлог, чтобы Джейк не подумал, что мой внезапный уход связан с ним. Наконец я сделал неуклюжую попытку казаться дружелюбным, и спросил:

— Как у тебя дела?

— Так себе. Меня так утомили разговоры Трумена об опасности инфляции, когда уже нет сомнения в том, что опасность инфляции позади... Я слышал, ты только что вернулся из Европы?

— Да, — я хотел сказать еще что-нибудь, но слова не приходили на ум.

— Как замечательно, — невозмутимо сказал Джейк. — Кстати, ты видел сегодняшнюю «Таймс»? Группы людей, обутых в сапоги и поющих «Дойчланд юбер аллес» вышли на улицы городов северной Германии... Не сомневаюсь, ты нашел, что Германия сильно изменилась. Ты ведь ездил в Германию, не правда ли?

— Да, — я попробовал мартини, но не смог его выпить. Поставил стакан на стол как раз в тот момент, когда Кевин вернулся в комнату.

— Как Нейл, Сэм? — спросил Кевин бодрым голосом, имея в виду Корнелиуса. — Его дочери удалось довести его до нервного расстройства?

— Она еще над этим работает, — только и сказал я.

— Бедняжка Нейл! Конечно, я все это заранее предвидел. Если бы я был на месте Вики, которая подобно Рапунцель[2] погребена в этом допотопном архитектурном пережитке, который Нейл называет домом, я несомненно излил бы свою душу первому попавшемуся молодому человеку. Видит Бог, я хорошо отношусь к Нейлу и Алисии, но, откровенно говоря, они ничего не понимают в воспитании девочки-подростка. Стоит мне подумать о четырех своих сестрах...

— Когда я думаю о двух моих дочерях, — сказал Джейк, у которого было трое детей-подростков, — мне кажется совершенно очевидным, что Нейл и Алисия всегда делали все, что могли в этом сложном деле.

— Ну ладно, мы все знаем, что значит быть родителем, — сказал Кевин, подавая Джейку скотч. — Шекспир хорошо знал, что делает, когда писал роль короля Лира... Тереза, это в самом деле джамбалайя? Это выглядит как некое национальное блюдо, вероятно турецкое, а может быть, ливанское...

— Спасибо тебе, приятель, — Тереза продолжала с остервенением отскребать пригоревший рис со дна кастрюли. — Хочешь салат?

— С удовольствием, дорогая. Так вот, как я уже говорил... Сэм, куда ты собрался? Тот мартини, который размазан по твоему стакану, не должен пропасть зря! Зачем ты хочешь убежать?

Раздался звонок в дверь.

— Кто это может быть? — проворчал Кевин, мимоходом добавляя каплю вермута в мой бокал. — Может, это кто-нибудь из актеров забежал, чтобы извиниться за попытку совершить насилие над моей пьесой.

— Может ли кто-нибудь открыть дверь вместо меня? — спросила Тереза, которая выглядела более обеспокоенной, чем обычно. Наконец ей удалось отскрести весь пригоревший рис.

Джейк огляделся вокруг, удивившись, что в доме нет дворецкого или, по крайней мере, горничной в переднике и наколке, чтобы открыть дверь.

— Тереза, — сказал Кевин, — нет ли у нас маслин для мартини Сэма?

В дверь снова позвонили.

— Может быть, кто-нибудь из вас, проклятых миллионеров, поднимет свою задницу и откроет дверь! — воскликнула Тереза.

Джейк впервые взглянул на нее с большим интересом, но один лишь я поднялся и вышел из комнаты, когда звонок зазвонил в третий раз.

Отвлеченный своими мыслями, я медленно пробирался через холл. Зачем я пытался убежать? Конечно же, я должен остаться. Я не могу оставить разговор с Терезой на такой неопределенной ноте. Если имеются проблемы, их следует обсудить. Безусловно, работа может подождать, пока ситуация не прояснится... но в чем заключаются наши проблемы? И права ли Тереза, говоря, что я ее не понимаю?

Мысли путались в голове, меня охватило острое беспокойство за будущее. Я открыл входную дверь и обнаружил на пороге Корнелиуса. Мы с недоверием смотрели друг на друга.

— Что ты тут делаешь? — глупо спросил я.

— Я подумал, что Кевин — единственный человек в Нью-Йорке, который может меня подбодрить. А что ты тут делаешь? Я думал, что вы с Кевином теперь почти не видитесь?

— У меня свидание с квартиранткой Кевина.

Дверь кухни растворилась настежь, и Тереза выглянула в коридор.

— Веди его сюда, Сэм, кто бы он ни был, и, может быть, он захочет съесть немного риса. Кажется, я наварила столько, что можно накормить все вооруженные силы союзников в Европе.

Не найдясь, что сказать, я ответил:

— Тереза, познакомься с Корнелиусом Ван Зейлом.

— Привет, — сказала Тереза. — Вы любите рис? Входите и выпейте виски «Уайлд Тюрки».

— Выпить чего? — спросил Корнелиус шепотом, когда Тереза отвернулась.

— Это пьют на Юге.

— Господи, это очень крепко?

— Полагаю, градусов тридцать восемь.

— Это именно то, что мне сейчас нужно.

Мы вошли в кухню. Последовали восторженные приветствия, а затем тактичные вопросы о Вики.

— Я хотел тебе позвонить вчера, когда ты привез ее домой, — сказал Джейк, — но подумал, что, если бы ты хотел поговорить, то сам бы позвонил.

— Спасибо, Джейк, но мне было не до разговоров. Я даже не мог попасть к себе в офис до полудня.

Я прошел вглубь комнаты к плите, где стояла Тереза и размешивала джамбалайю, но прежде чем я успел к ней подойти, Кевин поднял свой бокал и сказал со смехом:

— Ну, не слишком-то часто мы все четверо встречаемся под одной крышей! Давайте выпьем за братство Бар-Харбора — пусть процветает наше поклонение Маммоне, как завещал наш великий благодетель Мефистофель!

Я неохотно взял свой бокал, который не хотел допивать, но Корнелиус язвительно заметил:

— Забудь о Маммоне — поскольку все, кто когда-либо был богат, знают, что деньги ничего вам не гарантируют, кроме проблем. Разве эта неприятность с Вики могла бы произойти, если бы она не была наследницей богатства Ван Зейлов?

— Вполне допускаю, — сказал Кевин. — Она ведь очень хорошенькая. Кстати, что случилось с инструктором по плаванью, из-за которого весь сыр-бор разгорелся?

— Я от него откупился, конечно. — Корнелиус залпом выпил свой бурбон.

— И во сколько тебе это обошлось? — спросил Джейк с интересом.

— В две тысячи долларов.

— Инструктору по плаванью? Ты слишком щедр!

— Они добрались до Мэриленда? — сказал Кевин, больше интересующийся неудачным побегом, чем его финансовыми последствиями.

— Полиция схватила их на границе штата, — Корнелиус выпил до дна очередной бокал, который тут же был снова наполнен.

— Информация в прессе была позорная, — заметил Джейк. — Что у тебя за референты? Они что, не могли заплатить издателям, чтобы те напечатали один приличный газетный отчет?

— Я уже уволил старшего референта.

— Я бы поступил точно так же. Когда нанимаешь людей, чтобы они заботились о подобного рода вещах, они не должны тебя оглушать грохотом кирпичей, которые роняют.

Тереза перестала смотреть в мою сторону. Она просто забыла о моем присутствии. Я увидел, что она слушает с широко раскрытыми глазами, держа в руках салат, который забыла порезать.

— Что ты обо всем этом думаешь, Тереза? — любезно спросил Кевин, вовлекая ее в разговор. — Ты единственная среди нас, у кого есть опыт побега из дому в восемнадцатилетнем возрасте.

У Терезы был сконфуженный вид, словно она заглянула сквозь занавески в освещенную комнату и увидела неприличную, но возбуждающую сцену. Я почувствовал приступ острой ярости и машинально сделал большой глоток мартини.

— Ладно, — сказала она и в замешательстве посмотрела на Корнелиуса. — Я бы сказала, что Вики повезло с отцом, которому настолько до нее есть дело, что он поехал вслед за ней и вернул назад.

Корнелиус выглядел потрясенным, как будто ему никогда не приходило в голову, что некоторые отцы могли бы смириться с бегством дочери.

— Но что с вами случилось, когда вы вернулись домой? — спросил он с видом человека, которому приходится задавать вопрос, на который он не хочет слышать ответ.

— Я приехала в большой город — Нью-Орлеан, встретила там человека, который мне нравился, поселилась вместе с ним и начала рисовать.

— Боже правый! — сказал Корнелиус.

— О, этот парень не содержал меня! — с жаром сказала Тереза. — Я получила работу официантки, и мы оплачивали расходы на хозяйство пополам. Конечно, я не желаю вашей дочери повторить мой путь, но...

— ...но немного секса никогда никому не повредит, — примирительно сказал Кевин.

— Я категорически, на сто процентов с этим не согласен, — сказал Корнелиус, сильно побледнев.

— Черт, кажется, это никогда никому сильно не повредило! Когда я вспоминаю те сумасшедшие вечеринки, которые мы устраивали с Сэмом в двадцать девятом году... Скажи, Сэм, у тебя сохранилась эта замечательная пластинка Мифа Моула и его Моулеров, исполняющих «Александер Регтайм бэнд»? — спросил Кевин.

— Ты упустил самое главное, Кевин, — сказал Джейк. — Я полностью согласен с Нейлом на этот счет — любой человек хочет, чтобы его дочь вышла замуж девственницей. Нейл, тебе нужно как можно скорее выдать ее замуж. Конечно же, ты сможешь это устроить. Не важно, сколько это продлится. Даже короткое замужество даст ей опыт, как бороться с охотниками за приданым, которые могут появиться вскоре после развода.

Корнелиус постарался не смотреть в мою сторону.

— Ты упустил самое главное, Джейк, не правда ли? — спросил Кевин. — Если Вики уже не девственница, зачем Нейлу беспокоиться о таком старомодном выходе из положения, как брак? Почему не позволить ей идти своим путем, делать ошибки и учиться на них?

— Не смеши нас, — сказал Джейк. — Как можно позволить идти своим путем девушке, когда она является наследницей состояния в несколько миллионов долларов? Это было бы преступной небрежностью! И кто сказал, что Вики уже не девственница? Она думала, что сможет выйти замуж за этого инструктора по плаванью после двадцати четырех часов, проведенных в Мэриленде, не правда ли? Конечно же она сохранила себя для брачной ночи!

— Ну, если ты этому веришь, — ухмыльнулся Кевин, — то ты поверишь чему угодно!

— Стоп! — закричал Корнелиус так пронзительно, что все мы аж подпрыгнули. — Вы обсуждаете мою дочь, а не действующее лицо в одной из пьес Кевина! Конечно же, Вики до сих пор... ну, дело не в этом, и это никого не касается. — Он отставил в сторону пустой бокал и поднялся на ноги. — Мне пора ехать домой. Кевин, могу ли я позвонить от тебя Алисии, что я выезжаю?

— Конечно, иди к аппарату в моей мастерской.

— Вот это да! Он по-настоящему расстроен, не правда ли? — сказала Тереза приглушенным голосом, после того как Корнелиус вышел из комнаты. — Я почти забыла, что он известный миллионер. Он вел себя как обычный парень.

Я снова почувствовал приступ гнева. Я не понимал, почему Тереза, на которую обычно богатство не производило никакого впечатления, была так увлечена, бросив мимолетный взгляд в путаную личную жизнь богатого человека, и мне стало стыдно за нее, когда я увидел, как позабавила Кевина и Джейка ее наивность.

— Я вижу, вы не слишком разбираетесь в миллионерах, мисс Ковалевски, — заявил Джейк, делая такие изысканные пассы, что едва ли нашлась бы женщина, которой подобная искусственность могла показаться привлекательной. — Разрешите мне когда-нибудь пригласить вас на бокал вина и расширить ваши горизонты?

— Забудь об этом, Джейк! — сказал Кевин. — Сэм учит Терезу всему, что надо знать о миллионерах. Тереза, в каком состоянии этот ливанский козел у тебя на плите? Джейк, останься и поешь с нами немного джамбалайи!

— К сожалению, я сегодня обедаю в ресторане и давно должен быть в пути... До свидания, мисс Ковалевски! Без сомнения, мы еще увидимся. Спокойной ночи, Кевин, спасибо за выпивку. — Он повернулся ко мне — яркий представитель финансовой аристократии лицом к лицу с нуворишем, аристократ с Пятой авеню против провинциала-иммигранта, один германо-американец смотрящий на другого германо-американца через шесть миллионов еврейских трупов и шесть лет европейского ада.

— Auf Wiedersehen, Сэм, — сказал он.

Я испытал невыносимую тоску по чему-то утерянному и очень дорогому, и на мгновение вновь увидел дружелюбного подростка, который когда-то давным-давно в Бар-Харборе громко и восторженно кричал мне: «Приезжай и живи у нас! Ты снова станешь гордиться тем, что ты немец!»

И я вспомнил, как тогда был у него в гостях на Пятой авеню; я вспомнил, как пил немецкое вино и слушал, как его сестры играли на большом рояле немецкие дуэты, и слушал, как его отец рассказывал мне по-немецки о немецкой культуре в золотые времена перед первой мировой войной.

— Джейк, — сказал я.

Он остановился и оглянулся:

— Да?

— Может, когда-нибудь позавтракаем вместе?.. Мне бы хотелось с кем-нибудь поговорить о моей поездке, с кем-нибудь, кто может понять... Ты знаешь, Нейл становится несносным, когда речь заходит о Европе.

— Боюсь, что в данный момент Европа мне неинтересна, — вежливо ответил Джейк. — Пол Хоффман пытается завербовать меня в УЭС, и мне пришлось ему прямо сказать, чтобы он подыскал кого-нибудь другого. В отличие от таких, как ты, которые предпочли не вступать в борьбу с Гитлером, меня четыре года не было дома, и теперь я хотел бы остаться в Нью-Йорке и предоставить возможность другим сгребать европейский мусор. А сейчас, если вы меня простите, я действительно ухожу. Кевин, увидимся на ближайшем заседании правления ванзейловского Фонда искусств, либо на премьере твоей пьесы — смотря что будет раньше.

— Если предположить, что я переживу репетиции! Я провожу тебя до двери, Джейк.

Они вышли из комнаты. Я прикончил мартини одним глотком и стал ждать. Ждать мне пришлось недолго.

— Господи помилуй, Сэм! — прошептала Тереза возмущенно. — Ты сочувствовал нацистам?

Я запустил своим пустым бокалом в стену. Без сомнения, я слишком много выпил. Я понял это, когда услышал звон разбитого стекла и, взяв себя в руки, быстро произнес:

— Прости меня, я на тебя не сержусь, я зол на Джейка. В тридцать третьем году я побывал в Германии и на меня произвел впечатление способ, которым Гитлеру удалось снова поставить Германию на ноги. Очень на многих это произвело подобное впечатление в те времена, но одного моего неосторожного замечания было достаточно, чтобы он по всей Уолл-стрит разнес слух о том, что я нацист. Я этого никогда ему не прощу. Я лояльный американец. Я полностью не согласен с пропагандистской точкой зрения, что любой немец нееврейского происхождения автоматически сочувствует нацистам. Меня не взяли на военную службу из-за плохого зрения, а не потому, что я фашистский фанатик с грузом свастик в шкафу!

— Все в порядке, Сэм, — в замешательстве сказала Тереза, — все хорошо, я понимаю.

Но я был не в силах оставить эту тему.

— Я знаю, я был против того, чтобы Америка вступила в войну до сорок первого, — сказал я, — но такого же мнения придерживались многие американцы, а я — американец. Я не немец. Я не нацист. И никогда им не был. Никогда.

Дверь открылась, и Кевин вернулся в комнату.

— Ну вот, — сказал он. — Джейк умчался на своем роллсе, Нейл уехал на своем кадиллаке, а мы снова вернулись в норму, не правда ли? Сэм, ты выглядишь так, будто нуждаешься в выпивке. Что на тебя нашло, зачем ты завел разговор с Джейком о Германии? Ведь хорошо известно, что с тех пор, как Джейк вернулся домой в сорок пятом, он еще сильнее, чем ты, впутался в эту проклятую войну.

Я неуверенно поднялся.

— Я тут разбил один из твоих бокалов. Я очень сожалею обо всем этом беспорядке.

— О, прекрати говорить чепуху и садись на место, Бога ради. Тереза, мне надо переделать две сцены, так что, если ты мне положишь на поднос немного этого старого козла, я возьму еду в кабинет и оставлю вас вдвоем заниматься любовью на кухонном столе или делать все, что вам заблагорассудится.

— Сэм не останется, Кевин, — сказала Тереза. — Я должна работать. Сегодня у меня ничего не клеится.

— Тереза... — мне трудно было говорить.

— Сэм, мне жаль, я пыталась объяснить... Перестань со мной спорить, прекрати меня преследовать, хватит, хватит...

— Хорошо, конечно, прости меня. Я тебе позвоню. — Я не понимал, что говорю. Я бросился к двери. — Пока, Кевин. Благодарю за выпивку.

На полпути в холл я услышал, как Кевин тихо говорил ей:

— Иди за ним, ты, дура! Неужели ты не видишь что он дошел до ручки?

— Не он один, — отрезала Тереза.

Входная дверь захлопнулась за мной, и я сбежал по ступеням на улицу. С минуту я стоял неподвижно, вытирая запотевшие очки, затем, не разбирая дороги, пошел в сторону центра.

Из-за забастовки таксистов мне пришлось сесть в автобус, идущий в северном направлении. Я чувствовал, что не готов вынести давку в метро.

За моей спиной двое людей говорили о Германии, и я с отчаянием подумал, когда же наконец Германия перестанет быть предметом повышенного интереса. Казалось, что даже теперь, через четыре года после окончания войны, Германия поверженная продолжает возбуждать у американцев такой же глубокий интерес, как Германия побеждающая.

— Даже если они снимут запрет на инвестирование в Германию, кто захочет вкладывать туда свои капиталы? Страна до сих пор оккупирована, немецкие деньги ничем не обеспечены, а кроме того, еще много нерешенных проблем — например, Рур. Если рурская промышленность демонтирована... да, я знаю. УЭС против демонтажа, но попробуй, скажи это французам. Они скажут: оставьте фашистских подонков на коленях, — и кто их за это осудит?

Я не мог выдержать этот разговор ни минутой больше, поэтому вышел из автобуса и пошел пешком. Я прошел сквозь город к Пятой, затем через Мэдисон к Парк-авеню и вокруг себя не только видел, но чувствовал Нью-Йорк, богатый, блестящий, отделенный целым океаном от тех других городов, лежащих в руинах. В моей памяти возникли картины прокуренного кафе в Дюссельдорфе, где нарумяненные официантки танцевали с торговцами черного рынка под оркестр, игравший «Bei Mir Bist Du Schön»[3]; американские солдаты, жующие резинку на разрушенных улицах Мюнхена; английский турист, который напился со мной и сказал: «Давайте я вам расскажу, какие достопримечательности я сегодня видел...»

Внезапно я понял, что пришел в свой квартал. Было 20.30. Позади меня по-прежнему слышался рев моторов машин в пробке на Парк-авеню, а передо мной швейцар держал открытую дверь и улыбался.

— Добрый вечер, мистер Келлер... Сэр, здесь, в вестибюле, вас ждут.

Я был так глубоко погружен в свои мысли, что лишь тупо на него посмотрел, но, прежде чем он снова заговорил, голос из прошлого позвал меня: «Сэм!», и когда я обернулся, то увидел маленькую, хрупкую женщину, которая мелкими шагами шла через вестибюль навстречу мне. Черные как уголь волосы (раньше они были каштановыми) обрамляли ее лицо с мастерски наложенной косметикой; блестящие голубые глаза смотрели на меня без всякого смущения и с нескрываемым интересом, но это не могло скрыть ее отчаяния.

— Не правда ли, это ты, Сэм? — сказала она, неожиданно заколебавшись, и я понял, что за прошедшие восемнадцать лет с тех пор, как она развелась с Корнелиусом, я изменился гораздо больше.

— Вивьен!

— Дорогой, ты меня вспомнил!

Швейцар, одобрительно слушающий этот бессмысленный диалог, обрадовался, когда Вивьен бросилась в мои объятья.

— Дорогой, как замечательно снова тебя увидеть после стольких лет! Сэм, миленький, — я был отпущен после дружеского поцелуя, — ...прости, что я так на тебя набросилась, но...

— Это по поводу Вики?

— Конечно, по поводу Вики! Этот негодяй Корнелиус приказал, чтобы меня не пускали к нему на Пятую авеню, но я поклялась, что не уеду из города, пока не увижу свою дочь, и если этот сукин сын, мой бывший муж, думает, что я буду безропотно наблюдать, как ужасно он обращается с Вики и портит ей жизнь...

Я увидел, что швейцар буквально загипнотизирован и машинально подтолкнул Вивьен к лифту.

— Лучше поднимемся, — неохотно предложил я и снова был затянут в водоворот проблем семейства Ван Зейлов.

Мой пентхауз находится на двадцать восьмом этаже. Он слишком велик для меня, но мне очень нравится вид на юг за небоскреб Крейслера, за Эмпайр Стейтс Билдинг и Метрополитэн Лайф в сторону туманных башен центральной части Манхэттена. Моя гостиная с двенадцатиметровой стороной служила для приема гостей, обеденный стол позволял усадить шестнадцать человек, а комнаты для прислуги были очень комфортабельны, что позволяло держать супружескую пару первоклассных слуг — экономку и шофера.

Я жил главным образом в одной комнате, рабочем кабинете, который агент по недвижимости называл библиотекой. Это была просторная солнечная комната, в которой стояло мое любимое кресло, лампа для чтения с гибкой ножкой и старый кожаный диван, который моя мать пыталась отдать старьевщику, после того как я купил ей трехкомнатную квартиру несколько лет тому назад. В моей комнате не было книг, за исключением переплетенного в кожу «Нью-Йоркера» за двадцать лет, но у меня была прекрасная коллекция грампластинок, два проигрывателя, три магнитофона, телевизор и радиоприемник. В шкафу, который я держал на замке, хранились вещи, напоминающие мне о Германии: акварели Зибенггебирге[4] моей кузины Кристины, альбомы с фотографиями маленького домика в Дюссельдорфе: сувениры из Берлина и Баварии. На стенах висели фотографии в рамках; мои родители, собака, которая когда-то у меня была, два снимка Уолл-стрит начала века и панорама океанского побережья вблизи Бар-Харбора.

Я любил свой рабочий кабинет. Я содержал его в чистоте и уборкой занимался сам, потому что мне нравилось думать, что в доме есть хоть одна территория, куда слугам не разрешается ходить. По утрам в субботу я чистил пылесосом ковер, пока мой шофер был в церкви. Корнелиус посмеивался над таким эксцентричным поведением, но мне нравилось работать пылесосом — в действительности я любил всякие механизмы и машины, и чем лучше они работали, тем больше мне нравились. В тот период моим хобби было разбирать и собирать телевизор. Мне нравились маленькие проводки и блестящий металл, а также исключительная точность и логичность всей системы. Когда я работал руками и использовал накопленные за многие годы знания в электронике, я мог отключиться от остального мира и забыть о проблемах в банке на Уолл-стрит.

Остальную часть моей квартиры обставил модный дизайнер по интерьерам, она представляла собой именно такое жилье, которое должно быть у человека моего положения, чтобы производить должное впечатление на клиентов, друзей, врагов и всех, кто помнил, что я был бедным иммигрантом из дешевого дома в рабочем районе. Я не был снобом, скорее я был практичен. Поскольку я имел дело с влиятельными людьми, требовалось, чтобы я имел такой фасад, который они смогли бы уважать. Этой житейской истине меня научил мой благодетель Пол Ван Зейл много лет назад в Бар-Харборе.

— Дорогой, какая восхитительная квартира! — воскликнула Вивьен, когда я провел ее в гостиную. — И что за замечательные джунгли тебе удалось вырастить на этой огромной террасе! О, мне очень нравится абстрактная живопись, это Пикассо, там, у тебя над столом?

— Нет, это написал парень по фамилии Брак! Нейл подарил мне ее на двадцатилетие нашей совместной работы. Он сказал, что это хорошее вложение капитала, — я подумал о Терезе, которая закричала: «Господи — Брак!» — и без сил упала на диван. Резким движением я открыл дверцу бара. — Хочешь выпить, Вивьен?

— Дорогой, я бы очень хотела мартини. Одно упоминание имени Корнелиуса вызывает у меня желание напиться.

Пока я делал ей коктейль, она рассказала, что села на первый же поезд из Флориды в Нью-Йорк, как только прочитала в газетах о побеге Вики, и все это время пыталась попасть в дом Ван Зейлов, чтобы увидеть свою дочь, но безуспешно.

— Конечно, я звонила по телефону, — добавила она, — но все время попадала на помощников и секретарей. И наконец я вспомнила о тебе. Ты единственный человек в Нью-Йорке, кто всегда может достать Корнелиуса по телефону, и я подумала...

— Вивьен, прости меня, ты думаешь, это к чему-нибудь приведет, если я поговорю с ним? Мне кажется...

— Сэм, я должна с ним поговорить! Это ради Вики, не ради меня! Мне наплевать на Корнелиуса, Господи, когда я думаю, как он со мной обращался!.. О, я знаю, я вышла за него замуж из-за денег, но я его очень любила, и была хорошей женой, и родила ему ребенка...

— Да, я помню. — Я не собирался пить и налил себе минеральной воды, но понял, что не выдержу долгого разговора, поднялся и добавил немного скотча себе в стакан.

— ...а затем он узнал, что я вышла за него замуж из-за денег... Конечно, я была дура, что не сумела это от него скрыть, но если бы он не подслушивал...

— Вивьен, поверь мне, я все это помню даже слишком хорошо!

— Держу пари, что этот негодяй никогда тебе не рассказывал, как он поступил со мной! «Все кончено!» — сказал он мне холодно. «Все кончено. Мне больше нечего сказать». Можешь себе представить! Что за способ разорвать брак с нежной, верной, преданной женой! И потом у него хватило наглости жаловаться, когда я подала на развод и получила право оставить себе Вики!

— Ладно, теперь это уже старая история, Вивьен. Я знаю, что сначала Вики жила с тобой, но с десяти лет она перешла под полную опеку Корнелиуса, и он не очень-то приветствовал вмешательство в ее жизнь с твоей стороны.

— Конечно, ты прав, но черт с ним! Я не могу спокойно сидеть на месте, когда он ломает моей девочке жизнь! Слушай, Сэм, я хочу, чтобы Вики переехала жить ко мне. Я знаю, Корнелиус думает, что я беднее церковной мыши, только потому, что у меня хватило мужества снова выйти замуж и отказаться от его миллионных алиментов, но мой последний муж оставил мне немного денег после своей смерти, и у меня есть прелестный маленький домик в Форт-Лодердейле. Конечно, это не Палм-Бич, но это очень милое местечко, Сэм. Ты понимаешь, я могла бы дать Вики нормальный дом! О, Сэм, ты же знаешь, что угрожает богатым наследницам: охотники за состоянием, жиголо, выпивка, наркотики, депрессии, самоубийства...

— Вивьен, поверь, Нейл так же, как и ты, хочет, чтобы у Вики была нормальная счастливая жизнь!

— Корнелиус, — сказала Вивьен, — двадцать три года прожил во дворце на Пятой авеню, имеет пятнадцать миллионов долларов на мелкие расходы, банк на Уоллстрит, и вся аристократия Восточного побережья устремляется на своих кадиллаках к его двери, чтобы поприветствовать его. Он не в состоянии понять, что такое нормальный дом.

— Ерунда! В доме Ван Зейлов царит самая спокойная, самая счастливая семейная жизнь из всех домов, которые я знаю!

— Ладно, но если это правда, — зло сказала Вивьен, — почему же Вики убегает из дому при первой же возможности? Я не хочу сказать, что ты лжешь, мой дорогой, но я думаю, что в этой семье не все ладно, и хочу, чтобы моя маленькая девочка вернулась ко мне.

К моему удивлению она начала плакать, и ее грудь, которая, как однажды признался Корнелиус, навевала ему эротические сны, поднималась и опускалась с чарующей периодичностью. Было загадкой, как она ухитряется выглядеть моложе меня, будучи на четырнадцать лет меня старше.

— Выпей еще, — предложил я, мечтая оказаться в постели с Терезой и стараясь сохранить ясность мысли. Мне пришла в голову мысль, что, раз уж я оказался втянут в семейные проблемы Ван Зейлов, может быть, стоит попробовать переключить внимание Корнелиуса с моей персоны на Вивьен. За ее театральными слезами и фальшивыми манерами я почувствовал подлинную тревогу за дочь и подумал, что долгие каникулы во Флориде пошли бы Вики на пользу. Согласится ли с этим Корнелиус — вот вопрос, но стоит попытаться. Что я теряю? Я поднялся на ноги, подошел к телефону и взял трубку.

— Хорошо, я его сейчас позову.

— О, Сэм... дорогой... — Вивьен, дрожа от благодарности, качнулась ко мне, чтобы поцеловать в щеку.

К телефону подошел секретарь.

— Келлер, — представился я, — босс дома?

— Дорогой, — снова зашептала Вивьен, протягивая руку, чтобы взять у меня трубку, но я отступил от нее на шаг.

— Я сам, Вивьен, если ты не возражаешь... Нейл? Да, это я. Ты можешь выслушать меня спокойно? Здесь у меня Вивьен. Она хочет пригласить Вики в Форт-Лодердейл на некоторое время, чтобы дать всем передохнуть, и, по правде говоря, я не думаю, что это такая уж плохая мысль.

— Ты спятил! Вики же ненавидит эту суку!

— Может быть, но какой вред будет от того, что Вивьен наконец-то поговорит с дочерью? Мир не распадется на части, и, кто знает, может, позже Вики будет тебе за это благодарна.

— Дай мне поговорить с Вивьен.

— Нет. Вы начнете ругаться. Я подожду у телефона, пока ты не позовешь Вики.

— Черт побери! — выругался Корнелиус, но я слышал, как он велел секретарю переключить вызов в Викину комнату.

Я ждал. В конце концов я услышал, как зазвенел звонок, но никто не ответил.

— Нейл? — спросил я наконец.

Как я и ожидал, он не бросал трубки.

— Да, я здесь, — медленно ответил он. — Скажи Вивьен, что Вики не берет трубку.

— Могу я попросить тебя подняться к ней в комнату и сказать, что ее мать ждет у телефона?

Он молча положил трубку на стол, и я услышал, как вдалеке хлопнула дверь.

Пока я ждал, я рассказал Вивьен, что произошло.

— Боже мой, Сэм, ты думаешь, с ней все в порядке?

— Она просто сердита на весь мир.

Мы продолжали ждать. Я старался не думать о Терезе в ее дешевом бирюзовом платье с маленьким золотым крестиком, попавшим в ложбинку между грудей, но меня преследовали воспоминания о том, как мы последний раз занимались любовью. В тот вечер я выпил больше, чем нужно, и все было не очень гладко, но Тереза клялась, что все хорошо. В дальнейшем, если я начну работать на УЭС в Германии и мои проблемы решатся, я постараюсь бросить курить и пить и только изредка буду выпивать бокал-другой вина.

В трубке звякнуло. Непорочное будущее растаяло, оставив меня в дымном, нетрезвом настоящем.

— Сэм, — заорал Корнелиус. — Она сбежала!

— Что?

— Я заставил взломать дверь. Окно оказалось открыто. Она вылезла на террасу, связав несколько простыней и воспользовавшись ими как веревкой. О, Господи, Сэм...

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Держи эту суку Вивьен подальше от меня, — сказал Корнелиус, и голос его дрогнул. Затем он повесил трубку.

Я остался стоять, глядя на телефон, а Вивьен спрашивала, что произошло. Наконец я смог произнести:

— Вики снова сбежала.

В ее взгляде отразилась тревога, затем недоверие.

— Ты думаешь, я этому поверю? — гневно воскликнула она. — Этот негодяй сказал подобную ерунду только для того, чтобы отделаться от меня!

— Ты ошибаешься. Это правда. Господи, надеюсь, у меня никогда не будет восемнадцатилетней дочери! — Я в изнеможении упал на диван.

— Ладно, что он собирается делать, Бога ради? — закричала Вивьен в яростном возбуждении. — Что он собирается предпринять?

К этому времени я понял, что сыт по горло ее обществом. Позвонив два раза, что означало приказ шоферу подъехать к выходу, я коротко произнес:

— У Нейла целая армия людей, которые на него работают, не считая того, что комиссар полиции его личный друг. Он ее разыщет. А теперь, если ты меня извинишь, Вивьен...

— Но я не могу сейчас никуда идти! Я буду ждать, пока он снова не позвонит тебе, когда появятся новости о Вики!

— Я тебе позвоню, как только что-нибудь узнаю! — «Все что угодно, лишь бы отделаться от старой калоши!» — подумал я.

— Почему ты так спешишь от меня отделаться? Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет.

— Это правда? Кстати, ты до сих пор встречаешься с маленькими воздушными блондинками, живущими в ужасающих местах вроде Бруклина, или теперь ты не чувствуешь социальной неполноценности и выбираешь что-нибудь более приличное?

— Мой шофер отвезет тебя в гостиницу, Вивьен. Я провожу тебя до двери.

— Я думаю, именно поэтому ты так и не женился, — сказала она лениво. — Ты чувствуешь себя в своей тарелке только с этим сортом девушек, но подобные девушки не чувствуют себя хорошо здесь. Или чувствуют? — Она цинично окинула взглядом гостиную. — Богатый человек может помочь девушке привыкнуть.

— Ты вышла замуж из-за денег, — произнес я, не удержавшись. — Тебе должно быть это известно.

Она засмеялась.

— Да, дорогой, — сказала она ни минуты не колеблясь, — но не одна я в этой комнате знаю, что такое принадлежать со всеми потрохами одному из богатейших людей в городе.

Воцарилась тишина. Затем, не говоря ни слова, я вышел в прихожую и широко распахнул перед ней дверь.

— Ты позвонишь мне, как только появятся новости? — спросила она, и этот вопрос напомнил ей, что в ее интересах расстаться со мной на дружеской ноте. Когда я промолчал, она постаралась изобразить улыбку, и в голосе ее послышались обворожительные нотки. — Ну ладно, Сэм! Что сталось с тем милым американским мальчиком, которого я раньше знала, с его невинной улыбкой, акцентом жителя Новой Англии и изысканными старомодными манерами? Я сожалею, что была такой стервозной. Я просто расстроилась, что не могу поговорить с Вики. Уверена, что у тебя все в порядке. — Она вздохнула, взяла мою руку в свои и посмотрела на меня затуманившимся взглядом. — Мы ведь с тобой друзья, не правда ли? — прошептала она, слегка надавив своими пальцами на мою ладонь.

— Конечно же, Вивьен! — сказал я, в точности повторяя ее неискренний тон, и, наконец, мне удалось от нее отделаться.

Я вернулся в свой кабинет и сел. В этот момент моя экономка постучала в дверь сказать, что обед ждет меня на сервировочном столике в гостиной, но я продолжал сидеть на диване в кабинете. Насмешка Вивьен все глубже проникала в мое сознание, как перо, падающее с большой высоты, и впервые в жизни я захотел никогда не встречаться с Корнелиусом, захотел, чтобы Пол Ван Зейл прошел мимо меня, когда я подстригал живую изгородь у него в саду много лет тому назад.

Я так ясно представил себе, как сложилась бы моя жизнь. К этому времени я жил бы в новом доме с комнатами на разных уровнях где-нибудь на окраине Бар-Харбора, или, может быть, Элсуэрта. Конечно же, у меня были бы дети, вероятно, четыре или пять, и симпатичная жена, отличная кулинарка, и на уик-энды мы устраивали бы пикники, и дружили бы со всеми соседями, по субботам ходили бы в церковь. Не было бы никаких поездок в Германию, потому что с такой большой семьей я не смог бы себе позволить путешествия в Европу. Так что я остался бы американцем-патриотом, одним из тех, кто записался добровольцем в армию в 1941 году, не ожидая призыва; одним из тех, кто презирал бы американцев немецкого происхождения, которые втайне мечтали об освобождении от службы; одним из тех, кто не мыслит себе ситуации, когда какой-то миллионер устраивает освобождение от армии своего лучшего друга посредством одного телефонного звонка в Вашингтон...

Раздался звонок в дверь.

С удивлением выглянув из кабинета, я увидел экономку, в нерешительности застывшую на пути.

— Это, должно быть, мисс Вики, мистер Келлер, — прошептала она, пораженная. — Мне позвонил швейцар из вестибюля и сказал, что она поднимается. Он сказал, что она пронеслась мимо него к лифту, прежде чем он успел ее задержать.

— Мисс Вики?

— Да, сэр, мисс Ван Зейл.

Снова позвонили в дверь, и на этот раз звонок звонил без перерыва. Выйдя из кабинета, я быстро прошел мимо экономки, пересек холл и открыл настежь дверь.

— Вики! Господи!

— Дядя Сэм! — воскликнула Вики, как будто я один остался на всей земле, и бросилась через порог в мои объятья.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Дядя Сэм, я пришла к тебе, потому что ты единственный нормальный человек среди всех, кого я знаю, — сказала Вики, вцепившись в мою руку, как будто ей угрожал удав, свесившийся с утеса. — На самом деле ты единственный, кто может меня спасти, поэтому, пожалуйста, перестань гладить меня по голове и не отправляй обратно к папочке. Если ты это сделаешь, мне придется прыгнуть с Бруклинского моста.

— Вот так-так! — сказал я. — Подожди, пока я выну из шкафа мои доспехи и приведу свою белую лошадь. Выпьешь воды или чего-нибудь еще, или, лучше, давай чего-нибудь съедим? Я еще не обедал, и если уж мне приходится тебя спасать, я бы хотел делать это не на голодный желудок.

Я провел Вики в кабинет, привез сервировочный столик из гостиной и попросил экономку принести еще один прибор. Затем нашел пленку с записью дисков Глена Миллера и вставил ее в магнитофон. Успокаивающая, умиротворяющая музыка разнеслась по комнате; я предложил своей гостье вина.

— Хочешь французского вина из Бордо?

— Ох, дядя Сэм, вы такой галантный! — Она лучезарно улыбнулась, и мне пришло на ум, что, хотя ее неприятности и были настоящими, она не смогла устоять перед таким естественным для подростка искушением драматизировать их. Я улыбнулся про себя, пытаясь за подростком разглядеть женщину, которой она однажды должна стать, но все, что я увидел, — это униформа всех тинэйджеров: расклешенные джинсы с огромными отворотами, детские носочки и просторный розовый свитер. Ее густые золотистые волосы были зачесаны назад, открывая лицо, и на затылке схвачены розовым гребнем. У нее был элегантный нос, унаследованный от матери и Корнелиусовы блестящие серые глаза с длинными ресницами. От матери ей достался чистый овал подбородка, а от Корнелиуса — упрямая линия губ. Когда я раздумывал над тем, как бы поступил, если бы она была моей дочерью, то пришел к тревожному выводу, что с этой ответственностью, наверно, не смог бы справиться лучше Корнелиуса.

— Хочешь тушеной капусты, Вики? — спросил я ее, после того, как экономка принесла лишний прибор.

— С удовольствием, она так вкусно пахнет. Я целую вечность не ела.

Поделив еду и выпивку, мы уселись на диван.

— Ну ладно, — вздохнул я, — что мне следует делать, чтобы спасти тебя?

— Ты можешь помочь мне уйти из дому.

— Опять? Так быстро?

— Мне необходимо оттуда убраться. О, дядя Сэм...

— Вики, если ты достаточно взрослая, чтобы сбежать в Мэриленд, то достаточно взрослая и для того, чтобы перестать звать меня дядей. С сегодняшнего дня я просто Сэм.

— Но мне нравится считать тебя моим дядей! Я всегда о тебе думала, как о дяде!

Я удержался от желания сказать «Слава Богу», а вместо этого спросил:

— Что там у тебя дома случилось на этот раз? Я еще помню скандал на Рождество, когда ты бросила курсы искусствоведения.

— О, Господи, да это было ужасно! Все дело в том, что папа не считается с моим мнением. Мне никогда не разрешают делать то, что я хочу. Он все решает за меня. Когда я закончила прошлым летом частную школу, я хотела поступить в двухгодичный колледж в Европе, но папа не позволил, он сказал, что Европа упадническая и все, что я хочу, я могу изучать здесь, в Америке. Когда я захотела поехать в Европу на каникулы, он не разрешил мне ехать одной и настоял на том, чтобы я поехала с тетей Эмили, которая сводит меня с ума, и с двумя кузинами, которые еще сильнее действуют мне на нервы. Затем были курсы искусствоведения. Я с самого начала не хотела туда поступать, и говорила ему об этом снова и снова, а все, чего я в действительности хотела, так это поступить в колледж и изучать философию.

— Философию?

— Конечно, это единственная вещь, которой я по-настоящему интересуюсь. Меня интересует, например, почему я богата, когда большинство в мире бедны? Я читала авторов вроде Маркса, и это заставляет думать, и когда я обнаружила, что политическая философия — это всего лишь один аспект более широкой темы... Конечно, папа думает, что я дура. Он думает, что философия это хобби для неудачников. Он хочет, чтобы я изучала что-нибудь полезное, например, испанский, или что-нибудь женское, вроде английской литературы.

Я подумал, что пришло время отдать дань Корнелиусу.

— Но он же не против, чтобы ты поступила в колледж. Он же не людоед.

— Да, он сказал, что хочет, чтобы я училась в колледже... Но... — Она положила вилку и посмотрела на свой бокал вина. — Недавно я узнала, что он переменил мнение. Я думаю, что он водит меня за нос. Это одна из причин, почему я впала в такое отчаяние. Я думаю... дядя Сэм, пожалуйста, не смейтесь надо мной, я знаю, это может показаться сумасшествием, но я думаю, что он собирается попытаться нажать на меня, чтобы я вышла замуж. Разумеется, я хочу выйти замуж, — поспешно сказала Вики. — Я хочу быть женой и матерью как любая нормальная девушка. Но перед тем как остепениться, я хотела бы сначала поучиться в колледже.

— Конечно, я понимаю. Но почему ты решила, что отец хочет выдать тебя замуж?

— Тот большой скандал из-за Джека убедил меня в этом.

— Джек? Молодой Ромео?

— Не называй его так. Это звучит как жиголо, но он не такой. Он очень хороший.

— Извини. Расскажи мне, что на самом деле произошло. Ты встретилась с ним на Карибских островах месяца два тому назад, так сказал твой отец.

— Да. Я никогда раньше не ездила с папой и Алисией в их ежегодный отпуск на Карибы, я в это время обычно училась, но когда я забросила курсы искусствоведения, папа сказал, что я должна поехать с ними, потому что он не может оставить меня одну в Нью-Йорке бездельничать. И вот мы оказались в Барбадосе, и я встретила на пляже Джека. Он работал спасателем, но это была всего лишь временная работа. Он собирался осенью вернуться в Калифорнию и поступить в колледж. Разумеется, я жила на папиной яхте, но каждый день встречалась с Джеком, и мы плавали вместе, ели мороженое и болтали о кино. Он с ума сходил по Бетти Грейбл. Он один раз показал мне огромный снимок Бетти Грейбл. Он сказал, что у нас с ней похожи ноги. Он такой добрый.

— Ну-ну.

— Ну, мы прекрасно проводили время, ничего серьезного, изредка поцелуй-другой, и тогда папа сказал, что пора ехать в Антигуа. Я оставила Джеку мой адрес, и он обещал мне писать. А на прошлой неделе — бац! Он стоит на пороге! Я так разволновалась. Он сказал, что доплыл на грузовом пароходе, который возит бананы, до Майами, там пересел на грузовой поезд, идущий на север. Он сказал, что с тех пор, как мы расстались, он все время обо мне думал. Ну, вот, так мило с его стороны было приехать — что я еще могла сделать, кроме как предложить ему пожить у нас несколько дней? Но тогда папа впал в неистовство и сказал: нет, ни в коем случае, — и Джеку пришлось убраться. Господи, разве можно быть таким грубым! Я так расстроилась, что готова была умереть. После того как Джек уехал в Ассоциацию молодых христиан, чтобы устроиться на ночлег, у нас с папой произошла колоссальная ссора, и вот тогда... — Она замолчала.

— Тогда он сказал что-то вроде: «Я молю Бога, чтобы ты благополучно вышла замуж и избавила меня от всех забот»? Ты не должна принимать это всерьез, Вики! Люди часто сгоряча говорят глупые вещи, а твой папа вовсе не исключение.

— Но это было вовсе не так. В последнее время он без конца толкает идею о том, что единственное призвание женщины в жизни — это быть женой и матерью. Ладно, прекрасно. Я уверена, что он прав. Но он все время об этом говорит, как будто делает грубый намек, и я уже от этого устала, мне надоело, что он все время потихоньку внушает мне, что брак по расчету — это как раз то, что надо. Я почувствовала, что мне необходимо что-то сделать, чтобы он заткнулся, напомнить ему, что это моя жизнь и пора прекратить вмешиваться. Вот я и решила...

— Продемонстрировать свою независимость, убежав с Джеком, — подхватил я.

— Бедняжка Джек! Свинство с моей стороны. Я же не была в него влюблена, и у меня в действительности не было ни малейшего намерения выходить за него замуж, или даже встречаться с ним... спать... ну, ты понимаешь, — она покраснела. Неожиданно слезы брызнули у нее из глаз. — Я понимаю, что плохо себя вела, но я была в отчаянии... Я думала, что так можно что-нибудь решить... но от этого все стало еще хуже. Была еще одна ужасная сцена, когда мы вернулись на Пятую авеню и когда я поняла, что не могу... не могу больше там оставаться...

— Нейл снова стал проводить свою мысль о жене и матери?

— О! Еще хуже! Он сказал, что раз я так стремлюсь выйти замуж, то он сам подыщет мне подходящего мужа. А затем Алисия сказала... Алисия сказала... — Она побледнела. Я прекратил есть. Наконец она сумела произнести: — Алисия сказала, почему бы мне не выйти замуж за Себастьяна.

Я рассмеялся:

— Господи помилуй! Бедняжка Алисия, интересно, как долго она вынашивала этот план!

— Дядя Сэм! — сказала Вики дрожащим голосом, который заставил меня пожалеть о моем бессмысленном вмешательстве в ее рассказ. — Это вовсе не смешно. Это очень серьезно. Это вопрос жизни и смерти.

— Прости меня, дорогая, я не хотел...

— Ты ведь знаешь, Алисия всегда получает то, что хочет. Папа без ума от нее и готов вылезти из кожи вон, чтобы ей угодить. И поэтому, когда она заявила, что хотела бы, чтобы я вышла замуж за Себастьяна, меня охватил ужас. Конечно, совершенно очевидно, почему она этого хочет. Она чувствует себя виноватой, потому что, когда она вышла замуж за папу, оказалось, что она больше не может иметь детей, и она вообразила, что если папина дочь от первого брака выйдет замуж за ее сына от первого брака, они с папой в конце концов получат общих внуков. — Вики вздрогнула, и это не было притворством. Ее бледность усилилась и приняла зеленоватый оттенок. Мне даже показалось, что ее сейчас вырвет. — Я ненавижу Себастьяна, — прошептала она, — я его просто ненавижу.

Я решил, что лучший способ вести разговор — быть предельно хладнокровным. Здравый смысл — злейший враг мелодрамы.

— А почему Себастьян вызывает у тебя такой ужас? — спросил я. — Я знаю, что он застенчив, но он вполне симпатичный парень и достаточно сообразителен, чтобы хорошо учиться в Гарварде.

Она не смогла ответить. Я не знал, что с ней делать.

— Вики, твой папа знает, как ты относишься к Себастьяну?

— Нет, — сказала она. — Была одна сцена четыре года тому назад, но считалось, что мы все об этом забыли. Мы решили об этом никогда не вспоминать.

Мое смущение все возрастало.

— Все это очень странно, Вики, но я думаю, Нейл пришел бы в ужас, если бы знал, что тот инцидент, каков бы он ни был, еще не изгладился из твоей памяти. Но по крайней мере в одном я могу тебя успокоить. У твоего отца нет намерения уговаривать тебя выйти замуж за Себастьяна. Я точно знаю, что Себастьян не фигурирует в планах твоего отца насчет твоего будущего.

Мне было больно видеть ее облегчение.

— Ты уверен?

— Уверен. В самом деле нельзя быть более уверенным. Я не могу тебе пересказать наш конфиденциальный разговор, но даю тебе честное слово, что ты сделала ложные выводы.

— Но Алисия. — Она замолчала от испуга, услышав звонок, раздавшийся в холле. — Кто это?

— Не знаю. Моя экономка позаботится. Вики, фантазии Алисии — это ее маленькая проблема. Но не твоя.

Румянец медленно возвращался на ее щеки.

— Я все еще хотела бы на некоторое время уехать из дому... Дядя Сэм, возьмите меня в Европу!

— В Европу? Я? Какая блестящая мысль! Но все же я сомневаюсь, что твой отец будет доволен, если я возьму еще один отпуск сразу после возвращения. Послушай, почему бы тебе ненадолго не съездить во Флориду к матери? Твоя мать как раз сейчас в городе, и, откровенно говоря, я разговаривал с ней сегодня вечером, и на меня произвело впечатление, как она переживает за твое будущее...

— Эта старая ведьма? Переживает за меня? Ты шутишь! Она переживает только за то, как бы удержать своего последнего любовника! Ну нет! Я лучше проведу каникулы на Бауэри[5], чем в Форт-Лодердейле у матери!

Экономка постучала в дверь и заглянула в комнату:

— Извините, мистер Келлер, но к вам поднимаются миссис и мистер Ван Дейл.

— Нет! — закричала Вики...

— Да поможет нам Бог! — сказал я по-немецки.

В холле прозвучал звонок.

— Я не могу их видеть! — рыдала Вики. — Я не могу!

Я схватил ее за плечи и слегка встряхнул.

— Успокойся немедленно. Так-то лучше. Хорошо, я поговорю с твоим отцом в гостиной, но я хочу, чтобы ты оставалась здесь, в кабинете. Могу я рассчитывать, что ты останешься здесь и не убежишь? Мне не хотелось бы тебя запирать.

Она тихо ответила:

— Я останусь.

— Хорошо. А теперь запомни: отец хочет тебе добра. И запомни еще одно: никто не может тебя заставить выйти замуж. Все, что тебе надо сделать — это сказать нет в нужный момент, или, в худшем случае, ничего не говорить, когда от тебя будут ожидать ответа «да».

— Да, дядя Сэм, — прошептала она. Ее большие зеленые глаза, блестящие от выступивших слез, глядели на меня преданно; так верующий смотрит на своего пастыря, несущего слово Божье с кафедры. В этот момент я снова подумал о детях, которых так и не завел, о доме на двух уровнях на окраине Бар-Харбора.

— Хорошо, — резко сказал я, быстро погладив ее по руке. — Теперь ты сдержишь свое обещание и посидишь здесь. И не подслушивай. — Включив музыку на полную громкость, я вышел в холл и открыл входную дверь в тот момент, когда Корнелиус позвонил во второй раз.

Они стояли рядышком в коридоре, Корнелиус выглядел бледным и измученным, на бледном лице Алисии было скучающее выражение. Я знал Алисию достаточно, чтобы догадаться, что скучающее выражение было напускным, под ним она скрывала другие, более тревожные чувства, и я слишком хорошо знал Корнелиуса, чтобы понять, что измученный вид не был притворством. На нем был черный рабочий костюм, явное свидетельство того, что в доме царил хаос, поскольку он всегда переодевался, как только приходил домой. Алисия, как обычно, была в норке и бриллиантах.

— Она здесь, не правда ли? — спросил Корнелиус. — Один из моих охранников видел, как она вылезала из окна, и, вместо того чтобы задержать ее силой, он последовал за ней, а потом позвонил мне.

— Входите.

Я провел их в гостиную. Они ожидающе осматривались.

— Она в кабинете слушает Глена Миллера, — сказал я. — Нейл, по-видимому, Вики решила, что должна на время уехать с Пятой авеню, и я все больше убеждаюсь в том, что она права. Я думаю, самым лучшим для нее сейчас было бы взять большие каникулы до тех пор, пока не уляжется пыль от взрыва. Не думаешь ли ты, что твоя сестра может помочь? Если бы Эмили пригласила Вики в Веллетрию...

— Я думаю, Вики пора перестать убегать из дому, — заявила Алисия невыразительным тоном. Она расправляла свою перчатку и не смотрела на меня. — В любом случае, она ненавидит средний запад, а девочки Эмили сводят ее с ума.

Мне пришла блестящая идея, и я вспомнил о вдове Пола Ван Зейла.

— Может быть, Сильвия в Сан-Франциско... — начал я.

— Сильвия, — перебила меня Алисия, продолжая разглядывать свою перчатку, — уехала в круиз.

— Сэм, — сказал Корнелиус, неровно дыша, — ты сказал Вики, что Вивьен хочет, чтобы она поехала с ней в Форт-Лодердейл?

— Да. Ей это неинтересно.

— Слава Богу! Мы бы не смогли этого одобрить, не правда ли, Алисия?

— Определенно нет, — отрезала Алисия.

— Кроме того, я не хочу, чтобы Вики уезжала! — воскликнул Корнелиус, когда я открыл рот, чтобы продолжить свои доводы. — Дай мне с ней поговорить, — я хочу, чтобы она знала, я не собираюсь ее обижать, я хочу, чтобы она знала, все будет хорошо, ведь мы ее любим и хотим, чтобы она вернулась домой!

Дверь скрипнула и открылась настежь. Появилась Вики со следами слез на лице. В глубине комнаты слышалась мелодия Глена Миллера «Серенада солнечной долины».

— Вики, родная, мы чуть с ума не сошли, как ты могла такое с нами сделать! Вики, мы тебя любим! Пожалуйста, дорогая, пожалуйста, прости нас и вернись домой! — засуетился Корнелиус.

Алисия достала сигарету из своей сумочки и прикурила от крошечной золотой зажигалки, инкрустированной изумрудами. Я никогда раньше не видел, чтобы она курила в присутствии Корнелиуса. Корнелиус был астматиком.

— О, папа...

Вики бросилась ему в объятия и уткнулась в его грудь. Оркестр Глена Миллера продолжал играть «Серенаду солнечной долины».

— Папочка, прости меня, я не хотела тебя обидеть, о, папа, я тоже тебя люблю...

Алисия подошла к зеркалу и принялась изучать одну из своих бриллиантовых сережек. Она встретилась в зеркале с моим взглядом, но моментально отвела глаза. Пригладив свои темные волосы, она поправила обручальное кольцо с бриллиантом.

— Милая моя, мы все уладим, я клянусь тебе. Только скажи, чего ты хочешь, и я все устрою...

— Корнелиус.

Он повернулся к жене:

— Что?

— Ничего... Может быть, если Вики чувствует себя лучше, мы сейчас же поедем домой? Я думаю, мы злоупотребляем гостеприимством Сэма.

— Папа, — сказала Вики, не обращая внимания на свою мачеху, — я хочу ненадолго поехать в Европу.

— Все, что ты хочешь, дорогая. Европа? Я сам тебя туда отвезу, как только немного освобожусь.

— Нет, нет, я вовсе не это имела в виду! Дорогой папочка, я знаю, как ты ненавидишь Европу, и я не собиралась тащить тебя туда. Я хочу поехать с дядей Сэмом.

Корнелиус и Алисия повернулись, чтобы посмотреть на меня. Я прочистил горло и издал извиняющийся смешок, но прежде чем я смог откреститься от этого предложения, Алисия резко произнесла:

— Не будь смешной, дорогая. Сэм — занятой человек. У него нет времени сопровождать тебя по Европе. Если твой папа думает, что он может разрешить тебе еще одну поездку в Европу, я попрошу тетю Эмили сопровождать тебя. Если Сэм позволит мне воспользоваться его телефоном, я прямо сейчас позвоню в Веллетрию. Корнелиус, может, вы с Вики подождете в машине, пока я позвоню?

— Конечно, — Корнелиус послушно повернулся к дочери и взял ее руки в свои. — Пошли, солнце мое, мы все уладим, я обещаю.

Вики через плечо посмотрела на меня, и, когда я улыбнулся ей ободряюще, она улыбнулась в ответ.

— Спасибо, что выслушал, дядя Сэм, — сказала она, прежде чем позволила увести себя из комнаты. Последние ее слова, которые я услышал перед тем, как захлопнулась дверь, были: «Папочка, пожалуйста, позволь мне ходить в колледж и изучать философию!»

В молчании, которое последовало за их уходом, Алисия и я устало смотрели друг на друга.

— Боже мой, — сказала она, — дай мне выпить, пожалуйста, Сэм! Лучше всего херес, но двойной.

Я пробормотал что-то сочувственное и отправился за «Тио Пепе».

— Я убеждена, что ей не следует ехать в Европу, но раз уж Корнелиус обещал ей солнце, луну и звезды с неба, мне ничего не останется, как согласиться с этой мыслью. Лично я категорически против, чтобы она куда-либо уезжала из дому. Она должна научиться прочно стоять на ногах и сама справляться со своими ошибками, а иначе она всегда будет неразумной маленькой девочкой.

Я налил херес в бокал:

— Лед?

— Пожалуйста. Я не доверяю этой европейской причуде пить все тепловатым. Кстати о Европе, почему она снова рвется туда? И почему она продолжает настаивать на своей нелепой идее заняться философией? Она ведь знает, что Корнелиус считает это безумием, — почему бы ей не выбрать специальность, которая ему бы понравилась? И все равно, я не вижу смысла в том, чтобы девушка училась в колледже, особенно такая, как Вики, которая действительно предназначена стать женой и матерью. Мне это представляется напрасной тратой времени.

Я уклончиво сказал:

— Может быть, какой-нибудь пансион в Европе больше бы подошел?

Алисия вздрогнула, как будто не могла перенести мысль о Европе или о пансионе.

— Возможно, — только и смогла она промолвить, — но, по крайней мере, это может быть лишь временным решением проблемы будущего Вики. — Держа бокал в руке, она подошла к телефону. — Лучше я позвоню Эмили. Извини, что я звоню по твоему телефону, Сэм, но мне надо поговорить с ней так, чтобы Корнелиус не подслушал по одной из отводных трубок... Алло? Телефонистка? Я хочу говорить с Веллетрией, Огайо, лично с миссис Салливен. Благодарю. — Она сказала номер телефона, а затем села и принялась с удовольствием потягивать херес, подобно кошке, пробующей сметану из чужой миски. Ее миндалевидные зеленые глаза подчеркивали сходство с кошкой. Хотя ей было тридцать девять лет, ее безупречно гладкая бледная кожа придавала ей моложавый вид, а ее стройная фигура вызывала в памяти фотографии на страницах, посвященных моде, в «Нью-Йорк таймс».

— Конечно, — сказала она, в ожидании разговора. — Корнелиус баловал дочь с того момента, как она появилась на свет. До десяти лет о ней заботилась мать, но она была настоящим позором — она даже разрешала Вики красить губы в восемь лет! Непристойно! Бедная девочка. Во всяком случае, я пыталась стать для нее хорошей матерью, Бог знает, чего мне это стоило, но... Алло? Эмили? Это Алисия. Эмили, не могла бы ты как можно скорее приехать в Нью-Йорк? Мне неприятно, что это выглядит, как будто я сваливаю с себя ответственность, но я на самом деле не справлюсь, да и Корнелиус уже не контролирует ситуацию... Дай Бог тебе здоровья, Эмили, большое спасибо, когда ты смогла бы... Эмили, я просто не могу выразить, как я ценю это — постой, можно я позвоню тебе, чтобы уточнить детали? В данный момент я звоню от Сэма, и... нет, ее здесь нет, но когда я приеду домой и позвоню тебе, ты, конечно же, сможешь с ней поговорить. Хорошо... спасибо, дорогая... Пока.

Она повесила трубку.

— Тебе тоже спасибо, Сэм. Мне неприятно тебя вмешивать в наши отвратительные неурядицы и злоключения. Налей мне еще бокал шерри. Мне необходимо минутку посидеть, прежде чем я спущусь к машине. Я чувствую себя полностью опустошенной.

Я взял ее стакан и направился к бару. Хотя я и хотел ей помочь, мне становилось не по себе. Все эти восемнадцать лет, что Корнелиус женат на своей второй жене, Алисия и я сохраняли вежливо-холодные дружеские отношения, и я подозревал, что как только к ней вернется ее обычное хладнокровие, она пожалеет, что была так откровенна со мной. Наши официальные отношения не означали, что мы испытывали неприязнь друг к другу, напротив, я восхищался ее внешностью и стилем и уважал ее неоспоримую верность Корнелиусу, особенно потому, что в обществе, в котором вращались Ван Зейлы, верность была редкостью. Однако сдержанность Алисии вызывала у меня неловкость. Ее холодности мне было достаточно, чтобы исключить какие бы то ни было мысли о более теплой дружбе. Даже если бы она не имела никакого отношения к Корнелиусу, мне никогда не пришло бы в голову с ней переспать.

Размышляя о личной жизни Ван Зейлов, я пришел к выводу, что поскольку их брак длится уже восемнадцать лет без малейшего намека на неверность ни с той, ни с другой стороны, то все у них в порядке. Порой я гадал, что у них неладно, потому что не всегда их брак казался мне счастливым, но Корнелиус никогда не делился своими проблемами, а я, разумеется, никогда не спрашивал. Когда в молодости мы вместе с ним прожигали жизнь, он часто рассказывал о своих женщинах, точно так же, как и я ему рассказывал о своих, но со времени его второй женитьбы эти разговоры прекратились, так что теперь, спустя годы, мне и в голову бы не пришло обсуждать с ним Терезу, так же, как и ему — Алисию.

— Послушай, Сэм, — сказала Алисия, как бы разгадав мои мысли. — Я полагала, что мы были всего лишь хорошими знакомыми, но я в таком отчаянии, что прошу тебя быть со мной откровенным. Обсуждал ли Корнелиус с тобой свои планы?

Я постарался быть бесстрастным.

— Планы?

— Относительно Вики. О, Господи, конечно же он должен был обсуждать их с тобой — он наверняка делился с тобой своими проблемами после ее побега! Он считает, что единственный способ избежать несчастья — как можно скорее выдать ее замуж!

— Хм, — пробормотал я, — ну...

— По правде говоря, — продолжала Алисия, не слушая меня, — у меня двойственное отношение к этой идее. Я согласна, что брак является единственным решением, но, с другой стороны, по личному опыту раннего замужества я полагаю, что это не выход. Мне едва исполнилось семнадцать, когда я вышла за моего первого мужа, а Вики не намного старше, чем я была тогда. Я полагаю, она сможет справиться с требованиями и ответственностью, налагаемыми браком, не раньше, чем когда ей исполнится двадцать один год. Но, боюсь, мы с Корнелиусом не вынесем еще три года подобных треволнений. А все еще только началось, Сэм! Это всего лишь мелкий эпизод с тем плейбоем с мозгами набекрень, а ты погляди, мы уже выдохлись. А что произойдет, когда появится первый по-настоящему ловкий охотник за приданым? Это будет полный кошмар.

Я сделал несколько быстрых умозаключений. Должно быть, Алисия хочет выдать Вики за своего сына Себастьяна, но Себастьяну всего двадцать, и он, вероятно, не более готов к женитьбе, чем Вики. Очевидно, Алисия предпочла бы увидеть двадцатиоднолетнюю Вики, выходящей замуж за во всех отношениях подходящего двадцатитрехлетнего Себастьяна, окончившего Гарвард и благополучно положившего начало своей карьере в банке. А тем временем Корнелиус продолжает поддерживать мысль, что трехлетнее ожидание приведет к полному несчастью, и предлагает мне спасти всех от нервного срыва своим появлением на сцене с обручальным кольцом в руке. Затруднительное положение Алисии казалось очевидным; разрывающаяся между естественным желанием поддержать сторону Себастьяна и естественным страхом за будущие скандалы вокруг своей приемной дочери, она хотела услышать мою точку зрения на состояние этой проблемы.

Я не мог придумать, какую позицию мне следует занять. Рассуждая логически, я должен принять сторону Алисии и поддержать Себастьяна; я должен приветствовать любого, кто подыскал бы другого мужа для Вики, но я не мог забыть отвращения Вики к Себастьяну, и я был убежден, что она никогда не выйдет за него замуж. Но был ли я действительно в этом убежден? У молодых девушек семь пятниц на неделе. А Алисия может стать полезным союзником...

Целесообразность восторжествовала. Я глубоко вздохнул.

— Послушай, Алисия, — осторожно произнес я, — я действительно сочувствую твоему положению; это большая проблема. Но выйдет ли Вики замуж раньше или позже, задача заботиться о ней — это ведь не единственная ответственность ее мужа, и, откровенно говоря, как я и собирался сказать Корнелиусу, я бы не хотел брать на себя такую задачу.

У нее расширились глаза. Я почувствовал, словно я, летая на самолете, попал в воздушную яму; или как будто бы трясина, из которой я пытаюсь выбраться с момента моего разговора с Корнелиусом сегодня днем, наконец, сомкнулась над моей головой.

— Ты? — недоверчиво спросила Алисия. — Корнелиус предложил тебе жениться на Вики?

Я слишком поздно понял, что затруднение Алисии состоит не в том, выйдет ли Вики замуж за Себастьяна. Она просто не могла решить, поженятся ли они раньше или позже. Я поспешно сказал:

— Нейл просто изучал разные возможности. Конечно же, мы оба согласились, что Себастьян самый подходящий вариант.

Алисия поставила свой стакан с шерри и принялась натягивать перчатки. Ее лицо казалось изваянным из слоновой кости.

— Корнелиусу всегда было наплевать на Себастьяна, — сказала она. — Я должна была догадаться, что он захочет меня так наколоть.

— Алисия...

Она резко повернулась ко мне:

— Ты бы тоже хотел это сделать, не правда ли? — сказала она дрожащим голосом. — Ты бы женился на ней! Все, что Корнелиусу надо сделать, это убедиться, что он достаточно сильно щелкнул хлыстом. — Впрочем, если подумать, зачем ему щелкать хлыстом? Тебе предложили прекрасную молодую девушку, доступ к состоянию Ван Зейлов и перспективу для твоих детей получить все социальные преимущества, которых ты никогда не имел. Ты не настолько хорош, Сэм Келлер, чтобы отказаться от такого предложения!

Я почувствовал, как жар разлился по моей спине, но сохранил самообладание. Я сказал самым вежливым голосом:

— Я люблю совсем другую женщину и собираюсь на ней жениться. Вики меня не привлекает, Алисия. Кто-нибудь другой, может, и считает ее самой завидной наследницей на восточном побережье, но для меня она просто сбившаяся с пути школьница, которая зовет меня «дядя Сэм».

— Значит, в конечном итоге Корнелиусу пришлось щелкнуть хлыстом. Какое это имеет значение? Конечный результат будет один: ты женишься на ней, — сказала Алисия и вышла, захлопнув передо мной дверь.

Некоторое время я прислушивался к отдаленному шуму лифта, но затем вытер пот со лба, пошел в кабинет и снял пластинку Глена Миллера с проигрывателя.

Я хотел было позвонить Терезе, но боялся оторвать ее от работы и разозлить еще больше. Я хотел напиться, чтобы заглушить сексуальное возбуждение, из-за которого не мог найти себе места, но я знал, что уже слишком много выпил в этот вечер. Я хотел перестать думать о том, что бы произошло, если бы Пол Ван Зейл прошел мимо меня, но я был так расстроен, что, бессильно упав на диван, долгое время мог только продолжать бесплодно мечтать о провинциальном домашнем уюте.

Я сказал себе, что моя сентиментальность объясняется тем, что я холостяк, но такое вполне очевидное объяснение не сделало мои мечты менее привлекательными. Затем я подумал, что наверно я такой сентиментальный, потому что я немец, и сразу же мечты потеряли свою привлекательность. Я размышлял: как странно, что для различных народов объекты идеализации различны. Для англичан это животные. Для французов таким объектом является любовь. Американцы, становятся сентиментальными при виде насилия, прославляют дикий запад, а теперь вторую мировую войну в неиссякаемом потоке голливудских фильмов и Бродвейских представлений. Я подумал о Роджерсе и Хэммерстейне, безошибочно нащупавших этот сентиментальный пласт в подсознании американцев, создав и поставив сначала «Оклахому», а теперь вот «На знойном юге»[6].

Я отметил в уме, что необходимо проверить, где билеты, которые я давно купил на субботний вечер. Я планировал сделать Терезе сюрприз. Я все-таки сделаю ей сюрприз. Наконец моя депрессия начала проходить. В конце концов, всем известно, что успешный роман редко представляет собой восходящий участок кривой на графике счастья, но имеет тенденцию колебаться, как акции на бирже: только на том основании, что индекс Доу Джонса изредка падает, ни у кого не возникает опасение, что приближается экономический крах.

Я планировал, как снова сделаю Терезе предложение во время ужина с шампанским после премьеры мюзикла «На знойном юге», как вдруг зазвонил телефон.

Я схватил трубку:

— Тереза? — спросил я, задыхаясь.

— Кто? Нет, это Вивьен. Есть какие-нибудь новости, Сэм?

Меня поразило, что я полностью о ней забыл.

— Вивьен! — сказал я. — Эй, я как раз собирался тебе позвонить. Да, с Вики все в порядке — она вернулась домой, так что тебе больше не о чем беспокоиться.

— Кто-нибудь сказал Вики, что я в городе?

— Я сам ей это сказал, но она не хочет сейчас ехать в Форт-Лодердейл, она решила, что ей больше хочется поехать в Европу с Эмили. Прости меня, Вивьен, я сделал все, что мог, чтобы продвинуть твое дело.

— Ты проталкиваешь только одно дело, Сэм Келлер, — с горечью сказала она, не веря мне, — и только одному хозяину служишь ты со своим топором! — И она бросила трубку с такой же силой, как Алисия хлопнула дверью перед моим носом.

Я отправился спать, и мне приснился мир, в котором я был себе хозяином. Я заснул, и мне снился мир без Корнелиуса. Я спал, и во сне я прошел по ту сторону зеркала к голубому небу и еще более голубому морю Бар-Харбора. Я пошел спать и мне приснился...

Мне приснился кошмар, который регулярно посещал меня с начала войны в 1917 году. С годами он менялся, чтобы отразить новый жизненный опыт, но всегда начинался с одного и того же реального эпизода из моего прошлого: в девятилетнем возрасте я пришел в свой класс в школе и обнаружил, что кто-то написал на доске:

ХАНС-ДИТЕР КЕЛЛЕР — ДРЯННАЯ НЕМЕЦКАЯ СВИНЬЯ.

Затем кучка более взрослых мальчишек побила меня, и я побежал домой, громко плача на бегу.

На этом месте сна истина улетучивалась, и начиналась фантазия. Эти фантазии бывали разные, но тема оставалась одной и той же: я становлюсь нацистом, чтобы отомстить тем, кто побил меня, а затем я отказывался от нацизма за то, что он разрушил так много из того, что я любил. Сцена отказа всегда сопровождалась образами насилия, свастиками, запачканными кровью, бульдозерами, разбирающими горы трупов, городами, сожженными зажигательными бомбами, но в ту ночь, когда все эти знакомые ужасающие образы проплыли в моем сознании, мой сон приобрел новое ужасное продолжение. Совершенно неожиданно я снова прошел по исковерканной земле в окрестностях маленького немецкого городка, и в то время, как я вспоминал всех, кто погиб, я услышал, как Джи-Ай неподалеку от меня начал насвистывать «Лили Марлен».

Я проснулся с криком, зажег свет всюду, где мог, и наощупь отправился в кабинет. Мне удалось нащупать пластинку и поставить ее на проигрыватель. Мне необходимо было прослушать что-нибудь из прошлого, чтобы свести на нет заключительную часть моего кошмара, какую-нибудь благополучную мелодию благополучных времен, поэтому я поставил пластинку, которая напоминала мне о самых беззаботных временах лета 1929 года, когда мы с Корнелиусом устраивали дикие вечеринки и праздновали наши двадцатитрехлетние годовщины с контрабандным шампанским.

Миф Моул и его Моулеры начинали тогда играть «Александер Регтайм бэнд».

Прослушав пластинку три раза, я почувствовал себя спокойнее, настолько, что смог припомнить прошлое правдиво и бесстрастно. В 1917 году были сильны антигерманские настроения, но моя семья страдала от этого меньше, чем другие американо-германские семьи, потому что мой отец не дал себя запугать. После случая в классе он повесил у нас над входом большой американский флаг и объявил директору школы, что мои конституционные права американского гражданина будут нарушены, если немедленно не будут предприняты шаги для наказания моих обидчиков. Директор школы, человек беспристрастный, согласился с этим и остаток школьных дней прошли без инцидентов. Но мой отец первый предложил мне взять американское имя. Он хотел бы дать мне имя Хенк, потому что оно походило на Ханс, но я настаивал на имени Сэм в честь ковбоя, героя популярных комиксов.

Последующие годы я потратил на то, чтобы стать настоящим американцем. Мой отец считал, что у меня не должно быть конфликтов со своим сознанием, потому что Германия ничего для нас не сделала, в то время как Америка дала нам все. Остаток его семьи в маленьком городке близ Берлина был стерт с лица земли в 1918 году, но он отказывался говорить об этой потере. Моя мать потеряла двух братьев на войне, но одна из ее сестер в Дюссельдорфе выжила и снова вышла замуж в 1920 году, и мне часто приходилось тайком ездить на почту в Элсуорт, а не на почту нашего Бар-Харбора, посылать продукты в Европу. Как-то я в течение десяти минут не мог заставить себя войти в почтовое отделение, потому что мне было стыдно, что у меня есть родственники в Германии.

Я стал очень хорошим американцем. Я окончил школу с высшими оценками и пришел на выпускной бал с самой красивой девушкой. Чтобы суметь оплатить учебу на юридическом факультете, я решил поработать летом в саду имения Бар-Харбор. Я ел индейку с клюквенным соусом на День Благодарения, пускал фейерверки каждое Четвертое июля и пел «Звездно-полосатый флаг» громче всех по случаю каждого патриотического праздника. Я даже начал говорить дома по-английски, но отец воспротивился этому, потому что, как он сказал, быть двуязычным — большое преимущество, и я не должен допустить, чтобы мой немецкий язык стал хуже.

Ему не нравился его хозяин Пол Ван Зейл, но, поскольку он был практичным человеком, он без колебаний принимал те выгоды, которые Пол предоставлял своим служащим. Мои родители, которые работали садовником и экономкой, а также присматривали за летним домом Ван Зейлов, получали высокое жалованье, и, когда Пол избрал меня в качестве своего протеже, мой отец первый меня с этим поздравил.

— Вот что значит быть американцем, Сэм, — сказал он. — Это твой счастливый случай. Об этом мечтает каждый американский иммигрант, — и он сказал, что я должен на коленях благодарить Бога за то, что я гражданин самой лучшей страны в мире, в которой даже беднейший человек может добиться успеха и разбогатеть.

Я разбогател. Успех сопутствовал мне. Я жил на Парк-авеню и обедал на Пятой и постоянно имел дело с аристократией восточного побережья, которая населяла этот дворец на углу Уиллоу и Уолл-стрит. И однажды в 1933 году покинул этот мир моей американской мечты, а когда позже я в него вернулся, все в нем было не таким, как прежде.

Я поехал в Германию. Я снова увидел свою родину впервые с двухлетнего возраста, и я нашел там странного маленького австрийца с усиками щеточкой, который говорил, что быть немцем не зазорно. Я также обнаружил, что Германия — прекрасная страна, более прекрасная, чем мои родители осмеливались мне рассказывать в попытке усыпить свою ностальгию и воспитать меня хорошим американцем. К тому времени, когда я разыскал своих родственников, выживших после войны, Америка казалась так далеко, — неверный образ, маячивший сквозь сгущающийся туман, и все время маленький австриец внушал мне, что я должен гордиться тем, что я немец, до тех пор пока я не стал этим гордиться.

Наверно в глазах посторонних я представляюсь таким практичным, приземленным, хитрым бизнесменом; они, возможно, никогда не понимали, что, несмотря на железную хватку — а может быть, как раз из-за нее, — я не могу обходиться без мечты, моей американской мечты, моей немецкой мечты, и даже моей сентиментальной мечты о семейном счастье. Военная пропаганда поддерживала представление о немцах как о безмозглых машинах, но никакие машины не могли бы построить сказочные замки в Баварии, и никакие машины не смогли бы создать самую замечательную в мире литературу, и никакие машины не могли бы наслаждаться Девятой симфонией Бетховена в исполнении Берлинского филармонического оркестра. Я никогда не стану фашистским человеком-машиной, в чем меня обвиняют мои недруги. Мои мечты очень важны для меня. Даже теперь, когда моя немецкая мечта мертва, а моя американская мечта умирает у меня на глазах, мне все же удалось создать себе европейскую мечту. Еще раз я представил себе, что я работаю в УЭС, и последняя связная мысль перед тем, как я заснул, была такова: слава Богу, что еще не поздно все начать сначала.

Однако когда солнце разбудило меня на следующее утро в семь, мне ничего не оставалось, как снова засунуть свою новую мечту в дальний ящик до тех пор, пока обстоятельства не станут более благоприятными. Я вылез из постели в кабинете, в которой я заснул. Заставил себя принять душ, побриться, одеться и поехать. И, наконец, когда уже стало невозможно откладывать неизбежное, я вызвал свой «мерседес-бенц» и поехал в центр, на угол Уиллоу и Уолл-стрит.

Как только я приехал в офис, я вызвал своего личного помощника и отослал секретаршу, попробовал первую чашку кофе, повесил свою шляпу, просмотрел почту, а затем подошел к каминной доске, чтобы подвести старинные часы из Дрезденского фарфора, которые прежде принадлежали Полу Ван Зейлу. В тот момент, когда я открывал стекло часов, в дверь постучали.

— Войдите! — воскликнул я.

Дверь открылась. Я увидел его в зеркале, такого же высокого, как его отец, но худого и темноволосого.

— Да, войди, Скотт, — отрывисто сказал я и снова взглянул на часы Пола. Они отставали на одну минуту.

— Заботишься о точном времени, Сэм? — сказал сын Стива Салливена, всегда стремящийся помочь, всегда желающий нравиться.

— Нет, — сказал я, — это не важно. Закрыв часы, я отвернулся от них. — Как обстоят дела с предложением фирмы «Хаммэко»?

— Бридж Маккул окончательно отказался от участия в конкурсе, а остальные синдикаты, так же как и мы, продолжают претендовать, я только что это проверил, чтобы не ошибиться. О, вот и биржевой отчет, который ты спрашивал.

— Спасибо. Ты выглядишь очень взъерошенным! Всю ночь не спал?

— Нет, Сэм, я случайно заснул в два часа ночи за своим столом.

— Ладно, не надо демонстрировать свое рвение! Это ни на кого не произведет впечатления, и меньше всего на меня, — ты выглядишь, как будто только что вышел из ночлежки на Бауэри!

— Я сейчас разыщу бритву...

— Меня не интересует, как ты планируешь улучшить свой внешний вид. Сделай это, и как можно скорей.

— Да, Сэм, — ответил Скотт, как всегда послушный, крайне почтительный, и удалился.

Я тут же пожалел о своей резкости. Скотт занимал особое место в семействе Ван Зейлов: он был приемным сыном сестры Корнелиуса Эмили, и с 1933 года Корнелиус вместе с Эмили взял на себя заботу о его воспитании. Мать Скотта умерла в 1929 году, его младший брат Тони был убит на войне, а его отец, бывший старший партнер в банке Ван Зейлов, тоже умер, и было вполне естественно, что с годами он сблизился с семьей своей мачехи.

Я думал о его покойном отце Стиве Салливене, который в тридцатые годы боролся с Корнелиусом за право управлять банком. Я подумал о том, как Корнелиус когда-то сказал: «Конечно, будет сложно его устранить». И я подумал о моей роли в этом устранении.

Впоследствии я говорил себе, что у меня не было выбора, пришлось подчиняться приказам, но после Нюренбергского процесса этот довод получил заслуженную оценку, поэтому, чтобы облегчить душу, единственное, что я мог теперь сделать, — это забыть все, что тогда произошло. Однако это оказалось невозможным. Даже если бы я обладал талантом забвения того, что я не хотел помнить, присутствие Скотта в банке всегда мешало бы мне совершенствоваться в искусстве амнезии.

Признать, что мне не нравилось его присутствие в банке, означало бы признать мою вину в том, что произошло в прошлом, поэтому я всегда старался скрыть свои чувства. На самом деле я делал огромное усилие полюбить его, и в некоторой степени в этом преуспел, но, по правде говоря, при нем я чувствовал себя неловко, и эта моя неловкость не только не проходила, но с годами усиливалась. Но почему я чувствовал себя неловко — этого я понять не мог. Было бы слишком просто сказать, что он напоминает мне ту страницу моего прошлого, которую я хотел бы забыть; без сомнения, это было верно, но человек всегда старается приспособиться к обстоятельствам, и давно прошло то время, когда при виде Скотта я машинально вспоминал о смерти Стива Салливена. В этом мне помогало то, что Скотт не был явно похож на своего отца. Он не курил, не пил и, как всякому было известно, не имел постоянной подруги. Каждый вечер он работал допоздна, и часто оставался в банке и в выходные дни. Одевался он консервативно, зачаровывал клиентов своей компетентностью в беседе и посылал своей мачехе Эмили букеты каждый год в День матери. Трудно было найти молодого американца со столь образцовыми манерами, как часто говорил мне Корнелиус с почти отцовской гордостью, но я начинал подозревать, что именно по этой причине Скотт вызывал у меня неловкость: он был слишком хорош, чтобы быть настоящим.

Продолжая держать в руках последний биржевой отчет, я сел и попросил по интеркому еще кофе.

Секретарша моего помощника вбежала быстрым шагом. Я взял трубку красного телефона, который непосредственно соединялся с офисом старшего партнера этажом ниже.

— На связи офис мистера Ван Зейла, — ответили мне на другом конце провода.

— Это Келлер. Он здесь?

— Нет, сэр, его еще нет.

Я повесил трубку. Пришел мой секретарь с внутренней почтой. Зазвонил телефон.

— Фиксируйте все телефонные звонки.

Я собрал новую кипу бумаг, сдвинул ее в сторону и вернулся к отчету Скотта. Снова позвонил телефон и продолжал звонить. Я снова переключился на интерком:

— Ради Бога, подойдите к телефону! — Шум прекратился. Вернувшись к отчету, я обнаружил, что он составлен безупречно, затем я снова потянулся к интеркому.

— Сэм? — ответил Скотт через мгновенье.

— Зайди ко мне.

Он явился уже чисто выбритым. Я протянул ему отчет:

— Это очень хорошо. Спасибо. А теперь давай обсудим, как нам пробраться во вражеский стан и узнать, какую цену они собираются предложить. Нам надо выиграть сделку с «Хаммэко», Скотт. Девяностомиллионная сделка, это нешуточная игра. Есть ли у нас полный список членов синдиката конкурирующей стороны?

Он у него был с собой. Это произвело на меня впечатление, но я промолчал, просто взглянул на список фамилий, но вдруг на мгновение я вернулся в тот давно ушедший день накануне краха, когда я стоял на том же месте, где сейчас стоял Скотт, а его отец сидел в моем кресле. Воспоминания обрастали деталями, как снежный ком. Молчание затянулось. Я продолжал смотреть в список, который держал в руках.

— Сэм? — нервно сказал, наконец, Скотт. — Что-нибудь не так?

— Нет, нет, все очень хорошо. Я просто пытался представить, какая из этих фирм является слабым звеном, которое мы сможем вырвать, чтобы разобраться, что происходит. Постой... Боннер, Кристоферсон — может, здесь у нас что-нибудь получится. Корнелиус вытащил недавно Боннера из неприятности с комиссией по ценным бумагам и биржам, чтобы примириться с ним после того, как в сорок третьем он увел у него из-под носа выгодный подряд от «Панпацифик Харвестер». Конечно, теперь Кристоферсон умер, и Боннер хочет снова быть с нами, когда «Харвестер» выпустит свои акции. Позвони Боннеру. Он несговорчивый клиент, но на него надо нажать. Я думаю, он понимает, с какой стороны его хлеб намазан маслом.

— Сам Боннер не входит в этот синдикат, Сэм. Его зять Уайтмор входит.

— Это еще лучше. Я знаю Уайтмора много лет, он бесхребетный, как медуза. Именно из-за него Боннер попал в беду. Позвони Уайтмору и не просто нажми на него — сожми его так, чтобы запищал, как говорил этот английский негодяй Ллойд Джордж. Я хочу установить связь с вражеским лагерем сегодня же, Скотт. Мне не важно, как ты этого добьешься, но сделай это.

— Хорошо, Сэм. Это все?

Я вздохнул, беспокойно подошел к окну и посмотрел вниз на магнолию во внутреннем дворике.

— Я думаю все... Как меняется время! — добавил я импульсивно. — Когда я был молодой, мы здесь на Уолл-стрит сидели как боги и ждали, когда клиент приползет на брюхе просить у нас денег. Теперь же клиенты посиживают у себя, а мы боремся с банками-конкурентами за их заказы. Конкурентные цены! Боже мой, Пол Ван Зейл перевернулся бы в гробу!

Скотт улыбнулся, но ничего не сказал, почтительный молодой человек, снисходительно относящийся к ностальгическим настроениям старшего поколения.

— Ладно, — резко сказал я. — Это все. Расскажешь мне потом, как поговоришь с Уайтмором.

— Да, Сэм, — сказал он уходя.

Я снова подошел к красному телефону.

— Связь мистера Ван Зейла, — коротко ответили мне в трубке.

— Господи, его все еще нет? — Я повесил трубку и позвал секретаршу. — Я пойду проводить заседание партнеров. Достаньте мне большое досье на «Хаммэко».

В конференц-зале я нашел с дюжину партнеров, которые собрались за столом заседаний и болтали о гольфе. В старые времена, еще задолго до моего появления в фирме, полдюжины партнеров сидели за огромными столами красного дерева в огромном банковском зале, а главный партнер сидел в отдельном кабинете, который теперь принадлежит Корнелиусу, однако позже, когда в 1914 году банк слился с другим, большой зал предназначался для отдела консорциума, а партнерам были отведены личные кабинеты на втором этаже. Теперь, когда банк разросся, помещение было заново перераспределено; за Корнелиусом остался кабинет главного партнера на первом этаже, и шесть самых старых партнеров фирмы сохранили свои кабинеты на втором этаже, а остальные партнеры были переведены обратно в общий зал, до сих пор носящий название «кон-зал» в память о тех временах, когда в нем размещался отдел консорциума. Служащие консорциума переехали в здание по соседству с банком, которое мы купили в ходе нашего расширения после войны, по адресу Уиллоу-стрит, 7.

Корнелиус выбирал партнеров со свойственной ему проницательностью. Сначала шла так называемая «витрина», шесть человек в возрасте около шестидесяти лет, обладающие не только большим опытом, но и выполняющие роль солидного респектабельного фасада. Затем следовали шесть пятидесятилетних человек, которые могли быть в некотором смысле менее ортодоксальными, но смирившиеся с тем, что им никогда не придется сидеть в кресле старшего партнера. Далее остались три сорокалетних человека, и за ними велось строгое наблюдение на случай, если ими овладеет мания величия и они захотят получить больше власти, чем им полагалось по положению.

Как всегда, мы с Корнелиусом были самые молодые. Корнелиус еще не достиг возраста, когда ему захотелось бы нанять партнера моложе себя, хотя теперь, когда нам исполнилось по сорок одному году, мы знали, что он должен, пока не поздно, позаботиться о более молодых партнерах. Многие находили это странным и говорили, что большинство людей в его положении приветствовали бы возможность проявить свое влияние на молодых людей, но я очень хорошо понимал позицию Корнелиуса. Мы с Корнелиусом слишком хорошо знали, насколько опасными могут оказаться честолюбивые молодые люди.

Когда я вошел в конференц-зал, партнеры выпрямили свои спины и перестали обсуждать гольф. Я с теплотой улыбнулся им. Они мне ответили тем же.

На самом деле я считал собрания партнеров напрасной тратой времени и приветствовал, что их сократили до одного в неделю. С помощью различных информаторов мы с Корнелиусом прекрасно знали, что происходило в кон-зале, и поэтому, если нам не удавалось попасть на совещание, мы все равно были в курсе всех событий, однако, подобно мудрым диктаторам, Корнелиус стремился придерживаться видимости демократии. На этих совещаниях делался вид, будто мы решаем, что именно лучше всего для фирмы, иногда мы даже проводили голосования, результаты которых Корнелиус спокойно игнорировал, если они не совпадали с тем, чего он сам хотел. Иногда партнеры бывали недовольны, но это длилось недолго. Корнелиусу не нравилось, когда его окружали недовольные люди, и тем партнерам, которые высказывали жалобы, осторожно советовали сменить фирму.

— Поскольку в конце концов, — торжественно говаривал Корнелиус, — мне не хотелось бы сознавать, что вы несчастливы.

Уцелевшие партнеры усваивали урок и старались в присутствии Корнелиуса выглядеть довольными. Корнелиус держал контрольный пакет акций, что давало ему абсолютное право нанимать и увольнять кого угодно. К тому же каждый партнер знал: он далек от того, чтобы быть незаменимым. История банка Ван Зейла уходила корнями в девятнадцатый век, и не было недостатка в хороших специалистах, которые хотели бы работать на Уолл-стрит.

— Какие новости о «Хаммэко», Сэм? — спросил партнер, один из пятидесятилетних индивидуалистов, один из тех, за кем требовалось внимательно следить.

— Хорошие, — сказал я. — Торги закрываются завтра. Все складывается неплохо.

— А в чем состоит дело с «Хаммэко»? — спросил один из седовласых ветеранов, который только что вернулся из отпуска во Флориде.

— Это выпуск акций на девяносто миллионов долларов для «Хаммер мэшин корпорейшн», которая планирует распространить свои деловые интересы на оборонную промышленность. Учитывая, что холодная война постепенно подогревается, совершенно ясно, что это хороший бизнес, особенно для корпорации подобной «Хаммэко». Условия фирмы довольно жесткие, у меня скоро будет копия условий продажи, предварительный проспект и заявление о покупке разослано вам по внутренней почте. У нас состоялась встреча по всей форме в офисе «Хаммэко», а также предварительное совещание нашего синдиката. Совещание об основной цене будет завтра утром, а встреча для установления окончательной цены — завтра в два часа дня.

— А как обстоят дела в лагере конкурентов? — спросил другой ветеран. Эти партнеры всегда любили меня погонять.

— У меня есть кое-какие сведения о них. Насколько я знаю, все, что они могут запросить, мы сможем перебить. Я не вижу здесь трудностей. — Я повернулся к двум партнерам из кон-зала, которые отвечали за кропотливую черную работу отделов синдиката над предложением цены «Хаммэко». — Мне бы хотелось вас на пару слов после окончания этого заседания.

Послышался стук в дверь, и вошел Скотт.

— Сэм, важный телефонный вызов.

Я взглянул на партнеров.

— Извините меня, джентльмены. — В углу у телефона я прошептал Скотту: — Это Нейл?

— Нет, президент «Хаммэко».

— Господи! — Я взял трубку и услышал, что президент хочет пригласить меня на ланч. Я согласился. — Отмени мою договоренность о ланче, — сказал я Скотту, когда повесил трубку, — и попробуй разобраться, вдруг произойдет чудо и наши соперники не смогут идти с нами в ногу и отступят. — Я не успел отойти к столу заседаний, телефон снова зазвонил, заставив меня подпрыгнуть.

— Келлер, — сказал я, подняв трубку.

— Я хочу тебя видеть, — сказал Корнелиус ледяным голосом и резко бросил трубку, как нож гильотины, отрубающий голову.

Я не переставал думать о том, что сделал. Иногда лучше не думать, если ты теряешь голову, думая о воображаемых несчастьях. Я зажег сигарету, вежливо предложил старейшему из партнеров занять место ведущего, а затем, не переставая бояться худшего, — каково бы оно ни было, — бросился вниз в офис главного партнера, готовый встретиться лицом к лицу со львом в его логове.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Корнелиус, выглядевший таким измученным, как будто он перенес приступ астмы, сидел, съежившись, в крутящемся кресле за огромным столом. Я хотел справиться о его здоровье, но, увидев жесткую линию его рта, решил промолчать.

— Если я задам тебе очень простой вопрос, — начал Корнелиус усталым голосом, предвещающим, что вскоре он потеряет выдержку, — есть ли хоть малейшая надежда получить от тебя простой ответ?

Мне было предложено взять быка за рога.

— В чем дело?

— Давно ли ты завел привычку пересказывать конфиденциальные разговоры, которые мы ведем с тобой в этой комнате? Мне неприятно, когда такая ситуация возникает между нами с тобой, Сэм. Я очень расстроился.

— Перестань, Нейл. Ты прекрасно знаешь, что я не бегаю раззванивать на весь свет частные разговоры.

Корнелиус немедленно вскочил на ноги, наклонился вперед, опершись обеими руками о стол, и закричал:

— Тогда какого черта ты сказал Алисии, что я хотел, чтобы ты женился на Вики?

— Потому что она сделала вид, что давно об этом знает, — мои навыки отводить нападение были настолько тонко разработаны, что только после того, как я ответил, мое сердце больно сжалось в груди. Я стиснул кулаки за спиной, глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и сделал классический выпад от защиты к контрнаступлению. — А какого черта ты не сказал мне, — сердито спросил я, — что Алисия убеждена, будто ты разделяешь ее надежду на то, что Вики выйдет замуж за Себастьяна? Как, ты думаешь, я себя чувствовал, когда мы с Алисией кончили разговор, не понимая друг друга, и она догадалась, что ты пытался ее надуть? Мне тоже не нравится, когда ты ведешь со мной нечестную игру, Нейл, и не думай, что только тебя одного расстраивают друзья.

Корнелиус снова откинулся в своем кресле. Долгий опыт общения с ним подсказал мне, что, когда он злится на самого себя, он часто пытается выместить свою злость на других, а долгий опыт отношений со мной убедил его, что я преуспел в поглощении его злости и нейтрализации ее тем, что сохраняю полную бесстрастность. Его злость иссякла, и осталось одно унижение. Он начал неровно дышать и я отвернулся, когда он достал таблетки, которые помогали ему при астме. Он ненавидел, когда кто-нибудь видел, что ему плохо.

— Нейл, поверь мне, я извиняюсь, если в результате это вызвало недоразумение между тобой и Алисией, но...

— Я не имею привычки обсуждать свой брак с тобой, — сказал он, но, когда он замолчал, чтобы проглотить таблетки, я догадался, что он просто мечтает обсудить его, но сдерживается из-за сложных чувств, которых я не понимал. — И кстати о браке, — изрек он, продолжая дышать с трудом, но не в силах остановить следующий приступ гнева, — Алисия сказала мне, что ты не можешь жениться на Вики. Это звучит как интересное решение, особенно потому, что ты дал мне вчера понять, что готов обдумать эту идею. Возможно, ты сможешь сказать мне об этом еще что-нибудь? Я ужасно не люблю, когда важные решения передают мне через других лиц.

Теперь я действительно попал в переделку. Сдунув следы пыли с кресла для клиентов, я вальяжно уселся в него, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд и составить план моей стратегии. Нужно ли мне лгать, увиливать или говорить правду? Я решил, что ситуация настолько вышла из-под контроля, что полная ложь была бы бесцельной, но я не мог решить, говорить ли всю правду или только часть ее. Наконец, не в силах решить, какую часть правды говорить, я передумал, не стал увиливать и приготовился говорить неприкрашенную правду.

— Послушай, Нейл, — сказал я с улыбкой, которую один друг может припасти для другого в очень неблагоприятных обстоятельствах, — не думай, что твое предложение не было для меня соблазнительным. И не думай, что в нормальных обстоятельствах я не сделал бы все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, но боюсь, именно сейчас мои обстоятельства нельзя назвать нормальными. Я очень сильно полюбил Терезу — девушку, которая живет у Кевина — и решил жениться на ней.

Он смотрел на меня, не говоря ни слова. Его тонкие классические черты лица были достойны быть изваянными в мраморе. Затем он попытался говорить, но приступ астмы усилился, и слова заглушились судорожными вздохами.

Чтобы не смущать его, я подошел к бару, спрятанному за книжной полкой, и наполнил стакан водой. Я не собирался поднимать тревогу или звать на помощь. Поставив стакан с водой перед ним, я отошел к окну, и, стоя спиной к нему, сказал ровным голосом:

— Я понимаю, тебе нелегко понять, почему я мог влюбиться в нищую польскую девушку из города угольщиков в Западной Виргинии, но я уже все решил, и я солгал бы тебе, если бы дал повод думать, что ты, или кто-нибудь другой в состоянии изменить мое решение. Я люблю Вики, она мила и очаровательна, но она не для меня, Нейл, и если бы я на ней женился, никому бы это не принесло пользы, и самой Вики в меньшей степени.

Я замолчал, чтобы прислушаться. Его дыхание частично улучшилось, казалось, таблетки уже подействовали, и я решил рискнуть и повернуться к нему лицом.

— Может, ты хочешь, чтобы мы продолжили этот разговор позже? — сказал я, давая ему шанс отделаться от меня и потихоньку прийти в норму без свидетелей.

— Да, — прошептал он. — Позже. За ленчем?

— У меня ленч с Фредом Бухгольцем из «Хаммэко».

Корнелиус не смог скрыть облегчения. Его дыхание успокоилось, и когда чуть заметный румянец снова проступил на его щеках, он поглядел мне прямо в глаза и предложил:

— Выиграй эту сделку и забудем все остальное, даже Вики.

Корнелиусу было несвойственно уступать или менять намерения без видимых причин. Сделка с фирмой «Хаммэко» была важной, но вряд ли решающей для благосостояния нашей фирмы, и, когда я бросил на него скептический взгляд, он увидел, что я удивлен, и усмехнулся.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, Сэм! — сказал он, забыв наконец свой гнев. — Да, безусловно, «Хаммэко» — это всего лишь одна сделка из многих. По правде говоря, я изменил намерения относительно Вики. Прошлой ночью Алисии удалось убедить меня, что, во-первых, было бы ошибкой для девушки выходить за тебя замуж в любом возрасте. Таким образом, мы оставили все предыдущие планы. Я сожалею, что поставил тебя в неловкое положение.

Я знал, что Алисия имела на него огромное влияние, но я также знал, что Корнелиус склонен упрямо цепляться за все свои самые бредовые идеи, и я все еще не верил, что он отказался от своего плана.

— Хорошо, — сказал я. — Забудем это. — Я направился к двери.

— Как-нибудь ты должен рассказать мне про Терезу, — заявил Корнелиус. — Может быть, когда вы будете официально помолвлены. Мне всегда нравились твои помолвки. Ты был бы уже три раза женат, если бы тебе удалось дотащить всех своих невест до алтаря?

Я улыбнулся.

— На этот раз я постараюсь, чтобы история не повторилась! Я зайду позже, чтобы отчитаться о встрече с человеком из «Хаммэко», Нейл.

— Желаю удачи.

Дверь закрылась. Задний вестибюль был мрачный и холодный. Я остановился на мгновение, чтобы избавиться от неприятного ощущения под ложечкой, затем вернулся в свой кабинет, чтобы прийти в себя от недавнего разговора. Но, прежде чем я смог расслабиться, зазвонил телефон. На линии был представитель отдела инвестиций нашего банка.

— Сэм, я обеспокоен этим делом с «Хаммэко». При таком падении цен на цинк и сталь...

— У меня неофициальная информация из министерства финансов о том, что никакого внезапного спада не будет, несмотря на все разговоры о падении цен.

После того, как я его успокоил, я от него отделался и позвал свою секретаршу.

— Соедините меня с министерством финансов.

Мне хотелось выпить, но было всего десять часов утра. Вместо этого я закурил еще одну сигарету, но через пять минут, когда неофициальная информация из министерства финансов перестала быть лишь плодом моего воображения и обрела материальное воплощение в виде козырной карты, я почувствовал достаточный прилив бодрости, чтобы позвонить Терезе.

— Привет, — сказал я ей, когда она взяла трубку. — Скажи мне сразу, если я звоню в неподходящий момент, но я только хочу знать, как твои дела.

— У меня все в порядке. — Но голос ее звучал неуверенно. — Я сожалею, что так себя вела вчера вечером, Сэм, это все оттого, что я слишком подавлена.

— Конечно, я понимаю. Это ничего, — поскольку научно доказано, что женщины чаще поддаются смене настроений, чем мужчины, мне пришлось сделать огромное усилие, чтобы оставаться разумным. — Мне бы хотелось встретиться с тобой сегодня вечером или завтра, — сказал я, — но мне бы хотелось дать тебе больше времени, чтобы ты уладила свои рабочие проблемы. Однако я собираюсь прийти и похитить тебя в субботу вечером, даже если мне придется применить силу! Я достал билеты на спектакль «На знойном юге»!

— О, колоссально.

Последовала пауза, во время которой я пытался подавить разочарование.

— Извини, Сэм, ты сказал «На знойном юге»? О, это было бы замечательно! Как тебе удалось раздобыть билеты? Вот это сюрприз!

Я почувствовал себя намного лучше.

— Мы устроим огромный праздник, — сказал я, — будет о чем вспомнить. — Затем я послал поцелуй в трубку, положил ее на аппарат и, прийдя в замечательное настроение, вызвал Скотта, чтобы он рассказал о дальнейших событиях, связанных с борьбой за этот контракт с «Хаммэко».

— Сэм, это выше моих сил, — вздохнул Скотт. — Та сторона находится в постоянных отлучках. Я звонил Уайтмору из «Боннера и Кристоферсона», но он отказывается со мной разговаривать, и вообще секретарша постоянно говорит, что он на совещании.

— Ах он сукин сын! Подумать только, я помог этому негодяю получить его место, Когда позволил Боннеру ухватить кусок пирога, железную дорогу в тридцать пятом году, — ему бы никогда не удалось жениться на дочери босса, не имей он за душой такой победы! Хорошо, Скотт, бери отводную трубку и поучись, как ставить сети на скользкую рыбку.

Затем последовал один из тех разговоров, к которым я уже привык за многолетнюю работу в качестве правой руки Корнелиуса. На самом деле метод превращения противника в союзника был мне настолько знаком, что я смог бы вести этот разговор во сне. Я позвонил в офис «Боннера и Кристоферсона». Уайтмор снова попытался спрятаться за свою секретаршу, что вызвало у меня сильное неодобрение. Я ненавижу трусов бизнесменов и считаю, что они должны иметь смелость хотя бы на словах выпутываться из тяжелого положения.

— Скажите мистеру Уайтмору, — приказал я секретарше, — что я своим звонком оказываю ему большую честь. Я получил частную информацию из министерства финансов.

Он тут же схватил трубку.

Откинувшись в своем крутящемся кресле, я лениво наблюдал за тем, как солнечный зайчик играет на мягкой мебели, отделанной красным деревом, и прислушался к собственному голосу, который мягко произносил поток избитых фраз. Когда я был молодым и от волнения прибегал к вкрадчивым избитым фразам, я с удивлением заметил, что почти всегда мои оппоненты падали духом под напором гипнотической силы, исходящей от набора банальных фраз, произнесенных медоточивым голосом. Этого урока я никогда не забывал.

— Ба, да ведь это Френк! Сколько лет, сколько зим! Как дела? Как жена... дети... О, это замечательно! Я счастлив это слышать. Кстати, Френк, я звоню потому, что ты мой старый и дорогой друг, и я хочу, чтобы ты знал, я могу оказать тебе услугу. Я никогда не забываю своих друзей, Френк. Кого я не выношу, так это тех, кто забывает свои обязательства перед друзьями...

Я некоторое время продолжал в том же духе. Если очистить все это от чепухи, я напомнил ему, что его тесть Боннер хотел, чтобы Ван Зейл включил его фирму в следующий «Пантихоокеанский Харвестер-синдикат». Я напомнил ему, что банк Ван Зейлов всегда осаждают фирмы, желающие участвовать в синдикатах, в которых прибыли гарантированно высоки, и неизбежно, некоторые фирмы остаются за бортом. Я напомнил ему, что даже если в последнее время отношения между Ван Зейлом и «Боннером и Кристоферсоном» улучшились, я могу представить себе обстоятельства, при которых снова может наступить ухудшение, в результате чего Боннер будет исключен из следующего синдиката.

— ...а твой восхитительный тесть, как он, кстати? Замечательно! Твой замечательный босс был бы по-настоящему разочарован, и если и есть что-то, что меня расстраивает, то это мысль о том, Френк, что такой замечательный человек, как мистер Боннер, будет разочарован...

И так далее, и тому подобное.

— ...итак, я думаю, мы с тобой могли бы встретиться в каком-нибудь тихом месте сегодня вечером...

— В шесть тридцать в Университетском клубе? — с надеждой предложил Уайтмор.

— Метрополитен-клуб, — отрезал я, — и пусть будет ровно в шесть.

Я повесил трубку и продолжал наблюдать за солнечным лучом, врывающимся в окно. В этот момент Скотт вошел в комнату.

— Поздравляю, Сэм! — воскликнул он с энтузиазмом. — Ты здорово его ухватил!

Я посмотрел на него. Не было причин сомневаться в его искренности, но я усомнился. Всего лишь на мгновение, и это было трудно объяснить. Как всегда, за подобной неловкостью следовал приступ вины за то, что я ему не доверяю, и, чтобы загладить мое необъяснимое подозрение, я постарался хотя бы минуту быть с ним полюбезнее, прежде чем не отослал его.

После его ухода я снова захотел вызвать своего секретаря, как вдруг мой взгляд упал на календарь, который подсказал мне, что осталась всего неделя до Великой пятницы. Чтобы подчеркнуть свое религиозное воспитание, Корнелиус установил для своих сотрудников выходные на Великую пятницу и на Пасхальный понедельник, и я всегда пользовался этими длинными уик-эндами, чтобы навестить свою мать в Мэне. Я решил позвонить ей, чтобы подтвердить, что я приеду, и машинально представил ее себе в ее маленьком некрасивом каркасном доме, который я купил ей после смерти отца. Я бы не выбрал ей такой дом, но мать настояла на этом. Она не хотела жить в новом доме в предместье города с видом на море. Она хотела жить неподалеку от магазинов и церкви, чтобы можно было ходить пешком. Она не хотела иметь машину. Я подарил ей множество вещей для дома, но впоследствии она куда-то их дела, потому что считала, что они слишком хороши, чтобы ими пользоваться. Я уже не приглашал ее пожить со мной в Нью-Йорке, потому что смирился с тем, что она никогда не приедет. Ее пугала мысль о полете на самолете, она не любила поезда, а мое предложение прислать за ней лимузин с шофером настолько ее смутило, что она его всерьез и не рассматривала, в то время как кроме боязни путешествий она испытывала непоколебимое убеждение в том, что, как только ее нога ступит на землю Нью-Йорк-сити, она будет ограблена или убита. Мой отец, намного более склонный к риску, с гордостью посещал меня раз в год, но ни он, ни я не смогли ее убедить покинуть свой Мэн.

Во время моих визитов домой я мало виделся с матерью, потому что она целые дни проводила на кухне, готовя мои любимые блюда. Обычно я гулял по Маунт Дезерт. Если мне случалось встретить кого-нибудь из знакомых, я тут же приглашал его в ближайшее кафе на кружку пива, так что никто не мог пожаловаться моей матери, что я зазнаюсь перед старыми друзьями, но других попыток к общению я не делал. Я вполне охотно выслушивал жалобы старых знакомых на своих жен, на большие взносы за дом и на то, как тяжело крутиться на жалованье в три тысячи в год, но, к несчастью, я мало что мог сообщить о своей жизни, не вызвав у собеседника недоверие, зависть и неприязнь.

По вечерам мы с матерью вместе смотрели телевизор. Это было большим облегчением, поскольку требовалось и слушать, и смотреть на экран. В старые времена во время прослушивания радиопрограмм наши взгляды иногда встречались и нам приходилось делать какие-нибудь замечания, но теперь можно было спокойно смотреть на экран, зная, что до конца программы можно не делать никаких комментариев. Моя мать гордилась своим телевизором, который я ей менял каждый год, и для меня было большим облегчением, что я, наконец, нашел подарок, который она смогла использовать и оценить.

— Привет, — сказал я, когда она взяла трубку. — Как у вас там дела на Дальнем Востоке?

— Хорошо. Погода ужасная, очень холодно. Мой ревматизм снова разыгрался, но доктор только и сказал принимать аспирин, — пять долларов за прием, все, что он мог сказать, это принимать аспирин. Миссис Хейуорд умерла, ей устроили хорошие похороны. Мери Эш разошлась с мужем — он пьет. Я всегда говорила, что он ни на что не годится. Телевизор работает хорошо. Других новостей нет. Ты приедешь на следующей неделе? Что тебе приготовить из еды?

Мы обсудили пищу. Под конец мать сказала резким голосом, чтобы скрыть волнение:

— Буду рада тебя видеть. Как там Нью-Йорк?

— Хорошо.

Мать никогда не спрашивала о моих подругах, никогда не говорила, что мне пора жениться, никогда не жаловалась, что у нее нет внуков. Однажды очень давно она спросила меня что-то о моей личной жизни, и мой отец вышел из себя.

— Не преследуй мальчика своими проклятыми бабскими вопросами! — закричал он. — Ты что, не понимаешь, что, если ему будет здесь неудобно, он больше сюда не вернется! — А когда я возразил, он также разозлился и на меня. — Ты думаешь, я глупый? Думаешь, я не понимаю?

Хрупкость наших отношений пугала мать и часто заставляла меня задуматься о родительском бремени. Как родители могут годами выносить тяжелый труд, жертвовать собой ради того, чтобы их дети имели все самое лучшее, и в конце концов обнаружить, что все это было ради такой малости, быстрого визита на всеобщие праздники и несколько часов, проведенных вместе у телевизора в полном молчании, когда ни одна сторона не знает, о чем разговаривать? Мне хотелось, чтобы матери понравились все те подарки, которые я хотел ей подарить, чтобы заглушить то чувство вины, которое я испытывал. Я хотел бы, чтобы нашлись волшебные слова, которыми я бы смог смягчить напряженность между нами. После смерти отца мне пришло в голову сказать ей: «Стоило ли это таких усилий?» — но она не поняла, и, когда я попытался объяснить, она просто сказала: «Конечно. Если ты счастлив».

— Я довольна, что ты счастлив, Ханс, — сказала мать по телефону, пока я наблюдал за солнечным светом, скользящим по моему ковру. Мое немецкое имя все чаще слетало с ее языка после смерти отца. — Я рада, что у тебя все хорошо в Нью-Йорке.

— Приятно будет снова приехать домой. — И тут же, после того как это произнес, почувствовал огромную печаль, потому что я никогда не вернусь назад домой. Я был жертвой той классической проблемы, которая, по-видимому, существует и в других странах, но которую я считал характерной именно для Америки: я покинул свой дом, чтобы пройти сквозь зеркало в молочно-медовую страну только для того, чтобы позже обнаружить, что зеркало одностороннее, и, как бы я ни пытался, я не могу снова вернуться назад в страну, которую так ясно видел сквозь стеклянную стену. Молоко могло скиснуть, а мед вытечь, но стеклянная стена никогда не разобьется. Я ссыльный в мире, который сам для себя выбрал, узник, отбывающий пожизненное заключение, которое никто не сможет сократить.

Как-то раз мы беседовали с Терезой на эту тему.

— Ты можешь ампутировать свое прошлое, — сказала она твердо. — Ты попал в ловушку всех ссыльных и смотришь в прошлое через розовые очки. Я, по крайней мере, не собираюсь делать такую ошибку. Я слишком хорошо помню свой родной город: угольная пыль, грязные лачуги, невзрачные улицы, и босоногие дети, и вечно пьяный отец, и моя постоянно беременная мать...

— Но ведь это был, дом, не так ли? — возразил я ей тогда. — Это все же часть тебя самой.

— Я ее ампутировала, — настаивала она, — ее уже нет.

Я хотел задать ей еще вопросы, но она сменила тему и никогда больше к ней не возвращалась. И все же я часто спрашивал себя, насколько удачной оказалась эта ампутация, особенно когда я увидел, что, вопреки своей горькой памяти о прошлом, она продолжает цепляться за символы прежней жизни: маленький золотой крест как напоминание о церкви, с которой она давно порвала, блюда польской кухни, которые она предпочитала готовить, если только не соглашалась приготовить креольское блюдо для специальных случаев, привычки к бережливости, оставшиеся у нее от прежних нищих лет, и, наконец, что важнее всего, смесь гордости и достоинства, не позволяющая ей жить за счет мужчин и принимать финансовую помощь, предлагаемую ей.

Иногда мне приходило на ум, что ее вера в то, что она ампутировала свое прошлое, была чистейшей иллюзией. Прошлое продолжало оставаться с нею, и она до сих пор находилась по ту сторону зеркала. Она жила вдали от дома, но тем не менее каким-то непонятным для меня образом она сохраняла связь со своим прошлым. Во мне крепло убеждение, что Тереза выведет меня из зазеркалья; я все более убеждался, что, если я завоюю Терезу, я снова, наконец, вернусь домой.

Солнечный луч по-прежнему скользил по ковру моего кабинета.

— Я хотел тебе еще что-то сказать, — внезапно произнес я в трубку.

— Да?

— Я встретил девушку и хотел бы приехать к тебе вместе с ней на следующей неделе. Ее зовут Тереза. Ей двадцать пять лет. Она воспитана в католической вере, но больше она не ходит в церковь. В Нью-Йорке она всего несколько месяцев. Семь лет она прожила в Нью-Орлеане, но выросла в Западной Виргинии. Она любит стряпать.

— Ох! — воскликнула мать, в отчаянии боясь сказать что-нибудь не то. Сильное волнение боролось в ней с привычкой сохранять спокойствие из страха вызвать мое недовольство. — Ты сказал «Тереза»? — пробормотала она неуверенно. — Это итальянское имя?

Я был готов к этому вопросу и решил с самого начала быть откровенным, чтобы дать ей время привыкнуть к этой новости.

— Нет, — сказал я. — Она полька.

Последовало молчание.

— Ну ладно, — поспешно ответила мать, стараясь лихорадочно заполнить паузу в разговоре. — Я уверена, что в Америке живет много замечательных выходцев из Польши. Да, пожалуйста, приезжай с ней. Я приготовлю для нее комнату и постелю те прекрасные новые простыни, которые ты мне купил, они слишком хороши, чтобы на них спать...

— Замечательно, но не слишком хлопочи. Тереза похожа на дочку наших соседей. Она не принцесса с восточного побережья.

Дойдя до крайней степени волнения, моя мать все же нашла в себе силы сказать мне «до свидания».

Закончив разговор, я не сразу вернулся к работе, а продолжал в раздумье сидеть в своем кресле. Я знал, что мать всегда надеялась, что я женюсь на ком-нибудь из высшего общества, но я также знал, что она более спокойно чувствовала бы себя с Терезой, чем с какой-нибудь изысканной наследницей аристократического рода англосаксонских протестантов. Немного неудачно было, что Тереза полька, но как только мать познакомится с внуками, она забудет свои предрассудки, и, хотя я подозревал, что Тереза совершенно равнодушна к перспективе материнства, я был уверен, что она захочет иметь детей, как только поймет, что они не станут помехой ее занятиям живописью. Я намеревался нанять постоянную няню, так, чтобы Тереза могла заниматься живописью, когда ей будет угодно. Я знал, как для нее много значит ее живопись, и, кроме того, я полагал, что для женщины очень хорошо иметь хобби вдобавок к домашним заботам. Корнелиус недавно заметил, что после того, как два сына Алисии выросли, у нее появилась проблема, чем себя занять.

Меня окутало теплое чувство, когда я представил себе, как моя мать чистит-моет гостевую комнату. Я остался доволен, что порадовал ее.

Вздохнув, я вернулся к своим рабочим делам, и, надиктовав столько писем, сколько было возможно за оставшееся время, покинул здание банка и поехал с шофером к центру города, чтобы встретиться за ленчем с президентом «Хаммэко».

Ленч прошел успешно, но мое хорошее настроение было испорчено по возвращении в офис, когда Скотт сказал, что президент накануне встречался за ленчем с главным менеджером синдиката-конкурента.

— Негодяй! — вскричал я. — Выяснял нашу пригодность! Если он хочет принять сторону того, кто ему больше понравится, зачем нам принимать участие в этом проклятом конкурсном состязании? Он должен либо выбрать этот путь с ленчем, либо не видеть никого из конкурентов, пока не будут получены запечатанные пакеты с условиями контрактов. В наше время все неприятности с клиентами заключаются в том, что они думают, что они боги. Мне хочется смеяться, когда я вижу отчеты о текущем антимонопольном судебном деле, и читаю глупости, которые говорит прокурорский совет, о всемогущем заговоре банкиров инвестиционных банков, которые терроризируют крупный бизнес Америки. Вот тебе и раз! Мы боремся до смерти со своими соперниками, а прокурорский совет утверждает, что в инвестиционной банковской индустрии нет конкуренции! Порой я сожалею, что министерство юстиции не упоминало банк Ван Зейла в своем антимонопольном иске. Я бы сказал судье Медина пару интересных вещей!

— Не сомневаюсь, что ты это сделал бы, Сэм, — сказал Скотт, как всегда соблюдающий безукоризненную вежливость.

Я резко сменил тему.

Я дал Уайтмору свой частный номер телефона и попросил его позвонить мне немедленно, как только завтра во второй половине дня будет установлена их окончательная цена.

— Конечно, Сэм, никаких проблем... — Уайтмор выглядел бледным, но выдавил из себя теплую улыбку, и мы разошлись после продолжительного крепкого рукопожатия.

Когда я приехал домой, то позвонил Скотту. Как обычно, он заработался допоздна.

— Мы все назначили на завтра, — сказал я. — Уайтмор завтра «споет» все подробности окончательной цены наших конкурентов не хуже канарейки. Ты работаешь над последним рыночным отчетом?

— Конечно, — ответил Скотт.

Я повесил трубку.

Я захватил с собой домой досье «Хаммэко» и работал над ним до полуночи и, проработав все детали, вычислил наилучшую цену, которую мы можем предложить. Затем я пошел в постель и проспал несколько часов, прежде чем броситься в банк на окончательную схватку с конкурентами. Когда Скотт встретил меня в моем кабинете в восемь часов, мы пробежали вместе окончательный вариант рыночного отчета и уточнили найденную мной цену.

Утреннее совещание комитета по ценам синдиката состоялось в десять, а окончательное совещание было намечено на два. Я рассчитывал, что услышу новости от Уайтмора в три; это означало, что я смогу сделать все необходимые корректировки с комитетом, прежде чем в четыре часа нужно будет подавать нашу заявку с ценой. Это было напряженное расписание, и мои нервы были на пределе, когда я вел совещание по поводу окончательной цены и сделал сообщение о положении на рынке, включая обзор недавних сделок подобного размера, а также и тех пределов, в которых интерес инвесторов к этой сделке с «Хаммэко» был бы оправдан. Далее следовало решить, какова будет продажная цена выпускаемых акций и во сколько они обойдутся тому, кто будет их выпускать. Я прежде всего остановился на предложении, относящемся к «себестоимости денег», и мое предложение некоторое время обсуждалось всей группой, прежде чем после нескольких голосований удалось установить окончательные цены. Никто не ушел в последнюю минуту, и поэтому не было паники во время перераспределения долей.

— Хорошо, джентельмены, — сказал я под конец. — А теперь, если вы соблаговолите подождать несколько минут, я проконсультируюсь с моими источниками и посмотрю, не удастся ли мне раздобыть кое-какую неофициальную информацию. — Я обернулся к двум моим партнерам из кон-зала. — Вы можете взять ребят в седьмой номер и начать окончательное оформление бумаг. Я не думаю, что ожидаются большие исправления.

Я поспешил обратно в свой кабинет.

— Соедините меня с Уайтмором, — сказал я Скотту, как только закрыл за собой дверь, но Уайтмора все еще не было в его офисе. По-видимому, совещание по ценам наших конкурентов все еще продолжалось.

Я смешал себе мартини с джином «Бифитер», очень сухое, только со льдом и двумя оливками, и сел, попивая его и ожидая.

Красный телефон зазвонил.

— Новости есть? — спросил Корнелиус.

— Пока нет.

Зазвонил белый телефон. Это была моя частная линия. Я прервал разговор с Корнелиусом и схватил трубку.

— Сэм? — спросил Уайтмор.

— Давай.

Он сообщил мне новости. Я повесил трубку и смешал себе еще одно мартини, еще более сухое, затем позвонил Скотту.

— Зайди сюда.

Я позвонил в отдел синдиката на Уиллоу, 7.

— Оставьте все как есть. — Я выпил свое мартини очень быстро и только успел зажечь сигарету, как почти бегом пришел Скотт.

— Они нам сбили цену.

— Боже мой! Но как?

— В действительности им пришлось сократить рост. Для них нет иного способа достичь таких цифр и еще получить приличные барыши.

— Что мы теперь будем делать?

— Пойдем к Нейлу.

Мы побежали вниз. Корнелиус разговаривал с двумя своими помощниками, которых он немедленно отослал, увидев меня в дверях. Как только дверь закрылась, Корнелиус тревожно спросил: «Ну как?»

Я сообщил ему новость. Корнелиус воспринял это спокойно.

— Ну ладно, имеются две возможности, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Либо наши знаменитейшие конкуренты выжили из ума, либо Уайтмор лжет.

— Господи. — Я был разозлен. — Если он мне лгал, я его...

— Конечно, — сказал умиротворяюще Корнелиус. — Конечно, мы ему покажем. Однако тем не менее... Я думаю, что Уайтмор тебя обманывает, — повторил Корнелиус, — но не по своей инициативе. У него кишка тонка. Похоже, ты напугал его до смерти, и он побежал к боссу и покаялся, а теперь действует по приказу Боннера. Я помню, как помог этой фирме выпутаться из неприятности, поскольку полагал, что полезно иметь их в своем заднем кармане, вместо того чтобы они постоянно мешались нам под ногами, и я знаю, Боннер поступает так, как если бы он хотел сохранить дружбу и получить долю в следующем объединении, но, может быть, Боннер до сих пор не простил нам, что мы не включили Кристоферсона в объединение банков в сделке с Пантихоокеанской компанией «Харвестер» в сорок третьем году; может быть, он не может упустить свой золотой шанс отомстить нам.

— Это возможно.

Мы рассуждали об этом. Я видел, что у двери спокойно стоял Скотт.

— Боннер знает, что если бы мы сбили цены, мы навредили бы себе больше, чем другим, — сказал Корнелиус. — Он хочет, чтобы мы выглядели дураками. Давай быстро удержим то, что у нас имеется, и я держу пари, мы все равно победим.

— Правильно. — Я повернулся к Скотту. — Дай добро ребятам в номере 7 и скажи им, чтобы заканчивали оформление бумаг.

— Да, Сэм, — сказал Скотт.

Звонок от президента «Хаммэко» последовал в 18 час. 03 мин. Я пил черный кофе и закурил еще одну сигарету.

— Сэм!

— Привет, Фред, как обстоят дела с ценой за подряд?

— Послушай, Сэм, я действительно очень спешу, и мне очень неприятно тебе говорить, но...

Должно быть, выражение моего лица изменилось, хотя я и не заметил, чтобы у меня пошевелился хоть один мускул. Я посмотрел через стол на Скотта, и, когда увидел, что он понял, что произошло, я с ужаснувшей меня ясностью отметил: он доволен. Четкая формулировка этого открытия, которое, казалось, невозможно выразить словесно, породила во мне множество противоречивых чувств, которые мешали мне спокойно размышлять и которые я и не пытался контролировать.

Я ничего не сказал. Положив трубку на рычаг, я встал, подошел к окну и молча посмотрел на внутренний дворик.

Наконец раздался голос Скотта:

— Я сожалею, Сэм. Я чувствую себя не лучше. Мы все столько работали.

Я медленно повернулся и посмотрел ему в глаза.

— Может быть, у наших соперников есть осведомитель в нашем лагере, — услышал я свой голос, — так же как мы имеем своего человека в их лагере. И, может быть, Уайтмор ведет двойную игру, передавая информацию и туда, и сюда.

Скотт выглядел озадаченным.

— Я думаю, что это возможно, хотя и кажется невероятным. Кто с нашей стороны мог бы сообщить Уайтмору эту информацию?

Я сразу понял, что он невиновен. Виновный человек сделал бы более ловкое замечание, чтобы пресечь мои подозрения, но, вопреки здравому смыслу, само знание того, что подтвердить мои сомнения относительно него невозможно, подталкивало меня к потере контроля над собой. Прежде чем я смог остановиться, я спросил напрямик:

— Ты сегодня разговаривал с Уайтмором?

Внезапно он все понял. Его обычная бледность сменилась краской негодования.

— Если я правильно понял, что ты имеешь в виду, задавая мне этот вопрос, Сэм, — сказал он, каким-то образом ухитряясь сохранять ровный тон, — я должен просить тебя не только взять обратно вопрос, но и извиниться. В противном случае я пойду к Корнелиусу и скажу, что больше не могу с тобой работать.

Первый раз в жизни я увидел в нем его отца. Как будто бы приподнялся занавес над действом, которое много лет тому назад я видел тысячу раз: Стив в тяжелых обстоятельствах, Стив бьет противника его же оружием, Стив идет наперерез неприятностям и уходит от опасности с помощью пары кратких фраз, которые заставляют нас с Корнелиусом отступать в ближайший угол. Вплоть до этого момента я не вспоминал, как мы боялись Стива Салливена. Я забыл о том облегчении, смешанном с чувством вины, которое я испытал, услышав о его смерти.

Я снял очки и начал вытирать их носовым платком. Я был зол сам на себя за то, что высказал это глупое обвинение, которое сделало меня беззащитным против такой успешной контратаки. Я не мог придумать, как закончить разговор, не потеряв лица.

Наконец мне удалось сказать:

— Прости меня, я сам не свой. Для меня слишком большое разочарование потерять этот заказ. — Корнелиус был бы вне себя, если бы услышал, как я набросился на невинного Скотта. Он решил бы, что я неврастеник. Во что бы ни стало, мне надо было замять инцидент. — Конечно, я беру назад тот вопрос, — сказал я быстро, — и, конечно же, прошу меня извинить. Благодарю тебя за твою работу над этим заказом. Я ценю твою лояльность и поддержку.

Он не пошевелился, но я почувствовал, что его напряжение спало.

— Спасибо, Сэм. Все в порядке. Я понимаю, ты расстроен...

— А теперь, извини меня, пожалуйста, но...

— Конечно.

Он вышел из комнаты. Я сделал над собой усилие, чтобы успокоиться, но прошла целая минута, прежде чем я смог подойти к красному телефону.

— Да? — ответил Корнелиус.

— Мы проиграли.

— Быстро иди ко мне.

Я застал его пьющим кока-колу, но при виде меня он сразу отправился к бару.

— Хочешь чего-нибудь? — спросил он, доставая бутылку бренди.

— Это человечно и благородно с твоей стороны при данных обстоятельствах. Но я бы не хотел пить один.

Корнелиус достал два стакана величиной с шейкер и осторожно налил по паре капель бренди в каждый.

— Ну, рассказывай, — сказал он после того, как я проглотил свою выпивку одним глотком.

— Я сожалею, Нейл. Что еще я могу сказать? Разумеется, я принимаю полную ответственность.

— Нет, ответственность ложится на меня. Это я сказал, что мы не должны принимать во внимание Уайтмора. Мы должны были уточнить цену — быть может, не так, как надеялись Уайтмор и Боннер, но все же некоторые изменения мы должны были сделать... Ладно, довольно заниматься вскрытием трупа! В данный момент все идет скверно, не так ли? Сначала Вики, потом «Хаммэко». Интересно, какие неприятности нас еще ожидают? Ведь известно, что Бог любит троицу... Сэм, ты ужасно выглядишь! Ты знаешь, что я не одобряю выпивку в офисе, но мне кажется, тебе нужно выпить еще бренди.

Корнелиус так любезно вел себя со мной, что я почувствовал себя не в своей тарелке.

— Нет, я не буду больше пить, — отказался я. — Со мной все в порядке, Нейл, и еще раз не могу не извиниться за то, что мне не удалось найти выигрышной стратегии...

— О, оставь извинения, Сэм, и скажи, что в действительности так тебя беспокоит! Ты меня встревожил. Ты слишком много пьешь и куришь, — кстати, сделай одолжение и выброси эту проклятую сигарету, — а теперь ты выглядишь, как будто ты потерял голову. В чем дело? Это не только «Хамэкко», не так ли? Это девушка, по которой ты сходишь с ума?

— Черт подери, нет! Она — как свет на горизонте!

— Тогда в чем же дело? Есть что-то еще? Не правда ли?

— Ладно...

— Давай, Сэм, вспомни старые времена. Когда один из нас совершал ошибку или попадал в переделку, другой приходил на помощь; мы должны были так поступать, чтобы выжить здесь. Сейчас ты со всей очевидностью попал в тяжелое положение и потерял голову, ты в полной растерянности, и, значит, тебе недурно было бы рассказать все мне. Это твой моральный долг, как партнера в банке Ван Зейла.

С Корнелиусом не стоило спорить, если он начинал говорить о моральном долге. Очевидно, настал момент сказать ему, что я хочу ехать в Германию работать в УЭС, но, хотя Корнелиус и находился в исключительно доброжелательном настроении, я не переставал думать, что момент был безнадежно неподходящим. Отвергнуть его дочь, проиграть проект с «Хаммэко», а затем попросить длительный отпуск, — все это не вызвало бы ничего, кроме неприятностей... а может, и нет? Поразмыслив, я понял, что, может быть, последняя мысль была верной и сейчас предоставляется прекрасная возможность покинуть поле боя. Я решил испытать удачу и рассказать ему все.

— Хорошо, Нейл, я все время чувствовал себя озабоченным в последнее время. Когда я был в Германии...

— О, Господи, — вздохнул Корнелиус. Он вернулся к шкафу с напитками, достал два больших стакана и налил в них по двойному бренди. — Я молил Бога, чтобы ты держался подальше от Европы, — сказал он. — Ты знаешь, как это всегда тебя расстраивает. Я не могу понять, зачем ты возвращался в Германию. Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что у тебя мазохистские наклонности.

На мгновение меня охватило чувство острого одиночества. Я понял, насколько я одинок, неспособен поделиться сокровенными мыслями с теми, кто меня окружал. Я хотел рассказать про Германию, скинуть с души тяжесть воспоминаний о недавно увиденном — и даже признаться в том, насколько болезненны воспоминания детства американца немецкого происхождения во время и после второй мировой войны, но никто не желал меня слушать. Каждый раз, когда я упоминал Германию, Корнелиус выходил из себя; Джейк уже давно отвернулся от меня; Кевин был чужаком для меня. Даже Тереза, единственный человек, которому мне хотелось все выложить, необъяснимо отдалилась от меня, возведя между нами стену.

Я искал такие слова, которые выразили бы мои чувства и не оттолкнули его от меня еще больше.

— Германия для меня означает нечто совсем особенное, Нейл, — произнес я наконец с трудом, — так же как Америка означает для тебя нечто особенное. Вспомни, как ты был удручен во время депрессии, когда ты узнал, что люди живут в пещерах в Центральном парке? Ну, а в Германии люди живут в бомбоубежищах. Гамбургский порт закрыт, и тридцать тысяч человек не имеют работы. И все в Рурской области...

— Да, да, да, — ответил Корнелиус. — Конечно, это ужасно, но мы все исправим. Американцы, как всегда, подлатают Европу, и, может быть, у нас будет несколько лет мира и спокойствия перед третьей мировой войной...

Я увидел свой шанс и ухватился за него.

— Именно это я хотел отметить, Нейл. Американцы собираются восстановить Европу, и я хочу в этом участвовать. И в самом деле, я должен в этом участвовать, это мой моральный долг, если я могу использовать твою любимую фразу против тебя...

— Чепуха, — сказал Корнелиус, будучи более проницательным, чем можно было предположить по его пристрастию к нравоучениям. — Это не моральный долг, это чувство вины.

— Согласен, пусть будет вина! Это не делает мое намерение взять длительный отпуск и уехать работать в Германию менее реальным. Неужели ты этого не видишь, Нейл? Как ты не понимаешь! Это для меня совершенно особая возможность работать на правое, осмысленное дело, и если я упущу ее...

— Господи, ты рассуждаешь как романтически настроенный восемнадцатилетний юноша!

— В восемнадцатилетнем возрасте мне не удалось быть романтиком, — посетовал я. — Может, было бы лучше, если бы я им был. Может, было бы лучше, если бы я никогда не встретил Пола, не стал здесь работать, и не вел бы жизнь, в которой постоянно приходится лгать, обманывать и заниматься шантажом — нет, не перебивай меня! Ты попросил меня сказать, что меня беспокоит, так уж дай мне закончить! Просто эта история с «Хаммэко» выставила на показ все, что так неладно в моей жизни, Нейл. Выкручивать Уайтмору руки, пытаться обмануть наших соперников и натолкнуться вместо этого на мошенничество с их стороны — зачем все это? Чтобы банк Ван Зейла смог хранить лишний миллион долларов! Чтобы «Хаммэко» могла запустить оборонный бизнес и тем самым углубить холодную войну! Тебе не ясно, как это все ужасно? Ты же ощущаешь пустоты всего этого? И что все это в любом случае означает? Задаешь ли ты порой себе подобные вопросы? И разве у тебя не возникает сомнений?

— Никогда, — ответил Корнелиус. — Мне нравится моя работа, мне нравится мое положение, и я полностью счастлив, без сожалений, без опасений и без каких-либо болезненных самокопаний.

— О, да? — сказал я, слишком быстро допив свое бренди. — Тогда позволь мне задать тебе пару вопросов. Ты когда-нибудь думаешь о Стиве Салливене? И ты никогда не вспоминаешь Дайну Слейд?

Я не собирался задавать эти вопросы. Теперь мы с Корнелиусом редко упоминаем старого врага Стива Салливена и никогда, ни при каких обстоятельствах не вспоминаем Дайну Слейд.

Уже прошло около двадцати лет, когда Корнелиус впервые схватился со Стивом. Хотя мы тогда едва вышли из подросткового возраста, своей упорной работой в банке, куда мы поступили после смерти Пола, мы завоевали доверие, и Корнелиус начал сознавать, что он больше не может терпеть снисходительное и покровительственное презрение своего самого могущественного партнера. Однако, когда он впервые высказал мысль, что он мог бы попытаться «убедить» (его слово) Стива покинуть Нью-Йорк и переехать в Лондон, чтобы возглавить там филиал банка Ван Зейла, я подумал, что он сошел с ума.

— Как мы сможем заставить его сделать это? — Я был напуган и шокирован. Сама мысль о нас, выгоняющих Стива прочь из здания банка на Уиллоу-стрит, дом 1, вызвала в моем воображении картину двух котят, пытающихся лишить обеда льва, оттаскивая его от пищи за хвост.

— Не будь дураком, Сэм, — сказал Корнелиус, как всегда удивленный моей наивностью, которую, несмотря на два с половиной года работы в банке, я иногда проявлял. — Ты и в самом деле забыл, что произошло, когда Пол умер?

Чтобы защитить интересы банка после убийства Пола в 1926 году, Стив был вынужден скрыть подлинные факты преступления от полиции и совершил свой собственный, чрезвычайно успешный акт мщения над убийцами. И вот теперь Корнелиус решил, что пришло время, когда мы можем использовать это техническое препятствие, оказанное полиции, в качестве рычага для выдворения Стива из нашего банка на перекрестке Уолл-стрит и Уиллоу-стрит.

— Но это же шантаж! — воскликнул я с возмущением.

— Нет, нет, нет, — успокаивающе сказал Корнелиус. — Здесь не идет речь об изъятии денег. Я просто собираюсь выяснить несколько фактов и применить немного логического убеждения. Чем же это плохо? Торговцы делают это сплошь и рядом.

Я не присутствовал при разговоре Корнелиуса со Стивом. Я просто сидел в своем кабинете и ждал с пересохшим горлом. Я не думал, что он смог бы выкрутить Стиву руки, но я им восхищался уже за то, что у него хватило мужества попытаться.

Через некоторое время он пришел ко мне. Он выглядел немного побледневшим, но глаза его сияли.

— Тебе удалось? — воскликнул я.

— Конечно. — Корнелиус постарался, чтобы его ответ звучал небрежно, но это ему не удалось. Мы рассмеялись, я пожал ему руку с энтузиазмом, и мы поспешили домой отпраздновать событие. Я вспомнил, что, когда в вестибюле в приступе неудержимого веселья мы кричали «Йо-йо», я подумал, что Корнелиус самый замечательный человек, которого я встречал, и как мне повезло, что он мой друг. Я знал, в моих интересах испытывать к нему симпатию, поскольку мои будущие успехи в качестве банкира целиком находятся в его руках: ведь я никогда бы не стал работать на того, кого презирал. Теперь, когда за Корнелиусом утвердилась репутация деспота, многие с трудом могли поверить, каким великодушным он был ко мне в дни нашей юности; он охотно делил со мной свой кров и свое богатство и никогда не пользовался преимуществами своего финансового и социального положения, поддерживая меня так же, как и я его, в дни наших битв за положение в банке. Он всегда оставался мне предан и откровенен со мной, безупречно честен, неустанно заботлив и добродушен. Он также был — и в наше время мало кто этому поверил бы — очень веселым. В те старые времена мы часто помногу хохотали, особенно в те золотые дни лета 1929 года после того, как ему удалось изгнать Стива Салливена из Нью-Йорка, и я никогда не забуду свой двадцать первый день рождения, когда мы закатили колоссальную вечеринку, пили контрабандное шампанское и танцевали с нашими девушками под музыку оркестра «Регтайм Александер».

Не мы одни наслаждались в то лето 1929. В Лондоне Стив Салливен сошелся с молодой женщиной, бывшей некогда любовницей Пола, Дайаной Слейд. Поскольку мы знали, что его возвращение в Нью-Йорк только вопрос времени, мы смотрели на этот новый союз с большим подозрением.

Дайна была больше, чем просто бывшая любовница Пола. Она была также самой замечательной его протеже, и в 1922 году он основал в Лондоне косметический бизнес для нее. Она была на семь лет старше нас, безусловно компетентной, несомненно честолюбивой, и, хотя мы никогда с ней не встречались, Корнелиус долго считал ее угрозой для своего спокойствия. Возможно, корни этого антагонизма надо искать в его ревности; она была очень близка к Полу, и он высоко ее ценил. Она даже родила Полу сына, Алана, который позже был убит на войне. Корнелиус, который настроился на то, что он будет наследником Пола, вполне естественно не мог примириться с существованием незаконного сына Пола, и для него стало большим облегчением, когда этот ребенок не был упомянут в завещании Пола.

— Если Стив спутался с Дайаной Слейд, нам от этого ничего хорошего ждать не приходится, — сказал он мне, когда слухи о подвигах Стива дошли до нас из Лондона.

— По крайней мере, она будет его крепко держать в Лондоне, — предположил я с надеждой, но я ошибался. Крах Уолл-стрит вернул Стива обратно в Нью-Йорк, и, как только он оказался дома, он снова проложил себе дорогу к неуязвимому положению в нашем банке, на Уолл-стрит. Потребовалось правительственное расследование 1933 года инвестиционного банковского дела, чтобы отправить его обратно в Европу, чтобы избавить его от дачи показаний перед комиссией Конгресса (банк Ван Зейла, как и многие инвестиционные банки, действовал несколько безрассудно перед крахом), но как только он оказался по ту сторону Атлантики, он стал угрожать нам серьезными неприятностями. Бросив свою жену, он возобновил свою связь с Дайаной Слейд. Позднее он на ней женился, подтвердив наши подозрения о том, что эта парочка представляет собой неразделимый союз, но, прежде чем они смогли попытаться вернуть Стиву контроль над нашим банком, Корнелиус сумел их опередить. Старшего партнера нью-йоркского банка «уговорили» уйти на пенсию (нами было замечено обычное уклонение от налогов) и, когда Корнелиус взял на себя управление нью-йоркским офисом, он тем самым получил власть над Стивом. Стив свободно царствовал в лондонском отделении банка, но в конечном счете оно подчинялось Нью-Йорку. Теперь нам оставалось только загнать Стива в угол. И тогда мы сможем с ним покончить, если он вздумает сопротивляться.

— На этот раз он у нас в руках, — заметил я с облегчением, но я был неправ, потому что настала очередь Стива обойти нас. Уйдя из банка Ван Зейла, он использовал деньги Дайны от косметического бизнеса, чтобы основать свой собственный банк в Лондоне, и вскоре увел от нас лучших европейских клиентов. Хотя Стив больше не был партнером в банке Ван Зейла, по-видимому, война еще не была закончена; напротив, как заметил Корнелиус в гневе, она входила в новую жестокую фазу.

— Что ты собираешься делать? — спросил я его в отчаянии.

— Ну, конечно, — сказал Корнелиус, — его надо остановить. Он уничтожил наш лондонский бизнес. Восстановление всего нашего европейского филиала поставлено на карту.

— Но как мы смогли бы его остановить?

— Когда нападаешь на врага, — сказал Корнелиус, — всегда целься в его ахиллесову пяту.

— Его пристрастие к спиртному?

— А что еще? Мы распустим слух, что он ушел из банка Ван Зейла не по собственной воле. Мы скажем, что все партнеры объединились, чтобы склонить его к уходу из-за его алкоголизма.

— Но это низко!

— Пусть он подает жалобу! Пусть он встанет на месте свидетеля в суде и попытается убедить суд, что он принял зарок воздержания от спиртных напитков!

Меня это привело в замешательство.

— Но имеем ли мы моральное право разбивать таким образом его репутацию в пух и прах?

— Какое отношение это имеет к морали? Это борьба за выживание! Мы должны защитить наши интересы в Европе!

Это было неоспоримо. Я наложил запрет на свои сомнения, и начались угрызения совести.

Несколько позже мы узнали, что Стив отправился в частную лечебницу, которая специализировалась на лечении алкоголиков, и мы поняли, что он делает серьезное усилие, чтобы преодолеть свое пристрастие к спиртному.

— Хорошо, — сказал Корнелиус, — теперь нам придется с ним покончить. Я распространю по всей Уоллстрит, что Стив госпитализирован в связи с белой горячкой, а ты отправляйся в Лондон и распусти эту новость по всему Сити. И, пока ты будешь там, убедись, что это его остановит. Я имею в виду, что он должен быть остановлен. Навсегда. Я хочу, чтобы не только в финансовом мире, но вообще в мире было известно, что он конченый пьяница.

— Но поскольку у меня нет сфабрикованной фотографии Стива, я не могу ее напечатать в национальной прессе, и я не знаю как...

— Вот именно. Сделай это.

— Но...

— Сэм, я хочу, чтобы этот человек увидел такую газету и понял, что с ним покончено. Понял? Послушай, этот парень преследует нас многие годы. Он нанес невыразимый вред банку Ван Зейла, и, если мы дадим ему уйти восвояси от этой неприятности сейчас, я уверен, что он попытается пырнуть нас ножом в спину, как только придет в себя. Нам придется покончить с ним сейчас, Сэм. Мы должны. Что еще мы можем сделать? Он сам виноват — он вынудил нас предпринять действия. Мы просто жертвы, которые действуют в интересах самообороны.

— Нейл, неужели ты сам в это веришь? Ты не можешь.

— О, нет, я могу! — воскликнул Корнелиус с жаром, а затем он произнес чрезвычайно вежливым голосом: — Я надеюсь, мы не станем с тобой ссориться по этому поводу, Сэм. Я надеюсь, что ты не пытаешься учить меня тому, что я должен делать для блага моей фирмы.

Я посмотрел на него, и он посмотрел на меня. Я сразу понял, что должен принимать в расчет эту реальность, которая состояла в том, что мой лучший друг прежде всего был моим боссом, который мог бы уволить меня, и сделал бы это, если бы это его устраивало. Это был горький момент истины.

Я подумал, хотя, конечно, не произнес вслух: «Ты изменился». Не так должны складываться между нами отношения. Мы все еще должны были оставаться друзьями, какими мы были много лет назад, в Бар-Харборе.

И когда я подумал о Бар-Харборе, я вспомнил, как Пол говорил нам: «Если вы, ребята, хотите преуспеть в жизни, не тратьте ваше время на то, чтобы тосковать по жизни, какой она должна быть. Просто сосредоточьте свои усилия на том, как примириться с вещами, какие они есть».

— Ты что-то сказал? — спросил Корнелиус.

Я встал и повернулся к нему спиной.

— Я велю своей секретарше заказать мне билет в Англию прямо сейчас.

Я приехал в Лондон.

Я выполнил, что мне было приказано.

Стив умер.

Перед этим он некоторое время уже не пил, но, когда он увидел в газете сфабрикованный снимок, он выпил разом бутылку виски и попытался доехать из Норфолка в Лондон, чтобы встретиться со мной. Его автомобиль врезался в дерево на шоссе неподалеку от Ньюмаркета. Ни одна другая машина не была причастна к несчастному случаю. Через некоторое время он скончался в госпитале.

«Скажи Корнелиусу, что я никогда ему этого не прощу, — писала Дайана в ответ на мое официальное соболезнование, — и никогда не забуду».

— Это явное объявление войны, — тут же сделал вывод Корнелиус, когда я ему это передал. — Ну ладно, пришла пора раз и навсегда позаботиться об этой леди.

Я встретил Дайану в Лондоне, и она мне понравилась. Мне было крайне неприятно, что я сыграл такую роль в смерти Стива, и при всем сознании вины, я чувствовал отвращение.

— Я думаю, что мы достаточно поработали, Нейл. Пусть все останется как есть.

— Я от тебя не требую, чтобы ты что-нибудь делал, просто сиди тихонько! Я собираюсь свести эти счеты лично!

— Нейл, Дайана любила Стива. Она достаточно пострадала...

— Заткнись. Не пытайся давать мне советы.

— У меня нет намерения советовать тебе! Я пытаюсь только выяснить...

— Забудь об этом! Уже многие годы эта женщина доставляет нам одни неприятности. Она пыталась помешать Полу сделать меня его наследником — конечно, она всегда хотела, чтобы ее сын получил состояние Ван Зейлов. Она разрушила брак моей сестры со Стивом — и, так же как я, ты прекрасно знаешь, что Эмили так и не оправилась с тех пор, как этот негодяй бросил ее. Она дала Стиву свои деньги, чтобы он основал свой собственный банк и тем самым нанес удар в зубы Ван Зейлу. Естественно, он никогда бы не смог это сделать сам, без ее поддержки. А теперь — теперь у нее хватает наглости объявить нам новый этап военных действий! Прости, Сэм, но мое терпение иссякло. Я преподам этой женщине урок, которого она никогда не забудет.

Но в конце концов мы получили урок от Дайаны, в конце концов Корнелиус получил урок, которого он никогда не смог забыть.

С помощью хитрого стечения обстоятельств он получил законную возможность лишить ее дома, Мэллингхем-холла, и теперь он решил из мести лишить ее владения по суду. В 1940 году он сам отправился в Англию, чтобы нанести ей coup de grâce[7], и хотя я не видел для Дайаны возможности превратить его неизбежный триумф в поражение, но впоследствии я понял, что я ее недооценил. Она провела его, она сожгла свой дом; она предпочла спалить старинный дом своей семьи, чтобы только он не попал в руки Корнелиуса, и этим разрушительным актом она доказала ему, что существуют вещи, которых нельзя купить за деньги, которые никакой силой нельзя отнять и которые никто, даже Корнелиус, не может испортить. Она даже не дала ему шанса сравняться с ней. В тот же день, когда дом был разрушен, она села на пароход, отправляющийся во Францию, чтобы принять участие в историческом спасении британской армии в Дюнкерке, и, когда она не вернулась, это было, как будто бы она снова его обошла. Она умерла героической смертью, раз и навсегда поставив себя вне его досягаемости. Он продолжал жить с памятью о ее неоспоримой победе.

— Итак, она победила, — сказал я, когда он вернулся в Нью-Йорк. Я должен был это сказать. Это было ошибкой, но я не мог удержаться. Я думаю, что тогда я понял, что давно хотел отплатить Корнелиусу его же монетой, но подозревал, что у меня на это не хватило бы мужества.

Он просто посмотрел на меня. Затем он сказал:

— Я отказываюсь обсуждать с тобой эту женщину, сейчас или когда-либо еще. Я никогда больше не хочу слышать ее имени. — И он повернулся ко мне спиной, прежде чем я смог ответить.

После этого я держал свой рот на замке. День за днем, месяц за месяцем, год за годом я никогда не поднимал этой темы в разговоре с ним, но, в конце концов, тем апрельским днем 1949 года, когда мое чувство вины и отвращение к себе, а также мое невыносимое одиночество толкнули меня за пределы барьеров, возведенных моим здравым смыслом, я услышал свой голос, задающий ему эти два вопроса, которые мне не следовало никогда задавать:

— Ты никогда не думаешь о Стиве Салливене? Ты когда-нибудь вспоминаешь Дайану Слейд?

В глазах Корнелиуса появилось отрешенное выражение. Он потягивал бренди и смотрел в окно.

— Я не думаю, что Стив Салливен и его последняя жена имеют какое-нибудь отношение к нашему разговору.

— Но я думаю, что да! Я думаю, что дело Салливена, а также эта неприятность с «Хаммэко», показывают, что за жизнь мы ведем с тех пор, как ты получил право управлять этим банком в тридцатые годы, и я думаю, что ты должен изредка вспоминать, что мы разорили Стива Салливена и толкнули его к смерти.

— Что касается его смерти, я снимаю с себя всякую ответственность. Он напился и въехал на машине в дерево, вот и все.

— Он никогда бы не напился допьяна, если бы ты мне не приказал...

— Я сделал то, что надо было сделать. У меня не было выбора. Сэм, пожалуйста, прекрати пытаться утопить себя в своих неуместных угрызениях совести! Я нахожу эту невротическую демонстрацию вины очень утомительной.

— Хорошо, может быть, ты можешь утверждать, что Стив не оставил тебе выбора, как только бороться с ним до самого конца. Но как насчет...

— Я не расположен обсуждать Дайану Слейд. Вряд ли моя вина, что она отправилась в эту самоубийственную миссию! Я категорически отвергаю всякую ответственность за ее смерть!

— А тогда почему ты стал заботиться о трех маленьких детях, которые остались после смерти Дайаны? Зачем ты привез их сюда на все время войны? Тебя на это толкнула твоя неспокойная совесть! Тебе стало стыдно, и ты вынужден был это сделать, потому что после того, как она нанесла тебе сокрушительное поражение, она погибла геройской смертью, и ты выглядел недостойно и мелко!

— Это чистая фантазия, Сэм! Несомненно, ты слишком много выпил. Не я решил привезти сюда этих детей в сороковом году. На этом настояла Эмили. Конечно, это в ее духе: вызваться воспитывать детей бывшего мужа от женщины, которая увела его у нее.

— Так ли это? Ты уверен, что Эмили взяла детей не потому, что она твоя сестра и чувствовала себя в некоторой степени ответственной за то зло, которое ты причинил?

— А теперь ты проявляешь симптомы мании преследования. Сегодня не осталось никого в живых, кто знал бы, что в точности произошло в тридцатые годы, когда мы со Стивом боролись за управление этим банком. Конечно, Эмили сама почти ничего не знает из того, что тогда произошло.

— Но ты не думаешь, что она достаточно сообразительна, чтобы представить, что там произошло? И скажи, Нейл, ты не думаешь, что Скотт тоже мог это представить?

Корнелиус повернулся вместе со своим креслом.

— Мы со Скоттом понимаем друг друга.

— Ты уверен в этом? Нейл, я это имел в виду, когда сказал, что, может быть, тебе изредка следует вспоминать Стива Салливена, может быть, тебе не следует успокаивать себя ложью о том, что ты не виноват и не раскаиваешься; и, может быть, — это только мое предположение, — если ты достаточно крепко задумаешься об этом, ты увидишь, что не я, а ты теряешь связь с действительностью. Я знаю, что Скотт — это неприятности, Нейл. Я знаю, что, по его версии, он всегда ненавидел своего отца с тех пор, как Стив ушел от Эмили и погнался за Дайаной Слейд; я знаю, что, по твоей версии, он всегда был более предан Эмили, чем своей собственной матери, и был с тобой близок, как младший брат. Но голая истина заключается в том, что ни ты ни Эмили не являетесь ему кровными родственниками, и в конечном итоге он сын человека, которого ты разорил. Не пойми меня превратно — он мне нравится. Но я ему не доверяю. Я думаю, что он — бомба замедленного действия, которая тикает у нас под ногами. Когда настанет время, не предлагай ему партнерства. Помоги получить ему эту должность в каком-нибудь другом банкирском доме, если ты так к нему привязан, но что бы ты ни делал, держи его подальше от этого банка на перекрестке Уиллоу-стрит и Уолл-стрит.

Корнелиус спокойно поднял трубку и набрал номер Скотта по интеркому. Я замолчал. На другом конце Скотт поднял трубку.

— Скотт, — вежливо сказал Корнелиус, — не мог бы ты сейчас же прийти ко мне? Спасибо.

Он повесил трубку. Мы ждали в полном молчании, но я знал, что сейчас будет. С моей стороны было грубой ошибкой учить его, как руководить своей фирмой, а Корнелиус уже не мог остановиться и усугублял положение. Любой вызов его власти всегда толкал его на совершение некоего жеста, который подчеркнул бы его могущество.

Скотт тихо проскользнул в комнату и затворил за собой дверь.

— Да, сэр?

— Мы с Сэмом довольны твоей прилежной работой над предложением «Хаммэко», — вежливо сказал Корнелиус, — и, я думаю, пришло время предложить тебе должность партнера.

— Корнелиус! — Он радостно улыбнулся, и его глаза засияли.

Я отвернулся, когда они пожимали друг другу руки, но в конце концов мне тоже пришлось дружелюбно протянуть ему руку.

— Поздравляю, Скотт! — сказал я. — Я очень этому рад!

— Спасибо, Сэм! — Его рукопожатие было крепким и неторопливым.

Корнелиус сказал, что они обсудят детали позже, и, после того как Скотт удалился, я снова молча уселся в свое кресло. Остаток бренди в стакане имел горький вкус.

— Знаешь, Сэм, — сказал Корнелиус умиротворенно, — я пришел к выводу, что ты слишком перетрудился, так что тебе необходим еще один отпуск. Я дозвонился до аэродрома «Ла Гуардиа» и передал свои резервные билеты в твое распоряжение на время уик-энда. Почему бы тебе не взять Терезу и не махнуть на Бермуды?

Я только и ответил:

— Спасибо, но у меня билеты на завтра на премьеру мюзикла «На знойном юге».

— А, билеты! Замечательно! Это поможет тебе забыть на несколько часов твои проблемы! И кстати о проблемах, я думаю, будет лучше, если мы больше не будем говорить о будущем, — в твоем теперешнем состоянии это было бы благородно.

— Нейл...

— О, не думай, что я не понимаю! Я полностью понимаю! Ты страдаешь от кризиса доверия, такая штука обычно происходит с мужчинами в пятидесятилетнем возрасте, а не с такими, как мы, в расцвете сил, но я уверен, ты это преодолеешь! Тебе надо немного времени, чтобы прийти в себя после этой поездки в Германию, но когда ты придешь в себя и снова посмотришь на вещи с рациональной точки зрения, ты ясно увидишь, как глупо говорить о длительном отпуске, чтобы следовать своей неуместной одержимости, которая происходит из-за твоего американо-немецкого происхождения.

— Но...

— Отдохни! Ни о чем не беспокойся, Сэм! И не думай, что я не стану тебя поддерживать в этом твоем кризисе — поверь мне, я не собираюсь позволить тебе испортить свою жизнь каким-нибудь поступком, о котором ты впоследствии пожалеешь! В конце концов, ты же не просто мой партнер, не так ли? Ты мне вроде брата, и поэтому при данных обстоятельствах я считаю своим моральным долгом позаботиться о тебе и спасти тебя от тебя самого...

— Нейл, мне не хочется сейчас слушать эту ерунду о твоем моральном долге. Извини. Не надо об этом.

Корнелиус вздохнул.

— Я думал, что это вполне уместно, потому что, — если я только правильно тебя понял, — ты сам только что читал мне лекцию о нравственных стандартах, Сэм. Я не хотел бы быть с тобой слишком крутым, когда ты находишься в таком плачевном состоянии, но, может быть, лучше тебе сказать, что я не слишком заинтересован выслушивать, как ты читаешь проповедь. Если я захочу послушать проповедь, я лучше пойду в церковь. «Отдай кесарю Кесарево и Богу Богово», сказал Христос, имея в виду, что церкви должны быть отделены от банков, и это чертовски хороший совет. Понимаешь, я знаю, что я не святой в этих стенах, но вне их я всегда старался изо всех сил жить приличной жизнью, и если Господь ведет какую-нибудь бухгалтерию, он сразу бы увидел, что моя жизнь — как система с двумя входами, и я думаю, он понял бы также, как только свел бы дебет с кредитом, что вокруг масса парней хуже меня... Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Я должен был бы. Я это достаточно часто слышу.

— Тогда сделай мне огромное одолжение, пожалуйста, и все, что я сказал, примени к случаю Скотта. Допускаю, что меня можно было бы критиковать за ведение дела Салливена, но даже если я в чем-то виноват, я постарался искупить вину через Скотта. Я воспитывал этого мальчика с четырнадцати лет. Я сделал для него почти все, что было возможно, и он хороший мальчик, Сэм. Пойми это, Сэм, и постарайся впредь не так нервно относиться к нему. Я горжусь тем, что Скотт вырос таким, и, если ты хоть минуту сомневаешься, что он мне благодарен за это, я собрал то, что осталось от Стива, который пренебрегал своими отцовскими обязанностями...

Зазвонил интерком, и, когда Корнелиус повернул выключатель, мы услышали голос секретаря, который говорил:

— Мистер Ван Зейл, у меня на проводе ваша сестра, и она хочет говорить с мистером Келлером. Мистер Келлер все еще совещается с вами?

Мы с Корнелиусом посмотрели друг на друга, в одинаковой мере пораженные.

— Да, он здесь. Одну минутку, — отрывисто сказал Корнелиус и протянул мне трубку так, чтобы я смог поговорить с Эмили Салливен.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Я хотела поговорить с тобой о Вики, — на следующий день за ленчем сказала мне Эмили Салливен. — Корнелиус мне все рассказал. В конце концов он раскололся и признался...

— Он что? Ох... прости меня, Эмили, но могла бы ты выражаться...

— Яснее? Я говорю, разумеется, об этом бредовом предложении, чтобы Вики вышла за тебя замуж.

Прошло почти двадцать часов с тех пор, как я получил катастрофические известия от президента «Хаммэко». Было два часа дня, и была суббота.

Мне показалось странным, что Эмили хочет встретиться со мной, но мысль, что она хочет обсудить какую-нибудь другую тему, а не ее племянницу, никогда бы не пришла мне в голову. Подобно Алисии, Эмили всегда была в хороших отношениях со мной, но все эти годы наши отношения оставались официальными.

Эмили было сорок три года, и она ровно на столько и выглядела. Она не соблюдала моду, и поэтому ее одежда казалась слегка безвкусной. Она располнела и стала какой-то неприметной. Двадцать лет тому назад любой человек легко заметил бы семейное сходство черт Эмили и Корнелиуса, но теперь это сходство вовсе не бросалось в глаза. Корнелиус без усилий сумел сохранить приятную внешность, Эмили, также без усилий, потеряла свою былую привлекательность.

Но все же моментами она напоминала мне его, и иногда я думал, что чем менее они становятся похожими внешне, тем больше усиливается сходство их характеров. Эмили, жесткий администратор, председательствовала во многочисленных гражданских комитетах в Веллетрии, богатом пригороде Цинциннати, в котором она выросла, и, по словам Корнелиуса, ее дни были заполнены благотворительными обязанностями, требующими напряженной работы, решимости и выдающихся способностей сметать на своем пути все препятствия.

— Как только Корнелиус раскрыл мне свой план выдать замуж Вики за тебя, — произнесла Эмили, вертя в руках стакан с белым немецким вином, к которому она не притронулась, — я поняла, что необходимо поговорить с тобой.

— Но, Эмили, — сказал я, — ты можешь расслабиться! Нейл сам уверил меня, что отказался от этой мысли, и, даже если бы он не отказался, я ни за что бы не согласился. У меня серьезные отношения с другой женщиной.

Эмили расслабилась в своем кресле.

— Спасибо тебе, Сэм. Именно в этом я и хотела убедиться. Я не была уверена, можно ли верить Корнелиусу, когда он признался, что оставил эту мысль. Ведь он способен манипулировать людьми, искренне веря, что заботится об их благе. Я чувствовала, что не успокоюсь, пока не поговорю с тобой. Ты же помнишь, какую роль сыграл Корнелиус в моем браке со Стивом, и, что напугало меня больше всего в этой его матримониальной затее, это то, насколько быстро такие проекты могут осуществляться при содействии одной из сторон. С твоей стороны потребовался бы минимум усилий, чтобы заставить Вики полюбить тебя.

— Эмили, а ты не преувеличиваешь? Я польщен, конечно, тем комплиментом, который подразумевается под этим, но...

— Ну ладно, Сэм, тебе не идет ложная скромность. Я думаю, Корнелиус отдавал себе отчет в том, насколько привлекательным ты можешь показаться молодой девушке вроде Вики, если только захочешь. Вики далеко не глупа, но она маленькая девочка, и ее воспитание, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Она не смогла бы устоять перед ловким опытным мужчиной возраста ее отца.

— Эмили, ты представила меня в довольно неприглядном виде.

— Я не специально. Я просто попыталась быть честной и, кроме того, верю, что ты порядочный человек, который не захочет нанести Вики какой-нибудь вред. Безусловно, решением всех ее проблем было бы образование. В нашей семье существует прекрасная традиция давать женщинам отличное образование, и, если Вики научить правильно мыслить, она будет способна справляться со сложностями, присущими ее положению наследницы. Она должна поступить в колледж. А затем она повзрослеет с неизбежностью, с какой ночь сменяется днем.

Я воздержался от того, чтобы напомнить Эмили, что ее учеба в Уиллоусли не спасла ее от ошибочного шага, каким был брак со Стивом Салливеном.

— Не разделяешь ли ты взглядов Алисии, — сказал я неуверенно, — что образование — напрасная трата времени для девушки, которой предназначена судьба жены и матери?

— Хотя я очень привязана к Алисии, — произнесла Эмили, с усилием допивая свое вино, — но трудно ожидать полезных замечаний об образовании от женщины, чьим излюбленным занятием является слушанье мыльных опер.

— Я думаю, у Нейла тоже имеются сомнения насчет того, можно ли решить проблемы Вики с помощью поступления в колледж.

— Корнелиус, — начала Эмили, — должен вспомнить свое прошлое. Очень жаль, что он не учился в колледже! Если бы его образование было серьезнее, чему помешала его астма, быть может, он не попал бы в такую неприятность в юности! Этот ужасный брак с Вивьен, а затем, — она поджала губы при воспоминании о скандальной истории похищения Алисии Корнелиусом. — Корнелиус резко изменился, с тех пор как дядя Пол начал проявлять к нему внимание, — сказала она. — Моя дорогая мама часто говорила об этом, когда была жива. Корнелиус изменился... но он был таким хорошим мальчиком в юности, и таким нежным!

Я иронически поднял брови, но она не смотрела на меня.

— Образование, — повторила она с суровостью, без сомнения, имевшей целью уравновесить неожиданное проявление чувств, — вот ответ. Получив образование в колледже, Вики будет более подготовлена к обретению душевного покоя, замужеству и появлению детей, так же как и все женщины... Нет, спасибо, я не хочу больше кофе, Сэм. Я должна вернуться на Пятую авеню. Я обещала сегодня поехать с Вики покупать одежду для поездки в Европу. Билеты взяты на среду, так что времени остается немного.

— Я рад, что твои девочки присоединятся к вам завтра. Напомни им обо мне, хорошо? Я не думаю, что узнал бы сейчас Лори! Ей сейчас четырнадцать или пятнадцать?

— Почти шестнадцать. А Розе восемнадцать.

— Не может быть! Как бежит время...

Мы попрощались с вежливым облегчением, и в тот момент, когда я пошел в столовую за остатками белого вина, зазвонил телефон.

— Сэм, — это была Тереза, — мне очень неприятно, но я звоню тебе, чтобы сообщить дурные новости...

Я вспомнил, как Корнелиус сказал: «Несчастья всегда приходят по три».

— В чем дело, любимая? Какие проблемы?

— Я подцепила какой-то вирус и чувствую себя покрытой тиной из Миссисипи. Не думаю, что смогу пойти сегодня вечером на премьеру мюзикла. Мне очень, очень жаль.

Последовала пауза. Я не смог сразу справиться со своим разочарованием, но в конце концов сказал:

— Мне тоже очень жаль. Это очень плохо. — В моем воображении возникла такая картина: Тереза лежит в постели, ее картины прислонены к стене за мольбертом, солнечный зайчик в ее спутанных волосах. — Надеюсь, это скоро пройдет, — произнес я с дружеским участием, и внезапно вспомнил, как Эмили что-то говорила о моем «профессиональном обаянии», как будто это была пара перчаток, которую можно по желанию снять или одеть.

— Да, я как раз приняла три таблетки аспирина и, если повезет, то через несколько часов мне станет легче... Я позвоню тебе завтра, хорошо?

— Конечно. — Я безучастно смотрел вглубь огромной гостиной. — Я должен тебя видеть. Я должен, — сказал я внезапно.

— Конечно. Мы будем вместе, как только я перестану себя чувствовать так, будто умираю. А теперь, Сэм, любимый, я не хочу тебя задерживать, но...

— Я понимаю. Отдыхай и лечись, а позже мы поговорим.

Я повесил трубку и долго сидел, глядя на смолкнувший телефон. Покончив с белым вином, я выбросил билеты на премьеру в корзину для бумаг, но, не докурив вторую сигарету, я их снова достал оттуда. Мысль о том, каких трудов мне стоило раздобыть эти билеты, заставила меня передумать, и я принялся названивать друзьям, чтобы узнать, какие у них планы на вечер. По-видимому, у всех было что-то намечено. Наконец, устав от усилий, которых потребовали вежливые разговоры после предложения билетов и отказа от них, я забросил своих друзей и подумал о знакомых, с которыми не требовалось быть очень воспитанным. Я тотчас же вспомнил Скотта и решил, что после демонстрации враждебности было бы очень дипломатично сделать дружественный жест в его направлении.

— Алло? — сказал Скотт, подняв трубку в своей квартире в Ист-Сайд.

— Это Сэм. Тебе не нужны два билета на сегодняшнюю премьеру «На знойном юге»?

— Благодарю, но Бродвейские мюзиклы меня не привлекают. Я уверен, что кто-нибудь другой оценит это представление лучше меня.

— У тебя есть кто-нибудь на примете? Я собираюсь их выбросить.

— Постой, постой. — Скотт принялся за эту проблему с тем же неусыпным рвением, с которым он преодолевал трудности в офисе. — Может быть, Корнелиус пойдет с Вики? — предположил он в конце концов. — Тогда они смогли бы отвлечься на пару часов от неприятностей.

— Я случайно узнал, что Корнелиус и Алисия обедают сегодня в гостях. Может быть, ты проявишь рыцарство и пойдешь с Вики сам, а, Скотт?

— Я обедаю с Эмили. А почему бы тебе не пригласить Вики? Или это из-за нее у тебя распался вечер?

— Нет, по другой причине.

— Ну вот тебе и решение. Возьми Вики и окажи всем услугу, включая себя самого! Ты ведь не хотел бы пропустить этот спектакль?

— Пожалуй, нет, — сказал я. — Нет, не хотел бы. Хорошо, спасибо за идею — я подумаю.

Я налил себе бокал виски со льдом и уселся слушать записи Глена Миллера, пока обдумывал положение. Я ничего не терял, если бы последовал совету Скотта. Поскольку Вики должна на днях уехать в Европу, никто не заподозрит, что я собираюсь начать ее обольщение, если я ее свожу в театр, и, в отличие от других женщин, которых я мог бы пригласить вместо Терезы, мне не потребуется после этого тащить ее в койку. Это будет спокойный вечер без сексуального напряжения. Это то, что надо. Взяв трубку, я начал набирать номер.

«На знойном юге».

Роджерс и Хаммерстейн.

Занавес поднялся. На сцене Мери Мартин и Эцио Пинца. На сцене актеры, одетые в американскую военную форму, и вот уже я не в переполненном зале Бродвейского театра. Я перенесся за три тысячи миль в спокойную мирную деревеньку неподалеку от Мюнхена, и как символ ужасного слияния моих конфликтующих национальностей мне представился Джи-Ай, насвистывающий «Лили Марлен».

Все мои немецкие родственники погибли на войне. В 1940 году мой кузен Эрих, пилот «Люфтваффе» был сбит в битве за Британию. В 1942 году я услышал от друзей в Цюрихе, что маленький дом нашей семьи в Дюссельдорфе был разбомблен и погибла моя тетя. В 1943 году разбомбили фабрику моего дяди. Он попал в госпиталь, но не выжил. Моя любимая кузина Кристина единственная дожила до конца войны. Я не имел от нее известий, но после дня победы получил короткое письмо от незнакомой девушки, в котором сообщалось, что она работала в госпитале в Мюнхене; по ее просьбе ее перевели туда из госпиталя в Дюссельдорфе после того, как там погибла Кристина, случайно убитая в перестрелке. Я тут же ей ответил, чтобы узнать подробности, но, когда не получил ответа, понял, что придется ехать в Германию и разобраться, что там произошло.

Четыре года я набирался мужества. Из Европы возвращались люди, которые описывали ужасные условия, и только в 1949 году я решил, что положение достаточно улучшилось, чтобы моя поездка стала возможной. В середине марта я полетел в Европу.

Я без труда нашел девушку, которая писала мне письмо. Вернувшись в Дюссельдорф, она вскоре перестала работать медсестрой и работала официанткой в одном из новых ночных клубов, в котором подавали копченую лососину с черного рынка по двенадцать долларов за штуку тем, кто мог себе это позволить. Она не захотела со мной разговаривать, но я настоял, чтобы она согласилась выпить со мной в гостинице.

Мне потребовалось не менее часа расспросов, прежде чем она выложила, что произошло. Была вечеринка. Кристина поздно задержалась, и, когда, возвращаясь, была на полпути от дома, ее застрелили. Она попала в западню, устроенную для банды, оперирующей на черном рынке, и военная полиция подняла стрельбу, прежде чем разобралась, что она невиновна.

— Военная полиция? — повторил я, чтобы убедиться, что не ослышался.

— Да, это были солдаты, — и девушка посмотрела мне прямо в глаза и добавила по-английски: — Ваши солдаты. Это были американцы.

Я уехал из Дюссельдорфа. Поехал в Бонн и Кельн, прежде чем мне стало ясно, что я должен вообще покинуть долину Рейна. Я направился на юг, никому не известный турист, прекрасно говорящий по-немецки; я глядел с холмов поблизости от Нюренберга на ужасные развалины старого города и бродил среди разрушенных улиц Мюнхена, где Кристина провела свои последние дни. Я видел на улицах американских солдат, но я с ними не разговаривал, и они, принимая меня за немца, тоже не говорили со мной. Я остался один, изолированный от всех скорбью, до тех пор пока не встретил в гостинице иностранца, так же свободно говорящего по-немецки, и мы сели вдвоем выпить.

Он был англичанином.

В разговоре он сказал:

— Вы бы не узнали теперешний лондонский Сити, доводилось ли вам когда-нибудь до войны бывать в Ковентри?

Но когда я сказал, что могу понять, как он должен ненавидеть немцев, он рассмеялся и сказал:

— Нет, англичане ненавидят французов. Мы совершенствовали это с позволения сказать искусство на протяжении сотен лет, но мы еще новички в ненависти к немцам.

Трудно было понять, серьезно ли он говорил, поскольку был слишком пьян и у англичан такое своеобразное чувство юмора, но я сам был очень пьян и поэтому я просто сказал:

— Я достиг теперь такой точки, что у меня ни к кому нет ненависти. Ненависть все портит. Ненависть не дает человеку возможности примириться со всем этим ужасом и скорбью. А с этим надо смириться. Как-нибудь.

— Ах, ужас, ужас, ужас! — быстро произнес англичанин, и теперь я мог различить черный юмор, которым он смягчал жестокость нашего разговора. — Давайте я расскажу, с каким ужасом столкнулся, когда отправился сегодня смотреть окрестности. Я подумал, что проведу спокойный денек в деревне, подальше от Мюнхена. Я очутился в маленькой деревушке, называемой Дахау. Конечно, это не рекламировалось как привлекательное место для туристов, но Джи-Ай, охраняющие это место, покажут окрестности...

— Не надо мне рассказывать об этом. Я не желаю знать, — сказал я.

Но как только я это произнес, понял, что хочу знать во всех подробностях.

В молодости я танцевал под немецкий мотив, но был вынужден оставить танцплощадку, прежде чем музыка кончилась. Повзрослев, я выучил музыку по нотам, и знал в теории, чем кончается этот мотив, но мне все же приходится выслушивать заключительные такты.

Я поехал в Дахау.

О некоторых увиденных там вещах нельзя рассказывать. Один человек сказал, что он провел три года в плену, но когда я узнал, что его тюремщиками были японцы, разговор был закончен, поскольку я знал, нам больше не о чем говорить. Если бы кто-нибудь спросил меня по возвращении в Америку: «Какое место в Германии произвело на вас самое сильное впечатление?» — я ответил бы: «Дахау», — и после этого разговор был закончен. Я не смог об этом говорить. Я помню, что стоял мягкий весенний день, когда я приехал туда, и все было очень спокойно и мирно, но как рассказать о фотографиях, на которых запечатлены штабеля трупов, растаскиваемые бульдозерами; как говорить об исцарапанных ногтями потолках газовых камер; я не в состоянии рассказать, как себя чувствовал, когда брел обратно по изуродованной земле к воротам, и шедший рядом Джи-Ай насвистывал последние такты «Лили Марлен».

Мери Мартин пела: «Я сейчас смою этого парня с моих волос», и зрителям это нравилось. Я смотрел вокруг на счастливые увлеченные лица тех, кто пережил войну, жил в стране, не тронутой разрушением, и, хотя я сам был одним из них, я чувствовал себя конченым, изолированным виной уцелевшего. Именно тогда я понял, если Корнелиус будет продолжать отказывать мне в отпуске, я уйду из банка Ван Зейла, потому что ни один человек, даже такой, как Корнелиус, не остановит меня в стремлении поступать по совести и искупить вину, которую я больше не мог носить в себе.

Мери Мартин перестала мыть свою голову на сцене, и зрители принялись вызывать ее на бис.

Я снова подумал об уникальной возможности искупить вину с помощью работы в УЭС. Работая одновременно на Америку и на Германию, я могу искупить вину Германии за убитых американских солдат, и в то же время восполнить Америке свой отказ бороться с нацистами. Это единственное решение моей проблемы, мой единственный шанс навсегда избавиться от болезненного конфликта с прошлым, и внезапно, когда я сидел в театральном зале на Бродвее, мое положение стало яснее, чем когда-либо. Я чувствовал, что мне предназначено было выжить, чтобы я смог внести свой вклад в послевоенный мир, и хотя я не был суеверным, я понял тогда, что если пренебрегу предназначением, то недолго проживу в том пустом мире, который построил для себя в Нью-Йорке.

Мери Мартин спела на бис. Маленькая девочка рядом со мной смотрела на нее сияющими глазами. Представление продолжалось...

— Какое замечательное представление, дядя Сэм! — воскликнула Вики с энтузиазмом.

Ее бледно-голубое вечернее платье с широкой юбкой, большим декольте и без рукавов, и прическа с заколотыми на затылке волосами делали ее старше. На лице ее почти не было косметики, и ее прекрасная нежная кожа имела оттенок персика, выращенного искусным садовником с большим старанием.

— Конечно, мюзиклы рассчитаны на непритязательного зрителя, — сказала она весело, — но я полагаю, что даже такой композитор, как Вагнер, очень любил хоровое пение в пивных, в которые он забегал в перерывах между написанием эпизодов из «Кольца Нибелунгов». Ты любишь Вагнера, дядя Сэм?

— Кого? — спросил я, дразня ее, и мы рассмеялись.

— Я подумала, что тебе импонирует тевтонская атмосфера! У него очень много общего с Ницше.

Мы были в «Копакабане», и оркестр, чтобы отдохнуть от сумасшедшей румбы, заиграл вальс. Подошедший официант подлил нам шампанского в бокалы.

— О, мне стало намного лучше! — воскликнула Вики. — Я бы хотела, чтобы жизнь была все время такой: театр, «Копа», вальсы и шампанское! Я просто не знаю, как тебя благодарить за то, что ты взял меня с собой, дядя Сэм! Это внесло в мою жизнь такое разнообразие.

Неожиданно я вспомнил, как Эмили поспешно говорила мне: «Корнелиус был такой славный мальчик, и такой нежный!» Я улыбнулся ей.

— Я благодарен, что ты приняла мое приглашение, — ответил я с готовностью. — Было бы жаль, что пропал билет, если бы ты не захотела со мной пойти.

Я снова начал думать о Терезе. Действительно ли она заболела, или впала в такую депрессию из-за своей работы, что и подумать не могла, чтобы бросить ее хоть на вечер? Я решил позвонить ей, как только вернусь домой.

— У тебя есть пластинки этого оркестра, дядя Сэм? Расскажи мне про свою коллекцию пластинок...

Я начал рассказывать ей о своих пластинках, но пока я говорил о музыке Луиса Армстронга, Кида Ори и Мифа Моула, я мог думать только о той, другой музыке, о шелесте сбрасываемой одежды, о скрипе кровати, о гармонии вздохов, о многозвучье наслаждения. Я пил шампанское и что-то говорил Вики, но мысленно я был с Терезой, моей прекрасной Терезой, и внутренним взором я видел, как она лежала обнаженная среди подушек и простыней, и маленький золотой крест исчез в ложбинке между ее грудями.

— ...Дядя Сэм? — спросила Вики.

— Виноват, дорогая, что ты сказала?

— Мы можем потанцевать?

— Ну конечно! — сказал я, чувствуя себя виноватым, что сам не догадался пригласить ее на танец, и мы вышли на танцевальную площадку.

Ее рука касалась моего плеча. Ее тело терлось о мое. Я был с Терезой, но все же не с Терезой, в постели, но все же не в постели, на небесах, и все же на земле в одно и то же время.

Я почувствовал инстинктивный рефлекс в паху и отстранился от нее. Мой голос произнес: «Извини, я на минутку...», а затем я быстро прошел через танцплощадку в направлении мужской комнаты. Возбуждение прошло, как приступ тошноты.

Позже я помыл руки и вытер пот со лба носовым платком, а затем протер запотевшие очки. Я стал видеть ясно. Глядя в зеркало, я увидел с облегчением, что с моего лица сошло напряжение, и, призвав на помощь всю энергию, я вернулся на танцевальную площадку.

Я нашел Вики сидящей за столиком и наблюдающей за танцующими. Оркестр играл фокстрот.

— Привет! — сказал я мягко с самой беззаботной улыбкой. — Извини, пожалуйста, я сегодня за обедом что-то съел... — Я замолчал. Я заметил, что она бледна и не может на меня смотреть. Там, на танцплощадке, я быстро от нее отстранился, но не настолько, чтобы она не заметила, и теперь в один момент беззаботный вечер превратился в неприятнейшее происшествие.

Я тотчас же понял, что надо как-то объясниться, иначе мы не сможем в будущем встречаться без замешательства, поэтому я сел за столик, заставив себя выглядеть невозмутимым, и сказал самым беспечным голосом:

— Ну, неужели ты не привыкла ко всем этим юнцам, которые ведут себя на танцплощадках подобным неоригинальным образом! И ты думаешь, что я хотел бы отличаться от этих среднестатистических парней в смокингах на своем первом свидании! Послушай, постарайся найти возможность считать мою юношескую реакцию комплиментом. Уверяю тебя, я не всегда такой одержимый, когда приглашаю леди потанцевать!

Она поглядела на меня своими огромными внимательными глазами. Я ждал, затаив дыхание, но, очевидно, она нашла то, что искала, в моем взгляде, поскольку сумела без труда сказать:

— Хорошо. Спасибо за комплимент.

Мы не пытались больше танцевать, а просто выпили кофе, пока я рассказывал о своей недавней поездке в Лос-Анджелес, и между нами не было напряженности. Только когда мы вышли на улицу, она смущенно сказала:

— Хорошо, что ты мне не настоящий дядя, иначе твой комплимент был бы очень опасным.

— Еще как! — согласился я, стараясь сохранить небрежный тон, но западный акцент прозвучал несколько неестественно.

Больше она ничего не сказала. Когда мой шофер открыл дверцу, она проскользнула на заднее сиденье «мерседеса», в то время как я, стараясь не дотронуться до нее, уселся рядом.

— Вечер был замечательный, — отметила она вежливо, пока мы въезжали в ворота ее дома. — Еще раз спасибо.

— Мне очень приятно, я получил удовольствие, — это прозвучало довольно неловко. Мои непринужденные манеры как ветром сдуло. — Ну ладно, пока, — сказал я быстро, помогая ей вылезти из машины и пожав ей руку. — Желаю хорошо провести время в Европе, и не забудь посылать мне открытки!

Она смотрела на свои руки в перчатках.

— Вики? — спросил я настороженно.

— Я... чувствую себя смущенной... все вверх ногами... я даже больше не знаю, хочу ли ехать в Европу...

Открылась парадная дверь, и Алисия, в ослепительно белом платье спустилась по ступенькам.

— Привет, дорогая, ты хорошо провела время? Замечательно, я так довольна. С твоей стороны очень мило было немного ее развлечь, Сэм. Мы все ценим твое благородство. Ты не хочешь зайти что-нибудь выпить? Мы не пошли сегодня в гости... У Корнелиуса сегодня срочное совещание в одном из подкомитетов Фонда, и его до сих пор нет дома, но если ты хочешь, могу налить виски...

По всей видимости, она старалась наладить дипломатические отношения после тех необдуманных слов, которые она наговорила мне в прошлую среду, и я улыбнулся ей, чтобы показать, что тоже стремлюсь к перемирию.

— Спасибо, Алисия, но я должен ехать домой, — сказал я, стараясь, чтобы в моем голосе слышалось сожаление, а затем еще раз взглянул на Вики. — Европа для тебя — самое лучшее место, поверь мне, — добавил я. — Как только ты там окажешься, перед тобой откроются новые перспективы.

— Я... тоже так думаю.

— Я знаю. До свидания, Вики. Bon voyage!

— Спасибо! — Она не сдвинулась с места, и, хотя я смотрел на нее через плечо, свет из вестибюля освещал ее сзади, и я не мог видеть выражения ее лица. Только когда она снова заговорила, я понял, что наши отношения вошли в новую и необратимую фазу. — До свидания, Сэм, — сказала она.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Приехав домой, я сразу же набрал номер телефона Гринвич-Виллиджа.

— Том? — спросил Кевин, ухватившись за телефон. — Где, черт побери, тебя носит?

— Прости, Кевин, но это Сэм.

— Кто? — безучастно спросил Кевин.

— Это Сэм, ты что, с ума сошел, парень! Сэм Келлер! Ты лучше скажи, как там Тереза? Ей лучше?

Помолчав, Кевин ответил:

— О Боже, какое облегчение вместо своих проблем заняться чужими. Тереза? Она до сих пор в мансарде с флаконом аспирина. Сэм, она просила не тревожить ее.

Я усомнился.

— Она правда там? — неожиданно спросил я. — Ты уверен, что она там?

— О Боже, конечно! Не будь смешным, Сэм. — Он замолчал.

— Я просто появился в неподходящий момент в этой малосимпатичной любовной истории. Если уж ты в проигравших, почему бы тебе не прийти и не выпить со мной?

Кевин и я никогда не были собутыльниками. На секунду наши разноименные миры столкнулись и затем снова пришли в равновесие.

— Ради Бога, Сэм, я ничего такого тебе не предлагаю. У тебя какие-то грязные гетеросексуальные мысли!

— Да я ни на секунду не мог предположить...

— Буду у тебя через двадцать минут, — сказал Кевин, — и мы можем пойти куда-нибудь распить бутылку где-нибудь в городе.

Он повесил трубку. Секунд десять я сидел на том же месте. Потом спустился, спотыкаясь, во влажную, сырую апрельскую ночь и взял такси в центр, до Виллидж.

В доме Кевина было два входа: парадный и дверь, ведущая в цокольный этаж, которая прежде служила черным ходом. Я всегда удивлялся, почему Кевин закрыл цокольный этаж и селил квартиранток на мансарде, но подумал, что свет из окон мансарды выглядит привлекательнее для артистов, приходящих к нему, чем мерцание огней цокольного этажа.

Как и у Терезы, у меня был ключ от черного хода. Боковая лестница, начинавшаяся в подвале, вилась наверх на чердак мимо дверей, ведущих в коридоры второго и третьего этажей. Я открыл одну из дверей первого этажа и заглянул внутрь. Свет ярко горел, но стояла тишина.

— Кевин? — спросил я, понизив голос.

Ответа не последовало. Заглянув в его рабочий кабинет, располагавшийся в передней части дома, я обнаружил, что он бросил работу не только на середине сцены, а на середине предложения. Я пошел на кухню. На заставленном кухонном столе стояли две грязные тарелки, две пустые рюмки и полупустая бутылка красного калифорнийского вина. На плите были остатки филе баллис, одного из любимых креольских блюд Терезы, приставшие ко дну большой сковороды.

Насколько я помнил, Тереза не должна была чувствовать себя настолько хорошо, чтобы быть в состоянии готовить. Насколько я помнил, Кевин ждал друга и не собирался проводить вечер дома. В следующий момент я поднялся по лестнице на третий этаж и остановился, чтобы перевести дыхание. Лестница, оставшаяся за моей спиной, была освещена, а последний ее пролет над моей головой вырисовывался в темноте, и я не пытался включить свет. Опершись о стену и слушая, как глухо бьется в груди мое сердце, я размышлял о том, что я на грани совершения гибельной ошибки, но вместе с тем понимал, что никак не смогу избежать ее. Я не мог вернуться, я должен был идти.

Только я поставил ногу на первую ступеньку последнего марша лестницы, как услышал крик Терезы. Этот крик потряс меня. Я точно знал, что он означает, кровь хлынула мне в лицо, я бросился наверх и последние шаги сделал в тумане ярости и боли.

В следующие секунды я увидел все и вспомнил все: небрежно высокомерную беседу, произошедшую между Джеком и Корнелиусом в предыдущую среду, Терезу, пристально смотревшую на них, очарованную их богатым и привилегированным миром, Джека, заметившего ее и лениво просившего о свидании. Ярость поднялась во мне. Конечно же, Джек получит свое за то, что посмел соблазнить мою девушку. Я до сих пор был в его глазах нацистом, а евреи никогда не простят нацистов, никогда, никогда, никогда.

Я резко открыл дверь мансарды, включил свет и застыл как мертвый.

От кровати исходило беспокойное шевеление, но я не придал этому никакого значения, потому что увидел, где находятся картины. Холсты стояли аккуратно вдоль стены, как картины на уличной выставке, и даже незаконченная работа на мольберте не была прикрыта покрывалом.

Никто ничего не сказал, кровать оставалась в тени, в углу позади меня и потому, что я знал, что там найду, я не испытывал никакого любопытства, только инстинктивное желание отсрочить боль от финальной очной ставки. Картины дали нужный мне предлог и, словно загипнотизированный, я придвинулся к полотнам.

Я видел аккуратные, яркие и завораживающе подробные картины жизни небольших американских городов, маленькие белые дома, ряды зданий и угловой бар, а на заднем плане, тем где были горы, на холме белел маленький костел. Каждая деталь была выписана с утонченным, изысканным вниманием, и я понял, какая острая тоска сквозила в этой манере изображения воссозданного прошлого, у меня пересохло горло, потому что я увидел, что Тереза достигла в своем искусстве невозможного. Она могла свободно переходить из одного мира в другой. Зеркало не представляло для нее преграды. Передав на полотне сущность своего прошлого, она нашла в нем корни настоящего, разрешив тем самым вечную американскую дилемму, которую мне не удалось решить.

— Он никогда не поймет, — сказал я ей, — никогда.

Ответа не последовало. Я медленно повернулся лицом и был шокирован открывшейся мне картиной. Она была ужаснее, нежели я ожидал. Мужчина рядом с Терезой был не Джек. Это был Корнелиус.

Тереза была сильно напугана. Ее пальцы зажали простыню, прикрывая грудь, как будто она забыла, что я привык к ее наготе, а в ее широко раскрытых темных глазах застыл ужас. Она попыталась что-то сказать, но не нашла слов, точно передающих ощущения.

Я продолжал смотреть на нее, когда она мягко соскользнула с кровати, завернувшись в простыню, и стала собирать его одежду с пола. Это была обычная одежда богатого светского человека: белые брюки, спокойного тона рубашка, открывающая шею, легкие кожаные мокасины и вельветовый пиджак. Он выглядел таким молодым, но молодым и сильным, а не молодым и ранимым. Его губы были крепко сжаты, красивые глаза потуплены, движения быстры и сдержанны. Одеваясь, он повернулся к ней спиной, чтобы посмотреть на меня, но я ничего не чувствовал — ни ярости, ни боли, ни гнева. Я был в шоке. Я просто онемел и пристально смотрел, как он подошел вплотную ко мне и сказал в своем обычном фамильярно-жестком тоне:

— Я был не прав. Прошу прощения.

— Забирай ее, — сказал я потрясенно. — Она твоя, ублюдок.

И прежде, чем что-либо еще сказать, я оставил их и, спотыкаясь, вышел из дома.

Шел дождь. Я дошел до конца квартала и остановился, не будучи в состоянии понять, где я. Такси нигде не было. Виллидж сверкал множеством ярких огней и освещенных окон, делая заметными фигуры людей, пытающихся скрыться от дождя. Позже я понял, что очутился на Восьмой улице западнее Пятой авеню, поскольку не помнил, чтобы шел на восток от дома Кевина. Ко мне стала приставать проститутка, но я был не в состоянии понять, чего она от меня хочет. Где-то поблизости из открытого окна лилась песня Фрэнка Синатры.

Позже я сообразил, что нахожусь в поезде метро, головокружительно несущемся в центр города, на площади Геральда я поднялся на поверхность, поскольку понял, что иначе мне станет совсем плохо. Меня стошнило в сточную канаву, я проковылял несколько метров, и меня опять вывернуло. Люди смотрели на меня как на бродягу из ночлежки на Бауэри, но вскоре другая проститутка стала приставать ко мне, и я перешел дорогу, чтобы отвязаться от нее. Стоя и поеживаясь среди светящихся городских огней, я чувствовал себя частью отвратительного полотна, где ад на земле закован в цемент и отгорожен лишь дверями с надписью НЕТ ВХОДА.

Мне как-то удалось поймать такси.

— Парк-авеню... — Я не мог ясно говорить, во рту стоял привкус рвоты. Машина мчалась по Тридцать четвертой улице, я всматривался в мелькание окружающего мира за окном, как бы ища хоть проблеск живой природы, но все, что я видел — это блеск громадины Эмпайр Стейтс Билдинг и струящийся от него искусственный свет, рассекавший мрак ночи.

Расплатившись с таксистом около своего дома, я вышел из машины и буквально наощупь нашел дорогу в вестибюль.

— Сэм, это ты, наконец-то!

Это был Кевин. Я совершенно забыл о нем. И, остановив на нем взгляд, машинально фиксируя все в памяти, я увидел человека, на котором обыкновенная одежда выглядела щегольски. Приятные морщинки в углу глаз, не нуждающихся в очках, нижняя челюсть борца завершали образ человека, пользующегося большим успехом. Рассматривая его как постороннего, я понял, что совсем его не знаю. Давно, в Бар-Харборе, мы могли делиться друг с другом всеми обычными юношескими секретами и мыслями, но впоследствии у нас не было ни одного серьезного разговора. Он бросил только один взгляд на мое лицо и понял, что произошло.

— Ты дурак, — проговорил он. — Я только старался предостеречь тебя.

— Ты перестарался.

Некоторая, почти незаметная перемена в его поведении сняла с него маску жизнерадостности, и я впервые в жизни увидел его не шумным экстравертом, а загадочным человеком, автором пьес, написанных верлибром, которые я не понимал.

— Разреши подняться к тебе, — сказал он, — тебе надо чего-нибудь выпить.

— Я привык оставаться один.

— Нет, не сейчас.

У меня не было сил спорить с ним. Мы молча поднялись на лифте в мой пентхауз. В гостиной я тяжело опустился на диван, пока он наливал бренди. Но лишь когда он сел напротив, я понял, насколько благодарен ему за то, что он остался. Ярость вновь захлестнула меня, и мне бы не хотелось оставаться одному.

— Что же я наговорил по телефону? — спросил он. — Наверное, это произошло потому, что я был очень расстроен.

— Расскажи мне, я хочу все знать точно.

— Он появился в восемь часов. Тереза готовила ужин и, услышав звонок в дверь, я решил, что это ты. Я разрешаю Терезе пользоваться кухней в мое отсутствие. У меня были планы на тот вечер, но меня подвели. Поэтому я был дома, когда он приехал. Он смутился, увидев меня в дверях, и даже пытался объяснить свое появление, но я оборвал его, сказав, что не хочу его слушать и что у меня много своих проблем. Потом я закрылся в своем кабинете и попытался работать, но, конечно же, безуспешно.

Я выпил свой бренди, и Кевин налил мне еще.

— Послушай, Сэм, — сказал он, — я понимаю, это для тебя большая катастрофа, но если между тобой и Терезой что-то есть, Бога ради разберитесь, можете ли вы продолжать свои отношения. Подожди, послушай меня, единственное, на чем можно остановиться в этой неразберихе, так это на том, что ситуация не просто ужасная, она необъяснимая.

— Да, совершенно неподдающаяся объяснению. Подумай только, мы оба достаточно хорошо знаем Нейла и понимаем, что он не является обычным прожигающим жизнь миллионером, как Джейк, который проводит время в вечном поиске кого-нибудь, чье воображение можно поразить. Он однолюб. Ты когда-нибудь раньше слышал, чтобы он был нечестен по отношению к Алисии?

— Нет, никогда.

— О'кей, хорошо, ты допускаешь, что это необычное поведение для него. Но оно также необычно и для Терезы. Она слишком загружена работой, чтобы скакать из постели в постель.

Я попытался понять, что он подразумевает под этим, но не смог.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что сегодняшняя сцена больше похожа на странную случайность, чем на первый миг большой страсти.

— Мне кажется, ты неправ, — произнес я. Губы мои онемели, и я с трудом мог произносить слова. — Я полагаю, что она сильно влюбилась в него.

— Почему?

— Она показала ему свои картины. — Я с трудом произносил эти слова. Моя рука автоматически потянулась к стакану бренди.

— Господи Иисусе, — пробормотал Кевин с отвращением.

— Да неужели она не видит, что Нейл самый большой в мире обыватель. Для него искусство — это чековые книжки и балансовые отчеты.

Раздавшийся в холле дребезжащий звук дверного интеркома заставил нас сильно вздрогнуть. Стакан невольно дернулся в моей руке, и бренди расплескалось на стол.

— Оставайся там, где сидишь, — сказал Кевин, — я разберусь с этим.

Но я пошел за ним в холл.

— Да? — спросил он, нажимая кнопку интеркома.

Последовала пауза. Ничего не было слышно. Подойдя поближе, я услышал, как Кевин коротко ответил:

— Послушайся моего совета. Ты и так причинил неприятностей сегодня более, чем достаточно.

Я попытался вмешаться в разговор и спросил:

— Тереза?

Внизу в вестибюле кашлянул Корнелиус.

— Поднимись, — сказал я и прервал связь.

Кевин посмотрел на меня скептически.

— Ты уверен, что сможешь держать себя в руках?

— Да, я хочу его убить, но не буду этого делать. Теперь я даже рад, что находился в слишком глубоком шоке и не избил его прямо там. Ты прав, Кевин. должно же быть какое-то объяснение всему этому. Не могу поверить в это. — Я остановился, чтобы вытереть пот со лба, но в конце концов смог выговорить только:

— Я больше не работаю на Ван Зейла. Все кончено, так же как и дружба с Нейлом. Если бы я только смог взять с собой в Германию Терезу...

— Увезти Терезу в Германию?

— Да, я собираюсь работать в Европе. Они набирают банковских служащих для помощи при восстановлении немецкой экономики. Я собираюсь работать на новую Европу. Я все сделаю правильно.

— Но Сэм... Тереза не может работать вне Америки, в изоляции, в другой стране, языка которой она не знает!

— Но она не будет изолирована! Я женюсь на ней, конечно, я женюсь на ней. У нас будет милый дом с одной из таких современных кухонь, где она сможет готовить свои креольские блюда. У нас будет трое или четверо детей и... что ты так на меня смотришь?

Зазвонил звонок и, резко отвернувшись от Кевина, я открыл дверь. Корнелиус, холодный и учтивый, прошел мимо меня, не сказав ни слова, и остановился под центральной люстрой в холле. Его руки были глубоко засунуты в карманы брюк. Он съежился в своем велюровом пиджаке, словно на улице было ниже пуля.

— Сэм, пожалуйста, могу я поговорить с тобой наедине? — спросил он, не глядя на Кевина.

— Нет.

— Но...

— Нет, проклятье, нет! Прекрати спорить и пойдем в гостиную.

Мы прошли в гостиную.

— Тебе налить бренди? — спросил Кевин.

— Нет, спасибо. Кевин, какого дьявола ты влез во всю эту историю?

— Я могу задать тебе тот же вопрос! Мы не можем понять, каким образом ты и Тереза очутились в одной постели. Как это случилось?

Корнелиус повернулся ко мне лицом.

— Сэм, ты действительно хочешь обсудить нашу очень личную проблему в присутствии человека, которому женщины совершенно не интересны, и поэтому не понимающего ни слова из нами сказанного?

— Мне очень интересны женщины, — парировал Кевин, собираясь уходить. — Возможно, даже больше, чем вам. Но ты прав, мне не интересно соблазнение девушки моего лучшего друга. Я оставляю такого рода развлечение всецело мужчинам вашего сорта.

— Останься там, где стоишь, Кевин, — сказал я отрывисто. — Он попытается избавиться от тебя, поскольку запланировал провести разговор так, что в нем нет места третьей стороне.

Корнелиус весьма неожиданно сел на край софы, и Кевин, ни слова не говоря, принес из гостиной третий стакан и наполнил его бренди. Мы сидели и пили в полной тишине, и, когда я увидел, что Корнелиус пьет больше нас, я почувствовал себя лучше. Как только нервы мои успокоились, я сказал:

— Хорошо, я слушаю. Говори. Но говори правду, потому что если ты начнешь лгать мне, я...

— Хорошо, — быстро прервал меня Корнелиус, — хорошо, хорошо.

Я ждал. Кевин ждал. Корнелиус, выглядевший невероятно несчастным, в конце концов произнес:

— Это была чистого рода случайность. Я потерял душевное равновесие. Личные проблемы. Знаете, я люблю свою жену, и если вы думаете, что я на грани развода, то весьма далеки от истины.

Никто с ним не спорил. Мы продолжали пить и ждали.

— Мне надо было с кем-нибудь поговорить, — произнес Корнелиус, — но никого подходящего не было. Может быть, мне нужна была девушка по вызову, но потребности в сексе у меня не было, и вообще я не одобряю такие вещи. В конечном итоге я решил пойти к тебе, Кевин, потому что ты всегда поддерживаешь меня в депрессии.

— Подумай, — перебил его Кевин. — То ты считаешь меня идиотом из-за моих сексуальных наклонностей, то жаждешь моего общества.

— О, черт! Послушай, я прошу прощения...

— Ладно, забудем это. Продолжай. Ты хотел поговорить со мной и поэтому приехал ко мне домой и спросил Терезу. Послушаем, как ты это объяснишь.

— Я только спросил, где она, а хотел поговорить с тобой. Но ты был в таком поганом настроении, что не дал мне ничего сказать.

— Звучит неправдоподобно, — ответил Кевин, — допустим, что это правда. Но не мог бы ты объяснить, почему Тереза провела по меньшей мере два часа за приготовлением ужина для тебя, если уж твой визит был столь неожидан.

— Не думаю, чтобы она готовила специально для кого-то. Она сказала, что для нее кулинария — своего рода терапия. Она любит готовить, когда у нее не идет работа. Она сказала, что у нее общая депрессия, из-за чего она и отменила встречу с тобой, Сэм.

— Таким образом, вы сели на кухне, — проговорил я, болезненно вспоминая остатки филе баллис и бутылку красного калифорнийского вина, — и поужинали.

— Тем не менее все это происходило достаточно далеко от мансарды, — цинично вставил Кевин. — Что случилось потом?

— Я не могу сказать, что мне очень хотелось разговаривать, но я был благодарен ей за «моральную терапию» и счел необходимым завязать беседу. Я спросил, видела ли она ретроспективу Брака в Музее современного искусства. Какое-то время мы болтали о современном искусстве. Я признался ему, что купил картину Кандинского для своего офиса.

— Хорошо, мы поняли, что вы болтали об искусстве. Потом, как я могу предположить, она пригласила тебя наверх посмотреть картины.

— Нет, — ответил Корнелиус, — она не делала этого. Она наоборот пыталась убедить меня, что ее работы не настолько хороши, чтобы их демонстрировать кому-либо. Конечно же, меня это задело. Боже, когда я думаю обо всех нью-йоркских художниках, которые пытались показать мне свои работы, а здесь эта девчонка вела себя так, словно она умрет, если покажет мне свои картины. «Это барахло», — говорила она. «Просто хлам!» — «И что?» — спросил я, — я видел огромное количество хлама в живописи. Хлам меня не коробит, совершенно не коробит. — И я пошел вверх по лестнице в мансарду. Она поспешила за мной наверх и всю дорогу тараторила, что картины плохие, бессмысленные, пятисортные. Я находил забавным, что она оказалась такой застенчивой... Но все же я поднялся в мансарду и увидел картины. Они были совсем не плохи. Между прочим, некоторые мне даже очень понравились. Картины написаны в стиле американского примитивизма, но в них ощущалось сильное влияние классики. Твои работы напоминают мне Брейгеля, сказал я ей, и она ответила: «Это лучшая оценка, какую я когда-либо получала», — и внезапно... ну, я не знаю... она выглядела такой притягательной и серьезной, и... кровать была прямо здесь и... это случилось.

Он остановился. В полном молчании он допил стакан бренди.

— Конечно, это было непростительно, — сказал он наконец. — Я не оправдываюсь, но хочу сказать, что был деморализован своими личными проблемами.

Я потерял над собой контроль и вскочил на ноги.

— И ты пытаешься уверить меня, что это все? — спросил я срывающимся от ярости голосом. — И ты правда думаешь, что я поверю в эту басню.

Глаза Кевина от удивления расширились. Корнелиус побледнел.

— Я говорил тебе, не ври! — закричал я, — я предупреждал...

Кевин встал между нами.

— Не принимай это так близко к сердцу, Сэм. Почему ты так уверен, что он лжет?

— Он объединил совершенно разные события. — Я оттолкнул Кевина в сторону. — В первый раз ты спал с ней в ту самую ночь, когда встретил ее, не правда ли? — кричал я на Корнелиуса, — ты спал с ней в прошлую среду! Это была та самая ночь, когда у вас с Алисией была большая ссора из-за того, что я ей рассказал о твоем намерении выдать за меня Вики. На следующее утро, в четверг, ты едва не отправился на тот свет от приступа астмы, когда я сказал, что хочу жениться на Терезе. Она ведь дала тебе понять, что у нас с ней все кончено, и ты подумал, что это наше общее решение. Ты испугался, поняв, как сильно я к ней привязан. Тебя стали мучить угрызения совести, ты стал так мил со мной, советовал забыть о женитьбе на Вики, уговаривал не беспокоиться о неприятностях с «Хаммэко», уступил мне свой личный самолет для уик-энда на Бермудах...

— Верно, верно, — ответил Корнелиус, — совершенно верно. Это было именно так, как ты говоришь. Это ее ошибка, это она ввела меня в заблуждение. Иначе я бы никогда не отнял у тебя Терезы, Сэм, клянусь тебе.

— Если это так, то почему ты, сукин сын, пошел сегодня к Терезе, зная, как я к ней отношусь?

— Она пригласила меня, — ответил Корнелиус.

Кевин не дал мне стукнуть его. Я обрушил на них фонтан слов, но так как говорил по-немецки, никто не мог меня понять. Я попытался найти нужные слова, но все смешалось, и в конце концов я упал на софу и спрятал лицо в ладони.

— Я не хотел говорить тебе этого, — сказал Корнелиус, — потому что знаю, это тебя ранит. Вот почему я сказал, будто то, что произошло в прошлую среду, случилось вчера. В прошлую среду все произошло так, как я тебе описал, за исключением того, что ты, Кевин, уже лег спать, когда я тихонько пришел в твой дом, и Тереза, которая на кухне мыла посуду после джамбалайи, предложила мне кофе, а не филе баллис. Как я сказал, это было в некотором роде случайностью, которая, если бы я не передумал, не повторилась бы никогда. И тогда поздно вечером в моем кабинете после того, как ты ушел домой, Сэм... — Он замолчал. — Мне позвонила Тереза и пригласила поужинать сегодня вечером. Я сказал: «У тебя, должно быть, крепкая нервная система», — но она не обратила на это внимания. «Я никому не принадлежу», — сказала она. «Я делаю, что хочу. Мне жаль Сэма, он замечательный парень. Но он не для меня и никогда не станет таким, как мне надо». — «Хорошо», — сказал я, — если ты так это понимаешь, пусть будет так, но лучше бы ты уладила дела с Сэмом, чтобы он знал, на каком он свете». — «О, конечно, — ответила она, — но я люблю Сэма и не хотела бы его ранить больше, чем надо, мне надо дождаться подходящего момента, чтобы сказать ему». — «Не жди слишком долго», — сказал я и повесил трубку. Затем я посидел и подумал о сложившемся положении. Я понял, что я глупо себя вел. Я понял, что лучше оставить ее в покое. Но, видишь ли, у меня столько проблем... — Он снова замолчал. — Я больше ничего не могу объяснить.

Наступила тишина. Внезапно я почувствовал огромную усталость, гнев и ярость по отношению к нему куда-то улетучились. Кто знает, может быть, в его положении я испытал бы такие же заблуждения и наделал таких же ошибок, и я верил ему, когда он говорил, что лгал мне только для того, чтобы не причинить мне еще большей боли. Насколько легче было бы мне, если бы я думал, что он агрессор, а Тереза — его невольная жертва. Мысль о том, что их роли были распределены как раз наоборот, была для меня нестерпимой.

— Я не вернусь к ней, — наконец произнес Корнелиус. — Я не могу после всего этого, нет.

Я повторил то, что сказал тогда в мансарде:

— Забирай ее, она твоя.

Кевин строго заметил:

— Мне кажется, что прежде, чем окончательно разрешить ситуацию, вы должны поговорить с Терезой.

— Кевин, неужели ты не видишь, что мне дали отставку в наихудшем варианте? На месте Нейла мог быть кто угодно. Тереза, очевидно, была готова уйти. Вероятно, я подсознательно догадывался об этом с тех пор, как она стала искать поводы, чтобы не видеться со мной.

— Да, но... — Кевин отбросил назад волосы смущенным жестом. — Но остается много того, чего я не могу понять, — сказал он в итоге, — теперь мы знаем, что у Нейла были личные проблемы, заставившие его действовать несообразно своему характеру. Но мы так и не знаем, почему Тереза вела себя столь ей несвойственно. Почему она «пустила тебя под откос» наихудшим способом, изменив тебе с твоим лучшим другом. Вот этого я не могу понять.

Я так изнемог, что едва пожал плечами.

— Нейл разбирается в искусстве. Он интересней меня. Это же не вопрос, менять ли прошлогодний автомобиль на новый, лучшей модели!

Последовала небольшая пауза, после чего Кевин спокойно спросил:

— Сэм, ты уверен, что хорошо знаешь Терезу? Она не поверхностный человек, легкомысленно меняющий одного партнера на того, кто лучше выглядит и может поговорить об искусстве. Она сложная натура. Видимо, она решила, что Нейл может помочь ей справиться с ее проблемами лучше тебя. — Он поставил свой стакан и, повернувшись к двери, собрался уходить. — Сэм, уезжай в Германию, — спокойно продолжал он, не глядя в мою сторону, — и найди себе там женщину, знающую лишь «три К»: Kinder, Küche и Kirche[8]. Поверь мне, ты никогда не будешь счастлив с женщиной типа Терезы. Ты не можешь уловить конфликт, возникающий в ее работах, и даже если сможешь, в чем я сомневаюсь, то вряд ли сумеешь совладать с ним. Давай, Нейл, пошли. Я полагаю, Сэму надо дать отдохнуть.

Корнелиус задержался в холле.

— Сэм, мы переживем это, правда? Я знаю то, что случилось, ужасно, но...

— О, ради Бога, убирайся к черту и оставь меня одного!

Корнелиус ушел, маленькая несчастная фигурка с уязвленным самолюбием.

После того как они ушли, я оставался в холле, пока не услышал, что лифт спустился в вестибюль, но потом, когда наступившая тишина стала невыносимой, я вернулся к бутылке бренди и постарался отгородиться от своей боли.

Она пришла ко мне на следующий день. На ней был строгий черный костюм, свободная белая блузка и маленькая черная шляпка с пером. Я с трудом узнал ее.

Я еще не пришел в себя и не мог ясно мыслить, и когда услышал ее голос в интеркоме, моя первая мысль была: она хочет, чтобы я к ней вернулся. Но, увидев официальность ее одеяния, я понял, что дело, по которому она пришла, далеко от этого.

— Привет, — сказала она с какой-то неловкостью в голосе, руками она крутила ремень сумки, — очень мило с твоей стороны разрешить мне подняться, я обещаю, это не займет много времени.

Будучи не в состоянии говорить, я открыл дверь в гостиную. Когда она проходила мимо, меня охватило огромное желание обнять ее. Но прежде, чем я пошевелился, она сказала:

— Я пришла потому, что должна тебе две вещи: извинение и объяснение.

Я собрал осколки своего «я», чтобы не дать моей боли прорваться наружу, и внезапно ко мне пришло мое так называемое «профессиональное обаяние», защищавшее меня от суровостей жизни, которую я сам себе выбрал. Я пытался его сбросить, но это оказалось невозможным. Оно стало частью меня, как кожа, и, если я его сорву, я знаю, что буду на грани смерти.

— Итак, я полагаю, что могу принять извинения, — сказал я, улыбаясь Терезе, — спасибо.

Тереза ответила вежливым голосом.

— Я не собираюсь приносить извинения за то, что спала с Корнелиусом.

Но нет такого панциря, который нельзя было бы пробить. Я отвернулся в исступлении.

— Проходи в гостиную и садись, — сказал я, еле сдерживаясь, спокойным и вежливым голосом. — Извини, что выгляжу как бродяга. Мне надо начать вставать раньше по воскресеньям. Тебе сделать кофе?

— Нет, спасибо.

Мы прошли в гостиную, и я твердой рукой дал ей прикурить. За окном опять моросил дождь. Я видел, как мои растения на террасе намокли и дрожат на холодном ветру, гулявшему по Парк-авеню.

— Я хочу попросить прощения за то, что была с тобой не честна, — сказала Тереза. — Я хочу извиниться за то, что «подложила тебе свинью», вместо того чтобы сказать всю правду. Я струсила, Сэм. Мне хотелось думать, что я не могу тебе сказать правду потому, что я искренне и нежно отношусь к тебе, и я знаю, как тебя тревожит все это. И это, конечно, только одна из причин того, что я струсила. Есть еще одна. Я не могла посмотреть правде в глаза. Мы все живем с нашими маленькими иллюзиями, не так ли? И иногда нелегко сбросить этот флер и посмотреть в лицо обстоятельствам.

— Я понимаю.

— Да? Сомневаюсь. Здесь мы уже перейдем от извинений к объяснению. Было бы легко сказать: «О, ты никогда меня не понимал!» Но ситуация не настолько проста. Я думаю, что теоретически ты понимаешь меня очень хорошо: проблемы европейских иммигрантов рабочего происхождения, приехавших в Нью-Йорк, и продолжающееся давление на них, заставляло идти на компромисс с чужими принципами для того, чтобы вырваться наверх... — Ей пришлось сдержать себя, прежде чем спокойно продолжить. — Ты понимаешь все это. Но ты, как ребенок, пытаешься сделать математическое действие, не выучив правил арифметики. Ты можешь определить все действующие лица, но не можешь собрать их вместе.

— Я не уверен, что уловил мысль.

— Разреши привести пример. Теоретически ты знаешь, как важна для меня моя работа. Однако в жизни ты продолжаешь обходиться со мной так, словно я могу вести нормальную жизнь, и ты ни в коей мере не способен принять меня такой, какая я есть. Когда ты предлагал пожениться, ты предлагал это не мне, ты предлагал это женщине, которой, как ты решил, я должна стать.

— Но это неправда! Я никогда не пытался изменить тебя, Тереза! Я никогда не просил тебя бросить рисовать! Я всегда уважал твою карьеру!

— Ты так многословен, Сэм. Боже, ты даже не представляешь, что это значит! Ты уважаешь мою карьеру. Конечно! Но она всегда будет на втором месте после твоей карьеры. Главенствующим в нашем браке всегда будет то, что ты хочешь, и то, что ты думаешь.

— В любом браке должны быть свои приоритеты.

— У меня есть только один приоритет, Сэм. Моя работа. Именно поэтому я не хочу жить с кем бы то ни было, или быть домохозяйкой, или пытаться ставить интересы мужа на первое место, как это должна делать хорошая жена. Может быть, ты поймешь то, что я хочу тебе сказать: моя тяга к работе сильнее, чем к сексу. Я люблю секс — его ничем не заменишь, и, конечно, мне его не хватает, когда его нет. Без него я могу как-то прожить, но я не могу прожить без моей работы. Вот почему я была такой несчастной последнее время. Я была в таком замешательстве из-за моей личной жизни, что была не в состоянии работать. Я обнаружила, что невозможно что-либо создать, находясь в состоянии моральной дезорганизации. Но только сейчас я привела себя в порядок, поняв, кто я есть на самом деле, и, должна признаться, это было нелегко. Нелегко.

— Что-то я не очень понимаю. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что намного проще притворяться, что ты такой же, как все, пока не придет прекрасный принц, и не зазвонит в свадебные колокольчики, и не взмахнет волшебной палочкой, поставив на первое место семейное счастье. Я имею в виду, что намного проще притворяться сентиментальной, зависимой и домашней, какой должна быть настоящая женщина. Но я не такая, и никогда ей не буду. Я не собираюсь меняться, и однажды, повернувшись лицом к правде, мне пришлось признаться, что мне нужен не такой мужчина, как ты. Я думала, что такой. Я хотела хотеть тебя. Но я не могу ужиться с милым парнем с нормальными домашними склонностями. Мне нужен кто-нибудь, кто отдает себе отчет в том, что всегда будет занимать второе место после моей работы; кто-нибудь, уже имеющий жену, которая обеспечивает семейный уют, который я не могу обеспечить, кто-нибудь, кто примет временную связь; другими словами, кто-нибудь, кто также, как и я, полностью отдается работе. Словом, мне нужен человек типа Корнелиуса.

Прошла вечность, прежде чем я встал и подошел к окну. Дождь продолжался, и облака задевали крыши небоскребов. Пристально глядя на Уолл-стрит сквозь легкий туман, в конце концов я спросил:

— Как это все произошло?

— Мне кажется, я не могу обсуждать с тобой Корнелиуса.

— Меня не интересует его поведение в постели. Я хочу знать, как вы там очутились. — Сняв очки, я стал протирать их. — Наши отношения, возможно, закончились, — сказал я, — но я хочу разобраться в этой ситуации прежде, чем смогу подумать о ком-нибудь еще, и я не могу с этим примириться, не зная всей правды. Я начинаю верить, что случившееся было неизбежным, но мне надо быть уверенным в этом, ты понимаешь? Я бы не просил тебя рассказывать, если бы не считал это важным.

— Хорошо, я... можно мне чего-нибудь выпить?

— Конечно. — И, посмотрев на часы, я удивился, что уже полдень.

— Что тебе налить?

— У тебя, конечно же, нет «Уайлд Тюрки».

Мы вежливо усмехнулись, два чужих человека, связанных старыми воспоминаниями.

— Как насчет мартини?

— Годится.

Я приготовил два мартини с «Бифитером», очень сухих, с большим количеством льда и тремя оливками. Пить мне не хотелось, но я понимал, что это лучшее средство, которое сделает голову ясной.

— Ты помнишь, в прошлую среду я отказалась пустить тебя к себе на мансарду? — начала Тереза.

— Помню.

— После твоего ухода я поднялась наверх, пыталась работать, но безуспешно. В конце концов я сдалась и спустилась вниз, чтобы убраться на кухне, но когда я попыталась все вымыть, то почувствовала себя совсем плохо. Я села и задумалась: мне двадцать пять лет, я осталась без средств к существованию и каких бы то ни было перспектив. Я никогда не считала, что умираю с голода ради искусства. Правда состояла в том, что мои сбережения кончились, и некоторое время меня поддерживал Кевин. В то утро он дал мне две недели, чтобы я нашла работу и начала жить собственной жизнью. Однако в тот момент я жила за его счет. Не важно, что он гомосексуалист. Ситуация усугублялась тем, что я брала у него деньги и не давала ничего взамен. Я подумала, какая же я обманщица. Какое лицемерие кичиться независимостью, беря при этом деньги у Кевина, каждый раз подставляя тебя. Я презирала себя.

Потом приехал Корнелиус. Было достаточно поздно, и, когда я сказала ему, что Кевин лег спать, он ответил, что это не имеет значения, и спросил, может ли он выпить чашечку кофе на кухне. Я не могла даже вообразить, в каком он состоянии. Он молча сидел за кухонным столом и пил кофе. Это было жутко. При нормальных обстоятельствах я бы смутилась, но я была так расстроена и просто подумала: «Уходи. Я не хочу разговаривать с тобой». И вдруг он спросил: «А тебе нравится та картина Брака, которая висит в гостиной у Сэма?». Я ответила: «Я видела лучше».

Мы некоторое время болтали об искусстве. Не знаю, почему Кевин считает Корнелиуса обывателем. Хотя Корнелиус не способен держать кисть в руке, у него хороший художественный вкус. Тем не менее он спросил о тебе. Я ответила, сказав об этом вслух впервые, что все это несерьезно, и я собираюсь порвать наши отношения. Потом он сказал: «Вот здорово! Можно мне посмотреть твои картины?» И мы оба засмеялись, потому что это была избитая фраза, вариация на старую тему, когда я ответила ему, что они ему не понравятся. «Посмотрим», — сказал он. Я не могу описать, как он выглядел. Внезапно я интуитивно почувствовала, что этот человек создан для меня, и ответила: «Хорошо». Мы поднялись наверх. Я без умолку говорила, так как немного нервничала, он же был спокоен. Потом вдруг я поняла, что чувство это было взаимным и что он по какой-то причине тоже решил, что я создана для него. Ему очень понравились мои картины... очень. Трудно объяснить, но это была правда. Я бы сразу поняла, если бы он был не искренен.

Через несколько мгновений я ответил:

— Все ясно.

Неловко затушив сигарету, она встала.

— Мне больше нечего сказать. Я ухожу. Прости меня, Сэм. Я плохо вела себя по отношению к тебе, и мне очень жаль, что я причинила тебе столько боли. Надеюсь, ты еще встретишь настоящую любовь.

Я поднялся, чтобы проводить ее до дверей.

— Я хочу попросить тебя об одном маленьком одолжении, — сказал я спокойно. — Могу я купить одну из твоих картин? Я хочу купить ту, на которой изображена улица с горой мусора на заднем плане и маленькой белой церковью на холме.

Наступила полная тишина. Посмотрев на нее, я увидел, что она стоит недвижимо, и бесстрастно подумал, как должно быть странно мы выглядим вместе — она в своем строгом черном костюме и я, неуклюжий, в своей жеваной пижаме.

Внезапно она разрыдалась, слезы наполнили ее глаза и потекли по щекам, но она ничего не отвечала.

Я спросил:

— Ты ее продала?

Она кивнула и стала искать платок в сумке.

— Сколько картин он купил?

— Все!

— Когда будет выставка?

— Осенью... в его галерее. Он собирается представить коллекцию американских примитивистов.

— Н-да. Мои поздравления!

— О Сэм, дорогой.

— Не волнуйся, — ответил я, — я не буду спрашивать, обещал ли он тебе выставку до того, как вы переспали, или после. Прощай, Тереза. Мы больше не будем любовниками, но, я надеюсь, останемся друзьями. И если тебя прижмет жизнь, ты просто позвони, и я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе. Поверь мне, тем, кто связался с Корнелиусом Ван Зейлом необходима поддержка.

Он купил ее.

Я принял душ, тщательно побрился, надел свой лучший серый костюм, накрахмаленную белую рубашку и свой любимый темно-синий галстук.

Я мог бы его простить, если бы их объединил внезапный общий интерес к искусству. Я мог бы его простить, если бы это была любовь с первого взгляда, что не реально, но возможно. Я даже мог бы его простить, если бы в ее спальне он открыл для себя некое волшебство, недостижимое более нигде. Но Корнелиус был богат и красив. Он мог иметь любую женщину, которую захотел, для удовлетворения тех сексуальных потребностей, которые не утоляла его жена. У него не было необходимости отнимать у меня Терезу, разрушая ее неповторимый образ и превращая в неуклюжую стеснительную женщину в черном, которую я с трудом узнал. Правда состояла в том, что он увидел, очаровал и завладел ею, как если бы она была картиной Кандинского, висящей у него в офисе. Я вспомнил Пола Ван Зейла, одержимого навязчивой идеей заполнить, внедрить в чистые и восприимчивые умы своих протеже собственный цинизм, и увидел, каким я был дураком, когда вовлек ее в испорченный мир Пола Ван Зейла. С иронией я вспомнил, что долгое время всерьез и не думал о женитьбе на ней, так как не считал ее подходящей для этого мира. Теперь благодаря Корнелиусу она приспособилась, и очень хорошо приспособилась.

Я завязал галстук, причесался, постаравшись сделать прямой пробор, и когда закончил, скрупулезно осмотрел себя в зеркале. Я был безукоризненно одет, тщательно подстрижен и отлично гармонировал со своим роскошным пентхаузом. Выйдя из спальни, я вернулся в гостиную допить бренди.

Дождь прошел. Облака рассеялись и открыли блестящую махину Крейслер-Билдинга. Мгновение я смотрел в окно как в свое прошлое, пытаясь увидеть себя тем молодым человеком, каким я был в Бар-Харборе. Но молодой человек канул в лету. И я уже плохо помню свою прежнюю жизнь. Дорога к ней была забита грязью, через которую мне пришлось пройти к своей американской мечте. Прошлого не вернуть. Я мог вернуть его с помощью Терезы, но она ушла, не вынеся всей той грязи. И сколько бы раз впоследствии я не возвращался в Бар-Харбор, я никогда не вернусь домой. Прошлое было похоронено. Осталось только будущее.

У меня была одна, только одна мысль. Я громко сказал Крейслер-Билдингу: «Ему не удастся избежать этого». А себе сказал: «Я заставлю его заплатить».

Германия может подождать. Германия потом, в конце, а теперь мне надо раздать долги своему прошлому. Сейчас я займусь не работой для Управления экономического сотрудничества, а непосредственно Корнелиусом Ван Зейлом.

Я вспомнил, что говорил мне Корнелиус в прошлом по поводу каких-то неприятных моментов:

— Когда имеешь дело с врагом, всегда целься в ахиллесову пяту.

Я размышлял об ахиллесовой пяте Корнелиуса. Я долго думал об этом.

Конечно же, я не причиню ей никакого вреда. Как я смогу? Мне было бы приятно заботиться о каком-нибудь милом, привлекательном существе с жизнерадостным характером. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы она стала самой счастливой девушкой в Нью-Йорке. У нее будет красивый дом, много прислуга, счет у Тиффани, ребенок хоть каждый год, все как в раю. Вообще-то женатым быть неплохо, и мне с такой молодой женой, как Вики, будут завидовать все мои друзья. Я представил выражение лица моей мамы, когда она увидит своего первого внука. Я представил идиллическую картину нашей свадьбы и медового месяца. Я представил ужины при свечах с женой в годовщину нашей свадьбы, на которую я буду дарить ей бриллианты, меха и все, что она пожелает.

Моя практичность заставила меня остановиться. Рассмотрев всю ситуацию с более отстраненной точки зрения, я пришел к такому же решению. В моей личной жизни было достаточно грязи. У меня было достаточно женщин, оставивших, предавших или изменивших мне с другими. Теперь мне хотелось чистоты, невинности и нормального респектабельного дома с красивой молодой женой и четырьмя смышлеными многообещающими детьми, а затем красивый дом сначала в пригороде Нью-Йорка, а затем Бонна...

Корнелиус конечно же разозлится, но что он сможет сделать? Я вытянул свой билет. Я обставлю его.

Я подошел к телефону, и когда англичанин-дворецкий снял трубку в особняке Ван Зейлов, я уже не сомневался.

— Это мистер Келлер, Каррауэй, — сказал я вежливо. — Пожалуйста, могу я поговорить с мисс Вики?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АЛИСИЯ. 1949

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Сэм женился на Вики! — произнес, задыхаясь, Корнелиус. Он едва мог говорить. Дыхание его было неустойчивым.

Мне понадобилось всего три секунды, чтобы осмыслить ужасную новость, а затем я полностью переключилась на его состояние.

— Я достану твои лекарства, — сказала я, соскользнув с кровати. — Приляг.

Он стоял в дверях между нашими спальнями, но пока я говорила, он послушно прошел ощупью к моей постели и рухнул на подушки. Он был очень бледен.

В его ванной я нашла пузырек, две таблетки и стакан воды. Я жила с ним слишком долго, чтобы испугаться его астматического приступа, но я была огорчена, потому что знала, насколько он не любил, когда я видела его в таком унизительном состоянии.

Мучительно медленно прошли полчаса. Я хотела послать за врачом, но он не позволил. Корнелиус прекрасно разбирался в том, насколько опасен каждый приступ, и как раз в тот момент, когда я была готова, вопреки его решению, послать за врачом, ему стало лучше. Но все равно он не пытался заговорить еще двадцать минут. Его первыми словами были:

— Это был самый худший день в моей жизни.

— Ну-ну, успокойся, Корнелиус, или приступ начнется снова.

— Сэм женился на Вики! — закричал он на меня.

— Да, дорогой. Я не могу представить себе, почему ты так огорчен. Разве это не то, чего ты добивался? — Я наклонилась, чтобы поправить постель.

Повернувшись, Корнелиус со стоном зарылся лицом в подушки. Его светлые волосы разметались по белому полотну, и, воспользовавшись тем, что он отвернулся, я опустилась на постель и дотронулась до пряди его волос. Так как в волосах нет чувствительных нервов, он ничего не почувствовал, но я все еще сдерживала дыхание из-за боязни, что он меня обнаружит.

Как только я неохотно отдернула руку, он перевернулся на спину, и из-за резкого движения открылась его грудь. Его пижамную куртку я расстегнула в начале приступа, и я увидела, что у него еще сохранился слабый загар с февральских каникул на Карибском море. Под кудрявыми золотыми волосами, покрывающими аккуратный овал в середине его груди, я могла видеть его тонкие ребра и гладкую кожу.

— Я слышала телефонный звонок, — сказала я наконец. — Откуда они звонили?

— Из Аннаполиса. Они поженились сегодня днем в Элктоне, Мэриленд, после выполнения предварительных местных требований. По-видимому, история, которую нам всучила Вики, о том, что она остановилась у старой школьной подруги в Чеви Чейзе, была полной фикцией, они встретились с Сэмом в Вашингтоне сразу, когда она приехала из Веллетрии.

— Я не понимаю, — сказала я вежливо, отводя взгляд от темных очертаний, просвечивающих через ткань штанов. — Почему они решили скрыться?

— Сэм знал, что я решительно против его идеи жениться на Вики.

— Ты против? Почему ты не сказал мне? Я не подозревала об этом.

— Этот вопрос вызывал такие проблемы, что я не хотел поднимать его вновь.

— Но что же заставило тебя передумать?

— Я... попал в беду. Случайно. И я подозревал, что это Сэм все затеял.

— О чем ты говоришь?

— Если быть честным: я не доверяю Сэму. Я хотел, чтобы Вики вышла замуж за человека, которому я доверяю на сто процентов.

— Но...

— Забудем об этом. Я больше не хочу говорить об этом.

Почувствовав резкие нотки в его голосе, я попыталась изменить тему разговора, пока он не положил ему конец, вернувшись в свою комнату.

— Ладно, — сказала я быстро, — меня удивляет не то, что они решили пожениться. В конце концов, Вики очень мила, и Сэма, хотя он и некрасив, нельзя назвать непривлекательным мужчиной. Разумеется, я сомневаюсь, пришло бы ему самому на ум жениться на ней, если бы ты не подал ему эту идею, однако это не относится к делу. Меня удивляет, как Эмили могла допустить, чтобы это случилось. Вики была у нее под носом целых два месяца — шесть недель в Европе и теперь последние две недели в Веллетрии. Конечно, она должна была что-то заподозрить. По-видимому, Сэм как-то общался с Вики — возможно, письмами или по телефону...

— Необязательно. Он, вероятно, затеял все это, когда снова неожиданно поехал в Европу в конце апреля. На самом деле я не поверил в его историю, будто один из наших клиентов захотел выйти на мировой рынок.

— Но он был в Париже всего неделю!

— Алисия, Сэм может изучить акционерное общество, реконструировать его, слить его, разделить акции среди торговых синдикатов и положить доходы в банк, — все это за сорок восемь часов. Не говори мне, что он не смог бы организовать собственную женитьбу за неделю!

Он замолчал и выпил воды. Он лежал, опираясь на правый локоть спиной ко мне, и у меня перед глазами был просвет между штанами его пижамы и курткой. Протянув руку, я остановила свои пальцы в миллиметре от его кожи.

— Что ты собираешься делать? — сказала я, механически убирая руку, когда он поставил стакан.

— Что я могу поделать? Он взял меня за яйца. — Этот вульгарный оборот, совершенно несвойственный его обычно корректной речи, свидетельствовал о степени его отчаяния. Он застегнул куртку, тайком проверил ширинку, убедившись, что она застегнута, и отбросил постельное белье.

— Давай спать, — сказал он, вставая с постели и двигаясь к двери, соединяющей наши комнаты. — Уже за полночь.

— Но, Корнелиус... — Я так надеялась, что он проведет остаток ночи в моей комнате, что автоматически пыталась задержать его. — Возможно, это не будет таким несчастьем, — сказала я быстро. — Сэм хорошо относится к Вики, и, несмотря на то, что ты сказал, я уверена, он приложит все усилия, чтобы стать хорошим мужем. Разумеется, жаль, что Вики не вышла замуж за человека, который искренне ее любит, но...

— О, Боже, опять ты со своей навязчивой идеей о Себастьяне! Это просто патология!

— Не большая патология, чем твоя навязчивая идея относительно твоей дочери! — вскипела я, а затем вздрогнула, когда он хлопнул дверью, даже не удосужившись ответить.

В сильном волнении я опустилась на край кровати. Шло время, но я не двигалась.

Только я смирилась со своим одиночеством, как он проскользнул обратно в комнату. Он затянул тесемку пижамы, но штаны по-прежнему болтались на талии, так как он был очень худ. Садясь на кровать сзади меня, он положил свои руки на мои.

Я сидела, глядя на его прекрасные руки, которые должны были бы принадлежать художнику, и на миг представила, как они пишут прекрасную картину или, возможно, играют ноктюрн Шопена. Но Корнелиус не играл ни на каком инструменте и ничего, кроме своей подписи, не писал. За всю свою жизнь я получила от него только два письма; он написал мне в больницу, после того как я родила второго ребенка от первого мужа. Я сохранила эти письма, и теперь, через восемнадцать лет после рождения Эндрю, перечитала их, чтобы вспомнить время, когда общение было легким и непринужденным.

После того как мы промолчали еще целую минуту, я спокойно сказала:

— Я сожалею, что задержала тебя, сделав такое глупое замечание. Ты должен сейчас лечь в постель, или приступ астмы снова повторится.

Без колебания он скользнул в постель, и, когда я выключила свет и легла рядом, его пальцы сразу сплелись с моими. Мы лежали так некоторое время, соединенные, но все-таки разделенные, он со своими мыслями, я со своими, и как только я почувствовала, что не могу больше выносить напряжение, его рука ослабла в моей, так как он заснул.

Я подождала до тех пор, пока не была уверена, что его сон глубок. Тогда я прижала его руку к моему телу и прижалась к нему в темноте так сильно, как могла.

Он проснулся на рассвете. Я почувствовала, как его пальцы скользнули по моему бедру, и в мгновение ока проснулась, охваченная паникой из-за боязни, что он поймет, что я положила его руку туда, куда хотела. Притворяясь, что все еще сплю, я чуть-чуть отодвинулась.

Мы лежали неподвижно. С облегчением я подумала, что он снова заснул, однако он сказал тихо: «Алисия», и, когда я не ответила, он зажег свет.

Яркий свет ослепил нас обоих. Когда я смогла открыть глаза, я увидела, что он все еще загораживает лицо рукой. Я быстро отвернулась.

— Алисия...

— Нет, не будем говорить, Корнелиус. Как ты сможешь высидеть целый день в офисе, если не выспишься? Сейчас не время для разговоров и, во всяком случае, сейчас не о чем говорить.

— Боже мой, — вздохнул он, — иногда я действительно думаю, что нам было бы лучше разойтись.

Приподнявшись и выпрямившись, я откинула волосы с глаз и закричала на него:

— Не говори так! Как ты можешь так говорить! Ты не должен это говорить никогда, никогда, никогда!

— Но я не могу видеть тебя такой несчастной. — Он был в отчаянии. В его глазах была боль. — Я люблю тебя так сильно, что не могу выносить это. Я думал, что после того апреля мы нашли какое-то решение, но...

— Корнелиус, — сказала я более спокойным тоном, — было бы величайшей ошибкой в такой момент, когда мы оба возбуждены, пересматривать решение, к которому мы с большим трудом пришли в апреле. Наше решение было единственно возможным при тех обстоятельствах, и я чувствую громадное облегчение, когда вижу, как оно осуществляется. У тебя появилась любовница. Я восхищена. Ничто не может доставить мне большего удовольствия. Я осознаю, что решила остаться одна, но это мое собственное решение, и у тебя нет необходимости беспокоиться. Пожалуйста, не сомневайся, я абсолютно счастлива, и, хотя, разумеется, сожалею, что мы не близки, как были когда-то, ты должен знать, что я полностью принимаю наши новые отношения и остаюсь вполне довольной нашей супружеской жизнью.

Он лежал в постели без движения.

— Но если мы оба согласились с этим, — сказал он медленно, — почему мы не находим душевного покоя?

— Нужно, чтобы прошло время. Нельзя перейти от сексуальных отношений к платоническим так же легко, как щелкнуть выключателем. Послушай, Корнелиус, ты не должен считать эту ситуацию странной или необычной. Так или иначе большинство пар не спят вместе через восемнадцать лет после свадьбы. В этом нет ничего особенного.

— Интересно, что бы случилось, если бы...

— Это наиболее опасная фраза в английском языке. Пожалуйста, не произноси ее. Я ненавижу ее. Она является прелюдией к бессмысленным воспоминаниям, которые лучше забыть.

— Но я не понимаю, почему мы должны так страдать...

— Это не страдание. Мне чрезвычайно повезло, и мы счастливы. У нас есть деньги, мы хорошо выглядим, и, хотя твое здоровье оставляет желать лучшего, это не помешало тебе сделать успешную карьеру. У нас трое чудесных детей, и, хотя я признаю, что порой твоя дочь доводит меня до отчаяния, в глубине души я очень преданна ей, как и ты, я знаю, предан моим мальчикам. Конечно, печально, что у нас нет общих детей, однако, поскольку я с этим смирилась, думаю, ты тоже должен примириться. Не следует чувствовать себя виноватым, Корнелиус. Я говорю это по прошествии стольких лет, но не перестану повторять, если есть хоть малейший шанс тебя убедить. Что случилось, то случилось. В тридцать первом году ты заболел не по своей воле. Это не твой проступок. Это деяние Господа.

— За что Господь так наказал меня...

— Это просто жалость к себе, Корнелиус. Я понимаю, мужчине трудно примириться с фактом, что он не может дать жизнь ребенку, но подумай, насколько осложнилась бы твоя жизнь, если бы ты был не только бесплоден, но и совсем неспособен вести половую жизнь. В одной из мыльных опер, которую я смотрела на днях, герой заболел полиомиелитом и его парализовало, в результате его жена...

Он застонал.

— Пожалуйста! Разве недостаточно проблем в реальной жизни? Зачем заниматься воображаемыми проблемами воображаемых людей?

Я засмеялась, и, когда он увидел, что я развеселилась, ему также удалось засмеяться. Я еле сдерживала слезы.

Резко отвернувшись, я увидела наше отражение в зеркале в глубине спальни, счастливая красивая пара, отдыхающая в роскошных апартаментах.

— Я очень тебя люблю, — сказал он, — ты самая прекрасная женщина в мире.

— Я тоже тебя люблю, дорогой.

Казалось, зеркало поглотило наши слова и сделало их такими же нереальными, как наше отражение. Я думала обо всех журнальных историях, которые читала об истинной любви, супружеском счастье и счастливых развязках, и внезапно отражение в зеркале стало расплывчатым, как будто действительность одержала, наконец, победу над грезами.

— Алисия...

Я должна была остановить его, но не сделала этого. Я была слаба и безрассудна, прильнула к нему, когда он стал целовать меня. Наши отношения были отброшены назад, к тому времени перед катастрофической ссорой в апреле, и ничто не прошло, а в наименьшей степени горечь и острое нестерпимое чувство разочарования.

Когда неудачу нельзя было больше не замечать, он предложил:

— Давай делать то, что мы делали до того, как поженились, когда ты была беременна, когда мы не могли, когда я не мог...

Я проявила слабость и теперь платила за нее, став свидетельницей его безмерного унижения и стыда. Ради него, даже больше чем ради себя самой, я решила стать сильной.

— Нет, — сказала я.

— Но я ничего не имею против, клянусь, я сделаю все, чтобы ты была счастлива!

Я очень хорошо знала, что он втайне ненавидел любое отклонение от сексуального поведения, которое считал нормальным. В течение первого года нашей супружеской жизни, когда наши физические отношения были совершенны, я изумлялась, что его консерватизм и пуританские убеждения позволяют ему быть таким чувственным. Но, когда стала старше, я поняла, что чувственность Корнелиуса в отношениях со мной проявлялась не вопреки его пуританизму, а благодаря ему. Я помню рассказы о старомодных мужчинах, которые, привыкнув к женщинам, облаченным в замысловатые одежды, падали в обморок при взгляде на женскую лодыжку. Вид Корнелиуса, сбросившего не только рубашку, но и свое чопорное среднезападное воспитание, даже теперь, после многих лет супружеской жизни, приводил меня в лихорадочное возбуждение.

Возбуждение оскорбило меня. Прикинувшись совершенно спокойной, я сказала бесцветным голосом:

— Если ты хочешь сделать меня счастливой, Корнелиус, тогда, пожалуйста, возвратимся к соглашению, достигнутому в апреле. Я знаю, что ты любишь меня, и мне этого достаточно. Нет необходимости демонстрировать эту любовь физически, поэтому ты не должен считать, что обязан это делать.

Он сразу поднялся с постели и быстро пошел к двери.

— Корнелиус...

— Ладно, — сказал он. — Я дурак. Сожалею, что побеспокоил тебя. Спокойной ночи.

Дверь закрылась, и я снова осталась одна. Я немедленно погасила свет, так как не могла видеть пустое место, где он только что лежал рядом со мной, мужество покинуло меня, и я разрыдалась.

Иногда мне бывает смешно, что в мыльных операх сильная страсть представляется как роскошное, волнующее, но безмятежное чувство, наполненное музыкой скрипок и вереницей никогда не кончающихся золотых солнечных закатов. В жизни все по-другому. Страсть губительна, внушает ужас, разрушает дома, разбивает жизни, и под маской внешнего лоска непреодолимой страсти скрывается темный омерзительный мир страданий и утрат.

Я вышла замуж в первый раз за Ральфа Фоксуорса, когда мне едва исполнилось семнадцать, чтобы сбежать от своей семьи. В двадцать лет, будучи на пятом месяце беременности вторым сыном, я встретила Корнелиуса. Через три дня я стала с ним жить, и к тому времени, когда Эндрю появился на свет, я уже готовилась к новому замужеству.

Я была все еще очень молода. Я думала, если мы с Корнелиусом любим друг друга, золотые солнечные закаты и волшебные скрипки нам обеспечены. Я надеялась, что смогу вынести потерю обоих сыновей, отданных под опеку Ральфу, если у меня будут еще дети, и считала, что вместе с Корнелиусом, мы легко переживем любые удары судьбы.

Однако золотой солнечный закат не наступил. Скрипки играли сладко короткое время, а потом смолкли. Теперь я вижу жизнь совершенно по-другому.

Я не религиозна, хотя, конечно, хожу в англиканскую церковь на Пасху и Рождество. Но я пришла к убеждению, что существуют некоторые естественные законы, которые управляют делами людей, так же как и естественные законы, регулирующие жизнь на земле вокруг нас. Я поняла, что сильная страсть тоже действует по неумолимым законам; когда вы обмениваете своего мужа и детей на рай, вы не должны удивляться, если оказывается, что рай дороже или намного дешевле, чем вы заплатили.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять это, так как первые два с половиной года нашей совместной жизни были исключительно счастливыми, омраченные только тем, что мне не разрешали видеть сыновей. Но 7 сентября 1933 года (в годовщину этого дня я всегда чувствую себя больной под грузом несчастья), Корнелиус сообщил мне, что он стал бесплодным из-за свинки, которой переболел несколькими годами раньше. Мы ничуть не удивились, что это открытие повлияло на нашу интимную жизнь, и согласились, что должно пройти какое-то время, чтобы можно было приспособиться к этой ситуации, но нам никогда не приходило в голову, что наша совместная жизнь начала разваливаться. Некоторое время мы чувствовали себя неловко. Наконец Корнелиус преодолел свои трудности, но вскоре, непонятно как, Они вернулись. Он обращался к различным врачам, все они говорили, что нет физических причин для нарушения нормальных сексуальных отношений, но этот единодушный диагноз не привел к положительным результатам. Корнелиус становился все более напуганным, я все более нервной, и даже в те редкие моменты, когда мы ухитрялись осуществить брачные отношения, это время всегда было очень коротким и слишком отягощенным беспокойством, чтобы дать ощущение удовольствия, которое считалось само собой разумеющимся в прошлом.

Понимая, что в основе проблемы лежит отсутствие у нас общих детей, мы обсудили возможность усыновления, но эта идея была отвергнута, когда Ральф женился вновь и великодушно разрешил мне общаться с сыновьями. Вскоре после этого Корнелиус добился согласия видеться с Вики, так что мы приглашали всех троих детей на Рождество и Пасху, а также август месяц всегда проводили в Бар-Харборе. В 1938 году, когда я уже убедила себя, что счастлива и что бессмысленно желать видеть мальчиков чаще, Ральф погиб в автомобильной катастрофе в Лейквуде, Нью-Джерси, и Себастьян и Эндрю в возрасте девяти и семи лет стали жить с нами постоянно.

Сразу же дела улучшились до неузнаваемости. Я была так счастлива, что получила наконец возможность все время быть с детьми, и Корнелиус, чувствуя, вероятно, что я больше не страдаю от того, что у нас нет общих детей, временно преодолел свои трудности. Мы никогда не достигли совершенства прежних дней, но, во всяком случае, мучительная неловкость между нами исчезла. Затем в 1941 году Корнелиус выиграл процесс и получил право на исключительную опеку своей дочери, так что Вики стала жить с нами.

Я могу привести несколько причин, почему Вики расстраивала нашу супружескую жизнь, но не могу решить, какая из причин верна. Возможно, вред был вызван сочетанием этих причин, но в любом случае единственным неоспоримым фактом было то, что наша супружеская жизнь снова переживала трудные времена.

Вероятно, основная сложность заключалась в том, что я не ожидала, насколько Вики окажется трудной. К тому времени я знала ее хорошо, но, когда она приезжала к нам раньше, она всегда вела себя наилучшим образом. Как только она стала жить с нами, ситуация изменилась. Разумеется, смешно надеяться, чтобы дети вели себя хорошо все время, точно так же наивно думать, что роль мачехи осуществить легко, но я недооценивала, сколько времени, терпения и сил потребуется, чтобы помочь трудному десятилетнему созданию привыкнуть к новому окружению. Вики была дерзка, непослушна и склонна драматизировать свое положение, считая меня злой мачехой. Я же была готова принять во внимание ее характер, поскольку борьба за опеку была ожесточенной, а ее мать, невменяемая нимфоманка, не имела, очевидно, никакого представления, как воспитывать ребенка, но мои нервы не выдержали, и вскоре я обнаружила, что нахожусь на грани нервного истощения.

Я хотела полюбить Вики. Я всегда мечтала о дочери, о маленькой девочке, похожей на Корнелиуса, так что для меня было большим разочарованием, когда оказалось, что Вики так сильно отличается от моего идеала. Естественно, я скрывала свое разочарование; я думала, что скрываю его идеально, но, возможно, Корнелиус догадывался о моих чувствах и обижался на это. Или, возможно, он чувствовал себя виноватым, что, вместо того чтобы дать мне родную дочь, переложил на меня воспитание чужой дочери. А может быть, напряженная атмосфера в семье вызывала в нем подсознательное напряжение. Как я уже сказала, я вижу несколько причин, которые усложняли нашу супружескую жизнь, но, какова бы ни была эта причина, обнаружилось, что разлад в семье не был временным, а стал особенностью нашей семейной жизни.

С этим было трудно смириться. Моей единственной заботой было скрыть от детей истинное положение вещей, чтобы их не касались наши проблемы, но в 1945 году произошел случай, который едва не разрушил наш брак. Вики было четырнадцать с половиной лет, Себастьяну — шестнадцать. Я не могу описать этот инцидент, но убеждена в невинности Себастьяна. У Вики было искаженное представление о сексе из-за ее постыдной матери и, хотя я пыталась говорить с ней о поведении мужчины при определенных обстоятельствах, она была слишком истерична, чтобы слушать. Корнелиус не способен вести себя разумно, когда это касается Вики, и моментально встал на ее сторону, когда я пыталась защищать Себастьяна. Так как я не могла простить ему некоторые вещи, которые он говорил о моем сыне, а он не мог простить некоторых моих высказываний о его дочери, неудивительно было, что мы отдалились друг от друга и в течение целого года ни разу не пытались спать вместе.

Но затем он вернулся ко мне. Он сказал, что был настолько несчастен, что попросил Джейка Рейшмана одолжить ему одну из его любовниц (у Джейка их целый выбор), но эпизод был так отвратителен, что он не смог его повторить. Он сказал, что любит меня и хочет, чтобы я вернулась к нему. Я и вернулась.

Некоторое время мы были счастливы, но это продолжалось недолго, мы оба понимали, что это не может продолжаться Долго. Я больше не могла быть холодной и бесстрастной, это выше моих сил, я была так несчастна. Я не могу описать ту боль, какую испытала, и, когда не смогла больше переносить ее, я пошла к врачу и сказала: «Пожалуйста, дайте мне немного успокаивающего средства». Он спросил, почему я так встревожена, а я не смогла сказать: «Мой муж едва ли сможет когда-нибудь любить меня»; вместо этого я сказала: «У нас с мужем нет детей». «Но миссис Ван Зейл! — воскликнул он удивленно. — У вас трое детей — два сына и падчерица!» — «Я имею в виду общих детей», — сказала я. Я не могла рассказать ему, что мы с Корнелиусом мечтали иметь семь детей, да, семь, одну дочь и шесть сыновей («на одного больше, чем у Рокфеллеров», — говорили мы часто, смеясь), и мы планировали их дни рождения, давали им имена и намечали их будущее. «О, это была просто игра, — сказала я первому психиатру, — просто способ чувствовать себя лучше, потому что я так сильно скучала по моим мальчикам». — «Нет, это не было игрой, — сказала я второму психиатру. — Это было реально, я знала, как они выглядели, и затем однажды они ушли, и я не знаю, — как перенести эту потерю, я все еще очень сильно скучаю по ним, когда бы я ни думала о них, я не могу вынести, что их не существует...»

Психиатр был добр, но на самом деле он ничего не понял.

— Мне было так хорошо, когда у меня были дети, — сказала я, наблюдая, как он выписывает новый рецепт успокаивающего. — Я обыкновенная, не умная и не одаренная, но когда я родила Себастьяна, то почувствовала впервые в жизни, что я — личность. Алисия Блейс Фоксуорс, талантливая, блестящая, преуспевающая... Я чувствовала себя так же, когда родился Эндрю, несмотря на то, что собиралась оставить его, поэтому я упорно пыталась скрывать истинные чувства. Но не могла. Я все плакала и плакала, когда у меня забрали Эндрю, но я должна была взять себя в руки, поскольку не хотела, чтобы Корнелиус об этом знал. Я должна была скрыть горе и притворяться спокойной. Иногда я думаю, что все эти годы я только и делала что скрывала горе и притворялась, притворялась, притворялась... Я не хотела тревожить Корнелиуса, потому что это причинило бы ему сильную боль, а я люблю Корнелиуса, я не могу выносить, когда причиняю ему боль. Я бы предпочла умереть, чем дала ему понять, как беспокоит меня бездетность...

Но это была ложь. Я больше не могла скрывать. Шестого апреля 1949 года случилось непоправимое: я потеряла самообладание, и наши хрупкие отношения, которые мы сохраняли в течение многих лет, наконец разрушились, так что восстановить их было невозможно.

Неприятности начались тогда, когда Вики со своей обычной склонностью к мелодраме, пустилась в нелепое тайное бегство с этим юным Ромео, инструктором по плаванью, и наша внешне спокойная семейная жизнь снова дала большую трещину. Корнелиус не мог ничего сделать, только спрашивал в отчаянии, когда мы поступили неправильно. Когда он смотрел на меня так, будто я была причиной эгоистичной безответственности Вики, я не смогла удержаться и не сказать, что несчастье случилось из-за того, что он избаловал ее с колыбели, отдав ей любовь ко всем детям, которых у него не было. Однако, я думаю, эта истина была очевидна для него. Разумеется, ситуация усугублялась его чувством вины по отношению ко мне, и мы оказались на грани развода, когда я обнаружила, что он втайне планирует выдать Вики замуж за Сэма Келлера.

Корнелиус относился к Сэму как к брату, и я всегда считала его как бы своим шурином. Так как он был человеком, который никогда не позволял женщине чувствовать себя недооцененной, мы легко стали друзьями, но я понимала, что его дружелюбие объяснялось тем, что я была женой Корнелиуса. Если Корнелиус когда-нибудь разойдется со мной, Сэм и не взглянет в мою сторону, поскольку для него важно то, что важно для Корнелиуса. Он был одним из тех людей, которых инстинктивно притягивает к источникам большого богатства и власти; такие люди обладают безошибочным инстинктом находить подходящего шефа и быть верным ему без колебаний. Слишком умный, чтобы быть просто лакеем, и слишком проницательный, чтобы не использовать любое преимущество от дружбы с Корнелиусом, Сэм не был льстивым прихлебателем.

Конечно, он был неподходящим мужем для Вики.

Я знала, он не может любить ее, и также знала, он способен жениться на ней, чтобы угодить Корнелиусу. Я глубоко против мужчин, вступающих в брак без любви. Первое замужество дало мне возможность понять страдания девушки, вступающей в брак без любви, и хотя я втайне страстно желала, чтобы Вики ушла из дому, я не могла одобрить идею выдать ее за Сэма. В частности потому, что есть человек более подходящий, который может предложить ей любовь.

Себастьян всегда любил Вики. В этом не было ничего противоестественного. Они не были связаны кровными узами, и хотя мое замужество с Корнелиусом сделало их сводными братом и сестрой, они не воспитывались вместе с колыбели. Я думала, что Сэм не может жениться на Вики еще и потому, что она с самого рождения считала его дядей.

Себастьян был уравновешенный и спокойный юноша. Он представлял совершенный контраст экстравагантной натуре Вики. Он был также умен и в полной мере отвечал ее претензиям на интеллектуальное самоутверждение. Правда, Вики была настроена против него, но это результат своенравия юности, а когда она повзрослеет, я уверена, она не сможет не отдать ему должное.

Однако, если быть честной, я должна признать, что не хотела бы, чтобы они поженились только из-за того, что я полагала, будто они подходят друг к другу. На самом деле, при других обстоятельствах, я, возможно, считала бы, что Вики недостойна Себастьяна, и надеялась, что он избавится от увлечения юности, но, к несчастью, этого не происходило.

Я хотела, чтобы они поженились, поскольку рассчитывала, что это избавит Корнелиуса от чувства вины и поправит нашу разрушающуюся семейную жизнь. Я думала, что если его дочь и мой сын дадут нам внуков, они смогут заменить нам нерожденных детей, наша утрата будет сглажена общей радостью. Постепенно за многие годы я пришла к уверенности, что этот брак является единственным средством для сохранения нашего супружества, которое становилось почти невыносимым, и к апрелю 1949 года от этого напряжения я была близка к нервному расстройству. Мне стало трудно делать вид, что я все еще хочу его сексуально, в то время как я мучительно боялась ночей; я страшилась муки, желания узнать, дотронется ли он до меня; боялась, что вдруг обнаружится его импотенция; меня страшили даже те редкие случаи, когда у него все получалось, потому что я возмущалась, что он получал удовольствие, тогда как мне это никогда не удавалось. Я была очень сердита после инцидента с любовницей Джейка Рейшмана, хотя Корнелиус клялся, что у него с ней ничего не получилось. Я считала, что он не имел права искать близости с другой женщиной, в то время как я изо всех сил пыталась быть ему хорошей женой. Мне казалось несправедливым, что я должна расплачиваться за то, что я единственная из всех женщин, которая знала, что он чувствовал неполноценность из-за бесплодия. Это усиливало мое отчаяние. Я старалась побороть его, но не смогла, и постепенно это чувство соединилось со страхом потерять к нему физическое влечение, которое я всегда считала само собой разумеющимся.

Как раз в тот момент, когда наша супружеская жизнь находилась в глубоком упадке, и я с новой силой уцепилась за мечту о женитьбе Себастьяна на Вики, я обнаружила, что Сэм намечен на роль мужа Вики.

— Я должна с тобой поговорить, — сказала я Корнелиусу вежливо, после того как в среду вечером в начале апреля мы забрали Вики из апартаментов Сэма. — Это важно.

— Дай мне сначала посмотреть, как там Вики... — Как обычно, он буквально окутал ее отеческой любовью, и, как обычно, маленькая дерзкая девчонка изо всех сил играла на его сердечных Струнах. — Подожди меня наверху, — предложил он. — Я хочу сбросить этот проклятый деловой костюм, как только проведаю Вики.

Я не стала с ним спорить, а решила подождать в своей спальне. Он вернулся в свою комнату, смежную с моей, лишь через час, и еще пять минут он переодевался, но я не упрекнула его в том, что он задержался. Я подумала, что за заботами о Вики он не заметил, как пробежало время, и в этом не было ничего необычного. Я всегда отходила на задний план, когда Корнелиус занимался дочерью.

— Я должна поговорить с тобой, — повторила я, когда он вошел в комнату. К этому времени я уже надела ночную рубашку и пеньюар, хотя не сняла с лица макияж.

— О, Боже! — простонал он, не слыша ни одного моего слова. — Бедная маленькая Вики! Что, черт побери, мне делать!

Мое терпение лопнуло.

— Не делай вид, что ты не подстроил это!

Он уставился на меня.

— Что ты имеешь в виду?

Это было слишком. Я могла вынести его искреннее беспокойство о благополучии дочери, но не его притворства, не тайного сговора за моей спиной.

— Я имею в виду, что ты лгал мне! — вскипела я. — Мне всегда казалось, что ты разделяешь мою надежду, что Вики в один прекрасный день выйдет замуж за Себастьяна, и вдруг Сэм говорит, что ты обделал с ним это секретное дело за моей спиной! Конечно, он сказал, что собирается отказаться жениться на ней, но, если ты думаешь, что я ему поверила, ты очень ошибаешься. Разумеется, он сделает все, что ты у него ни попросишь. Я не знаю, как ты мог поступить таким образом по отношению к собственной дочери! Как ты можешь выдавать ее замуж за человека, которому она совершенно безразлична, когда в нашей собственной семье есть молодой человек, готовый целовать землю, по которой она ступала...

— О, ради Христа! — Он вскочил на ноги. Каждый мускул, казалось, напрягся от злости. — Не морочь мне голову этой женской романтической чепухой. Вики не хочет выходить замуж за Себастьяна! Алисия, все, что связано с этим парнем, делает тебя неврастеничкой. Я всегда молчал, потому что не хотел причинить тебе боль, но сейчас я вижу, что мы уже дошли до такой стадии, когда нельзя молчать. Это слепое обожание Себастьяна несправедливо по отношению к Эндрю и только наносит вред самому Себастьяну!

— Ты никогда не любил Себастьяна, — сказала я. — Никогда.

— Это совершенно неверно и показывает, как неврастенически ты все воспринимаешь! Послушай, Алисия. Ты должна быть благоразумна. Нельзя заменить реальность миром грез, в котором твой сын женится на моей дочери и они произведут полдюжину детей, которые заменят наших детей. Ты должна вернуться к действительности и понять, что эта мечта никогда не воплотится в жизнь.

— Но я действительно верю... со временем...

— Нет, к сожалению. Пожалуйста, не думай, что я черств, нет, я не такой; в нашей жизни произошла трагедия, и я это осознаю. Однако мы должны с этим смириться настолько, насколько нам это удастся. Мне это в каком-то смысле легче сделать, потому что у меня есть работа, а твой мир здесь, на Пятой авеню, и ты могла бы вести более полную и интересную жизнь, чем та, которую ты ведешь в настоящее время. Вместо того чтобы проводить так много времени, смотря мыльные оперы, почему бы тебе не выйти в свет, не повидаться с друзьями, возможно, не вступить в одно или два новых благотворительных общества? Если бы ты проводила свое время более разумно, я уверен, твоя жизнь не так бы тебя разочаровывала, так что, пожалуйста, сделай попытку вырваться из окружающей тебя рутины. Мне не хотелось бы однажды прийти домой и застать тебя в нервном припадке.

— В том, что у меня будет нервное расстройство, — в ярости обрела я дар речи, — ты должен обвинять только себя. Не по моей вине у нас не было детей.

Спальня была ярко освещена. Невозможно было скрыть выражение наших лиц. Секунду мы стояли неподвижно, как будто были загипнотизированы ослепляющей ясностью, а затем Корнелиус сделал шаг назад. Его лицо стало белым как полотно.

— Почему я не должна проводить время, наслаждаясь мыльными операми? — сказала я. — Это лучше, чем сидеть и думать о детях, которых ты не дал мне. И это, разумеется, лучше, чем думать о муже, от которого не было никакого толку в постели.

В наступившем молчании я решила, что не сказала этого вслух. Я не могла такое сказать вслух, потому что не могла быть такой злобной.

Корнелиус отступил еще на шаг. В его глазах застыла боль, и я знала тогда, что слова уже сказаны, и ничто не может заставить забыть их.

Слов больше не было. Я смотрела на его лицо и видела, как оно до неузнаваемости исказилось от горя. Он продолжал отступать, пока не натолкнулся на стол, и тогда он повернулся, открыл дверь и, спотыкаясь, вышел в коридор.

— Корнелиус! — ко мне вернулся голос, но было слишком поздно. Я побежала за ним по длинному коридору, по красному ковру до площадки главной лестницы, и все это время выкрикивала его имя. Я увидела, как он проходил через холл, но он не оглянулся. Ступеньки казались бесконечными. Мои комнатные туфли неистово шуршали по мраморному полу. — Корнелиус! — рыдала я, — Корнелиус! — Я бросилась из парадной двери и на полпути через палисадник догнала его и повисла на его руке.

Он отбросил мои руки.

— Прекрати вопить, — сказал он резко. — Прекрати немедленно.

— Корнелиус...

— Мне нечего сказать тебе. Отпусти меня.

Он пошел к воротам, и, когда я попыталась снова схватить его, он толкнул меня так сильно, что я упала. Булыжники были как куски льда. В доме слуги зажгли свет, разбуженные шумом, и, сгорая от стыда, я стала красться к крыльцу. Как только я добралась до библиотеки, охрана устремилась в холл.

Я ждала, надеясь, что он вернется за телохранителем или машиной, но он не вернулся, и когда в доме воцарилась тишина, я, наконец, поднялась на цыпочках наверх и затаилась в его спальне.

Он вернулся на рассвете.

Я все еще его ждала, но приняла три успокоительные таблетки и была спокойна.

Когда он вошел в комнату, он не обратил внимания на кресло, в котором я сидела, а подошел к окну, отдернул портьеры и стоял, устремив взгляд на Центральный парк. Наконец он сказал, по-прежнему не глядя на меня:

— Я только не могу понять, почему мы так долго и бессмысленно боролись.

— Корнелиус, дорогой...

Он обернулся.

— Пожалуйста! Не надо больше сцен! С меня достаточно!

Я попыталась собрать все свое хладнокровие. Очевидно, я могла смягчить его боль, лишь притворяясь спокойной. Я не должна была давать волю эмоциям. Мало ему было своего горя, чтобы еще справляться с моим.

— Ты ходил к кому-нибудь? — спросила я абсолютно бесцветным голосом.

— Да.

Мое поведение, казалось, ободрило его. Он все еще не мог смотреть на меня, но сел на стул рядом и начал снимать ботинки.

— Ты...

— Конечно. Все было чудесно. Как будто я никогда не был болен. — Он бросил тапочки через комнату и уставился на них.

— Проститутка?

— Господи, нет! Ты можешь не быть обо мне слишком высокого мнения, однако я еще не пал так низко, чтобы платить за это.

— Тогда кто же она?

— Ты ее не знаешь. Ее зовут Тереза, не запомнил ее фамилии. У нее какая-то безобразная польская фамилия. Это новая девушка Кевина, из тех, кого он нанимает присматривать за домом.

— Разве у Кевина полька? Я думала, она шведка. — Разговор становился почти дружелюбным. Я наблюдала, как он расстегивал верхнюю пуговицу на рубашке.

— Ингрид уехала в Голливуд.

Мы замолчали. Он более не раздевался, но поднял с пола галстук и сидел, вертя его в руках.

— Разумеется, ты хочешь развода, — наконец сказал он вежливо.

Я снова подыскивала слова, и, когда заговорила, мой голос звучал более сдержанно.

— Из-за нарушения супружеской верности?

Он уставился на меня.

— Мы можем, разумеется, использовать нарушение супружеской верности как правовое оправдание, однако на самом деле я думаю о... Ну, я не понимаю, почему ты хочешь в таких условиях оставаться моей женой. Теперь, когда я знаю, что ты чувствуешь, я не могу понять, как ты выдерживала нашу супружескую жизнь все эти годы или почему ты должна хотеть выдерживать ее. Я полагаю, ты жалела меня и чувствовала, что ты обязана оставаться моей женой, но теперь нет нужды задерживать тебя. Наоборот, моя обязанность позволить тебе уйти.

Я не могла говорить.

— Если только... — Он смял галстук в руке.

Я кивнула головой, однако он смотрел на галстук и не видел меня.

— Если только вопреки всему ты еще чувствуешь... — Наконец, он посмотрел на меня и увидел выражение моих глаз.

Стул упал, когда он вскочил на ноги и бросился через комнату в мои объятия.

Мы долго стояли в объятьях друг друга, затем успокоились и сели, взявшись за руки, на край кровати, продолжая обмениваться полуфразами, полунамеками, что вырабатывается за многие годы супружеской жизни.

— Я все еще не могу поверить...

— Не будь смешон, Корнелиус. Если ты кого-нибудь любишь, то с этим уже ничего не поделаешь.

— Не стремилась ли ты втайне к...

— Нет. А ты?

— Никогда. Развод не для нас.

— Я так сильно ненавижу себя за то, что заставила тебя думать...

— Нет, очень хорошо, что ты так откровенно высказалась.

— ...обо всем гадком и обидном, что я тебе тут наговорила...

— Но зато теперь между нами нет неясностей. Я вижу, что мы слишком долго все пускали на самотек. Это моя ошибка.

— Нет...

— Я говорю о своей реакции. О, Боже, Алисия, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за...

— Она здесь ни при чем. На самом деле было бы даже лучше, если бы...

— Да, но только если бы ты согласилась.

— Ну, поскольку она подходит, без волнений, без проблем... Разве она...

— Нет. Не красивая и даже не хорошенькая. Поверь мне, это как раз то, что нужно. Мне стыдно признаться, что у меня не хватило мужества принять меры несколько лет тому назад и уберечь тебя от всех...

— Нет, раньше я бы очень сильно возражала. Теперь это кажется верным. Я не могу этого объяснить.

— Однако нам следует обсудить это, разрешить эту проблему и положить конец этому безысходному страданию. Мы оба страдали достаточно долго.

Наступила пауза, во время которой мы пытались привести в порядок наши мысли и ослабить напряженность. Я продолжала держать крепко его руку. За окном над парком небо становилось светлее.

— Начнем с очевидного, — сказал Корнелиус наконец. — Во-первых, не надо развода. Мы любим друг друга, и мысль о том, что мы разойдемся, невыносима. Во-вторых, не надо секса. Ясно, наши сексуальные отношения окончены, и если мы можем это признать, то это сделает нас намного счастливее. В-третьих, не надо верности. Вряд ли было бы реально в этих условиях связать себя обетом безбрачия, поскольку мне сорок один, а тебе только тридцать девять.

Я так была занята мыслями о том, что он был с другой женщиной, что от меня ускользнул смысл его замечания.

— Корнелиус, я предпочла бы, чтобы у тебя было несколько случайных женщин вместо одной любовницы, которая полюбила бы тебя.

— Практически невозможно, чтобы эта женщина полюбила меня. Она одна из таких эгоцентрических художественных натур, которые влюблены в свою работу, и если она когда-нибудь станет создавать для меня трудности, я дам ей отступного. Вот почему она так подходит для меня, и вот почему я предпочитаю одну постоянную женщину. Это делает ситуацию легко управляемой. Кроме того, возможность иметь несколько женщин привела бы нас обоих к ложной, фальшивой и унизительной ситуации. Теперь, поскольку ты обеспокоена... — Он сделал глубокий вдох, но обнаружил, что не может продолжать дальше.

— О, со мной все будет в порядке, Корнелиус, если мы будем снова вместе.

— Вот именно, ты принимаешь желаемое за действительное. Ты не считаешься с фактами. Разумеется, мне бы хотелось думать, что ты в некотором роде святая женщина, которая может сидеть, ожидая меня дома в спокойном безбрачии, в то время как я сплю с любовницей, но, Алисия, я понимаю, куда эти фантазии могут меня завести! Конечно, ты должна завести любовника. Это единственный выход из положения.

— Но я не могу представить, что когда-нибудь захочу кого-нибудь, кроме тебя!

— И меня не радует мысль, что ты можешь спать с кем-нибудь другим, но не в этом суть. Главное состоит в том, что, если мы хотим, чтобы это соглашение выполнялось, мы должны иметь равные права, в противном случае я буду испытывать еще большее чувство вины, чем когда-либо, а ты еще сильнее разозлишься и еще больше разочаруешься, чем сейчас. Да, будь честной, Алисия! Прими это условие! Мы должны быть честными друг с другом!

— Да, мы слишком страдали, притворяясь.

— Точно. — Он вздохнул с облегчением. — Все наладится, — сказал он через минуту. — Предполагается, что супружество — динамичные отношения, они должны отражать все изменения, происходящие с партнерами. С нами будет все в порядке, на самом деле, я чувствую себя уже намного лучше. Очень хорошо, что мы обсуждаем наши проблемы так откровенно. Это, должно быть, наилучшее, что мы могли сделать.

— Да, я чувствую, мы близки сейчас. Как в старые времена.

— Мы обычно так хорошо разговаривали, правда?

— И так мирно молчали. Ты помнишь, как я однажды сказала тебе, что мне нравится, как мы молчим?

— Теперь я вспомнил. Ведь уже давно наше молчание вызывала натянутость. — Он поцеловал меня в щеку. — Но все будет по-другому, не так ли? — спросил он, улыбаясь. — Мы снова будем счастливыми... Теперь, я думаю, мы должны попытаться заснуть перед тем, как солнце поднимется совсем высоко. Ты, должно быть, устала, я тоже. — И, целуя меня еще раз, он сказал, что любит меня.

— Я очень тебя люблю, — прошептала я, прижимаясь к нему, задрожав от счастья, и, когда я почувствовала наконец его тело, давно забытое желание вспыхнуло во мне, и я поняла, что наши проблемы, хотя и измененные, остались нерешенными.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Наша вновь обретенная близость вскоре исчезла. Прежняя напряженность, которую нам с таким трудом удалось преодолеть, вновь сменилась отчуждением, и я была вынуждена вновь напустить на себя холодность, чтобы сохранить договоренность, которую мы так болезненно заключили.

Какая-то ирония была в том, что, как только некоторый сдвиг в наших сексуальных отношениях ослаблял напряженность, которая притупляла мои чувства, во мне вновь просыпалось желание физической близости. Я не сознавала почти ничего, кроме сильного влечения, и в попытке не думать о Корнелиусе я стала, более чем когда-либо, углубляться в дневные сериалы и женские журналы. Я даже неожиданно для себя обнаружила, что вижу эротические сны. Сначала я расстроилась, зная, что мужчинам больше свойственны такие пылкие фантазии, но со временем стала с нетерпением ждать таких снов, так как они давали мне разрядку.

Кто мог предвидеть, что Корнелиус почувствует необходимость в отчуждении, как будто он не хотел слишком приблизиться ко мне из-за боязни оживить прежние отношения, и вскоре я заметила, что он избегает не только секса, но и случайных нежных жестов, пожатия пальцев, утешительных коротких объятий, легких поцелуев. Казалось, в наших отношениях случайные моменты нежности должны стать более частыми, но в действительности мы обнаружили, что любой физический контакт приводит к неловкости. Я боялась потерять его опять и замечала детали, которые ускользали от меня многие годы: средне-западные интонации все еще слышались в его речи, лучезарная улыбка стала еще более ослепительной. Мне нравился его точеный профиль, прямой нос, твердый подбородок, мужественный рот, элегантная линия лба под прекрасными вьющимися волосами. Он был низкого роста, чуть выше меня, но его рост не имел значения, поскольку он был прекрасно сложен, его кожа безупречна, а мышцы натренированы благодаря регулярным заплывам в бассейне.

Я видела его все реже. Он все чаще задерживался допоздна в офисе, как будто, несмотря на признание, его грехи оставались неискупленными, и я предположила, что иногда по вечерам он заезжал к Кевину в Гринвич-Виллидж. Я постоянно твердила себе, какое счастье, что он нашел кого-то, но это лишь подчеркивало глубину моего несчастья, как только я узнала, что он был с другой женщиной.

Я с трудом силилась рассматривать свое положение рационально. Я могла положиться на Корнелиуса в том, что он не будет пытаться заниматься со мной любовью, но это приводило лишь к разочарованию и к чувству вины. Тем более, после того как я так грубо отвергла его в апреле, я не считала, что имею право нарушать наше соглашение. Я решила, что мне следует приспособиться к ситуации, но к ней, по-видимому, невозможно было приспособиться, так как, вопреки всему, что говорил Корнелиус, я не могла представить себе, что найду утешение с другим мужчиной.

На самом деле я рассматривала эту идею теоретически. Раньше, в самые худшие времена, мне иногда приходила мысль найти кого-нибудь, но я сразу отгоняла ее. И не только потому, что Корнелиус был всей моей жизнью и я не могла представить, что либо оставлю его навсегда, либо откажусь от него временно для тайного прелюбодеяния. Да и не только потому, что другой мужчина, чувствуя, что я обожаю своего мужа, не попытается сделать мне предложение. Да и не только потому, что моя гордость подсказывала мне, что для женщины унизительно предлагать себя мужчине, которого она не любит, чтобы удовлетворить физические потребности. Это было потому, что мое сексуальное желание, хотя и сильное, было неумолимо устремлено на Корнелиуса. Никакой другой мужчина не пробуждал во мне желания, и на самом деле я даже не могу рассматривать других мужчин с сексуальной точки зрения, так как влечение к Корнелиусу слишком сильно.

Постепенно это превратилось в навязчивую идею, которая мешала мне сосредоточиться на ежедневных домашних обязанностях, и вот сейчас, лежа в постели в это июньское утро после свадьбы Вики, я поняла, как мне трудно собрать волю, чтобы встретить наступающий день.

Однако я встала, наконец, поскольку приступ астмы позволял мне войти в комнату Корнелиуса и спросить, как он себя чувствует. Однако около двери я заколебалась. Возможно, он смутится, увидев меня. Со стыдом я вспомнила, как проявила слабость, подстрекая его к физической близости со мной прошлым вечером, в то время как должна была избавить его от унижения, связанного с неминуемым провалом, и, признав свой позор, я поняла, что должна попытаться исправить положение. Я подождала, чтобы успокоиться, и затем собралась с силами и открыла дверь между нашими смежными спальнями. Возможно, неловкость исчезла бы, если бы я сделала вид, что злополучной сцены вообще не было.

Я заглянула в комнату. Корнелиус еще спал, но я заметила, не осмеливаясь подойти слишком близко, что он пошевелился, потянулся и открыл глаза.

— Я пришла узнать, как ты себя чувствуешь, — сказала я голосом няни из столичной больницы. — Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы идти в офис?

Он сел так резко, словно я щелкнула хлыстом. Затем я увидела, что напрасно беспокоилась о его состоянии. Его мысли занимала дочь.

— Боже мой, Вики и Сэм! О, Господи... — Он откинулся со стоном на подушки и закрыл руками лицо, как будто мог спрятаться от воспоминаний. Затем он снова сел в постели и рассеянно запустил руку в свои волосы.

— Алисия, должен ли я позвонить ей? Я не знаю, где они остановились в Аннаполисе, но я могу выяснить. Если я позвоню сейчас, я смогу их застать до того, как они уедут в свадебное путешествие!

— Корнелиус... — По крайней мере по этому вопросу я могла быть благоразумна. — Лучше оставить их одних.

— Но вдруг Вики несчастна? Вдруг она нуждается во мне?

— Дорогой, я не думаю, что она может забыть твой номер телефона. Если ей будет нужно, она позвонит. Я уверена, что было бы ошибкой беспокоить ее, когда она, вероятно, на седьмом небе от супружеского блаженства. Теперь о твоем приступе астмы...

— Забудь об астме. Я собираюсь дать объявление в газеты. — Он снова стал самим собой, стремительно бросился в дела, забыв обо всем. Позвонив слуге, он схватил трубку белого телефона. — Тейлор, дай Хаммонда. Я хочу продиктовать объявление в газету о замужестве моей дочери. Да, замужестве, правильно. — Бросив со стуком телефонную трубку, он повернулся к черному телефону, но раздумал набирать номер. — Господи, у меня не хватает духа поговорить с Эмили. Алисия, не можешь ли ты...

— Да, — кивнула я. — Я скажу ей.

— И позвони Сильвии в Сан-Франциско. О, Боже, бедная маленькая Вики...

К счастью, в это время вошел слуга, и, вернувшись в свою комнату, я позвонила, чтобы принесли кофе, перед тем как сесть за телефон.

Я хотела сообщить новость сначала Сильвии, вдове Пола Ван Зейла, но, поскольку с Сан-Франциско разница во времени три часа, было слишком рано звонить ей. Корнелиус любил свою двоюродную бабушку, хотя они виделись редко, поскольку перед войной она поселилась в Калифорнии. Сильвия, которой по возрасту не подходило звание двоюродной бабки, вновь вышла замуж в 1939 году после продолжительного визита в Сан-Франциско к своим кузинам, и ее новый муж был судьей с богатой практикой в районе залива.

Мне подали кофе. Я не могла больше откладывать момент разговора и, стиснув зубы, собрала все свои силы, чтобы сообщить своей золовке, что она оказалась никудышной дуэньей.

Мы с Эмили не любили друг друга, но всегда оказывали друг другу преувеличенные знаки внимания, чтобы не огорчать Корнелиуса. По своей природе склонная к нравоучительству, Эмили осуждала меня за то, что я оставила первого мужа, когда носила его ребенка, и, поскольку я подозревала, что она недоразвита сексуально, меня не удивляло, что она не сумела понять всю силу страсти, которая заставила меня оставить детей, чтобы быть с любимым человеком. Эмили много говорила о христианском милосердии, но, как и многие постоянные посетители церкви, на практике она не исполняла то, что проповедывала. Однако, даже будучи атеисткой, она, вероятно, не смогла бы мне симпатизировать, так как я давно решила, что ее миссия в жизни состоит в самопожертвовании ради детей — своих или чужих, — и она ставила интересы детей выше собственного благополучия. Я подозревала, что во время ее короткого замужества, ее мужу в семье была безжалостно отведена подчиненная роль, но, к сожалению, она выбрала неподходящего человека для выслушивания ее безгрешных идей. Стив Салливен предпочел ее женщине, чьи сексуальные склонности были так же искренни и пламенны, как его собственные.

— Дорогая, — сказала я, когда Эмили сняла телефонную трубку в Веллетрии, Огайо, — это Алисия.

— Алисия, дорогая, какой приятный сюрприз! — Голос Эмили, всегда встававшей рано, чтобы сразу же приступить к своим ежедневным благочестивым делам, звучал бодро. — Как дела в Нью-Йорке?

— Ужасно. Вики сбежала с Сэмом.

Эмили потрясенно молчала. Если бы новость не была так же неприятна для меня, как и для нее, я, может быть, получила бы удовольствие от ее оцепенения.

— Этого не может быть, — произнесла, наконец, Эмили тихим голосом. — Я не верю этому. Когда это случилось?

— Свадьба состоялась вчера. Сэм позвонил Корнелиусу прошлой ночью из Аннаполиса.

— Из Аннаполиса?

— Из Аннаполиса, Мэриленд.

— Я прекрасно знаю, — сказала Эмили холодно, — что Аннаполис в Мэриленде. Я только не могу понять, как Вики могла туда попасть.

Я кратко описала те немногие подробности, которые знала об этом побеге.

— Не могу понять, как ты не заметила, что Вики что-то замышляет, дорогая, — добавила я, не желая упустить возможности ответить на ее холодность. — Ты была с Вики, когда она встречалась с Сэмом в Париже, а молодые девушки никогда не скрывают страстного увлечения, они бесконечно рассказывают о любимом человеке любому, кто их слушает.

— Ты хочешь сказать, что Корнелиус винит меня в этой катастрофе? — спросила Эмили ледяным голосом.

— Нет, конечно, нет, Эмили, дорогая, но...

— Это не моя вина, если Вики была вынуждена выйти замуж за человека, в два раза старшего ее, лишь для того, чтобы уйти из дому!

— Эмили, ты намекаешь...

— Я ни на что не намекаю, я просто отказываюсь принимать на себя любой упрек за случившееся. Более того, я возмущена твоими обвинениями в том, что несу ответственность, поскольку все, что я делала, так это пыталась помочь вам, когда вы поняли, что решить проблемы Вики выше ваших возможностей.

— Я никогда этого не имела в виду...

— О, нет, ты имела. Пожалуйста, могу ли я поговорить с Корнелиусом?

— Он пишет объявление для прессы.

— Очень хорошо. Я поговорю с ним позже, когда успокоюсь. А ты пока можешь передать ему, что я надеюсь, он счастлив, что разрушил жизнь своей дочери.

— Эмили, Корнелиус не хотел, чтобы она вышла замуж за Сэма, — он передумал! Это известие его ужасно потрясло!

— Какой вздор! И ты этому веришь?

— Эмили!

— Ты думаешь, я не знаю собственного брата? И ты думаешь, я не знаю Сэма Келлера? Боже мой, я могла бы рассказать тебе некоторые истории из прошлого... но не стоит его ворошить. Я просто не сомневаюсь, что Корнелиус спланировал это от начала до конца, разумеется, при помощи Сэма. Я даже не хочу называть Сэма другом Корнелиуса. Сэм всегда дурно влиял на него. Если бы Сэма не было у него под рукой с его постоянным стремлением выполнить любое приказание, Корнелиусу и в голову не пришло бы проделывать некоторые из своих сомнительных дел. О, у меня нет иллюзий относительно Сэма Келлера! Я не хочу создавать впечатление, что отношусь к этому с предубеждением, но в конечном итоге он — немец, не так ли? А мы все теперь знаем, на что способны немцы!

— О, как не по-христиански ты рассуждаешь! — воскликнула я, не из желания защитить Сэма, а потому, что я не могла упустить возможности выразить ей свое возмущение. — Мы ведь должны прощать наших врагов! Или мы предоставим это Господу?

Эмили повесила трубку. Я налила себе немного кофе и обдумывала тот неприятный оборот, который я придала разговору, однако пришла к заключению, что она сама вынудила меня к этому. Еще оставалась надежда, что Эмили позвонит, чтобы извиниться, как только поймет, как некрасиво себя вела, и мы сможем поправить наши отношения, а Корнелиус не узнает, что мы поссорились.

Я тщетно задавала себе вопрос, о каком прошлом она упоминала, но, зевнув, подумала, что она имела в виду своего покойного мужа Стива Салливена, которого еще в тридцатые годы пьянство привело к гибели. Меня раздражало, что Эмили канонизировала своего мужа, который оставил ее и ушел к другой женщине, и ее намек, что Корнелиус и Сэм не всегда вели себя как мальчики из церковного хора, удивил меня не только своей глупостью, но и наивностью. Стив пытался вытолкнуть Корнелиуса из банка, который принадлежал Корнелиусу по праву. Это всем было известно. Разумеется, Корнелиусу пришлось защищаться и, вероятно, принять строгие меры, но в большом бизнесе, как на войне, не действуют обычные законы мирного времени, и что касается меня, я никогда бы не стала осуждать Корнелиуса за то, что он сделал все необходимое, чтобы выжить в этом банке. Во всяком случае, его деловой мир на Уолл-стрит меня не касался. А как же иначе? Меня совершенно не интересовало банковское дело. Это был мужской мир, и в нем мне не было места. Для меня имело значение лишь то, что у меня был любящий муж и, что бы ни случилось в. банке, он всегда оставался предан своей семье.

Когда мои мысли вернулись к семье, я подумала, что еще слишком рано сообщать Сильвии новость о замужестве Вики, но я решила позвонить Себастьяну в Кембридж. Себастьян только что закончил второй курс в Гарварде, где специализировался по экономике, но до сих пор не дал мне знать, когда вернется домой на летние каникулы. На прошлой неделе несколько раз я почти уступила желанию позвонить ему, но Себастьян не любил, чтобы я ему звонила без особой нужды, поэтому я твердо решила ждать, пока он не позвонит сам.

Когда я снова взяла трубку, мне пришло в голову, что единственным положительным аспектом побега Вики является то, что это дает мне прекрасный предлог спросить Себастьяна, когда он собирается приехать домой.

— Дорогой, это я, — сказала я нервно, когда он взял трубку. — Ты спишь?

— Да.

— О, извини. Я...

— Что случилось?

— Ну, это по поводу Вики, плохое известие. Я хочу рассказать тебе до того, как ты прочитаешь об этом в газетах. Она снова сбежала.

Наступило молчание.

— Вчера она вышла замуж за Сэма в Мэриленде. Корнелиус и я были ошеломлены, но, разумеется, мы ничего не можем поделать. Нам остается только мужественно переносить несчастье.

Молчание продолжалось. Мое сердце болело за него. Наконец я поспешно сказала:

— Дорогой, я так сожалею...

— Не надо. Хорошо, спасибо за звонок. — Линия отключилась.

— Себастьян... — Мне не удалось спросить, когда он приедет домой. Я обдумывала, звонить ли ему еще раз, но решила, что должна оставить его в покое, чтобы он смог прийти в себя от потрясения и разочарования. Я чувствовала себя подавленной. По всей видимости, в это утро мне суждено терпеть неудачи в телефонных разговорах, и я поняла, что новость настолько плоха, что ее удобнее сообщить письменно. Я позвонила горничной, надела свое самое модное черное платье и спустилась вниз писать письмо Эндрю.

Я любила своего младшего сына, но он никогда во мне не нуждался. Это, должно быть, явилось результатом естественного закона, управляющего человеческими отношениями: если ты отказываешься от ребенка с его рождения в погоне за любовью, ты не должна удивляться, когда твой ребенок ищет материнской любви у своей няни и считает тебя просто приятным гостем, который все время пристает к нему с поцелуями.

Однако, хотя мне было грустно, что лучшие годы детства Эндрю прошли без меня, я все же успокаивала себя тем, что на Эндрю, по-видимому, не отразилось, что он в раннем детстве воспитывался без матери. Он был любимцем не только своего отца, но и своей прекрасной няни, которая любила его как собственного сына. Поэтому, хотя он и рос без матери, он всегда был окружен комфортом и любовью. Вот Себастьян страдал без меня, поскольку был достаточно взрослым, когда я ушла из дому. Иногда я думаю, что сколько бы любви я ни отдавала Себастьяну, я никогда не смогу восполнить то, что некогда предпочла ему Корнелиуса.

Как-то я попыталась объяснить мальчикам, как была очарована, когда Корнелиус ворвался в мою жизнь, но это их не интересовало.

— Я не хотела вас бросать, — сказала я, и слова эти прозвучали неловко, поскольку эта тема все еще причиняла мне страдания. — Меня едва не убило то, что я была вынуждена вас оставить, но я была так беспомощна, как будто потеряла волю. Это было похоже на гипноз. Я не могла действовать иначе.

— Ну и что? — спросил Себастьян небрежно. — Ты же в конце концов забрала нас обратно. Какое это теперь имеет значение? Зачем ворошить прошлое и огорчаться снова и снова?

А Эндрю сказал:

— Вот так да, мама, это как в кино!

Я иногда спрашивала себя, а не легче было бы, если бы у меня были дочери, но мой опыт общения с Вики вскоре меня отрезвил. Я всегда испытывала затруднения при общении с сыновьями, возможно, потому, что в детстве отдалилась от них, и это оставило непреодолимую преграду, или, возможно, потому, что я так отчаянно хотела, чтобы они меня любили, вопреки всему, что я натворила. Раздираемая противоположными желаниями — окружить детей любовью, с одной стороны, и не дать Корнелиусу повода принять чрезмерное баловство за признак того, что я вознаграждаю себя за нерожденных детей, в своем отношении к сыновьям я была то сдержанной, то пламенно любящей.

«Дорогой Эндрю», — написала я в то утро, минут десять грызя ручку. Я не любила писать письма, за исключением писем Себастьяну. Чтобы подыскать правильные слова, я представила себе Эндрю, окончившего семестр в Гротоне. О чем он думает? Вероятно, об играх. Эндрю был таким непосредственным. Я видела его зеленые глаза с искорками, которых в моих глазах никогда не было, его темные волосы, падающие на лоб, его губы, изогнутые в радостной улыбке. Он был мечтой любой матери — счастливый, послушный, хорошо воспитанный восемнадцатилетний сын. Я гордилась Эндрю. Я не могла понять, почему мне так тяжело решить, что ему написать.

«Я думаю, ты не будешь удивлен, узнав, что Вики вышла замуж, — написала я после двух неудачных попыток. — Она вышла замуж за Сэма. Мы с Корнелиусом были очень удивлены, но отнеслись к ним доброжелательно. Не верь мрачным историям, которые ты можешь прочитать в газетах, так как журналисты обязательно что-нибудь напутают. Если ты захочешь поздравить Вики письменно, я уверена, ей будет очень приятно.

Надеюсь, занятия идут хорошо, осталось немного времени до твоего возвращения домой! Несомненно, тебе будет грустно уехать из школы, но как прекрасно ты проведешь здесь время и как нам будет хорошо вместе! Страстно желаю встречи с тобой, дорогой! Крепко целую...»

Я редко писала длинные письма. Я действовала по принципу, что мальчик в школе предпочитает получать короткие письма регулярно, чем длинные письма время от времени, и никто из сыновей никогда не выражал неудовольствия.

Меня охватило очень сильное желание написать Себастьяну, и как только письмо Эндрю было запечатано, я положила перед собой чистый лист бумаги и написала импульсивно:

«Дорогой! Я очень сожалею об этом глупом замужестве Вики, я знаю, как больно тебя это задело, но не сердись на Корнелиуса, потому что он на самом деле не одобрил этого. Когда он узнал о случившемся, он так ужаснулся, что с ним случился сильный приступ астмы. Я сердита на Сэма за то, что он сделал себя посмешищем, женившись на молодой девушке, и я очень сердита на Вики за ее столь несерьезное поведение, хотя, конечно, ей только восемнадцать, и она совсем неразумная, и это следует принимать во внимание. Дорогой, я знаю, ты, должно быть, очень подавлен, но, пожалуйста, смотри на все это с оптимизмом, если можешь. По крайней мере, мы хорошо знаем Сэма и можем быть уверены, что он создаст для Вики подобающие условия. Он ведь не какой-нибудь влюбленный мальчишка, который в жизни-то ничего не видел, кроме своей лачуги где-то в заштатном городке в Калифорнии. Кроме того, для меня полностью очевидно: этот брак долго не продлится! Я даю им пять лет самое большее, и сейчас думаю: к тому времени тебе исполнится двадцать пять и ты устроишься работать в банке, — вся ситуация будет выглядеть совсем по-другому.

Крепко целую, мой дорогой».

Перечитав письмо дважды, я тщательно его запечатала и затем собралась с силами, чтобы написать письмо Вики. После трех набросков, двух чашек кофе и четырех сигарет, которые я так редко курила, я написала следующее письмо:

«Моя дорогая Вики, я, разумеется, была удивлена, услышав о твоем замужестве, но, тем не менее, шлю тебе наилучшие пожелания. Этому способствует то, что все мы очень хорошо знаем Сэма и более чем осведомлены о его привлекательных качествах, которые делают его одним из самых завидных женихов в Нью-Йорке. Я уверена, многие девушки будут завидовать тебе.

Твой отец вполне смирился с этим известием, и ты можешь быть уверена, вас ожидает теплый прием, когда вы возвратитесь в Нью-Йорк. Как тебе известно, я вышла замуж такой же молодой, и порой мне не хватало советов старших относительно незнакомых аспектов супружеской жизни. Я знаю, в прошлом у нас были разногласия, но, пожалуйста, пойми, меня всегда глубоко затрагивало все, что с тобой происходит, и, как единственное дитя своего отца, ты занимала совершенно особое место в моей жизни. С нежной любовью».

Я чувствовала себя такой изнуренной после длительного напряжения, что у меня едва хватило сил вновь взять ручку, но я решила написать последнее письмо. Раздавливая в пепельнице сигарету, я решительно написала:

«Дорогой Сэм, у меня нет желания давать тебе советы, ты, очевидно, сам прекрасно справишься с бытовыми вопросами, но могу ли я предложить тебе и Вики остановиться у нас, когда вы вернетесь в Нью-Йорк? Бедный Корнелиус вынужден принять ситуацию, но он должен знать, что его дочь чувствует себя хорошо и счастлива. Я шлю вам наилучшие пожелания.

Сердечно ваша, Алисия».

Я послала по почте два последних письма на квартиру Сэма, и неделей позже, в пятницу вечером, дворецкий объявил, что мистер и миссис Келлеры прибыли к нам с визитом.

Сэм выглядел стройнее, энергичнее, глаза его блестели. Пресловутое обаяние Келлера было налицо. Вики, одетая в маленькое розовое платье, с бантом, завязанным сзади на ее вьющихся волосах, держала его за руку и смотрела на него с обожанием. Я ожидала увидеть некоторое подобие семейной идиллии, но это всепоглощающее блаженство ошеломило меня так сильно, что я потеряла дар речи. В панике я повернулась к Корнелиусу, но увидела с ужасом, что у него также отнялся язык.

К счастью, Сэм, как обычно, нашел правильные слова, чтобы помочь нам всем сгладить возникшую неловкость, и через несколько минут я способна была искренне сказать Вики:

— Ты выглядишь изумительно, дорогая. Я никогда не видела тебя такой счастливой.

— Как она хороша! — вздохнул Сэм.

Неприятное волнение, которому нет названия, заставило мои пальцы крепко сжаться в кулаки. Я видела, как его рука обвилась вокруг нее, когда они сели на кушетку, видела, как она прильнула к нему и, улыбаясь, смотрела ему в глаза.

— Я не могу понять, почему так долго нет Каррауэйя с шампанским, — сказала я быстро Корнелиусу, когда он встал. — Может, мне...

— Да, позвони. — Корнелиус непостижимым образом тоже оказался на ногах, как будто не мог больше сидеть. Мы посмотрели друг на друга с удивлением и сели опять. К моему ужасу, я поняла, что забыла позвонить.

— Здесь есть пепельница, Алисия? — спросил Сэм небрежно, открывая портсигар.

Я использовала этот новый предлог, чтобы встать, но, когда принесла Сэму пепельницу, пристально посмотрела на него, пытаясь понять, инсценировал ли он это умышленно, чтобы вывести меня из замешательства. Но не смогла понять. Он улыбался Вики и, казалось, не заметил пепельницы, которую я поставила на стол перед ним.

— Ну, дорогая, покажи Нейлу и Алисии фотографии, которые мы сделали на Бермудах! — Он повернулся к нам, чтобы пояснить. — Я взял напрокат яхту, которая доставила нас в Аннаполис в то утро, после того как мы поженились.

— О, было так романтично! — произнесла Вики мечтательно. — А когда мы прилетели на Бермуды, мы нашли пляж, такой роскошный.

— Не собираешься ли ты курить, Сэм? — спросил Корнелиус. — В последнее время моя астма сильно разыгралась.

Мои ногти глубже впились в ладони. Я внезапно поняла, что должна обращаться с Сэмом и Вики с большей теплотой, хотя, почему это так важно, я не имела представления.

— О, не будь смешным, Корнелиус! — воскликнула я. — Конечно, Сэм может закурить сигарету! Я включу кондиционер, чтобы вытянуть дым. Да, Вики, дорогая, покажи нам все эти восхитительные снимки, мне очень хочется их увидеть. Погода была хорошая? Бермуды — это просто рай! Я вспоминаю, это одно из твоих любимейших мест, так, Сэм?

Сэм начал рассказывать своим глубоким голосом о Бермудах, в то время как Вики пустила снимки по кругу. Я как раз попыталась в третий раз поймать нить разговора, когда вошел Каррауэй с шампанским.

— Итак! — преувеличенно громко сказала я, когда мы подняли бокалы. — За счастливую супружескую жизнь!

— Мы вам желаем всего наилучшего, — добавил Корнелиус нежно, и, к моему облегчению, я поняла, что он успокаивается.

— О, благодарю вас! — сказал Сэм с теплейшей, самой пленительной улыбкой. — Мы признательны за это, правда, дорогая?

Я заметила, что все выпили одинаково быстро.

— А также и вам всего наилучшего! — сказал Сэм, дав, наконец, волю своему очарованию, чтобы овладеть ситуацией. — Благодарю за то, что вы устроили нам такой замечательный прием, и за то, что были так необыкновенно щедры и поняли... нет, я имею в виду не это! Я искренне благодарю! Далее, я обязан вам, прекрасным людям, принести извинения за временное нарушение вашего душевного спокойствия, ведь так оно и было, не правда ли? Будем называть вещи своими именами. Но имея в виду все, что нам пришлось пережить, я не вижу, как иначе я мог бы поступить, кроме как похитить ее как юный Ромео. Я знал, что вы оба возражали бы, если бы я пришел к вам и сказал: «Послушайте, как это ни странно, но я действительно хочу жениться на вашей единственной, прекрасной, обворожительной дочери». И будь честен, Нейл, ты еще сомневаешься в моей искренности, да? Но ты не сомневайся. Я люблю Вики, и она любит меня, и мы будем самой счастливой парой во всем Нью-Йорке.

И что удивительно, я поверила ему.

После ухода Келлеров Корнелиус вернулся в библиотеку поработать, но позже из окна своей спальни я видела, как он вышел из дома со своим телохранителем. Он был одет по-домашнему: в белой тенниске, тапочках и голубых джинсах, и я знала, что он собрался к той женщине в Гринвич-Виллидж. «Кадиллак» выполз из ворот; их створки захлопнулись, и, резко отвернувшись от окна, я вышла из комнаты и отправилась бродить по дому.

Дом был очень большой, и мне предстоял долгий путь. Расположенный на углу квартала Пятой авеню, дом возвышался над Центральным парком, хотя главный вход во двор находился на перпендикулярной улице. Пол Ван Зейл построил дом для Сильвии в 1912 году, и после его смерти в 1926 году этот дом со всем остальным состоянием Ван Зейла перешел к Корнелиусу; Ирония заключается в том, что, хотя Корнелиус втайне не любил этот дом, — тяжелая архитектура в европейском стиле едва ли соответствовала его вкусам, — он упорно отказывался продать его. Этот дом был для него символом власти, органичным дополнением к его величественному банку в стиле Ренессанс на пересечении Уиллоу-стрит и Уоллстрит, и так мы остались жить здесь, даже теперь, когда дети выросли. Я не возражала. Я всегда жила в громадных мрачных домах, наполненных антиквариатом. Мой отец, Дин Блейс, сверстник Пола, также был банкиром инвестиционного банка и обладал изысканным вкусом по части домов, и даже после того, как я вышла замуж за Ральфа, ничего не изменилось. Отец подарил нам дворец, наполненный антикварными предметами, в Олбани, где Ральф начинал свою политическую карьеру.

Продолжая прогуливаться по коридорам дворца Ван Зейла, я оказалась в пустой детской. Вивьен, первая жена Корнелиуса, задумала детскую, когда была беременна, однако, поскольку они с Корнелиусом разошлись до рождения Вики, эта комната пустовала, пока я не переехала жить к Корнелиусу. Тогда Себастьян жил в детской несколько недель, пока судья не объявил меня неподходящей матерью и присудил передать опеку Ральфу. Через несколько лет я пыталась превратить детскую в комнату для игр, но дети предпочитали играть в комнате с французскими дверями, открывающимися в сад. С детской нам всегда не везло, и теперь, когда ею не пользовались, она стала грязной и заброшенной.

Я села на маленький стул около лошади-качалки и на некоторое время задумалась. Возможно, стоило распорядиться, чтобы детскую отремонтировали заново и обставили. Я не сомневалась, что в течение этого года у Вики родится ребенок.

Я машинально встала, точно так же как мы с Корнелиусом встали при виде счастливой пары, чья гармония для нас была недостижима. Теперь я могла понять то неприятное чувство, которое продолжала до сих пор скрывать. Я завидовала женщине, муж которой так уверенно доказал свою любовь, что она превратилась в самую сияющую жену, которую я когда-либо видела.

Я презирала себя за завистливость. Затем я поняла, что ненавижу Вики, поскольку это она заставила меня дать волю такому разрушительному постыдному чувству. Я взяла себя в руки. Правда заключалась не в том, что я ненавидела Вики, а в том, что я ее не понимала. Я не понимала, почему она никогда не считала меня матерью, в то время как ее собственная мать совсем не годилась для этой роли. Я не понимала, почему она чувствовала себя дома несчастной, когда я из кожи лезла, чтобы быть доброй и терпеливой. Я не понимала, как она могла обратить внимание на Сэма Келлера, если Себастьян любил ее так сильно. Я совсем не понимала ее. Я становилась очень несчастной из-за этой загадки, недоумения, которому, казалось, никогда не суждено разрешиться.

С большим усилием я сделала еще одну попытку стать благоразумной. В прошлом я старалась для Вики изо всех сил, но сколько можно? Что касается будущего, то, вероятно, теперь, когда она ушла из дома, дела у нас пойдут гораздо лучше. На самом деле, если только я смогу превозмочь свою глупую, унизительную зависть, не будет причины, которая помешает нам добиться наилучших отношений.

Я помнила, как Вики всегда старалась подчеркнуть, какую я веду пустую жизнь. Я понимала, что необходимо изменить свою жизнь, но легче сказать, чем сделать. Что могла я сделать, чтобы моя жизнь стала более интересной? О моих ежегодных благотворительных показах моделей всегда хорошо отзывались в прессе, но в основном я не люблю благотворительность, поскольку слишком застенчива и у меня не хватает организаторских способностей. Моя секретарша, которая была очень расторопна и всегда терпелива со мной, а я, по возможности, старалась ей не мешать, имела карт-бланш в управлении всеми моими благотворительными делами. Я неумна, поэтому не было никакого смысла брать небольшие утренние уроки французского языка или послеобеденные уроки игры в бридж. Я не музыкальна и, хотя хорошо рисую, я не вижу, как могла бы украсить свою жизнь, проводя больше времени за этюдами. Я подумала, может, стоит больше встречаться с людьми, но, будучи женой Корнелиуса, мне приходилось встречаться с большим количеством людей и посвящать большую часть времени и энергии тому образу жизни, которого требовало мое положение. Я иногда думаю, что было бы, если бы я встречалась с людьми, которых интересовала бы я сама, а не то, что я жена Корнелиуса, но эта мысль казалась далекой, граничащей с фантазией. Я была женой Корнелиуса. Меня вполне устраивало подобное положение.

Но Корнелиус завел любовницу. И моя жизнь с ним была пустой. Мне предстояло строить свою жизнь самостоятельно, и это оказалось так трудно, ведь я всегда зависела от других. Я была дочерью своего отца, женой Ральфа, матерью Себастьяна, женой Корнелиуса... и теперь, очевидно, должна стать чьей-то любовницей. Нет никакого смысла продолжать отказываться от этой идеи. Мне стало ясно, что в интересах каждого из нас, я должна положить конец одиночеству, которое делает меня нервной и озлобленной.

Я сказала себе спокойно, словно это было самой естественной вещью на свете: «У меня будет любовная связь». Затем я сказала горячо: «Я должна». Но когда я подумала о Корнелиусе, стройном и гибком, в своих голубых джинсах, голос в моей голове закричал в отчаянии: «Я не могу, я не могу...»

— У тебя все в порядке? — спросил Корнелиус.

— О, да! Просто прекрасно! Сегодня мне позвонил Себастьян. Он приезжает домой завтра.

— Угу. Замечательно. Ну, если ты извинишь меня...

Я почувствовала облегчение оттого, что можно перестать заниматься неразрешимыми проблемами. Я решила, что обдумаю их как-нибудь потом, в конце лета, когда мы вернемся в город после августовского отпуска в Бар-Харборе. Между тем я была возбуждена и заинтригована. Наконец мне что-то предстоит в будущем.

Мой первый муж считал Себастьяна тупым, потому что мальчик начал поздно говорить и вначале отставал на уроках, но когда я смогла больше времени уделять сыновьям, я купила специальные книги, чтобы помочь Себастьяну учить буквы и цифры, и тогда поняла, что он умный. Другие это поняли позже, а я узнала первой. В детстве он немного косил, а зубы выступали вперед. Корнелиус считал его некрасивым; на самом деле он никогда об этом не говорил, но я заметила, как часто он лестно отзывался о внешности Эндрю, в то время как о Себастьяне никогда не упоминал. Однако я нашла в Нью-Йорке самого лучшего доктора, чтобы прооперировать его слегка косящий глаз, и самого лучшего дантиста, чтобы выровнять его зубы, и когда у Себастьяна, подобно многим юношам, появились прыщи, я не стала, как Корнелиус, говорить: «Он вырастет и это пройдет!», я просто отвела Себастьяна к лучшему специалисту по кожным болезням, в результате у него чистая кожа, рост шесть дюймов, привлекательные темные глаза и улыбка, показывающая ровные зубы. Я все еще восхищаюсь тем, каким он стал взрослым и сильным. Иногда, когда я вижу его после долгой разлуки, я едва могу поверить в чудо, что это мой сын, живое напоминание того незабываемого времени, когда я чувствовала себя важной персоной, Алисией Блейс Фоксуорс, одаренной, удачливой, особенной.

В то утро, когда он должен был приехать домой, я сделала прическу, надела новый белый льняной костюм с новой черно-белой в горошек блузой. Юбка, уже и короче, чем по моде прошлого сезона, подчеркивала мою стройную фигуру, и я осталась довольна, что мои старания похудеть не пропали даром. Выбрав маленькую черную шляпку, я нашла свою элегантную черную сумочку и перчатки и направилась на станцию в новом лимонно-желтом «кадиллаке» Корнелиуса.

Поезд опоздал на десять минут. Я стояла около контрольного барьера и даже, когда поезд прибыл, пыталась скрыть волнение, так как боялась смутить Себастьяна неумеренным выражением любви.

Себастьян не любил внешних проявлений чувств.

Когда я увидела, что он идет ко мне, я подняла руку в знак приветствия, мимоходом улыбнулась и сделала небольшой шаг вперед. Мне казалось, что мое сердце вот-вот разорвется от счастья. На нем был измятый летний костюм с его любимым галстуком, который следовало давно почистить; шляпы на голове не было. Потрепанный старый чемодан в руке, возможно, был тяжелым, но он нес его так легко, как женщина сумочку.

— Привет, дорогой, — сказала я небрежно. Я знала: всегда лучше выглядеть чуть-чуть холоднее, чем на самом деле. — Как ты поживаешь? — Я вынуждена была встать на цыпочки, чтобы его поцеловать, поскольку он был слишком высок.

— Хорошо.

Мы шли к машине в дружеском молчании.

— Боже, — сказал Себастьян, когда увидел кадиллак, — какой ужасный цвет.

— Корнелиусу он нравится. Chacun à son goût[9]!

— Не будь слишком высокого мнения о его вкусе. Почему, черт возьми, он не купит приличный «роллс-ройс»?

— Дорогой, ты ведь знаешь, Корнелиусу нравится поощрять развитие американской промышленности!

— Я думал, в настоящее время общая идея заключается в том, чтобы вливать деньги в Европу. Боже мой, какое ужасное место Нью-Йорк — посмотри! Посмотри на всех этих грязных и безмозглых людей, на жалкие улицы! Какие груды отбросов!

— В Филадельфии хуже, — сказала я, повторяя нью-йоркскую шутку.

— Где это?

Мы засмеялись, и когда мы вместе сидели в машине, я не могла удержаться, чтобы не наклониться и еще раз поцеловать его.

— Приятно видеть тебя снова, дорогой.

— Угу. Какие планы? Как обычно? Есть хоть малейшая надежда, что Корнелиус отметит большую семейную вакханалию Четвертого июля и пораньше уедет в Бар-Харбор?

— О, дорогой, ты же знаешь, Корнелиус чтит американские традиции!

— Эмили и компания приезжают?

— Четвертого июля? Да, конечно!

— И Скотт?

— Думаю, что да.

— Слава Богу. Наконец здесь будет хоть одна личность, с которой интересно поговорить.

— Дорогой, ты не должен говорить такие вещи!

— Кто еще приезжает?

— Ну...

— Сэм и Вики?

— Да. О, дорогой...

— Забудь об этом. Я не хочу говорить о ней.

Поездка продолжалась в молчании. Я хотела крепко пожать ему руку, чтобы утешить его, но поняла, что этого делать не стоит. Когда мы прибыли домой, Себастьян тотчас же ушел в свою комнату, закрыл дверь и поставил пластинку «Тангейзера», и только в шесть часов я смогла собраться с духом и побеспокоить его.

— Корнелиус вернулся, дорогой, — сказала я, легко постучав в дверь. — Не хочешь ли ты спуститься вниз и поздороваться?

Себастьян раздраженно вышел из комнаты и молча спустился тяжелой поступью в золотую комнату, где Корнелиус просматривал «Пост».

— Привет, Себастьян!

— Привет.

Они пожали друг другу руки. Они были совершенно разными: Корнелиус светлый и стройный, Себастьян темный и коренастый. Себастьян был выше на несколько дюймов.

— Как поживаешь?

— Прекрасно.

— Хорошо доехал?

— Да.

— А как Гарвард?

— В порядке.

— Великолепно.

Молчание. Я нажала на звонок.

— Чего бы тебе хотелось выпить, Себастьян?

— Пива.

— Хорошо. — Мы ждали. С облегчением я нашла, о чем поговорить. — Дорогой, расскажи Корнелиусу, что ты думаешь об экономическом положении, например, о плане Маршалла?

Вечер прошел без особой неловкости, и в девять тридцать Корнелиус извинился, сказав, что хочет пораньше лечь спать.

— Ты произвел глубокое впечатление своими знаниями, дорогой! — сказала я Себастьяну, как только мы остались одни. — Корнелиус был так поражен, могу тебе сказать.

— Может быть. — Он нетерпеливо заерзал.

Я подумала, что он хочет вернуться в свою комнату дослушать «Тангейзера».

— Ты хочешь пойти спать, дорогой? — спросила я, чувствуя себя обязанной дать ему возможность уйти, если он хочет. Я не хотела быть назойливой.

— Пожалуйста, перестань называть меня все время «дорогой». Раз уж дала мне такое безобразное имя, как Себастьян, будь добра его использовать.

— Конечно! Извини меня. Странно, как эти дурацкие обращения становятся автоматическими. — Я улыбнулась ему и подумала: так сильно любить и безответно. Я машинально осмотрела комнату, как будто в темноте мог кто-то скрываться.

— С тобой все в порядке, мама?

— Да, конечно. А что?

— Ты чем-то обеспокоена.

Значит, даже Себастьян это заметил. Такого унижения я не ожидала.

— Все хорошо, — сказала я спокойно, но яснее, чем когда-либо почувствовала, что неотвратимо приближался тот день, когда у меня не будет другого выбора, кроме как снова вернуться к проблемам, которые так и оставались нерешенными.

— У тебя все в порядке, Алисия? — спросил Кевин Дейли.

Мы сидели на террасе летней виллы Корнелиуса в Бар-Харборе двумя месяцами позже. Корнелиус не получил в наследство летний дом Пола, но позднее он приобрел очень похожий дом по соседству. Выдержанный в стиле средиземноморской виллы, дом состоял из тридцати замечательных комнат, а десять акров благоустроенных садов спускались к морю. Каждое лето я останавливалась здесь с детьми, в то время как Корнелиус проводил с нами столько времени, сколько позволяла ему работа, и каждое лето сюда приезжала из Огайо Эмили со своими двумя девочками, чтобы провести каникулы. Так как ее дочки остались без отца в раннем возрасте, Корнелиус считал, что он должен уделять особое внимание своим племянницам, а они, в свою очередь, воспитывались так, что видели в нем своего второго отца, тем более что родного отца они не помнили.

Так как Корнелиусу всегда нравилось общество детей и помогать сестре он считал своим долгом, я не была против этого, хотя за лето, проведенное с Эмили, я часто доходила до изнурения, однако меня удивляло, что Корнелиус заботился и о приемных детях Эмили. Стив Салливен, бывший муж Эмили, оставил ее. У него были еще два сына от прежнего брака; младший, Тони, погиб на войне, а старший, Скотт, любимец Корнелиуса, работал в его банке.

— А почему нет? — спрашивал Корнелиус. — Почему я должен относиться к нему с предубеждением из-за Стива?

Я не пыталась спорить с ним, но меня поражала эта христианская добропорядочность и абсолютное благородство духа. Все знали, что у Корнелиуса была основательная причина ненавидеть Стива, и мелкий человек постарался бы не иметь ничего общего с детьми Стива, кроме тех, которые приходились ему кровными родственниками через Эмили. Однако Корнелиус проявил милосердие и в 1940 году даже взял на попечение трех детей Стива от последней его любовной связи, от его брака с англичанкой Дайаной Слейд. Во время войны Эмили заботилась о них, и Корнелиус всегда помогал им. Почему он проявлял заботу о них, я не могла понять, тем более что это трудные дети, и я думаю, что даже Эмили с ее терпеливым характером была довольна, когда они выросли настолько, чтобы вернуться в Европу для завершения образования в английском пансионе. В течение первых двух лет после войны они проводили летние каникулы с нами в Бар-Харборе, но как только близнецы Эдред и Элфрида достигли восемнадцатилетия в январе 1948 года, они больше не ездили в Америку, и банковские чеки, которые Корнелиус так щедро послал им ко дню рождения, были возвращены ему.

— Я полагаю, они поняли, что я и так слишком долго терпел их общество, — сказал Корнелиус, но я понимала, что он обижен.

— Я думаю, это показывает, как они чудовищно неблагодарны, — я не могла удержаться, чтобы не сказать этого Эмили, на что она ответила только:

— Становиться взрослым не всегда легко, особенно если ты потерял родителей в раннем возрасте.

В противоположность английским Салливенам, все американские Салливены оставались преданы Корнелиусу и спешили показать ему свою привязанность и благодарность. В тот момент, когда я сидела на террасе с Кевином в Бар-Харборе, они играли в теннис с Эндрю на корте внизу. Эндрю в паре с Рози, старшей дочерью Эмили, а Скотт, который прибыл из Нью-Йорка на долгий уик-энд, играл в паре с Лори, ее младшей дочерью. Что касается остальных членов семьи: Себастьян, как обычно, ушел куда-то один, Эмили наносила визит в местное отделение Красного Креста, а Корнелиуса позвали к телефону, так что на террасе мы были с Кевином одни. Кевин остановился с друзьями в Норс-Ист-Харборе и приехал навестить нас на один день.

— Да, я чувствую себя прекрасно, Кевин. Меня вообще ничто не волнует...

Кевин был ирландцем по происхождению. У него были густые темные волосы, блестящие глаза и широкая обаятельная улыбка. Двенадцать лет назад он перестал появляться на вечеринках с бесчисленными красотками, и стало известно, что в его доме на Гринич-Виллидж с ним живет молодой актер. Жизнь с актером продолжалась не больше, чем флирт с хорошенькими девушками, но теперь весь Нью-Йорк узнал о вкусах Кевина Дейли, и бедный Корнелиус, который любил Кевина, но, естественно, не одобрял его гомосексуальных наклонностей, был сильно смущен этим инцидентом.

В последнее время мы редко встречались с Кевином в обществе, однако я всегда восхищалась его прекрасным домом и радовалась, когда раз в году нас приглашали на обед. Мне нравились пьесы, которые он писал, хотя, когда я потом читала обзоры, я спрашивала себя, понимала ли я в действительности, о чем эти пьесы. Кевин писал верлибром, но мне это не мешало, потому что актеры произносили строки как обычный разговор. Сюжеты были обычно печальными, но я обожала сентиментальные истории. Женщины в его пьесах обычно были очень хорошо изображены.

— ...По крайней мере... Ну, нет, Кевин, ничего не произошло. Действительно ничего.

Из трех юношей, которых очень давно Пол Ван Зейл выбрал для Корнелиуса в качестве товарищей на время каникул, Кевин мне нравился больше всех. Я никогда полностью не доверяла ни очарованию Сэма, ни изысканности Джейка Рейшмана, но непосредственность Кевина всегда позволяла мне чувствовать себя с ним непринужденно.

— Просто мне так нравится проводить здесь лето с детьми, — сказала я, пытаясь своим небрежным ответом отвести его подозрение, что что-то не так, — а теперь мне не хочется возвращаться в Нью-Йорк.

— Ты шутишь! — произнес Кевин добродушно, наливая себе еще виски и предлагая мне херес. — Я начинаю сходит с ума, если покидаю Нью-Йорк надолго. Вот и сейчас у меня такое чувство, будто что-то случилось. Я надеюсь на Бога, что дом не сгорел дотла. Хочу позвонить Моне, как только Нейл закончит телефонный разговор.

— Мона?

— Моя теперешняя квартирантка. О, ты должна встретиться с Моной, она такая забавная! Ты не хочешь больше хереса? Ты когда-нибудь пробовала виски «Уайлд Тюрки». Помогает удивительно, если ты чувствуешь себя немного подавленной.

Я как-то ухитрилась засмеяться, но, пока я смеялась, мне захотелось плакать. Это происходило потому, что он был искренне обеспокоен. Я подумала, какой он доброжелательный, беспокоится о ком-то, всего лишь о жене своего старого друга.

Сделав громадное усилие, чтобы сохранить небрежный тон, я сказала спокойно:

— Я воспитана на том представлении, что джентльмены пьют шотландское виски, южане — пшеничное виски и леди, если они вообще пьют, — херес или, если они очень современны и живут в Нью-Йорке, — коктейли с джином... — Но все это время, пока я говорила, я мучительно гадала, с каких пор живет у него Мона. Мне стало ясно, что Корнелиус, должно быть, снял своей польской любовнице квартиру, как только я дала согласие, и внезапно мир для меня стал мрачным, а смех, доносящийся с теннисного корта, казался бессердечным и насмешливым. Когда я вернусь в Нью-Йорк, я останусь почти совсем одна. Себастьян уедет в Гарвард, Эндрю получил назначение в военно-воздушные силы, что поможет ему осуществить мечту стать пилотом, а Корнелиус будет проводить большую часть времени на Уолл-стрит. Я буду совершенно одна, ничего не делать, никуда не ходить и не видеть никого, никого, никого!

— О, Кевин! — воскликнула я в отчаянии, но ничего не могла больше сказать.

— Жизнь иногда ужасна, правда? — заметил Кевин. — Ты когда-нибудь чувствуешь, что тебе хочется схватить топор и разбить вдребезги все поблизости? Мне хочется это сделать, но, к сожалению, здесь нечего разбивать. Моя личная жизнь в данный момент похожа на Хиросиму после бомбардировки.

— Я... — Я хотела высказаться, но ничего не получилось.

— Конечно, первую вещь, которую я разбил бы на твоем месте, это твой мрачный дом на Пятой авеню. Я всегда глубоко сочувствовал, когда тебе пришлось обручиться с этим мавзолеем, после того как ты вышла замуж за Нейла! Теперь, когда дети выросли, не можешь ли ты заставить его продать этот дом, чтобы ты могла выбрать дом по собственному вкусу? Представь себе, какое удовольствие ты получишь от уютного дома, и как замечательно было бы отделаться от всех этих нелепых антикварных вещей и приобрести такую обстановку, какую ты хочешь! Я думаю, ты заслуживаешь некоторого вознаграждения, Алисия, ты была все эти годы такой восхитительной миссис Ван Зейл, — я думаю, настало время изменить что-то в жизни. Теперь твоя очередь выразить саму себя, и когда я говорю «саму себя», я не имею в виду миссис Ван Зейл, я имею в виду твое я, Алисия, — как твое девичье имя?

— Блейс.

— Алисия Блейс. Ты же просто погребена заживо в этой ужасной могиле на Пятой авеню! Боже, если бы у меня был динамит, я собственноручно взорвал бы все это, чтобы освободить тебя.

Я засмеялась. Мои глаза были полны слез, но он не заметил этого, так как я постаралась смотреть вниз, на руки. С теннисного корта снова раздался взрыв смеха, но я едва слышала его. Даже когда Корнелиус вернулся на террасу и Кевин, извинившись, ушел позвонить, я вряд ли это заметила, поскольку теперь мои проблемы встали передо мной совершенно под другим углом, и такой аспект проблемы заворожил меня.

Я поняла теперь, что не должна стать любовницей некоего мужчины лишь для того, чтобы сделать жертвенный жест, целью которого является облегчение моей жизни и жизни других, и что мне еще рано прибегать к последнему средству ценой утраты собственного достоинства. Ведь правда состояла в том, что миссис Корнелиус Ван Зейл не унизит себя до того, что начнет новую жизнь в качестве любовницы какого-нибудь мужчины. Вместо этого Алисия Блейс самоутвердится, заведя себе любовника.

Это совершенно другое.

Если я заведу себе любовника, а не стану любовницей, я буду играть активную, а не пассивную роль. Я буду диктовать условия, а не подчиняться кому-то, так как этот шаг я сделаю сама, мне не нужна посторонняя помощь. Я должна выбрать мужчину сама. Я должна сама устраивать свидания, я, возможно, должна даже соблазнить его. Ситуация была ужасная, но это была моя ситуация, я сама ее создала.

Я запаниковала: я не могла сделать этого, я не могла остаться одна, без посторонней помощи, мне не хватало храбрости.

Но затем я вспомнила слова Кевина: «Теперь твоя очередь, Алисия!» — и подумала, почему я должна быть несчастна, когда все остальные счастливы и довольны? Почему? И эта искра раздражения придала мне храбрости, в которой я нуждалась.

Я впервые начала думать не о мужчине, который, может быть, снизойдет и заинтересуется мной ради собственного развлечения, а о мужчине, который мог бы взять на себя роль, которую я для него определила.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Каждый знает, что мужчине легко найти себе любовницу. Но для женщины, особенно такой, как я, ситуация гораздо труднее.

Нью-Йоркское общество славится свободой нравов. Циничная шутка, это единственный способ установить, что мужчина и женщина не спят вместе, будучи мужем и женой. Я по своей природе не склонна к случайным связям, и два мужа были единственными мужчинами в моей жизни. Я никогда не стану одной из тех ослепительных женщин, которые могут заманить в сети мужчину, просто предложив ему огня.

Когда в этот вечер я принимала ванну перед ужином, я ясно поняла, что решать надо две отдельные проблемы. Первая состоит в том, что мой темперамент и мой скудный опыт мешают мне проявить инициативу в завязывании любовной связи, а вторая, что не существует мужчины, которого бы я хотела. Я решила заняться последней проблемой в первую очередь и сделать решительную попытку представить себе, каким должен быть этот мужчина. Очевидно, он должен принадлежать к моему социальному кругу; было бы смешно приложить столько усилий и обольстить слугу, почтальона или продавца из Мэйси[10]. Очевидно также, что это должен быть человек женатый, но те мужчины, с которыми я знакома, это мужья моих подруг, не могу же я завести роман с кем-то из них. В действительности у меня нет близких подруг, моя застенчивость всегда мешала мне завязать дружеские отношения, но есть несколько женщин, которым я симпатизирую. Оставались только мужья мимолетных знакомых, а идея искать кандидата среди посторонних казалась немыслимой.

Я добавила в ванну горячей воды и задумалась, но постепенно, по мере того как я взвесила все за и против, положение прояснилось. Я спросила себя, почему новое знакомство пугает меня, ведь большинство женщин предпочитают иметь любовника, не связанного с их повседневной жизнью, и я поняла, что боюсь сплетен о Корнелиусе. Если вы не были жертвой газетных сплетен, вы не можете представить себе, к чему может прибегнуть жертва, лишь бы избавиться от внимания журналистов, а с тех времен, когда я оставила Ральфа и ушла к Корнелиусу, я стала высоко ценить честь семьи, которая при любых обстоятельствах не должна пострадать. Газетные репортеры зорко наблюдали за нами, так как мы были очень богаты, еще довольно молоды и были родителями одной из самых красивых наследниц Америки, и, хотя наша тихая семейная жизнь давала минимум пищи для репортеров, я всегда осознавала, что эти стервятники готовы наброситься, стоит лишь сделать неверный шаг. Побег Вики с тем юнцом стал в два раза более неприятным после того, как эта новость была грубо разукрашена всеми бульварными газетами.

Итак, поскольку мое общественное положение отличается от положения большинства женщин, мой выбор должен также быть иным. На самом деле у меня нет выбора, и я могу рассматривать всего один вариант. Я должна найти мужчину, который будет не только хранить молчание обо мне среди друзей, но и как-то противиться разговорам в мужской комнате «Клуба никкербокеров»: «Послушайте, у Корнелиуса Ван Зейла наверняка есть проблемы!» Образ моего любовника, наконец, попал в фокус. Он должен быть не просто другом Корнелиуса, а союзником, который будет всегда лояльным к нему, а в Нью-Йорке существуют только три человека, которым Корнелиус доверяет абсолютно. Сэм — неподходящий кандидат. Кевин не сможет помочь мне.

Остается лишь Джейк Рейшман.

Я выбралась из ванны, завернулась в самое большое полотенце, которое нашла, но позднее, сидя за туалетным столиком, когда горничная расчесывала мне волосы, я снова подумала о Джейке. Его преимущество заключалось в том, что я чувствовала, что могу абсолютно доверять ему, как доверяю Корнелиусу. Он светский человек, женат пятнадцать лет и известен как примерный семьянин. Очевидно, такой человек не только с ужасом относится к сплетням, но и умеет с максимальным вкусом и здравым смыслом вести подобные дела.

Разумеется, он еврей, но я не хотела думать об этом.

Я думала об этом. На минуту мое воспитание на восточном побережье среди американской аристократии одержало верх, но затем я вспомнила, куда привел Германию антисемитизм, и мне стало стыдно. Если отбросить унизительные предрассудки, привитые мне в детстве, остается признать, что Джейк — один из немногих мужчин, кого я, может быть, смогу считать физически привлекательным.

Следующим препятствием, о котором я думала, когда отпустила свою горничную и искала ожерелье в шкатулках для драгоценностей, было отсутствие возможности поговорить с ним наедине. Когда бы я его ни видела, он был обычно со своей женой, очень печальной женщиной, которая мне никогда не нравилась, и я подумала, что было бы неразумно позвонить ему или написать домой. Поехать к нему в банк — об этом не может быть и речи. Я должна планировать свои действия очень тщательно. Я не могу совершить ошибку.

Я спустилась вниз к ужину.

— Корнелиус, дорогой, а когда открывается выставка в музее искусств Ван Зейла? — спросила Эмили, изящно подцепив вилкой кусок жареной утки.

— Она открывается в понедельник, после Дня труда. Я подготовил коллекцию примитивистов, нескольких хорошо известных художников и одного или двух новичков.

— Какая жалость, что я не могу остаться в Нью-Йорке посмотреть ее! — сказала Эмили. — Это выпадает на середину моей поездки для пополнения благотворительных фондов для перемещенных лиц Европы.

— Я не выношу американских примитивистов, — воскликнула ее дочь Лори, высокая шумливая девушка шестнадцати лет с блестящими темными волосами и сверкающими голубыми глазами. — Мне нравятся большие яркие картины Рубенса, на которых изображены мужчины без одежды!

— Лори! — сказала ее сестра Рози с отвращением. — Как ты можешь быть так вульгарна?

— Ты не думаешь, что Рубенс предпочитал рисовать обнаженных женщин? — весело спросил Скотт.

— Ты путаешь Рубенса с Микеланджело, Лори!

— О, я не выношу Микеланджело! Его ангелы похожи на гермафродитов!

— Достаточно, Лори, дорогая, — резко сказала Эмили.

— Конечно, ангелы — гермафродиты, — поддержал Скотт свою сводную сестру.

— Ангелов нет, — заметил Себастьян, жуя утку.

— Абсурд! — возмутился Скотт. — Они существуют в воображении.

— Это не делает их реальными!

— Реальность — это только то, что осознает разум.

— Но...

— О, я ненавижу эти интеллектуальные дискуссии, — вмешалась Лори. — Передай, пожалуйста, соль, Эндрю.

— Ты так нетерпима, Лори! — воскликнула Рози.

— Совсем нет! Просто мне не нравятся американские примитивисты. Почему ты интересуешься ими, дядя Корнелиус? Я думала, тебя привлекают только ужасные красные пятна, раскрашенные грязными черными линиями, изображенные на картинах Пикассо.

— Не путаешь ли ты Пикассо с Кандинским? — спросил Скотт.

— Я думаю, Кандинский играл за «Цинциннати редс», — сказал Эндрю. — Между прочим, что такое американские примитивисты?

— О, Боже, — вздохнул Себастьян.

— Эндрю шутит! — заметила Эмили со смехом.

— Слабая надежда, — ответил Себастьян.

— Корнелиус, — спросил я, — когда, ты говоришь, открывается выставка? Я не помню, чтобы видела ее в моем календаре.

— Ну, она должна быть там! Моя секретарша говорила твоей...

— Мне нравятся американские примитивисты, — улыбнулась Рози. — У них такие чистые, невинные линии.

— Очаровательно, — согласилась ее мать, — но мне нравится реалистическая живопись.

— Будет ли большой прием перед открытием? — спросила я Корнелиуса.

— Да, разумеется. Весь нью-йоркский мир искусства соберется там.

— И все правление Фонда изящных искусств Ван Зейла?

— Конечно.

Итак, Джейк будет там. Я представила себе толпу народа, дым от сигарет, возможность оживленного разговора в тихом углу. Но как я собираюсь оторвать его от жены, которая всегда липнет к нему как банный лист на всех общественных собраниях. Мои проблемы снова казались неразрешимыми.

Когда я отвлеклась от своих раздумий, то обнаружила, что лакей меняет тарелки на столе.

— Что ты думаешь о той шахматной задаче, которая в прошлое воскресенье была в «Таймс»? — спросил Скотт Корнелиуса.

— Мне кажется, она интересная, — Корнелиус сразу же повеселел от предвкушения шахматного обсуждения и, когда он одарил Скотта своей особенной радужной улыбкой, я уже не в первый раз поняла, что между Скоттом и Корнелиусом такие отношения, каких ни один из моих мальчиков не способен добиться. Несколько мгновений я внимательно наблюдала за Скоттом, но видела только его хорошие манеры и приятную спокойную улыбку. Я предполагала, что, может быть, какая-то женщина найдет его привлекательным, но мне он не нравился; было что-то в его внешности, что я считала отталкивающим. Как будто его черные волосы и черные глаза были внешним выражением темной скрытной Души, и я не могла понять, почему Корнелиусу так легко вести себя с ним по-отечески. Но, возможно, отношение Корнелиуса было больше братским, чем отеческим. Разница в возрасте между ними составляла всего одиннадцать лет, и Корнелиус однажды признался мне, как ему всегда хотелось иметь брата. У них были общие интересы: банк, Эмили и ее девочки, шахматы...

— Я ненавижу шахматы! — сказала Лори. — Все эти маленькие фигурки на доске, в чем смысл?

— Но шахматы подобны жизни, Лори, — заметил Скотт, улыбаясь ей. — Мы все похожи на множество маленьких фигур, пытающихся проложить свой путь в другой конец поля.

Я снова подумала о Джейке Рейшмане...

— Я должен предостеречь тебя, — сказал мне Корнелиус за неделю до открытия выставки, — что эта женщина, ну... Тереза Ковалевски — одна из художниц, работы которой будут выставлены, и она придет на открытие. Разумеется, тебе нет необходимости знакомиться с ней, я уже попросил ее появиться позднее.

— Понимаю. — Мое представление об этой женщине изменилось; это была женщина, достаточно честолюбивая, чтобы пробиться к успеху, переспав с кем следует. Я не осуждала, но просто отметила с облегчением, что предположение Корнелиуса о том, что она никогда не влюбится в него, по всей видимости, правильно.

Корнелиус делал вид, что читает газету. Вечерело, и мы выпивали перед обедом в золотой комнате нашего дома на Пятой авеню.

— Разумеется, я не имею желания знакомиться с ней, — сказала я, — но как мне избежать встречи с ней, как она выглядит?

— Она примерно моего роста, у нее вьющиеся темные волосы, которые всегда выглядят неряшливо. Она будет в красном вечернем платье.

— Ты в этом уверен?

— У нее только одно вечернее платье.

Мы замолчали. Он перевернул страницу газеты, Каррауэй объявил, что обед подан, и, когда мы встали, чтобы пойти в столовую, я продолжала обдумывать свой план, как оторвать Джейка Рейшмана от его жены.

Я видела, как он вошел в длинную комнату, полную народа, высокий человек, ставший несколько плотнее, чем раньше, его волосы были светлее волос Корнелиуса. Его глаза напоминали мне о ясном небе в зимнее утро. Я наблюдала за ним, когда он ловко прокладывал к нам дорогу, обмениваясь по пути репликами, легкими похлопываниями по спине; на лице сияла профессиональная улыбка.

Он был один.

Сначала я в это не поверила, и, когда осознала тот факт, что придуманный мною план мне больше не пригодится, я впервые поняла, что судьба на моей стороне и удача, наконец, начинает мне улыбаться.

Он подошел к нам.

— Добрый вечер, Нейл... Алисия... — Его профессиональная улыбка чуть-чуть коснулась его холодных голубых глаз как подтверждение того, что он среди старых друзей.

— Привет, Джейк, а почему нет Эми? — спросил Корнелиус.

— Ей сегодня удалили зуб мудрости, прошлой ночью развился абсцесс, сильный кризис, она извиняется и передает, что разочарована, что не смогла прийти... А, Вики! Миссис Келлер, что за очаровательное создание! Ну, как супружеская жизнь?

— О, дядя Джейк, какой ты старый льстец! — сказала Вики, горячо его обнимая.

— Пропусти «дядя», дорогая, и исключи «старый». Ты забываешь, я так же молод, как твой муж. Привет, Сэм, как дела? Художественные выставки, наверно, не по твоей части!

— Вики пытается меня воспитать, я пытался объяснить ей, что это напрасный труд, но она никак не может смириться с этим.

Все засмеялись, и, представив в панике, что я должна включиться в разговор, чтобы не дать Джейку уйти, я спросила быстро:

— Как дети, Джейк? Устроилась Эльза в новой школе?

— Она любит поесть, и я предвижу, что она будет в этой школе счастливее, если решится сесть на диету. Она должна сбросить тридцать фунтов и стать стройной и изящной, как ты, дорогая Алисия, — сказал Джейк сладко и улыбнулся мне.

— Благодарю! — улыбнулась я сдержанно.

Сэм и Вики уже отошли поговорить с кем-то еще, и в этот момент другой миллионер задержал Корнелиуса для утомительных и скучных излияний. Я могла слышать разговор о пожертвованиях в фонд художественных стипендий и организации крупного попечительного фонда.

— Возможно, мне стоит удалиться до того, как они спросят меня, как должен быть инвестирован капитал, — пробормотал Джейк. — Извини меня, Алисия.

Мое сердце почти перестало биться. Я почувствовала себя слабой.

— Джейк.

Он вежливо остановился.

— Джейк, я...

— Боже мой, какой же здесь шум! Нейл пригласил слишком много народа. Пройдем сюда, моя дорогая, я едва тебя слышу.

Мы прошли в тихий закуток за большой скульптурой. Я лихорадочно поглаживала свое вечернее черное платье, как будто могла как-то выжать из него самообладание, в котором так нуждалась, но когда я попыталась говорить, то с ужасом поняла, что забыла тщательно продуманную для этого случая фразу, которую бесконечно репетировала.

— Алисия? Что-нибудь случилось?

Я снова обрела дар речи.

— Нет, ничего не случилось, — пробормотала я, — ничего... — Неожиданно я задохнулась и вынуждена была остановиться, чтобы перевести дыхание. — Джейк, могу ли я когда-нибудь с тобой встретиться? Мне бы хотелось кое-что обсудить с тобой. Я знаю, ты очень занят, но...

— У меня всегда найдется время для друзей. Когда тебе хотелось бы встретиться со мной?

— О, я... ну, я... я думаю, может быть, ты смог бы зайти к нам после работы выпить по стаканчику.

— Да, конечно, — я буду очень рад. Какой вечер ты имеешь в виду?

— Я думала... возможно, на следующей неделе... Четверг... Разумеется, если это тебя устроит...

— Четверг очень подходит. Но не уедет ли Нейл в Чикаго?

— Да. Но это очень конфиденциально, Джейк. Ты не должен говорить Корнелиусу. Или кому-нибудь еще.

— Я буду нем как рыба, обещаю тебе! — Он выглядел удивленным и заинтересованным. — Я надеюсь, ничего серьезного?

— О, нет! — сказала я. — Ничего. Благодарю, Джейк.

— До четверга, — сказал он и махнул рукой на прощанье, когда двинулся в толпу. — Я буду ждать его с нетерпением.

Я следила за ним, и шум в комнате, казалось, усиливался, пока я не почувствовала головокружение. Прислонившись спиной к стене, я пыталась дышать ровно, но была вся в поту и чувствовала себя грязной, как будто была заражена отвратительной болезнью.

Я испытала непреодолимый порыв обратиться к Корнелиусу, чтобы успокоиться, и когда головокружение прошло, я вслепую пробралась сквозь толпу к тому месту, где мы расстались. Казалось, что это длилось бесконечно. Я двигалась будто в ночном кошмаре, где все время пытаешься кого-то догнать, но он постоянно ускользает.

— Корнелиус!

Наконец я его нашла. Он обернулся на мой окрик, и, когда я с облегчением подошла к нему, женщина, стоявшая рядом с ним, замолчала. Я уставилась на нее. Все молчали. Как будто в комнате наступила тишина, хотя гул разговоров все еще тяжело и противно стучал в моих ушах.

— Алисия, — произнес Корнелиус голосом, лишенным выражения. — Это Тереза Ковалевски. Некоторые из ее картин представлены на выставке, как ты знаешь. Тереза, это моя жена.

На женщине было залоснившееся красное платье и красные туфли. Два оттенка красного цвета плохо гармонировали друг с другом. Она была выше Корнелиуса и рядом с ним выглядела большой и неуклюжей.

— Привет, — сказала она.

— Добрый вечер. — Мне хотелось сказать что-нибудь уничтожающее. В дневных сериалах жены умеют поставить на место любовницу мужа.

В течение секунды я все еще не могла поверить, что это именно та женщина, которая спит с Корнелиусом. Я знала, что это американская полька из Манхэттена по имени Тереза, которая рисует картины и у которой только одно вечернее платье, а также что Корнелиус встречается с ней регулярно, но я никак не могла постигнуть, какую огромную роль играет она в его жизни. Без сомнения, я предпочла бы не сталкиваться с правдой; возможно, так сильно любя Корнелиуса, я не вынесу этой правды. Но внезапно истинная тяжесть ужасной беды обрушилась на меня, и не было возможности ее избежать. Эта вульгарная, грубая, безвкусная девушка ложится в постель с моим мужем. Где-то в Нью-Йорке они лежат вместе в постели голые и упражняются во всех физических интимных делах, в которых мне отказано. Она знает, как он целует. Она знает все его интимные привычки. Она обладает целым миром знаний, которые должны принадлежать только мне.

Я смотрела на Корнелиуса и впервые почувствовала, что он меня предал.

— Это самый волнующий день в моей жизни! — поспешно сказала женщина. — На самом деле я так напугана, что едва могу говорить!

— Тереза боится критики, — несколько неловко объяснил Корнелиус.

— О, здесь Кевин! — воскликнула женщина. — Извините, но я должна... — Она убежала с облегчением.

После паузы Корнелиус с трудом произнес:

— Я сожалею. Не могу понять, почему ты подошла к нам. Я же тебя предупреждал.

— Да. Это не имеет значения. — Я осмотрелась безучастно, ища, с кем бы поговорить. Но еще один миллионер задержал Корнелиуса.

Я думала о том, каков Джейк в постели.

На мне было самое нарядное черное платье, и я пыталась решить, необходим ли мне макияж. Я не любила косметику, но раз уж на горизонте сорокалетие, вряд ли можно притворяться, что естественный вид наиболее привлекателен. Наконец я легко припудрила лицо, намазала губы неяркой помадой и тщательно подкрасила тушью ресницы. Затем, обратившись к шкатулкам для драгоценностей, я оставила без внимания бриллианты, которые нравились Корнелиусу, проигнорировала рубины и изумруды, которые я втайне ненавидела, и выбрала золотую брошку.

К шести часам я спустилась в одну из приемных комнат, не в любимую Корнелиусом золотую комнату, которая была маленькой и уютной, а в комнату Рембрандта, где мрачные автопортреты Рембрандта пристально глядели на изысканную английскую мебель восемнадцатого века. Я выпила большой бокал мартини и заказала еще. Тут я в панике начала подумывать, не будет ли атмосфера версальской комнаты менее угнетающей, но подумала, что увижу свое отражение во всех этих позолоченных зеркалах. Кроме того, мебель там была в стиле рококо. Джейк был достоин легкого изящества английской обстановки и, возможно, поскольку в его доме великолепная коллекция картин, он едва ли заметит картины Рембрандта на стенах.

— Мистер Рейшман, мадам, — объявил Каррауэй с сильнейшим британским акцентом.

Когда я встала, я поняла, что от непривычного для меня мартини я почувствовала головокружение, и тихонько оперлась кончиками пальцев о ближайший стол, чтобы восстановить равновесие. В данных обстоятельствах попытка успокоиться казалась не только символической, но и безнадежной.

— Алисия, — сказал Джейк, легко входя в комнату. — Как поживаешь? Надеюсь, я не опоздал. — Он подержал секунду мои руки в своих, затем отпустил их. Физическое прикосновение, сухое, бессмысленное, прекратилось еще до того, как я смогла что-либо ощутить. Я впервые заметила, что у него широкие рабочие руки с короткими пальцами.

— Нет, нет, разумеется, ты не опоздал! Садись. Чего бы тебе хотелось выпить? — я пыталась говорить не как актриса, читающая незнакомый текст.

Джейк посмотрел на мой пустой бокал и затем сказал, сев напротив меня:

— Я выпил бы немного виски со льдом. «Джонни Уокер», с черной этикеткой, если можно.

Мы немного поговорили об открытии выставки, пока Каррауэй не вернулся с выпивкой. Джейк держался просто, элегантно, невозмутимо. Я так сильно сосредоточилась на поддержании разговора, что мне было трудно замечать детали его внешности, но я видела, что его темный костюм идеально скроен, а однотонная рубашка скреплена на запястье золотыми запонками.

— Как прекрасно выглядела Вики! — сказал Джейк. — Очевидно, замужество пошло ей на пользу.

— Да, мы все успокоились.

Каррауэй вышел. Джейк наполнил виски свой бокал.

— За тебя, Алисия! — сказал он с учтивой вежливостью, которой мог позавидовать любой дипломат. — Благодарю за приглашение. Теперь, о каком же конфиденциальном деле ты упоминала? Должен признаться, я с трудом сдерживаю любопытство!

Я подумала, что, если бы он имел хоть малейшее представление о том, что я имею в виду, он был бы менее легкомысленным.

— Ну... — Я отпила немного мартини и продолжила: — Это просто... — Я остановилась.

— Это касается Нейла? — спросил Джейк, все еще вежливо, но с безжалостной прямолинейностью.

— Да, — сказала я.

Он протянул мне свой портсигар.

— Нет, благодарю, Джейк, я почти не курю в последнее время. Астма Корнелиуса...

— Я не Корнелиус и думаю, ты должна выкурить сигарету, чтобы успокоиться.

Я взяла сигарету. Когда он зажег ее для меня, он спросил резко:

— У Нейла неприятности?

— О, нет! — ответила я быстро. — Все хорошо. Просто, мы решили... жить немного по-другому, это взаимное решение и наша супружеская жизнь сохраняется, но... сейчас все немного отличается от того, что было прежде.

После паузы Джейк сказал:

— Понимаю, — и закурил сигарету.

— Нет, я полагаю, что ты не понял, поскольку я объясняю все так бестолково. Джейк, у Корнелиуса любовница. Я думаю, это не просто случайные приключения с кем-то, кто подвернулся под руку. Он регулярно встречается с женщиной, и ты, вероятно, знаешь об этом.

— Нет, — сказал он. — Я не знаю.

— О, я предполагала, что ты, Корнелиус, Кевин и Сэм знаете все секреты друг о друге.

— Моя дорогая, эти дни давно канули в Лету. Как же ты узнала об этой любовнице?

— Корнелиус сам сказал мне, — призналась я. — Разумеется.

Наступила еще одна пауза, затем Джейк повторил:

— Разумеется.

— По многим причинам Корнелиус и я решили больше не спать вместе. Мы обсудили все это спокойно и разумно и согласились, что у него должна быть любовница, а я должна... должна завести...

— Любовника? Нейл удивляет меня. Никогда бы не подумал, что он способен быть таким откровенным. Он испытывает по отношению к тебе чувство вины?

Я быстро сказала:

— Я не хочу вдаваться в мотивы его поведения, Джейк.

— А я не уверен, что хочу слушать о них. Ну, — произнес Джейк, удобно устраиваясь на стуле с бокалом в одной руке и сигаретой в другой, — итак, ты ищешь любовника.

— Да. — Я никак не могла заставить себя взглянуть на него и, допив свой мартини, удивленно слушала свой спокойный голос разумной женщины, которая беззаботно говорила о трудностях, связанных с нарушением супружеской верности. — Конечно, это очень опасно. Мне следует быть исключительно осторожной, и вот почему я могу выбрать только кого-нибудь, кто будет лоялен по отношению к Корнелиусу. Ты можешь подумать, что это абсурдно, даже странно и может показаться в конечном счете предательством, но...

— Что странного может быть в том, что мужчина ухаживает за женой своего друга, когда сам друг, по-видимому, не желает делать этого, не делает ли он всем величайшее одолжение?

— Конечно! — Казалось, понимание сделало дальнейшие объяснения необязательными. — Ты видишь, в каком ужасном положении я нахожусь. Так мало людей, на которых я могу полностью положиться, и поскольку Сэм женился на моей падчерице, а Кевину это не может быть интересно...

— Дорогая Алисия! — Джейк поставил бокал, положил сигарету и вскочил на ноги. — Какая неожиданность! — Без малейшего колебания он взял мою руку и поднес ее к своим губам перед тем, как сесть рядом со мной на кушетку. — Я бесконечно польщен. Благодарю тебя. Однако...

— Ты не заинтересован. — Я не знала, как смогу вынести такое унижение. Мое лицо горело от стыда, и я упрямо не поднимала взгляда от своих рук, но когда в отчаянии подумала, как же я когда-либо встречусь с ним снова, он сказал насмешливо:

— Ты себя недооцениваешь. Если бы ты не была женой Корнелиуса Ван Зейла, я уверен, мне не пришлось бы ждать приглашения все эти годы.

Его левая рука зашевелилась. Я совершенно ясно смогла видеть тупые прямоугольные ногти и твердые мышцы вокруг суставов, и, когда он положил эту руку на мою, я обнаружила, что пожатие этих толстых мощных пальцев действует успокаивающе. Затем я также отчетливо заметила, что темный материал его костюма туго натянулся на бедре, когда он наклонился ко мне, и я подумала о сильных твердых мышцах под костюмом.

Мне стало жарко, но причиной этого больше не было смятение. Я слышала свой тихий голос:

— Я знаю, ты никогда не стал бы обманывать Корнелиуса при обычных обстоятельствах. В конце концов Корнелиус разрешил мне иметь дело с любым мужчиной, которого я выберу.

— Алисия, — сказал Джейк, — разреши дать тебе совет. Нейл, возможно, искренне верит, что может принять твою неверность невозмутимо. Он, вероятно, честно и искренне верит в это. Но на самом деле мало найдется мужчин, которые могут спокойно терпеть неверность своих жен, и я сомневаюсь, сможет ли Нейл когда-нибудь занять место среди этих немногих избранных. Правда заключается в том, что нет цивилизованного способа обсуждения супружеской неверности. Это вечный вопрос, касающийся первобытных чувств, и даже люди, думающие, что они всегда действуют согласно так называемым цивилизованным принципам, попадают в ловушку. Никогда, никогда не говори ему, что ты была ему неверна, и постарайся, чтобы он никогда об этом не узнал.

Я похолодела.

— Ты думаешь, для тебя будет слишком опасно вступить со мной в такие отношения?

— Нет, я этого не говорил. — Удовлетворенный, что я приняла его предостережение серьезно, Джейк, казалось, успокоился. Свободной рукой он дотянулся до сигареты. — Я думаю, если мы будем осторожны, — сказал он, — на девяносто девять процентов о нас никто не узнает. Только в книгах супружеская неверность неизбежно ведет к гибельным последствиям. Однако всегда существует небольшой риск и, откровенно говоря, этот риск я не в состоянии принять. У меня много дел с Нейлом на Уолл-стрит, и его хорошее отношение очень важно для меня. И, кроме того... — Он замолчал.

— Кроме того, — произнесла я холодно, заканчивая за него последнюю фразу, — что бы ни говорили те, кто пытается разделить современные взгляды, мужчина не должен спать с женой своего лучшего друга.

— Абсурд, это случается сплошь и рядом! Во всяком случае, мужчины, подобные Нейлу и мне, не имеют друзей в общепринятом смысле этого слова, а только союзников, помощников и знакомых. Или, другими словами: те, с кем мы ведем товарообмен, те, кого мы покупаем, и те, которых мы признаем, поскольку они нам подходят.

Я, должно быть, выглядела настолько потрясенной таким цинизмом, что он быстро добавил:

— Однако я люблю Нейла и уважаю его, хотя это не имеет отношения к тому, что я намеревался сказать: меня беспокоит твоя вера в то, что я являюсь лучшим решением твоей проблемы. Может быть, следует подождать, пока Нейл не оправится от своего временного помешательства и не вернется к тебе? Что, черт возьми, он делает с другой женщиной? Ведь по тебе он сходит с ума! Ты не можешь себе представить, как ты удивила меня, сказав, что у него постоянная любовница.

— Это от него не зависит, это не его вина... — На горе я начала плакать.

Рука Джейка сжала мою.

— Можешь ты попытаться объяснить мне всю проблему?

— Нет, я не должна... несправедливо по отношению к Корнелиусу... никто не должен знать.

— Не уверена ли ты, что лучше рассказать об этом кому-нибудь? И не думаешь ли ты, что основная причина моего присутствия здесь заключается в том, что ты нуждаешься в ком-то, чтобы довериться?

— Возможно. — Я стала искать носовой платок.

Он потушил сигарету.

— Во всяком случае, не думаю, что тебе нужен любовник, — сказал он, дотягиваясь до виски. — Я думаю, тебе нужен кто-нибудь, чтобы поговорить.

Я быстро ответила:

— Это не так просто.

— Нет?

Я покачала головой и наблюдала, как виски сверкало коричнево-золотым цветом, когда бокал был поставлен на стол.

— Я должен уйти, пока не наделал глупостей, — сказал Джейк, резко вставая.

Я ничего не сказала.

Он не двигался. Прошло несколько секунд. Я не могла смотреть на него.

— Не думай, что я не хочу тебе помочь.

— Уходи, пожалуйста, Джейк.

— Но я хочу, чтобы ты знала...

— Хорошо. Я понимаю.

Опять наступило молчание, перед тем как он вежливо сказал:

— Разумеется, мы должны встретиться снова. Если ты не предпочтешь...

— Да. Я хочу, чтобы мы продолжали встречаться, как если бы этого свидания никогда не было.

— Как пожелаешь. — Он пошел к двери. — Прости меня, но это наверняка самый мудрый шаг для нас обоих.

Я кивнула, опустила голову на свои сложенные руки и стала ждать звука закрывающейся двери. Ожидание казалось бесконечным, но наконец я услышала мягкий щелчок замка и поняла, что осталась одна.

— О, Боже! — заплакала я громко в отчаянии, и слезы полились сквозь пальцы, а тело сотрясалось от рыданий.

Его рука коснулась моего плеча.

Я всплеснула руками. Потрясение было настолько сильным, что превратило этот жест в возбуждающий призыв.

— Я закрыл дверь, — сказал он, обнимая меня.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Разве я могла представить, насколько он отличается от Корнелиуса? Губы Корнелиуса оставались всегда твердыми, даже когда он целовал нежно, однако поцелуи Джейка были какие-то другие. Его губы были тонкими, нежно очерченными, язык твердым, но опытным в попытке проникнуть в мой рот. Я ощущала весь комплекс эмоций, скрывающихся под этой лощеной видимостью страсти, которая отличалась от прямолинейной манеры Корнелиуса выражать физическое желание, и хотя я пыталась раздвинуть губы, инстинкт самосохранения усиливал мою сдержанность, и я чувствовала, что меня пугает неизвестность.

Джейк остановился. Я почувствовала, что его руки на моей талии ослабли. Его пальцы не двигались, когда он меня обнимал, все же я остро ощущала эти сильные пальцы, давящие на мой позвоночник. Я чувствовала себя испуганной, потерянной, сбитой с толку.

Я видела, как он бросил поспешный взгляд на дверь, как бы желая, чтобы мы поднялись наверх, где была более интимная обстановка, но, разумеется, это было невозможно, поскольку наверняка кто-нибудь из слуг увидел бы нас. Наконец, пытаясь все же создать более уютную обстановку, он сказал тихим голосом:

— Можно задернуть шторы?

Я кивнула, и вскоре шторы скрыли мягкий свет уходящего дня, и хотя в комнате стало темнее, я все еще могла его ясно видеть. Когда он снял свой пиджак, я заметила, что, хотя он был намного крупнее Корнелиуса, он был далеко не так хорошо сложен. Я думала о совершенной линии шеи и плеч Корнелиуса и внезапно почувствовала страстную тоску по нему, не по его физическому присутствию, а по его непосредственному отношению к страсти, благодаря которому ему всегда удавалось пробить броню моей сдержанности.

Джейк снял галстук и расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки.

Когда он снова заключил меня в объятия, я почувствовала увеличивающуюся тяжесть его тела, и в панике осознала, что не смогу теперь высвободиться, не охладив его навсегда. Я сумела, наконец, раскрыть свои губы навстречу его поцелую. Его поведение сразу же изменилось. Неторопливая чувственная сдержанность, делавшая его поцелуи так странно мягкими и совершенно незнакомыми, перешла в более настойчивую страсть, так непохожую на его вежливую манеру поведения, к которой он прибегал в обществе; и когда я впервые увидела грубые яростные ожесточенные проявления его натуры, я с ужасом поняла, что чуть было не отдалась мужчине, которого совсем не знала.

Я не могла больше сознательно пытаться правильно реагировать на его действия. Когда его руки начали двигаться, и я почувствовала силу напряжения, накапливаемого в его теле, мои нервы не выдержали. Я напряглась всем телом и постаралась освободиться.

Он сразу отпустил меня и сделал шаг назад. Его глаза стали темно-фиолетовыми.

Я была напугана.

— Я сожалею... прости меня... я не понимаю... я очень сильно тебя хотела...

— Ты хотела его.

Я видела, как он поспешно попытался скрыть свое возбуждение. Он вытащил носовой платок, тщательно вытер пот со лба и быстро застегнул рубашку до шеи. Затем взял свой бокал виски, осушил его и достал сигарету из кармана сброшенного пиджака. Когда она зажглась, он один раз затянулся и положил ее в пепельницу на время, пока завязывал галстук.

— Джейк, мне трудно что-либо сказать, я чувствую себя так неловко и стыжусь...

— Не будь глупой. Если кто-то и должен чувствовать себя неловко и стыдиться, так это я. Я не могу понять, почему я был настолько наивен, чтобы не представлять себе, что такая сложная проблема не может быть решена так просто. Возьми сигарету. — И, надевая пиджак, он протянул мне свою сигарету.

Я поднесла ее к губам, но не смогла затянуться. Я снова чувствовала себя потерянной, я не знала, что делать, и тогда он взял на себя заботу о разрешении создавшейся ситуации, попросил меня сесть рядом с ним на кушетку, мы курили, и он обнял меня, когда я приблизилась к нему, ища утешения. Через минуту я набралась храбрости и сказала:

— Ты очень рассердился?

— Нет. Разочарован, да, я ведь только человек! Но я не сержусь. Как ты?

— Я так смущена. Можно ли чувствовать себя хорошо после того, что я натворила? По-моему, я просто распадаюсь на части.

Он засмеялся.

— Хорошо бы, я бы тогда с удовольствием собрал тебя заново! Теперь расскажи, отчего все это происходит. Не думаешь ли ты, что я заслужил право это знать?

Я рассказала ему все. Это заняло очень много времени. После этого Каррауэй принес нам сэндвичи и кофе; мне не хотелось есть, но Джейк заставил меня съесть сэндвич с цыпленком. Кофе был крепкий, и я, наконец, почувствовала себя лучше.

— Твоя мысль о том, — сказал Джейк, — что положение можно было исправить браком Вики с Себастьяном, интересна сама по себе, но я сомневаюсь, что ты права. Я думаю, Нейл нуждается в более сильной встряске, чтобы войти в колею.

— Что ты имеешь в виду?

— Видишь ли, он получал все сверх меры, так? Все его представления были искажены. Любой уравновешенный человек на его месте понял бы, что пока он был с тобой, не имело ни малейшего значения, бесплоден он или нет, черт возьми! Боже, если бы у меня была такая жена, как ты... Однако я не хочу отклоняться от темы. В чем Нейл нуждается, так это в хорошем совете, но я не знаю, как бы он смог его получить. Был он у психиатра?

— О, нет! — сказала я, потрясенная. — Он никогда не думал об этом! Я сама была у нескольких психиатров, но...

— Ты? Боже мой, уж если есть нормальные женщины, то ты в их числе! — Джейк поставил свою чашку с кофе, смахнул крошки с манжет и встал. — Я должен идти, иначе получу нагоняй от Эми, когда приду домой. Послушай, дорогая, мы должны встретиться снова. Обычно я работаю до шести тридцати или семи, но, по крайней мере, один раз в неделю я всегда ухожу из офиса в пять часов. Какой день на следующей неделе тебе подходит?

— Это трудно... Видишь ли, к тому времени Корнелиус вернется из Чикаго.

— О, я не собирался предлагать тебе встретиться здесь! У меня есть квартира в восточной части пятидесятых улиц. Почему бы нам не встретиться там через неделю?

— Ну, я... да, мне бы хотелось, но...

— Давай об этом поговорим. Это тебе необходимо.

— Но это не будет тебе неприятно?

— Не говори глупости. — Не ожидая ответа, он написал адрес своей квартиры и дал мне ключ. — В вестибюле есть швейцар, — сказал он, — но если он остановит тебя, скажи, что пришла к мистеру Страусу.

Я взяла ключ и завернула его тщательно в бумагу с написанным на ней адресом. Когда мы пошли к двери, я хотела сказать ему многое, но не могла подобрать слова. Мне даже трудно было произнести просто «благодарю» и «до свидания».

В холле швейцар открыл парадную дверь, мы с Джейком остановились, два актера, играющие вступительную сцену перед своими первыми зрителями.

— Спокойно ночи, Алисия. Благодарю за кофе и сэндвичи.

— Ты очень любезен, Джейк. Спокойной ночи, — сказала я вежливо и стояла, наблюдая, как его автомобиль скользнул в сумерки.

— Я пришла к мистеру Страусу, — сказала я через неделю швейцару в форменной одежде у двери современного дома на Ист-54-стрит. Очевидно, в ежедневной жизни швейцара это было обыкновенное событие. С улыбкой он жестом указал на лифт и сказал: — Квартира шесть, мадам.

Пытаясь вести себя, как будто я привыкла встречаться с мистером Страусом в его квартире, я вошла в лифт, нажала кнопку и задала себе вопрос, сколько женщин держали ключ, который я вытащила сейчас из своей сумочки. Джейк внезапно показался недостижимым, отгороженным от меня десятками связей на стороне. Разумеется, он заинтересовался мной только потому, что я была для него более недостижима, чем женщины, которых он привык соблазнять без усилий, и, чувствуя себя глубоко подавленной, я вставила ключ в замок и открыла дверь.

— Джейк? — позвала я нервно.

Ответа не было.

Закрыв дверь, я прошла на цыпочках через небольшую переднюю в просторную гостиную. Длинные низкие кушетки, обитые тканью унылого малинового цвета, стояли на громадном персидском ковре. На кушетках были разбросаны круглые подушки, покрытые тяжелым материалом с узорами, который соответствовал толстым роскошным портьерам, стены были такого же унылого малинового цвета. Три картины, висевшие в комнате, изображали в деталях венецианские сцены, похоже, это были оригиналы кисти Каналетто, заимствованные из художественной коллекции Рейшмана, в то время как три низких медных стола, добавляющие восточный оттенок к роскошной обстановке комнаты, напомнили, что в жилах американца Джейка, выходца из Германии, текла еврейская кровь.

Почувствовав некоторое отчуждение сильнее, чем когда-либо раньше, я сняла шляпу и пальто и повесила их в пустой стенной шкаф около парадной двери, перед тем как достала из сумочки сигарету. Зажигалка не работала. Я нашла небольшую кухню, но спичек здесь не оказалось; сделав глубокий вдох, я вошла в спальню. Огромная кровать была покрыта громадным малиновым шелковым покрывалом, и снова это мне напомнило не Европу, а Ближний Восток. Пройдя по другому изящному персидскому ковру, я не обратила внимания на обнаженную фигуру во весь рост, в манере французских импрессионистов, — это была единственная картина в комнате, — и открыла выдвижные ящики тумбочек по обеим сторонам кровати. Одна тумбочка была пустая. В другой находился тонкий томик карикатур, перепечатанных из «Нью-Йоркера», книга переведенных поэм Гете и три пакета презервативов.

— Алисия? — позвал Джейк, когда вдалеке открылась парадная дверь.

Виновато закрывая ящик, я поспешила обратно в гостиную.

— Извини, — сказала я бессвязно, — я просто... что ты принес?

Джейк держал большой коричневый бумажный пакет. Мы поцеловались небрежно, как будто встречались каждую неделю в течение двадцати лет, и затем он прошел на кухню.

— Я давно здесь не был, — сказал он. — Я просто зашел в магазин, чтобы пополнить кое-какие запасы. — Открыв пакет, он вынул бутылку «Джонни Уокер» с черной этикеткой, банку с оливками, лимон, четыре бублика, полфунта мягкого сыра и несколько ломтиков копченой лососины. — Здесь есть джин и вермут, — сказал он. — Сделать тебе мартини?

— Ну, я обычно не пью мартини, но, может быть...

— Подожди минутку. — Он стал тщательно осматривать кладовку под полкой. — Последний посетитель этой квартиры, по-видимому, унес две бутылки вермута и полторы бутылки джина. Боже мой, какая дешевка! Ты будешь очень возражать против виски?

— Я никогда раньше не пила виски. У моего отца было старомодное представление о том, что должны пить женщины.

— Я позвоню, чтобы принесли ликер.

— Нет, нет, дай мне попробовать виски! Только сделай его очень слабым.

— Разумеется. — Он начал готовить напитки. — Ты любишь бублики?

— Я...

— Никогда не пробовала? — Он улыбнулся, его глаза сверкали от удовольствия, но в них сквозило некоторое беспокойство: как будто я была такой же незнакомкой для него, как он для меня.

— Конечно, я пробовала бублики раньше, — сказала я дерзко. — Почему бы нет? Для того, чтобы есть бублики, не надо быть евреем!

Он засмеялся, и некоторая напряженность между нами немедленно исчезла.

— Хорошо! Давай поедим позже. Хочешь курить?

Мы прошли в гостиную и сели на одну из малиновых кушеток. Она была очень удобной.

— Что ты думаешь об этой квартире? — спросил Джейк, не давая мне снова разволноваться.

Я не знала, что сказать, так как поняла, что у нас разные вкусы. Мне нравились светлые нарядные комнаты в пастельных тонах с элегантной мебелью, не загроможденные.

— Она замечательная, — произнесла я осторожно.

— Но не соответствует лучшим англосаксонско-протестантским стандартам американской аристократии! — сказал он довольный и, не дав мне ответить, поднял бокал и произнес тост: — За нас, — произнес он. — Я очень рад видеть тебя.

Я все еще чувствовала себя потрясенной нашим несходством, но ухитрилась ответить на его улыбку, подняла бокал, чокнулась с ним и пробормотала: «благодарю». Вкус виски был необычен, но мягче, чем мартини. Поставив свой бокал на стол, я отчаянно пыталась собраться с мыслями и сказать что-нибудь, и как бы ощутив мое паническое состояние, он сразу начал говорить.

— Сейчас считается немодным говорить об аристократии, правда? — сказал он между прочим. — Но ты помнишь, как было в старые дни, когда каждый свободно рассуждал о нашем обществе и вашем? Еврейская и американская аристократия, столпы нью-йоркского общества, параллельные линии, которые никогда не пересекаются!

— Я не думала, что мы должны говорить о... — проговорила я быстро и затем обнаружила, что не могу произнести слово, обозначающее пропасть между нами.

— Однако мы должны говорить об этом! — сказал Джейк. — Мы должны обсуждать эту тему бесконечно, пока она не наскучит нам до смерти или не станет просто-напросто камнем на шее.

— Я…

— Разреши мне признаться, как я восхищаюсь твоей храбростью.

— Храбростью?

— Храбростью выйти за пределы условностей, которые мы приучены уважать.

— Ты имеешь в виду...

— Предполагается, что параллельные линии никогда не пересекаются. Ты дотянулась и соединила их. Возможно, кому-нибудь, кто воспитан по-другому, трудно понять, какая потребовалась храбрость.

— Нет, это не храбрость, это просто... — Я старалась объяснить, как неважны в данном случае наши различия. — Разумеется, нельзя делать вид, что различий нет, — сказала я наконец, — однако теперь кажется важным только сходство, на самом деле, мы оба произошли из одного и того же мира, даже несмотря на то, что этот мир имеет две отдельные половины. Я чувствую, что, несмотря ни на что, мы говорим на одном языке.

— Ах, но говорить ведь так трудно! — сказал Джейк. — Так легко произносить старые слова и не говорить ничего нового. Вот почему я убежден, что мы должны сказать все, о чем не могли говорить все эти годы, с тех пор, как встретились в первый раз, — сколько лет тому назад? Двадцать? Да не имеет значения, как долго мы решались узнать друг друга, теперь это неважно, а есть другие вопросы, которые я предпочитаю задать тебе. Например, на кого похожа взрослая дочь Дина Блейса, маленькая англосаксонско-протестантская принцесса старого Нью-Йорка?

— Джейк! — я рассмеялась, услышав это ужасное описание и внезапно края пропасти, разделявшей нас, перестали казаться такими безнадежно далекими. — На самом деле, зачем тебе об этом знать! — запротестовала я. — Зачем?

— Ах, ты, таинственная англосаксонка! — воскликнул он, смеясь вместе со мной и переплетая свои пальцы с моими. — Ты готова покорить весь мир во имя своего так называемого хорошего воспитания и хорошего вкуса! Ну, я предпочитаю откровенно признать нелепость общества и даже высмеивать его, если пожелаю. Если не перестать думать о бессмысленном устройстве Вселенной, то можно мигом сойти с ума, так что время от времени лучше смеяться, это излечивает, это ослабляет боль... Теперь, пожалуйста, расскажи мне о своей прежней жизни. У меня есть подозрение, что, несмотря на наши различия, она похожа на мою.

Мы встречались по четвергам, всегда в одно и то же время, не более чем на час. Я рассказала Корнелиусу, что вошла в правление нового благотворительного общества, и он радовался, что я заинтересовалась делом и нашла себе занятие.

Во время наших свиданий Джейк никогда не предлагал перейти в спальню. Мы целовались впопыхах при встрече и тепло при расставании, но между нами не было физической близости. Однако близость, на самом деле существовавшая, стала для меня очень важной. Мы сидели, выпивая его любимое виски, и пока я рассказывала, я разглядывала его пальцы, державшие бокал, его профиль, когда он поднимал бокал к губам. Изгиб его тонких губ становился мне знакомым, а также его высокий лоб, тонкий нос и твердая линия подбородка, и по мере того как дни укорачивались и я видела его только при искусственном свете, я заметила, что его прямые редкие волосы имели нежный золотой оттенок.

На наши свидания он каждый раз приносил какую-нибудь новую необычную еду. После пастрамы, которую я не могла есть, были бублики с копченой лососиной и мягким сыром, затем картофельные оладьи, которые мне показались очень вкусными. И только когда я принесла с собой немного икры и он отказался ее есть, я поняла, что ему нравилась еда, которую он не ел дома. Кухня в особняке на Пятой авеню была слишком роскошной, чтобы признать существование бубликов и пастрамы.

На самом деле мы с Джейком ели очень мало. У меня развился вкус к виски, хотя дома я осмотрительно продолжала пить херес на тот случай, чтобы Корнелиус не поинтересовался, где я приобрела новые привычки. Я больше, чем обычно, курила, но никогда не испытывала чувства вины, потому что Джейк был заядлым курильщиком, он закуривал одну сигарету от другой. Иногда мне казалось, что он курит так много из-за напряжения, которое испытывает, слушая меня, а иногда я думала, что он курит так много, чтобы притупить сексуальное желание, но точно не знала. Вместо этого я продолжала рассказывать. Я рассказала о моем одиноком детстве с мачехой, которая не любила меня, и отцом, который был поглощен работой, а Джейк курил и слушал, но оставался загадкой. Я рассказывала о пансионах, ужасных летних каникулах, когда меня ссылали в Европу со свитой гувернанток, и Джейк кивал головой и сочувствовал мне, но был непроницаем. Я рассказала ему, как вышла замуж за Ральфа, чтобы уйти из дому, я пыталась описать, как я осознавала себя какой-то особенной, когда рожала своих сыновей, я подробно изложила всю несчастную историю моего первого окончившегося крахом замужества, а Джейк слушал и поощрял меня говорить дальше, хотя я не знала, с какой целью.

И я говорила. Я продолжала рассказывать этому постороннему человеку, который становился все ближе мне, и вот однажды, в середине нашего шестого свидания, мы неожиданно поменялись ролями, и он начал рассказывать мне о своей жизни.

— Конечно, я всегда знал, что мы не такие, как все, — сказал Джейк. — Я всегда знал, что мы особенные. Когда я был маленьким мальчиком, я считал нас королями, сливками старого Нью-Йорка. Мой отец был подобен Богу. Все кланялись нам и считали за честь познакомиться.

Вокруг нас вращалась толпа бедных родственников, что утверждало меня в моей детской уверенности, что мы были центром Вселенной. Тебе трудно представить, как я был отгорожен от внешнего мира, но, возможно, тебе не так трудно представить, какой удар я испытал, когда, наконец, вышел в свет и натолкнулся на предубеждение. Никто не подготовил меня к этому. Мой отец немного поговорил со мной, когда возымел еретическую идею, что я должен поступить в Гротон, но, поскольку я никогда не отходил от дома дальше ворот, у меня не было возможности общаться с мальчиками из другого слоя общества. Администрация в Гротоне очень вежливо поставила моего отца на место, сказав, что не думает, что Гротон является абсолютно подходящей для меня школой, где я буду счастлив.

— Сначала я не мог поверить, что меня отвергли. Потом почувствовал себя больно задетым, но, наконец, я понял, что единственная вещь, которую следует сделать, это стать беззаботным и на все говорить в ответ «ну и что?». Иногда я думаю, что именно с тех пор я стал беззаботным и постоянно говорил «ну и что?».

— Боже, как я сочувствую тебе.

— Затем в мою жизнь вошел Пол, и все изменилось. Ты знаешь, Пол был образован... ты знаешь, он был американский аристократ, проходивший практику в еврейском банкирском доме. Он соединил оба мира. Он и мой отец были так близки, как Сэм и Нейл сейчас. Я не могу вспомнить это время, я был ребенком, а дети не допускались на торжественные приемы, когда родители приглашали Ван Зейлов к обеду. Но Пол, должно быть, заметил меня и пригласил в Бар-Харбор, когда мне исполнилось семнадцать.

— Я был очень робким. Я восхищался Полом, он внушал мне благоговейный трепет. К тому же я боялся трех благовоспитанных мальчиков, которых он пригласил в свой летний дом, а еще боялся Бар-Харбора, убежища самых родовитых американских аристократов, которые считали, что Ньюпорт потерял свое былое положение, и верили, что все излюбленные места отдыха богатых евреев на побережье Нью-Джерси находились далеко за чертой оседлости.

— И вот Пол вытащил всех нас из наших оболочек, и я понял с удивлением, что другие ребята были такими же робкими, как и я. Обычно он заставлял нас обсуждать после обеда заданные им темы, и первой выбрал тему о том, что значит быть американцем. Разумеется, для каждого из нас это должно было означать нечто свое. Я должен был объяснить, на что похожа жизнь еврейского мальчика с Пятой авеню, Кевин — что означает быть выходцем из ирландско-американской семьи, серьезно втянутой в политику, Сэм должен был рассказать нам, каково живется немецкому эмигранту, а Нейл — что означает быть удаленным от общества жителем среднего запада из предместья Цинциннати. Пол заставил нас узнать друг друга, и как только барьеры упали, мы увидели, насколько мы похожи, четверо сообразительных честолюбивых мальчиков.

Я делаю акцент на жизни в Бар-Харборе, так как хочу, чтобы ты поняла, каким это было поворотным пунктом в моей жизни, я хочу, чтобы ты поняла, чем я обязан Полу и почему, когда пришло время, я разрешил ему оказывать на меня влияние. Пол делал для меня все, что отказывались делать преподаватели из Гротона: он ввел меня в этот другой мир и преподнес его мне на блюде с золотой каемкой; как протеже Пола Ван Зейла я обнаружил, что для меня открыты все двери. Но Пол сделал даже больше. Он обращался со мной точно так же, как с другими, а другие, глядя на него, обращались со мной как с равным. У этого окружения не было предубеждений, что придало мне уверенность в своих силах, чего мне так сильно не хватало.

В этом была положительная сторона моего пребывания в Бар-Харборе. Но была также и отрицательная сторона. Является спорным, как далеко такой циничный светский человек, как Пол Ван Зейл, мог зайти в руководстве компанией подростков, особенно таких неустойчивых и растерянных, как мы, — а я чувствовал себя в то время растерянным, потому что именно тогда я понял, что не хочу быть банкиром.

Конечно, отцу я не осмелился бы рассказать об этом. Он был тираном, и мы ужасно боялись его. Подобно твоему отцу, он был поглощен работой, поэтому, к нашему облегчению, мы не слишком много видели его. Правда, он был снисходителен к моим сестрам, по к моему брату и ко мне... Ты знаешь, когда-то у меня был старший брат? Он не отвечал требованиям отца, будучи внебрачным сыном, и отец постоянно бил его, пока как-то раз он не убежал из дому и никогда больше не возвращался. Он погиб в автомобильной катастрофе в Техасе в 1924 году. Только Господь знает, чем он там занимался, и никто никогда не решится об этом узнать. Отец сказал, что его имя не должно никогда упоминаться, а я, разумеется, стал старшим сыном и наследником...

На второе лето, которое я провел в Бар-Харборе, я, наконец, собрался с силами попросить у Пола совета. Но когда я признался, что не могу осмелиться сказать отцу, что не хочу быть банкиром, Пол сказал откровенно: «Если ты на самом деле ненавидишь эту идею, ты должен сказать ему об этом».

Я не мог удержаться от вопроса, так ли уж проста ситуация, но Пол сказал мне вполне определенно, что мне нужно поладить с отцом. Он спросил: «Ты честолюбив, правда?» и я ответил: «Да». Тогда он сказал: «Не хочешь ли ты провести ночь перед сорокалетием, думая о том, как успешно ты удвоил состояние отца?» и я сказал: «Да, хочу, но разве не должно быть в жизни еще что-то, кроме успеха?»

Он просто рассмеялся, похлопал меня по плечу, словно я невинное дитя, и проникновенно сказал: «Ради Бога, иди в банк, или ты проведешь остаток жизни, сожалея о потерянных возможностях! — и добавил: — Ты пока еще в романтическом возрасте, но когда станешь старше, то увидишь более ясно, что идеалы есть не что иное, как камень на шее человека. Моралисты могут осуждать житейский успех, но правда заключается в том, что люди так тщеславны и так мелочны, что считают успех единственным, за чем стоит гнаться. Если ты хочешь преуспеть в жизни, Джейк, ты не должен напрасно тратить время, стараясь разобраться в том, как должна быть устроена жизнь, ты должен сосредоточиться на изучении того, как управляться с жизнью, с такой, как она есть на самом деле».

Итак, я поступил работать в банк и удвоил состояние отца, но в ночь перед сорокалетием у меня не было тех счастливых самодовольных мыслей. Я пригласил жену пообедать и пытался сделать вид, что хочу ей сказать что-то, а затем, когда, наконец, избавился от нее, пошел к женщине, которую содержал, — нет, не здесь, это закончилось на Вест-Сайде — и напился, а когда проснулся на следующее утро с похмелья, все, о чем я мог думать, — это размышлять над тем, что произошло бы, если бы я не спасовал перед моим отцом, а также что произошло бы, если бы я не послушался Пола Ван Зейла.

Моя тайная мечта не имела ничего общего с тем, как зарабатывать деньги с большим размахом, и, по правде говоря, с романтическим представлением о служении людям. Мне хотелось заниматься несколькими вещами: я хотел быть владельцем гостиницы, разумеется, большой! Пятизвездной и указанной во всех лучших справочниках! Я хотел быть владельцем гостиницы в Баварии. Но мне не довелось. Боже, этот зверь Гитлер! Я не могу описать, что я почувствовал, когда вернулся в Германию в 1945 году и увидел, куда нацисты завели страну...

Я был одним из переводчиков, когда начались допросы военных преступников. Я бы не перенес этого, но когда делал пересадку, уже на обратном пути, я оказался в Мюнхене, как раз в то самое время, когда союзники вели работы по разборке Дахау. Зрелище, которое я увидел, об этом нельзя даже говорить, но говорить надо, потому что этого не следует забывать... В конце концов я собрался уехать домой, бежать от всех этих руин — да, это были руины, вида которых я не мог вынести, руины и солдаты, расхаживающие с важным видом и жующие жвачку, — все это такой кошмар, как будто у тебя на глазах произошло коллективное надругательство над Германией, и все — нацисты, союзники и все остальные, — принесли ей только опустошение, только разрушали и зверствовали. А Германия была изумительна, прекрасна. Я никогда не забуду, как перед войной я очень хотел там жить.

Моя жена никогда не чувствовала себя спокойно в Германии, хотя она немецкого происхождения, как и я. Она не хотела говорить по-немецки и делала вид, что забыла немецкий язык. Я не могу понять, почему я женился на ней. Нет, это неправда. Я знаю. Я встречался с этой милой девушкой, мне было двадцать пять, и я полагал, что отец решил довольно долго смотреть на все сквозь пальцы. Он сказал, что было бы неплохо, если бы я время от времени виделся с Эми. Он сказал это между прочим, но приказ я ни с чем перепутать не мог. Эми принадлежала к нашему обществу, ей было девятнадцать, воспитывалась, как и мои сестры, но была красивее моих сестер. Сначала я думал, что она умна. Боже, какая ужасная ошибка жениться, когда ты лишь влюблен...

Я люблю своих детей и все сделаю, чтобы защитить их, но я совсем не знаю, о чем с ними говорить, когда мы вместе. Я вижу их очень редко — слишком занят в банке — и понимаю теперь, что возникла точно такая ситуация, которой я хотел избежать, когда мне было восемнадцать, — весь цикл повторяется снова, но я теперь оказался в положении моего отца. Я ни в коем случае не хотел, чтобы моя жизнь стала повторением жизни моего отца. Но это случилось, и сейчас ничего с этим не поделаешь, за исключением, быть может, того, чтобы не встать на пути моего сына, если он решит, что его не привлекает то будущее, которое я планирую за него, хотя сознаю, что следовало бы воздержаться от этого.

Однако, если Дэвид взбунтуется и решит не работать в банке, понятно, это будет концом Рейшманов, и меня это не может не печалить. Семья Рейшманов также угаснет. Демография не в состоянии объяснить, почему семьи возрождаются и почему приходят в упадок, но, разумеется, это частично обусловлено биологически. Мой прадед приехал в Америку с тремя братьями, и с тех пор за три поколения в их потомстве насчитывается двадцать один мужчина, кроме Дэвида, и в его поколении остается еще один Рейшман мужского пола. Если Дэвид не будет работать в банке, я вступлю в объединение, чтобы сохранить имя, и уйду в отставку как председатель правления, но это, по-видимому, не поможет остановить закат семейной традиции. Возможно, к этому времени мы даже не будем жить на Пятой авеню, спекулянты недвижимостью только и думают, как бы прибрать к рукам как можно больше частных домов, чтобы построить супермаркеты и многоквартирные дома. Как заметил Теннисон, старые порядки меняются и дают дорогу новым.

Но мне не нравится этот новый порядок. По-видимому, он делает мой порядок устаревшим и бессмысленным. Но что я могу поделать? Я думаю, то, что делал всегда: жить беззаботно и делать вид, что мне на все наплевать. Однако это не так. Я очень тревожусь. Я живу в семейном доме, зная, что дни его сочтены; я работаю в семейной фирме, зная также, что она, возможно, перестанет существовать; я живу с женщиной, которую не любил, ради детей, с которыми не могу поговорить и вижу их лишь изредка; я менял любовниц одну за другой, но сама мысль о любви удалялась от меня все дальше. И что все это значит? В чем состоит смысл? Я полагаю, что смысл состоит в том, что нет никакого смысла. Не так давно я пытался говорить об этом с Нейлом, но он отказался обсуждать серьезно этот вопрос. Возможно, я испугал его тем, что поднял проблемы, которыми он сам пока не в силах заниматься, но когда-нибудь столкнется с ними, когда-нибудь он должен будет сказать себе: «Какого черта я делаю, и что все это означает?», и тогда мне хотелось бы узнать, какой он найдет ответ и чем он себя утешит.

Однако мы с Нейлом разные люди. У него есть замечательная привычка видеть все в черном и белом цвете и твердо верить, что Господь всегда на его стороне — шедевр англосаксонского самообмана! Или он на самом деле так думает? Можно ли с умом Нейла — а он определенно не дурак — быть таким дураком? Иногда я думаю, что он воздвигает этот англосаксонский фасад для своей защиты. Иногда я думаю, что он слишком напуган, чтобы созерцать мир, где Бога нет, или мир, в котором Бог, если он существует, враждебен... Но теперь я впадаю в метафизику. Я должен остановиться. Ты поняла, что я пытался тебе сказать, Алисия, моя дорогая, или я просто произнес бессмысленную речь?

Я налила нам обоим немного виски, взяла его руку в свою и нежно сказала:

— Расскажи мне о твоей прекрасной гостинице.

На следующее утро после нашего разговора ко мне приехала Вики. Я заканчивала просматривать дневную почту и передала ее моей секретарше, чтобы она ответила, и одобрила два меню, которые моя экономка представила мне для предстоящих званых обедов, и написала еженедельное письмо Себастьяну. Приказав принести кофе в гостиную, где были радиоприемник и телевизор, я закончила аранжировку цветов в золотой комнате и приготовилась расслабиться в течение получаса за просмотром дневного сериала.

Лакей впустил Вики в дом, когда я пересекла холл.

— Алисия! — воскликнула она. — Ты занята? Я просто решила заглянуть к тебе.

Она выглядела более привлекательно, чем когда-либо. Ее волосы были недавно уложены, на ней было новое синее пальто, которое я никогда раньше не видела. На ее щеках горел слабый румянец. Ее серые глаза сияли от счастья. Внезапно я почувствовала себя старой и скучной.

— Ох, как я рада видеть тебя, дорогая! — сказала я. — Не хочешь ли кофе? — Я повернулась к лакею. — Я только что заказала кофе, позаботьтесь, чтобы хватило на двоих, и принесите, пожалуйста, в золотую комнату.

— Я собиралась приберечь новость до вечера, когда папа вернется домой, — сказала Вики жизнерадостно, — но я просто не могла ждать! И поэтому я забежала к папе в банк и рассказала ему, он прямо весь задрожал, но первое, что он сказал, было: «Дорогая, расскажи Алисии, она будет так рада!» Тогда я собралась позвонить тебе и затем решила: нет, я пойду на Пятую авеню и удивлю тебя...

Мне хотелось посмотреть продолжение дневного сериала. Удалось ли сестре героини в точности установить, кто отец ее ребенка? Я вдруг подумала, что реальная жизнь намного менее интересна. Девушки, по-видимому, всегда точно знают, когда они забеременели, а гордого папашу обычно можно сразу вычислить.

— ...Таким образом, я выскочила из дома, поймала такси...

Когда мы вошли в золотую комнату, я заметила, что севрские часы опять остановились. Я была раздосадована. Я специально приказывала Каррауэйю напоминать новому лакею, чтобы он заводил часы ежедневно.

— Все это кажется очень увлекательным, дорогая, — сказала я. — Надо ли понимать, что...

— Да! У меня будет ребенок! Ох, Алисия, разве это не самая удивительная новость, которую ты могла когда-либо себе представить! — сказала моя сияющая падчерица и бросилась мне в объятья.

— Это прекрасно, дорогая! — я посмотрела на неподвижные часы.

Для Вики время летело вперед в безрассудном пульсирующем вихре, но для других оно давно остановилось, и общество застыло под своим колпаком, защищавшим его от пыли.

— Я очень рада, — сказала я. — Поздравляю! Когда...

— В апреле следующего года!

— Идеально! Весенние крестины всегда так прекрасны. Я должна сшить крестильную рубашку! — Я подумала, что говорю все правильно, но мне трудно быть уверенной в этом, потому что в моей голове все смешалось. — А как Сэм? — спросила я, как раз вовремя вспоминая о нем.

— Трепещет от восторга! На седьмом небе!

— Да, разумеется. Конечно, так и должно быть! — Уголком глаза я увидела, как Каррауэй вошел с кофе. — Каррауэй! — сказала я. — Севрские часы опять стоят. Я очень недовольна.

— Стоят, мадам? Я лично сейчас же внимательно их посмотрю. Возможно, тщательный осмотр или чистка...

— Заводить, вот все, что требуется, Каррауэй, как вам хорошо известно. Нет, не делайте этого сейчас. Я занята с миссис Келлер. Зайдите позднее.

— Как пожелает мадам. — Каррауэй вышел с видом мирского смирения, как будто он грустил по английской аристократии, которой он служил перед войной. Я презирала себя за проявление мелочной раздражительности, но, к счастью, Вики едва ли это заметила; как обычно, она была полностью занята собой.

Я пила кофе, слушая с улыбкой ее болтовню и пытаясь не думать о тех давнишних временах, когда я была какой-то особенной, Алисией Блейс Фоксуорс, талантливой, удачливой, единственной. Боль стала внезапно такой острой, как нож мясника. Я ненавидела себя за то, что не смогла удержать нож в ножнах, и чем больше я ненавидела себя, тем невыносимее становилась боль.

— Дорогая, мне так не хочется уходить, — сказала я, — я бы хотела говорить с тобой целую вечность, но у меня встреча за ленчем.

Вики быстро вскочила.

— О, конечно! Я забежала только на несколько минут, но, пожалуйста, приходите с папой к нам сегодня вечером, мы устроим необыкновенный ужин!

— Благодарю, дорогая, это очень мило. К семи? — я не имела представления, чем Корнелиус собирался заниматься этим вечером, но я смогу выяснить это позже. Моей основной задачей сейчас было избавиться от Вики до того, как она сможет понять, как я холодна и равнодушна, и, проводив ее к парадной двери, я обняла ее так тепло, как могла.

— До свидания, дорогая... Очень благодарна за то, что ты забежала к нам... Я так счастлива за тебя... — Мой голос задрожал. Я отвернулась.

— Спасибо, Алисия... — В голосе Вики слышалось изумление.

Я поняла с облегчением, что она приняла мои чувства за проявление женской сентиментальности, и была этим тронута.

— До вечера. — Я уже поднималась вверх по ступенькам, и, хотя она кричала что-то мне вслед, я не обернулась. Так или иначе я успела закрыть за собой дверь моей комнаты, и только тогда разрыдалась, и чем больше я плакала, тем больше я презирала себя, и чем больше я презирала себя, тем сильнее лились слезы. Пока я пыталась совладать с собой, моей единственной мыслью было, что, если кто-либо когда-нибудь узнает о моей позорной зависти, я наверняка умру со стыда.

Но никто бы об этом не узнал. Никто ко мне больше не пришел. Я была реликтом мертвого мира, подобным севрским часам, реликтом, которым люди восхищаются, но никогда до него не дотрагиваются, реликтом, отгороженным от мира стеклянным колпаком, который никто в настоящее время не дает себе труда приподнять.

Я стала искать молоток, чтобы разбить стекло, и увидела около кровати телефон.

Слезы прекратились. Вытащив из ящика тумбочки телефонный справочник, я стала искать страницы на букву Р.

«Рейшман и К°». Уиллоу 15.

Я набрала номер. Теперь я успокоилась.

— «Рейшман и Компания». Доброе утро, чем могу служить?

— Мне нужно поговорить с мистером Рейшманом. — Я всматривалась в зеркало, чтобы видеть степень ущерба на моем лице. Весь макияж сошел с лица.

— Офис мистера Рейшмана. Доброе утро.

— Позовите его, пожалуйста.

— Я сейчас проверю, не на совещании ли он. Я должна сказать, кто звонит?

Я задрожала.

— Миссис Страус.

— Минутку, миссис Страус. — Раздался щелчок, когда секретарша нажала на кнопку, а я продолжала дрожать, удивляясь, как я набралась мужества побеспокоить его на работе. Я, должно быть, сошла с ума. Какая ужасная ошибка. Может быть, лучше повесить трубку...

— Миссис Страус! — сказал Джейк небрежным тоном. — Какая радость! Чем могу помочь?

Я сжала трубку. Я сказала слабым голосом, звучавшим нестерпимо холодно:

— Доброе утро, мистер Рейшман. Я могу договориться о встрече с вами?

— Конечно! Когда вы свободны?

— Я... — Мужество покинуло меня. Я крепко зажмурилась, как будто могла отгородиться от собственного безрассудства.

— У меня свидание за ленчем, которое я не могу отменить, — сказал Джейк небрежно.

— Ох. Тогда...

— В двенадцать тридцать в центре города?

— Да. Благодарю. Я буду там. — Я повесила трубку. В течение долгой минуты я сидела ошеломленная на краю кровати и затем быстро подвинулась к туалетному столику привести себя в порядок.

Я добралась до квартиры рано, так как хотела выпить глоток виски, чтобы успокоиться перед его приходом. Я боялась, что потеряю хладнокровие и устрою жалкую сцену, что заставит его сожалеть о приглашении. Я полагала, что он придет с едой для ленча. Я должна буду делать вид, что ем, но, возможно, у меня появится аппетит; возможно, когда я увижу его, мне станет лучше.

Я вышла из лифта на шестом этаже, пробежала весь путь по коридору к квартире 6 и начала судорожно искать ключ в сумочке.

— О, Боже, — сказала я, когда не смогла его найти. — Черт возьми...

Дверь широко открылась.

— Очень спешила? — спросил Джейк, улыбаясь через порог.

— Но ты так рано! — сказала я со вздохом удивления.

— Я тоже очень спешил.

— У тебя мало времени?

— У меня сколько угодно времени, — сказал он, обнимая меня, — и я не собираюсь терять его зря.

Дверь закрылась за нами. Освещение в квартире казалось другим, но это было потому, что я никогда раньше не была здесь в полдень. Роскошная гостиная была затенена шторами, однако изысканные, дорогие, великолепные предметы мебели не казались мне больше чуждыми. Мне казалось, будто я попала в страну, в которой никогда раньше не была, но которая знакома мне благодаря долгому усердному изучению.

Руки его крепко держали меня. Я уже привыкла к тому, что он намного выше меня, и когда я подняла свое лицо, я закрыла глаза, не потому, что не хотела на него смотреть, а потому, что не хотела, чтобы близкий друг увидел, что случилось что-то плохое.

— Так прекрасно видеть тебя! — прошептала я, говоря себе снова и снова, что не собираюсь устраивать сцену. — Я очень хотела увидеть тебя...

— Но ты не смотришь!

Я с улыбкой открыла глаза и почувствовала, что слезы ручьем полились по щекам...

— Алисия...

— О, все хорошо, — сказала я поспешно. — Прекрасно. Все удивительно. В конце концов ничего не случилось.

— Ах, ты, таинственная англосаксонка! — сказал он, смеясь. — Самообладание! Дисциплина! Безжалостная напряженная верхняя губа!

Я также засмеялась. Я все еще плакала, когда засмеялась, но теперь я успокоилась, потому что мое несчастье не имело больше никакого значения. Мы сидели на кушетке, и постепенно слезы прекратились. Слезы высохли, потому что я поцеловала его, а когда он целовал меня, мне не хотелось больше горевать. Потому что я стала, наконец, какой-то особенной, не брошенной женщиной, которая никому не нужна, а Алисией Ван Зейл, очень талантливой, очень удачливой, уникальной, и один из самых энергичных мужчин в Нью-Йорке полюбил меня и захотел, чтобы я была с ним.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КОРНЕЛИУС. 1950 — 1958

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он был очень маленьким, с бледным, продолговатым личиком и походил на одну из восковых кукол моей сестры Эмили, с которыми она играла в детстве в Веллетрии. С трудом верилось, что это завернутое в белое больничное одеяло, беспомощное существо, станет взрослым человеком, с которым можно будет обсуждать проблемы рынка ценных бумаг. На минуту я представил его высоким, как Сэм, но внешне похожим на меня, сидящим в моем кресле в офисе, утверждающим очередной закон на очередном собрании компаньонов, управляющим Художественным фондом Ван Зейла, сообщающим прессе всякую чепуху, заказывающим новый «кадиллак» и делающим несчастной какую-нибудь хорошенькую женщину; Пол Корнелиус Ван Зейл III (поскольку позже он, конечно, возьмет мою фамилию), банкир, филантроп, покровитель художников, моя гордость и поддержка в том далеком будущем, когда я превращусь в высохшего, лысого, беззубого старика, коротающего свои последние дни в жутком уединении замка где-нибудь в Аризоне.

— Мы собираемся назвать его Эрик Дитер, — произнесла Вики, разглядывая ребенка, лежащего у нее на руках, — или просто Эрик. О, няня, возьмите его, пожалуйста. И если можно, принесите вазу для цветов.

Облокотясь на подушки, она с отсутствующим видом теребила один из цветков, которые в изобилии стояли возле кровати. — Как я говорила...

— Эрик Дитер? — переспросил я.

— Подождите, няня, — прервала меня Алисия, — Вики, может быть твой папа хочет немного подержать ребенка.

— Боже мой, Алисия, мужчинам это совсем неинтересно! Все, что они знают о новорожденных, так только то, что это маленькие мокрые кулечки, которые писают в самый неподходящий момент.

— Эрик Дитер? — повторил я.

— Вики, здесь не время и не место для этого отвратительного современного цинизма, да к тому же по отношению к самому прекрасному, к самому чудесному, что есть на свете...

— О, Боже, может быть, мы прервемся на рекламную паузу?

— Эрик Дитер? — завопил я.

Они разом подпрыгнули. Няня чуть не выронила ребенка.

— Дайте его мне, няня, — сказала Алисия, забирая сверток из рук няни и держа его с чувством величайшей ответственности. — А теперь, пожалуйста, оставьте нас. В ближайшее время миссис Келлер ничего не потребуется.

— Подожди, — закричала Вики, почти так же громко, как до этого я. — Разве я говорила, что ты можешь держать его. Я запрещаю тебе командовать им. Он мой, и ты вовсе не будешь им распоряжаться по своему усмотрению.

В эту минуту в комнате появился Сэм с охапкой желтых роз. Более подходящего момента выбрать было нельзя.

— О, Боже, — воскликнула со слезами Вики, — опять эти цветы! Я начинаю чувствовать себя машиной, которую вместо бензина надо заправлять букетами! Немедленно заберите их отсюда и оставьте меня одну. Уходите! Все!

И пока мы молча в изумлении смотрели на нее, она сползла вниз по подушкам и накрылась с головой одеялом.

— Пожалуйста, выйдите, — вежливо обратилась Алисия к ставшей пунцовой няне.

Я растерянно поглаживал небольшие холмики, прикрытые одеялом.

— Вики, дорогая, прости нас, пожалуйста, мы не хотели тебя расстроить...

— Я думаю, тебе лучше уйти, — сказал Сэм, подходя к кровати Вики.

— Но...

— Пойдем, Корнелиус, — произнесла Алисия голосом школьной наставницы.

Из-под одеяла доносились приглушенные всхлипывания.

— Вики, солнышко, — мне ужасно хотелось сдернуть одеяло, — все в порядке, конечно, ты можешь назвать его Эрик Дитер.

Сэм тихо дотронулся до моей руки.

— Уходи, Нейл.

— Но...

— Она моя жена, а не твоя. Уходи.

— Пошел ты к черту! — разозлился я.

На лице Алисии появилось выражение ужаса — за девятнадцать лет нашей супружеской жизни она впервые видела меня в таком состоянии.

Одеяло поднялось.

— Если вы не прекратите ссориться, — закричала Вики, — я убегу из этой больницы, у меня начнется кровотечение, и я умру!

Дверь широко распахнулась, и в палате появились два врача в сопровождении няни.

— Что здесь происходит? Что за шум? — главный врач окинул нас холодным презрительным взглядом. — Пожалуйста, оставьте нас с пациентом одних.

Мы тихо вышли в коридор, Сэм все еще держал в руках букет желтых роз, а Алисия — ребенка.

— Ну что, добился своего? — яростно прошипел Сэм.

— Это была безобразная сцена, Корнелиус, — подтвердила Алисия ледяным тоном.

Сказав шоферу, чтобы он подождал Алисию, я отпустил телохранителя, а сам отправился из больницы, которая находилась в Ист-Сайде, пешком. Впереди виднелись темные деревья парка, но они оказались гораздо дальше, чем я предполагал, и, в конце концов окончательно потеряв терпение, я вскочил в проходящий мимо автобус. После того, как мне исполнилось восемнадцать лет, я не ездил в общественном транспорте, и в первый момент даже наслаждался непривычной близостью усталых, но не очень опрятных попутчиков; но вскоре я понял, что так же одинок в автобусе, как и с Алисией на заднем сиденье моего «кадиллака», и, с трудом протиснувшись к выходу, со вздохом облегчения я вышел на остановке в конце парка.

Западная часть Центрального парка представляла собой рычащую массу машин в час пик. Я неторопливо пересек центральную часть города, определяя марки попадавшихся мне навстречу автомобилей. Я любил машины, хотя сам редко садился за руль. Человеку моего положения не пристало крутить баранку своего автомобиля, если он хочет создать достойный имидж в глазах своих подчиненных. Тем не менее иногда я «тренировал» свой любимый «кадиллак» на одной из новых автомагистралей, прихватив с собой лишь телохранителя. Мне нравилась мощь акселератора, тяга мотора, повиновение руля малейшему движению пальцев, хотя я никогда никому не признавался в этом. Это могло показаться ребячеством, а человек моего положения должен избегать всего, что может дать повод для насмешек: ничто так легко не разрушает даже самый устоявшийся имидж, как ядовитые насмешки; эту истину я усвоил еще много лет назад, когда мне пришлось лишить кое-кого власти, чтобы выжить в этом враждебном мире.

Добравшись до Дакоты[11], я вошел в лифт и поднялся на шестой этаж к Терезе.

— Привет! — встревоженно сказала она, появившись из студии так быстро, что я еще не успел вытащить из двери ключ. — Какой сюрприз! Я думала, ты пеленаешь ребенка и пьешь шампанское!

— Перестань. — Я прошел мимо, не поцеловав ее, и направился в кухню. Там, как всегда, царил полный беспорядок. В раковине — гора немытой посуды, на столе — остатки продуктов, имеющих вид и запах помойки. Огромный пушистый коричневый кот — Терезе хватало времени его любить — что-то жевал в углу, на грязном полу.

— Дорогуша, не ходи туда — там свинарник. Иди в гостиную.

— Я ищу чего-нибудь выпить.

— Что же ты сразу не сказал? Я тебе сейчас приготовлю. — На ней была грязная, в пятнах, бежевая рубаха и черные лосины, на ногах — старые тапочки с дырками, сквозь которые были видны пальцы с облезшим красным лаком на ногтях. Волосы торчали в разные стороны, полные сочные губы не были накрашены. Все это означало, что ее работа идет хорошо, и у нее нет времени, чтобы привести себя в порядок.

— Извини, я ужасно выгляжу, — сказала она, передавая мне стакан виски с содовой. — Пожалуй, я приму душ, пока ты отдыхаешь.

Услышав, что дверь ванной комнаты захлопнулась, я бесшумно прошел в студию, чтобы взглянуть на ее новую работу. На этот раз Тереза попыталась изобразить похороны, хотя трудно было сказать наверняка — работа была еще не завершена. Я подумал, что стремление Терезы подражать постимпрессионистам вряд ли приведет ее к успеху и принесет денег. Если кто и захочет потратить деньги на приобретение такого рода живописи, то выберет что-нибудь стоящее, а не третьесортное подражание. Мне было жаль, что Тереза растрачивала свой талант в необъяснимой погоне за духом постимпрессионизма. По пути в спальню я в унынии представил себе ее рисующей мелкими точечками в технике Сера...

Кровать была не убрана, из раскрытой сумочки Терезы высыпалась всякая мелочь, купленная в дюжине дешевых магазинчиков, чулки валялись на полу, одежда была в беспорядке разбросана по стульям. На куче грязного белья дремал еще один кот. Под плакатом Ленина на каминной полке лежала груда левацкой литературы, и мне пришло в голову, что Тереза собирается воплотить в искусстве свой нечаянный интерес к коммунизму. Сегодня только проамериканское направление в искусстве имело будущее, и если Тереза собирается жить, хорошо себя ощущать и регулярно выставляться в Нью-Йорке, то на смену Ленину должен прийти Кларк Гейбл в костюме Ретта Батлера, героя романа «Унесенные ветром». Это произведение было столь же проникнуто американским духом, как и яблочный пирог.

Кот лениво открыл свои желтые глаза и уставился на меня с кучи грязного белья. Я отхлебнул виски и ответил ему пристальным взглядом. Он закрыл глаза только тогда, когда из ванной появилась Тереза, закутанная в отвратительное полосатое полотенце. Она плюхнулась на мятые простыни позади меня и роскошным движением сбросила полотенце.

Я поставил стакан, сбросил с себя одежду и овладел ею.

Кот с любопытством наблюдал за нами ясными желтыми глазами.

— Налить тебе еще? — спросила Тереза, когда все кончилось.

— Нет, спасибо.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, и я испытывал почти те же ощущения, что недавно в переполненном городском автобусе, окруженный оборванцами, в непосредственной близости от другой человеческой жизни, но полностью изолированный, совершенно одинокий.

— Поговорим о чем-нибудь?

— Не хочется.

Я вдруг вспомнил свою первую жену Вивьен, которая объясняла, как это неприятно и оскорбительно, когда у мужчины отсутствуют самые элементарные понятия о хороших манерах. Я бы не удивился, если в одно прекрасное утро обнаружил бы, что Тереза разорвала наше соглашение и заключила его с кем-нибудь другим.

— Извини, — я поцеловал ее в губы и нежно погладил грудь. — Я понимаю, что веду себя ужасно, но сегодня был тяжелый день.

Она поцеловала меня в ответ, слегка пожала руку и вылезла из постели.

— Давай что-нибудь съедим. Я целый день ничего не ела и ужасно проголодалась. Я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое. Чего ты хочешь?

— Гамбургер.

Больше всего я ценил в Терезе то, что она никогда не приставала ко мне с глупыми вопросами. Она только спрашивала, чего я хочу, и затем пыталась выполнить мое желание. Я был уверен, что нравлюсь ей, однако был не настолько глуп, чтобы принимать за чистую монету ее признания в любви в минуты интимной близости.

— Где же кетчуп? — пробормотала она, шаря по кухонным шкафчикам.

— Посмотри среди кошачьей еды.

Художники — странные люди. Кевин часто любил повторять известное высказывание, приписываемое Скотту Фицджеральду: «Очень богатые отличаются от тебя и меня». Но я придерживался точки зрения Хэмингуэя: богачи — такие же люди, как и мы, только у них больше денег. На самом деле в этом мире существует разница не между бедными и богатыми, а теми, кто создает, и теми, кто не способен создавать. Я, Корнелиус Ван Зейл, мне сорок два года, и точно так же, как тысячи рабочих, получающих мизерное жалованье, я горжусь своей семьей, чертовски много работаю и люблю по случаю пропустить стаканчик пива и поиграть в шашки или посмотреть бейсбол. И хотя Тереза Ковалевски, двадцати шести лет, как всякая добропорядочная домохозяйка, получала удовольствие от походов за покупками, готовки, уборки и прочих чисто женских забот, но стоило ей только почувствовать тягу к холсту, как она мигом бросала свои прежние занятия, и хозяйство ее приходило в страшный упадок. Иногда мне казалось, что талант художника накладывает определенный отпечаток на человеческий мозг. Трудно представить, что человек, способный одновременно существовать во внешнем, реальном, и внутреннем мире, мире своих творческих грез, может оставаться при этом в здравом уме. Не удивительно, что Ван Гог отрезал себе ухо, Мунк рисовал крики, а Босх был помешан на дьяволе. Представьте себе человека, в чьей голове рождаются подобные картины, идущим покупать хлеб у какого-нибудь идиота, болтающего о погоде.

Сэм думал, что Тереза была моей собственностью, но он ошибался. Никто не мог распоряжаться Терезой, даже самый богатый человек на Земле не мог выкупить ее у ее искусства. Я знаю художников, я изучал их с таким же интересом, с каким этнограф изучает древние культуры. Больше всего меня занимал сам процесс творчества, его таинственная сила, загадочное волшебство, единение с вечностью...

Я сделал над собой усилие и вернулся к реальности.

— Ребенок очень мил, — сказал я, наблюдая, как капли кетчупа падают на мой гамбургер. — И настолько маленький, что трудно поверить, что он настоящий.

— Должно быть, странно иметь ребенка, — произнесла Тереза, будучи не в состоянии представить себе творческий порыв, не связанный с живописью. — У Вики все в порядке?

— Утром врачи сказали Сэму, что роды прошли легко, но сегодня она была чересчур возбуждена, даже плакала.

— Послеродовая хандра.

— Ты так думаешь?

— Похоже на то. Не беспокойся, дорогой, так часто бывает после родов, и это быстро проходит. Вот увидишь, через пару дней у нее все наладится. Кофе хочешь?

— Спасибо.

Теперь, получив медицинское объяснение поведения Вики, я почувствовал себя немного лучше.

— Мне показалось, что Сэм и Алисия решили, что это я ее расстроил, но это не так. Я просто удивился, что они решили дать ребенку немецкое имя.

— Доверь Сэму размахивать немецким флагом! — сказала Тереза, предлагая мне молока к кофе.

— Они собираются придать его имени английское звучание, добавив Эрик, но я-то думал назвать его в честь моего великого дяди, который оставил мне все деньги. Кроме всего прочего, именно Пол вытащил Сэма, когда тот был помощником садовника и подстригал кусты. Сэм обязан ему всем.

— Сэм и тебе многим обязан. Ребенка надо было бы назвать Пол Корнелиус.

— Ну, я знаю, что многим не нравится имя Корнелиус. — Я занялся гамбургером. — Но лично мне, — я снова решил поделиться с Терезой сокровенным, — мне оно всегда нравилось. Оно необычное, особенное. Именно поэтому я не позволял никому, кроме Сэма, Джейка и Кевина, называть меня Нейлом, а они называли меня так только благодаря Полу. Он полагал, что Корнелиус — слишком сложное имя для подростка, а я в то время был в таком восторге от Пола, что не мог ему объяснить, что это имя придавало мне уверенности в себе. Нейл — это обычное имя, а Корнелиус — замечательное.

— Может быть, следующий будет Пол Корнелиус. И я думаю, дорогой, что не стоит об этом беспокоиться. Все пройдет. Не забывай, это было большое событие, которое потребовало и большого напряжения.

— Ты права. И кстати об эмоциях, мне хотелось бы, чтобы Сэм прекратил вести себя так, будто он знает секрет вечной молодости. Меня он раздражает почти так же, как Алисия, когда она весь день напролет говорит только о внуке. Боже, я не понимаю, почему, если моя дочь родила ребенка, каждый считает своим долгом обращаться со мной, как с потенциальным клиентом дома престарелых.

— Ешь свой гамбургер, старина, и продолжим наше занятие.

Часом позже, в кровати, когда мы выпили еще кофе и Тереза поделилась со мной кусочком пирога, я, стряхивая с руки крошки, незаметно взглянул на часы.

— По-моему, мне пора собираться.

— Можешь не торопиться. Я сегодня не буду больше работать.

— Нет, пожалуй, я пойду, надо наладить отношения с Алисией.

— Неужели она была так сурова? У тебя ангельское терпение. Другой на твоем месте давно бы развелся и последовал примеру Сэма — свадебные колокольчики, хорошенькая молодая жена и ребенок в первый же год семейной жизни.

Я молча вылез из постели и начал одеваться. Комната вдруг показалась мне невыносимо убогой.

— Извини, дорогой, я не хотела этого говорить. Я изо всех сил стараюсь не критиковать Алисию, но иногда не получается, и все прорывается наружу. Не обращай внимания!

— Ты ревнуешь?

— Какого черта мне ревновать? Пусть она наслаждается своей никчемной жизнью.

— Ты уверена?

— Дорогой, я люблю тебя, считаю, что ты неотразим в постели и красив как кинозвезда, но неужели ты можешь себе представить, что я переезжаю в твой дворец на Пятой авеню? Я бы свихнулась уже через сутки. И вообще, зачем мне влезать в ее шкуру? Я не хочу детей, и обручальное кольцо вряд ли поможет мне лучше рисовать.

В конце концов все свелось к рисованию. Свадебные кольца, дети и дома на Пятой авеню — все это призраки, посягающие на ее блистательные полотна. Я знал Терезу, а Тереза знала себя. Я был в безопасности.

— Спокойной ночи, дорогой, — сказала она, целуя меня в дверях. — Береги себя.

— Удачи тебе, Тереза.

На улице было темно, дул холодный весенний ветер. Я поднял воротник, взял такси и вскоре оказался в совсем другом мире на Пятой авеню.

После посещений Терезы я всегда принимал душ. Это не было связано с санитарным состоянием ее квартиры. В начале нашего знакомства я принимал душ перед тем как от нее уйти, однако вскоре обнаружил, что к моменту возвращения домой мне уже можно было принимать душ снова. Я потратил много времени, размышляя о причине этой фанатичной склонности к чистоте, и пришел к выводу, что она кроется в двойственном характере моей жизни. Как-то мой учитель в Бар-Харборе рассказывал мне об обычае в Древнем Риме совершать акты очищения после празднования некоторых языческих обрядов.

Я стремительно направлялся вверх по лестнице на свидание с душем, когда Алисия окликнула меня из холла. Я не остановился — желание принять душ было слишком сильно — но лишь повернулся и взглянул на нее: на ней было серое платье с бриллиантовой пряжкой на плече, из-под гладкой линии волос выглядывали бриллиантовые серьги. Она была бесподобно красива. Я автоматически ускорил шаг.

— Корнелиус, подожди!

— Дай мне пять минут! — Я влетел в ванную, запер дверь, разделся и засунул одежду в угол за мусорное ведро подальше от чужих глаз. Затем с невообразимым облегчением встал под душ.

Медленно досчитав до ста восьмидесяти, я выключил воду и в течение следующих шестидесяти секунд тщательно вытирался. Знакомая процедура успокаивала. Почувствовав себя гораздо лучше, я обмотал полотенце вокруг бедер и убедился, что все как следует закрыто. Это была важная часть процедуры, поскольку никто, даже Тереза, не должен был видеть меня нагим. На самом деле однажды Тереза случайно увидела меня обнаженным, простыня, которую я обычно натягивал на себя, слетела с меня. И поскольку Тереза ничего не сказала, я тоже сделал вид, что ничего не произошло. Люди ведь устроены по-разному, и насколько я знаю, маленькие яички встречаются так же часто как среди тех, кто переболел свинкой, так и среди тех, кто никогда не слышал такого слова как «орхит»[12]. Но я был уверен, что это не так. Кроме того, меня интересовало, что думает Тереза по поводу моей чрезмерной застенчивости. Однако после некоторых размышлений я понял, что ее это мало занимает. Тереза всегда сосредотачивалась на главном. А поскольку мои сексуальные возможности были на высоте, ее абсолютно не беспокоило, что я ложусь в постель в трусах и снимаю их, только тщательно укрывшись простыней.

С полотенцем на бедрах я открыл дверь ванной комнаты и с удивлением обнаружил Алисию, которая ждала меня в спальне. Мои руки автоматически потянулись к полотенцу, дабы проверить надежность прикрытия.

— Извини, что я тебя побеспокоила, — сказала Алисия, и я вдруг заметил, что она взволнована, — но нужно срочно что-то решить. Здесь Вивьен. Сразу, как только она узнала от Сэма о рождении ребенка, она тут же первым самолетом вылетела из Майами и теперь желает знать, почему Вики не принимает посетителей. Она сказала, что не уйдет отсюда, пока не поговорит с тобой лично.

— О, господи! Как она сюда попала?

— Она приехала, когда мы были в больнице, и новый лакей впустил ее. Я уже сделала Каррауэю замечание, что он плохо проинструктировал его, но...

— Отлично, сейчас я с этим разберусь!

Я нажал кнопку звонка и держал палец до тех пор, пока мой лакей не принес мне чистую одежду. Затем снял телефонную трубку.

— Хэммонд? — обратился я к своему старшему камердинеру, — я хочу, чтобы моя бывшая жена покинула этот дом. Дайте ей денег, купите еду, сделайте все, что она захочет, но выставьте ее отсюда.

Я повесил трубку, переключил телефон на город и позвонил Сэму, полагая, что, поскольку именно он послужил причиной появления здесь Вивьен, то это его обязанность отправить ее обратно во Флориду. Но экономка сообщила, что Сэм отправился обедать.

— Вивьен считает, что это ты запретил докторам пускать ее в больницу, — неуверенно произнесла Алисия, когда я вышел уже в трусах из ванной комнаты.

— О, Боже! Если эта женщина думает, — сказал я, надевая брюки, — что она может проникнуть в больницу и огорчить мою маленькую девочку...

Меня прервали громкие голоса, доносившиеся из коридора, и не успел я застегнуть брюки, как дверь распахнулась и появилась Вивьен, которую еле удерживали Хэммонд и двое его помощников.

— Как ты посмел приказать своим подонкам поднять на меня руку? — кричала она. — Я подам на тебя в суд, мерзавец!

— Попробуй подай. Я сотру тебя в порошок. Хэммонд, вы уволены. Убирайтесь. — Я пытался надеть туфли, пока никто не заметил, что я стою босиком. Человек без носков еще может претендовать на власть, но без ботинок он выглядит просто смешно.

— Теперь послушай меня, ты, сукин сын! — выкрикнула Вивьен.

— Заткнись! — Я разозлился, и голос мой, обычно спокойный, сейчас прозвучал так резко, что все вздрогнули. — Какого черта ты здесь распоряжаешься? И кто тебе позволил волновать мою жену, устраивая здесь безобразные сцены!

— Я хочу видеть свою дочь! Я хочу видеть своего внука! Кто дал тебе право не пускать меня к ним? — Внезапно Вивьен рухнула на кровать. На ней был голубой костюм, туфли на очень высоких каблуках и огромное количество золотых украшений, которые бряцали при каждом ее движении. Из-за слез ее косметика потекла. Она выглядела побитой и одновременно вызывающей.

— Корнелиус, — сказала Алисия тихим спокойным голосом. — Я знаю, сегодня Вики никого уже не сможет больше принять, но, может быть, Вивьен хотя бы посмотрит на своего внука?

— Ради Бога, не упоминай слова «внук»! Неужели ты думаешь, что Вивьен придет в восторг, если ей напомнят о ее возрасте?

— Каков сукин сын! — Вивьен посмотрела на Алисия. — Он даже не гордится тем, что он дед! Ты, наверное, думала, что он будет без ума от своего внука, особенно если учесть, что он не смог произвести своего собственного сына.

Меня чуть не вырвало. Я даже испугался, что не успею добежать до ванны, но тут Алисия сказала:

— Вивьен, меня очень огорчает, что я не смогла подарить Корнелиусу детей, которых он мог бы иметь от другой женщины. Я прошу вас не затрагивать этой мучительной для меня темы. Теперь, что касается сегодняшней проблемы, то я сама отвезу вас в больницу, чтобы удостовериться, что вас там приняли, если, конечно, разрешит Корнелиус. Ты разрешаешь, Корнелиус?

Я не мог посмотреть ей в глаза, боясь увидеть в Них чувство жалости. Я молча подошел к ней, взял ее руки в свои и поцеловал ее. Она солгала, чтобы защитить меня. Меня опять затошнило, когда я понял, с какой жалостью она ко мне относится.

— Замечательно! — саркастически произнесла Вивьен. — Я только что наблюдала маленькую любовную сцену! Теперь, когда ты продемонстрировал, что еще способен целовать свою очередную жену, могла бы я надеяться, что ты проникнешься ее предложением отвезти меня в больницу?

— Ты доставила Алисии слишком много неприятностей для одного вечера, — сказал я. — Я сам отвезу тебя.

— Спасибо, но я с большим удовольствием поехала бы с симпатичной женщиной, которая понимает, как безобразно со мной обошлись.

— Ты поедешь со мной, и тебе это понравится, — ответил я и, опередив ее, отправился вниз по коридору.

— Сколько же времени мы с тобой потратили на ссоры друг с другом, — сказала Вивьен, пудря свой нос на заднем сиденье «кадиллака». — Оглядываясь назад, я вижу, сколько было затрачено энергии! У меня для тебя новость, дорогой. Когда ты будешь старым — таким же старым, как я, — ты станешь совсем по-другому смотреть на мир. Самое главное для меня сейчас — это восстановить отношения с дочерью и видеть как можно чаще внука. А ведь согласись, мы были счастливы, когда зачали Вики. Медовый месяц в Палм-Бич в великолепном замке Льюиса Карсона. Боже, я с трудом верю, что это действительно было, как много времени прошло с тех пор! Помнишь, ты бросил курить, и вместо этого все время ел чипсы в постели после того, как мы занимались любовью? Кто бы мог подумать, что мы, совершенно чужие друг другу люди, сидящие рядом в этой потрясающей машине, — дорогой, какая прелестная обивка! — были когда-то самыми страстными любовниками во всем городе! Фантастика!

— Да, фантастика. Но мы тогда были другими людьми.

— Наверное. Но сейчас ты более привлекателен, чем когда был просто милым подростком с ангельским лицом и пятьюдесятью миллионами долларов в кармане! Забавно, что ты в таком восторге от Алисии. Многих ты перетрахал за это время?

— Катись ты к чертовой матери! — Поистине судьба распорядилась, чтобы я сегодня весь день сквернословил при женщинах.

— Я вспоминаю тебя маленьким благовоспитанным мальчиком, который не позволял себе таких высказываний при даме!

Мне с трудом удалось сдержаться от дальнейшего. Если мы собирались посетить больницу без каких-либо осложнений, то мне не следовало обращать внимания на ее идиотские замечания.

Было уже около десяти, но мне удалось получить разрешение на проход в больницу. Старшая сестра на четвертом этаже сообщила, что Вики чувствует себя нормально, и отвела нас в детскую, где в компании трех младенцев спал Эрик Келлер.

— О! — воскликнула Вивьен, когда нам вынесли малыша. — Правда, он милашка? Можно я его подержу?

Она взяла его на руки. Сестра снисходительно улыбнулась. Сын Сэма безмятежно спал.

— Правда, он восхитителен? — опять прошептала Вивьен. — Ты только подумай, Корнелиус, наш внук! На! Это замечательно!

Придумывая достойную реплику, я взглянул на малыша в надежде испытать хоть часть эмоций, которыми светилось лицо Вивьен, но я ничего не чувствовал. Я опять был в автобусе, окруженный людьми, но в полной изоляции.

— Да, он великолепен, — выдавил я.

Может быть, я ревновал к Сэму, хотя с какой стати? У ребенка должен быть отец, и я не мог пожелать лучшего отца, чем мой друг.

Продолжал ли Сэм оставаться моим лучшим другом? Я был уверен, что да, почти на сто процентов, хотя Жизнь заставила меня критически относиться к дружбе. Однако опасения относительно Сэма развеялись еще в прошлом июне, когда он женился на Вики. Теперь у меня не было сомнений в том, что он действительно любил ее; он, казалось, настолько окунулся в супружеское счастье, что вряд ли захочет расстроить ее рассказами о Терезе.

Я вздрогнул, вспомнив обстоятельства, при которых мы познакомились с Терезой. Откуда я мог знать о чувствах к ней Сэма? Мне и в голову не могло прийти, что Сэм, который всегда предпочитал заурядных блондинок, так безумно влюбится в Терезу, что даже предложит ей выйти за него замуж. Я купался в этой грязи, ни о чем не подозревая. Конечно, я должен был отказаться от Терезы, но она была для меня идеальной любовницей. Последующая привязанность Сэма к Вики убедила меня, что теперь ему безразлично мое отношение к Терезе.

А может быть, не так уж и безразлично? Мне не нравилось, что Сэм выбрал немецкое имя. Это было похоже на демонстративный жест, напоминавший мне, что дать имя ребенку — его привилегия, а не моя. Я привык, что мое слово всегда было решающим, и меня раздражал Сэм, пытающийся лишний раз напомнить мне о моей беспомощности в данной ситуации.

О, Боже! Эрик Дитер!

— Я так счастлива! — сказала Вивьен, все еще слегка всхлипывая. — Дорогой, где-нибудь раздобудь шампанского, — обратилась она ко мне, отдав ребенка няне.

— Этого еще не хватало! — отрезал я и в ту же секунду понял причину своей грубости в отношении Вивьен: я был раздражен поведением Сэма, его нежеланием делиться со мной маленьким Эриком. Я боялся, что кто-нибудь догадается о моих переживаниях. Меня постоянно мучил кошмар: мне казалось, что все жалеют меня — ведь у меня нет родных сыновей.

— Извини, — сказал я Вивьен. — Конечно, я куплю тебе шампанского, но ты не очень огорчишься, если я не составлю тебе компанию? Я сегодня неважно себя чувствую. Куда бы ты хотела пойти?

— В «Плазу». У тебя случайно там не забронирован номер?

— Нет. Тебе нужен одноместный?

— О, дорогой, это было бы блаженством! Извини, что я тебе столько всего наговорила, сейчас ты такой же милашка, как двадцать лет назад.

— У тебя есть деньги на чаевые?

— Дорогой, я думала, ты никогда об этом не спросишь! Не мог бы ты...

Я позвонил из «кадиллака» в отель, чтобы убедиться, что у них есть свободный номер, и выписал ей чек на тысячу долларов.

— Теперь, Вивьен, — сказал я, когда машина остановилась перед входом в отель, — ты можешь заказать себе все, что захочешь, и отлично провести время. Ты не обидишься, если я сейчас поеду домой?..

— Конечно!

Она взяла меня за руку, и я вдруг увидел, какие у нее синие глаза, и впервые за весь вечер почувствовал, что это та самая женщина, на которой я когда-то был женат.

— Я хочу поговорить с тобой, — негромко сказала она, — пожалуйста, поднимись ко мне.

— Хорошо, — сказал я после небольшой паузы и вышел из машины.

Посыльный взял сумки Вивьен, и мы направились прямо к регистрационной стойке. Вивьен заполнила бланки. Мы молча подошли к лифту и также молча поднялись наверх. В номере я дал посыльному пять долларов и собрался заказать шампанского.

— Калифорнийское подойдет? — спросил я, проглядывая список вин.

— Нет, конечно, нет! Мы же обсуждали это еще в старые времена, когда выбирали вина для званых обедов. Странно, что ты этого не помнишь! Я-то думала, что Алисия отучила тебя от пристрастия ко всему американскому. Я предпочитаю немного французского шампанского, и пусть оно будет выдержанное.

— Икру?

— Да, из России.

Я сделал заказ и повернулся к ней. Она наблюдала за мной. Ее лицо было бледное, но спокойное.

— Еще что-нибудь? — вежливо спросил я.

— Корнелиус, мы должны кое-что обсудить. Я решила переехать в Нью-Йорк, чтобы быть поближе к Вики и ребенку. Я, конечно, не претендую на Манхэттен, но мне хотелось бы поселиться где-нибудь в Куинсе. Раньше мне казалось, мир рухнет, если я перееду в Куинс, но теперь мне кажется, что он рухнет, если я буду вдали от него.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и спокойно ответить.

— Я понимаю, что Форт-Лодердейл — это не то, о чем ты всегда мечтала. Возможно, если я куплю тебе дом в Палм-Бич...

— Корнелиус, не пытайся оставить меня во Флориде. Я решила вернуться в Нью-Йорк, и так как я собираюсь жить в одном с тобой городе, то ради Вики мы должны поддерживать хорошие отношения.

— Я думаю, ради Вики мы должны держаться друг от друга на тысячу миль! Смотри на вещи трезво! Конечно, было бы прекрасно, если бы мы излучали тепло и дружбу при встрече с Вики. Но этого не может быть: ты ненавидишь меня, а я ненавижу тебя. Это — действительность, и я предпочитаю иметь дело только с ней.

— Отлично, ты хочешь иметь дело с реальностью! Тогда ответь мне, почему Вики вышла замуж за Сэма? Разве она не избавилась таким образом не только от меня, но и от тебя? Разве она не искала этого всемогущего родителя, который мог бы позаботиться о ней, когда у нас все кончилось? Корнелиус, до тех пор пока мы не изменимся и не станем друзьями, Вики будет продолжать оставаться маленькой девочкой, которая постоянно пытается удрать от нас.

— Избавь меня от своей доморощенной психологии! Это ты разрушила Вики жизнь, а не я! Ты была ей никудышной матерью — именно поэтому Вики попросила суд оставить ее со мной.

— Ты подкупил судью!

— Будь я проклят, если это так! Вивьен, мы опять ругаемся! Послушай меня. Ты можешь переехать в Куинс, но не удивляйся, если Сэм окажет тебе весьма прохладный прием, а я постараюсь видеть тебя как можно реже. Ты ведь прекрасно знаешь, что Вики отвергла тебя, и в этом виновата ты сама. «Что посеешь, то и пожнешь», — как сказала моя мать, вернувшись в Веллетрию.

— А когда ты собираешься «пожинать» то, что «посеял»? Ты хотел отнять у меня Вики за то, что я обманула тебя, выйдя замуж за твои деньги. Это была твоя месть!

— Ерунда! Я хотел сделать как лучше для Вики.

— Если бы ты действительно беспокоился о Вики, ты не разрушил бы тот счастливый дом, который я создала для нее.

— Действительно, это был счастливый дом, в котором ты могла спать с каждым встречным, вплоть до гангстера из Лас-Вегаса, — хороший пример для маленькой дочери, ничего не скажешь!

— Но я же вышла замуж за Денни Дьякони! Убирайся, будь ты проклят, убирайся отсюда, оставь меня одну! Мы не можем друг с другом разговаривать!

Я вышел. В коридоре я встретил официанта, несущего поднос с шампанским и икрой. Я был взбешен попытками моей экс-жены разбить лагерь у порога моего дома и тем самым нарушить размеренный ход нашей семейной жизни. Я спустился на лифте вниз, вышел из гостиницы и сел за руль своего «кадиллака». Это была еще одна попытка вернуться домой к Алисии.

— Моя жена уже спит, Каррауэй? — спросил я дворецкого, вернувшись домой.

— Нет, сэр, она в Золотой комнате.

— Принеси мне виски и содовую, пожалуйста. — Я говорил так спокойно и вежливо только с Каррауэем. Мне не нравились английские слуги с их особыми способностями создавать у своих американских хозяев комплекс неполноценности, но этот был своего рода шедевр, а я всегда предпочитал иметь лучшее. Каррауэй ценил мое отношение к нему и в свою очередь был со мной почтителен. По опыту он уже знал, какие неприятности могут его поджидать в тех домах, владельцы которых имеют самое отдаленное понятие о том, как вести себя со слугами, поэтому он ценил то, что имел.

У нас было пять гостиных на первом этаже, библиотека, столовая и танцевальный зал, но мы, как правило, пользовались лишь маленькой и уютной Золотой комнатой. Вивьен когда-то выбрала для этой комнаты оригинальный золотой декор, но позднее по указанию Алисии золотые шторы были сняты, золотая обивка заменена на другую, а золотых тонов ковер отправлен на чердак. Теперь доминирующим цветом в комнате стал бледно-зеленый, но она по-прежнему называлась Золотой.

Когда я вошел в комнату, Алисия и Сэм вскочили, как будто я застал их за чем-нибудь непристойным.

— Привет, — сказал я, нарушая молчание. — Я только что выгрузил Вивьен возле «Плазы» и чувствую, что мне необходимо выпить. Рад видеть тебя, Сэм. Прости за неприятности, доставленные тебе в больнице. Ты был еще раз у Вики?

— Нет, я решил, что не стоит. — Он снова тяжело сел, — крупный мужчина в дорогом костюме, его глаза подозрительно смотрели из-под очков. — Я тоже был чересчур резок и приношу свои извинения.

— Какого черта, ты был абсолютно прав! Она твоя жена, а не моя! И давай забудем об этом.

— Ну что ж, давай забудем!

Вошел Каррауэй с виски и содовой. Он так умел держать серебряный поднос, что казалось, будто он родился с ним в руках.

— Спасибо, Каррауэй.

— Да, сэр. — Англичане никогда не скажут «пожалуйста», только бесконечное «да, сэр». Это позволяет им контролировать ситуацию, которая иначе может превратиться в дружескую беседу у камелька. Англичане — мастера разыгрывать небольшие представления, их манера речи может разрешить любую трудную ситуацию. Мы с Сэмом не были новичками в этой игре. Самым смешным в наших с ним редких стычках было то, что каждый из нас знал следующий шаг другого.

— Ну и отлично, — примирительно сказал я, когда Каррауэй вышел из комнаты. — Что же вы тут замышляли, когда я вас застукал?

По лицу Сэма было заметно, что мой вопрос, требующий конкретного ответа, был ему неприятен.

Он засмеялся и устроился поудобнее, закинув ногу на ногу, пытаясь придать себе вид самый непринужденный.

— Ты так стремительно ворвался, что мы подпрыгнули от неожиданности. Да ничем особенным, Нейл, — просто опять обсуждали имя ребенка. Сказать по правде, у меня есть сомнения: стоит ли его называть в честь моего кузена. Я, конечно, очень люблю Эрика, но ведь Вики никогда его не видела и это имя ей ни о чем не говорит. Может быть, было бы лучше назвать его Пол Корнелиус в честь тебя и Пола. Для Вики это значило бы больше, как, впрочем, и для меня.

— Прекрасно, — сказал я, полагая, что он пытается подсластить пилюлю. Добавим немного кисленького. Улыбнемся. — Интересное предложение! Хочешь знать мое мнение?

— Естественно! — покривил душой Сэм.

— Мне кажется, было бы ошибкой проявлять сентиментальность в отношении Пола, — он всегда презирал ее, и чем больше я об этом размышляю, тем меньше мне хочется получать весточки из прошлого. Нет, — ты прав, лучшего имени, чем Эрик Дитер, придумать нельзя. Тогда в больнице я был очень удивлен, но лишь потому, что был уверен, Вики захочет назвать его Сэмом в честь тебя.

Это была большая ошибка. Мне не следовало говорить заведомую ложь. Во время возникшей паузы я увидел, как Алисия в замешательстве уставилась на недогоревшее полено в камине, мои руки сжались в кулаки, и я спрятал их за спиной.

— Ну, — произнес Сэм, чувствуя, что необходимо как-то разрядить обстановку. — Если ты уверен...

— Какого черта, Сэм, я тут абсолютно ни причем! Я только дедушка, о чем Алисия не устает мне напоминать!

Еще одна ошибка. Мои слова прозвучали злобно и ревниво. От напряжения у меня появилась испарина. Надо было срочно перевести все в шутку.

— Я себя чувствую столетним стариком! Пожалуй, я пойду в спальню и попробую омолодиться. Не бери в голову, Сэм, а, ты, Алисия, закажи ему еще выпить.

Я вышел из комнаты, тихо прикрыл дверь, сделал несколько шагов в сторону, а затем вернулся обратно и прильнул к дверям.

— О, черт, — говорил Сэм, — кажется, он расстроился? А мне казалось, что все идет нормально.

— Я советую тебе пока не настаивать на Поле Корнелиусе, а то испортишь все еще больше.

Я тихо отошел.

Поднявшись наверх, я отпустил слугу, сел на кровать и с трудом разжал кулаки. Я не мог понять, почему я так плохо справился с ситуацией. Вероятно, я был очень расстроен. Но почему? Я попытался проанализировать свое поведение. Всегда возникали проблемы, которые могли бы меня действительно огорчить. Я ненавидел их за то, что они считали меня неврастеником, человеком, с которым надо обращаться как с маленьким ребенком, хотя я прекрасно владел собой. Вот уже шестнадцать лет я знал, что у меня не будет сына — шестнадцать лет семь месяцев и пять дней, — и если я жил с этим несчастливым фактом уже шестнадцать лет, то почему это должно беспокоить меня сейчас? Конечно, мне хотелось бы иметь сына, но, как говорила моя мама, вернувшись в Веллетрию, нельзя иметь все на свете, а поскольку у меня было почти все, разве я мог жаловаться. Я и не жаловался, но Алисия всячески пыталась внушить мне, будто я страдаю. Естественно, мне было жалко Алисию, так как она хотела еще иметь детей, но у нее уже были два мальчика, а теперь я дал ей еще и дочь, так что жалеть ей было не о чем. У меня не было чувства вины, когда мы жили вместе одной большой семьей. И почему оно должно было быть? Я вообще не верил в существование этого чувства. Ощущение вины — это для малодушных неврастеников, которые не могут справиться с жизнью. Бог сдает нам карты, а дальше уже каждый играет как умеет.

Шестнадцать лет семь месяцев и пять дней. Звучит как тюремный срок. Седьмое сентября 1933 года, синее небо было подернуто дымкой... Именно тогда кончились мои мечты о большой семье, мои прекрасные взаимоотношения с женой, мое преклонение перед Полом, который заполнил пустоту, образовавшуюся после смерти отца, которого я почти не помнил, — и даже замужество моей сестры подходило к концу, и я оставался один на один с моим зятем, этим сукиным сыном Стивом Салливеном...

Стоя под душем, я вспомнил, что уже принимал его, совсем недавно. Должно быть, я потерял контроль над собой. Интересно, что означал этот повторный душ? Еще один обряд очищения? Возможно, я пытался смыть с себя память об этой ужасной сцене в золотой комнате. Под душем у меня всегда рождались чистые и светлые мысли.

Надев пижаму, я залез в постель, и стоило мне взять в руки книгу, как я услышал скрип двери. Я тут же выключил свет и притворился спящим.

Если бы она поняла, что я сплю, она могла бы лечь ко мне в постель и положить мою руку себе на низ живота. Она делала так раньше, когда жалела меня, и позднее, когда я был импотентом, ей было так жалко меня, что она отказывалась от моих предложений заниматься любовью менее традиционным способом. Она знала, что мне не нравится такая практика, и, без сомнения, полагала, что это очень трогательно с моей стороны предлагать нечто, что мне не нравилось, только лишь ради ее удовольствия. Наша сексуальная связь оборвалась. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, каким я был сукиным сыном, пытаясь из собственного эгоизма воскресить наше счастливое прошлое, но однажды я понял, как она страдает, и положил этому конец.

Я сделал бы для Алисии все, абсолютно все. Когда я впервые понял, что у нас не будет детей, я предложил ей развод, но она предпочла остаться со мной — и не только потому, что я был богат; у Алисии было состояние и наследуемое положение в нью-йоркском обществе. Это удивительно, что красивая женщина предпочла остаться со мной при столь неблагоприятных обстоятельствах, полагая, что я единственный мужчина, способный составить ее счастье. И не было ничего удивительного в том, что я употребил все свое влияние и власть, чтобы сделать ее счастливой. Она хотела, чтобы я полюбил ее сыновей; я сделал все возможное, чтобы относиться к ним, как к своим собственным. Она не любила благотворительность, и я постарался, чтобы ее не касалась эта сторона моей деятельности. Она была достойна самого лучшего дома, какой я мог ей предложить, и я сохранил дом Пола на Пятой авеню, хотя и не любил его. Она желала прекратить наши сексуальные отношения, и я прекратил их. Если бы она потребовала развод, я бы нашел в себе силы осуществить и это, хотя совершенно не представляю, как бы я жил без нее. Я даже предлагал ей завести себе любовника, поскольку считал, что лучше быть покладистым мужем, чем брошенным. Я любил ее. Я хотел ее больше, чем какую-либо другую женщину на свете, и когда я легко, без каких-либо усилий занимался любовью с Терезой, моя импотенция по отношению к жене казалась своего рода приговором — шестнадцать лет семь месяцев и пять дней тюремного заключения в полицейском государстве, где пытки узаконены, а правосудия не существует. Каждый день я просыпался с мыслью: «С меня достаточно! Позволь мне уйти!», и каждый день мой безликий тюремщик напоминал мне, что он выбросил ключ от моей камеры. Тот, кто тасует карты жизни, сдал мне туз пик, чтобы разрушить мой бубновый королевский флеш, и иногда мне казалось, что эта черная карта будет похоронена вместе со мной в могиле.

Луч света за дверью, который связывал наши спальни, исчез, но ничего не произошло. Я лежал один в темноте.

Я опять очутился в городском автобусе, на этот раз это был пустой автобус без водителя, и одиночество ощущалось еще более болезненно, чем я мог себе представить.

Встав с постели, я приоткрыл дверь и прислушался. Тишина. Терзаясь сомнениями, я отошел от двери и попытался проанализировать ситуацию. Мог ли я постучать к ней? Нет, я не мог и мечтать об этом. Может быть, стоит честно и прямо спросить ее, не возражает ли она, если я прилягу рядом и возьму ее за руку? Нет. Она тут же подумает: бедный Корнелиус, он опять не может, пожалуй побалую его, ведь он такой несчастный. А вся ирония заключалась в том, что я не был бедным Корнелиусом. Я был богатым, удачливым, могущественным Корнелиусом, имеющим любовницу, каждый вечер говорившую мне, как я хорош в постели. Так что, если я и был неудачником, то только в воображении Алисии. Но поскольку она полагала, что я неудачник, то я и был им. Все эти беспомощные люди, которые тратят свое состояние на психиатров, могли бы попытаться проанализировать свои поступки самостоятельно. Тем самым они сохранили бы кучу денег. Я не верил в психиатров — это развлечение для женщин и придурков.

Я опять вернулся в спальню. Мысль о придурках напомнила мне о Кевине, а мысль о Кевине, в свою очередь, навела на размышления о том, как мало осталось людей, с которыми я мог бы поговорить. С тех пор как я унаследовал деньги Пола, я не мог уже и мечтать о том, чтобы поделиться с кем-нибудь своими сокровенными мыслями. Исключение составляли те немногие люди, которым я доверял.

Я доверял своей сестре, но мы не виделись уже многие годы, практически с того момента, как она вернулась после войны в Веллетрию. Я доверял Сильвии, которая всегда восхищала меня, но она жила в трех тысячах миль отсюда. Моя мать умерла в 1929 году. Отчим, которого я никогда не любил, тоже умер. Мой отец, фермер из Огайо, на которого, говорят, я похож, умер, когда мне было четыре года. Даже Пол, мой великий дядя, упомянувший меня в своем завещании, ушел от нас двадцать четыре года тому назад, да и он не уделял мне много внимания. Я с болью вспоминал о его безразличии. Я создал культ по отношению к памяти Пола, но никому и в голову не могло прийти, что я ненавидел его за это безразличие, которое, если бы он остался жив, могло перерасти в активную неприязнь.

Несмотря на антипатию, Пол оставил мне все, что я хотел, и поэтому, вероятно, это было правильно — уважать его память. Конечно, очень выгодно быть протеже Ван Зейла: разве я смог бы достичь таких вершин без помощи Пола? В противном случае это заняло бы у меня гораздо больше времени. Защита Пола обеспечивала мне лидерство на пути к власти, хотя теперь это не имеет значения, так как с тех пор прошло слишком много времени. В данный момент существенным было то, что Пол умер и помочь мне было некому.

Кроме членов моей семьи, у меня было трое близких друзей, которые знали меня, когда я был убогим, никому не нужным Корнелиусом Блэккетом из Веллетрии, штат Огайо. Сэм... я уже не был уверен на сто процентов, что доверяю ему. Кевин развлекал меня, но я никогда не относился серьезно к гомосексуалистам. Джейк... да, пожалуй, Джейку я доверял. У него были те же деловые проблемы, и образ жизни соответствовал моему. Пожалуй, Джейк был единственным верным другом, который у меня остался, но мы никогда не обсуждали личные проблемы. Мы беседовали о финансах, политике и искусстве, но никогда о наших семьях, и я знаю почему. Что может сказать человек, любящий свою жену и верящий в святость семейных уз, человеку, который уже многие годы не спит со своей женой и в то же время не пропускает мимо ни одной юбки. Я никогда не критиковал Джейка, я не имел морального права критиковать его после того, как завел интрижку с Терезой, но разница в наших семейных отношениях создавала между нами некий невидимый барьер.

Я включил свет, давая тем самым знать Алисии, что я проснулся. Затем я выключил его и стал ждать. Ничего не произошло. Скорее всего, она заснула. Счастливая Алисия.

Интересно, воспользовалась ли она моим советом и завела ли любовника, но думаю, что этого не произошло. Алисию нельзя было отнести к неразборчивым женщинам, а всем известно, что только такие дамы имеют склонность к внебрачным связям. Эротические мысли не преследуют женщин в такой степени, как мужчин. Когда они видят мужчину, они не представляют его голым и не прикидывают размеры его члена во время эрекции. В их воображении он рисуется в смокинге, с букетом алых роз, а где-то на заднем плане непременно звучит медленный блюз. Женщины романтичны. Они мечтают о любви, а не о сексе, и у Алисии не было любовника. Если бы он был, я бы наверняка знал об этом.

Ее тошнило от секса, это было очевидно. Я не винил ее за это, особенно после всего того, через что я заставил ее пройти.

Я снова поднялся наверх, бесцельно зашел в ванную, затем в туалет и вернулся обратно в спальню. Я выглянул в окно и, взглянув на Центральный парк, подумал о сотнях людей, с которыми я сталкивался по роду своей деятельности. Наверняка должен существовать кто-то, с кем я мог бы поговорить! Это не должна быть глубокая, очень содержательная беседа. Просто непринужденный треп о том, о сем, чтобы снять напряжение.

Я спустился в библиотеку и достал пять записных книжек. В первой были фамилии и телефоны людей, которых я любил приглашать на небольшие обеды, во второй — координаты тех, кого я, как правило, приглашал на большие званые приемы, в третьей — на коктейли, в четвертой — на танцевальные вечера, в пятой — на выставки. Моя секретарша занесла все фамилии в общую картотеку, которая тщательно хранилась, каждые шесть месяцев Алисия собственноручно просматривала ее, перетасовывала людей по разным категориям, заносила туда новые фамилии, вычеркивала старые. Алисия всегда знала, кого я хочу видеть и как часто.

Я уже просмотрел половину первой книжки, когда понял, что уже поздно звонить в Нью-Йорк кому бы то ни было. Я машинально пролистывал страницы, размышляя, стоит ли звонить Сильвии в Сан-Франциско; но был уверен, что она обязательно заговорит о ребенке, а разговоров о маленьком Эрике Келлере с меня было достаточно.

На страничке с буквой «С» мне попалась на глаза фамилия Салливен.

На какое-то мгновение я вернулся назад, в прошлое, к Стиву, к страху, что он уничтожит меня при первой же возможности, к крови, убийству и насилию; назад, к его ужасной женитьбе на Эмили; назад, в кошмарное прошлое, к Стиву, уходящему из банка Ван Зейла и на прощанье пытающемуся дать мне в зубы; к жутким махинациям, к его гибели в Англии на проселочной дороге; к этой женщине, которая довела Стива до ручки, разрушила его брак с Эмили и настроила против меня Пола; туда, к Дайне Слейд, патриотическому жесту, приведшему ее к смерти, ко всей этой крови, преступлениям. Но нет, мои руки были чисты — я мыл их и делал это не раз, — и теперь уверен в своей невиновности: мною управляли. Теперь прошлое было мертво, и оно никогда не возродится, никогда, никогда, никогда.

Я похоронил свои желания в могиле своей памяти и изгнал из настоящего все мысли о прошлом.

Салливен, Скотт. 624. Е. 85, Нью-Йорк.

Я расслабился. Скотт был моим мальчиком; нет, сыном его трудно было назвать — он был моложе меня всего на одиннадцать лет, — скорее младшим братом. Стив выбросил его шестнадцать лет назад — точнее шестнадцать лет семь месяцев и пять дней, в тот самый день, когда я узнал, что у меня никогда не будет сына. Именно в тот день Стив бросил Эмили ради Дайны Слейд.

У него уже было двое сыновей от первого брака, но он не обращал на них ни малейшего внимания, точно так же, как он игнорировал обеих дочерей Эмили. Младший сын Тони всегда представлял для меня загадку, но я не видел его с 1939 года — он уехал жить в Англию, а затем погиб на войне в 1944 году. Скотт пережил войну, он не был похож на своих отца и брата; когда я был со Скоттом, мне никогда не приходила в голову мысль о Стиве и Тони.

Скотт не был крутым воротилой, ежедневно поглощавшим Бог знает сколько спиртного и не пропускавшим ни одной юбки. Он был сдержанным и сообразительным, знал массу интересных вещей. Скотт был молчаливым, тем не менее мог прекрасно объясниться с клиентом, он мог быть жестким и заставить клиентов уважать себя. Он мне нравился. Мужчины, которые не пьют, не курят и (возможно) не занимаются сексом, как правило, скрытые извращенцы. Но Скотт был нормален, я был уверен в этом, поскольку провел с ним много времени и почувствовал бы, если бы что-нибудь было не так. Я наблюдал за ним в течение долгого времени, и мне нравилась его манера вести дела. На самом деле я любил его больше, чем своих пасынков.

Скотт любил полуночничать, до утра зачитываясь научной литературой. У меня обычно не хватало времени для чтения такого рода книг. Скотт никогда не демонстрировал своих обширных знаний, не давал почувствовать своего превосходства, не пытался унизить того, кто не получил достойного образования. С ним можно было беседовать часами; он с увлечением мог обсуждать как сугубо житейские проблемы, так и самые заумные научные теории. Мне кажется, что он очень трезво смотрел на жизнь. Сэм только лишь потому боялся за Скотта, что не мог себе представить, в какой степени тот был реалистом. Скотт ненавидел своего отца и давным-давно вычеркнул его из своей жизни. Он любил меня. Я заботился о нем, оберегал его, делал все возможное, чтобы обеспечить ему карьеру, и для Скотта это значило много. Если бы мы были персонажами одной из пьес Кевина, то Скотт должен был бы иметь на меня большой зуб за разорение своего отца, и возмездие наверняка наступило бы. Но это в литературе, а в жизни у Скотта и в мыслях не было мстить мне. Он слишком любил меня, но даже если бы он ненавидел меня, его ощущение реальности было настолько обострено, что он понимал, что надежды на реванш бессмысленны. Есть люди, которым не следует мстить. Они чересчур могущественны, и это был именно мой случай. Я связан с людьми. Я внушаю им, чтобы они шли за мной, чтобы они уважали меня, и Скотт давно понял это, и теперь я мог наслаждаться дружескими отношениями с ним, ни о чем не беспокоясь. В действительности дружба со Скоттом давала мне очень много. Без него мой мир стал бы куда более скудным.

Я набрал номер.

— Да, — ответил Скотт.

— Привет, Скотт, это Корнелиус. Ты уже спишь?

— Нет, читаю Достопочтенного Беду.

Именно это мне нравилось в Скотте. Все остальные в Нью-Йорке уже либо спали, либо занимались любовью, либо пили или смотрели телевизор, а вот Скотт занимался настоящим делом.

— Достопочтенного кого? — переспросил я.

— Беду. В восьмом веке на севере Англии жил некий образованный монах. И в данный момент я читаю написанную им историю англосаксонской церкви.

— Это книга из общества книголюбов?

— Вероятно. Он пишет об общечеловеческих ценностях.

— Например?

— О краткости бытия и людском невежестве.

— О Боже! Немедленно приезжай ко мне и расскажи об этом. Я пришлю за тобой «кадиллак».

— Пожалей шофера. Я возьму такси.

Я вздохнул с облегчением. Пустота ночи на некоторое время отступит, и я смогу забыть свои проблемы, обсуждая вместе со Скоттом измышления какого-то глупого бедного монаха. Я быстро поднялся наверх, натянул на себя брюки и джемпер, надел кроссовки и вернулся в библиотеку в ожидании Скотта.

Он приехал десять минут спустя, высокий худощавый мужчина тридцати одного года с черными коротко стриженными волосами и темными глубоко посаженными глазами на бледном жестком лице. У него был вид человека, с которым стоит считаться. Мне это импонировало. И хотя я прекрасно понимал, какую опасность представляют излишне амбициозные люди, но уже на протяжении четверти века общался именно с такого рода людьми и прекрасно научился держать их на расстоянии. Я не возражаю против удачливых людей, но до тех пор, пока их великие мечты не выйдут из-под моего контроля.

— Привет, Скотт. — Я улыбнулся и пожал ему руку.

— Привет! — Он сжал мою руку и тоже улыбнулся, демонстрируя взаимное доверие и дружелюбие. — Ты что, спятил? Что за дурацкая затея вытащить меня сюда в час ночи, чтобы обсуждать Достопочтенного Беду?

— Ты что, миллионеров не знаешь? Они выдумывают все что угодно, лишь бы удовлетворить своим причудам, желтая пресса всегда пишет, что мы... Скажи, после того как ты расскажешь мне о монахе, сыграем с тобой в шахматы?

— Мне кажется, что монах был лишь предлогом, чтобы заставить меня тащиться через весь город!

В библиотеке я подошел к бару и достал две бутылки кока-колы.

— Прекрасно, — сказал я, передавая Скотту его кока-колу и усаживаясь в кресло напротив него. — Расскажи мне точку зрения монаха на краткотечность нашей жизни и невежество человечества.

— Ну, в общем так, — протянул Скотт, предложил мне жевательную резинку, и мне пришло в голову, что мы, вероятно, забавно выглядим, живя здесь — в стране, о которой Беда никогда и не слыхивал, — жуя резинку и обсуждая о теории средневекового монаха спустя двенадцать веков после его смерти.

— Беда рассказывает историю, — сказал Скотт, продолжая жевать, — обращения в христианство одного из величайших королей Англии Эдвина Нортумберийского. Эдвин решил посоветоваться со своими помощниками, следует ли ему решиться принять христианство. Итак, они сидели в зале Уайтенгемот и пытались прийти к единому мнению. Это должно было быть величайшим решением, поскольку если Эдвин принимал христианство, то и остальные должны были принять его. Наконец, один из них произнес: «Почему бы нам не попробовать эту новую религию, что мы теряем? Мы же абсолютно невежественны. Человеческая жизнь напоминает полет маленькой пташки, когда она среди суровой зимы залетает в ярко освещенную залу, помедлит минуту в тепле и затем вылетает за дверь, обратно в ночь, в поисках своего конца». Или, проще говоря, нам не известно, откуда мы пришли и куда направляемся, и наша жизнь — как яркая вспышка света в кромешной тьме вечности.

Я попытался сконцентрироваться на самом главном.

— Итак, Эдвин принял христианство?

— Конечно. Они полагали, что любая религия, дающая возможность расширить свои познания, имеет право на существование.

— И что же случилось с Эдвином?

— Он был уничтожен своим заклятым врагом Кадуоллой, и англичане вновь стали язычниками.

— Так что это была напрасная трата времени.

— Мы не можем знать это наверняка. Конечно, были люди, которые вслед за Эдвином обратились в христианство и остались христианами несмотря на победу Кадуоллы. Не забывай, что в конце-то концов христианство победило.

— Вряд ли это послужило большим утешением для Эдвина.

— Почему ты так уверен в этом? Эдвин умер за идею, в которую он верил, за веру, которая, как он полагал, восторжествует.

— Но ведь это не помешало ему потерпеть полную неудачу!

— Смотря что ты называешь неудачей! Ты, вероятно, полагаешь, что смерть всегда означает неудачу?

Я тут же подумал о моем враге Дайне Слейд, погибшей за свою страну в Дюнкерке после удачно прожитой жизни.

— Не могу понять, Скотт, почему тебя тянет читать всю эту приводящую в уныние древнюю историю. Давай лучше сыграем в шахматы.

И мы сели играть. Через некоторое время я спросил:

— Ты действительно веришь, что жизнь — это всего лишь полет пташки в ярко освещенной комнате?

— А ты нет?

— Но тогда жизнь теряет смысл, не так ли?

— Жизнь бессмысленна, — сказал Скотт. — Именно поэтому мне интересно читать философов, которые пытаются найти в миру некий порядок.

— Зачем беспокоиться? Бог создал мир таким.

— А ты веришь в Бога, Корнелиус?

— Конечно. Как и все здравомыслящие люди. Для всего должна существовать некоторая точка отсчета, и этой точкой является Бог. — Я автоматически передвинул пешку. — Твой ход.

— Но это как раз и интересно, Корнелиус. Далеко не все здравомыслящие люди верят в Бога. Например, до возникновения буддизма у китайцев вообще отсутствовало понятие Бога. Другими словами, четверть всего человечества веками жила и умирала, не испытывая необходимости верить в некое сверхъестественное существо.

— Китайцы всегда были со странностями. Это всем известно. — Я налил себе еще немного кока-колы. — Лично я не считаю, что жизнь так уж бессмысленна. Мне, наоборот, она кажется чрезмерно упорядоченной. Относительно своей жизни мне все известно. По воле случая я достаточно богат, и поэтому у меня есть моральные обязательства помочь как можно большему числу людей. Именно это я и пытаюсь сделать с помощью моего Художественного фонда и благотворительности.

— Справедливо.

— У меня замечательная семья, я люблю свою работу и веду прекрасный образ жизни. Я очень счастлив и удачлив.

— Это великолепно, — сказал Скотт, — но лично я считаю, что это напрасная трата времени, спрашивать себя, счастлив ли ты, так как очень немногие могут достаточно объективно оценить происходящее. Мне кажется, что основной вопрос, который надо задать себе, это не «насколько я замечательный?», а «стоило ли все это затраченных усилий?».

— Хорошо. — Я решил, что пришло время поменяться ролями. — Ты в течение многих лет вел аскетичный образ жизни, Скотт, — стоило ли это того?

Скотт засмеялся.

— Конечно! Я давно пришел к выводу, что меня не интересуют скоротечные удовольствия. Они не существенны. Я хочу постичь все достижения человеческого разума, чтобы на вопрос «Стоило ли все это затраченных усилий?» я мог бы уверенно сказать «Да». Мир существует только в твоем уме, поэтому, если ты отрицаешь разум, то таким образом ты отвергаешь мир, в котором тебе приходится жить.

— Все это романтическая чушь. Я далек от всего этого интеллектуального мусора. Твой ход.

Скотт убрал коня из-под удара моего слона.

— Отлично, отвлечемся от меня, давай вернемся к тебе. Стоило ли все это затраченных усилий, Корнелиус?

— Естественно! Я мог бы повторить все заново! Я всегда делал все возможное для того, чтобы вести достойный образ жизни, и никто не может сделать более того, на что способен.

— Действительно, не может! Твой Бог должен быть доволен тобой, Корнелиус!

— Честно говоря, я не ощущаю Бога в качестве отца-наставника, все время стоящего за моей спиной. Мне кажется, что Бог — это сила, некая форма чистой власти. — Я увидел прекрасные возможности своей королевы, но надо было сделать еще три хода. — Я воспринимаю Бога как нечто беспристрастное, — сказал я, размышляя, стоит ли есть его коня. — Вроде правосудия.

— Ах, правосудие! — сказал Скотт. — Это увлекательнейшая идея. Твой ход.

Я дотронулся до его коня.

— Ты имеешь в виду месть? — спросил я как бы между прочим, все мысли о шахматах тут же выветрились из моей головы. — Справедливость в смысле Ветхого Завета? Око за око, зуб за зуб и все такое прочее?

— Нет, в этом плане правосудие меня не интересует, я предпочитаю интеллектуальное возмездие. Гнаться за врагом, размахивая топором, не представляет труда. Месть — это когда человек играет роль Бога. Мне больше нравится, когда в роли Бога выступает сам Бог или, попросту говоря, естественное правосудие.

— Что ты имеешь в виду? Ты говоришь о справедливости в возвышенном смысле. «Мы имеем то, что заслуживаем» и тому подобное?

— Корнелиус, я так же невежествен, как и король Эдвин со своими соратниками, — не следует ждать от меня каких-либо откровений! Я говорю лишь, что мне хотелось бы больше узнать о смысле жизни, — я как средневековый рыцарь, пытающийся найти святой Грааль. Ты когда-нибудь слышал про легенду о короле Артуре?

— Конечно, это же фильм с Джоном Бэрримором? Знаешь, тебе, вероятно, следовало бы жениться или что-нибудь в этом роде. Все эти разговоры о святом Граале наводят меня на мысль о том, что ты становишься таким же чудаком, как этот, как его, ну, я имею в виду парня, который отправился искать эту чашу, — Галахада. С ним было что-то не так?

— Он дал обет безбрачия. В средние века считалось, что целомудрие придает мужчине сверхъестественную силу.

— Чаще вызывает нервное расстройство. Ты ведь, надеюсь, не в такой степени целомудрен, Скотт?

— Ты хочешь знать, не девственник ли я?

— Нет, я уверен, что...

— Были ли у меня связи? — Конечно. У каждого были.

— С женщинами? — спросил я в приступе внезапной паники.

— Ты иногда задаешь странные вопросы, Корнелиус! Конечно, с женщинами. Зачем ломиться в открытую дверь?

Я расслабился и глубоко вздохнул. Наконец-то заговорил он об этом, разумный, физически нормальный Скотт с присущей ему жизненной хваткой. Я начинал нервничать, когда он становился слишком заумным.

— Иногда я беспокоюсь о тебе, Скотт! — сказал я, улыбаясь.

— Неужели?

— Да. — Я взглянул на доску и увидел, что он испортил мне всю задуманную комбинацию. — Вероятно, мне не следует о тебе беспокоиться, не так ли? — поинтересовался я, глядя ему в глаза.

— Нет, Корнелиус, — сказал он, также улыбаясь, — тебе не надо за меня волноваться.

Воцарилось молчание, во время которого я тщательно изучал создавшееся положение на доске и внезапно услышал свой собственный голос:

— Наверное, иногда я кажусь сентиментальным, Скотт, но на самом деле я очень практичен. Ты ведь это понял?

— Конечно, почему же нет! — сказал Скотт, как бы удивляясь моему вопросу. — Ты как Байрон, тебе интересны вещи, какие они есть, а не какими они должны быть.

— Это сказал Байрон?

— Да, в «Дон Жуане».

— Никогда не думал, что поэт может быть столь практичен! — произнес я, окончательно расслабившись, и сделал ход слоном, обеспечив себе победу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Нам потребовалось некоторое время для того, чтобы прийти в себя после появления в этом мире Эрика Дитера, но в конце концов мы справились с этим. Центральный персонаж этой драмы уже вырос из своих первых пеленок, ел, улыбался и делал все то, что ему было положено. Женщины совершали регулярные паломничества к детской кроватке, Сэм постоянно носил с собой фотоаппарат, а Вики выписала английскую няню менять малышу подгузники, пока она покупает себе новую одежду и читает детективы. Она провозгласила, что эти книги полны социальной значимости, хотя с первого взгляда это и не бросается в глаза. Я полагал, что она говорила так только для того, чтобы как-нибудь сгладить свои прежние претензии на принадлежность к интеллектуальному обществу. Но, как я не раз ей повторял, у нее не было необходимости убеждать меня, что романы Реймонда Чендлера читать более занятно, нежели чем Жан-Поля Сартра.

— Женщины вообще не должны быть интеллектуалками, — заметил я как-то позднее Терезе. При этом я думал не столько о Вики, сколько о моих матери и сестре, которые всегда претендовали на некую избранность. — Вы можете дать им потрясающее образование, но все равно их единственными желаниями будут замужество и материнство. — Естественно, я не имею в виду художников. Художники — это исключения, подтверждающие правила, но они ненормальные.

— Большое спасибо!

— Я имел в виду...

— Прекрати, дорогой, — смиренно произнесла Тереза, — пока я не вылила тебе на голову этот кетчуп.

Я тут же утихомирился, но, тем не менее, меня не оставляла мысль о том, как могло такое случиться, что Вики становилась похожей на Эмили. Раньше мне казалось, что по своей природе Вики ближе к художественной натуре Терезы. А может быть, и это вполне вероятно, что Вики превратится в нимфоманку, как Вивьен. От этой мысли меня даже передернуло. Однако в конце концов даже в Вивьен заговорили инстинкты: она стала женой и матерью. Конечно, это длилось недолго, но это доказывает мою теорию о том, что все женщины, за исключением артисток и художниц, инстинктивно тянутся к домашнему очагу.

У нас с Эмили есть одна общая черта: талант к воспитанию детей. Я сознаю, что был часто слишком снисходителен к Вики, но, по крайней мере, она всегда знала, что меня глубоко затрагивают проблемы ее благосостояния, и, к тому же, детей недостаточно только любить: они должны чувствовать, что родителям не безразлично, что с ними происходит и что они готовы предпринять самые решительные действия. Возможно, у Вики были неприятности в прошлом, однако это не помешало ей стать изумительно хорошей, — я сам это вижу и другие не устают об этом говорить. У меня в прошлом также были неприятности с моими приемными сыновьями, а теперь я ими горжусь: Себастьян закончил Гарвард summa cum laude[13], а Эндрю уже офицер военно-воздушных сил. Конечно, у всех у нас были свои временные трудности, но наша семейная жизнь, в которой стрессовые, напряженные периоды чередуются с периодами счастливого спокойствия, по всей видимости, вполне нормальна, и с успехом приняв на себя тяжелый труд хорошего отца я более чем с радостью ожидал вступления в обязанности любящего, но разумного дедушки.

Я решил не ставить себя в смешное положение. Сцены после рождения Эрика меня многому научили, и теперь я постарался хорошо себя вести в детской. Да, я забегал к Келлерам два или три раза на неделе; да, я всегда приносил какой-нибудь маленький подарочек, но я никогда не оставался более десяти минут и не тратил более пяти долларов. Каждые две недели по субботам Эрика привозили к нам в гости на Пятую авеню, но никогда по этому поводу я не устраивал большой суматохи, и когда приезд внука отменялся, я просто говорил: «Ну, очень жаль», — и уже больше об этом не заговаривал. Я сделал несколько его снимков, но только несколько; я играл с ним в детской, но не так уж часто; и когда Алисия любезно говорила: «Не правда ли, он очарователен?», я просто отвечал: «Да, вполне».

По субботам, когда Эрик нас не навещал, мы обычно ездили в гости к Вивьен, которая теперь обосновалась не в Куинсе, а в шикарном жилом комплексе в Вестчестере[14]. Сэм сказал Вики, что в интересах Эрика Вивьен должна жить в шикарном квартале, и Вики не стала с ним спорить. Так же, как и я. Я никогда не вмешивался, никогда не жаловался, однако я знал, что один вид матери выводит Вики из себя. Но распоряжался всем Сэм. Это была его семья, и Вивьен стала его проблемой. Я просто продолжал оставаться образцовым дедом и стоял на пути Вивьен.

В апреле 1952 года праздновался второй день рождения Эрика. Для своего возраста он был высоким и крепким. Вики отпустила ему слишком длинные кудри, но я по этому поводу не сказал ей ни слова. Благодаря своим темным глазам он выглядел больше похожим на Сэма, чем это было на самом деле. Он уже связно разговаривал, и — разумеется, был очень смышленым. Я купил ему огромного мягкого жирафа и танк с вращающейся орудийной башней, а также игру — дырчатую доску, в которую большим деревянным молотком надо забивать большие деревянные гвозди. Я знал, что должен ограничиться всего одним подарком, но двухлетие — достаточно важная дата.

На этом празднике была и Вивьен. Она принесла шесть подарков, все совершенно бесполезные, и кудахтала над малышом так, что мне стало дурно. Мы с Алисией ушли рано.

Праздник состоялся в субботу. В понедельник в девять часов утра Сэм вошел в мой кабинет и пригласил меня вечером в кафе поговорить об одной из своих семейных проблем.

— Какой именно? — спросил я неуверенно.

Он поглядел на меня, как будто не поверил, что я задал этот вопрос всерьез, и сказал только:

— У меня сегодня совещание во второй половине дня в центре. Мы с тобой можем встретиться в баре Кинг Коула в гостинице «Сент-Реджис» в шесть часов.

По старой памяти я предложил:

— Приходи ко мне домой, выпьем!

— Нет, Нейл, — сказал он. — Я думаю, будет лучше, если мы встретимся на нейтральной почве.

Я почувствовал себя так, как будто в моем офисе произошло землетрясение и пол разверзся под моими ногами. Это была демонстрация силы. Похоже, он зажимал меня в тиски.

— Как скажешь, — бросил я небрежно и сделал вид, что продолжаю прерванную работу.

Целый день я провел, пытаясь догадаться, что меня ждет. Три раза я чуть не позвонил Вики, и три раза в последний момент передумывал. Возможно, что Вики вовсе не знала об этой так называемой семейной проблеме, но если она знает, то я мог бы ее расстроить своим допросом, а если я расстроил бы Вики, то я сыграл бы на руку Сэму.

Я попытался успокоиться, но ужасные мысли, вырвавшись из потаенных уголков моего сознания, одолевали меня. Может быть, это долго откладываемый удар в спину за то, что я увел у него Терезу? Нет, это было невероятно, потому что Сэм до сих пор влюблен в Вики, и Тереза уже для него давно ничего не значит. Но, в таком случае, что же он имел в виду?

Я продолжал сидеть за своим столом и время от времени, примерно каждые десять минут, издавал стон. У меня было безумное желание броситься наверх в кабинет Сэма, схватить его за рукав и умолять: «Не делай этого, Сэм, что бы там ни было, не делай!»

Я думал, что хорошо бы оказаться снова в прошлом. Я хотел бы снова попасть в то лето 29-го, когда мы с Сэмом прожигали жизнь, напивались самогоном и танцевали под «Александер Регтайм бэнд».

Мне удалось взять себя в руки. Ностальгия ничего мне не даст. Быть сентиментальным — значит проиграть. Я должен был действовать мягко, осторожно, быть начеку, а если Сэм попытается нанести мне удар, обезоружить его и нанести ему ответный за то, что он такой глупый.

Но Сэм не был глупым, он не стал бы наносить мне удар, если бы не был уверен, что он уже меня победил...

— О, Боже! — сказал я и направился к бару, но не стал наливать себе виски. Еще рано приниматься за бутылку. Я сделаю это позже, когда станет ясно, что у Сэма на уме. Наверное, он готовит мне упрек в том, что я дарю Эрику слишком много подарков. Я был слишком нервозен, пытаясь в своем воображении превратить своего лучшего друга в какого-то убийцу, а себя обвинить в непорядочности. Моя совесть чиста. У Терезы с Сэмом все было кончено. Я искренне верил, что Сэма она больше не интересовала. Тереза в той или иной степени сама пригласила меня к себе в постель. Я не соблазнял, а был соблазнен. Я был жертвой колоссального недоразумения.

Кого ты пытаешься провести, Корнелиус! Тебе хочется, чтобы было так, но как обстояло дело в действительности?

— Я полагаю, тебе приходилось бывать в моей картинной галерее, Тереза?

— Конечно! Там замечательная композиция.

— Ну, я очень тщательно отбираю художников, которых я выставляю. Я должен быть очень высокого мнения о художнике, прежде чем выставить его... или ее...

По правде говоря, я имел влияние и использовал его. Тереза, сбитая с толку, в постоянных беспокойствах о работе, не могла упустить свой шанс.

— Извини меня, Корнелиус, я не собиралась говорить ему о выставке, но он хотел купить у меня одну из моих картин...

Я не хотел бы, чтобы Сэм так скоро узнал о выставке. Должно было бы пройти некоторое время, чтобы соблюсти приличия и не дать ему уловить связь между спальней и выставочным залом, но все произошло чрезвычайно быстро, один отвратительный эпизод сменился другим. Из такого неудачного сочетания неприглядных фактов Сэму оставалось вынести единственное заключение, но он ничего не сказал, и позже, на выставке, ни одним намеком не показал, что сердится на меня за то, что я сделал. Позже я хотел вызвать его на разговор, приготовил специальную речь: «Из-за моих личных неприятностей я очень ее хотел, а это был единственный способ добиться ее — привлечь к себе посредством ее искусства...» Подобное утверждение показалось мне неким оправданием завоевания Терезы, при таком объяснении это было меньше похоже на коммерческую сделку и больше выглядело как некий безумный поступок мужчины, отчаявшегося от своей неполноценности; хотя это объяснение должно было бы показаться Сэму отвратительным, по крайней мере, оно имело то преимущество, что было правдивым.

Однако никак нельзя оправдать тот факт, что я сделал шитое белыми нитками предложение и оно не было отвергнуто. Согласилась бы Тереза стать моей любовницей, если бы я не сделал ей этого предложения? Может быть. А может и нет. Поскольку теперь вот уже три года мы с ней хорошие друзья, я подумал, что начало наших отношений уже не играет никакой роли, но, возможно, я был неправ. Может быть, оно и важно. Может быть, Сэм был гораздо сильнее уязвлен таким моим скоропалительным приобретением, чем я мог когда-либо предположить.

В половине шестого, чувствуя как будто наступает судный день, я покинул кабинет, нырнул в новый «кадиллак», траурный цвет которого как нельзя лучше соответствовал моему настроению, и направился в гостиницу «Сент-Реджис».

Бар Кинга Коула в гостинице «Сент-Реджис» представлял собой хорошо освещенное помещение, идеально подходящее для встречи двух банкиров, которые обычно выпивают в «Клубе никкербокеров». Огромная стойка вытянулась вдоль стены под знаменитыми стенными росписями Кинга Коула работы Максуэлла Перриша, и столы стояли достаточно далеко, что затрудняло подслушивание, даже когда в зале было тихо и малолюдно. Сэм хорошо подготовил поле боя.

Я задумал опоздать на десять минут, но к моему большому разочарованию я все равно оказался первым, но, не желая унижаться до ожидания в одиночестве его прихода, я отправился в мужской туалет. Первый, кого я там увидел, когда вошел, был Сэм. Он мыл руки, хирург, готовящийся к сложной операции, и поглядывал на свои часы. Мы улыбнулись друг другу, и я подумал: первый раунд — провокация.

— Что ты будешь пить? — спросил он, когда мы, наконец, уселись за столик и официант замаячил поблизости.

Я уже решил, что проявлю полное отсутствие нервозности.

— Я хочу томатный сок, — сказал я, улыбаясь, и подумал: «Это собьет его с толку».

— Один томатный сок, один «буравчик», — сказал он официанту, и я понял, что второй раунд за мной. Он не мог со мной разговаривать без джина.

Однако к тому времени, как подоспела выпивка, я сожалел, что не заказал лаймовый сок со льдом, так чтобы я смог поменять наши стаканы, когда он отвернется. Я был уверен, что больше нуждаюсь в джине, чем он.

— Итак, в чем проблема, Сэм? — сказал я ему, после того как он перестал рассказывать о своей деловой встрече с президентом «Хаммэко» — крупной корпорации, которая в прошлом по глупости предпочла нам другие банки и теперь очень об этом сожалела. Я сделал глоток густого тошнотворного сока — существует ли овощ противнее мятого томата!

— Давай, говори! — подбодрил я его. — Карты на стол!

— Вики на грани нервного срыва, — сказал он быстро и зажег сигарету. Он знал, что я ненавидел, когда люди курят рядом со мной. Третий раунд за ним.

Вики? На грани нервного срыва? Без сомнения, он преувеличивал.

— Но почему? — сказал я. — Я не понимаю.

— Она говорит, что больше не может выдержать постоянного состязания.

— Состязания? — спросил я, подавив внезапное воспоминание о жалких подарках Вивьен по сравнению с моими из самого дорогого детского магазина.

— Не притворяйся дурачком, Нейл, — сказал Сэм, перестав улыбаться. — Ты не заработаешь ни одного очка, прикинувшись, что ничего не понимаешь.

Четвертый раунд за ним. Я взял себя в руки. В конце концов все это не имеет никакого отношения к Терезе.

— Ты имеешь в виду Эрика? — беззаботно спросил я.

— Именно его! Вы с Алисией — с одной стороны, Вивьен — с другой, и вы трое ежеминутно снуете туда-сюда в моем доме, портя моего ребенка и пытаясь Вики учить, как воспитывать нашего сына.

— Сэм, мы с Алисией никогда...

— Дело не в том, кто из вас троих диктует приказы. Дело в том, что Вики чувствует себя запуганной и несчастной. Вспомни, что сама она еще малый ребенок, и ей трудно управляться со взрослыми, снующими вокруг нее и донимающими своими «полезными» советами.

— Не делай вид, что ты при этом не преследуешь своих собственных целей, Сэм! Это ведь не только Викины проблемы, не так ли?

— Хорошо, — сказал он, — я признаю это. Мне не нравится, что ты пытаешься завладеть моим сыном, как будто он твой собственный. Совсем другое дело, если бы ты был обычным старым дедушкой шестидесяти с чем-то лет, а я был бы юношей двадцати лет. Тогда бы я просто сказал: ну, бедный старый человек, я должен ему доставить хоть какое-нибудь удовольствие. Но мы с тобой одного возраста, мало того, у нас с тобой общее прошлое, которое связывает нас сильнее кровных уз. Порой мне кажется, что ты мой Doppelgänger[15], и это жутко, мне это не нравится, но я не хочу видеть тебя постоянно у себя дома. Другими словами, я хочу, чтобы ты оставил в покое мою частную жизнь, Нейл. Ты слишком назойлив, черт тебя побери, и будем честными, давай произнесем вслух то, что нам известно: с тех пор, как я женился на Вики, я больше не являюсь твоей собственностью.

У меня засосало под ложечкой, и все мои самые расплывчатые ночные кошмары приняли резкие очертания реальности. Пытаясь успокоиться, я подумал: он выиграл шестой раунд. Я снова сделал глоток томатного сока и постарался выглядеть дружелюбно.

— Черт подери, Сэм! — сказал я добродушно. — Что означает эта зловещая немецкая чушь насчет Doppelgänger? Давай не будем придавать этому большого значения. Самым важным является, безусловно, счастье Вики, правда? Хорошо, ладно, если мы ее раздражаем, мы на некоторое время прекратим наши визиты.

Он резко ответил:

— Этого недостаточно.

Я допил томатный сок и подозвал официанта.

— Недостаточно? — сказал я с улыбкой, стараясь показать, что я все еще остаюсь добродушным, несмотря на все его попытки меня спровоцировать.

— Нет, недостаточно. Дело в том, что мы хотим еще одного ребенка, но Вики отказывается заводить ребенка, пока вы трое постоянно суетитесь вокруг нее, как ястребы, которые пожирают все, что она производит.

Подошедший официант произнес:

— Да, сэр?

— Принесите мне мартини, — сказал я, — немедленно.

— Мне то же самое, — сказал Сэм, закончив свой «буравчик».

Я подождал секунду, пока официант не отвернулся от нас, и, согнав с лица добродушное выражение, бросился в наступление:

— Послушай, Сэм...

— Поверь мне, — не дал он мне договорить, — я хочу быть разумным. Вы трое — бабушки и дедушка — имеете некоторые права, и я хочу быть человечным. Но для меня на первом месте стоит Вики. Ты должен с этим согласиться, не правда ли, Нейл? Ты сам это только что сказал. Вики прежде всего.

Я понял, что меня тащат в темную аллею, чтобы избить. Я быстро попытался избежать этого, наклонил голову в знак согласия и сказал самым кротким голосом:

— Конечно. Правильно. Но меня расстраивает, что Вики так к этому относится, я имею в виду, как школьница, несколько истерично. Не можешь ли ты быть с ней потверже, придерживаться твердой линии поведения? Не можешь ли ты сказать...

— Нейл, — сказал он, — не пытаешься ли ты меня учить, как я должен распоряжаться своей семьей?

— Черт, нет! — сказал я. — Конечно же нет! — я огляделся, ища свою выпивку, но бармен все еще продолжал трясти шейкер. — Одну минуту, — сказал я. — Мне надо в туалет. Извини меня.

Я снова пошел в мужской туалет, увидел свое бледное лицо в зеркале, помочился, помыл руки и еще раз посмотрел на свое белое лицо. В голове у меня было пусто.

Вернувшись к мартини, я выпил его залпом и поставил стакан на стол.

— Послушай, Нейл, — неожиданно любезно сказал Сэм, словно решил пожалеть меня, — в этой проблеме нет ничего необычного. Такое случается все время в маленьких городках во всей Америке. Дочь выходит замуж и поселяется в соседнем доме от своих родителей. Мужу приходится увозить ее, чтобы спасти ее спокойствие.

Ярость поднялась во мне, но я не изменил своего выражения лица. Любое проявление моего гнева лишь только усилит его жалость ко мне, и я решил не терять контроль над собой.

— Вы хотите уехать из Нью-Йорка? — спросил я.

— Да.

— Куда?

— Это зависит от тебя, Нейл! — Сэм снова улыбался, отпустив конец веревки, которая была туго натянута между нами, так что у нас не было возможности увиливать. — Конечно, я не хочу уходить из банка Ван Зейла, и мне кажется, что пришел идеальный момент открыть европейский филиал. Поскольку послевоенная европейская экономика наконец стала подавать признаки жизни...

— Где в Европе?

— В Германии.

Я почувствовал острие ножа между лопатками. Мне следовало принять защитные меры.

— Замечательная мысль, Сэм! — сказал я с энтузиазмом, пытаясь добиться наименьшего натяжения веревки. — Европейский филиал банка Ван Зейла снова превращает в наличные послевоенный бум! Но я полагаю, что имеет смысл открывать филиал только в финансовом центре Европы, и, кроме того, политическая обстановка в Германии наименее стабильна из-за русских. Мы поместим филиал в Лондоне.

— Но мои контакты в Германии, мое знание немецкого...

— Довольствуйся тем, чтобы говорить по-английски, Сэм. У меня было достаточно неприятностей из-за твоих прогерманских симпатий.

— Но у меня нет никакой симпатии к Англии!

— Приобрети. Или уходи.

Веревка снова натянулась между нами, когда я наблюдал за тем, как он пытается сделать выбор. Он мог бы уйти, не боясь, что я буду его как-нибудь преследовать, потому что он знал, что я не сделаю ничего, что бы расстроило Вики. Ведь у него слишком большие ставки в банке Ван Зейла, больше, чем он мог рассчитывать получить где-либо еще, а если со мной что-нибудь случится, то банк у него в кармане. Он не любит Англию, но ему надо выжить. Он мог бы использовать все свое обаяние, утверждая, что он стопроцентный американец, и в большинстве своем англичане не догадаются, что Келлер — немецкая фамилия. И даже если они подумают, что он немец, они скорее всего решат из-за его темных волос, что он немецкий еврей.

Эти мысли заставили меня улыбнуться. Этот раунд выиграл я.

— Хорошо, — сказал он, всем своим видом показывая, что великодушно уступает мне, хотя мы оба знали, что это я вырвал у него победу. — Англия так Англия, я еду!

Мы улыбнулись друг другу. Я готов был упасть в обморок от облегчения. Я победил. У меня еще крепкая рука. Он не осмелился слишком сильно меня ударить. Я спас своего внука от того, что он вырастет немцем, и я бесспорно все еще оставался боссом, несмотря на беспрецедентное посягательство на мою власть.

— Мы устроим двухлетнюю командировку в Лондон, — сказал я добродушно, — а затем ты сможешь передать дела кому-нибудь еще и привезти Вики обратно.

Сэм сделал глубокий вдох и нанес мне в спину сокрушающий удар:

— Послушай, Нейл, — сказал он, — я вижу, что ты меня не совсем понял. Мы не вернемся обратно в Нью-Йорк.

Я ничего не сказал. Говорить было невозможно. Едва ли возможно было дышать.

— Я согласен начать работу в Лондоне, — сказал Сэм рассудительно, — потому что с деловой точки зрения это звучит убедительно. Но как только работа лондонского филиала будет налажена, я поеду устраивать филиал в Германии. Я этого давно хотел — и Вики этого тоже хочет, Нейл, смотри не ошибись. Вики хочет того же, чего я, и она хочет быть там, где я, и ты не хочешь расстраивать Вики, не правда ли? Ты любишь Вики и не хочешь причинить ей страдание тем, что ты не слишком, скажем так, гибок, чем должен быть.

Последовало новое ужасное молчание, и, когда мы посмотрели друг на друга, я, наконец, понял, как на самом деле обстоят дела: о Викиной судьбе пеклись не просто ее муж и отец, но два человека, чья дружба была непоправимо разрушена, два хищника, выслеживающих друг друга в жестоком отвратительном мире, насыщенном ревностью и мстительностью. Я увидел также, что правда не белая, не черная, а представляет собой смесь того и другого. Сэм любил Вики. Он хотел, чтобы ей было лучше. Но прежде всего он использовал ее для достижения своих целей, — а хотел он не только независимой жизни в Германии, вдалеке от моей длинной тени двойника, но и расплаты с процентами за ту ночь, когда он обнаружил меня у Кевина в мансарде с Терезой. Он собирается увезти от меня мою дочь и моего внука так же бесповоротно, как я увел у него Терезу, и я ничего не могу поделать, чтобы его остановить. Если бы я его уволил, он все равно уехал бы работать в Европу; если бы я попытался удержать его в Нью-Йорке, он все равно бы уволился и все же увез их от меня за океан. Возможно, он предпочитает оставаться в банке Ван Зейла, но, когда придет решающий час, он уволится и найдет другую, такую же высокую, должность в другом месте. Для него большее значение имеют его самолюбие и его месть, чем сентиментальные узы двадцатишестилетнего сотрудничества.

Я смотрел на осколки нашей дружбы и слышал свой голос, произносивший с трудом:

— Сэм, что случилось с теми двумя подростками, танцевавшими под музыку «Александер Регтайм бэнд»?

Он сбросил маску своего обаяния. Его лицо сделалось тверже, и он грубо сказал:

— Пластинка износилась, и мы стали играть в другие игры. — Он выпил свой мартини и встал. — Я лучше поеду обратно к Вики, а то она начнет волноваться, что там со мной случилось. И я не хотел бы пропустить, когда Эрика будут укладывать спать.

Он выиграл последний раунд. Я остался сидеть перед пустым стаканом.

— Пока, Нейл. Я рад, что мы все выяснили.

Я подождал, пока он ушел, а затем заказал еще мартини и попытался представить себе, как избежать жалости Алисии, когда она узнает эту ужасную новость.

— Я чувствую себя такой измученной, — сказала Вики, — и думаю, что это оттого, что я пытаюсь играть несколько ролей сразу: роль совершенной жены, отличной матери, замечательной дочери, образцовой падчерицы. Поэтому я должна избавиться от всех этих ролей и оставить лишь те, которые для меня важнее всего.

— Значит ты выбрала роль совершенной жены и матери? Ладно, это замечательно, любимая, это именно то, чего я для тебя всегда хотел, но...

— Это не значит, что я тебя не люблю, папа. Просто я должна перестать быть дочерью. Я больше не маленькая девочка, я хочу стать взрослой, но когда я вижу, как ты и мама боретесь за Эрика, это меня толкает назад в прошлое...

— Да. — Я отвернулся.

— Я хочу порвать со своим прошлым. Сэм понимает. Я просто хочу быть с Сэмом.

Мы находились в гостиной дома Келлеров на Ист-64-стрит на следующее утро после встречи с Сэмом. Большая часть мебели перекочевала из пентхауза Сэма на Парк-авеню и имела вид безликой роскоши, который бывает у мебели в самых дорогих гостиницах. Картина Брака, которую я когда-то подарил Сэму, висела над маленьким каштанового дерева столиком и совсем не подходила к раннему Пикассо, которого я подарил на свадьбу. За окном шел дождь. Я подошел к окну и посмотрел на внутренний дворик, где растения Сэма, перенесенные с террасы его пентхауза, выглядели необыкновенно хорошими для городских условий. На столе у окна лежала книга «Heute Abend», и, когда я открыл обложку, я понял, что это учебник немецкого языка.

— Не сердись, папа...

— Я не сержусь. Ты ведь знаешь, что я хочу только, чтобы ты была счастлива. Правда, не заметно, что ты это знаешь... — Я закрыл обложку книги и снова повернулся к ней. — Почему Германия? Почему Европа? Не была бы ты более счастлива в Америке?

— Я знаю, что ты ненавидишь Европу. Я не думаю, что ты поймешь.

— Нельзя сказать, что ненавижу. Просто для меня это пустой звук, как картины Рубенса. Вики, если бы я знал, что ты будешь счастливее в Америке, я направил бы Сэма в Бостон или Чикаго, чтобы открыть там филиал банка...

— Нет, я хочу ехать в Европу. Я хочу того, чего хочет Сэм. Я просто хочу быть с Сэмом.

По-видимому, Сэм превратился в своего рода Свенгали[16].

— Послушай, Вики, ты должна быть честной со мной. Не принуждает ли тебя Сэм ехать в Европу против твоей воли?

Она посмотрела на меня так, будто я выжил из ума.

— Конечно же, нет! О, папа, не будь таким глупым! Сэм ничего не заставляет меня делать против моей воли! Он очень нежен со мной!

— Ты действительно счастлива с ним?

— Конечно! Что за вопрос! Папа, пожалуйста, перестань обо мне беспокоиться! Сэм заботится обо мне так же хорошо, как когда-то заботился ты!

— Понятно, — сказал я и, подумав, добавил: — И ты считаешь, что если уедешь в Европу, то станешь более взрослой?

— Я в этом уверена.

— Тогда ты должна ехать. — Я ясно увидел, что, если Вики хочет повзрослеть, последнее дело ей мешать. Зрелая женщина, самостоятельно мыслящая, в гораздо большей степени, чем девушка, полностью зависящая от своего мужа типа Свенгали, сможет сформировать собственное мнение о том, где она хочет жить и какую жизнь хочет создать для своих детей. На горизонте замаячил огонек надежды. Кроме того, время работало на меня. В настоящее время весы перевешивают в сторону Сэма, но если я продержусь, сохраню спокойствие и сыграю роль святого, смирившегося, многострадального босса, который вытерпит любое унижение ради своей дочери, то может настать день, когда Вики устанет от Европы, и тогда перевесит моя чаша весов. Теперь моей главной задачей является примирение с Сэмом, потому что в порыве раздражения он может уйти из банка и прямым ходом уедет в Германию. Пока был его боссом, я теоретически сохранял свою власть вернуть его обратно через всю Атлантику, и в один прекрасный день мог от теории перейти к практике и использовать эту власть.

Я не любил применять выжидательную тактику. Мне не нравилось, что я позволяю Сэму обманывать меня, пока я улыбался и ничего не делал. И мне не нравилась перспектива того, что Вики и Эрик канут в Европе. Но я живучий. Испустив вздох, я собрал вместе всю свою хитрость, терпение и железную решимость, которую я выработал с годами, и сказал мягким и кротким голосом:

— Ни о чем не волнуйся, любимая! Я теперь намного лучше разобрался в ситуации. Поезжай в Европу с Сэмом, как ты и хотела, и ни минуты не чувствуй себя виноватой. Я уверен, что все в конце концов уладится...

Я замечательно играл свою роль, пока Келлеры не уехали в Европу, но когда «Куин Мери» отправилась вверх по Гудзону, я чувствовал такую депрессию, какой не испытывал никогда в жизни. Я чувствовал, что должен побыть один, но как ни парадоксально, не мог вынести и мысли об одиночестве.

— Не хочешь ли пойти в город пообедать, Корнелиус? — сказала Алисия, пытаясь быть со мной предупредительной.

Я отказался. Я знал, что ей меня жалко, и этого я не мог перенести. Выдумав какой-то предлог, я поднялся наверх, а позднее выскользнул из дома, чтобы повидать Терезу, но передумал. Я был так расстроен, что у меня не было сексуального желания, а встречаться с Терезой и не ложиться с ней в постель было глупо. Если бы мы стали обсуждать ситуацию, любое объяснение, включающее мотивы Сэма, неизбежно привело бы нас к одному предмету: та ночь в доме Кевина, мое предложение, неприглядное начало нашего любовного романа, который вообще не должен был начаться. В любом случае я не хотел, чтобы Тереза знала, что Сэм одержал надо мною верх. Пусть она думает, что я неуязвим.

— Да, сэр? — сказал мой шофер, когда я сразу же вернулся из Дакоты, как только туда зашел.

Я быстро размышлял. Мне необходимо с кем-то поговорить, но кому я мог открыться, не потеряв достоинства? Я опять столкнулся все с той же проблемой: осталось так мало людей, которым я могу доверять. На этот раз я не могу поговорить ни со Скоттом, ни с Джейком; никому из тех, кто работает в моем банке или сотрудничает с ним, я не мог сказать, что Сэм нанес мне сокрушительное поражение. Быть может, Кевин... Кевин может меня развлечь, хотя, конечно, я не стал бы вести серьезный разговор с гомосексуалистом. Но, по крайней мере, он знает обстоятельства моего завоевания Терезы, и поэтому мне не придется долго объяснять поведение Сэма.

Мысль о том, что не потребуется долгих объяснений, была заманчива.

Я направился в Гринвич-Виллидж.

У Кевина на кухне было уютно и тепло, она напомнила мне ферму, на которой я родился. Я вспомнил, как сидел на коленях моей чернокожей кормилицы напротив кухонной плиты, в то время как Эмили играла со своими куклами, а наша мама, оставив вязание, перелистывала большую книгу. Позже узнал, что это была книга романов Бальзака на французском языке. Я всегда чувствовал себя безопасно на кухнях и был доволен, что Кевин пригласил меня выпить не в официальной гостиной, а за кухонным столом.

— Это наивысшая честь, которую я могу оказать своим гостям! — сказал он мне, улыбаясь, пока откручивал пробку с бутылки «Уайлд Тюрки». — Выпивки в кухне Кевина Дейли равноценны аудиенциям Людовика XIV, которые он давал в туалете.

Кевин был высоким стройным темноволосым мужчиной, который выглядел так же нормально, как те парни, которых Сирс Ребак выискивает для демонстрации джинсов в своих каталогах. Когда он не улыбался, он выглядел жестким и упрямым и был похож на человека, который может затеять драку в баре после нескольких стаканов виски. На самом деле Кевин ненавидел насилие и, как человек, по своим убеждениям не принимавший участия в военных действиях, во время войны работал в Красном Кресте. Он слишком много пил, но ведь он был артистом, человеком свободной профессии, поэтому я его оправдывал. Его пьесы становились все более темными, непонятными, но он продолжал их писать белым стихом, что я считал в глубине души интеллектуальным излишеством. В театр вы идете не для того, чтобы слушать поэзию, за исключением пьес Шекспира, но любой импресарио может сказать, что Шекспир не очень кассовый. Однако критики высоко ценили Кевина, и поскольку от них зависел провал или успех пьесы в городе, его пьесы обычно имели успех. Парочка его ранних пьес, написанных до того, как у него проявился интерес к белому стиху, были с успехом экранизированы, и, конечно, я делал все, чтобы поддержать его работу, даже теперь, когда она перестала иметь большой коммерческий успех.

— ...и представить себе, что Сэм мог так поступить с тобой! — говорил он, и слова звучали сочувственно, но никакого удивления он не выказал. — Не удивительно, что ты выглядишь измученным. Выпей еще.

Я чувствовал себя лучше. Совсем другое дело, когда ты можешь откровенно с кем-нибудь поговорить.

— Самое худшее, — сказал я в новом приливе откровенности, — это не то, что меня разлучили с Вики и Эриком. Мы будем регулярно встречаться, и, я думаю, если я буду достаточно ловким, я верну их обратно в конце концов. Самое худшее — это то, что я навсегда потерял Сэма. Вероятно, тебе трудно представить, как много вы, трое приятелей из Бар-Харбора, значите для меня, но...

— Это может быть вопрос расслабления.

— Правильно. Сэм был единственный человек в банке, с которым я мог расслабиться. С Сэмом мне не приходилось играть роль великого магната, но теперь все это кончилось. В будущем в банке на перекрестке Уиллоу-стрит и Уолл-стрит я буду чувствовать себя очень... изолированным. Да, я нашел слово. Изолированным. Черт, я уже чувствую себя изолированным! Я чувствую себя таким оторванным от людей.

— Твое положение в банке неизбежно должно приводить к некоторой изолированности. Но как обстоит дела в твоей частной жизни? Ты по-прежнему можешь поговорить со своей женой? И с любовницей?

Я подумал о том, как я смылся от Алисии в тот вечер. Я подумал о том, что неспособен встретиться с Терезой. Молчание затянулось. Я посмотрел на Кевина, но он разглядывал картинку на этикетке бутылки виски. Я почувствовал в горле ком, и внезапно моя депрессия перестала рассеиваться, а, наоборот, усилилась, острая тоска потребовала немедленного словесного выражения.

— Кевин...

— Угу?

Но я не знал, что сказать.

— У тебя все хорошо с Терезой, не правда ли? — беззаботно спросил Кевин, когда молчание затянулось. — Или ты от нее устал?

— Черт, нет! Это только... Я не знаю. Ничего. В конце концов...

— Господи, общение иногда затруднено, не правда ли? — сказал Кевин. — Это все равно, как будто ты попал в яму и зовешь на помощь, но обнаруживаешь, что потерял голос. Или же это похоже на то, что ты заблудился, спрашиваешь дорогу, но тебя никто не понимает, потому что никто не говорит на твоем языке. Или же это похоже на то, что ты надел на себя скафандр, а обратно вылезти из него не можешь?

— Скафандр?

— Да, Господи, это случается сплошь и рядом! Мы все пытаемся друг от друга прятаться. Я думаю, это все потому, что мы до смерти напуганы фантастической сложностью жизни и не можем ей противостоять без скафандра, — или, в крайнем случае, вынуждены надевать милую старомодную маску. Я сам был в таком положении. Я знаю.

— Что ты имеешь в виду? Когда ты был в таком положении?

— Когда делал вид, что я гетеросексуал, конечно! А когда еще, как ты думаешь! Самое худшее — это то, что невозможно ни с кем открыто поговорить. Очень трудно обсуждать с кем-либо свои личные проблемы, но если к тому же проблема имеет сексуальные причины.

Я стал сомневаться, понимает ли Кевин, о чем я говорю. Нет, он ни в коем случае не может этого понимать. Как он может это знать? Стоит ли мне с ним говорить? Нет, не стоит. Как я смогу говорить по душам с гомосексуалистом? Но я ведь разговариваю с гомосексуалистом. Нет, я не говорю. Я молчу. Я не могу себя заставить что-нибудь рассказать. Я попался в ловушку точно так, как он говорил. Я пойман в своем скафандре, моя власть отгородила меня от людей.

— Кевин.

— Угу?

— Я запутался в своей личной жизни. Я люблю Алисию. И хочу ее. А к Терезе я хожу потому что... — Я замолчал. Я чувствовал себя как бегун, пробежавший сто ярдов с большой скоростью. Я задохнулся.

— В таком случае, — сказал Кевин успокаивающе, как будто это была самая естественная вещь на свете, — ты ходишь к Терезе, потому что по той или иной причине у тебя с Алисией не получается.

— Да, но... — Я схватил глоток воздуха, вдохнул его, взял свой стакан и допил остаток виски. — Но в этом нет вины Алисии, — быстро добавил я. — Вот почему все это такой кошмар. Алисия здесь ни при чем. Я не хочу сказать... — Я поднес стакан к губам, но он был пуст. — Я хочу сказать, что я не импотент. Конечно, нет. У меня это получается не хуже, чем у любого другого парня. Тереза это доказывает. Я имею в виду — я пытаюсь сказать, что...

— Я понимаю.

— ...я пытаюсь сказать, что у меня все в порядке, у меня все хорошо, со мной все прекрасно, это только... — К моему ужасу я понял, что не могу продолжать. Я больше не мог врать и не мог сказать правду. Я видел перед собой бутылку виски, но не мог к ней потянуться, потому что боялся дрожания рук, которое выдаст, насколько я расстроен. Кевин подумал бы, что я слишком жалок. Гомосексуалист станет меня жалеть! Господи, какой кошмар. Мне следует взять себя в руки, а иначе...

— Господи, иногда секс превращается просто в ад! — внезапно воскликнул Кевин. — Импотенция, фригидность, несвоевременная эякуляция, адюльтер, содомия и похоть, — как мы все это выносим? Я думаю написать мою следующую пьесу о том, как прекрасно быть евнухом. Давай еще выпьем.

Я кивнул. Струйка виски, наливаемая в мой стакан, заблестела, а затем раздался всплеск брошенных туда кубиков льда.

— Конечно, любой психиатр скажет тебе, — добавил Кевин, — что все эти проблемы поразительно широко распространены. Это потому, что никто об этом не говорит, так что каждый предполагает, что только на его долю выпадает такой ужасный опыт.

Я разом выпил половину своего виски. А затем осторожно спросил:

— Ты веришь в психиатров?

— Я думаю, что некоторым они помогают. Но для меня они также бесполезны, как Бог и Папа.

— Ты имеешь в виду, что они не могут тебе объяснить, почему ты гомосексуалист?

— О, они рассказали мне! Они объяснили мне во всех мучительных, нескончаемых, противоречивых подробностях! Все, что я могу сказать, Нейл, это то, что, истратив часы на исповедь священникам и целое состояние на психиатров, я не уверен, что вообще существует причина моих сексуальных предпочтений. И еще тебе скажу, что бы все эти люди на приемах с коктейлями ни говорили, Фрейд ответил отнюдь не на все вопросы. Я думаю, что человеческий ум устроен как адресная книга пяти районов Нью-Йорка, и хотя Фрейд проложил свой путь через Манхэттен и Бронкс, он не доехал до Бруклина, Куинса и Статен-Айленда.

— Хм, — сказал я. — Ладно, я сам, конечно, никогда не верил в психиатров...

— Они могут научить лишь одной полезной вещи — это слушать. Ты слышишь, Нейл?

— Слушать?

— Да, ты слушаешь Алисию? Ты слушаешь не только, что она говорит, но и все, что остается невысказанным? Ты знаешь, что происходит в ее голове?

— Я полагаю, что в данном случае важна моя голова!

— Но знаешь ли ты, — сказал Кевин, — что то, что происходит в твоей голове, зависит от того, что происходит в ее? Выпей еще.

— Спасибо. Нет, лучше не надо. Я не хочу прийти домой пьяным. — Я подумал о сокрушительной жалости Алисии и тщательно подавляемом презрении и ее утрате сексуального влечения ко мне. Я очень хорошо представлял, что происходит в ее голове. Никакой тайны не было. Все было до боли слишком очевидным. — Ладно, как я уже сказал, Кевин, я на самом деле не очень-то верю во всю эту психоаналитическую чепуху — это вроде религии, но как религия может тебе помочь, если у тебя нет веры? Во всяком случае, панацеи для этой ситуации нет, я просто должен с этим смириться, не в моей власти сделать что-нибудь еще... не в моей власти. Да, что поделаешь. Поэтому это меня так расстраивает. Кажется так несправедливо, что у меня столько власти, но не в этой области моей жизни... Власть — это общение. Помнишь, как об этом говорил Пол в Бар-Харборе?

— А, Мефистофель! — сказал Кевин, разливая виски по стаканам. — Как же можно забыть Пола Ван Зейла и его опасную замаскированную фашистскую чушь!

— Кевин!

— Да ладно, Нейл! Не говори мне, что ты сохранил свои прежние иллюзии относительно Пола!

— У меня нет иллюзий, но я до сих пор его уважаю. Его жизнь была успехом.

— А я думаю, он пустил ее на ветер. Я думаю, он был глубоко неудовлетворен, быть может, даже страдал. Тебе никогда не приходило в голову, что он сделал чертовски странную вещь, когда вот так собрал нас четверых и приобщил нас к ванзейловскому образу жизни? В этом есть что-то зловещее. Я удивлен, как наши родители позволили ему это. Ну, мой отец, по-видимому, был рад сбыть меня с рук на лето, а родители Сэма были, без сомнения, ослеплены перспективой продвижения их сына по социальной лестнице, а отец Джейка и Пол — два сапога пара, но я удивляюсь, о чем думала твоя мать. Я уверен, что в ней боролись самые разные чувства.

— Она не хотела, чтобы я ехал. Но, Кевин, почему ты думаешь, что привычка Пола протежировать означала его неудовлетворенность жизнью? Ему просто нравилось это делать, тем более что у него не было собственного сына!

— Подобное объяснение было нарочно пущено в ход, но я в него не верю, особенно теперь. Я думаю, что все это было экспериментом в области проявления власти, а также попытка самооправдания. Если он смог обратить четырех молодых людей в свой образ мысли, то, возможно, его образ мысли не такой уж испорченный, как он втайне подозревал.

— Но...

— Не пойми меня превратно. Я по-своему любил Пола, и, безусловно, с удовольствием проводил время в Бар-Харборе. Но многое из того, что он говорил, было не просто вздор, а опасный вздор. Например, «Успех любой ценой». Безусловно, привлекательный лозунг. Но что такое успех? Да еще любой ценой? Я уверяю тебя, Нейл, это не жизненная программа. С этой программой можно легко попасть в тюрьму. Открыть еще бутылку виски?

— Нет. Ох, черт, ладно, почему бы нет? Давай напьемся, Кевин, я понимаю, что ты хочешь сказать о Поле, я не дурак, но, видишь ли, философия Пола не для таких, как ты. Ты артист. У тебя есть своя особая власть, которая выделяет тебя из массы и делает тебя независимым от того вида власти, о которой говорил Пол. Когда Пол говорил о власти и успехе, он обращался на самом деле к таким людям, как я, — и Сэм, и Джейк тоже, конечно, но особенно ко мне, потому что знал, что я почувствую себя счастливым только после того, как овладею его миром...

— А ты счастлив, Нейл?

— Конечно же! О, конечно, у меня имеются проблемы, но только дурак может ожидать, что жизнь будет совершенна на сто процентов. Я и в самом деле очень счастлив. Жизнь замечательна.

— Прекрасно! В таком случае ты должен бы сидеть и самодовольно выслушивать мои рассказы о том, что жизнь ужасна.

— Это имеет какое-нибудь отношение к...

— Нет, успокойся, это не имеет отношения к моей сексуальной жизни! Это имеет отношение к тому, что ты называешь жизнью артиста. Если ты помолчишь минуту, я попытаюсь тебе объяснить, что такое быть преуспевающим американским драматургом, который губит себя из-за того, что он не так хорош, как Элиот или Фрай...

— Готов держать пари, что ты зарабатываешь больше денег, чем они оба вместе взятые!

— Вот в этом как раз и заключается весь ужас! Если бы у меня хватило смелости писать такие пьесы, которые я действительно хочу писать, никто к ним и не притронулся бы. Но иногда мне кажется, что лучше иметь первоклассную неудачу, чем второсортный успех!

— Но твой успех не второсортный! Ты мне нравишься больше Элиота и Фрая. Я так и не понял «Вечеринку с коктейлями», а что касается «Дамы не для сжигания»...

— Нейл, ты великолепен. Приходи ко мне почаще выпивать.

Некоторое время спустя я услышал свой голос:

— Кевин, я сожалею, что был таким сукиным сыном по отношению к тебе после того, как ты объявил, что ты гомосексуалист. Мне неловко сознавать, что я выбросил тебя из своей адресной книги номер один и поместил в адресную книгу номер пять и перестал ходить к тебе на вечеринки. Я очень, очень виноват, — да, я действительно это сознаю, но я хочу, чтобы ты знал, Кевин, что в глубине души я не такой сукин сын...

— Я согласен с тобой, — сказал Кевин, — но это ничего, потому что если ты принимаешь меня таким, каков я есть, я тоже могу принимать тебя таким, каков ты есть, даже если ты сукин сын.

Мы очень торжественно пожали друг другу руки и поклялись в вечной дружбе.

Удивительно, как все просто, когда ты пьян.

Меньше чем через шесть недель мы перестали друг с другом разговаривать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Неприятности начались, когда Кевин получил повестку предстать перед Комиссией палаты общин по антиамериканской деятельности. Был конец 1952 года, и звезда Маккарти была в своем зените. Впоследствии всю вину я свалил на него. Если бы не его сомнительный успех в вытеснении коммунистов из всех щелей правительственных учреждений, эта Комиссия палаты общин осталась бы такой, какой она была до этого мрачного периода в конце сороковых годов и начале пятидесятых, — тихой заводью для вышедших в тираж политиков, проникнутых расовыми предрассудками.

Однако с появлением в Сенате Маккарти, который рвал и метал от ярости, Комиссия палаты общин увидела подходящий случай для усиления своей власти, и около 1952 года они обратили свое внимание на людей искусства, коммунистов или радикалов, которые могли доставать им сведения о скрытых красных в Америке. Кевин никогда не был коммунистом, но, подобно многим писателям и артистам, обладал в прошлом радикальными взглядами и часто находился в обществе людей, чьи политические взгляды могли показаться ненадежными. Поэтому было бы не удивительно, что члены Комиссии, шныряя повсюду в поисках новых источников информации, выбрали его для дачи свидетельских показаний по поводу своих прошлых и настоящих знакомств.

Несмотря на все это, для меня было ударом, когда однажды вечером Тереза при встрече рассказала мне о том, что Кевин получил повестку. И еще большим ударом было узнать, что он намеревается пользоваться «Пятой поправкой»[17] и отказаться давать показания против друзей.

Я сразу же поехал к Кевину. Я понял, что любая попытка с его стороны прибегнуть к «Пятой поправке» обернется для него внесением его имени в черный список. И тогда никто не осмелится ставить его пьесы, и его карьера будет погублена.

— Тебя могут даже посадить в тюрьму за оскорбление Комиссии, — добавил я. — Посмотри, что произошло с Дэшьеллом Хэмметом — писателем, который отказался давать показания! Кевин, единственная надежда уцелеть для тебя — это сказать Комиссии все, что они захотят знать. Теперь все так делают, и твои друзья поймут, что у тебя не было выбора.

— Но Нейл, — ответил Кевин, — суть в том, что у меня есть выбор. Неужели ты не можешь это понять?

Мы спорили с ним еще долго, но ни к чему не пришли. Он утверждал, что, если никто не займет позицию против Комиссии, правительство вскоре начнет изгонять евреев и гомосексуалистов заодно с коммунистами. Я утверждал, что вступление Эйзенхауэра в должность президента ознаменует новый подход к холодной войне, результатом которого будет то, что преследование коммунистов перестанет быть политической необходимостью.

— Так что, пожертвуешь ли ты своей карьерой ради идеалистических либеральных принципов или нет, — это не повлияет на будущее Америки, — заключил я. — Ты погубишь себя ради дела, которое существует только в твоем воображении и в воображении твоих друзей-интеллектуалов.

Но он не мог этого понять. Мы продолжали спорить, пока, наконец, он не сказал:

— Нейл, я не хочу, чтобы это вылилось в серьезную ссору. Ты идешь своим путем и не мешай мне идти своим. Это моя жизнь, в конце концов, и это моя карьера. Не твоя.

Я больше ничего ему не сказал, но решил продолжать борьбу за него, и два дня спустя под предлогом дел я сел в свой личный самолет и с большой скоростью отправился в Вашингтон.

К счастью, мне не пришлось идти слишком далеко, вплоть до Овального кабинета, хотя я бы и туда пошел, если это было необходимо. Я поехал к своему любимому конгрессмену, тому, который весьма тесно был связан с Комиссией по антиамериканской деятельности, и, напомнив ему, кто помог ему недавно спастись от растущего скандала (почему политики всегда так беспечны в отношении взяток?), я сказал, что будет печально, если его маленькие проблемы снова всплывут на поверхность вскоре после его повторного избрания. Затем я заметил, что был бы счастлив, если бы Комиссия оставила в покое нью-йоркского драматурга Кевина Дейла, который никогда не был членом какой-либо партии и которого я лично знаю как хорошего лояльного американца. Я рад сказать, что конгрессмен проявил полное понимание, так что после нескольких рукопожатий я был уверен, что мне не о чем беспокоиться.

Очень довольный собой, я прилетел обратно в Нью-Йорк и направился прямо к Терезе, чтобы объявить ей, что проблема Кевина с Комиссией разрешена недвусмысленным образом.

В полном восторге Тереза позвонила Кевину, но он бросил трубку. Мне показалось это странным, но я решил, что причиной всего было его волнение. Позже, когда я обнаружил, что он ожидает меня в доме на Пятой авеню, я, естественно, решил, что он пришел отпраздновать свое освобождение. Его неистовая ярость, выплеснувшаяся, как только мы остались одни в библиотеке, была таким ударом для меня, что я чуть не выронил бутылку виски «Уайлд Тюрки», запасенную мною специально для его визитов.

— Ты, чертов сукин сын, всюду сующий свой нос! Как ты осмелился играть Всевышнего, вмешиваясь в мою жизнь!

— Кевин! Что ты мелешь? У тебя возникла проблема, и я ее уладил, вот и все! Почему ты так сердишься?

— Я не просил тебя играть в добрую фею! — кричал Кевин. — Я не просил тебя махать волшебной палочкой своего грязного политического влияния! Я просил тебя оставить меня в покое, так, чтобы я мог нанести хорошую оплеуху Комиссии! У меня были адвокаты, которые хотели мне помочь, у меня была поддержка в среде либерально настроенных членов Комиссии, на моей стороне была пресса.

— Вы все попали бы в беду, и в любом случае я считал своим моральным долгом остановить тебя и не дать испортить тебе свою карьеру...

— Если я хочу испортить свою карьеру, я испорчу ее! Это не твое собачье дело!

— Ладно, успокойся, но ты, по крайней мере, должен быть мне благодарен, что я...

— Благодарен! Я должен быть благодарен за то, что ты получил удовольствие, размахивая своей властью, как кольтом 45-го калибра или любым другим фаллическим символом!

— Послушай, парень, — сказал я, со стуком ставя неоткрытую бутылку виски, — побереги весь этот психологический вздор для какой-нибудь своей глупой пьесы. С большим трудом, затратами и даже риском я оказал тебе наибольшую возможную услугу, и если ты думаешь, что я получил от этого какое-нибудь дегенеративное сексуальное удовольствие, ты, должно быть, выжил из своего извращенного прокоммунистического ума!

Не сказав ни слова, Кевин повернулся и направился к двери.

— Кевин! — Мои ноги дрожали. Спина была покрыта холодным потом. Что-то произошло с моим дыханием, но я не обратил на это внимания, потому что был расстроен. — Кевин... — Мне удалось схватить его за руку, пока он не открыл входную дверь, но он оттолкнул мою руку.

— Отвяжись! Если бы на твоем месте был кто-нибудь другой, от него бы уже осталось мокрое место!

— Но, Кевин, я твой друг!

— Был им, — гневно сказал Кевин и захлопнул дверь библиотеки перед моим носом.

— ...И он захлопнул дверь перед моим носом, — сказал я Джейку полчаса спустя. Я находился тремя кварталами севернее моего дома в библиотеке дворца Джейка. Широкие оливково-зеленые занавеси закрывали широкие некрасивые окна. Тусклый свет на потолке, высоко над нами, освещал тома непереведенных немецких классиков и шедевров английской литературы. Мы с Джейком сидели друг напротив друга в кожаных креслах, стоящих рядом с камином огромных размеров. Джейк пил виски «Джонни Уокер», а я к этому времени созрел для неразбавленного бренди.

— Господи, я так разозлился! — сказал я, пытаясь казаться рассерженным, но прозвучало это весьма жалко. — Неужели можно быть таким неблагодарным? Я ведь только хотел ему помочь!

— Успокойся, Нейл, — сказал Джейк и тонко мне улыбнулся, — ты же и в самом деле не такой наивный!

— Я только хотел ему помочь! — упрямо повторял я, но я знал, что он имел в виду. Мои мучения увеличились, и я почувствовал стыд.

— О, черт, хорошо, может быть, я сделал это, чтобы произвести на него впечатление. Конечно, мне нравилось производить впечатление на Терезу. Может быть, я сделал это, потому что хотел ему доказать, что я неуязвим... не такой, которых жалеют, — нет, забудь, что я говорю тебе, я беру свои слова обратно! Но я это сделал и потому, что хотел ему помочь, Джейк! Не все мои мотивы были плохими! Я хотел как лучше, клянусь тебе, Джейк!

— Ладно, что теперь говорить о твоих мотивах! Важно то, что ты, должно быть, учишься на своих ошибках. Я надеюсь ты понял, в чем заключаются твои ошибки? Номер один: никогда не делай своих друзей своими должниками путем голой демонстрации власти. Твои друзья — это только твои друзья, потому что им нравится себя обманывать, что под всеми твоими миллионами ты такой же обыкновенный, как они, и ты разрешаешь им себя обманывать, потому что хочешь думать, что у тебя есть друзья, которым ты нравишься, несмотря на твои деньги. Но если ты станешь манипулировать их жизнями, не важно, насколько альтруистичны твои мотивы, ты разрушишь эту общую иллюзию, и останется одна голая правда, которой никто не захочет смотреть в глаза. А правда эта заключается в том, что ты не обыкновенный, у тебя сверх всего есть нечто, о чем втайне мечтает большинство мужчин, — власть, и ты обладаешь способностью управлять людьми. Не все это могут вынести.

— Да. Верно. О, Господи, как мог я быть таким...

— Твоя вторая ошибка, — сказал Джейк, закуривая новую сигарету от бычка, который тлел в его руке, — это то, что тебе не удалось понять позиции Кевина по отношению к его проблеме. Нельзя признать ее бредом интеллектуала только потому, что сам ты не можешь ее понять. Не удивительно, что Кевин так разозлился. Ведь своими действиями ты оскорбил его взгляды и убеждения, подчинив их своим.

— Черт, правильно, именно так я и делаю. Но я этого не хотел! Все, что я хотел...

— Да, он знает, что ты хотел. Твоя третья ошибка...

— Господи, еще и третья? Я чувствую себя в полном отчаянии.

— ...заключалась в том, что ты напыщенно распространялся наподобие священника-фундаменталиста из библейского края[18] на темы нравственного долга. Попытайся быть немного менее прямолинейным, Нейл! Боже мой, двадцать пять лет в Нью-Йорке и все еще можешь поступать так, как парнишка с фермы из Огайо!

— Но я говорил о нравственном долге вполне искренне!

— Искренность почти всегда недипломатична, а часто и гибельна. Во всяком случае, я сомневаюсь в твоей искренности. И ты сам, должно быть, тоже. Твои рассуждения о нравственном долге — это не что иное, как предлог, чтобы вмешаться, а ты уже признался, что твои мотивы, заставившие тебя помочь Кевину, не такие уж кристальные, как тебе бы хотелось.

— Да, но... — вздохнул я. Я чувствовал себя усталым и подавленным, и Джейк, увидев это, встал, похлопал меня по плечу и снова наполнил мой стакан бренди.

— Расслабься, Нейл. Никто никогда не действует только из чистых побуждений. Ты пытался сделать то, что действительно считал правильным, и парочка нечистых мотивов не меняют самого факта. Ты был введен в заблуждение, результат был пагубным, но я признаю, что в основном тобой руководили лучшие побуждения.

— И ты мне сочувствуешь?

— Конечно. Я знаю, как прекрасно ты относишься к Кевину. Я знаю, как дороги друзья, которых ты знаешь с самого детства.

Я испытал огромное облегчение и чувство благодарности. После всего сказанного и сделанного, у меня не оставалось более близких друзей, чем Джейк. Он один понимает трудности, связанные с богатством и изолированностью, потому что его положение очень похоже на мое.

— Как я смогу поправить отношения с Кевином? — наконец сказал я, эта проблема меня беспокоила. — Может, написать ему письмо? Если я позвоню, он просто бросит трубку. — Меня вдруг осенило. — Я могу написать ему письмо от руки. Он увидит, что я искренен. Он знает, что всю мою корреспонденцию печатают машинистки.

— Я тебе лучше советую оставить его в покое. Любой шаг к примирению, возможно, будет расценен им как попытка еще раз проявить свою власть, и он все равно останется враждебно настроенным. Он сам должен сделать первый шаг.

— Но это может никогда не произойти!

— Вполне возможно, но если ты совершаешь крупные ошибки, ты должен быть готов за них платить.

— «За все дурное однажды ты заплатишь»? — процитировал я песню Хенка Уилльямса. — Неужели ты в самом деле в это веришь, Джейк?

Джейк подумал мгновение и сказал:

— Нет.

Мы оба засмеялись, два циничных ньюйоркца, у которых слишком много общего.

— Как Вики? — спросил Джейк, когда я поднялся, чтобы уйти.

— Все прекрасно, если судить по ее письмам. А как твои дети?

— Хорошо, — Джейк никогда не интересовался своими детьми, и поскольку наш разговор перекинулся на домашние проблемы, я почувствовал, как странный тонкий барьер возник между нами.

— Как Эми? — спросил я, автоматически завершая ритуал семейных расспросов.

— Хорошо... А как Алисия?

— О, она в полном порядке! У нее появилось много интересных дел, когда она стала больше заниматься благотворительностью и поступила на курсы аранжировки цветов Юношеской лиги. Я очень доволен этим. Я немного беспокоился за нее, когда Вики выходила замуж. Женщинам трудно пережить, когда их дети покидают дом.

— Конечно.

Он вышел вместе со мной, чтобы меня проводить. Мы пересекли огромный мрачный вестибюль, и наши шаги отдавались эхом в мраморных плитах, окружавших бассейн. Блестящие трубки органа затерялись под сводами потолка.

— Что ты думаешь о последних идиотизмах антимонопольного законодательства? — сказал он. — К этому времени судья Медина, должно быть, уже на коленях.

Я автоматически отозвался на его попытку восстановить пути общения.

— Я сам сожалею, что банк Ван Зейла не вошел в список защиты среди других инвестиционных банков, — сказал я. — Я бы сказал прокурорскому совету пару слов!

— Подумай, какие счета тебе пришлось бы тогда заплатить! И время, которое ты бы на это потратил!

— Верно!

Мы замолчали, остановившись у ложносредневековых входных дверей и пожали друг другу руки.

— Большое спасибо, Джейк. Ты настоящий друг. Я ценю это.

— Доброй ночи, Нейл. И помни: поосторожнее с властью, когда имеешь дело с друзьями, слова «моральный долг» прибереги для разговоров со священником и не пытайся действовать так, будто ты считаешь, что Бог — «белый, англосаксонец и протестант».

— Я не просто подозреваю, я точно это знаю! — ответил я в том же тоне, почувствовав себя намного лучше. Закрывая за собой дверь, я слышал его смех.

Шесть месяцев спустя Вики родила в Лондоне второго сына, которого сразу же назвали Полом Корнелиусом. Сэм и Вики позвонили мне, чтобы пригласить на крестины ребенка, и, хотя я не хотел, чтобы это выглядело, будто я только и ждал предлога, чтобы поехать к ним, я обещал, что мы с Алисией пересечем Атлантику в августе. Я поспешил предупредить их, что мы остановимся в гостинице. Сэм купил дом напротив Гайд-парка, и я не сомневался, что он достаточно просторен для всех, но решил проигнорировать его гостеприимство. Я не хотел огорчать Вики напряженностью, которая возникала при каждой нашей встрече с Сэмом.

По-моему, Вики неплохо устроилась в Лондоне. Она записалась на курсы немецкого языка, правда, из-за беременности курсы пришлось бросить; хотя и без того она была слишком занята обустройством своего нового дома, чтобы уделять серьезное внимание учебе. В своих письмах она описывала, как трудно найти общий язык с английскими дизайнерами по интерьерам, как Эрик начал ходить в английский детский сад, как трудно соответствовать в своих жизненных привычках ожиданиям английских слуг (тут я подумал о Каррауэе и посочувствовал), как чудесно английское радио и телевидение; какое волнение испытываешь от присутствия королевы, описывала коронацию и погоду. Иногда она упоминала о новых фильмах или гастролях нового американского мюзикла, который они с Сэмом видели еще на Вест-Энде, но теперь они слишком много времени занимались с клиентами Сэма, чтобы успевать выходить в город.

Каждую неделю я по несколько раз разговаривал по телефону с Сэмом, чтобы убедиться, что в Лондоне дела идут нормально, и, хотя я понимал, что он недоволен, когда я дышу ему в затылок, я был намерен держать его по стойке смирно, чтобы он не забывал, кто из нас босс. В данной ситуации единственное, что я мог сделать, это восстановить нормальное соотношение сил между нами, а для него это была бы небольшая цена за жизнь в Европе. Однако я старался сохранять дружеский тон наших разговоров, и никто, услышав наш разговор, не догадался бы, что за нашим добродушием скрываются горечь — с моей стороны, и раздражение — с его.

— Итак, как тебе британцы, Сэм? — спросил я Сэма в первый рабочий день после коронации в июне. — Я надеюсь, что тебе нравится пить за здоровье королевы и слушать заявления вроде того, что дух, который помог завоевать Эверест, победил и в войне!

— Ну, я всегда готов отдать должное по заслугам, — добродушно сказал Сэм, — почему бы мне не выпить за здоровье королевы? Мне всегда нравилась королевская семья. Во всяком случае, они все там немецкого происхождения.

Один из наших наиболее добродушных разговоров был такой: я напомнил ему, что жизнь в Европе не всегда так безоблачна, как хотелось бы, на что он мне ответил, что очень хорошо управляется с потенциально враждебным окружением. Но наши наиболее язвительные разговоры касались имиджа нового филиала банка Ван Зейла в Лондоне.

Банк Ван Зейла имел филиал в Лондоне уже около 60 лет, но в 1939 году я закрыл его и перевел наш капитал из Европы. За эти 60 лет в банковском деле произошли колоссальные перемены. Поначалу мы специализировались на аккредитивах и займах иностранным правительствам, но после первой мировой войны этот бизнес утратил актуальность. В 1929 году Стив Салливен поехал в Лондон, чтобы выяснить возможность вложения американских денег в английский бизнес. Это оказалось нелегкой задачей, так как британские деловые люди чаще добывали деньги для своих нужд без помощи домов, выпускающих ценные бумаги. Однако даже при таких неблагоприятных обстоятельствах, дела у Стива шли хорошо, и наш лондонский филиал приносил прибыль, пока надвигающаяся война не бросила тень на европейские финансы. Сейчас времена снова изменились; американские корпорации заняли передовые позиции в экономических вложениях в Европу, и вполне естественно для них было обратиться за помощью к банку, имеющему надежные заокеанские связи.

«Пусть всем станет ясно, что мы — аванпост Америки, — сказал я твердо. — В конце концов, это экономическая война. Я знаю сентиментальные чувства британцев по отношению к американцам, освободившим их от Гитлера, но экономическая реальность такова, что мы ведем борьбу за контроль над Британией, всей империей, Европой и всем миром. Забудьте политические сказки о дружбе. В будущем на каждом английском столе должна стоять американская бутылка кетчупа. Я хочу самый современный офис, который только можно получить, самое современное оборудование и, насколько это возможно, американский штат сотрудников. Я хочу портрет президента в приемной и звездно-полосатый флаг, развевающийся справа от британского...

— Нейл! Ты бредишь. Очнись! Британцы вовсе не питают сантиментов в отношении нас. Они даже не признают, что мы выиграли для них войну. Более того, они не забыли, как мы оставили их одних воевать в «Битве за Англию»[19], и ничто их так не обижает сегодня, как точка зрения американцев, которые думают, что Америка может вторгнуться в Англию и за одну ночь превратить ее в своего сателлита. Мы не должны высовываться со своим американским имиджем. Мы должны вести себя спокойно, осмотрительно и по-джентльменски.

— Разве есть закон, где говорится, что мы не должны вести себя спокойно, осмотрительно и по-джентльменски? — Господи, как чудовищны эти слова! — в современных офисах с современным оборудованием?

Наш старый офис на Милк-стрит, темная, унылая реликвия Викторианской эпохи, был, к счастью, разрушен во время бомбежки до такой степени, что уже не возникало вопроса о возвращении туда снова. Я был очень рад этому. Теперь нам был нужен новый имидж, во всяком случае, я не питал романтических чувств в отношении старых построек — ведь очень устаешь от старой канализации.

Однако Сэм сказал мне, что правильное расположение гораздо важнее современных удобств, и я узнал, что у него есть этаж в здании на Ломбард-стрит.

— А сколько лет строению? — спросил я, с подозрением относясь ко всему пережившему войну.

— По английским стандартам — новое. Оно построено в 1910 году.

— В 1910! Господи! А ты уверен, что ордер на его снос еще не подготовлен?

Сэм попытался сказать мне, что добрая часть Лондона вообще в руинах, и мы просто счастливчики, что нашли приличное место для офиса, но я оборвал его на полуслове.

— Господи! Временами я удивляюсь, почему мы так суетимся с этим европейским представительством, — сказал я. — Может быть, этим оно и ценно? Я считаю, что с Европой уже все кончено. Этот экономический бум так долго не продлится.

— Твое беспокойство, Нейл, вызвано тем, что ты никогда не жил в Европе и не в состоянии понять европейцев. Забудь свой упрощенный американский взгляд на Европу как на разрушенный континент. Европу всегда кто-то разрушал — сначала это были римляне, затем Аттила; Наполеон разрушил ее и Гитлер тоже, но суть в том, что страдания не истощили Европу, она выжила. Вкладывайте в нее деньги! И ради Бога, дай мне карт-бланш делать то, что в интересах банка Ван Зейла — я понимаю, это трудно, но постарайся удержаться от ценных указаний!

Я дал ему карт-бланш и в бешенстве повесил трубку.

— Я бы хотел, чтобы ты сделал усилие и приехал сюда, — сказал мне Сэм после рождения его второго сына. — Я думаю, ты бы перестал беспокоиться о Лондонском филиале, если бы смог сам увидеть, как хорошо у нас идут дела.

— Вопрос не в том, чтобы сделать усилие, — сказал я, хотя дело обстояло именно так. Всегда требуются усилия, чтобы заставить себя отправиться в такое место, где ты наверняка будешь чувствовать себя не как дома. — Конечно же, я совершу это путешествие! Неужели ты думаешь, что я буду откладывать встречу с новым членом семьи?

Сэм засмеялся, но я полагал, что втайне он надеется, что я не смогу собраться с духом и покинуть Америку. Я также догадывался, что, несмотря на то, что ему импонировало снова стать отцом, детский крик, суетящиеся няньки и сами существа, называющие его папа, не очень-то были по душе Сэму. Новизна положения его интриговала, но, подобно Джейку, он никогда не интересовался детьми, мне казалось, что он считал это напрасной тратой сил.

Тем временем я решил, что настало время взять отпуск. С отъезда Сэма и Вики я был все время очень занят, пристально следил за деятельностью нефтяного лобби в Конгрессе, основал несколько крупных предприятий для улучшения национальной системы скоростных трасс и часто посещал собрания Фонда искусств Ван Зейла. Я приветствовал возвращение Эйзенхауэра в Белый дом, радовался краху антимонопольной кампании, затронувшей инвестиционные банки, и вложил большие деньги в покупку картин Кокошки, который никому, в том числе Терезе, не нравился. Конец Корейской авантюры был неизбежен, и я предвидел, какие понадобятся вложения, присущие мирному времени. Безусловно, настало время сделать передышку, перед новым скачком в развитии экономики в связи с приходом к власти новой администрации. Но когда я конкретно стал рассматривать перспективу поездки за океан, я чуть было ее не отменил. Ведь Европа так далеко. Я никак не мог решить, каким способом я туда поеду. Может быть, заказать билет на трансокеанский самолет, который ежедневно летает в Лондон? Я решил, что я не против воздушного путешествия, если только я лично знаю пилота. Алисия же высказала мысль, что морское путешествие может оказаться более приятным, так что я приказал своим помощникам достать билеты на трансатлантический пароход, и, когда это было выполнено, я приказал им купить все последние путеводители по Англии. Я знал, что к путешествию надо хорошо подготовиться. Ни один европеец не должен принять меня за американского невежу, который неспособен проявить уважение к чужой стране. Я принялся старательно изучать путеводители, и порой зачитывался до поздней ночи.

— Я совсем не жду ничего хорошего от этого путешествия, — в конце концов признался я Алисии. — Мне бы больше хотелось поехать, как всегда, в Бар-Харбор.

— Но подумай, Корнелиус, как приятно будет снова увидеть Вики!

— Да, — сказал я, — но от Англии я не жду ничего хорошего для себя.

Я вспомнил о своем предыдущем визите в Англию в 1940 году, когда меня перехитрила Дайна Слейд, мой старый враг.

— У меня такое чувство, что, как только я ступлю на английскую землю, со мной случится что-то неприятное, — сказал я.

— Чепуха! — твердо возразила Алисия и заговорила о каюте, заказанной для нас на пароходе. Казалось, она предвкушает удовольствие от путешествия, но я знал, что она любит Европу не больше меня и очень волнуется перед отъездом.

— Итак, ты отправляешься в Европу в одной каюте со своей женой! — сказала Тереза, когда я, наконец, в общих чертах рассказал ей о предстоящем путешествии. — Замечательно! Я должна со смиренной улыбкой наблюдать, как ты собираешься во второй медовый месяц?

— Ничего подобного не произойдет! — возразил я, очень довольный таким проявлением ее чувства собственности. — Конечно, у нас будет общая каюта, для сохранения видимости, но у нас раздельные кровати.

— Это правда? — сказала Тереза. — Ну ладно, желаю хорошо провести время, и если ты, вернувшись, не полезешь ко мне в постель, я почувствую неладное!

— Я запомню это! — обещал я, чувствуя особый прилив благодарности к ней, и подумал, как мне с ней повезло: мы до сих пор так хорошо ладим, хотя прошло уже больше четырех лет, как мы вместе. Изредка я думал, а верна ли она мне, но приходил к заключению, что, при ее неупорядоченности, я давно бы это обнаружил. Несомненно, она по-прежнему меня любила. И я с годами все больше к ней привязывался.

— Пока, Тереза, — сказал я ей накануне отъезда. — Веди себя хорошо.

— И ты, красавчик! Не трахай никого направо и налево.

Мы поцеловались с умеренной страстностью и расстались.

Я вздохнул. Впереди маячила Европа, холодная и неприветливая, как айсберг, и, стараясь не думать, что я такой же обреченный, как знаменитые жертвы айсберга с «Титаника», я приехал на Пятую авеню и отправился спать, захватив последний выпуск лондонской «Таймс».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Алисия взяла с собой в путешествие только одну горничную, а я — двух помощников, камердинера и телохранителя. Я не люблю неожиданностей во время путешествий, и поэтому благодаря помощникам, имеющим дело с утомительными мелочами, камердинеру, гарантирующему безукоризненность моей одежды, и телохранителю, пресекающему любое нежелательное вторжение прессы, действующей по заданию или просто из любопытства, мое путешествие в Европу прошло без осложнений.

Меня никто и ничто не беспокоило. Алисия втайне, быть может, сожалела, что спит в одной каюте со мной, но я постарался соблюсти приличия. Однако каюта была столь большой и две односпальные кровати стояли так далеко друг от друга, что мы оба быстро успокоились. Вскоре я даже почувствовал себя счастливым; после нескольких лет отдельных спален спать так близко к ней снова казалось мучительно возбуждающим. Разумеется, я знал, я никогда не должен огорчать ее неразумными предложениями, но я исподтишка наблюдал, как она расчесывает волосы или прихорашивается перед зеркалом, и думал, как она прекрасна. Мне казалось, что я вижу ее снова после долгой разлуки, и чем дальше мы удалялись из Нью-Йорка, тем более фантастичным казалось то, что я так легко мог спать с другой женщиной. К счастью, пароход вошел в док в Саутхэмптоне до того, как моя фантазия об удивительном примирении возобладала над здравым смыслом, и я подумал, что Алисия чувствует, что я счастлив снова быть рядом с ней, поскольку ее обычная холодная вежливость уступила место более мягкой и теплой манере общения.

Я сказал Вики, что ей не нужно встречать пароход, так как Саутхэмптон недалеко от Лондона, но, разумеется, она приехала с Эриком, няней и новорожденным. Пол Корнелиус Келлер был чернявым и смуглым. Я повернулся к Эрику с облегчением. Ему было сейчас три года, и он был похож на Вики как никогда, но казался очень стеснительным, и было трудно вытянуть из него хоть слово.

— У него такой возраст, он должен пройти через это, — смущенно сказала Вики.

— Конечно! Я понимаю, — ответил я, но в душе испытал разочарование: я ждал бурной радости при встрече. — Как Сэм?

— О, у Сэма все в порядке! Он сказал, что очень сожалеет, что не может быть здесь, чтобы встретить тебя, но у него очень важная встреча...

— Ну что ж, конечно, дела прежде всего! — сказал я, но мне не понравилось, что Сэм оттягивает неприятную встречу со мной.

Мои помощники распорядились, чтобы два лимузина перевезли нас в Лондон, но я ехал в «мерседес-бенце» Келлера вместе с Вики. Сэм обычно пользовался другим автомобилем — «дайлером», чтобы произвести впечатление на английских клиентов в Сити.

Я осторожно посматривал на Англию сквозь прочные стеклянные окна «мерседеса», и когда мы выехали из Саутхэмптона и медленно углубились в сельскую местность Хэмпшира, я почувствовал, как внутри ме