Book: Пляска дервиша (сборник)



Пляска дервиша (сборник)

Михаил Березин

Пляска дервиша

Пляска дервиша

Все началось с того, что у Лили Лидок появился любовник-американец. Звали его Пью, и он был сложен, как бог. Не знаю, где она его выкопала и зачем он ей понадобился, – ведь Лили никогда не заводила себе любовников просто так, без дополнительной функциональной нагрузки, – но моя по природе обостренная интуиция сразу же просигнализировала недоброе.

Лили Лидок – бывшая моя одноклассница, а ныне – даже страшно произносить! – председатель правления финансово-посреднической корпорации «Гвидон». Разговор, о котором пойдет речь, происходил в ее кабинете в многоэтажном современном здании, принадлежащем когда-то райкому партии и позже цинично выкупленном «Гвидоном» на корню.

Так вот, Лили сказала:

– По-моему, ты когда-то хотел стать литератором.

– Да, – подтвердил я. – А еще рок-звездой, чемпионом Америки по бейсболу, далай-ламой и Героем Советского Союза.

– Бедняга, тебе уже никогда не быть Героем Советского Союза. Что же касается всего остального…

– У меня еще есть шанс.

– Крайский, сейчас получишь в рыло!

Это было не очень-то тактично с ее стороны. Ведь в могучей империи, которой она управляла – а больше бы подошло слово дирижировала, – я трудился всего-навсего скромным бухгалтером. Нехорошо обижать маленького человечка, для которого кусок хлеба с маслом все же важнее красивого ухода, сопровождаемого пресловутым хлопаньем дверью. Любовник-американец находился здесь же. Развалившись в одном из кожаных кресел, он нахально пялился на меня и глупо ухмылялся. При этом босой ногой он гладил бедро Лили. Короче, делал три дела одновременно. Как Юлий Цезарь. Когда меня спрашивают, могу ли я делать три дела одновременно, я тоже отвечаю утвердительно. Но я умею делать одновременно лишь три конкретных дела и никаких других: писать, какать и читать газету. А Пью, видимо, являлся универсалом.

Мне не оставалось ничего другого, как изобразить на лице покорное внимание.

– Я нашла бухгалтера, которому ты и в подметки не годишься, – объявила Лили.

– Ага, теперь понимаю…

– Слушай, ты, недоносок, с тобой стало невозможно разговаривать! – Лили была явно не в духе. Она вытащила сигарету из лежащей на столе пачки и, повернувшись к своему заокеанскому воздыхателю, коротко бросила: – Включи кондиционер.

Пью непонимающе уставился на нее. Тогда она повторила фразу на ломаном английском. Американец с неохотой убрал ногу с ее бедра, сунул в роскошную кожаную туфлю и отправился выполнять поручение. Лили проводила его долгим испытующим взглядом. Затем закурила.

– Ты меня знаешь давно, – продолжила она.

Дабы не нагнетать атмосферу, я решил данное изречение не оспаривать, хотя ранее было не принято вспоминать о нашем тесно переплетенном прошлом: дружба, как говорится, – дружбой, а служба – службой.

– Ты знаешь, что там, где касается дела, у меня звериное чутье.

Это оспаривать было бы уж вовсе глупо и несправедливо.

– Ознакомься. – Лили протянула мне лист бумаги.

Напустив на себя побольше важности, я внимательно изучил документ. Это было дополнение к уставу нашей корпорации, в котором говорилось, что отныне «Гвидон», помимо прочих своих многочисленных видов деятельности, будет заниматься еще и частным сыском. Всеядность его, по-моему, уже перешла всякие границы, что, конечно же, не могло являться признаком хорошего вкуса.

– Ну, что ты об этом думаешь? – Лили плюнула в меня струей дыма, но кондиционер, ухватив облако на полдороги, плотоядно, будто паук, потащил его к себе.

– Будут сложности с калькуляциями. Во-первых, процент непредвиденных расходов должен быть значительно выше, чем мы практикуем обычно, поскольку цена необходимых аксессуаров в момент принятия заказа еще не вполне очевидна. Во-вторых, фонд заработной платы…

Я говорил долго и обстоятельно. Указал на желательность специального оговора премиальных, на специфику начисления командировочных, на необходимость тотальной страховки наших будущих детективов «от кончиков их пальцев до мозга костей в прямом смысле слова» и т. д. и т. п. Наконец, поток моего красноречия иссяк. Но Лили словно этого не заметила. Она продолжала курить, сосредоточенно глядя перед собой.

– Пепельница, пожалуй, излишне увесиста, – неожиданно произнесла она.

Опять наступила пауза, в течение которой я тщетно пытался докопаться до смысла высказанной тирады. Потом Лили вновь подала голос:

– А ты пока еще мне нужен живой.

Далее последовала импровизация Лили на тему: «Дебил как ужасающее явление реальности». Не хочу даже конспективно излагать содержание, но по смыслу она представляла собой безуспешную попытку определить то огромное расстояние, которое пролегло между мной и мало-мальски нормальным индивидуумом. Видимо, измерять его нужно было в парсеках.

– Забудь, что ты когда-либо был бухгалтером раз и навсегда, – отрезала Лили. – Теперь ты – референт частного сыскного бюро и отвечаешь за сношения с прессой.

Очевидно, предполагалось, что при этих словах я должен гордо выпятить грудь.

– И что же входит в мои новые обязанности? – кисло осведомился я.

– Это уже мне нравится больше. – Лили поощрительно кивнула. – Только не нужно воображать, что это синекура и что тебе удастся все дни напролет пролеживать на диване, задрав пузо кверху, и наслаждаться одновременно, как ты это умеешь, Скоттом Фицджеральдом и Элтоном Джоном.

В знак протеста я оскорблено пожал плечами. Моя мимика не воспринималась Лили столь болезненно, как упражнения с речью, и я этим пользовался.

– Знаешь, кто перед тобой сидит? – поинтересовалась Лили, имея в виду американца.

– Пью, – отозвался я.

– Это не просто Пью, а Пью Джефферсон! Автор детективных романов! Он входит в литературную группу под названием «Голые пистолеты». Существует фильм с похожим названием.

– Звучит впечатляюще.

– Твоя ирония, Крайский, не доведет тебя до добра. Если, конечно, череп у тебя не из бронированного железа.

Между тем, американец снова обнажил ногу и привел ее в состояние боевой готовности. Услышав свое имя, он тут же проявил признаки заинтересованности. Выразилось это в том, что он поднял Лили, сам уселся в председательское кресло и посадил ее к себе на колени.

– «Голые пистолеты» и «Гвидон» задумали одно совместное начинание, – продолжала Лили как ни в чем не бывало. Пью Джефферсон, видимо, в подтверждение сказанного поцеловал ее в плечо. – «Гвидон» организует частное сыскное бюро, которое станет обслуживать клиентов – преимущественно выходцев из России – по всему свету, а «Голые пистолеты» в полном составе берутся описывать его деятельность. Представляешь, какая это будет сумасшедшая реклама?

– Представляю, – отозвался я. Мысленно я уже писал заявление об уходе.

– И вот тут-то мы подошли к твоей главной задаче… Ты, конечно же, по роду деятельности будешь иметь и сношения с прессой… Возможно… Но основная твоя обязанность теперь – описывать действия сыскного бюро наравне с «Голыми пистолетами».

Я опешил. Очевидно, Лили испугалась, что моя нижняя челюсть упадет за пазуху, поскольку сочла необходимым добавить:

– Дело в том, что в группу Пью на сегодняшний день входят три человека: он сам, один француз и один немец. Я же хочу, чтобы в эту группу вошел и представитель России. Нужно сразу отметить, что я нуждаюсь в человеке, обладающем хотя бы минимальной сообразительностью, и, вдобавок, не лишенным тяги к умственному труду. Пока я не вполне убеждена, что это – ты. Да и писательские твои способности еще предстоит проверить.

– Ну это, положим… – подал я голос.

– Да, да! – напустилась на меня Лили. – То, что ты прославился среди друзей своими садистскими рассказиками, еще ни о чем не говорит. А мастерски придуманные тобой протоколы общих собраний «Гвидона» от первого вплоть до двадцать седьмого хоть и впечатляют, но все же заставляют подозревать узкую направленность жанра.

Я оскорблено поджал губы.

– Крайский! – Лили произнесла это с такой силой, что звякнули бокалы в баре, а в кабинет на мгновение заглянул один из ее телохранителей. – Моя идея в общих чертах такова: нет лучшей рекламы для детективного бюро, чем «Голые пистолеты»! Нет более интересного эксперимента, чем тот, который они задумали! Но я хочу, чтобы среди них был и русский «голый пистолет»! И этим «голым пистолетом», очевидно, предстоит стать тебе! Это в твоих же собственных интересах, Крайский, иначе я тебя попросту вышвырну на улицу.

В общем, думаю, исходная ситуация ясна. Лили принадлежала к тем людям, которые обычно заказывают музыку в этом мире. Не мне пускаться с ней в дебаты. К тому же «Гвидон» – не Верховный Совет, у нас дебатировать не принято.

Говоря откровенно, более всего меня удивила экономическая сторона затеи. Будучи бухгалтером, я, разумеется, не мог не представлять себе коммерческой конституции «Гвидона». Корпорация явно тяготела к высокорентабельным сферам. Основными источниками ее дохода на первом этапе являлись издательская деятельность, поставки компьютеров, бытовой и деловой электроники, оказание торгово-посреднических услуг. А с некоторых пор, пограбив вдоволь и накопив хороший капиталец, «Гвидон» принялся инвестировать средства во всякие многообещающие начинания типа игорного бизнеса, международного туризма, манипуляций с ценными бумагами и осуществления крупных денежных трансферов за рубеж. Сейчас «Гвидон» владел контрольным пакетом акций австрийской фирмы по производству одежды «Мистер Е. Мадам Е.», банком в Люксембурге, тремя отелями в Гонолулу, а также сервисом по уходу за открытыми бассейнами вдоль всего побережья Турецкой Ривьеры. Ему принадлежали: компьютерная фирма в Сингапуре, сеть магазинов по продаже спортивных принадлежностей в странах БЕНИЛЮКС, конфетная фабрика в Торонто, ряд номерных счетов в Цюрихе и еще кое-что, о чем упоминать не стоит в наших же с вами интересах. В противном случае тираж этой книги уничтожат, а меня сотрут в порошок. Если же тираж по каким-то причинам останется цел, вас всех тоже сотрут в порошок. И не будет ни одного читателя, зато будет много порошка. А мне бы этого искренне не хотелось…

Пожалуй, залогом успешного развития корпорации являлось то, что она представляла собой удачный симбиоз интеллектуальной элиты и боевиков. Это лично я отнес бы к основной заслуге Лили. Мозгом спрута несомненно являлись опытнейшие юристы и экономисты, но щупальца – щупальца целиком состояли из накачанных до безобразия и умеющих метко стрелять тупорылых биороботов.

Здесь впору отвлечься и уделить пару минут ощущениям интеллектуалов, волею судеб вынужденных сотрудничать с вот такими вот экспонатами из паноптикума. У интеллектуалов взаимосвязь духа с плотью не столь сильно выражена, как у остальных людей. Дух для них – главное, первичное что ли. Тело – вторичное. И нужно сказать, что в тяжкие времена это противное тело становится довольно-таки обременительным. Но хочешь – не хочешь, а коль скоро оно существует, приходится с этим мириться. Оно требует качественной еды, витаминов, его хотя бы раз в году нужно отвезти к морю, а ночью отдать для разрядки телу противоположного пола. И стоит все это, между прочим, хороших денег. Я уж молчу о многочисленных обязательствах, которыми многие опутывают себя, словно бурлаки канатами. О мазохистски сладостном акте заботы о ближнем своем.

Короче, в тяжкие времена потребности духа входят в противоречие с потребностями плоти. Вот и вынуждены интеллектуалы идти на компромисс. Выражается это, как минимум, в том, что зрение, слух и память у них начинают носить избирательный характер, а представления о морали несколько деформируются.

Что же касается Лили, то, безусловно, по уровню интеллекта она гораздо выше боевиков. Но по натуре она – не интеллигент. Повадки и интересы у нее криминальные. Она напоминает эстета, который долгие годы провел в колонии для особо опасных рецидивистов. Она – что-то вроде современного Франсуа Вийона.

Вот и получается, что в «Гвидоне», с одной стороны, – интеллектуалы, а с другой – ведомые Лили боевики. Нравится ей подобное разделение или нет. (Конечно, я вполне сознаю, что могу ответить за свои слова. А если продолжения этим запискам не последует, то, значит, уже ответил.)

И все же, если выделить в Лили главное, то это – пасть: ненасытная пасть акулы империализма. В переносном смысле, разумеется. С отточенными до совершенства зубами-финками в три ряда. А «Гвидон» – ее чудовищное дитя-исполин. И идея с детективным бюро должна была показаться ей несостоятельной в первую очередь, с экономической точки зрения. Слишком мелкой, не того масштаба, что ли. Что-то здесь было не так. И это мне категорически не нравилось. На своем месте бухгалтера я четко знал, на что я способен и чего от меня ждут. Предлагаемая же вакансия «голого пистолета»… Черт подери! Пожалуй, о сладостном, полусонном существовании с нынешнего момента придется просто забыть.

Для начала я получил задание принести что-либо из собственных сочинений и прочитать перед советом «Гвидона». Вообще-то, в совет, помимо самой Лили, входили главбух Ада Борисовна, главный юрист Тигран Ваграмович и руководители всех отделов, включая нескольких иностранцев. Но сегодня, учитывая специфику заседания, Лили пригласила только главбуха, главного юриста, руководителя отдела охраны грузина Бондо и руководителя издательского отдела Васельцова. Присутствовали, естественно, и Пью Джефферсон с переводчиком – маленьким головастиком в очках и пуловере. Я не намеревался превращать заседание совета в творческий вечер Миши Крайского, а посему прихватил с собой лишь один короткий рассказ, который назывался «Иметь или не иметь?»

– Между прочим, он был написан еще в 1983 году, – отметил я горделиво.

Все, кроме Лили и Бондо, вежливо закивали. Я откашлялся.

– Имеет, – начал я, – новую «Волгу ГАЗ-24», дачу на взморье, тайник с золотом, брильянтами и валютой. Ежегодно меняет видик: «Шарп», «Сони», «Панасоник», «Тошиба», «Хитачи». Раз в месяц меняет любовницу: Нина, Мина, Соня, Феня, Клава. Владеет многокомнатной изолированной квартирой в центре города, в которой живет один.

Как-то раз Клава позвонила и сказала, что не придет. Он вспомнил, что намедни отказался купить ей теплые колготки, подошел к окну и мстительно глянул на градусник. Зима была на редкость суровой: термометр показывал 30Н ниже нуля, и температура продолжала падать. Тут он перевел взгляд на улицу и неожиданно увидел, что возле его машины играют дети. Он мигом взгромоздился на батарею, высунул голову в форточку и с внезапно вспыхнувшей в нем яростью изложил детям основы дарвинизма, а также свои взгляды об их месте в мире, согласно этой теории. Детей словно ветром сдуло…

Здесь я сделал паузу, дожидаясь, пока переводчик добубнит в ухо Пью Джефферсону. Затем продолжил:

– Немного успокоившись, он попытался всунуть голову назад, но не тут-то было. Форточка оказалась слишком узкой. Тогда он вспомнил, что раньше ему никогда не удавалось просунуть в нее голову. А мороз все крепчал! Рискуя оставить на улице уши, он сделал еще одну отчаянную попытку. Фиг! Форточка держала крепче, нежели ошейник собаку. Так он и стоял какое-то время башкой наружу. Лицо дьявольски замерзало, к тому же батарея, словно черти в аду, поджаривала ему пятки.

И тогда он заорал. И ор этот был подобен кличу стада слонов в саванне. Но пока возглавляемые дворником мужики взламывали двойную дверь с семью замками, его нос превратился в отмороженную свеклу, уши – в вареники с вишнями, а пятки – в жареных куропаток…

Имеет: инвалидность первой группы, нервный тик, заикание, а также лицо всех цветов радуги – от фиолетового до буро-малинового, – с которым живет один.

Я дочитал и посмотрел на окружающих. Напряженное молчание сохранялось. Первой отреагировала Лили.

– Он закончил, – сообщила она.

Аудитория зашевелилась.

– Весьма лапидарно, – неожиданно произнес головастик, хотя его мнением здесь интересовались меньше всего.

– Злой, бродяга, – неуверенно проговорил Тигран Ваграмович.

– Миша, как вам не стыдно? – возмутилась Ада Борисовна. – После этого кошмара я не смогу ночью заснуть!

Собственно, другого я и не ожидал. Ведь «Гвидон» слишком хорошо знал меня как бухгалтера – в особенности Ада Борисовна, – чтобы теперь воспринять в каком-либо ином качестве.

– Почэму так мало чытал? – осведомился Бондо.

– Краткость – сестра таланта, – захихикал Васельцов.

– Я сказал все, что хотел сказать, – с чувством собственного достоинства произнес я.

– Почэму так мало хотэл? Почэму нэ хотэл сказат, гдэ находытся тайнык?

К счастью, мнение Бондо на подобные темы здесь тоже не очень котировалось. Я сложил лист, на котором был написан рассказ, вчетверо и спрятал в боковой карман.

– А ты почему отлыниваешь, не высказываешь своего мнения? – набросилась Лили на глупо ухмыляющегося Васельцова. – Кто у нас руководитель издательского отдела?



– Лили Аркадьевна, я ведь не редактор, – тут же запричитал тот. – Вы же знаете, что мы преимущественно выпускаем: календарики с женскими задницами да гороскопы. Если нужно будет, издадим и Крайского. Хотя лучше бы он – честное слово! – придумал гороскоп. На гороскопах мы тройной навар с каждого листа бумаги имеем.

– Может, еще лучше сфотографировать свою голую жопу? – с вызовом поинтересовался я.

– Твою не надо. Но если на то пошло, голая жопа Альбины принесет нам куда больше прибыли, нежели собрания сочинений Толстого, Шоу и твое вместе взятые.

Вот так компания! Правда, он не уточнил, какого именно Толстого имеет в виду и какого именно Шоу, но я был согласен на любых.

У Ады Борисовны и Тиграна Ваграмовича тут же сделались лица а ля «ничего не слышу, ничего не вижу».

– Значит у тебя нет своего мнения? – уточнила Лили с угрозой.

– Лили Аркадьевна, у меня, конечно, есть мнение. Но вы ведь знаете, каким дефицитом сейчас является бумага. Какими потом и кровью она достается. И после этого печатать на ней Крайского!

– Ну а ты что скажешь? – повернулась Лили к Пью Джефферсону.

Тот что-то коротко произнес по-английски.

– Он ничего не понял, но ему понравилось, – перевел головастик.

Лили хлопнула ладонью по столу.

– Значит, вопрос решен.

Потом обвела всех взглядом.

– Свободны.

Однако присутствующие не спешили расходиться.

– Лили Аркадьевна, – слащавым тоном начал Тигран Ваграмович, – мы конечно ничего не имеем против Миши Крайского, но вообще вся эта затея… – Он замялся.

– Что вы имеете в виду? – тут же насторожилась Лили.

– Очевидно, он имеет в виду это начинание с частным сыском как таковое, – пришла на помощь юристу Ада Борисовна. – Как главный бухгалтер корпорации, не могу не отметить, что с точки зрения ожидаемой прибыли, идея не выдерживает никакой критики.

– Это не переводить, – тут же приказала Лили головастику.

– Лили Аркадьевна, мы вас очень уважаем как руководителя, – вновь заворковал Тигран Ваграмович, – но…

– Оставим дифирамбы! – резко оборвала его Лили. Она, видимо, хотела что-то добавить, но промолчала, сосредоточиваясь.

Я затаился, втайне надеясь, что бунт мозговой элиты образумит патроншу, она пойдет на попятный, и я вновь окажусь в своем уютном кабинете с видом на ресторанчик под названием «Блудный сын». В Лили бурлили какие-то сложные процессы.

– Да! – наконец, с вызовом произнесла она. – Да! На сей раз мое начинание, как вы изволили выразиться, имеет несколько иную подоплеку, весьма далекую, нужно признать, от соображений высокой коммерции. Я рассчитывала, что мне не придется объясняться на подобную тему, но, если вам так угодно…

– Поймите, нам не угодно! – воскликнул Тигран Ваграмович, прижимая руки к груди.

Лили поправила прическу и продолжила как ни в чем не бывало:

– Если называть вещи своими именами, то, в основном, тем, что мы сейчас имеем, мы обязаны исключительно моему умению трахаться с нужными людьми. Не вашим светлым умам – мы ведь живем не в Америке, на хрен они здесь кому нужны, – а тем прелестям, которыми природа не скупясь наградила меня. Никто еще, пожалуй, ни одна женщина в мире не заработала телом столько, сколько заработала я. Я имею в виду весь «Гвидон». Что имела Жаклин Онасис-Кеннеди? Танкерный флот? Вы прекрасно знаете, что наша корпорация сейчас стоит значительно больше. Я не жалела для дела ни титек, ни всего остального. Но сама, если от чего-то и получала удовольствие, то только от сознания тех выгод и льгот, которые за это даруют «Гвидону».

Пью Джефферсон наклонился к головастику и о чем-то тихо спросил.

– Не переводить! – рявкнула Лили.

– Вай? – с вызовом поинтересовался Пью.

– Зыс из ноу-хау, – так же с вызовом ответила патронша.

Пью успокоительно поднял вверх ладони: мол, на обладание секретами фирмы он ни в коей мере не претендует.

– Так вот, – продолжила Лили, – впервые в жизни я получила удовольствие не от сознания собственного могущества над сильными мира сего, если это интересно совету. Впервые в жизни я получила удовольствие от того, что у мужчины все оказалось на своем месте. Мое тело, столь незаменимое для корпорации, ощутило сладостное удовлетворение. Но я не хочу ничего брать бесплатно. Если со мной рассчитывались сполна, то и я желаю расплатиться по-королевски. Иначе потеряю уважение к самой себе. По-моему, это вполне деловой разговор, и, по-моему, по отношению к моему телу это справедливо.

– М-да, – произнес Тигран Ваграмович, – хоть и обидно для светлых умов, но, пожалуй, в самую точку. Не так ли, Ада Борисовна?

– Не знаю, не знаю, – проворчала та. – Я – бухгалтер, а не сексопатолог. Как я могу это акцептировать?

– Она тоже права, – согласился главный юрист, имея в виду Аду Борисовну.

– Пусть Крайский печатается в «Юности», – по-петушиному прокукарекал Васельцов.

– Что ж, ладно, – сказала Лили вполне спокойно. – Если вам непременно хочется иметь коммерческий результат, то под эгидой этого дополнения к уставу мы сможем оказывать услуги другим фирмам по обеспечению их безопасности. Деньги потекут рекой.

Наступило гнетущее молчание. Все поняли скрытый смысл предложения. Если мы возьмемся за это, то восстановим против себя все существующие в стране группировки. До единой. И хотя «Гвидону» было под силу в кратчайшие сроки поставить под ружье несколько сотен бойцов, но иметь в качестве противника весь преступный мир… Это было бы равносильно краху.

– Бондо, мы сможем обеспечить безопасность всех нуждающихся в поддержке фирм?

– Конечно, Лили.

Как бы невзначай Бондо одернул полу своего пиджака, обнажив кобуру с внушительных размеров браунингом, находящуюся у него под левым боком. Я часто видел подобные картины в кино, и кобура всегда напоминала мне жилище, в которое возвращается пистолет-холостяк после долгой и утомительной работы.

– Лили Аркадьевна, в конце концов, ведь никто не говорит «нет», – развел руками Тигран Ваграмович. – Мы относимся очень уважительно и с пониманием ко всякого рода деликатным проблемам. Просто у членов совета возникли вопросы, на которые они получили вполне исчерпывающие ответы. И теперь, я думаю, дело улажено. Не так ли, Ада Борисовна?

– Да, но где мы возьмем детективов? – явно идя на попятный, произнесла та. – Рекрутируем кого-нибудь из нашей охраны?

– Об этом можете не беспокоиться, – заверила ее Лили. – Есть у меня кое-кто на примете. Из бывших сотрудников КГБ.

Она помолчала.

– Вот еще что я хочу добавить… – Она обернулась ко мне. – Если Крайскому все же удастся написать что-либо стоящее, то это действительно послужит для «Гвидона» хорошей рекламой. А нет – я ему шею сверну.


Я забрался в трамвай, напялил наушники и врубил свой «Вокман» на полную катушку. Лили была не права, утверждая, что я признаю только Элтона Джона. Я люблю Фрэнка Синатру, Барбру Стрейзанд, ранних «Бич бойз» и позднего Стиви Вандера, Саймона и Гарфункеля, наконец. Даже мою собаку зовут Саймон, а не Элтон. Но сегодня мне захотелось жесткого рока, и я врубил Джо Коккера. Вот так вот сидеть, бездумно уставившись в чей-то жирный затылок, играть желваками, более воображаемыми, нежели существующими в действительности, и внимать яростным хрипам маленького человечка, осмелившегося выйти под огнями рампы навстречу обезумевшей толпе. Я не понимал, о чем он поет, но это были мои вопли. Клокочущая магма тел, все новые взрывы безумия, и в центре – маленький человечек… Вашингтонская публика выражает свое удовольствие… И снова яростные хрипы. Протест маленького человечка против диктата сильных мира сего.


Когда я явился домой, Малышка сидела на холодильнике и дрыгала ногами. Чтобы понять, кто такая Малышка, нужно по крайней мере половину жизни прожить в одиночестве. Малышка – плод моего воображения. Я придумал ее в минуту отчаяния, и она так и осталась, прижилась. Где-то поблизости прятался Тролль. Этот возник сам по себе. Тролль – мой враг номер один. Он рьяно следит за тем, чтобы в реальной жизни я Малышку никогда не встретил. Не знаю, от кого получил он это изуверское задание, но справляется он с ним безупречно.

Из комнаты с визгом вылетел Саймон – серая стриженая болонка – и принялся крутиться у моих ног.

– Спал, гадина этакая? – Нежно потрепал я его за ухом. – А кто, по-твоему, должен дом охранять?

Малышка внимательно посмотрела на меня. Она уже перестала болтать ногами.

– Устал? – поинтересовалась она.

Я ослабил галстук.

– Не то слово. Погоди, ты еще не знаешь самую последнюю новость. Сегодня по дороге домой я слушал Джо Коккера.

– Бедняга. Значит, дело – вовсе швах. Тебя уволили?

– Раньше я тоже думал, что это самое худшее из того, что может произойти…

Она подошла и прижалась ко мне всем телом. Я с наслаждением втянул аромат темных курчавых волос.

– Из меня хотят сотворить нечто среднее между частным детективом и писателем детективных романов. Представляешь?

Из комнаты показалась заинтересованная физиономия Тролля. Моя реакция была однозначной:

– Пшел вон отсюда.

Он тут же злобно осклабился. Маленькое тельце изогнулось в немыслимом прыжке, после чего он оказался у меня на плечах.

– Теперь не слезу. Я хотел с тобой подружиться, поскольку обожаю детективные истории, но теперь ни за что не слезу.

– Слезешь, – устало произнес я. – Сейчас я пойду купаться, и ты слезешь.

Тролль ужасно боялся воды.

– Так нечестно, – капризно запротестовал он. – Ты еще не ужинал, не читал газет, не слушал музыку.

– Я сегодня слушал Джо Коккера! – с вызовом сообщил я.

– Подумаешь! Было бы из-за чего дергаться. Ведь ты же – Миша Крайский! Миша Крайский! – словно заклинание повторил он. – Я всегда знал, что тебе предстоит сделаться знаменитым автором детективных романов.

– А еще точнее – знаменитым «голым пистолетом», – с иронией отозвался я.

– Может быть, Тролль прав, – попыталась приободрить меня Малышка. – Ты же очень талантливый, Миша. Может, это – твой шанс?

Я проворчал что-то невнятное, стряхнул с себя Тролля и отправился на кухню варить кофе.

Две ложки кофе, ложку сахара, чуточку соли, немного масла, специй…

– Ах, какой аромат! – восхитился Тролль.

Малышка тоже показалась на кухне и уселась рядом. Оба они обожали запах кофе, хотя пить его в общепринятом смысле, разумеется, не могли.

– Налить тебе чашечку? – поинтересовался я.

– Налей.

– И мне! И мне!

Удивительно, как они здесь освоились. Раньше они появлялись лишь тогда, когда я находился в состоянии релаксации. («Я совершенно спокоен, ступни моих ног теплые, тепло разливается по всему телу, тело легкое, растворяется в воздухе, Я ПАРЮ… Я не одинок, у меня есть Малышка» и т. д.)

Тролль залпом выпил горячий кофе и потребовал добавки.

– Вот же у тебя полная чашка.

– Эта не считается, – запротестовал он. – Эту я уже выпил.

– А как же Саймон? Саймону ничего не оставим?

В это время Саймон как раз укладывался на свое излюбленное место под кухонным столом.

– Да ведь Саймон кофе не пьет. Он и так жрет, как ненормальный, так он еще будет кофе пить. Да он и не умеет.

– А я его научу. Он слишком много спит, еще больше, чем ест. Может хоть кофе его взбодрит.

– Я хочу еще! – заныл Тролль.

Пришлось выплеснуть кофе из его чашки в рукомойник и налить в нее остатки, гущу. Потом я намазал маслом булочку, нарезал немного салями.

– Произошло коварное убийство, – утробным голосом принялся вещать Тролль, прихлебывая кофейную гущу. – Преступник не оставил никаких следов. Все говорило о том, что злодеяние сойдет ему с рук, но тут дело поручили самому Мише Крайскому…

– Заткнись.

– Один миллион долларов! – взвыл он. – Целый миллион в качестве вознаграждения, если убийство будет раскрыто.

– Ты вынудишь меня немедленно отправиться в ванную.

Он замолчал. Я затолкал в себя остатки ужина и пошел на свидание с ящиком. Предварительно переоделся: стянул костюм, рубашку, галстук и облачился в физкультурные штаны и футболку. Давали «Всю королевскую рать» – я любил этот фильм, да, впрочем, и книгу тоже. Какие потрясающие образы! Вилли Старк, Крошка Дафи, Джек Бэрден, Сюди Берк, Рафинад… Какие коллизии! Никогда бы не сподобился на что-то подобное.

– Нет, я не Роберт Пенн Уоррен, – пробормотал я с горечью, когда фильм закончился.

– Ты – Миша Крайский! – вставил Тролль, но я не обратил на него внимания.

– Саймон, хочешь гулять?

Тот оживился.

– А, может, ну его?

В ответ Саймон принялся встревожено бегать по комнате, временами подпрыгивая.

Я потянулся за поводком.

– А нас возьмешь с собой? – поинтересовался Тролль.

– Что значит, нас!? – заорал я. – Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не отождествлял себя с Малышкой!?

– Ах! Ах! Ах…

– Останешься дома. А Малышка может пойти, если захочет.

– Если позволишь, я тоже останусь. Нужно ведь еще прибраться на кухне.

– Конечно.

Мы с Саймоном выкатились из подъезда и направились в сторону сквера с зеркальной струей. Саймон – единственное близкое мне существо, если не считать фантомов. Повадки он имел весьма своеобразные. Скажем, он никогда не лаял на посторонних. Вместо этого он незаметно подкрадывался сзади и, не издавая ни звука, вонзался зубами ничего не подозревающей жертве в ягодицы. А затем со всех ног пускался наутек. На его счету было уже по меньшей мере полтора десятка укушенных задниц.

Уберегая по мере возможности от зубов Саймона пожилых людей и мужчин (детей он щадил и сам), смазливеньких женщин я отдавал ему на растерзание. У меня к ним имелись свои счеты. Не мог я простить им того, что среди них нет Малышки. Хотя в большей степени, разумеется, это вина Тролля. Но Тролля за задницу не укусишь. Он – фантом.

Мы добрались до сквера, где Саймон занялся важным делом: унавоживанием почвы под деревьями. Я же принялся кружить вокруг фонтана, погрузившись в невеселые думы. Что ждет меня завтра? Лили сказала, что основная моя задача – описывать ход детективных расследований, проводимых под эгидой «Гвидона» наряду с другими «голыми пистолетами». Но это означает, что, волей-неволей, я окажусь в самой гуще событий. Вокруг будут кипеть криминальные страсти, и мы, естественно, натолкнемся на яростное противодействие. На противодействие любой ценой…

У меня хорошо развито чувство интуиции, и сейчас всей кожей я ощутил, что возврата к золотому бухгалтерскому веку Миши Крайского уже не будет. И все из-за необыкновенной аккуратности одного американского парня, у которого – вот незадача! – оказалось все на своих местах. И Лили Лидок, наконец, посчастливилось испытать удовольствие. Воистину секс – удивительная штука. Наверное, даже более удивительная, чем это представлялось Фрейду. Меня ожидал жестокий, беспощадный, чуждый мне мир. Он буквально дышал мне в затылок. Плачь, Миша Крайский, о загубленной жизни своей!

И тут вместо плача во мне неожиданно зазвучал Джо Коккер.


Стоило Саймону на сто один процент выполнить программу по орошению и унавоживанию почвы, как мы с чувством выполненного долга отправились домой. Тролля мы застали сидящим на высоком табурете у кухонного стола. Он водил ручкой по листу бумаги. Малышка же вновь бросилась мне навстречу, прижалась всем телом.

– Ну что, как я прибралась?

Я бросил унылый взгляд на мойку, заваленную грязной посудой, и чмокнул ее в щеку.

– Замечательно.

Лицо ее засветилось от радости. Она была помешана на чистоте.

– А меня поцеловать? – ревниво произнес Тролль. – Ведь я занимался куда более ответственным делом. Ты только послушай: «Сэм треснул его кастетом по башке. Череп не выдержал. Мозги разлетелись по всей комнате, и было не понятно, в какой именно из извилин хранилась нужная ему информация. Сэм извлек из кармана электронную лупу и принялся тщательно обследовать одну извилину за другой…»

– Сейчас пойду в ванную, – не очень-то вежливо перебил его я.

Он тут же заткнулся.

Я встал и отправился в ванную.

– Но я же замолчал! – возмущенно воскликнул Тролль, устремляясь следом за мной.

Я содрал с себя футболку и бросил критический взгляд на отражение в зеркале.

– Полнеешь, – не удержался Тролль. – Теперь тебе ежедневно придется делать силовую гимнастику. Ведь отныне ты – самый что ни на есть профи.

Это было весьма неосторожно с его стороны. В ответ я на полную мощность открутил воду, и он, сломя голову, бросился в комнату под тахту. Зато Малышка, ни слова не говоря, разделась и следом за мной забралась в ванную. Мы всегда мылись вместе, Это уже стало традицией. Она сидела напротив, и я обхватывал ногами ее худенькое тельце.

– У меня ужасный мандраж, Малышка, – признался я. – Ведь я никогда еще ничего не писал, кроме садистских рассказиков и протоколов общих собраний фирмы «Гвидон».

– У тебя получится, – успокоительно произнесла она. – Ты – мой желанный.

Она забралась на меня сверху, и мы занялись любовью. Любовью всегда страстной, пылкой, изощренной, но никогда не приносящей удовлетворения.




На следующее утро я набрал номер Лили Лидок.

– На связи Миша Крайский, – сурово объявил я. – Соедините меня с Лили.

– Да? – тут же послышался ее низкий, слегка хрипловатый голос.

Сменив тон, я осведомился, должен ли сегодня прибыть на службу.

– Разумеется.

Тогда я воспрянул духом.

– Куда? В финансовый отдел?

– Давай, продолжай, – сказала Лили. – Сегодня я добрая.

– Но тогда куда же? – в моем голосе появились петушиные нотки.

– Сюда, – невозмутимо ответствовала Лили, – в этот самый кабинетик. Или ты уже забыл дорогу?

Когда я явился, Пью Джефферсона в кабинете не оказалось. Зато в кресле напротив Лили развалился неизвестный мне тип в линялых джинсах и клетчатой, с закатанными рукавами рубашке. Он курил «Партагаз». Кондиционеры работали на полную мощность.

– Знакомьтесь, – представила нас Лили. – Это референт «Гвидона» по сношениям с прессой Миша Крайский. А это – Коля Болин, по прозвищу Джаич, профессиональный детектив. Он представил очень хорошие рекомендации.

При этом Лили не соизволила уточнить, от кого именно поступили упомянутые рекомендации. А для меня это имело значение.

Мы пожали друг другу руки. Я присел в соседнее кресло и поставил кейс между ног.

– В ближайшем будущем, думаю, вам предстоит работать вместе.

То, что выяснилось из состоявшегося затем разговора, можно, пожалуй, свести к следующему.

Раньше Джаич работал в КГБ и имел чин капитана. Там с самого начала подметили его страсть к спорту, в частности, к футболу – отсюда, собственно, и происходило прозвище Джаич[1]и определили сопровождать за рубеж спортивные делегации. Контролировать центробежные устремления наших футболистов. Никто не выполнил бы подобное задание более добросовестно. Ведь рвение его определялось не только служебной ответственностью, но и страхом проворонить хорошего футболиста, оставить Родину без нужного игрока.

Сейчас, в связи с массовым отъездом спортсменов за границу, он пребывал в состоянии некоторой депрессии. Это подействовало на него куда более сильно, нежели потеря работы в органах.

По натуре же (подозреваю – благоприобретенной) Джаич являлся вечным плейбоем, как это ни покажется парадоксальным на первый взгляд. Ему уже стукнуло сорок пять, он был довольно высок, тощ, с длинными неухоженными патлами и колоритными усами. Черный цвет волос явственно прореживала седина. Он никогда не был женат и, по-видимому, уже никогда не будет. Обожал пиво и игру в биллиард. Все свободное время проводил, соответственно, в пивных, биллиардных и на стадионе. И еще он любил жевательную резинку.

Вот и сейчас, покончив с сигаретой, он без промедления отправил в пасть очередную порцию «гуми».

– Имеются вопросы? – поинтересовалась Лили.

– Конечно, – тут же отозвался я. – Сколько мы будем получать?

– Много.

– М-м-м… А если конкретнее?

– Расчеты производила лично Ада Борисовна, и соответствующие формуляры разосланы по всем нашим представительствам. В конечном итоге это будет зависеть от степени выгодности заказа, но минимальное вознаграждение – сто американских долларов в день чистыми. Это тебе, Джаичу – сто тридцать. Зато к твоим активам можно отнести и предполагаемые литературные гонорары.

Неплохо! Совсем неплохо! На предыдущем месте я зарабатывал в несколько раз меньше.

– Плюс командировочные? – уточнил я.

– Разумеется.

Ей-богу, неплохо! Тут Лили, очевидно из опасения, что у меня слишком уж улучшится настроение, пожелала сделать ряд уточнений по поводу моих будущих обязанностей. И выяснилось, что, оказывается, я буду принимать непосредственное участие в расследовании. В качестве помощника Джаича. Так сказать, вторым номером. Чтобы затем наилучшим и подробнейшим образом информировать остальных «голых пистолетов» о ходе дела. Я скорчил кислую физиономию, и Лили перевела взгляд на бывшего капитана КГБ.

– У нас сейчас имеются какие-нибудь заказы? – поинтересовался тот, продолжая усиленно работать челюстями.

– Пока нет, но отдел рекламы уже задействован вовсю, так что первые заказы ожидаются со дня на день.

– О'кэй.

– А сколько всего у нас будет детективов? – осторожно полюбопытствовал я.

– Пока только Джаич. – Лили упорно предпочитала называть людей по прозвищам, а не по именам. – И ты. А там видно будет. Посмотрим по обстоятельствам.

Джаич самодовольно улыбнулся.

– Пойдем, Коля, – сказал я ему. – Поставлю тебе банку пива в честь нашего знакомства.

– Заметано.


На вид Джаич был парнем простым, как, очевидно, и многие другие работники КГБ. Родители его уже умерли, оставив ему в наследство двухкомнатную квартиру в «хрущевском» доме. Мне живо представилась холостяцкая берлога со старой, продавленной мебелью, прокуренные «Партагазом» шторы и классный импортный двухкассетник. Над образом плейбоя наверняка поработал квалифицированный гебистский психолог. Вероятнее всего Джаич готовился для заброски в какие-нибудь каэспэшные структуры, а то и в узкий круг диссидентов. И вовсе не потому, что плейбои особенно ценились в этих кругах, а просто никак не вязался их облик с образами Дзержинского или Штирлица. Разумеется, психолог опирался на природные задатки Джаича, которые могли бы способствовать успешному исполнению подобной роли. Наряду с «бравым парнем, стоящим на страже нашего родимого отечественного спорта», это являлось его еще одним, вспомогательным альтер эго.

Я вкратце рассказал о себе. О том, что воспитывала меня мать-одиночка, что умерла она два года назад, а отец, может, где-то еще и коптит небо, но я понятия об этом не имею. О том, что мне как раз сейчас стукнуло тридцать три – возраст Христа. Но до сих пор я не был женат, и нас, очевидно, это обстоятельство должно роднить, как двух закоренелых холостяков.

Пока мы поглощали пиво в «Блудном сыне» и заедали солеными крекерами, я полностью проникся ощущением, что Джаич не имеет никакого опыта сыскной работы. Конечно, чему-то когда-то его учили. Скажем, как вести слежку или, напротив, как от той же слежки избавляться. Но, в целом, в деле сыска он, вероятнее всего, являлся таким же дилетантом, как и я в деле написания детективных романов. Разница заключалась лишь в том, что он спал и видел себя новым Мегрэ, а я детективные романы на нюх не переносил. Естественно, я и понятия не имел, как за подобные штуки берутся. Но хрипы Джо Коккера уже рвались из меня, и я твердо вознамерился не позволить Лили свернуть мне шею.

Для начала мне показалась весьма благоразумной идея пригласить своего приятеля Эда Петраноффа провести со мной вечер в том же «Блудном сыне». Вот кто от детективов сходил с ума! Собственно, звали-то его Эдиком Петрановым, но с некоторых пор он совсем уж тронулся на почве детективной литературы и теперь называл себя не иначе как Эд Петранофф – на американский манер.

И все же он был единственным из моих знакомых, кто хоть что-то в этом смыслил.

А теперь несколько слов о кафе «Блудный сын».

Наиболее примечательным для него было то, что его клиентами являлись исключительно работники «Гвидона». При этом, как ни странно, самому «Гвидону» кафе не принадлежало. Просто всем остальным обитателям округи питаться здесь было явно не по карману.

«Блудный сын» славился отличной кухней. Причем прилагательное «отличная» вполне можно было сочетать с прилагательным «экзотическая». В глянцевых меню, разложенных на столах, на обложках которых красовалась репродукция известной картины «Возвращение блудного сына», невозможно было найти шницелей, бифштексов или котлет по-киевски. Зато в изобилии – блюда французской, голландской и еврейской кухни.

Лично я вообще не жалую горячие блюда и предпочитаю обходиться холодными закусками. Побольше холодных закусок, вина – и все. Лишь иногда забота о желудке вынуждала съесть куриного бульона с кнедликами. Я – человек полноватый и поесть люблю. Потеря работы в «Гвидоне» сулила вынужденный отказ от «Блудного сына», с чем мой желудок примириться бы никак не смог. И если условием питания в «Блудном сыне» являлось написание детективных романов, то я их напишу! Чего бы это мне ни стоило.

Залов в кафе было два – лиловый и кремовый. Оба – небольшие и уютные. Изюминкой интерьера являлись приятные настольные лампы с лиловыми или, соответственно, кремовыми абажурами. Из другого освещения имелось лишь несколько бра на трех стенах из четырех. А на четвертой – большое панно из осколков разноцветных зеркал, загадочно мерцавшее в полумраке. Поскольку наши заведения, если можно так выразиться, дружили коллективами, все мы знали друг друга по имени. За каждым клиентом был закреплен собственный официант и, естественно, столик.

Мой столик находился в Лиловом зале в углу, а обслуживала меня официантка, которую все любовно именовали Барсик. В ней действительно угадывалось нечто мягкое, кошачье. Она была полновата, невысокого роста, с весьма приятными чертами лица. Однажды я даже позволил себе переспать с ней, после чего Малышка очень долго на меня дулась. Но эта контактная, выражаясь языком каратэ, связь не помешали нам в дальнейшем сохранить нормальные человеческие отношения. Я усадил Эда Петраноффа за свой столик, сделал заказ, и мы, как и положено старым приятелям, которые не виделись целую вечность, принялись пялиться друг на друга. Я бросил ему через стол сигареты и зажигалку, а он, закурив, бросил их мне назад.

– Мальборо! – с благоговением выдохнул он.

– Это единственные сигареты, которые признает моя собака.

Он расхохотался:

– Я думал, ты скажешь – жена.

– У меня нет жены.

– У меня тоже.

Вообще-то я курю крайне редко – в среднем пару сигарет в день, – но сейчас тоже закурил, сквозь струйки дыма продолжая его рассматривать. В юности Эдик был круглолицым, теперь же, когда он почти полностью полысел, форма головы стала и вовсе дынеподобной, как у Чиполлино… Впрочем, Чиполлино ведь луковица, а не дыня… Но все же они были удивительно похожи: те же улыбчивость, юный задор и оптимизм.

Когда он услышал, за что теперь я буду получать деньги, лысина его сделалась малиновой.

– Да ведь это же фантастика! Получать деньги за сочинение детективов! Причем вне зависимости от результата.

– Ну это – положим… Лили не тот человек, который будет долго мириться с отсутствием результата. Похоже, все закончится тем, что я потеряю одно тепленькое местечко и не сумею закрепиться на другом.

– Однако писать детективы – что может быть проще!

– А ты пробовал? – Я хищно уставился на него.

– Нет. Но ведь ты – литератор. У тебя были такие милые…

– Только не напоминай о моих садистских рассказиках! – Я горестно пожал плечами. – Даже не знаю, с какой стороны за это взяться. Никогда не увлекался подобной литературой.

– Не может быть! – Петранофф уставился на меня, словно на редчайшее ископаемое. – Допускаю, что в прежние времена, когда хорошего автора было не достать… Но теперь, в эпоху всеобщего детективного бума…

Нам принесли салат де шу-флэр – только такие названия в меню и значились, – салат д'иль Барбе с крабами и грибами, яйца по-средиземноморски, бутылку вина «Кармел» и две бутылки минеральной воды.

– Что, «Нарзана» нет? – придирчиво осведомился я.

Барсик виновато развела руками. Пришлось сделать королевский жест, удостоверяющий, что я милостиво ее отпускаю. Подобный образ общения тоже как бы составной частью входил в меню.

– Ну, знаешь, старик, огорошил ты меня. – Эд растерянно уставился на еду. – Хотя, впрочем… – Он погрузил вилку в д'иль Барбе. – Может, оно и к лучшему.

– Это ты о чем? О еде или о детективах?

– Конечно, о детективах. Если ты не читал ничего, то и подражать никому не сможешь. Иначе соблазн был бы велик. Слыхал про Чейза?

– Кто же о нем не слыхал.

– А читал?

– Нет.

– Вот и хорошо. Наверное, хорошо, – неуверенно добавил он.

Я разлил вино по бокалам.

– За встречу?

– За встречу и за будущего Ватсона.

– Эдак ты все тосты в один соберешь.

– Хорошо, за будущего Ватсона выпьем отдельно.

Мы чокнулись и выпили.

Я принялся за де шу-флэр.

– Попробуй яйца, – подсказал я Петраноффу.

– Угу, – кивнул тот с набитым ртом.

– Так ты считаешь, что читать их мне сейчас ни к чему?

– Что?

– Детективные романы.

– Конечно.

– Уф! – Я облегченно вздохнул.

Какое-то время раздавался лишь хруст перемалываемой зубами пищи.

– Все, что нужно, я тебе сейчас расскажу… – Эд вытер салфеткой губы и потянулся за второй сигаретой. – Так вот, важно – решить, полицейский будет роман или нет. Полицейские – это те, главными персонажами которых являются полицейские.

– Ну, значит, нет, – отозвался я. – Откуда в «Гвидоне» возьмутся полицейские?

– Ага, ты ведь говорил, частный сыск. Ну это еще проще. Дюшил-Хюммет-Рюкс-Стаут-Рюймонд-Чандлер-Картер-Браун– Микки-Спилейн…

– Что? – не понял я. Мне показалось, будто он неожиданно перешел на английский.

– Это известные авторы, главные персонажи у которых – частные детективы. Нет ничего проще: ты выдумываешь главного героя – проницательного, решительного, принципиального, желательно со стальными бицепсами и молниеносной реакцией, – который неизменно выходит сухим из воды. Впрочем, качества можно разделить. У Рэкса Стаута, к примеру, умный и проницательный – это импотент Ниро Вульф, а молниеносной реакцией и стальными бицепсами обладает его помощник Арчи Гудвин.

– А импотентом одному из них тоже быть обязательно?

– Конечно, нет. Там, собственно, нигде и не говорится, что он импотент, но в противном случае он – гомосексуалист.

– Значит, требуется одно из двух, – уточнил я, – либо главный герой должен быть импотентом, либо гомосексуалистом?

Петранофф заржал.

– Ну ты даешь! Просто Ниро Вульф терпеть не может женщин, во всяком случае, никогда с ними не спит. А это означает, что если он с кем-то и спит, то это либо его помощник Арчи Гудвин, либо повар Фриц.

– Что еще за повар?

– Его личный повар.

Барсик как раз принесла две порции Карбонада по-фламандски с пюре из каштанов и к нему салат из апельсинов и сельдерея. Услышав, что речь зашла о чьем-то личном поваре, она навострила уши, но мы замолчали. Я вновь разлил вино и открыл было рот.

– За будущего Ватсона! – опередил меня Эд.

– О'кэй, – согласился я.

Мы выпили.

– Теперь интрига, – продолжил Эд, старательно пережевывая пищу. – Подозреваемых должно быть несколько, причем либо у каждого имеется алиби, либо его нет ни у кого. Часть подозреваемых ведет себя чрезвычайно дерзко и нахально, другие же, напротив, производят впечатление ангельских ягнят. От истинного убийцы желательно подозрение отвести, но предупреждаю: если в отличие от остальных лишь у одного действующего лица будет алиби, то сразу понятно, что именно он убийца и есть. Далее. Хорошо, если действие вписано в приятный интерьер… – Эд поводил по сторонам вилкой. – Вроде этого. Но можно и описать какое-нибудь зловещее местечко. Ночь… Ливень… Воет ветер… М-да… Может, возьмешь в соавторы? – Он захихикал. – Шучу.

– Принцип ясен, – неуверенно произнес я. – Непонятно одно: почему ты сам-то не пишешь?

– Я ведь бездарь… Хорошая еда… Честно говоря, я уже когда-то пробовал, но ничего из этого не вышло.

– Ага! – Во мне все возмущенно всколыхнулось.

– Но у тебя получится.

– Только не приводи в подтверждение мои садистские рассказики.

Появилась Барсик.

– С десертом подождать?

– Тащи, – распорядился я и разлил остатки вина по бокалам. С Петраноффым все было ясно.

Петранофф тут же схватился за свой бокал.

– За будущего Ватсона!

– Иди в задницу!

Когда мы уходили, я окинул Лиловый зал прощальным взглядом.


На следующее утро я вновь позвонил Лили и полюбопытствовал, имеются ли указания на ближайшее время. Оказалось, что требуется учить иностранные языки. Ведь работать-то нам, в основном, придется за границей. Можно начать с английского, поскольку немецкий, если она не ошибается, мы изучали в школе, и хоть что-то да должно было задержаться в моей голове. Лили уже сделала соответствующие распоряжения, и в библиотеке «Гвидона» для меня подыскивают нужную литературу. А один из наших переводчиков получил задание угробить на меня уйму своего рабочего времени. Лили проявляла невиданную расточительность. Видимо, у Пью Джефферсона все по-прежнему оставалось на своем месте.

Однако обучение языку так и не состоялось. Из Берлина пришел факс с сообщением, что реклама принесла свои плоды, и первый заказ уже получен.

Мы снова собрались в кабинете у Лили. На сей раз я, Джаич и Пью Джефферсон.

– Там какая-то темная история с торговцем антиквариатом, – неопределенно проговорила Лили. – В факсе не содержится никаких подробностей. Приедете на место, войдете в курс дела. Вылететь нужно через три дня.

– А как же Саймон? – поинтересовался я.

– Кто? – не поняла Лили.

– Моя болонка. Хочу напомнить, что в этом мире я одинок, как перст, и у меня никого, кроме него, нет. А у него – никого, кроме меня.

– Не морочь мне голову со своим Саймоном. Я и так на вас трачу массу драгоценного времени. У меня встреча с корейцами через пятнадцать минут. Мне сейчас только твоего Саймона не доставало.

Я мог стерпеть от Лили все, что угодно, но только не нападки на моего пса.

– Я этих корейцев видел в жопе у Поля Робсона, – заорал я. – Без Саймона никуда не поеду! Баста!

Лили в первый момент даже опешила. Но потом в ее глазах появилась остервенелость, обычно возникающая тогда, когда она – эта акула империализма – торговалась с иностранцами по поводу условий какого-нибудь контракта. Нужно сказать, что иностранцы к подобной полублатной остервенелости не приучены и почти всегда дают задний ход. Но я решил держаться до конца.

– Может быть, я люблю Саймона так же, как ты – Пью Джефферсона, – крикнул я, предвосхищая удар.

И тут открывшая уже было рот Лили закрыла его снова.

– А что все-таки случилось с берлинским торговцем? – вмешался в разговор Джаич.

– Нет, мы сначала покончим с моим псом, – вошел я в раж.

– Если ты настаиваешь, мы с ним покончим, – спокойно произнесла Лили. – Мне, конечно, нет дела до… причуд чьей-то физиологии, но если это выливается в проблему для «Гвидона»… Читал «Му-му»?

Я понял, что сморозил глупость, сравнивая свои чувства к Саймону с теми, которые питала Лили к Пью Джефферсону. Теперь обо мне наверняка поползут всякие нездоровые слухи. Но объясняться сейчас по этому поводу было бы еще хуже. Я молчал. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы за меня неожиданно не вступился Пью. Очевидно, они там в Америке более привыкли ко всякого рода человеческим странностям, не знаю. Во всяком случае Лили включила селектор и дала указание руководителю визового отдела решить вопрос с моей собакой. И как можно скорее.

– А что же все-таки за проблема возникла у торговца антиквариатом? – вновь попытался вклиниться в разговор Джаич.

И тут остервенелость, накопившаяся в результате общения с моей скромной персоной, неожиданно вылилась на бывшего сотрудника КГБ. Видимо, пресловутые корейцы уже томились у Лили в приемной.


Сначала я собирался приобрести новую дорожную сумку: все-таки отправляюсь на Запад. Он хоть и дикий, а люди там ходят прилично одетые, с солидного вида портфелями и сумками. Но, поразмыслив, решил взять самый старый фибровый чемодан: лучше сохранить свой естественный «совковый» стиль и нести народам элементы собственной культуры. Во всяком случае это будет выглядеть не столь смешно, как если бы я пыжился и стремился строить из себя закоренелого западника.

Саймона я помыл, и он благоухал теперь отменным французским шампунем. Чтобы везти его в самолете, пришлось купить за свой счет специальный ящик.

– А как же мы? – поинтересовался Тролль.

– Кто это мы?! – с яростью уставился я на него.

– О'кэй, – согласился Тролль. – В конце концов, своя рубашка ближе к телу. Я хотел сказать, как же я? Я ведь так обожаю детективные истории.

– Останешься дома. Мало ты мне здесь докучаешь, чтобы я еще терпел тебя за границей.

– Но ведь нам не нужны ни визы, ни отдельные места в самолете! – в отчаянии воскликнул Тролль. – Нам не нужны даже ящики! Ты не можешь с нами так поступить!

– С кем это с нами?!

– Со мной и с Малышкой, параноик ты этакий. Я требую равноправия! Да, я – фантом, но это еще не значит, что всякий неудавшийся бухгалтеришка безнаказанно может меня обижать.

Тут я схватил со стола кружку с водой и окатил его с головы до ног. Он повалился на пол и захрипел. Постепенно хрипы затихли, и оскал его застыл. Я знал, что через некоторое время он оклемается, но это являлось хотя бы небольшой передышкой.

– Бедненький, – проговорила Малышка.

– Ты о ком? – уточнил я, тяжело дыша.

– Конечно, о тебе, Миша. Что Троллю сделается? С него все, как с гуся вода. – Она поцеловала меня в щеку. – Нельзя же так нервничать.

Я ловко поймал ее губы и на минуту забылся в глубоком поцелуе.

– Останешься здесь, детка. Я не хочу таскать тебя по всяким там гостиницам и ночлежкам.

– Хорошо, если так для тебя будет лучше.

– Не знаю, будет ли лучше для меня, но у тебя появится шанс по-настоящему навести порядок в доме.

– О, да! – Подобные доводы ее всегда убеждали.

Я пошел на кухню, чтобы сварить себе и фантомам кофе.

Через некоторое время в проеме двери показалась тщедушная фигурка Тролля.

– Мокрушник, – укоризненно бросил он.

– Если не нравится, можешь проваливать на все четыре стороны.

– Фига с два!

– Тогда заткнись, ты мне мешаешь сосредоточиться на деле.

– Ну, разумеется! У тебя – дела, а у нас – делишки.

Я направился к кухонному крану с твердым намерением открутить его до предела. Тролль тут же догадался, что его ожидает, и с мольбой воздел руки к небу:

– Дай хотя бы сначала кофе попить!

– Говорю в последний раз: никуда ты со мной не поедешь!

– Ну и дурак. Тебе же хуже будет. Тебе будет нас так недоставать.

И он был прав, этот чертов Тролль. Я отправлялся в полную неизвестность, к какому-то неведомому торговцу антиквариатом, у которого возникли загадочные проблемы, настолько серьезные, что даже Лили Лидок предпочла о них умолчать. Возможно, ему угрожает мафия, быть может, за ним охотится Интерпол, или он попал в поле зрения какого-нибудь маньяка-убийцы. И с этими мафией-Интерполом-маньяком-убийцей вынужден буду выяснять отношения я! Я! Миша Крайский! Такой домашний, уютный, безобидный. Такой душка. Да у меня никогда в жизни еще ни на кого рука не поднималась, если не считать тараканов!

Без сомнения, мне будет тяжко. А когда человеку тяжко, у него всегда возникает потребность в сопереживании близких ему существ. Даже если эти существа – фантомы…


Самолет приземлился в аэропорту Тегель. Благополучно миновав таможню, мы окунулись в суету зала ожидания, разноликость и разноязыкость которого дополнялась мелькавшими на табло и терминалах буквами и цифрами, и наконец вышли к опоясывающему весь аэропорт сквозному проходу, где застали шофера нашего берлинского представительства в состоянии явного нетерпения. Нужно сказать, что только я проникся сочувствием к тому, как бездарно расходуется его драгоценное время, поскольку Джаичу в принципе было на все начхать, а Пью, хоть и питал уважение к человеческой личности, но все же был свято уверен, что в течение рабочего дня шоферу не положено проявлять подобных эмоций. Он лишь бесстрастно сообщил, что придется еще немного подождать, поскольку с минуты на минуту здесь должны появиться остальные «голые пистолеты».

Но минуты бежали, мы стояли не шелохнувшись посреди всеобщего гвалта, а «пистолетами» и не пахло. Наблюдая за шофером, какое-то время мы еще могли наслаждаться богатством мимики его лица и выразительностью жеста, Однако постепенно он начал доходить до состояния белого каления. При этом бросал недружелюбные взгляды на Саймона, словно именно тот был повинен в непунктуальности писателей детективных романов.

С вопрошающим выражением я повернулся к Пью Джефферсону. Тот уставился на часы.

– Гоу, – наконец решил он.

Шофер тут же устремился вперед, ухватив наиболее тяжелые чемоданы, один из которых – мой фибровый.

На стоянке был припаркован новенький БМВ. Довольно лихо затолкав нашу поклажу в багажник и с трудом дождавшись, пока все усядутся, он стартовал на грани фола.

Наверное, излишне упоминать, что в подобных условиях Берлин разглядеть мне не удалось.

Представительство «Гвидона» находилось на Фридрихштрассе, неподалеку от Дома русско-немецкой дружбы. Когда мы подкатили, шофер сообщил, что по пути за нами увязался голубой «Вольво» и что нам не без труда удалось от него оторваться.

Будьте любезны! Не успели мы появиться, как за нами уже началась охота!

При этом Пью Джефферсон улыбался. Видимо, ему подобная катавасия приходилась по вкусу.

Нас встретил руководитель представительства Горбанюк – лысоватый мужчина лет сорока в темных брюках, белой рубашке с коротким рукавом и аляповатом галстуке. Он чуть ли не насильно всучил каждому по бутылке кока-колы. Весь его кабинет был заставлен компьютерами, ксероксами, факсами и автоответчиками. Факсы и компьютерные принтеры безостановочно стрекотали.

– К нам обратилась госпожа Евгения Сосланд, – принялся вводить нас в курс дела Горбанюк. Для Пью Джефферсона он пригласил переводчика, и тот сейчас тоже стрекотал, соперничая со средствами коммуникаций. – Ее сын владеет антикварной лавкой в центре Западного Берлина. И вот с некоторых пор туда повадился некий господин Х. Причем является он, очевидно, по ночам, когда в лавке никого нет, поливает антиквариат из аэрозольных красителей и исчезает. Замки и сигнализация для него не помеха.

– И ничего с собой не берет? – вырвалось у меня.

– Пока, вроде бы, нет, но краска, хоть и легко смываемая, все же наносит определенный ущерб предметам старины. Покрытые лаком иконы и всевозможные статуэтки – еще куда ни шло. Но с живописью, рисунками, графикой, предметами ткачества приходится потом здорово повозиться.

– М-м-м… А на чем же все-таки он специализируется, на антиквариате или произведениях искусства? – Как-то неудобно было центр тяжести разговора переносить на себя, но я чувствовал, что от Джаича подобного вопроса не дождешься. Впрочем, допускаю, что в данном случае это практического значения и не имело.

– Не думаю, чтобы в его коллекцию входили какие-нибудь замечательные полотна или что-то в этом роде. Так что, скорее, это все же антиквариат. Хотя определенную цену он, конечно, имеет. И отнюдь не малую. Впрочем, я – не искусствовед. По образованию я – юрист.

– Это хорошо, – подал голос Джаич, – это то, что нам вполне может пригодиться.

Забыл упомянуть, что на протяжении всего путешествия Джаич не вынимал изо рта жевательной резинки, без устали вонзаясь в нее зубами и время от времени пуская пузыри, которые лопались с громким звуком. Думаю, к его челюстям можно было с успехом подключить генератор энергии и снабжать, к примеру, питанием всю аппаратуру нашего берлинского представительства.

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – осторожно проговорил Горбанюк. – Задачка-то несложная: застукать на месте и уличить хулигана. К тому же я – юрисконсульт, специализируюсь на международном деловом праве, а не на уголовном.

– Ну вот, уже заплакал, – вызывающе бросил Джаич.

Мысленно я ему зааплодировал. Ради решения несложной задачки нас бы вряд ли сюда прислали.

Видимо, Горбанюка смутило столь откровенное хамство.

– Все же кое-какие советы я дать могу, – с чувством собственного достоинства проговорил он. – Как уже упоминалось, официальным заказчиком является Сосланд, Евгения, мать хозяина лавки. Рекомендую взять у нее… вы записывайте, – требовательно произнес он.

– Крайский, это по твоей части, – повернулся ко мне Джаич. Как-то незаметно ему удалось перехватить инициативу в разговоре.

Я вынул из кармана ручку и записную книжку и приготовился фиксировать каждое слово. Пью Джефферсон сделал то же самое.

– Рекомендую заручиться официально заверенной у нотариуса доверенностью на право действовать от имени заказчицы и в ее интересах по данному делу, – словно робот принялся извергать Горбанюк. – Рекомендую обратить внимание на следующие положения:

– слежка за каким-либо физическим лицом является вторжением в личную жизнь данного физического лица и карается по закону;

– наведение справок о каком-либо физическом лице равно как и сбор информации о нем является вторжением в личную жизнь данного физического лица и карается по закону;

– подслушивание телефонных разговоров какого-либо физического лица является вторжением в личную жизнь данного физического лица и карается по закону;

– фотографирование без согласия…

– перлюстрации…

Затем последовали вещи, очевидно, относящиеся к более серьезным статьям германского уголовного права: шантаж, угроза насилием, насилие…

– А находиться на одном гектаре с подозреваемым физическим лицом тоже вторжение в его драгоценную личную жизнь? – поинтересовался Джаич. – И чем это карается? Электрическим стулом?

– Напрасно иронизируете, – отозвался Горбанюк. – Все это действительно может иметь самые серьезные последствия. Хотя Германия – не Америка. Смертной казни здесь нет.

– Я уже испытываю громадное облегчение, – съязвил Джаич. – А кто составит текст доверенности?

– О'кэй, мы составим. Сразу на русском и немецком языках.

– Когда?

– Может быть, завтра.

– Не «может быть», а именно завтра это и надлежит сделать.

По-моему, последними словами Джаич перегнул палку. Все же Горбанюк играл с нами в одной команде. Все же, по-видимому, он был неплохим парнем. Угостил нас кока-колой, хотели мы этого или нет. И, наконец, не он был повинен в массовом исходе спортсменов из страны.

– Осмелюсь напомнить, – вновь заговорил, поджав губы, Горбанюк, – что передо мной и моими коллегами поставлены несколько иные задачи. Каждый должен заниматься своим делом. Вы – ловить хулигана, которому почему-то возомнилось, что он – художник-абстракционист. Мы – заключать новые контракты для нашей фирмы и следить за выполнением старых.

– Разумеется, – неожиданно легко согласился Джаич. – Но это ведь не исключает возможности сотрудничества. Или вы отказываетесь сотрудничать?

– Я этого не говорил, – запротестовал Горбанюк. – Я готов сотрудничать, но при условии соблюдения субординации и правил хорошего тона.

– Само собой, – кивнул Джаич. – Как вас по батюшке?

– Игорь Артемьевич.

– Уважаемый Игорь Артемьевич, голубчик… – Как вам нравится этот хамелеон? – Мы испытываем настоятельную потребность в том, чтобы все наши просьбы прорабатывались вашим ведомством как можно более оперативно. Это не прихоть, этого требует специфика нашей работы.

– Конечно, я понимаю, – с энтузиазмом закивал в ответ Горбанюк. – Я ведь сказал, что текст доверенности вы сможете получить уже завтра.

– Вот и славно! И еще одна мелочь. Видите ли, я не исключаю, что на определенном этапе следствия нам может понадобиться оружие.

– Гм… – Горбанюк озадаченно потер подбородок. – Вы думаете, оно может понадобиться? Но ведь налицо обычное хулиганство.

– Как взглянуть, Игорь Артемьевич, как взглянуть… Обычные хулиганы не справляются с замками и сигнализацией со столь поразительной легкостью. А вдруг у парня, кроме аэрозольного баллона, окажется с собой пушка? Кроме того, могу сообщить, что не успели мы появиться в Берлине, как за нами тут же увязался загадочный голубой «Вольво».

Горбанюк тяжело вздохнул и с неодобрением посмотрел на Саймона. А должен был бы – на Пью Джефферсона. Ведь именно он заварил всю эту кашу.

– Хорошо, – делая над собой усилие, проговорил Горбанюк. – Если вы придете к выводу, что оружие необходимо, что-нибудь придумаем.

– Замечательно!

– Вот вам телефон фрау Сосланд. – Он протянул Джаичу визитную карточку голубого цвета, на которой жирным готическим шрифтом было написано: Фрау Еугениа Сосланд, а затем мелкими буквами – адрес и номер телефона. – Можете связаться с ней уже сегодня. Но хочу предупредить. Лично у меня сложилось впечатление, будто она… того… немного с приветом.

– Она говорит по-русски?

– И очень прилично. По-моему, с немецким у нее гораздо больше проблем… Еще колы?

Все отказались и дружно встали.

– Пива?

Джаич снова сел. Думаю, догадайся Горбанюк сразу же начать с пива, весь разговор пошел бы по значительно более приятному руслу.


– Ну, как я его уломал? – похвастался Джаич, стоило нам выйти на улицу. – В органах у нас был специальный семинар на тему, как нужно обрабатывать интеллигенцию.

Мне тут же захотелось вцепиться ему когтями в глотку. Я открыл было рот для оказания достойной отповеди: дескать, у нас в «Гвидоне», в отличие от КГБ, к интеллигенции относятся уважительно; но тут мы одновременно увидели голубой «Вольво». В нем сидели двое молодых парней и нагло пялились на нас.

– Мы их не замечаем, – сквозь зубы проговорил Джаич.

Зато парни из «Вольво» совершенно не думали скрывать своего интереса. Они выбрались из машины и направились в нашу сторону.

Я поставил Саймона на землю. Нас, включая шофера, было четверо, их – двое, и, судя по тому, как спокойно и уверенно они приближались, можно было предположить, что у них с собой огнестрельное оружие. Меня бросило в дрожь. И, действительно, в какой-то мере они сами оказались оружием.

– «Голые пистолеты»! – представил их Джефферсон, церемонно взмахнув рукой.

Мы облегченно вздохнули.

Одного из них звали Курт Трахтенберг, другого – Жан Дюруа.

– Ну, как мы вас выследили, – на ломаном русском языке похвастался Трахтенберг. Он был высоким и белобрысым, как и положено немцу. Вылитая белокурая бестия. Француз же Жан Дюруа был мулатом.

– И все же вынужден заметить, что пунктуальность не входит в число ваших добродетелей, – проговорил я.

Никто этой фразы не понял. В том числе и русскоязычные Джаич с шофером.

– Куда вас отвезти? – нетерпеливо поинтересовался последний.

– Вы знаете, где находится Паризэ штрассе? – Это снова был Трахтенберг.

– Нет.

– О'кэй, тогда мы на «Вольво» поедем впереди, а вы следуйте за нами.

Пью Джефферсон предпочел общество «голых пистолетов», мы же с Джаичем и Саймоном снова оказались в БМВ.

Будучи писателем еще неопытным, я совершенно забыл упомянуть, что стояло лето. Солнце щедро одаривало все вокруг своей бесплатной энергией, и от подобной расточительности и предметы, и люди доходили до состояния белого каления. В нашем БМВ, очевидно, имелся кондиционер, но жмот-шофер не пожелал его включить. Вместо этого он открыл окошко со своей стороны и наслаждался бьющим оттуда горячим потоком воздуха. Я тоже было нажал кнопку на двери и опустил стекло, но ощущение было такое, словно я подставился под аппарат для сушки рук. Бедняга Саймон совсем скис. Лучше всего было Джаичу. С такой худобой подобные превратности судьбы переносились с куда большей легкостью, нежели с моим жирком или с шерстью Саймона, пусть даже стриженой. Грянь морозы, тогда бы мы еще посмотрели…

Мы обогнули какую-то живописную церковь и остановились у дома, напротив которого располагался продовольственный магазин с математическим названием «Плюс». Шофер с отвращением вышвырнул наши вещи из багажника, глянул на часы и собрался было улизнуть.

– Чуть позже я позвоню Горбанюку и сообщу, когда ты нам завтра понадобишься, – бросил ему вдогонку Джаич.

Слова настигли того, словно камень, пущенный из пращи. Он замер, повернулся, и на губах его заиграла нехорошая улыбка.

– Может, вам еще и «Ролс-Ройс» подать?

Теперь настала очередь Джаича улыбнуться. Причем улыбка его выглядела куда более искренней и дружелюбной. Сверкая этой обаятельнейшей из улыбок, он приблизился к шоферу вплотную и сделал неуловимый жест рукой. Вроде ничего особенного и не произошло, просто оба одновременно перестали улыбаться. Зубы Джаича снова вонзились в жевательную резинку, а нижняя челюсть шофера отвисла, и он всем телом навалился на Джаича.

– Если нужно будет, ты и «Ролс-Ройс» подашь, – с любовью заверил его тот. – И не только «Ролс-Ройс», но и «Феррари», и «Ламборджини». В лепешку расшибешься, но подашь.

Затем Джаич бережно усадил его в машину и повернулся в нашу сторону.

– Пробелы в воспитании, – словно бы извиняясь, проговорил он. – Его гувернер, очевидно, был пьяницей.

Тут только я заметил, что все «голые пистолеты» будто по команде что-то лихорадочно строчат в записных книжках. Героические действия Джаича тиражировались сразу же на трех языках. И ни малейшей жалости по отношению к шоферу: из живого человека он уже превратился в литературный персонаж.

Первым утолил свой писательский зуд Курт Трахтенберг и с уважением посмотрел на нас.

– Вот в этом доме вы будете жить. Мы помогли «Гвидону» подыскать для вас подходящую квартирку.

– Угу, – откликнулись мы одновременно.

– А наша ставка будет у меня в доме на Зэксише штрассе. Вот моя визитная карточка.

– На Сэксише штрассе? – удивленно переспросил Джаич.

Курт рассмеялся.

– На Зэксише. По-русски – Саксонская улица.

– Так ведь Саксонская, а не Заксонская.

– Ну, это долго объяснять.

Тут послышался оглушительный визг рессор. Это БМВ, сорвавшись с места, словно ненормальный понесся прочь.

Мы проводили машину взглядом, подхватили вещи и вошли в дом. Квартира оказалась на последнем этаже, так что я несколько раз врезал углом своего фибрового чемодана по стене, прежде, чем мы поднялись.

Когда Курт, пошуровав в замке ключом, пригласил нас войти, я обомлел: квартира практически полностью копировала мою родимую берлогу. Те же кухня, ванная, совмещенная с туалетом, квадратная комната. И вторая, совсем маленькая, которую я использовал под чуланчик, тоже точно такая же. Разница заключалась лишь в том, что в оригинале имелось центральное отопление, а здесь были установлены печи. Впрочем, как я уже упоминал, стояло лето.

Саймон, видимо, тоже подметил сходство, поскольку тут же, не раздумывая, забрался на свое любимое место под кухонным столом.

– Располагайтесь, – произнес Трахтенберг. – Можете принять душ, здесь есть газовая колонка.

– А более внушительные апартаменты госпожа Сосланд не могла оплатить? – поинтересовался Джаич.

Он мне снова понравился. По крайней мере, он вполне сносно представлял себе порядок движения денежной массы.

Трахтенберг сконфужено улыбнулся.

– Но это ведь ненадолго, – мягко произнес он. – Пью вкратце уже изложил нам суть дела…

– О'кэй, все в порядке, – поспешил успокоить его Джаич. – К тому же я не думаю, что нам придется тут часто ночевать.

– А где же? – удивился Курт.

Я тоже удивился, но предпочел не подавать вида.

– В лавке у сына этой скареды госпожи Сосланд, – гласил ответ.

Рука Трахтенберга снова метнулась в направлении нагрудного кармана, где находилась записная книжка. Но на этот раз ему все же удалось с собой совладать и воздержаться от немедленной фиксации данного глубокомысленного изречения. Последовал лишь устный перевод его на английский.

– Завтра мы ожидаем ваше первое сообщение, – сказал Курт Трахтенберг, поворачиваясь ко мне.

Я кивнул. Они пожали нам руки и удалились.

– Кто будет первым принимать душ? – тут же поинтересовался я.

– Ты, – сказал Джаич.

– Охотно.

Я принялся распаковывать чемодан в поисках халата и мыльных принадлежностей, а Джаич тем временем отправился в «Плюс» и вскоре припер оттуда ящик пива, несколько упаковок жевательной резинки и большую коробку с пиццей.

За время его отсутствия я чуть было не взорвал квартиру, разбираясь с газовой колонкой. Потом пришлось отремонтировать душ, почти все отверстия которого оказались забиты какой-то гадостью. Я стоял голый, полумокрый и остервенело орудовал булавкой. Наконец, с наслаждением подставил свое в меру упитанное (как у Карлсона) тело под освежающие струи воды.

Когда я входил в комнату, на ходу причесываясь, Джаич с усердием прыгал через скакалку. Он был в одних плавках. Журнальный столик и кресла оказались сдвинутыми в угол.

– Ну что, разобрался с душем? – поинтересовался он.

Я утвердительно кивнул.

– К сожалению, они оставили нам только один ключ, и я оставил его у себя.

– Почему?

– Потому что ты первый воспользовался возможностью освежиться с дороги.

– А… – вырвалось у меня.

Здорово же он меня купил!

– Идем, – сказал Джаич, – покажешь, как функционирует колонка.


Чуть позже мы сидели на кухне и пили пиво. Перед Саймоном на блюдце лежал кусок сырой пиццы.

– Где-то поблизости живет Сергей Бубка, – мрачно заметил Джаич. – Расползлись, как тараканы… Мать твою!

– По-моему, это – не нашего ума дело?

– Не нашего? На честь страны им начхать!

Вообще-то, вместо «начхать» Джаич употребил другое слово, более похабное, но, очевидно, по природе я – чистоплюй, поскольку у меня не поворачивается рука написать его в литературном тексте.

– Они ведь не отказываются защищать цвета страны, – возразил ему я.

– Ну что ты тявкаешь! – набросился на меня Джаич. – Не отказываются! Это они пока не отказываются. А понабирают гражданств…

– Во-первых, я не тявкаю. А, во-вторых, где жить и чьим гражданином быть – каждый сам должен решать за себя.

– Нет, ты тявкаешь, – стоял на своем Джаич. – А произошло то, что на боксерском языке называется подставился. Наша страна подставилась, и Запад тут же послал ее в глубокий нокаут. Такой глубокий, что она еще долго будет сидеть на заднице и обалдело вертеть головой.

– Она сама себя послала в нокаут.

Джаич с жадностью присосался к банке с пивом. Затем вытащил из сумки блок «Партагаза».

– Даже если и сама, то это из-за таких, как они. – Палец в окно. – И таких, как ты. – Палец в меня.

– Ну, конечно, – отозвался я. – Песни не новы. Виноваты все вокруг, только не такие, как ты.

От манипуляций собственным указательным пальцем я решил воздержаться.

– Бухгалтеришка чертов!

– Кагебешник хренов!

– Графоманишка… – Джаич вплотную придвинулся ко мне.

Зазвонил телефон и вовремя. Иначе не миновать нам столкновения.

Джаич положил руку на трубку и сделал глубокий вдох.

– Алло, – сказал он, отхлебнув пива.

Какое-то время молча слушал, затем повернулся ко мне.

– Ты что-нибудь понимаешь по-китайски?

Я не ответил. Тогда он вытянул трубку в моем направлении. Женский голос мурлыкал что-то на совершенно незнакомом языке. Только, на мой взгляд, это был датский или норвежский.

Джаич нажал на рычажок.

– Китаянка права. Пора и нам сделать несколько звонков.

«Датчанка или норвежка», – поправил я про себя.

Первой собеседницей оказалась фрау Сосланд. Я приблизился к телефону вплотную, чтобы получше расслышать.

– Ну? – с выражением проговорила та, стоило Джаичу произнести два слова.

– Это говорит…

– Я поняла, кто это говорит… Ну?

– Мы приехали…

– Меня не интересует, когда вы приехали, на чем приехали и прочая ерунда. Что вы намерены предпринять?

Думаю, Джаич не был готов к подобному напору.

– Хорошо бы встретиться, – пробормотал он.

– Да? А это обязательно?

– По крайней мере, весьма желательно.

– Тогда не возражаю. А где?

– Неважно…

– Для меня это очень даже важно.

– Хотя бы у вас, – предложил Джаич.

– Вы с ума сошли! За моим домом могут следить!

– Полагаете, что дело настолько серьезно?

– Дело настолько серьезно, что я даже готова потратить уйму денег на ваше детективное бюро.

– Предлагайте тогда вы. – Разговор у Джаича явно не клеился.

– Мы можем встретиться в кафе на Цоо. Рядом с магазином «Альди». Завтра, в половине одиннадцатого.

– Вечера?

– Утра, конечно! Господи!

– И как мы вас узнаем?

– Я одену джинсы и кожаную куртку. В руках буду держать журнал… Нет, постойте! Лучше я возьму с собой свою собаку.

– Какой породы?

– Такса.

– Договорились.

– А как я вас узнаю?

На минуту Джаич задумался.

– Мы захватим с собой стриженую болонку, – проговорил он и повесил трубку.

Потом посмотрел на меня и расхохотался.

– Ну, что скажешь?

– По-моему, она просто чокнутая.

Он открыл себе новую банку пива.

– Ты так думаешь?

– Нас ведь еще Горбанюк предупреждал. Да и как она разговаривает? Разве человек в своем уме стал бы себя так вести?

– А может, она попросту чем-то смертельно напугана?

– Чем?! И потом, если я правильно понял, ей не меньше шестидесяти.

– Ну, очевидно.

– А ты обратил внимание на то, как она будет одета? Или это тоже со страху?

– Подумаешь. Может, она – худенькая изящная женщина, и подобный наряд ей к лицу? К тому же на Западе одеваются кто во что горазд. Этим здесь никого не удивишь.

Однако мне не хотелось с такой легкостью капитулировать:

– Да и, вообще, все это дело, по-моему, яйца выеденного не стоит.

Джаич уселся поудобнее.

– Черт возьми, иногда бывает любопытно выслушать мнение дилетанта.

«Спокойно, Крайский, спокойно», – сказал я про себя. А вслух произнес:

– Если ты собираешься корчить из себя большого профи, разговор окончен.

– Как угодно, – равнодушно отозвался он.

Кухня наполнилась клубами «Партагаза», и Саймон в ужасе ринулся в комнату. Он признавал только дым от «Мальборо» и английских сигарет: «Ротманс», «Данхил», «Бенсон»…

– Между прочим, собака – моя собственность, – с вызовом проговорил я. – Ты не имел права договариваться на ее счет без предварительного согласования со мной.

– А я и не говорил, что собаку зовут Саймон, – возразил Джаич. – Если ты такой жмот, придется купить болонку на деньги бедной госпожи Сосланд. Но тогда уже именно той болонке я буду скармливать пиццу.

– Ну и на здоровье! – сказал я. Однако мой воинственный пыл несколько поугас. – Ты внимательно смотрел по сторонам, когда мы ехали по городу?

– Что ты имеешь в виду?

– Все стены домов разрисованы точно таким же образом, как иконы у ее сыночка. И никто не думает делать из этого большую проблему.

– Чтобы попасть на улицу, не требуется преодолеть кучу хитрых замков и сложную систему сигнализации.

– Пацанва сейчас, знаешь, какая головастая? Сплошные хакеры.

Сомневаюсь, чтобы он знал, кто такие хакеры, но он не стал уточнять. Да и, в принципе, я его хорошо понимал. Ему требовалось во что бы то ни стало удержаться на этой работе, а значит, дело нужно было представить таким образом, чтобы оно выглядело как можно более сложным, запутанным и опасным. Что ж, поиграем в сыщиков-разбойников. Я не возражаю.

Джаич снова потянулся за голубой визитной карточкой и набрал номер госпожи Сосланд.

– Это опять я, – сообщил он. – С вашим вариантом встречи ничего не выйдет… Т-с-с, тихо!.. Обращали внимание на небольшой домик, расположенный как раз посреди перекрестка рядом с Цоо? Там раньше находились справочное бюро и магазинчик, где торговали сувенирами… И по сей день? Замечательно! Вы должны стоять в половине одиннадцатого утра у входа в этот магазинчик. Рядом остановится темно-синий БМВ последней модели. В нем будем мы.

Он положил трубку и весело подмигнул мне.

– Максимум таинственности, – отозвался я. – Заказчица будет довольна. Все же я ни минуты не сомневаюсь, что Горбанюк правильно ее охарактеризовал.

– Кстати, о Горбанюке. – Джаич поднял вверх указательный палец, затем извлек из кармана другую визитную карточку и снова принялся крутить телефонный диск. – Горбанюк? Это Джаич. Ну, как там водила? Оклемался?

В ответ было промямлено что-то нечленораздельное.

– Жить будет? – настаивал Джаич.

– Так ему и надо, – проговорил Горбанюк. – Давно пора было.

– Ах, вот как!? Тогда с тебя причитается за проделанную воспитательную работу. Передай ему, чтобы он заехал за нами завтра в десять ноль-ноль. Надеюсь, он не имеет ничего против?

– М-м… С БМВ ничего не получится, мне очень жаль, – мягко сказал Горбанюк. – Завтра утром машина отправляется в Штутгарт.

– Горбанюк! – тут же взорвался Джаич. – Что за ерунда?

– Мне действительно очень жаль, но это согласовано с Лили.

– Ах, значит уже успели наябедничать! А нам теперь что прикажешь делать?

– Могу предложить другую машину, но только без водителя. Надеюсь, права у вас есть?

– Права-то есть, но советские.

Джаич по-прежнему называл все, что только можно, советским.

– Ничего страшного, – успокоил его Горбанюк. – Это нормально. Кайн проблем.

– А какая машина? – поинтересовался Джаич.

Горбанюк замялся.

– Ну-у, конечно, похуже чем БМВ.

– Горбанюк, ты – убийца, – сказал Джаич и бросил трубку.

Мне живо представилось, как на том конце провода Горбанюк облегченно вздохнул.

Следующий звонок предназначался «голым пистолетам».

– Курт? Это Джаич. Какой у нас здесь, собственно, номер телефона?… Да, на Паризэ штрассе, на Сэксише я ведь знаю, раз звоню.

На обратной стороне одной из визиток он записал номер.

– Да, Крайский с вами завтра обязательно свяжется. Чус!

– Что такое «чус»? – поинтересовался я.

– «Чус» – это что-то вроде немецкого «чао». Это я еще в свои прошлые приезды сюда со спортивными делегациями усвоил.

На этом программа телефонных звонков оказалась исчерпанной. Джаич протянул мне визитные карточки.

– Запомни номера телефонов.

– Зачем?

– Затем, что все визитные карточки нужно будет сейчас уничтожить.

– Ах-ах-ах!

– Делай, что говорят! Здесь тебе не цирк!

– Слушаю и повинуюсь.

– И не детский сад!

Как у любого бухгалтера, у меня хорошая память на цифры, и я быстро справился с задачей. Джаич разорвал визитки на мелкие кусочки, после чего предложил мне попрыгать со скакалкой.

– Но ведь мы только что выпили пива? – удивился я.

– Подумаешь!

Он принялся снова порхать над скакалкой наподобие художественной гимнастки. Получалось вполне прилично, и казалось настолько легко, что черт дернул и меня попробовать. Я несколько раз неуклюже бухнулся об пол, перепрыгивая через скакалку, и, наконец, с грохотом растянулся на ковролине. Почти сразу же послышался звонок в дверь. Рыжий сосед снизу оказался не доволен уровнем моей физической подготовки.

– Пшел вон отсюда, – сказал ему по-русски Джаич.

Тот что-то пробормотал про тишину, насколько мне позволяли судить скромные познания в немецком языке, и про «полицай». Затем Джаич захлопнул дверь у него перед носом. Думаю, немец еще хорошо отделался, поскольку рука Джаича угрожающе сжимала скакалку.

– Почему у твоей скакалки такие массивные ручки? – поинтересовался я.

– Так надо. – Он обмотал ее несколько раз вокруг пояса и завязал на узел. – Ну что, пройдемся? Между прочим, место нашего завтрашнего свидания находится отсюда в пределах пешего хода.

– Я вижу, ты неплохо изучил Берлин.

– Конечно, – согласился он. – Берлин – спортивный город.


Уже вечерело. Мы миновали несколько тихих улочек и оказались на широком проспекте. Машины здесь неслись сплошным потоком. Нас окружали одни магазины и офисные конторы.

– Капитализм, – пробормотал Джаич на манер Данько-Шварценеггера из фильма «Красный закат». – Капитализм… зараза.

Вскоре мы достигли Цоо. Я осмотрел место встречи.

– По-моему, здесь нельзя останавливать машину, – заметил я.

– Браво, – похвалил меня Джаич. – Но мы и не будем останавливаться. Мы только подхватим ее – и баста.

Затем Джаич показал, где начинается знаменитая Курфюрстендам. И я решил, что не время вилять и ходить вокруг да около.

– Джаич, – сказал я, – если это – капитализм и если это – зараза, то, может быть, здесь найдется какой-никакой завалящий публичный дом?

Сверх всяких ожиданий он не расхохотался. Он только на мгновение перестал перемалывать челюстями жевательную резинку.

– Официально проституция в Германии запрещена, так что домов с фонариками ты здесь не найдешь. Но проститутки, разумеется, есть. Где их нету?

У меня чесался язык добавить, что даже в страну развитого социализма они умудрились проникнуть, но сейчас мне было невыгодно дразнить его.

– Знаешь что… – Джаич щелкнул зажигалкой и принялся отравлять воздух дымом «Партагаза». – Здесь имеется масса заведений, где особи противоположного пола берутся помочь одинокому идальго с помощью руки. Дешево и сердито.

– Насколько дешево? – поинтересовался я.

– По-моему, марок десять. Мне кажется, что для таких командировочных, как мы, это вполне по карману.

– И они знают свое дело?

– Поверь мне, – проговорил Джаич и осекся.

Это прозвучало в высшей степени убедительно.

Мы еще немного побродили по Курфюрстендам, а затем приблизились к одному из подобных заведений. Световая реклама и музыка, доносившаяся изнутри, были самого высокого качества. Джаич остался на улице, а я вошел. Стены здесь украшали большие фотографии с весьма соблазнительными голенькими девицами, сделанные на подсвеченном стекле. Девицы поощрительно улыбались. Они только и составляли мне компанию, поскольку больше в зале не было ни души. Отсюда можно было попасть в несколько отдельных кабинок. Я вошел в одну из них и закрыл за собой дверь. В кабинке имелась еще дверь, а помимо этого довольно много широких клавиш, на каждой из которых тоже размещалось по женской фотографии. Здесь женщины были куда паршивее. Я с трудом отыскал одну, мало-мальски приемлемую, и нажал на соответствующую клавишу. Раздался ласковый перезвон бубенчиков, и из соседней двери появилась о н а. Я сразу понял, что фотография на клавише лжет и что она сделана по меньшей мере лет десять назад. На лице у нее было килограмма два косметики, но все бы еще ничего, не угоразди ее снять с себя блузку и остаться в одних лишь шортиках. Терпеть не могу отвислые груди, а эти, пожалуй, были самыми отвислыми и морщинистыми в мире. Она улыбнулась и протянула руку к моему зипу, но меня только и хватило, что сунуть в эту руку десять марок и в панике броситься наутек. Я вылетел на улицу с такой скоростью, что Джаич чуть было не упустил меня. Потом меня едва не стошнило.

– Так быстро? – удивленно вскинул он брови. Он продолжал отравлять воздух «Партагазом».

Я высказал ему все, что думаю теперь о подобного рода заведениях.

– Я ведь говорил, что зараза… – согласился Джаич. – И, вообще, эта проституция…

– Это такая зараза, что она даже проникла в страну самого развитого в мире социализма, – Теперь я мог не заботиться о его настроении. – Именно проститутки послали нашу страну в глубокий нокаут. С подачи Запада, разумеется.


Когда мы вернулись домой, Джаич предложил бросить жребий, кому занять маленькую, а кому – большую комнату. Честно говоря, я был даже несколько озадачен, поскольку чисто автоматически считал квартиру своей: ведь она так сильно напоминала мою собственную. Однако предложение Джаича, безусловно, являлось справедливым.

Думаю, излишне упоминать, что жребий я проиграл. Джаич принялся бодро прыгать посреди выигранной жилплощади со скакалкой в руках, очевидно, совершая свой обычный вечерний моцион. Я же, почистив зубы и побрившись, разместился на узкой неудобной кровати в чуланчике.

Вдоволь напрыгавшись, Джаич заглянул ко мне.

– Эй, Крайский, завтра у нас появится собственная машина, и вечером мы поедем на улицу «17 июня».

– Чем интересна улица «17 июня»? – полюбопытствовал я.

– А там такой бабец в одних плавочках стоит – пальчики оближешь. Правда, он обходится значительно дороже, но ведь за удовольствие нужно платить.

– Я тебе не верю, – отозвался я. Внезапно мне сделалось очень одиноко.

– Ну и напрасно, – сказал он. – Джаич никогда не врет.

Потом он вернулся в большую комнату и заскрипел диванными пружинами. Вскоре послышался его храп.

Вот я и на Западе, – подумалось мне. – И что же я имею с гуся? Какие-нибудь поражающие воображение апартаменты? Голубой кафель с черной сантехникой? Супермодерновые светильники? Подогревающиеся зеркала? Черта с два! Такая же точно квартира, что и дома, только без центрального отопления. К тому же там она целиком принадлежала мне, а здесь – один лишь чуланчик.


На следующее утро ровно в десять часов нам подогнали машину. Это был старенький обшарпанный «Варбург» бежевого цвета. За рулем восседал Горбанюк.

– Уму непостижимо! – воскликнул Джаич, стоило ему увидеть автомобиль.

– Что-нибудь не так? – с ангельским видом поинтересовался Горбанюк.

– Крайский, натрави на него Саймона.

Я подумал-подумал да и опустил Саймона на землю. Тот, конечно же, не стал рваться вперед и лаять. Напротив, со свойственным ему коварством принялся подбираться к Горбанюку с тыла.

– Мне кажется, это как раз то, что вам необходимо, – тем временем внушал нам Горбанюк. – Небольшой автомобиль легко припарковать, к тому же он не привлечет к себе лишнего внимания…

– Ты лучше расскажи, где тебе удалось раздобыть такую колымагу? – прервал его излияния Джаич.

– Между прочим, это было не так уж легко, – с чувством отозвался Горбанюк.

– Охотно верю.

– А я думал, что в Германии как раз подобные драндулеты и привлекают к себе внимание, – подал я голос.

– К сожалению, пока это не совсем так, – развел руками Горбанюк. – Гарантирую, что никто даже не посмотрит в вашу сторону.

После ночи, проведенной в чулане, я готов был ему поверить. Тут я заметил, что Саймон уже успел занять стартовую позицию напротив обтянутых дорогими брюками ягодиц Горбанюка, и грозно подозвал его к себе. Тот подчинился, всем своим видом демонстрируя неохоту и разочарование.

– Она хоть через три километра не развалится? – поинтересовался Джаич, критически осматривая «Варбург» со всех сторон.

– Гарантирую, к тому же в салоне имеется стереомагнитола с колонками.

– У меня и без того есть «Вокман», – возразил я.

– Ладно, Крайский, садись, – махнул рукой Джаич. – Нечего на него время тратить, оно у нас денег стоит.

– Текст доверенности в папке на заднем сиденье, – поспешно сообщил Горбанюк.

– О'кэй.

В салоне было тесно. Я примостился рядом с текстом доверенности, водрузив к себе на колени Саймона. Джаич уселся за руль, сунул в пасть очередную «партагазину» и включил двигатель.


Фрау Сосланд уже дожидалась нас в условленном месте. В джинсах и кожаной куртке, как и было обещано, а у ног ее отиралось несуразное существо, именуемое таксой.

Джаич лихо притормозил рядом и открыл противоположную от себя дверцу.

– Садитесь, – коротко бросил он.

– Кто вы такие?! – испуганно взвизгнула фрау Сосланд. – Что вам от меня нужно?!

– Меня зовут Николай Болин. А этот, второй, – Крайский.

– А это, по-вашему, синий БМВ последней модели?!

Она бросила брезгливый взгляд на видавший виды старенький «Варбург».

– Я специально сказал про синий БМВ, – объяснил ей Джаич. – Если вы допускаете, что за вашим домом могут следить, то с неменьшим успехом они могут прослушивать ваши телефонные разговоры. Синий БМВ способен сбить их с толку. Садитесь, мы не можем тут больше стоять.

– Не стану я садиться в неизвестную машину. Откуда мне знать, что вы действительно те, за кого себя выдаете? Раз уж у меня прослушивается телефон…

– Так вот же болонка! – Джаич ткнул пальцем в Саймона. Он уже начинал терять терпение.

Наличие болонки, как ни странно, ее успокоило. Фрау Сосланд крякнула, схватила таксу, словно кусок бревна, и взгромоздилась на переднее сиденье. Джаич тут же рванул с места.

Стараясь поймать его взгляд, я с торжествующим видом уставился в зеркало заднего обзора. В госпоже Сосланд и близко не наблюдалось ничего худенького и изящного. Напротив, это была толстая корова, на которой джинсы и кожаная куртка смотрелись, словно смокинг на гиппопотаме. Лицо ее было старательно наштукатурено, а на ушах красовались огромные серебряные клипсы.

Вдруг вспомнилась морда вчерашней шлюхи из увеселительного заведения, и меня снова чуть было не стошнило.

Стоило машине тронуться с места, как Саймон и такса яростно сцепились друг с другом. Поднялся такой остервенелый лай, что ни о каком разговоре не могло идти и речи. Такса все время норовила выскользнуть из старческих рук хозяйки и тяпнуть Саймона за нос. Это ей почти удавалось. Я отодвинул Саймона в угол, и щелкающая зубами пасть таксы постоянно находилась у моего лица. Не будь фрау Сосланд нашей заказчицей, я бы, не раздумывая, разорвал таксу на куски.

В конце концов Джаич нашел выход из положения. Он подрулил к большому скверу, в котором мы и должны были продолжить беседу. Но здесь мы столкнулись с новым препятствием, поскольку я наотрез отказался от предложения погулять с Саймоном где-нибудь в сторонке и дать им возможность пообщаться наедине. Ведь Лили поручила мне сопровождать Джаича повсюду.

– Привяжи Саймона покрепче к дереву и отправляйся с нами, – предложил Джаич.

– А если его украдут?

– Да кому она нужна, эта ваша болонка? – подала голос фрау Сосланд.

– Тогда лучше привяжите свою таксу.

– И не подумаю.

Короче, требовалось решить задачку наподобие той, где волка, козла и капусту нужно было в целости и сохранности перевезти с одного берега реки на другой.

Наконец, мы набрели на большую поляну. Саймона привязали с одной стороны от нее, таксу – с противоположной, а сами заняли позицию посредине. Так чтобы нам были видны оба пса, а им друг друга видно не было. К тому же между ними пролегло расстояние не менее пятидесяти шагов.

– Теперь можно и поговорить, – с облегчением произнес Джаич.

– А что, собственно, вы рассчитываете узнать?

– Ну, во-первых, чем вы так серьезно напуганы?

– Я бы сформулировал иначе, – вмешался я. – Что конкретно вас беспокоит? Чего или кого вы боитесь? Что может случиться?

Джаич скривился и с досадой посмотрел на меня. Видимо, моя правота в вопросе об истинных габаритах нашей заказчицы и, следовательно, об уровне ее вменяемости ничему его, бедолагу, не научила.

– Может случиться самое ужасное и непоправимое, – вклинилась в наше немое противостояние фрау Сосланд.

– А именно?

– Моего сыночка могут… его могут…

– Что? – не выдержали мы.

– …убить. – Она принялась хлюпать носом.

– Кто может убить? – насел тут же Джаич. – Почему вы так решили?

– Мне не нужно решать, я чувствую… – Она вытащила из кармана носовой платок и принялась искать на нем чистое место.

– Та-ак… Расскажите все же все по порядку.

– Я уже рассказывала этому вашему Горбанюку. Какой-то негодяй несколько раз забирался в лавку Юрико…

– А откуда вам известно, что негодяй был в единственном числе? – ухватился я.

– Мне ничего не известно, я надеюсь. Если их было несколько – это конец света.

– А почему вы называете вашего сына Юрико? Он грузин?

Более идиотского вопроса Джаич не смог бы придумать. Видно, от оглушительного лая собак его слегка контузило.

– Никакой не грузин! Самый натуральный… негрузин. Просто с детства мы так его прозвали. Уже не помню, с чего это началось.

– А кто его так назвал, вы или ваш супруг?

– Я же говорю, что не помню. Наверное, супруг.

– Он уже умер?

– Ха, он переживет всех нас. У него сеть аптек в Израиле. Можете себе представить, какие он принимает лекарства.

– А живет он тоже в Израиле? – Джаич явно к чему-то клонил. Только вот к чему?

– Конечно, у него там дом.

– Я так понял, что он не из нуждающихся. Я говорю сейчас о деньгах.

– Покажите мне человека, который бы не нуждался в деньгах. А моему бывшему муженьку их всегда не хватало.

– А ваш капитал… м-м-м… имеет… м-м-м…

– Вы хотите спросить об источниках нашего нынешнего состояния? И имеет ли к этому отношение мой бывший муженек?

– Да.

– Конечно, – сказала фрау Сосланд. – Я общипала его как могла. Но он был, разумеется, не единственным источником.

– А сколько раз вы были замужем?

Очевидно, Джаич пустился на поиски других источников. Но не тут-то было.

– Мне вполне хватило одного раза, – отрезала фрау Сосланд. – С лихвой.

– А других детей у вас не было?

– Нет.

– Хорошо, – похвалил ее Джаич. – Очень хорошо. И когда вы последний раз виделись с вашим бывшим супругом?

– Приблизительно с месяц назад. Он приехал по делам и пришел повидаться с Юрико. Я как раз находилась у сына.

– Антикварная лавка принадлежит Юрико?

– Нет, нам обоим. Но последнее время всеми делами ведает он.

– Однако вы разбираетесь в… этом бизнесе?

Браво! Джаич произнес слово «бизнес» без видимого содрогания.

– Разумеется. И должна вам сказать, совсем недурно.

– В лавке сейчас имеются ценные предметы?

– Не знаю, что вы подразумеваете под словом «ценные». В лавке есть вещи, которые стоят целое состояние.

Если бы в свою очередь мы представляли, что она подразумевает под словами «целое состояние».

– Но эти, как вы выразились, негодяи не проявляют к ним ни малейшего интереса?

– Пока нет. По крайней мере, видимого.

– Как вы можете это объяснить?

– Никак. Я надеялась, что вы мне это объясните.

– М-да… – Джаич призадумался. – На ваш взгляд, ориентируется этот самый гость – или гости – в ценах на антиквариат?

– Думаю, он прекрасно во всем ориентируется, поскольку поливает краской лишь то, что представляет наибольший интерес.

– Вот как?

Джаич выразительно посмотрел на меня.

– И это не только у Юрико. У других – та же картина.

– У кого это, у других?

– Я имею в виду остальных антикварщиков, которые специализируются на торговле предметами старины с территории бывшего Союза.

– Вы хотите сказать, что к ним в магазины тоже проникает некий Х, чтобы пройтись по товару аэрозольными красителями? – с удивлением уточнил Джаич.

– Ну да, конечно!

– Ко всем антикварщикам Берлина?

– По крайней мере, к тем из них, кто занимается русской культурой. Как я уже только что упомянула.

– А вы говорили об этом Горбанюку?

– Не помню.

Джаич снова задумался.

– И что полиция?

– Господи! Что может сделать полиция? Они стоят на ушах. Злоумышленникам их сигнализация, что детская забава. Такого еще не бывало. Они даже заподозрили, что антикварщикам сообща захотелось поиздеваться над ними.

– М-да…

Версия Джаича с участием в деле отца Юрико, если я правильно уловил логику задаваемых им вопросов, – имелась ли в его вопросах вообще какая-либо логика? – начинала дышать на ладан.

– Расскажите, пожалуйста, по подробнее о тех вещах, которыми торгует ваш сын.

– Что значит, по подробнее? Описать каждый предмет? Он ведь торгует всем, чем придется! Но конек, разумеется, это русский фарфор. Наша коллекция фарфора – лучшая в Берлине.

– Кто является вашим поставщиком?

Фрау Сосланд тут же насторожилась.

– У нас целый ряд поставщиков. Почему это вас интересует?

– Меня интересует все, что может пролить хотя бы какой-то свет на события.

– Наши поставщики не имеют к этому ровным счетом никакого отношения. Уверяю вас. И давайте сменим пластинку.

– А ваш бывший супруг что-то смыслит в антиквариате? – Джаич сделал робкую попытку вернуться на проторенную тропинку.

– Нет, только в лекарствах.

– Существует такая вещь, как антикварные лекарства?

Она загоготала.

– Я имею в виду, что, кроме лекарств, он вообще больше ни в чем не смыслит.

– Понятно.

На Джаича было жалко смотреть.

– А почему вы все-таки решили, что вашему сыну угрожает опасность? – протянул я ему руку помощи. Хотя он решительно этого не заслуживал.

– Господи! Я ведь уже сказала, что чувствую. И потом я вижу, что он очень напуган. Хотя он запрещает мне вмешиваться в это дело, но я стараюсь подслушать все, что только возможно. Недавно к нему в лавку приходил Жопес, и они встревожено шептались у Юрико в кабинете. Я, конечно, почти ничего не разобрала, но готова поклясться, что дело принимает угрожающий оборот.

– А кто такой этот Жопес?

– Один из антикварщиков. Его лавка расположена по соседству.

– Жопес – это его фамилия?

– Прозвище, конечно. Фамилия – Тухер. Эрнест Тухер. Но все знакомые, даже некоторые клиенты, называют его Жопесом.

– И что же вам удалось понять из их разговора?

– Почти ничего. Они ведь шептались. Разве только…

– Да?

– Мне показалось, что нечто подобное уже происходило в Париже.

– Когда?

– Видимо, не так давно. Там то же самое происходило с антиквариатом, и сигнализация бездействовала.

– А еще что-нибудь вам удалось услышать? Тогда или в другой раз?

– Нет.

– Не густо… А мы могли бы побеседовать с ними? Я имею в виду Жопеса и Юрико.

– Вы хотите, чтобы сын сожрал меня заживо? Он же категорически запретил мне совать нос в это дело. Я ведь уже говорила.

– Но это не его, а ваше общее дело. Лавка-то принадлежит обоим.

– Неважно! Сейчас он сам там управляется. И он настаивает, чтобы я не совала куда не надо свой длинный нос.

– Это, конечно, усложняет дело.

– А я вам потому и плачу… Послушайте, вы должны сохранить мне сына. Если вы этого не сделаете, я затаскаю вас по судам, я буду являться к вам во сне, я прокляну вас, и на ваши головы падут десять казней египетских, я… – Она запнулась и вновь принялась хлюпать носом. – Он – единственное близкое мне существо, – добавила она. – Моя кровинушка…

На протяжении разговора фрау Сосланд несколько раз принималась искать на носовом платке чистое место. Наконец-то, она его нашла. Раздались трубные звуки, и тело нашей клиентки начало содрогаться.

Долго стоять посреди поляны и беседовать было не очень-то удобно. Тем более, что рядом появился ротвейлер, которого едва сдерживала на поводке девочка-подросток. Оба наших пса, в особенности такса, мгновенно изошли яростью, и это говорило о том, что пора сматываться.

– Вэл, – сказал Джаич. – Будем считать, что первая информация для размышлений получена.

– Что вы намерены предпринять? – поинтересовалась фрау Сосланд.

– Вообще-то, у меня принцип не посвящать клиентов в детали, но в данном случае, учитывая ваше взвинченное состояние, придется сделать исключение. Мы понаблюдаем за лавкой исподволь. Кто вокруг отирается и так далее. Ну а дальше – время покажет.

Браво, Джаич! Можно подумать, что у нас клиентов, словно собак нерезаных.

– Вы сообщите мне о результатах?

– Мы сообщим сразу же, как только появится результат.

– По какому телефону я вас смогу разыскать?

– К сожалению, там, где мы сейчас остановились, вообще нет телефона. Мы сами вас разыщем, когда в этом возникнет необходимость.

– А если мне нужно будет передать что-то срочное?

– Позвоните Горбанюку, ему известно, как с нами связаться… Вас подвезти? – поинтересовался Джаич с тайной надеждой, что этого делать не придется.

– Чтобы я еще раз согласилась на подобную пытку?

– Правильно, – похвалил ее Джаич. – Нужно, чтобы нас как можно меньше видели вместе.


– Ну, что скажешь? – проговорил Джаич, лихо вертя баранку. Мы ехали в район города под названием Шпандау. Там облюбовали себе местечко почти все берлинские антикварщики.

– По-моему, последняя стадия паранойи, – отозвался я. – Еще спасибо, что мы оказались в столь дискомфортной ситуации. Были бы мы действительно на БМВ да вдобавок без Саймона, она бы из нас все жилы вытянула.

– Как бы то ни было, тебе не стоило вмешиваться в разговор. Лили поручала тебе слушать, а не языком трепать.

Это был выпад, который я не мог пропустить.

– А тебе не кажется, что наиболее дебильные вопросы задавал все же ты? Сразу принялся подозревать отца Юрико. Причем здесь этот бедолага аптекарь?

– Ну, во-первых, судя по всему, он далеко не бедолага. А, во-вторых, я и не думал его подозревать. Запомни, Крайский: совершенно неважно, о чем конкретно ты говоришь. Главное – суметь из любого закоулка разговора, словно из лабиринта, выйти на полезную тебе информацию.

– И что, вышел?

– Пока не знаю, но вполне возможно.

– Какую же информацию ты предположительно считаешь полезной?

– А вот этого я тебе не скажу.

– Не имеешь права, – запротестовал я. – Ведь я сейчас должен докладываться «голым пистолетам».

– Вот и доложи им обо всем, что ты видел и слышал.

– Я расскажу им, что ты от нас что-то скрываешь.

– Валяй.

– Ну и вонючий же этот твой «Партагаз»! – возмутился я.

– Послушай, Крайский, – сказал Джаич, – ты слишком рано начинаешь раздражаться. Нам ведь вместе еще не один денек коротать.

– В самом деле? А я уж было подумал, что разгадка у тебя в кармане.


Лавка Юрико находилась на тихой тенистой улочке. Машины здесь проезжали редко, пешеходы проходили ненамного чаще, и оставалось загадкой, как в подобном месте можно заниматься торговлей антиквариатом и при этом сводить концы с концами.

От посещения лавки мы воздержались. Лишь послонялись поодаль, а потом нырнули в пивную, которая находилась на противоположной стороне улицы. Выпили по бокалу прохладного темного пива, временами поглядывая на окна лавки, а затем Джаич выпил еще два. Посреди пивной стоял удивительный стол: точь-в-точь биллиардный, только без луз.

– Это для игры в карамболь, – пояснил Джаич.

– А как играть? – удивился я. – Луз-то нет.

– При случае научу, – пообещал он.

Сама пивная была не очень большой: стойка, дюжина столиков, покрытых красной клеенкой, в углу – два игральных автомата. На стене висел телефонный аппарат. Джаич бросил в него тридцать пфеннигов и набрал номер Горбанюка.

– У нас есть представительство в Париже? – поинтересовался он без какого бы то ни было вступления.

– Конечно, – почти обиделся тот.

Слов Горбанюка я, разумеется, не мог расслышать, но этот разговор Джаич мне потом пересказал.

– Мне нужно, чтобы ты связался с ними. Пусть просмотрят французские газеты за последние несколько месяцев. Возможно, с парижскими антикварщиками происходило что-то похожее. Проникновение в помещения, бессилие сигнализации, аэрозольные красители… Если найдут что-нибудь на эту тему, пусть немедленно переведут на русский и пришлют сюда.

– Понятно, – отозвался Горбанюк без малейшего энтузиазма в голосе. – А что если этим займется наше представительство в Марселе?

– А почему не парижское?

– У них там сейчас запарка с подготовкой одного очень крупного и важного для нашей фирмы проекта.

– Хорошо, пусть будет Марсель, – милостиво согласился Джаич и повесил трубку.

Все же я был вынужден признать, что в его действиях начала прослеживаться определенная осмысленность.

Джаич бросил еще один взгляд в окно на дверь лавки, затем, словно решившись на что-то, направился к выходу.

– Пойдем.

– Куда? – поинтересовался я.

– Нанесем визит Юрико.

– Но ведь тогда он свою мамашу заживо слопает.

– Ну и на здоровье. Приятного аппетита.

Мы пересекли улицу, подошли ко входу в лавку, и Джаич решительно потянул дверь на себя. Не тут-то было – она оказалась запертой. Тогда он позвонил.

– Кто это? – послышался голос рядом с моим ухом.

Джаич оттеснил меня в сторону и заговорил в домофон:

– Мы хотели бы осмотреть ваш фарфор. Скоро у моей жены день рождения и…

– Поднимите головы.

– Что? – не понял Джаич.

– Поднимите головы. Оба.

Мы посмотрели вверх и обнаружили объектив видеокамеры, закрепленной на стене дома.

– Я вас никогда раньше не видел, – констатировал голос. – Бросьте в почтовый ящик адрес, по которому я смогу вас проконтактировать. Я вам пришлю каталоги. Если вы действительно чем-то заинтересуетесь, позвоните, мы обсудим. Что вы, собственно, хотели бы приобрести?

– Видите ли, моя жена собирает старинный русский фарфор…

Последовало молчание.

– Хорошо, я вышлю каталог, – наконец, проговорил голос.

– Но мы в Берлине проездом, всего лишь один день…

– Больше ничем не могу помочь. – Переговорное устройство отключилось.

Джаич выругался.

– А ты говоришь «хакеры», – возмущенно проговорил он. Затем вытащил ручку, вырвал из блокнота лист бумаги и нацарапал следующее:

«Меня интересует старинный русский фарфор. Постарайтесь на разочаровать меня так, как это сделали антикварщики в Париже. Лео Палермский.»

Бросил записку в почтовый ящик, задрал башку, приветственно помахал рукой невидимому Юрико и направился к автомобилю.


Мы славно провели остаток дня.

Сначала я отправился на «Сэксише» штрассе, чтобы отчитаться перед «голыми пистолетами». Дом Курта Трахтенберга находился в самом начале улицы и представлял собой изящное белое строение с мансардой и модерновым фонарем у входа. Снаружи асфальт плавился, а в комнатах была освежающая прохлада. Однако «пистолетов» я застал обнаженными по пояс. Они сидели в гостиной, и каждый что-то ожесточенно строчил на портативном компьютере. Вокруг валялись пустые банки из-под колы и пива, а пепельницы были заполнены окурками сигарет. Они набросились на меня, словно свора легавых на добычу и принялись рвать на куски. С русского на английский переводил Курт. Я отчитался обстоятельнейшим образом. Их интересовало абсолютно все. Любая деталь, мельчайшие подробности. На многое я просто не обратил внимания и теперь пришлось выкручиваться за счет собственного воображения. В углу комнаты я заметил лазерный принтер. Рядом лежали стопки распечатанных страниц на английском, французском и немецком языках. Литературный эксперимент шел полным ходом.

Я подумал о том, что само дело должно бы их разочаровать: какой-то хулиган забирается к антикварщику в лавку и перекрашивает фарфор. Тоже мне сюжет.

Когда проскользнуло упоминание о Париже, Курт и Пью тут же воззрились на Жана Дюруа. Тот отрицательно покачал головой: ни о чем подобном он не слышал.

«Наверное, утка все это с Парижем, – подумал я. – Нехило они, сволочи, здесь устроились.»

Завершив отчет, я вернулся домой, принял душ и полежал в чуланчике с томиком Фицджеральда. Джаич в это время без передыху прыгал со скакалкой. Как это у него только сочеталось с «Партагазом»? Когда стемнело, мы отправились на промысел: заняли пост в пивной напротив лавки Юрико. Теперь здесь было довольно людно, и несколько красномордых мужиков с усами и бакенбардами гоняли по столу для карамболя три шара – два черных и один белый. Игра шла на деньги. Практически после каждого удара на специальной маленькой дощечке мелом записывались какие-то цифры.

Джаича тут не задумываясь признали за своего. Имидж плейбоя и в Германии действовал безотказно. Он знал всего лишь несколько слов по-немецки, но обитатели этого заведения имели в своем словаре, очевидно, не намного больше. Мы выпили пива Затем Джаич заказал себе еще и активно включился в игру.

Правила были несложными. Я разобрался в них и без помощи Джаича. Требовалось ударить белым шаром по черному так, чтобы он затем попал по другому черному. За каждое попадание начислялось пять очков, промах – потеря хода. Если белый шар вообще не попадал по черному, то это наказывалось снятием десяти очков. Игра шла до ста. Победитель получал с остальных участников игры по пятьдесят марок.

Сначала Джаич проиграл. Потом, видимо, обрел боевую форму и принялся выколачивать из красномордых их денежки. Время от времени я поглядывал в окно, но на противоположной стороне улицы не ощущалось ни малейшего движения. Джаич разошелся не на шутку. Красномордые оказались азартными игроками, и деньги у них имелись. Они с завидным постоянством лезли на рожон, но результат оставался неизменным. Зато Джаич угощал всех пивом. Те, кто не принимал участия в игре, а только наблюдал, были очень довольны.

Так продолжалось до двенадцати часов, пока пивная не закрылась. Оказавшись на улице, мы с наслаждением вдохнули свежий прохладный воздух. Ночь была тихая.

– Жду дальнейших распоряжений, – проговорил я. – Будем патрулировать вдоль улицы или устроимся где-нибудь в подворотне?

– Черта с два! – отозвался Джаич.

– Что тогда?

– Поедем на улицу «17 июня».

– Это туда, где обитают прелестные амазонки в одних лишь узеньких плавках?

– То, что плавки узкие, я не гарантирую. Это уже твои собственные домыслы.

– А как же работа?

Джаич бросил взгляд на магазин, ничего не ответил и направился к машине.

– Утро вечера мудренее, – произнес он, отворяя дверцу. – И потом ты ведь сам утверждал, что это какие-то сопляки, которые нуждаются лишь в хорошей родительской трепке.

В машине он пересчитал выигрыш.

– Больше тысячи, – с удовлетворением произнес он. – Для начала недурно.

– Игре в карамболь тоже обучают в КГБ?

– Ты говоришь с иронией, а между прочим, это действительно так. И игре в бридж, и в баккару, и даже в гольф. На одной из наших подмосковных баз имеется такая площадка, которой позавидовали бы члены любого западного клуба.

– Бедные красномордые. Они и не подозревают, что их финансовые потери – происки КГБ.

Ну что вам рассказать про улицу «17 июня»? Даже с шириной плавок я попал в самое яблочко.


На следующее утро я имел возможность убедиться в том, что заграничные службы «Гвидона» работают не менее четко и отлажено, нежели штаб-квартира. Не успели мы позавтракать и выбраться из дома, а в почтовом ящике уже находился ответ из Марселя. Это были ксерокопии нескольких газетных статей и переводы их на русский язык, набранные на компьютере.

Действительно, события, аналогичные тем, что происходили сейчас в Берлине, около двух месяцев назад имели место в Париже. «Либерасьон» и «Экип» сообщали о том, что неизвестные проникают в антикварные лавки, каким-то загадочным образом справляясь со сложными замками и сигнализацией, поливают предметы старины краской из аэрозольных баллонов и исчезают, не прихватив с собой ни единой вещи. «Фигаро» детально описывала каждый из эпизодов, поместив фотографии владельцев магазинов и смакуя полное бессилие полиции. А «Паризьен» и «Монд», чьи публикации появились через несколько дней, придали захватывающему сюжету еще одну пикантную подробность: трое из тех, чьи фотографии совсем недавно украшали страницы «Фигаро», были чуть позже обнаружены убитыми в их же собственных магазинах. Экспертиза установила, что они были застрелены, стоя на коленях, из чего можно было сделать вывод, что их казнили. Остальные владельцы антикварных лавок в панике побросали свой бизнес и разбежались, постаравшись укрыться как можно более надежно.

Я начал подозревать, что полезная информация, о которой толковал Джаич, как раз и заключалась в брошенной фрау Сосланд фразе о событиях в Париже.

Отбросив последнюю страницу, Джаич тут же потянулся к телефону и набрал номер Горбанюка.

– Мне нужен пистолет, – без обиняков заявил он.

– Я и сам об этом догадался, когда ознакомился с присланными материалами, – отозвался тот. – Часа через полтора ждите почтовое отправление.

– Кстати, читать материалы было вовсе необязательно, – проворчал Джаич. – Иногда неведение полезно для здоровья.

Он положил трубку.

– Черт возьми! – не выдержал я. – Мне тоже хотелось бы остаться в неведении.

– Подумаешь, какие-то сопляки, – поиздевался надо мной Джаич. – Поймаем, отберем отмычки и оружие, оттаскаем за уши и… Гудбай, бэби!

– Я считаю, что нам необходимо обратиться за помощью к Лили, – сказал я.

– Ну вот, уже заплакал.

– Послушай, Джаич, я тебе не Горбанюк! Да, заплакал! Мне еще моя жизнь не надоела!

– Немедленно утри сопли, – проворчал Джаич. – Или ты беспрекословно мне подчиняешься и оставляешь свои идиотские советы при себе, или вали отсюда на все четыре стороны.

Неслыханно! В сложившейся ситуации я меньше всего был склонен терпеть его хамство.

– И свалю!

В бешенстве схватил чемодан и принялся запихивать туда свои вещи.

Джаич искоса наблюдал за мной. На губах его появилась язвительная усмешка.

– Один небольшой вопросик. – Он зашелестел упаковкой и отправил в рот порцию жевательной резинки. – Ты хотя бы в общих чертах имеешь представление о том, какие неприятности последуют, если ты бросишь работу вот так, не предупредив руководство «Гвидона» минимум за два месяца?

Темп моих сборов нисколько не уменьшился.

– Разумеется: я потеряю два месячных оклада и какую-либо перспективу в дальнейшем вновь оказаться в штате «Гвидона».

– Ха! – сказал Джаич. – Теперь мне все ясно.

– Что тебе ясно?

– Какая ты, оказывается, шляпа. А еще бухгалтер.

Я был задет за живое.

– Между прочим, я в «Гвидоне» уже не первый год и правила знаю.

– А ты внимательно читал свой новый трудовой договор?

– Не очень… – Я несколько растерялся. – Зато я наизусть помню старый, а они ведь стандартные.

– Стандартные, да не совсем. Там, например, есть вот такой пунктик…

И он без запинки продекламировал девятый пункт моего нового трудового договора.

– Не может быть! – вырвалось у меня.

Он почти бесшумно захихикал, затем пустил жвачный пузырь.

– Когда я поинтересовался у Лили, почему предусмотрены такие крутые меры, она ответила, что знает тебя как облупленного и что с подобным пунктом ей будет как-то спокойнее на душе. Шляпа!

– А ты не берешь меня на арапа?

– Что стоит шляпу взять на арапа, – снова захихикал он. – Однако проверить это проще пареной репы: посмотри свой экземпляр договора.

– Но я оставил его дома!

– Тогда решай сам: либо довериться мне, сидеть на месте и не рыпаться, либо вернуться домой, заглянуть в текст договора и впасть в экономическую зависимость от «Гвидона» до конца дней своих.

– Ублюдки! – выругался я.

– Не стоит отчаиваться, – Совершенно не ожидал, что плейбой Джаич способен хихикать, как гомосексуалист. – Мы огребаем не такое уж плохое вознаграждение, и если нам все же суждено откинуть копыта, то хватит не только на гроб с инкрустацией, но и на прощальный салют.

Раздался громкий телефонный звонок.

– Черт! – воскликнул Джаич, косясь на аппарат. – Мало того, что это доисторическое животное с диском, который нужно крутить, оно еще и вопит, как ненормальное.

Я поднял трубку.

– Алло?

Честно говоря, я думал, что это кто-то из «голых пистолетов». Но это снова оказался Горбанюк.

– Давай сюда Джаича! – прохрипел он.

От подобного тона меня бросило в жар, и я мигом передал трубку.

– Только что звонила фрау Сосланд, – сообщил Горбанюк. – Она срочно хочет вас видеть.

– А что случилось? – поинтересовался Джаич недовольно.

– Он еще спрашивает! – Горбанюк захлебнулся слюной. – Фридриха Бенеке убили!

– Ай-яй-яй! – сказал Джаич. – Когда?

– Вчера вечером, но обнаружили только сегодня утром.

– Кто обнаружил?

– Подробностей я не знаю.

– А кто он такой?

– Кто?!

– Ну, этот Фридрих Бенеке?

– Ах, вы даже этого не знаете?! – Горбанюк не находил слов. – Хорошо, я вас просвещу по старой дружбе. Бенеке – один из торговцев антиквариатом. Здесь, в Берлине!

– Застрелен, стоя на коленях?

– Этого я вам сказать не могу. Но не исключено.

– Хорошо, я позвоню нашей клиентке, – пообещал Джаич. Потом посмотрел в мою сторону и с улыбкой фанатика произнес: – Игра начинается. Вернее, ее берлинский раунд.

Мне захотелось продолжить сбор вещей. Да что там вещи – я был готов драпать с пустыми руками. На том свете ведь никакие блага не понадобятся. Не раз мне приходилось наблюдать картину а ля «все во имя денег» и то, каким сумасшествием это выглядит со стороны.

Джаич тем временем уже связался с фрау Сосланд.

– А, господин Палермский! – заверещала та.

– Не понял, – проговорил Джаич.

– За что я вам плачу деньги? – яростно набросилась на него клиентка. – Чтобы вы ловили преступников или запугивали моего сына?

– Не понял, – упрямился бывший капитан КГБ.

– Только не стройте из себя идиота! Я видела вашу фотографию. Вас обоих с задранными мордами. И читала эту дурацкую записку. Если бы не я, вас бы уже давно разыскивала полиция.

– Нам нужно встретиться, – проговорил Джаич.

– Естественно, нам нужно встретиться. Только имейте в виду, что по вашей милости мне пришлось обо всем рассказать сыну, и он категорически настаивает на своем личном присутствии.

– Очень хорошо, – Джаич мигом сделал вид, что как раз этого он и добивался. – Поступим следующим образом: встретимся в вашей лавке ровно через час. Засеките время.

– Почему в лавке? Мы находимся у меня дома.

– А встретиться нужно в лавке. И, пожалуйста, давайте без возражений. Если вы, конечно, не хотите, чтобы ваш сын отправился следом за Фридрихом Бенеке. Я беру на себя ответственность только при условии безоговорочного подчинения.

– В лавке – так в лавке, – тут же согласилась фрау Сосланд. Видимо, она была не на шутку напугана.

Послышался стук в дверь.

– До встречи, – проговорил Джаич, торжественно вручил мне телефонную трубку и отправился в коридор. Я последовал за ним. Это был шофер БМВ с почтовой посылкой в руках. Он с опаской поглядел на Джаича.

– Примите почтовое отправление, – угрюмо проговорил он и протянул посылку куда-то в пустоту. Я оказался с одной стороны от посылки, а Джаич с другой.

– Бьюсь об заклад, это антоновка! – жизнерадостно воскликнул Джаич, принимая коробку и показывая ее мне. – Мотя – все-таки тетка что надо! Беспокоится, чтобы в этой Б-гом забытой стране у нас с тобой нашлось что похрумкать.

– Я могу идти? – поинтересовался шофер, переминаясь с ноги на ногу.

– Разумеется. Или ты уже раскатал губу на чаевые? Джаич чаевых не дает.

Шофер удалился. Я поймал себя на том, что горячо завидую ему. Он удалялся в мир, в котором, быть может, и имелись какие-то проблемы, но все же не было антикварных лавок с таинственными посетителями и аэрозольных красителей. И уж, во всяком случае, его мир не был завален трупами.

Разодрав коробку, Джаич извлек из ее недр пистолет а к нему – три полные обоймы патронов.

– «Макаров», – произнес он с удовлетворением. – Новенький. Из него, наверное, не угробили еще ни одной живой души.

– Лучше бы твоя тетя действительно прислала нам антоновки.

– Между прочим, у меня на самом деле есть тетя Мотя, без балды. Матрена Петровна. Она сейчас, правда, старенькая…

Тут Джаич посмотрел на часы и резко прервал воспоминания.

– Пора на выход, – коротко бросил он.


На сей раз, когда мы позвонили в дверь и, будто по команде, задрали головы, раздался долгожданный лязг замка, и нас впустили в «святая святых».

Лавка Юрико состояла из двух комнат: большой и маленькой. В большой на стенах висели православные иконы, а в многочисленных витринах под стеклом располагался фарфор. Имелась здесь и полка со старинными книгами. Маленькая же комната выполняла функции кабинета: письменный стол, заваленный папками, компьютер, большой металлический шкаф, в углу – машина для измельчения бумаги. Монитор с видом улицы стоял на журнальном столике рядом с телефоном и горой проспектов. Изображение в нем постоянно менялось. В комнату были втиснуты и несколько кресел. Едва кивнув головой фрау Сосланд и пожав руку Юрико, мы расположились напротив них.

– Во-первых, что это за выходка с вашим вчерашним появлением? – с полуоборота завелся Юрико. – Признаться, я вообще не в восторге от этой маминой затеи, а если учесть, какую сумму вы с нее содрали…

– Мы можем расторгнуть договор, – тут же согласился Джаич. – Часть денег, правда, уже истрачена, но по сравнению с общей суммой это сущие пустяки. Честно говоря, я был бы только рад, поскольку дело приобретает такой оборот, что лучше держаться от него подальше.

Лично я был глубоко убежден, что «подальше» – это еще не то слово. Однако, вопреки здравому смыслу, мы продолжали оставаться в самом эпицентре.

Юрико был долговязым малым лет сорока пяти с тонким длинным носом и плешью на макушке. Кисти рук его, необычайно большого размера, сложенные на плеши, создавали нечто вроде крыши теремка. Одет он был в голубую футболку с замысловатым рисунком и хорошо отутюженные серые брюки. Ступни ног также были огромны, на них красовались черные кожаные кроссовки фирмы «Риббок».

Фрау Сосланд на сей раз, видимо, решила пощадить наш вкус и надела легкое летнее платье с оборками цвета спелой вишни. В руке она держала бокал с какой-то освежающей жидкостью. Нам, впрочем, выпить предложено не было.

Итак, события, вроде бы, начали развиваться в нужном мне направлении, но тут Юрико резко дал задний ход.

– Что значит – расторгнуть договор! – возмущенно проговорил он из своего теремка. – Вы хотите нас оставить у разбитого корыта? Ведь потеряно столько времени. Мы могли бы нанять кого-то другого. А теперь!.. Когда мы больше всего нуждаемся в помощи… Только вздумайте лечь на дно, я с вас сдеру такую компенсацию…

– Ничего вы с нас не сдерете, – отмахнулся Джаич. – Мы – ваша единственная надежда и опора. Здорово вам помогла полиция? Советую помнить об этом всякий раз, когда вам вздумается заговорить о деньгах.

Ей-богу, если требуется урезонить нахала, Джаич незаменим.

Фрау Сосланд отхлебнула из своего бокала и сделала попытку завладеть инициативой.

– Время дебатов прошло, – со значительностью в голосе произнесла она. – Сейчас уже нельзя просто сидеть и дожидаться дальнейшего развития событий. Я твердо намерена выяснить, что же, в конце концов, вы намерены предпринять?

– Для начала – ознакомиться с системой сигнализации.

– Пожалуйста. Юрико, покажи им.

– Кстати, – спохватился Джаич. – Вы случайно не знаете, отчего вас так зовут – Юрико. В этом замешаны грузины?

Юрико озадаченно почесал плешь.

– Не думаю. Правда, я был тогда маленьким и однозначно не могу сказать, но мне хочется верить, что Юрико – это переиначенное Жерико.

– Вас бы это больше устроило?

– Да, мне нравится этот художник.

– О'кэй, вернемся к сигнализации.

Джаич все исследовал тщательным образом. На дверях, окнах, фрамугах стояли системы, призванные реагировать на открытие и взлом. Помимо этого, в обеих комнатах были установлены датчики, реагирующие на движение. Для наглядности Юрико включил сигнализацию и предложил Джаичу пошевелиться. Тот приподнял руку. Мгновенно что есть мочи заверещала сирена. Звук был препротивнейшим. Юрико отключил его и снял трубку телефона.

– Нужно успокоить полицию, а то у них тоже со всей этой историей нервы на пределе. Кстати, точно так же срабатывает сигнализация, если открыть форточку или дверь. Включается сирена, и вспыхивает лампочка на пульте в полиции.

– Точнее, должна была бы срабатывать, однако не срабатывает? – уточнил Джаич.

– Совершенно верно.

На одной из висящих на стене икон я заметил следы краски, подошел и прикоснулся к ней рукой. Краска осталась на пальцах.

– Всегда так легко снимается? – поинтересовался я.

– До сих пор это было сравнительно несложно, но где гарантия, что так же будет и впредь? Существуют ведь и другие аэрозольные красители. Где гарантия, что не начнут пропадать вещи? Господи, да и не это сейчас главное! Где гарантия, что завтра я сам буду цел?

– Ваша единственная гарантия – это мы, – повторил Джаич. – Но только при условии, что вы будете нам оказывать всестороннюю поддержку.

Местоимение «мы» в данном контексте мне категорически не нравилось. По-видимому, Джаич начал путаться в распределении ролей. Нечто подобное, очевидно, почувствовал и Юрико.

– Вы бы предпочли, чтобы мы засели в одном окопе плечом к плечу? – уточнил он. – Вы, я и моя мама?

– Мы не нуждаемся в окопе ни в вас, ни в вашей маме. Но мы вправе требовать содействия. К примеру, нам нужно во что бы то ни стало побеседовать с остальными берлинскими торговцами антиквариатом.

Не спросив разрешения, Джаич задымил «Партагазом». Вообще-то, я не очень точно описываю последовательность событий. Иначе бы только и пришлось упоминать, что Джаич вынул из пасти жвачку и сунул туда «партагазину»; Джаич затушил окурок в пепельнице и сунул в пасть новую порцию жевательной резинки.

– Со всеми остальными владельцами антикварных магазинов в Берлине? – переспросил Юрико.

– Да.

– Но это не так-то просто организовать!

– В противном случае через какое-то время вы соберетесь в морге. Фридрих Бенеке уже там.

– Хорошо, я попробую. Но я не уверен…

– Они придут, – заверила его фрау Сосланд. – Или я не знаю эту шайку. Придут как миленькие.

– Отлично, мама, если ты так уверена, можешь взяться за это. Я не возражаю.

– Когда они вам нужны? – спросила фрау Сосланд Джаича воинственным тоном. Казалось, она готова вытащить их из кармана и предъявить.

– Завтра. Время можете назначить сами.

– А где же мы вас завтра найдем?

– О, это пусть вас не беспокоит. Мы остаемся тут на ночь.

– Но вечером я должен буду включить сигнализацию! – запротестовал Юрико. – Как вы себе это представляете?

– А вы можете включить только сигнализацию на взлом?

– Нет, все включается одновременно: и на взлом, и на движение. Беретесь просидеть здесь всю ночь не шелохнувшись?

– Ну разве что в позе фарфоровых статуэток. Неужели нельзя позвонить в полицию и сказать, что вы задержитесь здесь сегодня допоздна?

– Ну, я попробую…

– Вот и попробуйте. Сколько раз к вам проникали неизвестные?

– Трижды. Месяц назад, затем через десять дней, затем еще через неделю.

– Понятно.

Джаич продолжал наполнять помещение клубами табачного дыма. Впрочем, нам не было предложено ничего прохладительного, и это могло послужить им неплохим наказанием.


Отправляясь «в ночное», мы захватили с собой пива и бутербродов. Саймон остался дома. В виде компенсации я открыл ему деликатесных собачьих консервов. Прежде чем скрыться в помещении лавки, Джаич с тоской поглядел на вход в пивную.

Юрико показал нам, где находится туалет, и пожелал спокойной ночи.

– Ты, вообще-то, собираешься сегодня почивать? – поинтересовался я у Джаича.

– Зависит от обстоятельств. Держи. – Он передернул затвор пистолета и протянул его мне.

– Почему я? А ты?

– У меня имеется оружие и покруче. – Он потряс над головой скакалкой.

– Что-то новенькое. С каких это пор скакалка круче, чем пистолет?

– Смотря в чьих руках.

Он развалился в кресле в кабинете у Юрико, а я принялся расхаживать по большой комнате, разглядывая иконы, книги и фарфор. Пистолет я осторожно положил на одну из стеклянных витрин.

– Может, расставим фарфор на подоконнике и постреляем? – предложил Джаич, наблюдая за мной через распахнутую дверь.

– Очень смешно, прямо обхохочешься, – угрюмо отозвался я.

На некоторых иконах снизу имелись надписи: «Воскресение – сошествие во ад», «Параскева Пятница», «Троица ветхозаветная», «Никола Зарайский», «Чудо Георгия о змие», «Богоматерь Одигитрия Смоленского»… Печальные святые с укором глядели на меня, словно именно я был повинен в отлучении их от стен родных соборов и монастырей.

Насмотревшись на культурные реликвии, я занялся разглядыванием пистолета. Он был тяжелым, холодным и внушал к себе уважение.

– Ты там здорово не шастай, – крикнул мне Джаич. – Еще, чего доброго, спугнешь добычу.

Я побрел к нему. Оказалось, он уже успел вылакать три банки пива.

– Только не кури «Партагаз», – попросил я его. – Преступник учует нас за три версты.

– Ерунда. Вот свет действительно включать нельзя. Придется сидеть в темноте.

– Ничего страшного, если учесть, что почитать все равно ничего не захватили.

Я рухнул в одно из кресел и попытался вздремнуть. Сумерки сгущались. Время от времени было слышно пивное бульканье Джаича.

– Ты подумай, из-за кого приходится шкурой рисковать, – проговорил я. – Эти Сосланды только тем и занимаются, что помогают разбазаривать достояние страны. Все эти иконы, книги, фарфор…

– А таких Юрико знаешь сколько? – подал голос Джаич.

– Завтра узнаем.

– Узнаем только о берлинцах. А по всему миру? Я бы их, честно говоря, саморучно… – Он замолчал.

– Поразительно! Нам приходится решать проблемы людей, которые по нашему же собственному мнению совершенно этого не заслуживают.

– Ничего не поделаешь. Ведь частный детектив – та же проститутка, лижет задницу тому, кто платит.

– Я сам – человек маленький, – упрямо продолжал я, – и хотел бы помогать маленьким людям. А задницы лизать – удовольствие спорное.

Мне вспомнилось пение Джо Коккера.

– Забудь об этом. У маленьких людей никогда не хватит средств, чтобы с тобой рассчитаться.

– Послушай, Джаич, – воскликнул я под воздействием внезапного порыва. – Давай поклянемся, что, если это будет в наших силах, если выбор будет за нами, мы станем помогать только тем, кто этого достоин.

– О'кэй, – согласился он. – Клянусь, потому что знаю, что выбора у нас не будет никогда. А теперь заткнись. Мы должны довести до конца это дело.

– Представь, что их выслеживают патриоты? – не унимался я. – А мы, дураки, в свою очередь устраиваем на них облаву.

– Не думаю, – отозвался он, – патриоты вели бы себя совершенно иначе. Для начала они бы вынесли отсюда наиболее ценные экспонаты и переправили в Россию. А не стали бы поливать их красителями.

– Если не патриоты, тогда кто?

– Хотелось бы мне что-нибудь выяснить об их поставщиках.

– Ну, я так понял, что эта тема – табу.

– То-то и оно.

Немного помолчали.

– Если это не патриоты, то, вероятнее всего, какой-нибудь ненормальный маньяк. Другая версия и в голову не приходит, – вновь заговорил я.

– А что, маньяки бывают нормальными? – усмехнулся Джаич.

– Но этот совсем уж ненормальный. Свихнулся на почве отрицания прошлого. Видимо, вообразил, что подобным образом можно прошлое уничтожить, зачеркнуть. Разгуливает под покровом ночи по антикварным лавкам и поливает вещи из аэрозольных баллонов. Причем, наиболее ценные.

– Этакий лунатик.

– Между прочим, совсем неплохая версия, – воодушевился я. – После его художеств хозяева приводят испорченные предметы в порядок, это его злит, он возвращается и с завидным упорством поливает их снова. Но хозяева снова приводят их в порядок. И тогда он начинает их убивать.

Джаич скорчил рожу. По-моему, его просто взяла зависть, что такая блестящая идея пришла в голову не к нему.

– Осталось уточнить, каким образом наш маньяк решает проблему замков и сигнализации, – заявил он.

– Это, разумеется, наиболее сложный вопрос. Можно предположить, что по профессии он электронщик и что у него к тому же золотые руки.

– Золотые руки… Если не ошибаюсь, на страницах «Экип» один из французских медвежатников утверждал, что работа просто фантастическая. Что он знаком со всеми лучшими медвежатниками страны и что ни одному из них такое не под силу.

– На Западе любят щеголять громкими фразами. – Я потянулся и зевнул. – Послушай, давай немного поспим. Все равно шансы, что преступник появится именно сегодня именно в этом магазине стремятся к нулю.

Не успели мои слова сорваться с уст, как явственно щелкнул дверной замок. Мы замерли. Я принялся лихорадочно вспоминать в темноте, где пистолет, и, наконец, с ужасом вспомнил, что оставил его в большой комнате на витрине. Но дверь так и не открылась. Снова щелкнул замок, и Джаич тут же метнулся к окну. Я последовал за ним, прихватив по дороге оружие. Вдоль окон промелькнула чья-то тень. Затем послышался шум отъезжающей машины.

– Они обнаружили, что сигнализация отключена, – процедил сквозь зубы Джаич.

– Но как?! – воскликнул я.

– Как накакал… Сейчас который час, пивная уже закрыта? – Он посмотрел на фосфорицирующий в ночи циферблат. – М-да, собаки… Не могли отметиться у нас пораньше… Ладно, Крайский, поехали домой.

Затем протянул руку и отобрал у меня злополучный пистолет.

– Теперь понятно, почему они рискуют многократно возвращаться на одно и то же место. Ведь если сигнализация на движение подключена, значит, внутри никого нет. А если отключена, они сматывают удочки.

Саймон нам очень обрадовался.


На следующий день позвонил Горбанюк и сообщил, что нашли убитым Александра Крона. На этот раз Джаич даже не стал причитать «ай-яй-яй» и интересоваться, кто такой этот Александр Крон. Зато, когда мы появились в лавке у Юрико, выяснилось, что под знаком кровавой звезды все остальные антикварщики не только соизволили прийти, они сбежались, как цуцики, и встали в очередь. Еще до того, как из большой комнаты в кабинет был допущен первый из них, мы уже знали, что и Фридрих Бенеке был застрелен в помещении собственного магазина, стоя на коленях. Заполненная антикварщиками большая комната напоминала потревоженный улей. В толпе сновала фрау Сосланд, без особого успеха пытавшаяся исполнить роль хозяйки салона. Беседы происходили в кабинете у Юрико в его присутствии, но про закрытых дверях.

Итак, в живых, кроме Юрико, осталось еще одиннадцать хозяев антикварных магазинов. Предварительно Юрико каждому из них давал характеристику, затем вышеозначенная персона приглашалась для разговора. Я старался вести записи как можно более подробно в угоду ненасытным «голым пистолетам».

Первым на очереди оказался Октавиан Сидоров.

– В Германии уже 19 лет, – сообщил Юрико. – В свое время приехал сюда из Киева. Имеет довольно крупный магазин на Галенштрассе. Женат. 43 года. Весьма деловой, хоть и не очень приятный в общении.

Разумеется, не очень приятный с субъективной точки зрения Юрико. Для нас же сам Юрико только тем и отличался от остальных, что именно его мамаша платила нам денежки.

Октавиан Сидоров имел фигуру, которой часто сопутствует прозвище Циркуль, некрасивое лицо с бугристым носом и бегающие глазки. Когда Джаич поинтересовался, располагает ли он какой-либо версией происходящего, тот ответил, что понятия не имеет. Вообще-то, Джаич, насколько я мог судить, старался придерживаться своей фирменной тактики ведения разговора: махровое словоблудие с неожиданным выуживанием под конец полезной информации. Безусловно, выуживание полезной информации имело место не всегда. Если оно вообще сегодня хотя бы раз имело место. Мне, во всяком случае, подобное зафиксировать не удалось. Оставалось лишь махровое словоблудие. Наряду с этим, всем лицам без исключения Джаич задавал следующие вопросы: насколько успешно продвигается его коммерция, кто является поставщиком, что тот намерен предпринять в ближайшее время и имеется ли у него своя версия происходящего. Октавиан Сидоров сказал, что ни о чем понятия не имеет. В ближайшее время он намеревается закрыть лавку и на улизнуть на Канарские острова. Нет, это не бегство, просто элементарная потребность в отдыхе. Мне представился пляж, а на нем его обнаженное тело. Зрелище не из приятных. Хотя, если то же самое тело лицезреть на полу антикварной лавки в растекающейся луже крови… Из двух зол, как говорится, выбирают меньшее.

Что же касается вопроса о поставщиках, то варианта ответов имелось всего лишь два: а) никакого вразумительного ответа, б) сам (сама) езжу в Россию (СНГ), закупаю товар, плачу необходимую пошлину и официально вывожу.

У кого закупаю? У кого придется.

Следующим после Сидорова вошел Марк Немировский.

– В Германии уже 9 лет. Сюда попал из Израиля, куда, в свою очередь, прибыл из Москвы. Имеет магазин на Элизабет-Лазиусцайле. Весьма скользкий тип.

Маленький смуглый брюнет лет пятидесяти пяти. Упорно отказывается смотреть собеседнику в глаза. Хроника его разговора с Джаичем: махровое словоблудие (за бессодержательностью опускается); дела идут неплохо, хотя могли бы и лучше; что собирается предпринять, знает, но пока не скажет; версия случившегося – все это промысел некоего взбесившегося конкурента. Мол, подобными действиями взбесившийся конкурент пытается высвободить для себя максимальное пространство на рынке. Здесь и в Париже. Он даже догадывается, кто бы это мог быть, но предпочитает помалкивать, поскольку у него нет доказательств. А голословные обвинения суд квалифицирует как клевету.

Третий – Артур Ризе. Он почти не говорил по-русски, и Юрико пришлось выступить в роли переводчика. Коренной берлинец преклонного возраста. Весь его солидный вид с бородкой и усами никак не вязался с разноцветной наколкой на левой руке. Ризе имел целых три магазина в различных районах города, но сам работал в наиболее крупном из них на Гогенцоллерринг. Характеристика Юрико: наиболее лютый волчара из всех присутствующих. Хроника разговора с Джаичем: махровое словоблудие; дела идут совсем неплохо; собирается работать дальше как ни в чем не бывало, плевать он хотел…; конкретной версии происходящего не имеет, но считает это неким злым роком.

– В чьем обличье? – поинтересовался я.

– Если бы знал, тут же сообщил бы в полицию.

– А вы не боитесь продолжать как ни в чем не бывало? – поинтересовался Джаич. – Ведь и вас тоже могут прихлопнуть.

– В этом смысле я – фаталист. Нельзя избежать предначертанного судьбой. Я верую в карму.

– Ладно, – сказал Джаич и пустил жвачный пузырь. – Следующий.

Вошел Отто Горовиц – немец родом из Гамбурга, великолепно владеющий русским языком и постоянно оперирующий фразой «по гамбургскому счету». Блондин с розовым лицом и бесцветными глазами. Магазин его располагался в одном из самых оживленных мест на Кудаме. Характеристика Юрико: темная лошадка. Хроника разговора с Джаичем: махровое словоблудие; дела идут терпимо; что собирается делать дальше, еще не решил; версия происходящего – невидимка.

– Посудите сами: фотоэлементы, призванные реагировать на любой видимый движущийся объект, не срабатывают; полицейские, неоднократно пытавшиеся сфотографировать злоумышленника или снять на видеопленку, неизменно терпят фиаско, поскольку специально установленная для этого аппаратура фиксирует пустоту; никто из жителей близлежащих домов ни разу его не видел. Если рассуждать серьезно, то это мог быть только невидимка… Я, конечно, понимаю, что, на первый взгляд, сие звучит неправдоподобно, но, по гамбургскому счету, ведь то, что было придумано в свое время Уэлсом, не является какой-то несбыточной мечтой. Рано или поздно должен был появиться гений, способный сделать это реальностью. Ну а гении чаще всего бывают сумасшедшими.

Не знаю, издевался он над нами или говорил серьезно. В любом случае ему можно было возразить по крайней мере дважды: во-первых, не срабатывала сигнализация не только на движение, но и на взлом, а, во-вторых, вчера мне собственными глазами довелось увидеть тень того, кого мы разыскиваем. А невидимки, насколько известно, теней не отбрасывают. Даже по гамбургскому счету.

Вилли Гройпнер и Карлхайнц Бреме вошли вместе – они были приятелями. Оба – весьма упитанные ребята, с виду напоминавшие Бобчинского и Добчинского. Они добродушно улыбались. Гройпнер имел магазин на Франкен-Шанце, а Бреме – в пяти минутах ходьбы оттуда на Бисмаркштрассе Характеристика Юрико: наиболее приятные люди из всех собравшихся. Хроника разговора с Джаичем: махровое словоблудие; дела идут не так уж плохо, бывало и похуже; сейчас намерены спрятаться понадежнее. Версия же происходящего у каждого имелась своя, причем оба ссылались на информацию, конфиденциально полученную ими в Париже. Вилли Гройпнер упорно твердил о какой-то загадочной культурно-криминальной группе под названием «Фокстрот», намеревавшейся извести всех без исключения антикварщиков в мире, а Карлхайнц Бреме утверждал, что того же самого добивается некий преступник по прозвищу Дервиш, он же Шаман, он же Колдун. Причем побудительные мотивы как группы «Фокстрот», так и Дервиша, совершенно не были ими раскрыты.

Мы еще находились под впечатлением искрящейся фантазии Бобчинского и Добчинского, когда к нам снова пожаловал бывший соотечественник – Анатолий Косых. Причем не один. Невысокий, со спортивной фигурой и вздувшимися на руках и на шее жилами, седоволосый, он привел с собой жену Марину – девчонку, которая была лет на двадцать моложе его.

– Ни на шаг теперь от меня не отходит, – пожаловался он на нее. – Боится остаться одна.

– Языка не знаю, законов не знаю, – затараторила та как по писанному. – Никого из знакомых здесь нет. Пропаду без него.

– С такими данными не пропадешь, – очевидно, уже не в первый раз говорил ей Косых.

Данные действительно были впечатляющими: глазищи – как у андерсеновских собак из «Огнива», тонкая талия, торчком стоящая грудь…

Косых с трудом оторвал от нее взгляд и перевел на Джаича. Характеристика Юрико: в принципе, парень неплохой, но пьет, как лошадь. Правда, ныне – молодожен, привез невесту из России. Может, хоть это спасет его от алкоголизма. Хроника разговора с Джаичем: махровое словоблудие; дела идут не ахти; собирался работать дальше, но теперь под влиянием супруги планирует лечь на дно; версий происходящего много, но все настолько бредовые, что не стоит и упоминать.

Анатолия Косых сменила Барбара Штилике – маленькая пышка на тонких кривых ножках. Владела небольшой лавчонкой в районе Линарштрассе. Она тоже не говорила по-русски, и Юрико снова пришлось поработать. Впрочем, на этот раз беседа длилась недолго. Характеристики Юрико Барбара не удостоилась, поскольку до этого он лишь однажды, да и то мельком, видел ее. Она приехала в Берлин недавно: бежала на родину из Парижа, где у нее тоже был небольшой магазинчик. И вот на тебе! Очевидно, придется бежать куда-нибудь еще, может быть, в Италию, если, конечно, ее примут в свой круг итальянские антикварщики. Постепенно она начинает ощущать себя кем-то вроде несчастного изгоя, которому нет места на земном шаре. Хроника разговора с Джаичем: словоблудие; дела идут не блестяще; собирается переезжать в Швейцарию или Италию; версиями происходящего пусть занимается полиция.

Среди присутствующих оказалась еще одна женщина – Маргарет Туник-Нитнер. Несмотря на жару, она была в строгом синем костюме, на носу – очки в толстенной оправе. Магазин ее размещался в идеальном с коммерческой точки зрения месте – прямо у ЦОО. Характеристика Юрико: очень изобретательная и толковая. Хроника разговора с Джаичем: махровое словоблудие; дела находятся в удовлетворительном состоянии; собирается нанять управляющего, и, если ей это удастся, на какое-то время исчезнет из виду; версия происходящего – люди из КГБ, или как там это теперь называется.

Я с улыбкой, даже игриво, посмотрел на Джаича и вздрогнул. Я понял, что Джаич и сам думает так же. Кому лучше знать повадки и почерк работы своих бывших соратников, как ни ему? Не зря ведь он подчеркивал, что подобные манипуляции с замками и сигнализацией не под силу даже самым лучшим медвежатникам. У меня перехватило дыхание.

Вошел Пауль фон Лотман. Магазин на Литценбургерштрассе. Лысый толстяк в очках с позолоченной оправой. Характеристика Юрико: напыщенный индюк и больше ничего. Хроника разговора с Джаичем: словоблудие, не менее махровое, чем прежнее; для коммерции бывали времена и получше; сейчас намерен драпать куда глаза глядят; своих версий происходящего не имеет, однако ему известна рабочая версия полиции. Откуда – это другой вопрос. А сама версия такова: недавно из советской армии, дислоцирующейся в Восточной Германии, дезертировали два прапорщика – Олег Никодимов и Ярослав Гунько. Место их нынешнего пребывания неизвестно. Как показала экспертиза, Фридрих Бенеке был убит из пистолета системы «Макаров», принадлежавшего Никодимову. Результаты экспертизы в отношении оружия, из которого был застрелен Крон, еще неизвестны, но предположительно пистолет тот же.

Это была первая конкретная информация, относящаяся к делу, но фон Лотман выложил ее сам, без каких-либо ухищрений со стороны Джаича. На мой взгляд, это несколько дискредитировало версию о причастности КГБ, хотя нельзя было исключать, что Никодимов и Гунько давно уже пойманы секретными органами, а пистолет использован специально, чтобы запутать следы.

Пауль фон Лотман обещал, что, как только ему станут известны результаты экспертизы в отношении оружия, из которого был убит Александр Крон, он немедленно даст знать.

Самым последним оказался упоминавшийся уже ранее Жопес. По паспорту – Эрнест Тухер. Выяснилось, что, как ни странно, прозвище Жопес является производным от фамилии. Тухер – Туха – Тухес, что по-еврейски означает задница, – и наконец, как последнее звено цепочки, или, как вершина айсберга, – Жопес. Ему было лет тридцать пять. Довольно высокий, изможденное лицо с длинным носом и тонкими усиками, цыплячья грудь и отсутствие двух фаланг указательного пальца на левой руке. Он тоже появился не один. За локоть его цеплялась донельзя расфуфыренная особа, которая, наверное, и минуты не могла прожить, чтобы не кривляться и не строить кому-нибудь глазки. Из присутствующих она мгновенно выбрала Джаича.

– Таня Павлинова, мой добрый ангел, – напыщенно произнес Жопес.

Он был ленинградцем, земляком Юрико, и, согласно официальной версии, они вроде бы дружили, хотя в действительности – и об этом можно было догадаться без особого труда – ненавидели друг друга лютой ненавистью. Характеристика Юрико: полный кретин. Если у остальных в голове шарики, то у него – кубики. Но, как известно, дуракам везет. Хроника разговора с Джаичем: махровое словоблудие; дела идут великолепно; собирается продолжать работу, но с принятием максимальных мер предосторожности; версия происходящего – российская мафия.

– На Западе еще не в полной мере осознали ее опасность, – с упоением вещал он. – Она скоро всем здесь даст прикурить. У меня у самого была банда в России – пальчики оближешь. К сожалению, в настоящее время все ее члены сидят за решеткой. Так вот, она способна на все. Мафии, скажем, итальянская или японская, какими бы кровожадными они ни были, все же подверглись обработке цивилизацией. А русская мафия находится на уровне мезозойской культуры. Совершенно черная и совершенно свирепая сила…

Оценка давалась вроде бы отрицательная, но произносилась с восхищением в голосе. Российская мафия представала перед глазами во всем своем людоедском великолепии. Жопес еще долго нас запугивал подобным образом. Так долго, что у меня пробудился лютый аппетит, несмотря на все его рассказы и натуралистические подробности.

Когда он закончил, я решил было, что теперь мы можем перекусить, но Джаич неожиданно изъявил желание допросить госпожу Павлинову наедине. Видимо, кривлянье «доброго ангела» принесло соответствующие плоды, и мне это не очень понравилось. Еще больше это не понравилось Жопесу.

– А причем здесь, собственно, Павлинова? – запротестовал он.

– У меня возникли некоторые подозрения, и мне бы хотелось выяснить кое-что у нее тет-а-тет.

– Что за подозрения? – выпятил чахлую грудь Жопес.

– Этого я сейчас сказать не могу.

– Пойдем, Жопес, – принялся увещевать того Юрико. – Если господин Болин говорит надо, значит, надо. Доверься мне.

Видимо, младший Сосланд почувствовал запах жареного. Перед глазами его уже, наверно, возникла икона под названием «Изобличение раба Божьего Жопеса во всех тяжких грехах» или «Воскресение – сошествие Жопеса во ад». Однако я был настроен более пессимистически, а посему, когда Жопес удалился, ведомый под руку Юрико, даже не сдвинулся с места.

– Ты забываешь о распоряжении Лили, – спокойно проговорил я. – Мое присутствие необходимо на всех стадиях расследования. Я буду жаловаться «голым пистолетам», которые и так у нас уже находятся на голодном пайке.

– Мне нужно, чтобы ты вышел! – Джаич свирепо уставился на меня.

Павлинова похотливо улыбнулась.

Черт с вами! Не свечку же мне держать в конце концов.

Я перешел в большую комнату и принялся рыскать взглядом по полкам: в надежде обнаружить что-нибудь съестное. У меня создалось впечатление, что, когда мы только вошли, на одной из них стояло большое блюдо с печеньем. Блюда не было. Антикварщики тоже почти все разошлись. Лишь Артур Ризе о чем-то беседовал с фрау Сосланд. Поодаль стояли Жопес и Юрико.

– Этот тоже почему-то вышел, – проронил Жопес, пытаясь просверлить взглядом закрывшуюся за моей спиной дверь.

– Значит, так надо, – улещивал его Юрико голосом домашнего лекаря.

– Какие-то еще подозрения! Бред! – возмущенно прокукарекал Жопес.

Беседа наедине затягивалась. Жопес начал изнывать, затем не на шутку встревожился.

– Пора бы ему уже, – сказал я и посмотрел на часы.

– Что значит, пора?! На что вы намекаете?! – тут же взорвался Жопес.

Наконец, Таня Павлинова грациозно выплыла из кабинета. Следом двигался Джаич. Жопес мигом бросился к ним.

– Теперь я вправе поинтересоваться, о каких подозрениях идет речь?

– Пока ничего конкретного вам сказать не могу.

– А мне? – поинтересовался Юрико.

– Вам тоже.

Еще бы!

Юрико разочарованно вздохнул.

– Безобразие! – воскликнул Жопес.

Затем схватил Павлинову в охапку и поволок к двери.

– Ты ее там случайно не изнасиловал? – осведомился я.

– Почему ты так решил?

– Когда она выходила, у нее был слишком довольный вид.

– Она сама кого хочешь изнасилует, – подал голос Юрико.

– И давно она у Тухера?

– У кого?

– Ну, у Жопеса.

– А, недавно. Думаю, недели три.

– Занятная особа, – загадочно произнес Джаич, и я подумал, что он ее или она его – суть не так важно.


После моего доклада полуголым «голым пистолетам», ошалевшим от подобного развития событий, – еще бы! Вместо заурядного хулиганства постоянно растущая гора трупов, – мы с Джаичем отправились в ресторан.

Откровенно говоря, я совершенно не разделял воодушевления Джефферсона и КН. Дело приобретало все более угрожающий оборот. В наличии имелось уже двое убитых, не считая парижан, а следствию не удалось продвинуться ни на шаг. Напротив, количество версий неудержимо росло, а за деревьями, как говорится, леса не видно.

Ресторанчик оказался так себе, не чета «Блудному сыну». Мы заказали по порции говяжьей вырезки и салат. Джаич большими кружками поглощал пиво.

– Версий много, – начал я, – но все же наиболее впечатляющей выглядит версия КГБ. На втором месте – моя, с маньяком.

– КГБ здесь ни при чем, – отрезал Джаич.

– Ну да, конечно! Другого я от тебя и не ждал. Разумеется, можно отбросить версию КГБ как самую взрывоопасную и создавать перед семьей Сосланд видимость активной деятельности. Но эдак всех берлинских антикварщиков перещелкают одного за другим. Тогда уж лучше сразу расписаться в своей полной беспомощности.

– Это не КГБ, – стоял на своем Джаич.

– Разрешите полюбопытствовать, откуда такая непоколебимая уверенность?

– Комитет никогда не станет заниматься подобным маразмом. Появись у них интерес к вывезенным из страны ценностям, они бы инсценировали ограбление, а не стали бы поливать их из аэрозольных баллонов. Какой смысл?

– Ага, значит, ты все-таки признаешь, что наиболее вероятной причиной происходящего является чей-то интерес к предметам, вывезенным именно из России. Ведь в антикварных магазинах продаются отнюдь не только они.

– Но православные иконы есть практически у каждого. А помимо этого, фаянс, фарфор, книги, раритеты. Скажем, у Бенеке недавно было несколько писем Алексея Толстого, а у Ризе имеется скрипка работы мастера Батова.

Всей этой информацией его, разумеется, снабдил Юрико.

– Ты понимаешь… – Я отсек от своей вырезки приличный ломоть и усердно заработал челюстями. – Конечно, в данных действиях смысл уловить нелегко, но не мне тебе объяснять, что КГБ – организация архихитрая и изощренная. Догадаться об истинных мотивах их поведения вообще не всегда возможно.

– Кто бы мог подумать, – иронически отозвался Джаич. Вокруг него уже клубилось облако «Партагаза».

– Не вижу ничего хорошего, если расследование пострадает из-за твоей хронической привязанности к этой организации, – настаивал я. – Ты даже не хочешь рассмотреть всерьез эту возможность, хотя, пожалуй, только КГБ под силу подобные манипуляции с замками и сигнализацией.

Я посмотрел на него с вызовом. Последний довод представлялся мне достаточно веским.

– Как ты думаешь, кто такая Таня Павлинова? – неожиданно поинтересовался Джаич.

– То есть как это кто? Любовница Жопеса. Хотя теперь, возможно, не только его.

– Очень ценное дополнение, – сказал Джаич и отхлебнул пива. – Я познакомился с ней много лет назад под Витебском. В одной из спецшкол КГБ.

Я разинул рот. Вот уж чего-чего, а этого я не ожидал.

– Разумеется, ты понимаешь, что пока это не для сумасшедших «пистолетов». Я и тебе доверился только оттого, что, возможно, в ближайшее время нам предстоит совместно рисковать жизнью.

– Значит, ты уже знаешь, в чем тут дело? – уточнил я.

– Ни черта я не знаю! Знаю только, что КГБ здесь ни причем, поскольку они сами обеспокоены случившимся. Они предполагают, что против них готовится какая-то широкомасштабная провокация.

– И поэтому Павлинова сделалась любовницей Жопеса?

– Приблизительно. И настоящая фамилия ее, разумеется, не Павлинова.

– А какая?

– Не твое дело.

– М-да…

Какое-то время я занимался одновременным перевариванием пищи и информации.

– Ну тогда остается моя версия с маньяком. Не имеешь ничего против?

– Не буду иметь, если объяснишь, каким именно образом у маньяка оказался пистолет прапорщика Никодимова.

– Он ему его продал. Дело в том, что маньяком вообще может быть выходец из России. И он мстит за то, что антикварщики способствуют вывозу культурных ценностей за рубеж. Надеюсь, ты обратил внимание, что и в Париже и здесь жертв не убивают – их казнят.

– В Париже – да. Здесь же подобное известно пока только в отношении Бенеке. И то исключительно со слов Пауля фон Лотмана.

– Не сомневаюсь, что все это подтвердится.

– Тогда твоя версия будет иметь право на существование.

– Ах, какой добрый дядя! – не выдержал я. – Единственная версия, которая почти все объясняет. Может быть, у тебя имеется другая?

– Конечно, – Джаич изо всех сил старался казаться невозмутимым. – Мне, например, больше понравилось предположение Марка Немировского, что это дело рук одного из конкурентов. Во-первых, как заметила еще фрау Сосланд, злоумышленник хорошо разбирается в антиквариате, во-вторых, именно в данном случае нет смысла что-либо воровать, поскольку реализовать это все равно не удастся. Напротив, взятое явилось бы потенциальной уликой. Задача здесь может быть только одна – запугать конкурентов до смерти и завоевать рынок.

– Он их не запугивает до смерти, а применяет для этого огнестрельное оружие.

– Ну, это когда менее эффективные меры не приносят результата.

– Тогда встречный вопросик, – я насадил на вилку очередную порцию вырезки. – Каким именно образом пистолет прапорщика Никодимова оказался у нашего гипотетического кровожадного антикварщика?

– А кто тебе сказал, что он у него оказался? Антикварщик мог нанять самого прапорщика Никодимова или Гунько. Или их обоих.

– Но, насколько я понял, Никодимов и Гунько дезертировали совсем недавно. Как они могли умудриться устроить разборку в Париже?

– В Париже исполнители были другими. Заказчик – тот же.

– Хорошо, тогда нам остается выяснить, кто из антикварщиков торгует и в Берлине, и в Париже. И дело в шляпе. Насколько я помню, из таковых имеется только Барбара Штилике. Но у меня сложилось впечатление, что это мелкая сошка. Если, разумеется, за ней никто не стоит.

– Видишь ли, не исключен вариант, что этот некто работает пока что только в Берлине, или только в Париже, а, возможно, к примеру, и только в Вене. И заблаговременно готовит для себя повсюду благоприятную почву.

– Ну, тогда задача практически неразрешимая. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Маньяка было бы выловить гораздо проще. Советую принять мою сторону.

– Да не верю я в существование подобного маньяка! Это раз. Маньяки в основном обитают в американском кино. А, к тому же, совершенно не нахожу, чтобы разыскать его оказалось проще. Единственное, от чего реально мы можем оттолкнуться, это пистолет прапорщика Никодимова.

– И как ты собираешься отталкиваться?

Он хитро улыбнулся.

– Поскольку с Павлиновой мы старые приятели, мне удалось выяснить, что служили Никодимов и Гунько в Вюнсдорфе. И еще кое-что удалось разузнать.

– Ага, – осклабился я.

– Не знаю, почему это вызывает у тебя сарказм.


Вечером Джаич отправился в пивную, что напротив магазина Юрико, на очередное рандеву с красномордыми. Я же предпочел остаться дома. Я бы, конечно, съездил на улицу «17 июня», но под рукой не оказалось автомобиля. Надо будет попросить Джаича, чтобы выбил из Горбанюка еще один.

Пришлось ограничиться прогулкой с Саймоном по опустевшим улицам. А по возвращении домой меня ждал сюрприз. На диване в большой комнате сидели Малышка с Троллем и о чем-то яростно спорили.

– Я ведь говорил, чтобы ноги вашей здесь не было! – тут же вспылил я. – Немедленно отправляйтесь восвояси.

– Ну вот еще, – запротестовал Тролль. – Вместо того, чтобы пожать мою мужественную руку и чмокнуть в щеку Малышку, он открывает вот такое орало… – Его руки сделали движение, напоминающее жест рыболова, когда тот хвастается особенно крупным уловом, только ладони разошлись не в горизонтальном, а в вертикальном направлении. – Мы, между прочим, более суток в пути, пересекли три границы, ужасно устали, хотим кофе и даже с места не сдвинемся.

– Ты не будешь указывать мне, куда чмокать Малышку!

Все же Малышку я поцеловал, но Троллю руки не подал.

– Может быть, у вас и виза немецкая имеется? – съязвил я.

– Может, и была бы, соизволь ты побеспокоиться о наших заграничных паспортах.

– Я тебе сто раз говорил: для этого нужна фотография…

– Очень мило! Фантом должен предоставить тебе фотографию! Ты – самый худший из всех бюрократов России.

– Ладно, заткнись!

Я сконцентрировал внимание на Малышке.

– Как поживаешь, радость моя?

– Я очень по тебе соскучилась.

– Я тоже.

– Жалкий лицемер! – вновь вмешался Тролль. – А как же улица «17 июня»? А поганый секс-шоп, из которого ты вылетел, будто ошпаренный?

Я мигом пришел в бешенство и поискал глазами какую-нибудь емкость, чтобы наполнить ее водой. Но по всей комнате валялись только мятые металлические банки из-под пива.

– Ладно, ладно, – буркнул Тролль. – Мокрушник хренов… Так и быть, оставлю вас наедине. Отчет о проделанной работе готов заслушать позднее.

Его наглости не было предела.

Тролль удалился в чулан, а я повалил Малышку на пол и занялся с нею любовью. Использовать для этого диван Джаича почему-то не хотелось.


Проснувшись утром, я обнаружил, что Джаич не ночевал дома. Очень мило с его стороны! И главное – вовремя! Интересно, с кем это он разделил ложе? Уж наверняка не с фантомами.

Я позавтракал в гордом одиночестве, погулял с Саймоном, минут пятнадцать пререкался с Троллем, а Джаич все не появлялся. Наконец, мое терпение лопнуло, и я поехал осматривать город. Ведь до сих пор, по сути, я его так и не видел.

Нужно сразу сказать, что в восторг я не пришел. Немыслимое нагромождение домов, крупномасштабные ремонтные работы повсюду. Полное отсутствие какого-либо ансамбля, единого архитектурного стиля. Ничегошеньки, что могло бы порадовать глаз. Берлин определенно не являлся «праздником, который всегда с тобой».

Я побродил по Александрплатц, потом проехал две остановки на С-бане[2] и прошелся по Унтер-ден-Линден. Дворцы, конечно, впечатляли, и Бранденбургские ворота – тоже. Но помимо этого я не обнаружил практически ничего, достойного внимания. Рейхстаг откровенно разочаровал. Раньше я представлял его себе значительно более крупным и внушительным. Или он так и застыл с опущенными плечами, ссутулившись после того, как его взяли штурмом русские солдаты?

И еще: в Берлине, если не считать здания «Европа-центр» на Курфюрстендам, совершенно отсутствовали небоскребы. Да и «Европу-центр» можно было отнести к небоскребам лишь очень условно. Тоже мне, дикий Запад!

Короче, домой я вернулся не в самом восторженном состоянии, а тут еще выяснилось, что Джаича до сих пор нет. Я почитал Фолкнера. Конечно, с большим удовольствием я полистал бы Фитцжеральда, но вчера вечером я начал Фолкнера, а я всегда дочитываю до конца книгу, в которой прочел хотя бы три страницы.

К половине четвертого пополудни меня начало охватывать беспокойство. Сначала это была какая-то смутная тревога, затем упорное игнорирование часовых стрелок и насильственное обращение своего взора к книге. Потом все же страх навалился на меня огромной тяжестью.

Я вскочил с дивана, наспех затолкал в рот кусок пиццы, прислушиваясь к любому шороху, и помчался в магазин Юрико. На подходе к дому я немного успокоился, поскольку обнаружил «Варбург», томящийся под палящими лучами солнца. Видимо, температура воздуха в нем была сейчас не меньше, чем в сауне. Но это, по крайней мере, говорило о том, что Джаич не угодил в автокатастрофу и должен находиться где-то поблизости. Может быть, в магазине?

Однако своими словами Юрико поставил крест на моих надеждах.

– Ну, где вы пропадаете?! – набросился он на меня. – Сегодня ночью эти бандюги побывали здесь снова! Полюбуйтесь!

Большинство его икон и часть фарфора были свеже выкрашены. Фрау Сосланд, вооруженная тряпкой и ведром воды, занималась восстановительными работами.

– Какое счастье, что они пользуются легко смываемыми красителями! – воскликнула она.

– Конечно, счастье, – отозвался Юрико. – Такое счастье, что меня скоро кондрашка хватит.

– А где Джаич? – полюбопытствовала фрау Сосланд, оборачиваясь ко мне.

– А его не было здесь сегодня? – Я напряженно замер.

– Нет. – Они оба оставили работу и внимательно посмотрели на меня.

– Дело в том, что мы решили разделиться, – попытался я выкрутиться. – Каждый взял на себя определенную часть расследования, а встретиться договорились у вас.

– Ну и что ваша часть расследования? Принесла хоть какие-нибудь плоды?

– Безусловно! Однако информацию еще нужно обмозговать, – я поспешил замять тему.

– А ваша колымага, между прочим, целый день простояла здесь, – заметила фрау Сосланд.

– Правильно, – кивнул я, – так и должно быть.

И поспешил покинуть магазин. Немного покрутившись подле «Варбурга», я сообразил, что это небезопасно. При том условии, разумеется, что с Джаичем действительно стряслась беда. Я принялся исподтишка оглядываться, но не обнаружил за собой никакой слежки. Что, конечно же, ровным счетом ничего не значило.

Было уже около шести часов вечера. Жара потихоньку переходила из разряда убийственной в разряд тяжелопереносимой. Я шел по улицам, нашпигованный чугунным страхом. В животе словно засело чугунное ядро. Я еле шевелил чугунными руками и едва передвигал чугунными ногами. Все встречные казались мне до крайности подозрительными. Зловещие ухмылки, двусмысленные взгляды, лживое проявление полного отсутствия интереса ко мне.

Я совершил ряд маневров, дабы убедиться, что за мной и в самом деле никто не следит. И все же полной уверенности в этом не было. Чего только я не передумал! И какой я дебил. И что хорошо говорить, что на том свете деньги не нужны, когда ты на этом свете и при деньгах. А когда ты действительно оказываешься на том свете, то они и в самом деле становятся не нужны. Была бы у меня семья, так хоть ей бы что-то осталось. А кто у меня есть? Малышка да Тролль. Да Саймон.

Проклятый Джаич! Если он объявится целым и невредимым, не знаю, что я с ним сделаю!

Когда стемнело, я осмелился еще раз приблизиться к «Варбургу». Он уныло стоял на прежнем месте, под светом уличного фонаря, однако теперь к лобовому стеклу дворником была прижата записка. Естественно, у меня зачесались руки взять ее, но это ведь могла быть ловушка. Поэтому я наблюдал за запиской издали и облизывался.

Ну ее!!!

В пивной красномордые гоняли биллиардные шары. Увидев меня, они тут же набросились с расспросами о Джаиче. Оказывается, он таки побывал здесь вчера и обобрал всех подчистую. Теперь они жаждали реванша.

Я с сожалением пожал плечами, и они пригорюнились. Кельнер поставил передо мной бокал светлого пива, и я принялся быстро пить его маленькими глоточками, одновременно пытаясь разобраться в ситуации.

Вероятнее всего, Джаич вышел отсюда где-то около двенадцати, но в «Варбург» не сел. Почему? Заметил что-нибудь подозрительное? Ведь именно этой ночью злоумышленники очередной раз посетили лавку Юрико. Проследить за ними, разумеется, он мог только на «Варбурге». Вряд ли он делал попытку задержать их, поскольку «Макаров» остался дома, а с собой у него была только скакалка. Но «Варбург» здесь, а его нет. Что это означает?

Атас! – подумалось мне. – Приплыли!

Я выбрался на свежий воздух. В полусотне метров отсюда на лобовом стекле «Варбурга» соблазнительно белела записка. А вдруг это весточка от Джаича? Я решительно направился к «Варбургу» и вытащил из-под дворника вожделенный листок. Ничего не случилось. Я не взлетел на воздух вместе с автомобилем, в меня не послали автоматную очередь, и даже не появились дюжие парни в одинаковых костюмах чтобы затолкать меня в притормозивший «Мерседес». Я развернул записку… Штраф за стоянку в неположенном месте.

Напряжение минувшего дня неожиданно дало себя знать. Сломя голову я бросился на Фридрихштрассе, в наше берлинское представительство. Было уже совсем поздно, но на мое счастье там оказалась дежурная – пожилая немка, этакая клуша, с трудом объясняющаяся по-русски. Я заявил, что мне срочно нужен Горбанюк. Клуша отрицательно покачала головой: мол, у того давно уже «Феиерабенд»[3]. Я потребовал номер его домашнего телефона. Она снова отрицательно покачала головой: «Датенсцчутзгесетз[4]». Тогда я позвонил Лили. Причем, задействовал канал экстренной связи – радиотелефон, всегда находящийся рядом с ней.

– Я сылушаю? – послышался голос Бондо.

Значит, Лили уже легла спать. Я вспомнил, что местное время отличается от московского на два часа и чертыхнулся.

– Мне нужно срочно переговорить с Лили, – тем не менее заявил я.

– Это нэвозможно, – отозвался руководитель охраны. – Толко завтра утром.

– Но дело не терпит отлагательств. Джаич исчез!

– Ну, нычего страшного…

– Конечно, для тебя «нычего» страшного! Ведь у тебя на хвосте гангстеры не сидят!

– Подумаешь, гангстэры…

Разговор обещал получиться на редкость содержательным.

– А Пью Джефферсон, между прочим, тоже считает дело безотлагательным! – в отчаянии выпалил я.

– Вот пуст он и позвоныт.

Бондо бросил трубку.

Полный атас!

Я связался с «голыми пистолетами». Те, видимо, развлекались после напряженного трудового дня. Через трубку до меня доносились звуки музыки и женский визг. Однако Курт Трахтенберг отнесся к сообщению серьезно. Я слышал, как он что-то сказал по-французски Жану Дюруа, затем трубку взял Пью, и я понял, что он уже готов звонить Лили. Я принялся ждать.

Немка-дежурная ходила взад-вперед, косо посматривая в мою сторону. Весь вид ее говорил о том, что происходящее ни в коей мере ее не касается. За ее спиной мерцали экраны работающих дисплеев.

Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать. Я встал с кресла и тоже принялся ходить по комнате. Немка – в одну сторону, я – в другую. Сколько может это продлиться? У меня, в конце концов, Саймон дома не выгулянный.

Наконец, Лили позвонила.

– Куда делся Джаич? – сонным голосом поинтересовалась она.

– Помнишь, мы в детстве любили смотреть мультик, в котором снегурочку ребята уговорили прыгнуть через костер. Она прыгнула и растаяла. Джаич тоже попытался прыгнуть через костер. И тоже растаял.

– Что ты меня тут сказками посреди ночи потчуешь?

– А такими сказками по ночам и потчуют. Любителей острых ощущений.

– Не морочь голову, мне завтра вставать ни свет, ни заря! У тебя есть конкретные предложения?

– Да.

– Какие?

У меня дрогнул голос:

– Забери меня отсюда.

– Будем считать, что это – такая бухгалтерская шутка. – Она помолчала. – Ты должен разыскать Джаича и как можно быстрее.

– Послушай, Лили, – проговорил я. – Пройдет много лет. В нашей школе устроят юбилейный вечер. Соберутся бывшие одноклассники, столь горячо любимые нами. И они тебя спросят: «Лили, а где же Крайский, Лили?»

– Молодец, – похвалила она меня. Вероятно, она уже окончательно проснулась, голос ее ожил. – Очень впечатляет. Мне кажется, как писатель ты развиваешься в нужном направлении.

– Но исчезновение Джаича – это не плод моего воображения! Его нет! Понимаешь? Нет!!! И не мое дело его разыскивать. Или, вернее, его труп.

– Ну ты и паникер, я погляжу! А Пью еще утверждает, что ты хорошо вписался в разработанную схему. Неужели он мог в тебе так ошибиться?

Продолжать разговор далее было бессмысленно.

– Весьма благодарен мистеру Джефферсону за столь лестную оценку, – я уже намеревался положить трубку, но тут меня осенило. – Скажи по крайней мере Горбанюку, чтобы он мне оказывал всестороннюю поддержку.

– Вот это деловой разговор. Я скажу ему, чтобы он, как джин, исполнял все твои пожелания. Ты даже можешь держать его при себе в бутылке. Вот видишь, я тоже умею рассказывать сказки.

Наступила пауза.

– Крайский, – наконец, сказала Лили.

– Да?

– Ты найдешь Джаича?

– Постараюсь. – Услышал я свой голос. Без сомнения это был мой голос, поскольку клуша почти не говорила по-русски. Кто-то привел этот голос в состояние «воспроизведение», и я вынужден был продолжить. – Здесь дежурит одна пожилая немецкая мадам, скажи ей, чтобы она не вые… чтобы она выдала мне домашний телефон Горбанюка.

– Дай ей трубку.

Я протянул трубку клуше, и та откликнулась без особого восторга.

– Датенсцчутзгесетз… – начала было она, но яростный голос из трубки ее подавил. Клуша покраснела. Затем произнесла: – Яволь, – и дала отбой.

Молча извлекла из письменного стола записную книжку и протянула мне. Я открыл ее на букву «Г» и набрал номер. Откликнулся приятный женский голос.

– Горбанюка мне, – рявкнул я.

Если бы наши голоса могли быть одушевлены, они бы, наверно, обернулись нежной ланью и бросившимся на нее хищником.

– А это кто? – затрепетала лань.

– Крайский. По чрезвычайно важному делу.

– Но ведь сейчас ночь!

– Послушайте! – Хищник уже завалил добычу и плотоядно скалил зубы. – Когда я говорю: по чрезвычайно важному делу, это означает, что через секунду он уже должен стоять у телефона.

– Но он в ванной! Принимает душ!

– А мне плевать! Ничего страшного не сделается, если он подойдет мокрый. Я даже не стану возражать против мыльной пены…

– Хорошо, – в отчаянии произнесла она (предсмертный писк), – я отнесу ему телефон туда.

Через минуту послышался шум льющейся воды и недовольный голос Горбанюка:

– Я слушаю.

– Это Крайский, Горбанюк. У меня для вас очень неприятная новость: Джаич исчез.

– М-да, – пробурчал Горбанюк, – этого и следовало ожидать.

– Я только что разговаривал с Лили, и она пообещала мне полнейшее ваше содействие.

– Гм… В чем?

– В розысках Джаича.

– Гм… Ну, хорошо. И чем же я могу быть полезен?

– Мне нужна машина.

– Как?! Опять?! А куда же, разрешите полюбопытствовать, подевалась предыдущая?! Тоже исчезла?! Вместе с Джаичем?

– Отнюдь, и я даже знаю, где она находится. Но меня она больше не устраивает. К тому же ключи от нее остались у Джаича.

– Вы меня со свету сживете! Ей-богу!

– Ну, ну, Горбанюк, не скромничайте, – сказал я и понял, что, очевидно, сейчас здорово напоминаю тому Джаича. А раньше он принимал меня за куда более интеллигентного индивидуума.

Он тяжело вздохнул.

– Когда вам нужна машина?

– Прямо сейчас, – ответил я.

– То есть как? – взвизгнул он. – Это что, шутка такая?

Еще его счастье, что он не добавил «бухгалтерская».

– Максимум через полчаса, – добавил я. – И имейте в виду, мне сейчас не до шуток.

Только так, убеждал я себя. Только за счет максимального нервного и эмоционального напряжения я смогу чего-то добиться.

– Вы ненормальный! – бухтел Горбанюк. – Завтра днем и ни минутой раньше. В конце концов, имею я право на личную жизнь?

– Мы с вами, очевидно, говорим на разных языках, – с прискорбием констатировал я. – Кто-то имеет право на личную жизнь, а кто-то – на личную смерть. Насколько я понял, вы пропустили мимо ушей мою ссылку на Лили?

Он замялся.

– Вы прекрасно знаете, что я не мог это пропустить мимо ушей. Но вы требуете невозможного. Хорошо, завтра утром.

– Желаю спокойной ночи.

Я повесил трубку и снова набрал номер Лили.

– Я сылушаю.

– Это опять Крайский. Лили еще не спит?

– Чорт тэбя побэри! Она уже в постэли.

– Она мне нужна буквально на секунду. Здесь ее указания не выполняются.

Я нажаловался Лили на Горбанюка, уверил ее, что машина непременно нужна сегодня, и опустился на стул в предвкушении результата. И результат не заставил себя ждать. Раздался звонок, клуша подняла трубку и через мгновение передала ее мне.

– Вы еще там? – поинтересовался Горбанюк.

– А где же мне еще, по-вашему, быть? Машина-то до сих пор не подана.

– Я приеду… минут через сорок.

– Хорошо, ваша взяла. Через сорок – так через сорок.

Пока он ехал, мне пришла в голову странная мысль: на Джаича я потратил массу времени и сил, описывая его внешность, повадки, черты характера. А, скажем, Горбанюку уделил всего лишь несколько слов. Предполагалось, что Джаич станет стержневым образом будущего повествования, тогда как берлинский представитель «Гвидона» – фигура случайная, эпизодическая. Но Джаича уже, по всей вероятности, нет в живых, а Горбанюк – вот он, родимый, гонит сейчас для меня машину. Да и вообще появляется на горизонте все чаще и чаще. Не желают преступники считаться с законами жанра. Ни в какую. Теперь мне все время будет казаться, что стоит описать кого-то более подробно, как его тут же и ухлопают. Зачем тогда стараться? Появляется своеобразный комплекс. Да и вообще, есть ли смысл продолжать работать с записями, если и меня самого прихлопнут раньше, чем наступит развязка?

Согласитесь, логика железная. И если вам все же доведется держать в руках зафиксированные на бумаге похождения Миши Крайского, то это только благодаря его неиссякаемому оптимизму.

Горбанюк приехал через сорок минут, как и обещал.

– С легким паром, – приветствовал его я.

Он протянул мне ключи.

– Это машина моей жены, – укоризненно произнес он. – Новый «Твинго» цвета морской волны. Конфетка. Постарайтесь быть с ней поаккуратнее.

– О'кэй. – Я обменял ключи на квитанцию, снятую с «Варбурга». – Заплатите, пожалуйста.

Потом объяснил, где стоит машина.

Он принялся вызывать для себя такси, а я направился к выходу.

– Желаю вам не исчезнуть, – бросил мне вдогонку Горбанюк.

– Во всяком случае для вас это не должно явиться поводом для огорчений. – Я обернулся. – Мы исчезаем, но машины остаются.

«Твинго» действительно был конфеткой, Горбанюк не преувеличивал. Я сел за руль. Разумеется, я нуждался в нем сегодня и только сегодня. Я включил двигатель и помчался на улицу «17 июня».


После того, как надо мной основательно поработала смазливая мулатка по имени Сузи, я почувствовал некоторое облегчение. Управлять «твинго» было одним удовольствием. Еще раз проехав по улице, где стоял «Варбург», и убедившись, что никаких изменений не произошло, я вернулся домой.

Джаича не было.

Малышка встретила меня более чем прохладно. Собственно, она вообще никак не отреагировала на мое появление. Сидела на спортивной сумке Джаича убитая горем и даже не смотрела в мою сторону. Из-за мулатки, естественно.

Обстоятельствами немедленно воспользовался Тролль.

– Я тут, не тратя времени даром, произвел анализ последних событий… Ситуация сложилась тревожная.

– Да что ты говоришь? – съехидничал я.

– Между прочим, хоть ты со свойственным тебе дегенератизмом и отказываешься в это верить, я все же твой друг. И мне совершенно не безразлична твоя дальнейшая судьба.

– Разумеется! Конечно! Если меня… того… то и ты… того…

– Да, – кивнул Тролль, – правила игры у нас простые, как в крестики-нолики. Поэтому я и не хочу, чтобы тебя… того…

– Драпать надо отсюда, – сказал я. – Врангель был вон каким парнем, а тоже драпанул из Крыма, когда понял, что это – осознанная необходимость. Плевать на Лили, на «голых пистолетов», на этих дурацких Сосландов…

– А плейер у тебя с собой?

– Что? – не сразу дошло до меня.

– У тебя плейер с собой?

– Да.

– Тогда вруби Джо Коккера.

Стоило ему это произнести, как хрипы Джо Коккера тут же оглушили меня. И я понял, что никуда не побегу. И что финал в разыгрываемом спектакле может быть действительно печальный.

– Сволочь! – взорвался я. – Так-то ты обо мне печешься?

– Я просто стараюсь сохранить трезвую голову. Ну подумай сам, куда ты сбежишь? Домой? Так там тебя мигом накроют люди Лили. Затеряешься где-нибудь в глубинке нашей могучей и необъятной? Люди Лили разыщут тебя и там. Правда, случится это не сразу, но не думаю, чтобы подобные обстоятельства сделали встречу намного теплее.

– Послушать тебя, так они способны любого из-под земли достать. Почему бы тогда им самостоятельно не разыскать Джаича?

– Увы… – Тролль сделался подчеркнуто серьезным. – Пока ты здесь и создаешь хотя бы видимость работы, условия контракта соблюдаются. Но стоит тебе сделать ноги, и «Гвидон» будет вынужден расписаться в своей полной несостоятельности. А Лили, насколько тебе известно, к выполнению договорных обязательств относится трепетно.

– И что же мне теперь делать? – поинтересовался я.

На мордочке у Тролля расплылась довольная улыбка. Еще бы! Ведь раньше я и слушать его не желал, а теперь даже спрашиваю, что делать. Он разбежался, сделал сальто в воздухе и приземлился ко мне на колени.

– Только полная концентрация! – потребовал я.

– Естественно.

– Итак, что будем делать?

– Для начала нужно найти Джаича.

– Очень оригинальная мысль. А тебе не приходило в голову, что его уже давно где-нибудь закопали?

– Ну, значит, нужно разыскать его останки. Дело в том, что, зацепившись за какое-либо звено цепочки, ты размотаешь ее затем всю до конца.

– У Джаича было опыта и возможностей куда больше. И то с ним разобрались! Чего же ты требуешь от меня?

– Думаю, Джаича подвела излишняя самоуверенность. Не стоит так уж его обожествлять. Для начала нужно понять, что же произошло. Ты уже как-то пытался себе это объяснить?

– Я знаю, что он вышел из пивной где-то около двенадцати ночи, но в машину так и не сел. Еще я знаю, что именно в эту ночь в магазин к Юрико очередной раз нагрянули злоумышленники. Об остальном догадаться несложно. Джаич заметил их и попытался задержать, но те оказались хитрее или сильнее. Тем более, у Джаича не было с собой оружия.

– Если не считать скакалки.

– Тоже мне, оружие!

Я подошел к Малышке и вежливо попросил ее пересесть. Она молча подчинилась, все такая же, убитая горем. Я открыл сумку Джаича, извлек из-под груды «Партагаза» пистолет и потряс им в воздухе.

– Вот это – оружие.

– Но ведь он говорил, что в его руках скакалка – более мощное оружие, чем пистолет.

– Говорил! Он много чего говорил! Только где он теперь? Тролль с неодобрением посмотрел на меня.

– Не нужно бросаться в другую крайность и думать о партнере хуже, чем он есть. Все же Джаич достаточно осторожный и рассудительный человек. Не забывай, что за ним – школа КГБ, а это что-то да значит. Он бы не кинулся сломя голову задерживать преступников, не взвесив предварительно своих сил, – здесь нечто иное.

– Что же?

– Его выследили, схватили и уже затем забрались к Юрико. Вероятнее всего, на него напали, когда он направлялся к машине. Преступникам было известно, кого следует искать. А это означает, что один из антикварщиков, с которыми вы беседовали, связан с бандой. Или является участником этой банды.

– Почему же в таком случае они до сих пор не добрались до меня?

– Ну, тут могут быть разные объяснения. К примеру, они не предполагали, что ты скроешь от семьи Сосланд исчезновение Джаича. Этой акцией они рассчитывали запугать антикварщиков еще больше. Это, по всей вероятности, и являлось задумкой. Мол, вы дерзнули обратиться за помощью? Извольте видеть, что произошло. Ваш ландскнехт словно сквозь землю провалился, а мы – вот они родимые. Красим иконки как ни в чем не бывало.

– М-да…

– Можно объяснить и иначе.

– Как?

– Джаича они побаивались, а тебя и в грош не ставят.

– Меня бы это, между прочим, вполне устроило.

– Ни грамма самолюбия, – констатировал Тролль. – Ну да ладно. Как бы там ни было, этим можно воспользоваться. Среди тех, с кем вы беседовали в магазине, был по крайней мере наводчик. Из этого и следует исходить.

– Кстати, Джаич тоже утверждал, что по наиболее вероятной версии основным действующим лицом является антикварщик.

– Вот видишь. А дураком он ведь не был. Не был ведь?

– Пожалуй, нет, – выдавил я из себя.

– Могу прибавить к сказанному еще один довод: сигнализация. Насколько я понял, во всех магазинах она однотипная. И любой из антикварщиков имел возможность вдоволь с ней поэкспериментировать.

– Но кто именно? – простонал я.

– А вот над этим следует поразмыслить. Тащи сюда записи.

Было видно, что Тролль находится в предвкушении чего-то архиприятного. Все-таки жаль, что он – фантом. В противном случае сплавил бы ему всю эту бредятину, и он бы еще спасибо сказал.

Я раскрыл блокнот.

– Первым номером выступает Октавиан Сидоров, – объявил я. – Наш с тобой соотечественник.

– Кроме Малышки, у меня нет соотечественников, – отозвался Тролль. – Моя родина – это твое сознание.

– О'кэй, – согласился я. – Итак, Октавиан Сидоров. Что мы знаем об Октавиане Сидорове?… Почти ни хрена не знаем. Впрочем, как и обо всех остальных. Дурацкая это затея.

– И все же, – настаивал Тролль.

Я подчинился. Всю свою ярость и энергию я уже выплеснул сегодня на бедного Горбанюка. Теперь из меня можно было веревки вить.

– Ну, он сказал, что ничего не знает. И что это не его забота, а полиции. И что в ближайшее время он собирается сбежать куда-нибудь на Канарские острова, а там – хоть трава не расти.

– Давно он здесь?

– Девятнадцать лет. Приехал из Киева, откуда вывез приличный капиталец. И где, как видно, успел пограбить от души.

– Ты знаешь, я думаю, что это не он, – сказал мне Тролль.

– Почему?

– Он ведь собирается на Канарские острова, а будь он наводчиком или, тем более, активным действующим лицом – на фига они ему нужны? Он здесь должен находиться.

– В принципе, логично, – согласился я. – А вдруг он – самый главный босс? Будет себе кейфовать на Канарских островах и отдавать распоряжения по радиотелефону.

– Он похож на такого босса?

– Внешне нет. А там – кто его знает.

Тролль задумался.

– Не вяжется, – наконец, сказал он. – Если в этом деле имеется самый главный босс, он и сейчас распоряжения отдает по радиотелефону.

– Ну, если с Сидоровым мы покончили, то следующим идет Марк Немировский. Тоже наш, то бишь – мой, соотечественник. Сюда приехал из Израиля. По поводу своих ближайших планов темнит, однако именно ему принадлежит идея взбесившегося конкурента. Очевидно, это не он, иначе какой ему смысл наводить нас на правильное решение?

– Чтобы такие валенки, как ты, тут же исключили его из числа подозреваемых. Идея ведь не бог весть какая. Мы бы и без него как-нибудь допетрили.

– Еще он сказал, что догадывается, кто бы это мог быть, но с нами поделиться пока не может, поскольку у него нет конкретных доказательств.

– Так и сказал: «пока»?

– Да.

– Точно?

Я еще раз пробежал глазами записи.

– Совершенно точно.

– В таком случае шансы, что это – он, существенно падают. Тем более, что со своими планами на будущее он темнил, а преступник бы рассказал охотно и с мельчайшими подробностями. Можно даже надеяться, что именно Немировский поможет нам вычислить преступников. Если к тому времени мы сами не управимся.

– Номер три – Артур Ризе, – продолжал я. – В Берлине владеет тремя магазинами. Говорит, что собирается работать дальше как ни в чем не бывало. Дескать, он – фаталист. Если ему что-то написано на роду, то это и произойдет, как ни выкручивайся. И еще у него есть цветная наколка на руке. Будто у уголовника.

– А что на наколке?

– Если я правильно понял, Мадонна с младенцем. Конечно, возможны и другие варианты. К примеру, его супруга с сыном.

– Это не он, – решил Тролль.

– Ты хочешь сказать, что если у человека на руке – наколка Мадонны с младенцем, то он не может быть преступником?

– Отнюдь. Просто будь у него рыльце в пушку, он бы демонстрировал страх. А он заявил, что планирует и дальше вести себя, как ни в чем не бывало, и что ему наплевать.

– Что ж, с точки зрения психологии весьма логично. Круг подозреваемых катастрофически сужается. Четвертым у нас – Отто Горовиц. Он из Гамбурга, к тому же большой фантазер. Считает, что в магазины проникает невидимка. Никто его, мол, не видел, и аппаратура ни разу не смогла зафиксировать.

– Это он серьезно?

– Похоже.

– Тогда он просто ненормальный! Конечно, если не издевался над вами. Такой бы моментально засыпался, прими он в чем-либо участие.

– Трудно сказать. Возможно, как раз таких типов тяжелее всего изловить. Тем более, что с этими невидимками он мог и действительно ваньку валять.

– М-да, темная лошадка…

– Вот-вот! – воскликнул я. – Юрико так про него и сказал: «Темная лошадка».

Я начал проникаться все большим доверием к фантому.

– А какова его реакция на происходящее? Его ближайшие планы? – поинтересовался Тролль.

– На этот счет не было сказано ничего определенного. Мол, еще не решил.

– Не нравится мне этот Горовиц.

– Значит, имеем подозреваемого номер один?

– Можно считать, что так.

– Наконец-то! Следующими идут два приятеля: Вилли Гройпнер и Карлхайнц Бреме. Тоже, нужно отметить, фантазеры те еще. Лепили горбатого по поводу какой-то культурно-криминальной группы «Фокстрот» и некого преступника по прозвищу Дервиш. Он же – Шаман. Он же – Колдун. Якобы получили эту информацию из конфиденциального источника в Париже.

– Значит, у них есть связи с Парижем?

– Выходит, что есть.

– Не нравятся мне эти приятели.

Тролль встал на голову.

– Немедленно прекрати! – потребовал я.

– А, может, мне так лучше думается? – Тролль наморщил лобик. – Нельзя исключать, что культурно-криминальная группа «Фокстрот» – это они и есть. Причем, кличка одного – Дервиш, другого – Шаман, а третьего их напарника, которого мы пока еще не знаем, – Колдун. Что скажешь?

– У тебя с фантазией дело обстоит не хуже, чем у Отто Горовица. Не удивлюсь, если Колдуном в итоге окажешься ты.

– Ха-ха-ха!

– Не расслабляйся!

– Хорошо.

– Записываем и их в подозреваемые?

– А что они собираются делать в ближайшее время?

– Спрятаться как можно надежнее. Куда именно – естественно, не уточняли.

– Записываем.

– Правда, Юрико охарактеризовал их, как наиболее приятных людей из всех берлинских антикварщиков.

– Тем более записываем.

– Дальше идет Анатолий Косых. Приперся со своей женой-красавицей, сексуальным чудовищем. Этому чудовищу, видите ли, страшно остаться одному, если супруга ее ненароком укокошат. Тот, правда, справедливо возражал, что со своими физическими данными она не пропадет. И я охотно к нему присоединяюсь… – Я посмотрел на Малышку и замолчал. – Вообще, этот Косых явно не тот, кого мы ищем. Во-первых, он пьет, во-вторых, у него на уме только его жена. Ну а в третьих, и это – самое главное, когда он говорил, что в случае его гибели она не пропадет, я видел, что он и впрямь допускает такую возможность. Причем, именно в том контексте, о котором идет речь.

– А, может быть, он просто хороший актер?

– Конечно, теоретически все возможно. Возможно даже в нем пропадает Де Ниро или Аль Пачино. Но с учетом того уровня допущений, с которым вынуждены в настоящий момент работать мы, это предположение отпадает. Иначе нам придется подозревать всех подряд, и круг замкнется. Тогда уж лучше сидеть и ждать, пока преступники не перехлопают всех антикварщиков, кроме последнего, и станет ясно, что это именно он и есть.

– Между прочим, хорошая идея, – заметил Тролль. – Единственный ее недостаток заключается в том, что, придерживаясь подобной тактики, мы не выполним своих обязательств по отношению к клиенту. Я предлагаю договориться о следующем: в принципе, мы подозреваем, разумеется, всех. Но с разной степенью вероятности. И отрабатываем версии с оглядкой именно на этот коэффициент.

Я согласился. Обсуждение остальных действующих лиц происходило в том же духе и закончилось со следующим результатом: наибольший коюффициент – у Отто Горовица. Второе и третье места поделили Гройпнер с Бреме. Далее с большим отрывом следовала Барбара Штилике, как человек, недавно переехавший сюда из Парижа. Потом плотной группой шли все остальные. Причем, наряду с прочими в эту группу был включен и Юрико.

– А что, – сказал Тролль. – Ведь это не он обратился к нам, а его мамаша, которая, разумеется, ни о чем не подозревает. Когда Юрико стало известно о ее поступке, то поначалу он рассвирепел, а потом понял, что это неплохая возможность отвести от себя подозрение.

Очень весело! Веселее не бывает!! Подозреваются все!!!

– И как теперь мы можем использовать эту стряпню? – поинтересовался я.

– То есть? – не понял Тролль. – С завтрашнего же дня ты начинаешь плотную слежку за Отто Горовицем.

– А если это не он?

– Если это не он, то через несколько дней переключишься на Бреме с Гройпнером.

– Ну, эдак Джаичу точно каюк придет. Даже если сейчас он еще жив.

– К сожалению, больше мы ничего не можем сделать.

Тут я вспомнил, что уже восемь часов не ел, и отправился на кухню, где без особого аппетита сжевал еще один кусок пиццы. Неожиданно мне так захотелось посидеть в «Блудном сыне», что на глазах даже слезы выступили.

Появилась Малышка.

– Ты очень плохо питаешься, – буркнула она.

– Смешно заботиться о пищеварении, когда из тебя все время норовят кишки выпустить.

– Мой бедный мальчик.

– Послушай, Малышка, давай договоримся: мулатки не в счет.

– Я никогда не была расистской.

– Я тоже. Но все-таки мулатки не в счет. О'кэй?

С этими словами я пошел в чуланчик и улегся спать, предварительно положив «Макарова» под подушку.


Утром меня разбудил звонок Горбанюка.

– Третий готов, – сообщил он.

– Отто Горовиц? – поинтересовался я, осененный внезапной догадкой.

– Значит, тебе уже все известно?

– Нет, просто когда судьба начинает испытывать меня, она теряет всякое чувство меры.

– Машина в порядке?

– В порядке, в порядке…

Я положил трубку. Все наши вчерашние рассуждения – коту под хвост!

– Основного нашего подозреваемого шлепнули, – сообщил я Троллю.

– Тем лучше, – невозмутимо отозвался тот. – Они сэкономили нам несколько дней работы. Теперь ты сразу же сможешь переключиться на Гройпнера и Бреме.

Я извлек из-под подушки пистолет и потряс им в воздухе…

– Горовиц, Гройпнер – все это химеры. Вообще еще неизвестно, выследил ли кто-нибудь Джаича или он сам неудачно попытался кого-то задержать. Единственная конкретная информация, которой мы располагаем, это пистолет прапорщика Никодимова. Этим и нужно заняться.

Я погулял с Саймоном, затем съездил на «Сэксише» штрассе к «голым пистолетам». С утра у них было прибрано. На полу – ни единой мятой банки. Но портативные компьютеры уже находились в состоянии боевой готовности. Я вспомнил, как Лили чуть ли не насильно пыталась заставить меня написать лучше любого из них, и горько усмехнулся. Когда одного бывшего фронтовика спросили: «Вы умеете писать тушью?», он отрицательно покачал головой: «Я умею писать кровью».

«Голые пистолеты» в принципе одобрили мой план действий, хотя одобрять или не одобрять не входило в их компетенцию. Их делом было фиксировать происходящее, преломляя его через призму собственного сознания. Я выпил у них две чашки черного кофе и разжился географическим атласом бывших восточно-германских земель.

И все же прежде, чем ехать в Вюнсдорф, я попытался разыскать Павлинову. Где она жила мне не было известно. Но у меня в блокноте имелся адрес магазина, принадлежащего Жопесу, и я отправился туда.

Лучше бы я этого не делал. Я-то надеялся, что в Павлиновой заговорит жалость к своему бывшему соратнику или что ее начальство проявит живой и непосредственный интерес к повороту событий. И что они активно вмешаются, борясь за его жизнь. Конечно, то, что он рассказал мне о подлинной роли Павлиновой, могло в какой-то степени дискредитировать его в глазах бывших коллег. Но я посчитал, что лучше живой дискредитированный капитан Болин, чем недискредитированный мертвый. Может быть, какая-либо из пружин, на которые я рассчитывал, и сработала бы в итоге, доведись мне поговорить непосредственно с Павлиновой. Но это как раз у меня и не получилось.

Во-первых, Жопес не сразу меня узнал. Пришлось минут пять простоять, задрав к объективу видеокамеры голову (у него была точно такая же система, как и у Юрико) и вести переговоры через домофон. Наконец, замок щелкнул, и я попал внутрь.

– Ну, как продвигается расследование? – поинтересовался Жопес.

Было видно, что он здорово напуган убийством Отто Горовица.

– Все идет по плану, – успокоил я его.

– Игра пошла, как говорится, не на жизнь, а на смерть?

– Да уж… Г-м… Мне нужно срочно переговорить с госпожой Павлиновой. С глазу на глаз…

Не добавь я этого «с глазу на глаз», может еще все и обошлось бы. И не заревел бы он как буйвол. И не покраснел бы как помидор.

– Ах, вот оно что!!! – благим матом ревел он. – Теперь этому захотелось поговорить с ней с глазу на глаз! Что, тому понравилось?! Тут людей убивают, а им лишь бы… Типичные советские менты! А если вместо «с глазу на глаз» просто в глаз? Устраивает?

– Мне нужно поговорить с ней по делу, – произнес я, тем самым внеся весомый вклад в повсеместное торжество глупости на земле.

– Наедине?

– Да, наедине.

– Пошел вон отсюда, ментяра поганый! Она здесь вообще ни при чем! Понял?! Обратитесь к жене Косых. Там вы получите куда более конфиденциальную информацию.

Сопровождаемый этим любопытным напутствием, я выскочил из дома. Рядом с лавкой Жопеса находился продовольственный магазин, что оказалось весьма кстати. Я накупил там печенья и «Фанты» в дорогу и отправился в Вюнсдорф.

Поскольку о Никодимове и Гунько мне ровным счетом ничего не было известно, за исключением того, что по званию оба прапорщики и что их часть находится в Вюнсдорфе, нужно было разработать какой-либо приемлемый план действий. Так что мне было чем заняться в пути. Однако голову ничего конструктивного так и не посетило.

По прибытии на место к тому же выяснилось, что попасть на территорию жилого городка не так уж просто. Он был обнесен довольно высоким забором, а на каждой из проходных дежурили капэпэшники[5], дотошно проверяя у входящих документы. Неподалеку располагался вокзал. Я натолкнулся там на буфет, где приобрел бутылку пятизвездочной «Метаксы». Потом принялся кружить вдоль запретной территории, ища выход из положения (или вход в расположение – как угодно).

Наконец-то мне повезло. С внешней стороны забора находился небольшой деревянный магазинчик, в котором торговали радиоаппаратурой и фототехникой. Я заметил, как двое подростков, зайдя с тыльной стороны магазинчика, не мудрствуя лукаво, подпрыгнули, сделали выход силой и перемахнули через забор. Вскорости их примеру последовали трое мужчин.

Я еще немного поозирался, вышел на исходную позицию, взял ручку портфеля в зубы и тоже сделал прыжок. Не могу сказать, чтобы у меня получилось так же ловко, как у остальных. Я даже испачкал рубашку. Но на заветную территорию все же приземлился.

Оглядевшись, я быстрым шагом направился к ближайшей пешеходной дорожке, откуда выбрался уже на просторную улицу и двинулся в сторону, противоположную КПП.

Подтвердились самые худшие из моих опасений. Жилой городок в Вюнсдорфе представлял собой настоящий город с магазинами, кинотеатрами и даже общественным транспортом. Говорили здесь, правда, по-русски, что было приятно. Но кого и каким образом я должен был здесь разыскать?

Я остановился возле большого продовольственного магазина и принялся надоедать прохожим.

– Где я могу найти прапорщика Никодимова?

Наверное, я напоминал нищего на паперти, который вместо милостыни выпрашивает Б-г его знает что. Никто не хотел подать. Все пожимали плечами и говорили, что понятия не имеют.

Наконец подвернулся один молодой лейтенантик, который с интересом уставился на меня.

– Никодимов и Гунько? – переспросил он.

– Какой Гунько? – притворился я. – Причем здесь Гунько? Не знаю я ни о каком Гунько.

– Ну да, Никодимов и Гунько, – покачал головой лейтенантик. – Так их давно уже здесь нет. Не повезло тебе.

– Как, давно?! – ахнул я.

И получилось у меня достаточно натурально. С перепугу, наверное.

– Ну, не то, чтобы очень давно, но уж порядком, – поправился лейтенантик. – А что, тебе переночевать негде?

– Да нет, тут другое дело. Мне одну вещицу нужно передать… Его подруга просила… А, может, кто из его друзей остался?

– Какая подруга? – заинтересовался лейтенант. – У него, вроде, жена была.

– То-то и оно. Была жена, а есть еще и подруга. Понимаешь?…

Лейтенант усмехнулся.

– А какую вещь? – поинтересовался он.

– Сам не знаю, пакет запечатан… Говно, наверное, какое-нибудь… Но обязательно просила передать.

Лейтенантик задумался, потом развел руками.

– Вряд ли кто-либо из наших сейчас имеет с ним контакт. Слинял он отсюда, понимаешь? Попробуй обратиться к прапорщику Белецкому, но не думаю…

– А где его найти?

Лейтенант объяснил на пальцах, поскольку улицы в городке не имели названий. Существовали лишь номера домов.

Я пошел в указанном направлении, и меня ни на минуту не покидало ощущение нереальности происходящего. Вокруг были русские лица и русский говор, но одежду люди носили качественную, магазины ломились от товаров с ценами, доступными практически каждому, а на лицах у большинства играли улыбки. Город-солнце! Ну, прямо-таки, сон наяву!

Прапорщика Белецкого я застал за просмотром видеокассеты. Какие-то бравые ребята крошили друг другу черепа, а прапорщик Белецкий, не отрываясь от экрана, жрал картофельные хлопья и запивал их пивом. В просмотре принимала участие и симпатичная девочка лет одиннадцати, которая тоже ела хлопья, только запивала яблочным соком.

– Меня послала Нина, – объявил я, – подружка Никодимова. У меня для него гостинец.

– Что за Нина? – Белецкий почесал затылок. Разговаривая со мной, он пытался не потерять нить происходящего на экране.

– Переводчица из Берлина. Она сказала, что вы – его лучший друг, и дала мне ваш адрес.

– Ах, Нина! – воскликнул Белецкий и замолчал. Было видно, что он усиленно роется в памяти. – А что, собственно…

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Она просила передать ему одну вещь.

Тут из телевизора послышались вопли и автоматная стрельба, и Белецкий, видимо, отчаявшись успешно сочетать разговор с просмотром видеокассеты, поспешно остановил с помощью пульта дистанционного управления магнитофон.

– Ну папа! – тут же возмущенно воскликнула девочка.

– Пять минут перекур, – отозвался тот.

Девочка раздраженно поджала губы и уставилась в угол.

– Как я могу передать ему вещь, если… эта вота… понятия не имею, где он сейчас находится?

– Жаль. А она надеялась, что хоть вы-то знаете. Я ее дальний родственник. Она втрескалась в него по уши.

– В этого урода?

– Ну, не знаю. Сам я его никогда не видел…

– Да нет, внешне – он ничего. А морально – самый что ни на есть урод.

Белецкий выдвинул одну из полок серванта, порылся в содержимом и протянул мне фотографию, на которой сам он и еще двое мужиков наливались водкой на природе. Все трое были в гимнастерках и трусах.

– Вот это он. – Белецкий ткнул пальцем в белобрысого долговязого парня. – А это – Ярослав Гунько. Они вместе отсюда и дернули.

– Между прочим, таких больше всего и любят, – заметил я, разглядывая фотографию.

– Это точно.

– Так вам ничего о нем не известно?

– С тех пор, как они слиняли отсюда, – ничего.

– Жаль. Тогда передаю гостинец вам, как лучшему другу. Не возвращать же назад.

– А что там?

– Пятизвездочная «Метакса» – привет из солнечной Греции.

– Так эта баба, твоя родственница, сейчас в Греции?

– Нет, баба в Берлине, – уточнил я. – «Метакса» из Греции.

Нельзя сказать, чтобы в его глазах появился какой-то особенно голодный блеск, но и отвращения тоже не возникло. Он взял бутылку и взвесил ее на ладони.

– Ну так прямо сейчас и оприходуем, – сказал он. – Садись. Есть помидорчики, салями.

– Пять минут уже прошло, – с вызовом заявила девочка.

– Настя, пойди-ка погуляй.

– Так я и знала!!!

– Вольно! – скомандовал Белецкий. – Тридцать секунд на сборы.

Он быстро соорудил стол, поставил рюмки и две неначатые банки пива.

– К сожалению, я за рулем, – пробормотал я.

– Это не страшно, – успокоил он меня. – Немцы допускают… эта вота… за рулем принятие спиртного. А машина-то какая?

– «Твинго».

– Это что еще за фигня? Японская?

– Французская, насколько я знаю.

– А, это… эта вота… консервная банка?

– Все они в каком-то роде консервные банки.

– Не скажи. «Жигуль», в принципе, неплохая машина. «Мерседес» тоже.

Мы разделались с литром «Метаксы» и выпили по три банки пива. Методом «шпок». Словно это и не «Метакса» вовсе, а самая обыкновенная русская водяра. Потом пришла Настя, и мы начали досматривать фильм, в котором одни молодцы сражались с другими за обладание секретным оружием. Фильм все никак не желал заканчиваться, и я уже начал очень этому удивляться, когда неожиданно выяснилось, что я сплю. Вернее, что я спал и только сейчас проснулся.

Я сел на диване, еще совершенно пьяный, и замотал головой. А рядом Белецкий ругался с Настей из-за телевизора.

– Нельзя… эта вота… за один день пересмотреть четыре видеокассеты! – орал он.

– Кто сказал?! – орала она ему в ответ.

– Я сказал!

– А пошел ты!.. Своими солдатиками будешь командовать!

Они стояли, сжав кулаки и остервенело уставившись друг на друга.

– О, проснулся, – сказал Белецкий, поворачиваясь ко мне. – Ну, как самочувствие?

– Сейчас поеду, – пробормотал я.

– Да нет, ты мне не мешаешь. Можешь и переночевать.

– Не могу, меня в Берлине ждут.

– А ты, вообще, кто такой?

– Королев моя фамилия.

– Может опохмелимся, Королев?

В ответ я громко застонал.

– Понятно.

Я взял пустой портфель и направился к выходу. Используя заминку, Настя вставила в видеомагнитофон новую кассету.

– Погоди, Королев, – воскликнул Белецкий. – Скажи своей Нинке, что Никодимов сейчас в Боснии. Бабки, козел, поехал зарабатывать. Так что она вряд ли его когда-нибудь живым дождется. Так и скажи.

– Никодимов в Боснии, – пробормотал я, – а пистолет его здесь, родимый. Тоже подрабатывает.

– Какой пистолет? Ты что, бредишь?

– Брежу, – согласился я.

– А пропуск, воще, на территорию городка у тебя есть?

– Есть.

– Покажи.

– Пошел на хрен.

Я хлопнул дверью с такой силой, что посыпалась штукатурка, и через несколько минут обнаружил себя растянувшимся на полу в парадной. С грехом пополам поднялся, выбрался из подъезда и растворился в ночи.

Честно говоря, совершенно не помню, как, растворившись в ночи, я затем опять материализовывался. Могу лишь отметить, что очнулся я на заднем сидении машины в половине седьмого утра уже с грехом пополам материализованным.


Добравшись до дома – путь мне показался сущим адом, – я позвонил «голым пистолетам» и предоставил подробный отчет прошедшего дня. Честно говоря, поднимаясь по лестнице, я втайне надеялся, что Джаич нашелся и глушит сейчас в кухне пиво как ни в чем не бывало. Или же скачет как козел со своей дурацкой скакалкой. Ни хрена! «Пистолетики» тоже приуныли. После столь многообещающего начала наметился резкий спад. Бравый унтер-офицер Джаич бесследно сгинул, а от ефрейтора Крайского ожидать каких-либо существенных подвижек было слишком оптимистично даже для них.

Чуть позже позвонил Горбанюк.

– Ты где пропадаешь? – набросился он на меня. – Слава Б-гу! Я разыскивал тебя всю ночь напролет.

– Дела были, – хмуро отозвался я. – Я что, уже – обязан перед кем-то отчитываться?

– Да нет… Просто я подумал, что ты тоже… Одним словом, что ты тоже исчез.

– Не исчез пока, как видишь. Вернее, как слышишь. Хе-хе-хе…

– И на том спасибо.

– А зачем это я тебе так срочно понадобился? Опять кого-то из антикварщиков шлепнули?

– Пока Б-г миловал. Просто фрау Сосланд буянит. Требует, наконец, какого-то результата.

– Да пошла она!!!

– Понятно, – вздохнул Горбанюк, – значит, результатов нет. А как там машина?

– Стоит внизу и бьет копытами.

– Я серьезно.

– И я серьезно. Я ведь тебе уже, по-моему, говорил: мы исчезаем, а машины остаются. А вообще-то тебе повезло, что я не исчез, верно? Иначе Лили переложила бы расследование на твои мощные плечи.

– Я – юрист по экономическим вопросам! – взвизгнул Горбанюк.

– А я – бухгалтер.

Судя по тому, как он отчаянно взвизгнул, подобные мысли приходили в голову и к нему. Не зря ведь он всю ночь напролет просидел на телефоне.

Пока мы с ним подобным образом любезничали, Тролль нетерпеливо шастал из угла в угол. Но стоило мне положить трубку, как он тут же попытался взять быка за рога.

– Ну что, убедился в бесплодности этой дурацкой затеи? А что я тебе говорил? Нужно исходить из того, что кто-то из антикварщиков увяз в этом деле по уши. Все эти гуньки, никодимовы, пистолеты…

– Почему же? Мне, например, удалось выяснить, что Никодимов и, очевидно, Гунько – в Боснии. А, значит, оружие свое они продали. Там они наверняка другое получили. Или взяли в бою.

– Ну и что из этого следует?

– А то, что это все же не их художества.

– А чьи?

– Это уже другой вопрос.

Тролль тут же взвился на дыбы.

– Это – единственный вопрос. Понятно? Кто?!!!

У меня и без него после вчерашнего голова ходуном ходила.

– Вот сейчас открою воду в ванной, тогда сразу выяснится, кто?

– У тебя одно на уме, мокрушник чертов!

– Это мы уже проходили.

Я повалился на диван и вроде бы даже успел заснуть, но тут что-то шандарахнуло у самого моего уха. Я подскочил, как ужаленный.

Рядом стоял Тролль с револьвером огромных размеров, не настоящим, естественно, а, как и он сам, воображаемым, но производящим неимоверный грохот. Из дула револьвера вился дымок.

– У тебя что, крыша поехала?! – заорал я.

– А у тебя?! Его товарищ сейчас, может, подыхает где-нибудь, клиентка с пеной у рта требует результата, а он, видите ли, дрыхнет!

– Разве ты не видишь, на кого он похож? – вступилась за меня Малышка. – Способен ли человек в подобном состоянии на что-либо путное?

– Да, вид действительно жалкий, – вынужден был признать Тролль. – Но делать все равно что-то надо безотлагательно.

– Что именно? – уточнил я.

– К примеру, заняться Гройпнером и Бреме.

– А почему не Горовицем?

– Потому что его уже шлепнули.

– Стоит мне заняться Гройпнером и Бреме, как их тоже шлепнут.

– И тем самым подозреваемых останется меньше.

– Вот я и хотел проспать ровно столько, чтобы, когда проснусь, в живых остался только один подозреваемый. Я тебе уже об этом говорил.

– А я тебе тоже говорил, что меня бы это вполне устроило, если бы Юрико при этом остался цел. Ты хочешь, чтобы нашего клиента шлепнули? А его обязательно шлепнут, если он не преступник, разумеется.

– Я мечтаю, чтобы его шлепнули, – сказал я.

– Тогда вруби Джо Коккера.

– О, как ты мне осточертел!

Я выхватил пистолет из-под подушки, бросил его в портфель и выбежал из дому.


Как уже упоминалось ранее, магазины Гройпнера и Бреме были расположены по соседству. В итоге мое наблюдение свелось к следующей схеме: этот на месте, пойду пройдусь туда; этот на месте, пойду пройдусь обратно; этот на месте, пойду пройдусь туда; этот на месте, пойду пройдусь обратно. О! Этого уже нет, нужно немедленно возвращаться назад! О! И этого уже нет! Я долго стоял в растерянности. Хорошо еще, что работали они сперва с девяти до двенадцати, а затем с трех до шести вечера. В шесть часов мне и удалось сесть им на хвост.

Повезло мне необычайно, поскольку оба оказались в автомобиле Гройпнера – бежевой «Тойоте-Короле». Сначала они поужинали в непритязательной забегаловке где-то в районе Александрплац, а я помаленьку превращался в гриль в раскаленном салоне «Твинго». Затем они предприняли пешую прогулку на Мольштрассе. В книжном магазине приобрели карту Берлина. Потом, вернувшись к автомобилю, перегнали его на Фридрихштрассе. Я припарковался на соседней улочке и едва успел заметить, как они нырнули в Дом русско-германской дружбы. Та-ак, русско-германской дружбы – уже интересно.

Приблизившись ко входу, я обратил внимание на большую, пожалуй, излишне красочную афишу, на которой знойный брюнет в экзотическом костюме изогнулся в залихватском прыжке. «Всемирно известный танцор Барри Амарандов! Большие гастроли! Семь дней в Берлине!» – кричала афиша. И, противореча сама себе, выспренне добавляла: «Только у нас! Только сейчас!»

Что ж, сегодня был последний день берлинских гастролей. Я приобрел билет.

Дом русско-германской дружбы представлял собой солидное здание с внушительным холлом, большим уютным залом и множеством дополнительных помещений. Я успел изучить выставку современного русского плаката, полистал несколько томов в магазине русской книги (цены, между прочим, – те еще) и даже заглянул в некий клуб «Диалог», организованный, как выяснилось, русскими эмигрантами. Ни Гройпнер, ни Бреме мне не попадались. Я уже начал было опасаться, как бы мне не пришлось наслаждаться искусством современного танца в гордом одиночестве. Но, видимо, судьба решила надо мной смилостивиться, и после третьего звонка я обнаружил их в зале. И не одних! Между ними устроилась рыжая девица в черном, хорошо облегающем фигуру вечернем платье. Оба обнимали ее за плечи так, что рука Бреме лежала на руке Гройпнера.

Я огляделся по сторонам. Публика, в основном, подобралась нашенская. Нездоровые оживление и возбуждение объяснялись, очевидно, тем, что многие здесь находили знакомых, и им не терпелось продемонстрировать перед ними свою хорошую форму и жизненное преуспеяние. Я и на себе ловил испытывающие взгляды людей, видимо, тщетно пытавшихся вспомнить, не видели ли они меня раньше.

Начался концерт. Вероятно, Барри Амарандов стремился заработать как можно больше денег, поскольку обязанности конферансье он тоже взял на себя. Началу каждого танца предшествовало подробное объяснение, после чего Амарандов исчезал для переодевания и появлялся под музыку в очередном экзотическом наряде. Танцы носили любопытные названия, скажем, «танец павлина» или «танец восходящего солнца», и имели отношение к культуре народов различных стран, чаще – народов отсталых, представителей наиболее глухих районов планеты.

В действительности Амарандов оказался не столь молодым, как это было изображено на афише. Хотя тело, безусловно, было натренировано и содержалось в безукоризненной форме. Работал он – ей-Б-гу! – неплохо. После каждого номера зал разражался шквалом аплодисментов. Но все же меня не оставлял вопрос, сколько ему лет? Лицо сорокалетнего мужчины и тело шестидесятилетнего старика, усиленно занимающегося бодибилдингом.

Видимо, подобный вопрос занимал не только мою бедную голову, поскольку где-то посреди программы Амарандов совершил головокружительнейший трюк в области конферанса, предложив публике самостоятельно определить его возраст. Выкрики с места были самыми разноречивыми: от двадцати пяти до девяноста лет. Продержав публику заинтригованной для того, чтобы атмосфера накалилась до предела, танцор вынужден был приоткрыть завесу: ему – пятьдесят один год.

Недурно! Совсем недурно!

В какой-то момент, правда, сложилось впечатление, что Амарандов повторяется. Пошел «танец фазана». Тут стало сказываться напряжение последних дней, я принялся зевать во весь рот и уже было поднялся, с неодолимым желанием послать все к чертовой матери, когда неожиданно прозвучало:

– ТАНЕЦ ШАМАНА!

Я вздрогнул и снова сел в кресло. Амарандов появился в немыслимом костюме с оперением и под душераздирающие вопли и дробь тамтамов принялся носиться по сцене. Взгляд его сделался особенно недобрым и жестким, как это часто бывает у людей, усердно работающих над собой и добившихся поразительных результатов. Под конец, стоя лицом к залу, он поднял ладони вверх и начал мелко трястись, перекладывая свое тело с одной ноги на другую. Впечатление было потрясающим. Казалось, он стремится загипнотизировать зал. И тут меня обуял ужас: Гройпнер, Бреме и их рыжеволосая спутница одновременно повернулись и выразительно уставились на меня…


В фойе, преодолевая всеобщую толчею, они пробились ко мне. У рыжеволосой в руках покоился букет желтых гладиолусов.

– Ну, как впечатление от концерта? – вежливо полюбопытствовал Гройпнер.

– Весьма впечатляюще. Я с детства обожаю танцы народов мира. Насколько я понял, вы тоже?

– Ну, не всех народов, не всех. Преимущественно тех народов, которые до сих пор сохранили культуру шаманства.

– Причем здесь Амарандов? – без обиняков спросил я.

Здесь рыжеволосая что-то очень быстро заговорила по-французски.

– Пардон, – произнес Бреме, – мы совершенно забыли представить: мадам Изабель Демонжо.

Я вежливо улыбнулся и протянул руку.

– Амарандов здесь при всем. Она говорит, что основная его кличка – Дервиш.

– Откуда ей это известно? – Я с сожалением отпустил нежную, трепетную ладонь.

Бреме обменялся с мадам Демонжо еще несколькими фразами по-французски.

– Известно – и все, – уклончиво проговорил он.

– Весьма убедительно.

– За это время мы успели выяснить, что одновременно существуют как Дервиш, так и группа «Фокстрот», – сообщил Гройпнер. – Оказывается, тогда мы с Бреме оба были правы.

– И Дервиш – главарь «Фокстрота»?

– Что-то в этом роде.

– Но ведь у Амарандова всего лишь одна неделя гастролей В Берлине, – запротестовал я.

– Гастролей – да. Но находится он здесь уже давно. Предыдущие гастроли состоялись в Париже два месяца назад. Это вам ни о чем не говорит?

– А следующие должны состояться в Гамбурге еще через два месяца, – присовокупил Бреме.

– В Гамбурге имеется много антикварных магазинов? – уточнил я.

– Хватает.

– Бред какой-то!

– Но, – сказала француженка, – сю тю…

Гройпнер перебил ее:

– Прошу прощения, мадам, однако думается, у нашего молодого друга сейчас мало времени. Вот вам карта Берлина, мы приобрели ее специально для этого случая. Как говорится, на долгую память.

– И давно вы обнаружили, что я за вами слежу? – угрюмо поинтересовался я.

– Неважно. Главное, что вы появились как раз вовремя. Постарайтесь только в дальнейшем быть осторожнее.

– Не знаете, имеется ли в этом здании запасной выход?

– Нет, но это можно легко выяснить у дежурного.

– Поинтересуйтесь у мадам Демонжо, – попросил я, – не согласится ли она одолжить мне цветы. Понимаю, что это – вопиющая наглость, но я завтра же верну ей точно такие.

Бреме старательно перевел и получил ответ.

– Оказывается, она гладиолусы терпеть не может. Какой удар для бедняги Гройпнера! Так что она торжественно вручает их вам. А в ответ предпочла бы получить желтые розы.

– Договорились, – воскликнул я с энтузиазмом. – Вы еще долго пробудете в Берлине?

Я задал этот вопрос, глядя Изабель прямо в глаза, но предполагалось, что в роли переводчика вновь выступит Бреме. Однако неожиданно Изабель ответила по-русски, старательно выговаривая слова:

– Я буду в Берлине еще один день. Потом возвращаюсь в Париж.

– Откуда вы знаете русский? – поразился я.

– Моя мать была компаньонкой русской графини.

Мы договорились, что я разыщу ее с помощью Карлхайнца Бреме.


Я накоротке пообщался с работником Дома русско-германской дружбы, тыча ему в морду гладиолусами и одновременно выясняя, у какого выхода я имею больше шансов вручить блистательному Амарандову этот букет. Оказалось, что выход на улицу здесь только один. Это значительно облегчало задачу.

Вскоре появился Амарандов, которого поджидал сверкающий боками огромный «Мерседес». За рулем восседал бритый наголо парень в темных очках. Темные очки слегка сбивали с толку, поскольку был уже вечер.

Я швырнул гладиолусы на заднее сиденье и поспешно завел двигатель. На машинах уже были включены габаритные огни, а у меня, между прочим, замечательное зрение, и я по форме и яркости великолепно могу отличить одни габаритные огни от других. Так что я позволил им немножко вырваться вперед, памятуя о том фиаско, которое потерпел во время слежки за Гройпнером и Бреме.

По приемнику я поймал Дизи Гилеспи. Его музыка удачно гармонировала с силуэтом переливающегося неоновой рекламой ночного города.

Вскоре мы оказались на улице «17 июня», где уже выстроилась интернациональная фаланга молодых девиц в неглиже, и я даже успел приметить свою прелестную мулатку, возле которой как раз останавливался носатый очкарик на кабриолете. Но Амарандов и бритоголовый проследовали без остановки мимо всех выставленных напоказ прелестей и свернули куда-то влево. Пришлось – не без некоторого сожаления – проделать тот же маневр. Потом мы долго неслись по дороге, с обеих сторон к которой подступал лес. Я еще не очень хорошо ориентировался в Берлине, и у меня сложилось впечатление, что мы уже давно выбрались за черту города. Наконец, появились какие-то строения – одно-, двух– и даже трехэтажные виллы. Мы еще немного поколесили, прежде чем остановиться в конце небольшой улочки, упиравшейся в лес. Разумеется, я запарковался метров в тридцати от них.

«Мерседес» въехал во двор, под специальный навес, и огни его погасли. Я выбрался из машины и прошелся, попутно разминая ноги. Улица называлась Пауль-Людвиг-Штрассе. Я вернулся к машине, включил лампочку в салоне и, углубившись в изучение подаренной карты, убедился, что мы все еще в Берлине, в районе Ванзее.

Чувствовалось, что народ здесь живет не из бедных. Напротив вилл вдоль дороги выстроились «Роллс-Ройсы», «Порше», последние модели БМВ, «Мерседесов» и даже парочка «Феррари». Я покрутился возле дома, во дворе которого скрылись Амарандов-Дервиш-Шаман-Колдун и его бритоголовый спутник. Дом был двухэтажным с мансардой. Как уже упоминалось, с одной стороны к нему примыкал лес, с другой – проходила линия С-бана, и лишь справа, если стоять к нему лицом, имелся соседний участок. Свет горел только в двух окнах второго этажа и на мансарде. Первый полностью утопал во тьме.

Ни на доме, ни на заборе я не обнаружил номера, и мне пришлось сделать небольшую пробежку вдоль улицы, чтобы вычислить его. Номер пятьдесят четыре. Больше здесь нечего было делать.

Я посидел в «Твинго» с развернутой на коленях картой, соображая, как лучше всего отсюда выбраться. Что бы ни случилось с Джаичем, а адреса нашего он им не выдал, иначе мне бы давно уже пришел каюк. Только вот вопрос, кому «им»? В причастности танцора к делу антикварщиков я совершенно не был уверен. Нельзя же всерьез подозревать человека лишь на том основании, что в его репертуаре имеется танец шамана.

Я медленно поехал вдоль улицы. Черт побери! Мне бы давно уже следовало убраться из Берлина подобру-поздорову. Причем, особенно актуальна вторая часть присказки – поздорову. Но все же что-то держит меня. Страх перед Лили? Вряд ли. И неожиданно я понял, что подсознательно уже давно стремился к этому. Что в моей одинокой и неустроенной жизни как раз подобного-то и не хватало – эфемерности, иллюзорности существования, что ли. Погруженный в окружающие меня дивные реалии, я ощутил себя… наполовину фантомом (наполовинутроллем, наполовинумалышкой). А это в свою очередь давало ощущение внутренней свободы. Ощущения внутренней свободы – вот чего мне всегда не хватало! И из-за этого я завидовал Джаичу. А теперь я тоскую по этой кагэбэшной роже.

Я выбрался на шоссе и понесся к центру города, выхватывая фарами очертания деревьев. Сегодня я не вернусь на улицу «17 июня». Сегодня я в этом совершенно не нуждаюсь.


На следующий день мне неожиданно встретился в городе мой старый приятель Серега Бобров. У нас в компании его называли Бобо. Честно говоря, именно его я меньше всего ожидал здесь увидеть, поскольку он уже много лет всерьез занимался йогой, был совершенно, как говорится, не от мира сего и должен был бы иметь самое отдаленное представление о таких понятиях, как виза, вид на жительство, таможенная декларация и т. п.

Я еще находился под впечатлением утреннего разговора с Горбанюком, когда он, поинтересовавшись для порядка, как поживает машина, сообщил следующее:

– Четвертым оказался Анатолий Косых.

– Черт побери! – Я облизнул пересохшие губы. – Бедняжка Косых таки осталась вдовой!

Правда, как ни старался, мне все же не удалось испытать по этому поводу большого огорчения.

– Снова звонила фрау Сосланд, – продолжал Горбанюк. – Закатила очередную истерику. Кричала, что связалась с проходимцами, которые только и думают, как бы содрать с клиентов три шкуры, не ударяя при этом пальцем о палец. Юрико уже закрыл магазин и находится в бегах. Если подобный звонок повторится, я буду вынужден дать ей твой номер телефона.

– Только попробуй!

– Мне кажется, было бы гораздо хуже, если бы она добралась до Лили.

– Отнюдь! Возможно до Лили, наконец, дошло бы, что я нуждаюсь в поддержке.

Горбанюк помолчал.

– И нет совершенно никакого просвета? – прогундосил он.

– Никакого.

– Даже не намечается?

– Отстань от меня!

– Ладно, созвонимся…

Бобо подвернулся как раз в тот момент, когда я направлялся к «голым пистолетам», дабы поведать им о своих вчерашних похождениях. Он торчал на углу Кантштрассе и Фазаненштрассе и жрал денер-кебаб.

– Серега, какими судьбами?! – набросился я на него. – Я-то думал, что ты сидишь сейчас где-нибудь посреди нечерноземной зоны в глубоком трансе и даже не намереваешься выходить из него. Ведь для йогов, насколько я знаю, важна только пища духовная, а никак не физическая.

– Ошибочка, – проговорил Бобо с набитым ртом. – Йоги как раз уделяют особое значение культуре питания. А какая может быть культура питания без самого питания? В России скоро настанут для йогов совершенно невыносимые времена. Но сам я, между прочим, от йоги давно отошел. Я разрабатываю собственное учение.

– Ого! И много у тебя учеников?

– Пока ни одного. Я пишу книгу. Вот когда я ее напишу и опубликую, учеников появится хоть отбавляй.

– Ты здесь в гостях?

– Я тут живу. В России я бы не смог написать ни строчки.

– Вот интересно, – заметил я, – ты пишешь книгу, и я пишу книгу.

Потом я обратил внимание на то, что остановил машину в неположенном месте, и заторопился.

– Серега, нашу встречу непременно нужно обмыть. Дай мне свой адрес, я за тобой заеду.

– Когда?

– Сегодня же.

– Только не позднее шести часов, а то в девять я уже должен быть в постели.

– Договорились.

Он протянул мне визитную карточку. Создавалось впечатление, что у любого жителя Германии в любое время суток имеется наготове визитная карточка. Сначала я сунул ее в карман, а потом, вспомнив наставления Джаича, вызубрил содержание наизусть, а визитку порвал. Иди знай, что со мной приключится завтра. Зачем подвергать человека опасности?

Я достиг «Сэксише» штрассе и потешил рассказом о Дервише «голых пистолетов». Они поинтересовались, чем я собираюсь теперь заняться. Я честно ответил, что пока не знаю, и в свою очередь поинтересовался, могут ли они выяснить, кому принадлежит дом по адресу Пауль-Людвиг-Штрассе 54. Оказалось, что это не так-то просто – Датенсцчутзгесетз, чтоб его! Курт Трахтенберг взялся все же пособить, ничего определенного при этом не обещая.

Было уже достаточно жарко, и я успел влить в себя несколько банок кока-колы. Поскольку четкого плана действий на ближайшее время и в самом деле не имелось, я решил, что неплохо бы заняться женщинами: Мариной Косых и Изабель Демонжо. Не мешало, разумеется, отыскать и Павлинову, но путь к ней лежал через Жопеса, а общаться с ним не было ни малейшего желания.

Ничего приятного не сулило мне и общение с госпожой Сосланд. Я позвонил Бреме и взял координаты Изабель и Марины. Он поинтересовался результатами моих вчерашних усилий, и я ответил, что пока ничем не могу похвастаться.

Неожиданно я почувствовал себя одиноким гладиатором на арене, перед которым – банда врагов-невидимок, а вокруг – волнующееся море болельщиков. Всех лишь интересовало, как продвигается расследование: «голых пистолетов», Горбанюка, Гройпнера и Бреме, семью Сосланд, остальных уцелевших до настоящего времени антикварщиков. Лили Лидок, наконец. Бреме сообщил мне, что практически все, за исключением Артура Ризе, решили уйти в подполье. Я, мол, и сейчас застал его чисто случайно. Они будут сидеть в своих законспирированных норах и следить за тем, как разворачиваются события на ристалище. Октавиану Сидорову, к примеру, кто-нибудь сообщит об этом на Канарские острова: «Крайский еще подает какие-то признаки жизни. Представляете? Но, похоже, его песенка спета. Так что лучше окончательно сматывать удочки.» Октавиан Сидоров позволит в ответ пару глубокомысленных замечаний и вновь погрузит свое безобразное тело в бассейн с лазурной водой…

Марина Косых обитала в большом доме с весьма замысловатой планировкой. Скажем, для того, чтобы попасть к ней в квартиру, нужно было сначала на лифте подняться на седьмой этаж, а затем по лестнице, уже составной частью входившей в квартиру, на три пролета спуститься вниз. Я бы, наверное, и не понял, что лестница непосредственно относится к квартире, если бы она не вывела меня сразу в просторный холл.

Хозяйку я застал в умопомрачительной позе. Она стояла на четвереньках на большом персидском ковре и что-то высматривала под конструкцией, состоящей из черных досок и хромированных труб. У меня алчно затрепетали ноздри.

– Алло! – хрипло произнес я.

Она посмотрела на меня, словно на привидение, как будто с кем-то другим три минуты назад разговаривала по домофону.

– У вас всегда открыта дверь наверху? – поинтересовался я.

Она все еще стояла на четвереньках, и у нее было такое выражение на лице, словно она упорно старается постичь смысл моих слов.

– Нет, я же открыла ее специально для вас! – наконец, спохватилась она.

– Можно куда-нибудь присесть?

– Конечно. – Она поднялась. – Куда хотите.

На ней были короткие джинсовые шортики и джинсовая же рубашка, спереди завязанная на узел. Ей-Б-гу, как ни старайся, я просто не в состоянии был скорбеть о безвременной кончине ее супруга.

В гостиной стоял кожаный гарнитур 3-2-1. Я уселся в 3, а она – напротив меня в 1.

– Случилось то, чего я опасалась больше всего на свете: я осталась одна, – проговорила она.

– А где сейчас тело?

Вопрос дурацкий, но неожиданный. Она захихикала, однако тут же, взяв себя в руки, проштемпелевала лицо серьезным выражением.

– Тело в морге. Здесь, как оказалось, с похоронами не торопятся. Панихида состоится лишь через месяц, представляете? Но меня заверили, что морги здесь отменные и что он за это время нисколечко не… испортится.

– Вы хотите сказать, что и Фридрих Бенеке, и Михаэль Крон, и Отто Горовиц тоже еще находятся в морге?

– Не знаю. Наверное.

Мне вспомнилась мрачная шутка Джаича по поводу того, что, если антикварщики не захотят собраться у Юрико, их соберут потом в морге. Как выяснилось на практике, одно не исключало другого.

– А муж делился с вами своими… производственными проблемами?

– Мы ведь поженились совсем недавно. Можно сказать, что с тех пор он делами практически и не занимался. Уже началась эта охота на торговцев антиквариатом, эта травля, так что…

– А как вы познакомились?

Она с вызовом посмотрела на меня.

– Это тоже требуется для вашего расследования?

– Не всегда заранее удается предугадать, что может пригодиться, а что нет.

– Ладно. – Марина уселась поудобнее, поджав под себя ноги. – Я ему написала. Адрес дала мне подруга. Сказала, что если я хочу жить по-человечески, нужно искать мужа за бугром. Напиши, приложи пару своих фотографий. Сама знаешь каких.

– А каких?

Марина хмыкнула, затем соскользнула с кресла и скрылась в одном из украшавших холл арочных проемов. Тут же возвратилась с двумя цветными фотографиями. На одной из них она была снята в мужской рубашке, в наиболее выгодной степени демонстрировавшей стройные загорелые ноги. На другой – на каком-то пляже в одних лишь плавках. Плавки были цвета морской волны, от матерчатого треугольника две веревочки взлетали высоко наверх, сладострастно огибая бедра. Грудь была обнажена, на ней виднелись капельки воды.

– Как я его понимаю! – воскликнул я.

– Это следует расценивать как комплимент?

– Увы, хотя я прекрасно понимаю, что расточение комплиментов – не самый короткий путь к вашему сердцу. Таких женщин, как вы, комплиментами не проймешь. Ведь вы получаете их от воздыхателей в невообразимом количестве. Напротив, если проявить по отношению к вам некоторое безразличие, граничащее, простите, с хамством, то шансы значительно возрастут.

– Любопытная теория. – Она улыбнулась. – Из этого следует, что вам хотелось бы мне нахамить?

– Хотелось бы, – признался я, – но не получается.

– Жаль, у меня появилось бы больше твердости в намерении выставить вас за дверь. Я ведь сразу поняла, что вы явились сюда не как детектив.

– И это вас оскорбляет?

– Нисколько. Просто вам не терпится, чтобы я улеглась с вами в постель, а я не могу.

У меня мигом пересохла гортань. Точно так же, как утром, когда я впервые услышал, что Анатолия Косых уже нет в живых.

– Почему? – прохрипел я.

– Потому что у меня только что умер супруг, а я не могу, как это говорится в анекдоте, «медленно и печально».

Значит она все же питала к мужу какую-то долю симпатии! У меня чуть было не вырвалось: завидую вашему супругу.

– Он был убит, как и все остальные: застрелен, стоя на коленях?

– Не знаю, еще не готово заключение экспертизы.

– Ну и что вы намерены теперь делать?

– Жить. Для начала, конечно, нужно выучить немецкий язык.

– Он вам оставил какие-нибудь средства к существованию?

– О, да!

– На этот счет имеется завещание?

– Конечно, он ведь предполагал, что все может закончиться именно так. Он чувствовал.

– А другие наследники? Существуют они в природе?

– Послушайте, – в ее голосе зазвучало раздражение. – Зачем вам все это нужно?

– Я ведь уже говорил, что…

– …никогда не узнаешь заранее, что именно потом может пригодиться, – докончила она за меня.

– Совершенно верно.

– Да, имеются и другие наследники, но основную часть своего состояния он завещал мне. – Внезапно она сделалась холодной, как Млечный Путь. – Теперь вы скажете, что у меня были личные основания желать его смерти, и, поскольку я не захотела лечь с вами в постель, потратите максимум усилий, чтобы доказать мою причастность к убийству.

– Напрасно вы так, – сказал я оскорблено. – Убийство вашего мужа – лишь одно в целой серии кровавых преступлений. Никому и в голову не придет вас обвинять. Хотя, конечно… – я запнулся. – Может возникнуть мнение, что вы решили воспользоваться благоприятной ситуацией и…

– Так я и знала! – с яростью прокричала она.

Я еще раз взглянул на фотографии.

– Нужно дождаться результатов экспертизы. Если выяснится, что Анатолия Косых убили из того же оружия, что и остальных, с вас полностью снимут всякие подозрения.

– А если нет?

– Если нет, то, пожалуйста… – Я выдернул листок из блокнота и написал свой адрес на Паризэ штрассе. – Будут какие-нибудь проблемы – обращайтесь.

– А телефона у вас нет?

Я поколебался.

– Телефона нет. – Мне захотелось, чтобы, если уж во мне появится необходимость, она явилась сама.

Мы распрощались.


В поисках желтых роз я обошел по крайней мере пять цветочных магазинов. Наконец у меня в руках оказался приличный букет, и можно было с чистой совестью появиться в гостинице «Черчилль», где остановилась Изабель.

Я ее не застал. Разыскав в книге фамилию Демонжо, портье скользнул взглядом по доске с ключами и отрицательно покачал головой. Я расстроился. Сегодня был явно не мой день.

Послонявшись с букетом роз по близлежащим торговым точкам, я забрел в Гастдтте[6], где слопал какой-то странный рассольник, запив его пивом, и еще раз повздыхал о превосходной кухне «Блудного сына» Потом предпринял вторую попытку повидаться с Изабель. Однако портье, в этот раз даже не взглянув на доску с ключами, состроил отрицательную мину. Я вздохнул. Розы уже утрачивали свою первозданную свежесть.

Я повернулся, чтобы уйти, и тут же столкнулся со своей мадам. Она была в легком желтом платье и шляпке, особенно удачно оттеняющей необычный цвет ее волос. Только желтых роз ей и не хватало.

– О, господин Мегрэ! – воскликнула она. – Русский Мегрэ. Кого я знаю из русских мегрэ? – Она напрягла память. – Майор Пронин! Верно?

– Еще удивительно, что вы вообще слыхали это имя.

– Я очень люблю русскую литературу и русский народный фольклор.

– Тогда мы могли бы найти много общих тем для разговора.

Она огляделась по сторонам.

– Поговорим здесь?

В последний момент мне удалось подавить возглас разочарования. Сегодня не мой день! Не мой! Не мой! Но потом в голову пришла спасительная идея.

– А цветы! Розы нужно немедленно поставить в воду, иначе они завянут.

– Верно, – согласилась она. – Придется подняться в номер.

Комната у нее была достаточно скромной: без балкона и ванной. Имелись только туалет и душ. Мебель – светлая, на полу – ковровое покрытие серого цвета в крапинку. Она наполнила водой вазу, скучавшую на письменном столе, и опустила в нее цветы.

– Выпьем чего-нибудь? – предложила она.

– С удовольствием.

В баре нашлась бутылка итальянского вермута. Изабель разлила его по бокалам. Я терпеть не могу крепленые вина, но вермут неожиданно показался мне приятным. Я воспринял это как добрый знак.

– О чем поговорим? – она отхлебнула из своего бокала. – О Льве Толстом? О Достоевском? О русской народной традиции?

– Лучше о культурно-криминальной группе «Фокстрот», – отозвался я. – И о Дервише.

Она вздрогнула.

– Неужели все русские детективы столь прямолинейны?

– Не все, – возразил я. – К примеру, мой напарник Джаич любил разводить турусы на колесах, позаниматься словоблудием. Только где он сейчас?

– Словоблудие, – медленно повторила она. – Интересное слово.

Несмотря на вермут, совершенно не чувствовалось, чтобы между нами росло взаимное влечение. Влечение оставалось односторонним и это заставляло меня становиться все более агрессивным.

– Итак, Дервиш, – произнес я, словно бы подводя черту подо всем ранее сказанным.

– Дервиш, – повторила она и снова сделала глоток. – По-моему, наиболее яркий образ дервиша в литературе создан в восточной сказке «Аладдин и волшебная лампа». Это, конечно, не русский фольклор. Не Иванушка-дурачок, не Илья Муромец, не Василиса Прекрасная. Но «Аладдин» на Руси всегда пользовался любовью, и вы, наверняка, помните, чего хотел Дервиш?

– Обладать волшебной лампой.

– Верно.

– Вы хотите сказать, что где-то среди антиквариата имеется такая же лампа и Дервиш разыскивает ее?

Изабель поморщилась.

– Попытайтесь избежать буквального восприятия, Мишель.

– Боюсь, вы стремитесь придать этой истории интеллектуальную окраску, а налицо – уголовщина чистейшей воды.

– Восприятие, – повторила она. – Все зависит от восприятия. Воссозданная на интеллектуальном уровне, любая история имеет интеллектуальную окраску… Знаете, что такое злой гений? Когда графиня состарилась, моя мама (она сделала ударение на втором слоге – мама') ежевечерне читала ей вслух. Толстого, Достоевского, Тургенева, Пушкина… И они частенько рассуждали о злом гении. Так вот, Дервиш – не тот, из сказки, а нынешний, – самый настоящий злой гений.

– В каком смысле? – Ей уже полностью удалось околдовать меня.

Изабель поставила на стол бокал с вином и откинулась на диване, положив ладони под голову.

– Чего желал Дервиш? – спросила она.

– Какой?

– В сказке.

– Я ведь уже говорил: завладеть волшебной лампой.

– Правильно. Но зачем?

– М-м-м… Чтобы располагать возможностью повелевать джином.

– А это зачем?

– Чтобы добиться богатства и могущества.

– Но если богатство и могущество уже есть, что случается с лампой?

– Не знаю, – пробормотал я. – В сказке об этом ничего не сказано.

Однако она моих слов будто и не расслышала.

– И, самое главное, что случается с джином? Ведь джин не является рабом человека, он – раб лампы. И выполняет желания человека лишь постольку, поскольку тот – обладатель лампы. Реши эту интеллектуальную задачку, Мишель, и от тебя больше ничего не потребуется.

Я заметил, что Изабель изящно и непринужденно перешла на ты. Но совершенно не понял, каким образом оказался рядом с ней. Я поцеловал ее в шею, и она вздрогнула.

– Мы совершенно позабыли о главном персонаже, – прошептала она, и я вновь поцеловал ее в шею. Мне больше не хотелось говорить, я тяжело дышал. – Как его зовут? – произнесла она и сама же ответила: – Аладдин. Что сделал Аладдин? Убил Дервиша.

Я уже расстегивал верхние пуговицы на платье и целовал ее грудь. Она обхватила меня обеими руками.

– Иди сюда, мой Аладдин…


Больше ничего не удалось из нее вытащить, да я и не пытался. На прощанье Изабель подарила мне довольно увесистый бумажный сверток. Спустившись в холл, я присел в одно из кожаных кресел и развернул его. Это была книга «Лучшие сказки из „Тысячи и одной ночи“». И среди них, естественно, «Аладдин и волшебная лампа». Издание было роскошное. Я полистал страницы. Неожиданно в ней оказалась еще одна тоненькая книжечка, на сей раз – только «Аладдин и волшебная лампа». Я бросил обе книжки в портфель, чтобы у пистолета была возможность заняться самообразованием.

В соседнем магазине я купил пакет с куриными ножками и бутылку «Метаксы» на вечер. А когда выходил на улицу, чуть было не столкнулся с фрау Сосланд. Она не спеша прогуливалась вдоль улицы, ведя на поводке свое коротконогое чудовище. Я резко развернулся, спрятавшись за собственную спину, и принялся разглядывать дамские велосипеды, выставленные в витрине.

Как мне все это осточертело! Может, действительно, перевоплотиться в Аладдина и шлепнуть Амарандова независимо от того, виновен он в преследовании антикварщиков или нет? Или же Дервиш – плод болезненного воображения мадам Демонжо? А если и плод? Все равно шлепнуть, коль ей этого так уж хочется! Не отказывать же в подобной мелочи любовнице-француженке.

Заезжать за Бобо я не стал. Я просто позвонил ему, и мы договорились встретиться возле «паровоза» на Главном вокзале. Он объяснил, что в помещении вокзала стоит такой старинный паровоз. Но когда я подъехал к привокзальной площади, он тут же вырос подле машины.

– Попался? – сказал он.

– Чего же это я попался?

– Ну так…

– Залезай, – предложил я. – А то в девять тебе уже нужно быть в постели.

– Верно.

Он принялся сосредоточенно изучать дорогу. Настолько сосредоточенно, что я даже усомнился в факте его постоянного проживания в Берлине. Человек, который постоянно живет в городе, не станет так таращить на улицу глаза. Я поспешил поделиться с ним своими наблюдениями.

– Вовсе я не таращусь! – обиделся он. – Просто я сосредоточился на лобовом стекле. Одно небольшое упражнение из разработанной мной системы.

– Может быть, ты хотя бы из вежливости сосредоточишься и на водителе? Мы ведь с тобой сто лет не виделись.

– Сейчас. Сначала сосредоточусь на стекле, а потом и на водителе.

– И на том спасибо.

Я немного подождал, когда, наконец, с упражнением будет покончено, и принялся рассуждать вслух о том, какие замечательные времена канули в Лету. Какие у нас были замечательные друзья! А сейчас они разбрелись по всему свету: кто в Израиле, кто в Америке, кто в Австралии, кто в Канаде, а он, Бобо, здесь – в Германии. Все же время – очень подлая и беспощадная штука.

Бобо со мной готов был согласиться, только время не желал давать в обиду. Нужно учиться не бояться времени. Ведь если вдуматься, трудно найти более безобидную вещь.

Беседуя подобным образом, мы добрались до Паризэ штрассе.

– Вот здесь я и живу, – воскликнул я, отпирая дверь.

Я увидел, что Малышка и Тролль в коридоре учинили игру в чехарду. При этом они бесцеремонно топтались по Саймону, который, естественно, и ухом не вел.

– Привет, – проговорил Бобо.

Вначале я подумал, что он обращается к Саймону. Тем более, что тот посмотрел в нашу сторону и приподнял морду. Но Бобо сперва протянул руку Троллю и представился, а затем галантно поцеловал руку Малышке. Я оторопел.

– Здорово! – воскликнул Бобо. – Ты, оказывается, движешься в том же направлении, что и я. И даже в каком-то смысле добился более любопытных результатов.

– Что ты имеешь в виду? – не понял я.

– Опыты с разделением сознания. Я тоже экспериментирую в этой области: так сказать, с раздвоением личности и перемещением духа в пространстве. Но личность моя разделяется лишь на духовное и телесное. У тебя же все куда более сложно. Малышка и Тролль – это ты. Но ты делегируешь им только часть своего сознания, поэтому в состоянии при этом бодрствовать и даже общаться с самим собой.

– Да? – В какой-то мере я был польщен. – Никогда не задумывался над этим с научной точки зрения.

– Но как ты этого достиг?

– Не знаю. Просто одно время по вечерам я входил в состояние релаксации. Тогда и вызвал Малышку к жизни. А Тролль появился сам. Поначалу они возникали только в эти минуты, а потом остались навсегда.

– Наверное, требовалось испытать какое-то особо сильное чувство, чтобы подобное получилось.

– Ты прав, – согласился я, – одиночество – довольно сильная вещь.

Мы прошли в комнату. Я выставил на стол бутылку «Метаксы» и отправился на кухню тушить куриные ножки. Компанию мне составлял лишь Саймон, привлеченный приятным запахом. Накануне я купил помидоров, огурцов, картошки и лука. Я пожарил картошку, нарезал салат и начал переносить еду в комнату.

Троица в это время о чем-то оживленно беседовала.

– Я думал, что мы с тобой посидим, вспомним молодость, – не без обиды заметил я. – А ты общаешься только с моими фантомами.

– Чудило! – возразил Бобо. – Ведь они – это ты. И, общаясь с ними, тем самым я общаюсь с тобой.

– Не-е-ет, – Тролль отрицательно покачал указательным пальцем. – Он – это он, а мы – это мы.

– Вы – это он, как тут ни крути.

– Мы мыслим, значит, мы существуем.

– Это он мыслит.

– Но он меня любит! – воскликнула Малышка. Потом осеклась: – Вернее, утверждает, что любит. Значит, он любит самого себя?

– Если его больше некому любить, ему приходится это делать самому.

– Это означает, что если его, наконец, кто-то полюбит, то я исчезну?

– Очень может быть.

– А я? – поинтересовался Тролль.

– Не знаю. Все зависит от того, какую функцию ты выполняешь.

– Очень подлую функцию, – вмешался я в разговор.

– И это в благодарность за все, что я для тебя сделал? – запротестовал Тролль. – Я же твой лучший друг.

Тут Малышка заплакала.

– Успокойся. – Я погладил ее по голове. – Ты исчезнешь только в том случае, если я встречу тебя в жизни. Но это ведь было бы здорово! Ты же не отказалась бы обрести плоть и кровь?

Она обхватила меня руками и уткнулась лицом в плечо.

– Ну вот, расстроил моих фантомов, – с укоризной бросил я Бобо. – Как ты вообще их обнаружил?

– Обижаешь, – Бобо любовно пнул Тролля кулаком в бок. – Я, конечно, еще не имею собственных филиалов сознания, но чужие-то обнаружить – что может быть проще для человека, развившего в себе определенные качества.

Мы выпили по рюмочке и принялись есть. Потом начали делиться сведениями о бывших друзьях. Кто где и как сейчас преуспевает. Малышка не слезала с моих колен, все сильнее прижимаясь и временами вздрагивая.

– Мне пора, – спохватился Бобо. – Иначе я не смогу лечь в девять.

– Каждый сходит с ума по-своему, – отозвался я. – Ладно, я тебя отвезу.

– Да не стоит. Зачем тебе куда-то ехать на ночь глядя? Тем более, под газом. Я как-нибудь на С-бане…

– Ну вот еще! – Я извлек из кармана автомобильные ключи. – Нет на свете силы, которая помешала бы мне отвезти однокашника.

Грязную посуду я свалил в рукомойник.

Когда мы вышли из подъезда, я остановился, как вкопанный, и замотал головой, поскольку напротив дома стояли два «Твинго» цвета морской волны. Вроде бы я еще не настолько набрался…

Однако дверца открылась только в одном из них. Оттуда выпорхнула Мариночка Косых и направилась ко мне.

– Пожалуй, тебе все же придется проехаться на С-бане, – сказал я Бобо и развел руками.


– Как хорошо, что ты дал мне свой адрес! – воскликнула Марина. – Дома одной так тоскливо! Так невыносимо!

Я вспомнил про Малышку.

– Может, поедем к тебе? – предложил я. – У меня здесь достаточно убого.

– Ни за что! Меня уже тошнит от этой тотальной роскоши. Господи! Как я раньше ко всему этому стремилась! А теперь… глаза бы не видели!

– Похоже, у тебя начинается ностальгия по родине.

– Вполне возможно.

– Ну, с этим легко совладать. Пожертвуй свое состояние в пользу беженцев из Руанды и…

– Хорошая идея.

Она прижалась ко мне всем телом, и я забыл про Малышку да и вообще обо всем на свете забыл. Мы пошли наверх.

Стоило нам показаться в комнате, как Малышка тут же устремилась прочь. За ней последовал Тролль, на прощанье пригрозив мне кулаком.

– Кто был этот парень? – поинтересовалась Марина.

– Кого ты имеешь ввиду? – Я насторожился. Неужели и она обнаружила Тролля?

– Ну, вы ведь вдвоем вышли из подъезда.

– А, это мой старинный приятель. Случайно встретил его в Берлине.

– Случайно встретил в Берлине своего старого приятеля? Так не бывает.

– Как выяснилось, бывает.

Я налил в рюмки коньяк, и мы выпили.

– Кофе?

– С удовольствием.

Я вышел на кухню. Там столкнулся с Малышкой, ожесточенно тершей воображаемой тряпкой посуду. На меня она даже не взглянула. А когда я попытался поцеловать ее в щеку, решительно отвернулась.

В дверях появилась Марина и застыла в эффектной позе.

– Где она?

Я оглянулся на Малышку.

– Кто, она?

– Та, кто делит с тобой ложе. Ведь ты живешь здесь не один, верно?

– В принципе, я живу здесь с Джаичем, своим напарником. Который допрашивал всех у Юрико, помнишь? Но ложе с ним я не делю, можешь не беспокоиться. А ты что, надумала ревновать?

– А почему же тогда вы живете вместе?

– Мне это нравится! Какая милая у этих русских набобов амнезия! – Я принялся яростно помешивать кофе в турке. – Из соображений экономии, разумеется! Не у всех ведь под рукой оказываются мужья с наследством.

– А где он сейчас?

– Кто?

– Джаич.

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– Это потому, что я нервничаю.

Кофе был готов.

– Пойдем в комнату.

Вот как бывает, – думал я. – Разом – пусто, разом – густо. То – никого кроме Малышки, то – Изабель и Марина в один и тот же день. Марина, конечно, значительно моложе, но Изабель – француженка. У меня раньше никогда не было любовниц-француженок.

– Хороший кофе, – оценила мое искусство Марина. – После такого кофе хочется принять душ.

– Душ тоже очень хороший, – с энтузиазмом отозвался я. – Недавно я прочистил в нем все дырочки.

Когда в ванной зашумела вода, я мигом постелил нам в большой комнате. Все же в том, что Джаич исчез, были и свои преимущества.

Между софой и стенкой я понапрятал презервативов. Ничего не забыл? Я придирчиво осмотрел ложе. Последние дни я спал с пистолетом под подушкой. На сей раз я положил его на стул и прикрыть брюками.

Появилась Марина, совсем без одежды. И ноздри мои раздулись, будто у коня перед долгой скачкой. Все-таки Б-г – парень что надо. Какой дизайн!


Утром, когда она уже собиралась вставать, я нашарил под стенкой чудом сохранившийся презерватив, так что ей пришлось немного задержаться. Конечно, она была права, когда утверждала, что не умеет «медленно и печально».

– Кофе? – предложил я.

– С удовольствием.

На прощанье она чмокнула меня в нос.

– Пока, мой мужчинка.

Чем мигом все и испортила. Аладдин – еще куда ни шло, но мужчинка! Я хмуро посмотрел на себя в зеркало. Куда приятнее было бы услышать «мой капитан», «мой генерал», «мой повелитель», или что-то в этом духе.

Появился Тролль, что тоже не способствовало поднятию настроения.

– Ты думаешь заниматься делом или собираешься продолжать это… это блядство?

– Конечно, думаю. – Я открыл книжку «Лучшие сказки из „Тысячи и одной ночи“» и принялся за чтение. Покончив с «Аладдином» из толстой книжки, перечитал затем тонкую.

– Черт его знает! – рявкнул я. – Зачем она подарила мне ее в двух экземплярах?

– Может, просто так? Обе подвернулись под руку?

– Не похоже, Изабель относится к тем людям, у которых все делается с задним умыслом.

– Хорошо, – согласился Тролль, – давай сверим тексты.

Тексты оказались практически идентичными, только в одном случае отрицательный персонаж назывался Дервишем, а в другом – просто злым волшебником из далекой страны Маргиб.

– Ну и что? – пробормотал я.

– Давай подумаем, что она тебе сказала. – Тролль принялся ходить по комнате. – Ты – это Аладдин. Верно?

– Верно.

– Барри Амарандов – это Дервиш. Верно?

– Верно.

– Аладдин должен убить Дервиша.

– Ну и что? – повторил я. – Пойти его и убить? Только потому, что этого хочется Изабель?

– Нужно решить эту задачку, – сказал Тролль. – Нужно во что бы то ни стало ее решить. Что такое волшебная лампа, и кто такой джин?

– Джин – раб лампы, – подал я голос.

– Но кто он такой?

Я решил перехватить инициативу.

– Меня смущает несоответствие в текстах, – капризно проговорил я. – Что бы это могло означать? Какая разница между Дервишем и злым волшебником из далекой страны Маргиб?

Тролль наморщил лобик и принялся носиться по комнате со все возрастающим темпом.

– Дервиш – волшебник, – бормотал он себе под нос. – Дервиш – волшебник.

Постепенно он развил такую скорость, что я его почти не замечал. И тут он встал, как вкопанный.

– Дервиш и злой волшебник – не одно и то же лицо, – выпалил он.

– Гениальная мысль, – отозвался я. – Но больше похоже на бред.

– Как и все гениальное. Если исходить из того, что несоответствие преднамеренно, а ты именно на это напираешь, то Дервиш и злой волшебник – не одно и то же лицо. Другого не дано. К тому же у Изабель такая дурацкая манера – намекать на все исподволь. Она и Бреме с Гройпнером одно время морочила голову: одному рассказала только о Дервише, а другому – только о культурно-криминальной группе «Фокстрот».

– Но кто же тогда злой волшебник?

– А что в книге об этом написано? Злой волшебник явился к Аладдину в его родной город и предложил принять участие якобы в интересном путешествии. Кто бы это мог быть?

Тут меня прошибло холодным потом.

– Пью Джефферсон, – едва выдохнул я.

Вспомнился преследующий нас голубой «вольво». Крепкие, розовощекие Жан Дюруа и Курт Трахтенберг. Между прочим, Курт – отсюда, из Берлина, а Жан – парижанин!

Но мне удалось отогнать от себя это наваждение. Ведь если Пью и заварил всю кашу с частным сыском, то только в глобальном смысле. Он же не мог тогда знать, какое конкретно дело попадет в наши руки. Была проведена рекламная кампания, и в итоге первой на нее откликнулась госпожа Сосланд. Вот и получается, что именно она втянула меня в «путешествие». Значит, злой волшебник из далекой страны Маргиб – женского рода? Злая волшебница? Бастинда? Гингема[7]?

И так ли уж случайно встретил я ее вчера возле гостиницы «Черчилль»?

Да, но какой смысл?! Зачем мы понадобились ей? Допустим, их дела пошли из ряда вон плохо, и они решили избавиться от конкурентов. И затеяли повсеместное истребление антикварщиков здесь и в Париже. Зачем в таком случае им мы? Которым к тому же еще надо деньги платить?

Опять не вяжется. Я в отчаянии стукнул кулаком по стене. Тролль тоже как-то сник, пригорюнился.

Я решил позвонить «голым пистолетам» чтобы выяснить, удалось ли им навести справки о выявленном мною особняке. Но Курт Трахтенберг лишь уныло сообщил, что получить подобного рода информацию не представляется возможным.

Почти сразу же за этим последовал звонок Горбанюка. Причем он даже не поинтересовался, как поживает его машина.

– У меня здесь фрау Сосланд, – возбужденно проговорил он. – Я не давал ей твоего телефона, а только попросил, чтобы нас соединили и чтобы ты мог с ней поговорить. Я больше не в состоянии сдерживать этот натиск. Я с головы до ног в ее слюне. это невыносимо.

– Нет!!! – заорал я что было мочи. – Мне надо срочно отправляться на задание!!! Аладдин!!! Пистолет!!! Ни одной секунды…

– Мне очень жаль, – проговорил Горбанюк.

И далее голос фрау Сосланд:

– Вы помните, что я вам обещала…

Испытывать судьбу у меня не было желания, и я бросил трубку.

– Ты видишь, что дело не терпит отлагательств? – насел на меня Тролль.

Мне вспомнилась напутственная речь Горбанюка, произнесенная им сразу же после нашего приезда.

– Но я не могу просто взять и вломиться в их личную жизнь, – в отчаянии возразил я.

– Не то, что можешь, а просто обязан это сделать! – заорал в ответ Тролль.

Я молча вышел из дома.


На Пауль-Людвиг-Штрассе не было ни души. Однако «Мерседес» во дворе дома!54 стоял. Какое-то время я сидел в «Твинго», но потом в салоне стало так жарко, что я уже готов был потребовать у Горбанюка новую машину с кондиционером. Скареда этакий! Жалко было ему кондиционер для собственной супруги! Правда, я тут же вспомнил, что фрау Сосланд, вероятно, до сих пор у него в кабинете, и чувство недовольства мгновенно сменилось чувством искреннего сострадания. Ведь подобного рода атмосферу невозможно охладить с помощью кондиционеров.

Я немного погулял по лесу, начинавшемуся сразу же за особняком. Но за это время с «Мерседесом» ничего не произошло. Возможно, в доме и нет никого, а Амарандов с бритоголовым уехали на другой машине? Я издали понаблюдал за окнами. В доме не ощущалось чьего-либо присутствия. Но все же войти во двор я так и не решился.

Вскоре я почувствовал, что больше не состою из жидкости настолько, насколько это предусмотрено природой, и отправился в кафе, которое приметил на одной из соседних улиц, когда проезжал мимо. Здесь было прохладно. Я заказал пива, рассматривая немногочисленных посетителей. Мое внимание привлекли два жир-треста, сидевшие прямо напротив входа. Вернее, один из них – с холеной бородкой. Показалось, что где-то я его уже видел, и неоднократно. Но где? Пришлось основательно порыться в памяти. Скорее всего, он просто кого-то здорово напоминал. Но опять же – кого? Второй был мне совершенно незнаком: лысый, с невыразительным широким лицом и маленькими холодными глазками. Похоже было, что сидят они здесь уже довольно давно и в ближайшее время уходить не собираются.

Вам легче, – с завистью подумал я и поднялся.

Только вернулся на наблюдательный пункт, как из особняка вышли Амарандов и бритоголовый в очках. Бритоголовый открыл ворота и «Мерседес» выехал со двора. Затем бритоголовый закрыл ворота на ключ и сел в машину. Мягко покатив по направлению к лесу, «Мерседес» свернул на поперечную улицу.

У меня захватило дыхание, кровь гулко застучала в венах. Пора было начинать действовать. Я вытащил из портфеля пистолет и спрятал его за поясом. Потом подошел к воротам и позвонил. Никакого ответа. Выждав, я позвонил снова, но и на сей раз ответа не последовало. Я огляделся. Пусто. Тогда я перемахнул через забор и быстро направился в сторону дома. Остановившись на крыльце, позвонил еще раз. Никого. Обогнув дом, я оказался в тени и присел, опершись спиной о стену. Прямо передо мной находилась сетчатая ограда, за которой начинался рассохшийся земляной корт. Черт побери! Я был весь потен и полон страха. Я бы драпанул сейчас отсюда – только пятки бы засверкали, но все же три обстоятельства удерживали меня. Во-первых, ощущение, которое возникло недавно: что я на арене и за мной с интересом следят сотни глаз. Я – гладиатор, а гладиатор должен делать свое дело. Глупое, разумеется, чувство, но все же я ему поддался. Во-вторых, слюна фрау Сосланд. Когда Горбанюк сегодня кричал мне, что он весь в ее слюне, я себе это очень живо представил, и теперь это видение преследовало меня. И все же, наверное, я ни за что не решился бы проникнуть в дом, если бы не зазвучавший во мне вой Джо Коккера. Смешно, какие причины порой заставляют человека пойти на смертельный риск: хриплый вой рок-звезды, образ ристалища и воображаемая слюна несимпатичной престарелой особы.

Итак, второй номер, каковым меня когда-то метко окрестила Лили, неожиданно выходит на передний план!

Я выпрямился и что есть силы треснул кулаком по окну. Послышался гулкий звук, но стекло устояло. Тогда я ударил по нему рукояткой пистолета, и оно рассыпалось на мелкие осколки. Я открыл оконную створку и, ухватившись за раму, влез внутрь.

Шаг сделан! Я вторгся в их личную жизнь!..


Это была большая комната, вся уставленная старинными часами. Большими и маленькими, на полках и на полу. Воздух был наполнен тиканьем. Сомнения в причастности Барри Амарандова к делу антикварщиков таяли со все возрастающей скоростью. Честно говоря, я даже почувствовал себя Аладдином, которого Дервиш отправил в сад с драгоценностями. Только здесь вместо драгоценностей были часы. Я двигался мимо них, осторожно лавируя. Попутно вглядываясь в названия. «Томпион», «Ниббс», «Грэхемс», «Дэландер»… В двух соседних комнатах висели иконы. Потом я очутился в просторном холле, из которого, выгибаясь змеей, уползала лестница наверх. Я перевел дыхание. Затем взял пистолет наизготовку и принялся бесшумно подниматься.

Сумасшествие!!! Я, типичный совдеповский бухгалтер Миша Крайский, вломился в западноберлинский богатый особняк с пистолетом в руках. Ха-ха!!! Зигзаги судьбы порой вычерчивают фигуры высшего пилотажа.

Первое из помещений наверху общим беспорядком напоминало дом на «Сэксише» штрассе. Пустые банки из-под пива, разбросанные по полу игральные карты, на журнальном столике – нарды с наваленными вокруг фишками, много бутылок из-под вина. На большом кожаном кресле – горка видеокассет. Я взял одну. Русская надпись на торце: «Город в огне.» Я потянулся за следующей: «Кошмар на улице Вязов». Не знаю, отчего русскоязычные кассеты подействовали на меня ободряюще. Я бросил их, перешел в соседнюю комнату и… замер как вкопанный. На диване лежал человек…


На лице человека был наклеен большой кусок пластыря, а руки и ноги – накрепко связаны скакалкой. Человек посмотрел в мою сторону, и глаза его округлились.

– М-м-м, – сказал он.

Я бросился к нему со всех ног и, наклонившись, содрал с лица пластырь. При этом, видимо, я причинил ему боль, поскольку с пластырем содралась и часть его пышных усов.

– М-м-м! – на сей раз взревел он, хотя пластыря на лице уже не было.

– Вот тебе и м-м-м! – с неизвестно откуда взявшейся яростью проговорил я.

– Развяжи меня, – потребовал Джаич.

Я перевернул его на живот и принялся возиться с узлами.

– Ее легче разрезать, – заметил я.

– Не вздумай! Это моя скакалка!

– Та самая, которой ты так мастерски умеешь обращаться?

Скакалка не поддавалась. Пришлось прибегнуть к помощи зубов.

– Они напали на меня неожиданно… – Джаич выругался, затем на минуту замер. – А как ты здесь очутился?

– Хороший вопросик. Только требуется слишком много времени для ответика. Сначала давай выберемся отсюда.

Наконец, узлы поддались. Джаич сел на диване, держа перед собой руки, будто рак клешни.

– Идти можешь? – поинтересовался я.

– Думаю, что через несколько минут смогу.

– Давай, приходи в себя поживее.

Джаич поработал всеми своими двадцатью пальцами.

– Все равно мы их здесь должны дождаться.

Я уставился на него с нескрываемой злобой.

– Тебе мало того, что уже случилось? Хочется усугубить?

– Иначе мы потеряем инициативу, – возразил он.

– А их сколько?

– Черт его знает! Я видел пятерых. Но одновременно они здесь никогда не появляются.

– С нашим везением появятся.

– Вряд ли. – Теперь Джаич поработал кистями. – Игра сейчас пошла увлекательная. И мы должны использовать этот шанс.

– А что же они тебя не шлепнули?

– Так получилось. Мне пришлось сказать им, что я работаю на КГБ. Сначала они не поверили, тогда я засыпал их таким количеством подробностей, что они ошалели. И решили, что не будут меня убивать, пока к ним не заявится одна их очень важная персона. Откуда-то издалека…

– Из Маргиба? – встрепенулся я.

– Не понял.

– Ну, неважно. – Я изобразил на своем лице готовность слушать дальше.

– Для своего высокого гостя им захотелось устроить эдакое шоу с участием живого чекиста. Это вот-вот должно было состояться, после чего со мной, разумеется, было бы покончено.

– Значит, я успел вовремя?

– В принципе, да. А как ты сюда попал?

– Ей-богу, долго объяснять. Одна француженка помогла. Изабель Демонжо.

– Ладно. – Он поднялся. – Пойдем вниз.

Шел он еще не очень уверенно.

В холле мы расположились таким образом, чтобы были хорошо видны ворота.

– Тебе отдать пистолет? – поинтересовался я.

– Нет, пусть останется у тебя.

– Хорошо. – Я вновь сунул его за пояс. – Где они на тебя напали?

– Сразу же по выходе из пивной. Среди антикварщиков у них имеется наводчик.

– Я знаю.

– Знаешь?! – Он тут же подался вперед. – Кто?!

– Вот до этого я еще не добрался.

Он разочарованно вздохнул.

– Ладно, скоро выясним… Падла! – Он зашевелился. – Схожу в туалет. Ты просто не представляешь, какой кайф иметь возможность ходить в туалет в любой момент, когда ты этого хочешь.


Мы сидели и ждали уже около двух часов. Я мысленно смаковал, как буду отчитываться перед «голыми пистолетами». Нужно сказать, что появление Джаича расслабило меня. Я был уже вроде бы не столько гладиатором, сколько зрителем. На арене показался главный герой, скрежещущий зубами и жаждущий мести.

– Тебя здесь кормили? – поинтересовался я.

– Да, и вполне сносно.

– Значит, силы у тебя есть?

– Не беспокойся, сил у меня хватит.

– Дай Б-г.

Видимо, я натолкнул его на какую-то мысль, поскольку он тут же принялся разминаться.

– А как ты, вообще, проник внутрь? – тяжело дыша, спросил он меня.

– Разбил окно с тыльной стороны.

– Надеюсь, что когда они приедут, они не станут обходить дом.

– Они уже приехали, – отрывисто произнес я.

Расслабленности как ни бывало. Дыхание перехватило. По телу пробежала мелкая дрожь.

Я видел, как открылись ворота и во двор плавно въехал «Мерседес». Из него вышли трое: Дервиш, бритоголовый и один из уже виденных мною недавно жир-трестов – не тот, с бородкой, а второй, с лысиной и широким невыразительным лицом. У жир-треста в руках был огромный чемодан. Бритоголовый закрыл ворота, после чего все трое направились к дому.

Джаич взял наизготовку свою скакалку с утяжеленными ручками.

– Бери на мушку Дервиша, – прошипел он.

Он уже успел мне рассказать, что все в банде его именно так и называют и что он, по-видимому, здесь старший.

Послышались звуки открываемой двери, и троица вошла в дом. В тот же миг в воздухе с фантастической скоростью просвистела ручка скакалки и обрушилась на бритую голову. Раздался звук, будто ударили по тамтаму, и бритоголовый рухнул на пол. Джаич тут же набросил скакалку на шею жир-треста и принялся его душить. Дервиш дернулся было в сторону, но, увидев направленный на него пистолет, замер. Глаза его впились в оружие, словно пытались его загипнотизировать. Нужно сказать, что пистолет плясал у меня в руках, а сам я, видимо, являл собой жалкое зрелище, поскольку все внутри у меня тряслось.

– Смотри, не нажми на курок, – напряженно проговорил Дервиш, не сводя глаз с пистолета.

Боковым зрением я видел, как Джаич душит жир-треста. Лысина того налилась кровью, постепенно сделалась фиолетовой, а маленькие глазки словно бы стали больше размером. Но чемодан он, почему-то, не выпускал. Свободной рукой он пытался отодрать скакалку от горла. Однако Джаич, напрягшись до предела, не оставлял ему для этого ни малейшего шанса. Потом чемодан все же рухнул с оглушительным грохотом, а через минуту жир-трест и сам повис на скакалке, будто огромная жаба.

Когда чемодан грохнулся о пол, от неожиданности я действительно чуть было не нажал на курок.

– Смотри, не застрели меня, – словно заклинание произнес Дервиш.

Позволив жир-тресту мягко соскользнуть по своему телу и аккуратно уложив его на пол, Джаич бросился ко мне, выхватил пистолет и возбужденно направил его в лоб Дервишу.

– А почему это, собственно? – поинтересовался он. – На каком это основании он должен тебя не застрелить?

– Ведь оба других уже готовченко, – ответил Дервиш. – Нужен же вам кто-то живой.

– Они что, мертвы? – спросил я у Джаича и неожиданно почувствовал слабость.

– Нет, они просто прилегли отдохнуть, – отозвался тот. – Видишь, как им хорошо?

Жир-трест и бритоголовый действительно лежали на полу в позе «готовченко», а между ними возвышался чемодан.

– Что в чемодане? – требовательно спросил Джаич у Дервиша.

– Доски, – отозвался тот.

– Что?!

– Ну, иконы.

– Ах, вот как! Очередная контрабандная партия! Достояние нашей культуры!

– А вы знаете, сколько они стоят?

Удивительное дело! Дервиш говорил, а сам по-прежнему не сводил глаз с пистолета. Подсознательно я почувствовал неладное. Но не стремился же он на самом деле загипнотизировать его!

– Сколько они стоят мы не знаем, – Джаич почему-то взял на себя миссию отвечать за обоих. – Но догадываемся. Раз такие мерзавцы, как ты, вертятся вокруг всего этого.

– Без меня вам не удастся заработать на них ничего существенного. Вас обведут вокруг пальца.

– Мудак! – взревел Джаич. – Ты нам нужен только как источник информации. И только до тех пор, пока не иссякнешь. Господи! Как хочется «Партагаза»!

– Сегодня я уже видел этого толстяка и с ним еще одного, бородатого, – подал я голос, указывая на пол. – Кто тот второй?

Дервиш пожал плечами.

– Очевидно, Гоча Гуриели. Он – киноактер. А то, что лежит на полу, раньше было искусствоведом.

Ах, вот оно что! Действительно, я видел этого Гочу в нескольких фильмах. Всегда такой крупный, импозантный, с холеной бородкой. Конечно, я был далек от мысли встретить его в пивной на окраине Берлина. Оттого сразу и не узнал.

– Между прочим, сейчас в Каннах демонстрируется фильм с его участием, – проговорил Дервиш. – И ему прочат лучшую мужскую роль.

– Ну, прямо-таки, – отозвался я.

– Вполне серьезно.

– В мире есть актеры и получше.

– Актеры, может быть, и есть, а объективных критериев не существует.

– Мы отвлеклись от темы, – раздраженно напомнил Джаич. – Для начала, думаю, неплохо будет пройти наверх и расположиться поудобнее…

Но вместо того, чтобы двинуться внутрь холла, Дервиш неожиданно метнулся к двери. Джаич выстрелил. Мимо. Он выстрелил повторно. Опять мимо. В этот момент Дервиш скрылся за дверью. Джаич выстрелил ему вослед, но даже в дверь не попал. Когда мы выскочили на крыльцо, Дервиш уже сидел в «Мерседесе». Джаич успел сделать еще три выстрела, пока «Мерседес», сходу развив огромную скорость, не протаранил ворота и не скрылся за соседними домами.

– Дьявол!!! – закричал он. – Я не мог промахнуться с такого расстояния. Тем более, столько раз кряду.

Он поднял пистолет, глянул вдоль ствола и выругался.

– Не верю своим глазам! – прокричал он. – Ты только посмотри! Этот негодяй Горбанюк всунул нам пистолет с кривым дулом! Убью гада! Полюбуйся!

Он протянул пистолет мне. Я тоже посмотрел вдоль ствола. Действительно, даже на глаз кривизна была заметна. А раньше я как-то не обращал на это внимания. Так вот что разглядывал Дервиш! В отличие от нас он сразу заметил, что пистолет дефектный, и все время пытался определить, в какой именно мере.

Джаич от досады чуть не плакал.

– Пора уходить, – напомнил я ему.

– Ты на «Варбурге»? – спросил он.

– Нет, на «Твинго».

– А где он?

– Метрах в пятидесяти отсюда.

– Хорошо, жди меня там. Я захвачу скакалку, ликвидирую повсюду отпечатки наших пальцев и приду. Держи пистолет.

– Только побыстрее! – взмолился я.


Помимо скакалки, Джаич прихватил с собой бумажники бритоголового и жир-треста.

– Они тоже обчистили меня до нитки, – попутно заметил он.

Впрочем, денег в бумажниках оказалось куда больше, чем в свое время отобрали у Джаича. Он тщательно пересчитал их, пока я вел машину, разделил на две равные части и одну отложил для меня.

– Это тебе, – уточнил он. – Заработал.

– Сколько здесь?

– Что-то около двенадцати с половиной тысяч.

– Недурно!

– У таких мерзавцев могло оказаться и побольше.

– Ну, это, скорее всего, мелкие сошки.

– По-моему, толстяк не такой уж и мелкий.

– В прямом смысле, или в переносном?

– Во всех смыслах.

– А как ты думаешь, что нам грозит за убийство, если нас поймают?

– Это были меры самообороны, – отчеканил Джаич. – Я ведь являлся приговоренным к смерти заложником. Впрочем, не думаю, чтобы оставшиеся в живых члены банды стали обращаться в полицию.

– А если соседи услышали выстрелы? Или видели, как «Мерседес», проломив ворота, вылетел со двора?

– Звуки выстрелов легко спутать со многими другими звуками. А ворота практически не пострадали. Лишь слегка прогнулись. Так что теперь не защелкивается замок. Ничего страшного. Я их аккуратно прикрыл. И если кто-то и вызвал полицию, то они покружат вокруг, покружат да и уедут не солоно хлебавши.

Тут я почувствовал, как нечто, лежащее в кармане брюк, уперлось мне в бедро. Однако, кроме пистолета, там ничего не было. Остановившись у красного светофора, я вынул его из кармана и обомлел. Где-то посредине ствол оказался выгнут на девяносто градусов. У Джаича даже челюсть отвисла.

– Ну и силища у тебя, оказывается, – произнес он. – А еще скромничал. Но все же зря ты поторопился. Нужно было предъявить его Горбанюку в первозданном виде.

– Ничего я с ним не делал, – пролепетал я.

И тут меня осенило. Красный свет светофора сменился зеленым. Я живо перестроился в соседний ряд, нырнул в переулок и остановился в первом пригодном для этого месте.

– Я все понял! – возбужденно прокричал я. – Этот Дервиш обладает исключительными способностями. Вроде Геллера или Вольфа Мессинга. Теперь ясно, каким образом отпирались замки в антикварных магазинах и нейтрализовалась сигнализация. Он владеет тем, что принято называть силами магнетизма. И владеет отменно.

– Что за бред! – возмутился Джаич.

– А это тоже бред? – Я сунул ему под нос изувеченный пистолет.

– Обалдеть! – проговорил он.

– Я все думал, что же он его так пристально разглядывает. А он, оказывается, его искривлял, зараза! Горбанюк ни в чем не виноват.

– Хорошенькое дело! – не желал уступать Джаич. – А наши ученые утверждали, что ничего подобного в природе не существует.

– Это утверждали не ученые, а пропаганда.

Джаич набычился и промолчал.

– Они знают наш адрес? – поинтересовался я.

– Нет, разумеется. Я сказал им, что живу на территории посольства на Унтер-ден-Линден.

Я включил двигатель, и машина медленно покатилась по переулку.


Когда мы приехали домой, я поведал ему обо всем, что произошло за время его отсутствия. Кроме появления на горизонте фантомов, разумеется. Я рассказал о своей поездке в Вюнсдорф и о ее результатах, о склоках с Горбанюком, предшествовавших появлению «Твинго», об убийстве Отто Горовица и Анатолия Косых, о Гройпнере и Бреме, о том, как я оказался на Пауль-Людвиг-Штрассе 54, о Марине и Изабель.

Джаич слушал, дымил своим «Партагазом», а в промежутках жевал резинку и пускал пузыри.

– эта Изабель темнит, – заметил он. – Она явно знает гораздо больше того, что сказала.

– Она предложила мне решить одну интеллектуальную задачку. В последней редакции я бы сформулировал ее так: кто такой волшебник из Маргиба, что такое волшебная лампа и что случается с ней, когда волшебник перестает в ней нуждаться. И главное – куда девается джин, раб этой лампы?

– Слишком завуалировано.

– Думаю, со злым волшебником из Маргиба тебе предстояло встретиться в ближайшее время, не вмешайся я в ход событий. Может, это заодно и есть их наводчик.

– Наводчик здесь, а тот должен был приехать издалека. Мы бы встретились с ним в любом случае, не вздумай Дервиш изгибать взглядом пистолеты.

Говоря это, Джаич набирал номер Горбанюка.

– Привет, Горбанюк, – с напускной бодростью проговорил он.

– Кто это? – напряженно поинтересовался тот.

– Джаич, естественно.

– Ага, нашелся!

Это я, я его нашел! – чуть было не вырвалось у меня.

– Очень хорошо, что ты нашелся, – агрессивно продолжил Горбанюк. – Тут фрау Сосланд с меня буквально не слазит! В конце концов, это ваше дело общаться со своими клиентами. Я уже по уши в ее слюне.

Видимо, запасы слюны за истекший период не пошли на убыль.

– Послушай, Горбанюк, – начал было Джаич, но трубку уже перехватила фрау Сосланд.

– Уж и не чаяла услышать ваш голос, герр Джаич, – произнесла она самым издевательским тоном, на который была способна. – А вы, оказывается, терялись. А теперь нашлись. Этот проказник герр Горбанюк вечно что-то от меня скрывает. Не получается у нас доверительных отношений. А как радовался, собака, когда деньги брал!

– Не торопите событий, – попытался воздействовать на нее Джаич. – Они и так развиваются слишком стремительно.

– Да, но в каком любопытном направлении! Один труп следует за другим!

– Сегодня количество трупов еще увеличилось, между прочим. И могу вас заверить, что последние трупы принадлежат отнюдь не антикварщикам.

Я в отчаянии схватился за голову. Но слово – не воробей, вылетит – не поймаешь.

– Да? – Фрау Сосланд помолчала. – Кому же они принадлежат, разрешите полюбопытствовать?

Я выразительно приложил палец к губам.

– Этого вам пока лучше не знать. Но поверьте, что в ближайшее время им будет не до вас.

– Кому? Трупам?

– И нынешним трупам, и будущим.

– Так дело не пойдет. Вы меня окончательно запутали. Нам нужно встретиться.

– Послушайте, фрау Сосланд. Я знаю, что в контракте оговаривается ваше право на получение информации…

– Именно, – подтвердила она.

– Но сейчас это противоречит самому предмету контракта: с передачей информации вырастут шансы вашей гибели. Или гибели Юрико.

– М-м-м…

– Поверьте, что так будет лучше в первую очередь для вас самих.

– М-м-м… – Фрау Сосланд находилась в раздумье. – Хорошо, даю вам еще одни сутки. Но после этого вы не отвертитесь.

– Договорились.

– Мы с Юрико уже вынуждены скрываться.

– Надеюсь, Горбанюк знает, где вас найти в случае чего.

– Дудки! Я сама вас найду. Ни одна живая душа не знает, где мы спрятались.

– Очень благоразумно, – похвалил ее Джаич.

– Итак, сутки, – отрезала фрау Сосланд.

– Дайте мне, пожалуйста, Горбанюка.

Джаич перевел дух.

– Алло, – послышался мужской голос.

– Слушай, Горбанюк, она у тебя там что, навеки поселилась?

– С вашей легкой руки, между прочим.

– Скоро все кончится, не отчаивайся.

– Хотелось бы верить. – Голос Горбанюка несколько повеселел.

– Но нам сейчас нужен другой пистолет. Так получилось. Не «Макаров» – какой-нибудь с коротким дулом. И чем дуло будет короче, тем лучше.

– Вы у меня вот где сидите! – взорвался тот.

Очевидно, он показал при этом, где именно мы у него сидим, но по телефону было не видно.

– Я ведь сказал уже, что скоро все кончится. – Джаич перешел на тон, каким обычно врач разговаривает с пациентами. – У нас имеется для тебя и хорошая новость: «Твинго» в полном порядке и у тебя есть хорошие шансы получить его в целости и сохранности.

– Ладно, – сказал Горбанюк, – завтра утром пусть кто-нибудь из вас заедет сюда.

– Договорились. И вот еще что. Нельзя ли через наше парижское представительство навести справки об одной жительнице Парижа? Ее зовут Изабель Демонжо.

– О Б-же! Что конкретно вас интересует?

– Кто она по специальности, что из себя представляет, какие у нее связи…

– Пароли, адреса, явки… У нас ведь коммерческое представительство, а не агентурный центр.

– По крайней мере, адрес ее можно узнать?

– Попробую. Но ничего обещать не буду.

Горбанюк бросил трубку.

– Я его понимаю, – проронил Джаич.

– А как ты собираешься изловить Дервиша в течение суток? – поинтересовался я.

– Нужно будет распространить среди антикварщиков утку соответствующего содержания. Через осведомителя она попадет куда нужно – только и всего.

– Ты думаешь, что после того, как ты сбежал, они клюнут?

– Не знаю. Возможно, твой человек из Маргиба действительно антикварщик и есть? Может, наподобие Востока существует Дальний Маргиб и Ближний Маргиб? Ведь они притащили в дом целый чемодан икон.

– А в одной из комнат я обнаружил коллекцию больших антикварных часов.

Джаич внимательно посмотрел на меня.

– Нужно отметить, что для дилетанта ты действовал вполне прилично. Никак не ожидал.

Он разделся до плавок и принялся прыгать со скакалкой. Через минуту раздался стук в дверь. Показался сосед снизу с разъяренным выражением на лице. Джаич тут же захлопнул дверь перед самым его носом.

– Поправился я там, – недовольно пробормотал он. – Плоды неподвижного образа жизни. Раньше на мои прыжки он не реагировал, только на твои.

Удачный день, подумалось мне. Я проявил себя мужчиной и вызволил из беды Джаича. При этом заработал больше двенадцати тысяч марок. Правда, в процессе два человека оказались «готовченко», но, ей Б-гу! они этого заслужили.


В пивную, расположенную напротив магазина Юрико, идти, разумеется, было рискованно. Но Джаич оспорил эту мою сентенцию.

– Во-первых, им не придет в голову меня там искать, поскольку, на их взгляд, я должен это место обходить десятой дорогой. Но даже если им станет известно, что я там, они ни за что туда не сунутся, будучи в полной уверенности, что это – западня. Дервиш и Гуриели – ребята не промах.

– Что ж, валяй, – не стал возражать я. – Если тебе доставляет удовольствие валяться на диване, связанным скакалкой, и посещать туалет строго по расписанию – валяй. Только второй раз в их логово я не сунусь. Ни за какие сокровища мира.

Джаич попытался скорчить насмешливую физиономию, но из этого ничего не вышло. Однако вечером он все же отправился в пивную и жестоко вздул обрадованных его появлением красномордых. Все это время я просидел напротив пивной в засаде с туристским топориком в руках, за что получил от Джаича половину выигрыша.

Мне начинала нравиться подобная жизнь. На кой ляд вообще сдались эти клиенты, если на свете существуют столь замечательные вещи, как красномордые и карамболь? И никаких тебе дервишей, жир-трестов, волшебников из Маргиба и культурно-криминальных групп «Фокстрот».


Мы славно отпраздновали выигрыш в одном из злачных заведений на Цоо, а дома к уже выпитому добавили «Метаксы», так что утром оба проснулись с опухшими головами. Гуляли мы в ресторане с коротким названием «Макс». Зал в нем был небольшой, но уютный, на стенах висели картины, выполненные в жанре сюрреализма, с фамилиями авторов и ценой на прикрепленных к багету картонках. Сначала мы сделали еще одну попытку определить, кто из оставшихся в живых антикварщиков замешан в деле. Подолгу и с остервенением обсуждали каждую кандидатуру. это хорошо шло под закуску, но ни к какому конкретному результату прийти не удалось. Затем переключились на контрабанду предметов старины из нашей страны вообще, сойдясь на том, что в этом есть вина практически всех антикварщиков. И что, по-видимому, в будущем на подобной работе нам только таких мерзавцев и придется защищать. А жаль! Под конец, когда мы уже еле ворочали языками, Джаич уселся на своего любимого конька, пустившись в рассуждения о спорте. Причем, когда ему приходилось упоминать кого-либо из известных спортсменов, уехавших за рубеж, у него появлялось такое выражение, словно кто-то забрался в его собственный карман. Мол, происходит не только утечка мозгов из России, но и первоклассных бицепсов. А это, почему-то, никого не колышет. В стране остаются только кожа да кости. Одним словом, утром головы наши раскалывались невыносимо. А тут еще выяснилось, что находясь в вечерне-винном угаре, мы купили картину.

Я обнаружил ее в коридоре, повернутой лицевой стороной к стене. Размерами она была приблизительно метр на метр и из того, что на ней было изображено, удавалось разобрать только пистолет. Все остальное – откровенный сюрреализм. Имя автора – Сергей Гламозда, а называлась картина «Лети, пуля!»

Я позвал Джаича и мы долго пялились на нее, пытаясь восстановить в памяти хотя бы какие-то подробности ее покупки. Затем путем героического мозгового штурма нам удалось вычислить, что стоит она где-то около двух тысяч марок, и что эту сумму мы заплатили поровну.

– У нас уже появилось совместно нажитое имущество, – отметил я.

– Хочешь выкупить мою долю?

– Нет уж, лучше ты мою.

– Ведь в жизни всякое бывает. Не исключено, что лет через десять она будет стоить миллион.

– И весь этот миллион достанется тебе. Представляешь?

– М-да, воображения у тебя – ноль.

– В трезвом виде – ниже нуля, – согласился я.

– Тогда как же ты пишешь романы? Под газом?

– А я не пишу романы. Все мое наследие до сегодняшнего дня – это дюжина садистских рассказиков. Здесь требуется воображение особого рода, так сказать, со знаком минус, и оно у меня есть.

– Что ж, придется подарить картину «голым пистолетам» или Лили, – сказал Джаич.

– Отличная идея! Даренному коню в зубы не смотрят.

Изображенный на картине сюрреалистический пистолет напомнил нам о пистолете реальном, который нужно было получить у Горбанюка, и мы принялись спорить, кому за ним ехать.

– Ты давай, езжай, а я пока придумаю утку для осведомителя, – настаивал Джаич.

– Утку можно придумать и в машине, – не соглашался я. – Нам вообще пора уже решить задачку, кем является один из антикварщиков – просто осведомителем или главным действующим лицом.

– Не могу я думать, когда у меня раскалывается голова. Дома я смог бы быстрее прийти в себя.

– Давай бросим жребий, – предложил я.

– Монету?

– Хотя бы.

– Идет.

Я выбрал орла, он – решку. Выпал орел.

– Тебе ехать, – обрадовано воскликнул я.

– Почему это мне? Я выбирал решку.

– Ну, правильно. А выиграл орел, значит, ехать тебе.

– Э, нет! Мы бросали жребий, кому ехать. Я сказал, что поеду, если выпадет решка!

Пришлось бросать снова. На сей раз я четко оговорил, что поеду в том случае, если выпадет решка, а он поедет, если выпадет орел.

Мне повезло вторично: выпал орел. Джаич направился в ванную, однако через минуту вернулся.

– Все-таки придется ехать тебе, – обрадовано заявил он.

– Это почему же?! – взорвался я.

– Мои права остались в «Варбурге». Сейчас они, наверное, у Горбанюка.

– Но ведь ехать-то нужно как раз к Горбанюку!

– А вдруг по дороге меня остановит полиция?

Короче, единственное, чего удалось добиться, это настоять на том, чтобы мы поехали вместе.


Горбанюк вручил нам небольшой пакетик, завязанный голубой лентой. Своим видом он напоминал рождественский подарок. Джаич вскрыл его и извлек на свет Божий револьвер вроде тех, которыми пользуются сыщики в Скотланд-Ярде. В Англии такие, насколько мне известно, называют «бульдогами».

– Ну что, дуло достаточно короткое? – с иронией осведомился Горбанюк.

– Сойдет, – буркнул Джаич.

– Сойдет! Короче попросту не бывает, – обиделся Горбанюк. – Теперь по поводу Изабель Демонжо. Вот ее парижский номер телефона, он значится в телефонном справочнике. Что же касается адреса, то здесь – полное фиаско. Его можно получить только с согласия самой Демонжо. Но для этого требуется заявить в справочном бюро, кто именно ею интересуется.

Джаич пожал плечами.

– Меня она вообще не знает. – Он в нерешительности посмотрел на меня. – Как ты думаешь, если ей назовут твое имя, согласится она или нет?

– Пусть в бюро скажут, что ею интересуется Аладдин.

– Кто? – не понял Горбанюк.

– Аладдин. Знаешь такую сказку «Аладдин и волшебная лампа»?

– Пошел ты к черту!

– Он серьезно, – вступился за меня Джаич.

– Хорошо! – воскликнул Горбанюк. – Превосходно! Так и передам – Аладдин.

По своему обыкновению Джаич предложил мне пистолет оставить у себя. Я уже начал было подумывать, что он страхуется на случай, если нас обыщет полиция. Мол, ничего не знаю, ничего не слышал, ни за что ответственности не несу.

По дороге домой мы тщетно пытались придумать какую-нибудь подходящую утку для информатора «Фокстрота», но ничего путного в голову не лезло. Видимо, продолжало сказываться похмелье.

– Может, просто сообщить как бы невзначай наш домашний адрес? – предложил Джаич, открывая дверь и заходя в квартиру. – Думаю, Дервиш бы заинтересовался.

– Спасибо, уже не требуется, – послышалось за нашей спиной.

Мы резко обернулись. Возле входа стоял Дервиш, держа в руках пистолет с глушителем и плотоядно улыбаясь.

– В комнату шагом марш! – скомандовал он и лягнул пяткой дверь, после чего та с силой захлопнулась.

Мы послушно прошли в комнату. Здесь Джаич сунул в пасть уже приготовленную порцию жевательной резинки и с наглым видом уселся на диван.

– Здорово ты надул нас, когда выдавал себя за чекиста, – бросил ему Дервиш. – Хорошо еще, что мы не успели предъявить тебя нашему заморскому гостю. Вот бы он посмеялся.

– Я и в самом деле чекист, – отозвался Джаич. – Вернее, сотрудник КГБ.

– У тебя было достаточно времени чтобы придумать версию посвежее, – поморщился Дервиш. – Правда, я не спорю, что ты – профессионал. Судя по тому, как ты лихо расправился с моими людьми. Но в КГБ ты не служишь. Ты – наемный убийца, верно?

– Я – капитан КГБ, – с вызовом воскликнул Джаич.

– И это чмо болотное тоже? – Дервиш ткнул глушителем в мою сторону. – Он, по-видимому, полковник.

До сих пор я как бы пребывал в состоянии ступора, но, услышав в свой адрес столь лестное высказывание, мигом пришел в себя. Где-то внутри хрипло взревел Джо Коккер. Я вспомнил, что в кармане брюк у меня покоится «бульдог» и принялся лихорадочно соображать, как можно опередить Дервиша. Впрочем, сделать это казалось делом нелегким: Дервиш уверенно контролировал ситуацию.

– Он, между прочим, выследил вас, как цуциков, – сказал Джаич.

– А потом, бедняга, так нервничал, что чуть было не сделал во мне дырку.

– Было за что, – сказал Джаич.

– Ну, на этот счет у нас мнения расходятся.

– Тебя природа наделила такими способностями, – продолжал Джаич, – что ты бы мог совершенно спокойно и без всякого нарушения закона зашибать бабки, которые другим и не снились. А ты людей убиваешь.

– Какие способности? – насторожился Дервиш.

– Пистолеты взглядом гнешь. Сигнализацию отключаешь. Тоже, думаю, без помощи лома.

– Значит, догадались. – Дервиш зло сверкнул глазами. – Сообразили. Успели кому-нибудь передать?

– Конечно, так что, если с нами что-нибудь случится…

– Случится, – возбужденно перебил Джаича Дервиш. – С вами сейчас все случится. Только напоследок я хочу сказать, что те деньги, которые я бы мог зарабатывать, как ты выражаешься, честным путем, это для тебя большие деньги. Но это вообще не деньги. И берлинские антикварщики могли бы тебе это подтвердить. Они – такие же грабители, как и я. Просто каждый кусок пирога сладок по-своему, и хочется съесть его целиком, без остатка. А теперь прощай…

Проговорив это, Дервиш выпустил в Джаича пулю, и тот, резко откинувшись на спинке дивана, замер. Моя рука непроизвольно дернулась к карману, но пистолет Дервиша уже вытянулся в мою сторону.

– Кому вы успели передать информацию? – жестко спросил он меня.

– К сожалению, никому, – отозвался я. – А если бы и успели, какой мне смысл говорить? Ведь ты меня все равно живым отсюда не выпустишь.

– Смысл есть, – сказал Дервиш. – Когда я раздроблю тебе коленную чашечку, ты поймешь это.

Тут с порога послышался непонятный звук, Дервиш мгновенно отреагировал, и я стал свидетелем удивительной картины. Малышка и Тролль из впечатляющего размера пистолетов остервенело палили в Дервиша, а тот из своего пистолета с глушителем палил в них. Расстреляв всю обойму, он с удивлением посмотрел на моих фантомов и, не веря собственным глазам, произнес:

– Голограммы!

Потом повернулся ко мне, сделав это как раз в тот момент, когда я опускал на его голову рукоятку «бульдога». Послышался удар тела об пол. В комнате показался испуганный Саймон.

Какое-то время я стоял, оцепеневший, не в силах постичь случившееся. Не в силах осознать, что я еще жив и что обязан этим самому себе, вернее, своим фантомам.

– Спасибо, ребята! – чуть слышно пробормотал я.

– Рано расслабляться, – тут же завелся Тролль. – Я думаю, что Дервиш в их банде далеко не последний.

– Точно, – согласился я. – Ведь существует еще Гоча Гуриели.

Я подтащил Дервиша к батарее и привязал его к ней скакалкой. Он был без сознания, но дышал.

Потом я подошел к Джаичу. Прямо под левой ключицей у него была рана, из которой сочилась кровь. Я попытался нащупать пульс, но у меня ничего не вышло.

– Готовченко, – проговорил Тролль.

Стоило ему это сказать, как челюсти Джаича совершили несколько жевательных движений, после чего он пустил пузырь, лопнувший с громким звуком.

Я мигом позвонил Горбанюку.

– Ты как раз вовремя, – обрадовался тот. – Ко мне только что пришла фрау Сосланд…

– К черту фрау Сосланд! – заорал я. – Джаич тяжело ранен!

– О, Б-же, – произнес Горбанюк.

– Ему срочно требуется медицинская помощь. А мне тут еще кое-что предстоит завершить.

Он минуту помолчал.

– Где вы находитесь? – спросил он.

– На Паризэ штрассе.

– Хорошо, сейчас что-нибудь придумаем.

– Только думайте побыстрее! – приказал я и повесил трубку.

Сначала я хотел уложить Джаича поудобнее на диване, а потом решил, что пусть он лучше сидит – меньше крови вытечет. Я лишь проложил между простреленной рубашкой и раной кусок чистой марли, которая нашлась в моей аптечке. Потом занялся Дервишем. Вспомнив, как это делается в фильмах, я набрал в ванной ведро холодной воды и окатил его с головы до ног. Дервиш тут же открыл глаза и впился взглядом в фантомов.

– Подвели тебя на сей раз твои необыкновенные способности, – проговорил я.

Какое-то время он пытался осмыслить происшедшее, потом, видимо, справившись с задачей, сконцентрировался на мушке «бульдога».

– Не поможет, – предупредил я. – Прежде чем спустить курок, я засуну его тебе в рот.

Сказал и сам удивился тому, что сказал. Все же он продолжал с пристрастием разглядывать пистолет. Мол, не лети, пуля.

– Хорошо, я сделаю тебя миллионером, – согласился он.

Будто его кто-то об этом просил.

– О, это – очень скучная песня, – отозвался я.

– А какая же тогда не скучная?

– Ты мне расскажешь все.

– эта песня еще скучнее, чем предыдущая. Стоит мне рассказать все, и мы с тобой оба – трупы.

– Значит, для тебя выбора нет. Не расскажешь – сразу труп. А расскажешь – в неопределенном будущем.

– Быстрее, чем ты думаешь.

Прежде чем я понял, как нужно себя вести дальше, мои пальцы взвели затвор «бульдога» и прижали дуло к его виску. Пуля, лети! Лети, пуля!

– Ты – камикадзе, – простонал Дервиш. – Ладно, что тебе хочется знать?

– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

– А в переводе на нормальный язык?

– В переводе на нормальный язык, на кого ты работаешь?

– Почему ты считаешь, что я обязательно на кого-то должен работать? Я работаю на себя. И другие работают на меня.

– А мне известно другое.

– Ага! – со злостью воскликнул Дервиш. – Рыжая дурында! Так все устроила, чтобы имя назвал я.

– Что еще за рыжая дурында?

– Только не пытайся сделать из меня кретина. Я все думал, она или не она сидела тогда в зале. Нужно было отнестись к этому серьезно. Теперь понятно, как ты на нас вышел. Между прочим, Изабель сама могла бы сдать его с потрохами, но предпочитает сделать это моими руками. Сука!

– Итак?

– Изволь… – Дервиш сделал минутную паузу. – Только запомни, что ты сам этого хотел. Его зовут Ромуальдо Нуньес. Он входит в руководство мощного синдиката, по своему влиянию не уступающего Медельинскому картелю.

– Где находится их штаб-квартира?

– В Гондурасе.

Значит, вот где пролегает загадочная страна Маргиб! Гондурас! Хорошенькое начало!

– Зачем ему понадобилось убивать антикварщиков?

– Не только ему, нам всем понадобилось. Славянский, в первую очередь, русский антиквариат – это наш совместный бизнес. А в последние годы антикварщики наладили прямые каналы и начали оказывать нам серьезную конкуренцию.

– Кому это «нам»? «Фокстроту»?

Дервиш взвыл:

– Изабель! Сука!

– К Изабель мы еще вернемся, – пообещал я. – Лучше расскажи, зачем это вам понадобилось пробираться в магазины и поливать лучшее из того, что там находилось, аэрозольными красителями?

– Ромуальдо так хотелось. Он немного чокнутый. Ему хотелось дать антикварщикам последний шанс одуматься. Этакий эффектный жест. Подобные выходки дают ему основание утверждать, что он де человек доброй воли. К тому же он, естественно, терпеть не может полицию, а головоломка с проникновением в магазины и красителями по его замыслу должна была здорово попортить им кровь.

– Неужели вы решили объявить войну всему миру антикварщиков?

– По крайней мере, большей его части. Почему бы и нет, собственно?

– Откуда взялось название «культурно-криминальная группа „Фокстрот“»?

Дервиш усмехнулся, затем перевел взгляд на моих фантомов.

– Кыш отсюда! – сказал он.

В ответ Тролль пальнул в него из своего чудовищного револьвера.

– Не отвлекайся, – потребовал я.

– Когда-то мы танцевали с Изабель. И хоть это был обыкновенный фокстрот, она кричала мне: «…мой Нуриев…мой Барышников»… С тобой ничего подобного еще не было?

Мне вспомнилось: «мой Аладдин», но я не собирался обсуждать эту тему с Дервишем.

– Продолжай, – приказал я.

– Потом мы поспорили. Она считала, что наша группа по определению является криминальной. Ей так больше нравилось. А я утверждал, что группа в первую очередь культурная, поскольку плоды ее деятельности – пропаганда русской культуры на Западе. В итоге мы достигли компромисса, и, поскольку в тот момент танцевали фокстрот, так и назвали ее – культурно-криминальная группа «Фокстрот».

– Где это было?

– В Париже.

– Когда?

– Полтора десятка лет назад. Ей было тогда восемнадцать.

– Вы ведь не были иммигрантом.

– Верно, но я часто выезжал за рубеж на гастроли. И не только я, многие из нашей группы имели такую возможность.

Раздался стук в дверь. Я вышел в коридор и осторожно поинтересовался, кто это.

– Горбанюк, – послышался голос.

Я открыл. Горбанюка сопровождал тот самый шофер, который вез нас из аэропорта на БМВ и о существовании которого я успел уже позабыть. Они принесли с собой огромный футляр то ли от байдарки, то ли от каноэ, то ли от какого-то гигантского электрооргана.

– Это еще что такое?

– Не можем же мы в открытую нести Джаича по лестнице. В машине мы его вытащим. У нас микроавтобус с наглухо зашторенными окнами.

– А куда вы его повезете?

– У меня есть знакомый в нашем военном госпитале. Заведующий хирургическим отделением.

Оказавшись в комнате, они остановились как вкопанные. На диване, будто мумия, восседал тяжело раненный Джаич, под окном на корточках – Дервиш, прикрученный скакалкой к батарее, на полу валялся пистолет с глушителем.

– Еханый бабай! – воскликнул шофер.

– Разрешите представить, – проговорил я. – Всемирно известный танцор Барри Амарандов.

Тот осклабился.

Горбанюк дико посмотрел на неподающего признаки жизни Джаича.

Шофер «Гвидона» поставил футляр на пол и открыл его. Затем мы попытались засунуть туда капитана КГБ. Ноги не помещались.

– Длинный, зараза! – выругался шофер.

Ноги пришлось подогнуть, и футляр закрылся.

– Он там хоть не задохнется? – поинтересовался я.

– Не успеет. Лишь бы дотянул до госпиталя, а там все должно быть О'кэй.

– А он что, живой еще? – вступил в разговор Дервиш.

– Да, – подтвердил я. – Сегодня не твой день, верно?

– Ну и везучий же этот сукин сын!

Горбанюк и шофер взгромоздили футляр с Джаичем себе на плечи и понесли вниз. Я поцеловал подвернувшуюся под руку Малышку и возвратился к Дервишу.

– Теперь об Изабель, – проговорил я. – Она имеет какое-то отношение к вашему бизнесу?

– Раньше имела самое непосредственное.

– А что случилось потом?

– Ромуальдо дал ей коленом под ее аппетитный задик. Да это и неважно. Ведь все, что ты хотел узнать, ты уже знаешь.

– Нет, не все, – спохватился я. – Я уверен, что среди антикварщиков у вас имеется осведомитель. Кто это?

– Давай сначала обсудим, что ты намереваешься делать со мной дальше. Я, конечно, мог бы уподобиться красавице из «Тысячи и одной ночи» и рассказывать все новые и новые сказки для того, чтобы выжить. Но у меня не столь богатое воображение, как у Шехерезады.

Я вздрогнул. Случайное ли это совпадение?

– Жаль, – сказал я. – Я люблю сказки из «Тысячи и одной ночи». В особенности, про Аладдина.

Он усмехнулся.

– Я бы начал так, – продолжал я. – Жил-был Дервиш – посланец злого волшебника из далекой страны Маргиб…

Дервиш продолжал усмехаться, и вдруг я с ужасом понял, что это отнюдь не реакция на мои слова. Потом за моей спиной послышалось деликатное покашливание, и хриплый голос с грузинским акцентом проговорил:

– Не поворачиваться, оружие на пол, иначе стреляю.

Мне даже сначала показалось, что это Бондо. Но, к сожалению, это был не Бондо, а Гоча Гуриели.

В этот момент я сидел на четвереньках перед Дервишем. Я отбросил «Бульдога» в сторону и поднялся. Гуриели держал в руках пистолет с глушителем, поднятый им с пола. Это бы еще ничего, но рядом стоял парень с «Макаровым» в руках, лицо которого мне показалось знакомым. Однако актером он не был, в этом я нисколько не сомневался.

Гуриели проверил пистолет и обнаружил, что тот разряжен.

– Где запасная обойма? – обратился он к Дервишу.

– У меня в кармане, – отозвался тот. – Развяжите меня.

Гуриели подошел к нему, нащупал в одном из карманов обойму и вставил ее в пистолет. И тут же всадил в Дервиша несколько пуль.

– Зачем? – удивился его напарник.

– Разве ты не понял, что он нас продал? – Гуриели выругался по-грузински. – Ладно, Дервиша мы захватим с собой, а этого кончай из «Макарова».

Черный зрачок пистолета поднялся и уставился на меня. И тут я понял, где я его уже видел. На фотографии в доме у прапорщика Белецкого!

– Гунько! – крикнул я, и парень от неожиданности вздрогнул. – Гунько, где Никодимов, Гунько?

– Кончай его, Гун, – сказал Гуриели.

– Нет, сначала я должен выяснить, откуда он меня знает.

– Нас заложил Дервиш. Неужели не понятно? Пока мы выполняли его задание, он нас здесь сдал. С потрохами!

– Но Дервишу ничего не было известно о Никодимове, – возразил Гунько.

– Ты уверен? – заинтересовался Гуриели. – А кто это такой?

– Мой кореш. Он сейчас в Боснии.

Они говорили, а я лихорадочно думал, как спастись. Малышка и Тролль остервенело палили из своих пушек, но теперь они помочь были не в состоянии. К сожалению, ни Гуриели, ни Гунько не обладали теми способностями, какими обладали Бобо и Дервиш.

Неожиданно за спиной у Гуриели я заметил Саймона. По своему обыкновению тот принялся подкрадываться к чужаку с тыла, не издавая при этом ни звука.

– Ладно, кончай его, – повторил Гуриели. – Черт с ним. Пусть уносит свои знания в могилу. Какая разница…

И здесь Саймон сделал прыжок. Гуриели ойкнул от неожиданности, выронил пистолет и схватился руками за задницу. Гунько перевел взгляд на него. Не теряя ни секунды, я схватил с журнального столика почти допитую бутылку «Метаксы» и что было силы треснул ею Гунько по голове. Тот рухнул на пол. Я рванулся вперед, оттолкнул Гуриели, пытавшегося в этот момент сбросить с себя Саймона, и кинулся вон из квартиры.

Ключи от «Твинго» лежали у меня в кармане. Судорожно открыв дверцу, я влез в машину и помчался по улицам города. Сердце бешено колотилось. Мой бедный Саймон! Эти сволочи наверняка с ним разделаются. Он ведь не плод моего воображения. Но я-то жив!

Я стал лихорадочно соображать, что нужно сейчас сделать в первую очередь. Раненого Джаича успели эвакуировать. Я тоже остался в живых. Однако банда еще не обескровлена. Конечно, лучше было не бежать сломя голову из квартиры, а схватить с пола «бульдога» и тут же прикончить обоих. Но это я теперь такой умный, задним умом. А тогда действовал чисто автоматически.

Что же делать? Сам я с ними не управлюсь, это точно. Да и вообще, если верить тому, что говорил Дервиш о Ромуальдо Нуньесе, никто с ними не управится. Нужно ноги уносить пока не поздно. И молить Б-га о том, чтобы Нуньес не сел на хвост «Гвидону». Нужно явиться к «голым пистолетам» и потребовать, чтобы они убедили во всем этом Лили. Да и, вообще, мне больше некуда деваться. На Паризэ штрассе возвращаться нельзя, с Горбанюка хватит и того. что уже на него свалилось. Теперь я бездомный и без оружия.

Я остановился у какого-то сквера, разобрался, где нахожусь, и поехал на «Сэксише» штрассе. Метрах в ста от дома Курта Трахтенберга была небольшая площадка для парковки машин. Я оставил там «Твинго» и, соображая, как лучше преподнести им последние новости, направился к дому. И тут раздался оглушительный взрыв. От неожиданности я слегка присел и втянул голову в плечи. Стены дома выстояли, однако крыша частично провалилась внутрь. Оконные стекла вылетели. Вслед за ними из одного из окон, словно из катапульты, вылетел раскрытый портативный компьютер и упал прямо у моих ног. Обломком черепицы мне здорово ушибло плечо. Все пространство вокруг было усеяно точно такими же обломками. Из оконных проемов начало бить пламя.

Прижимая руку к плечу, я склонился над компьютером. Он имел темно-серый корпус, значит, принадлежал Пью Джефферсону. У Трахтенберга компьютер был черного цвета, а у Жана Дюруа – темно-синего. По дисплею проходила рваная рана, однако клочек его еще жил. На нем пульсировали два слова, написанные по-английски четким жирным шрифтом. Я попытался перевести их и вздрогнул. Там было написано: «Fly, bullet!» «Лети, пуля!»

От отчаяния я зарыдал.


Из первого попавшегося аппарата я позвонил Лили. На сей раз она сама подняла трубку.

– Ситуация резко изменилась, – прохрипел я. – Джаич тяжело ранен. «Голые пистолеты» убиты. В деле оказалась замешана серьезная международная мафия. Мне кажется, лучшее, что мы можем сейчас сделать, это уйти, добросовестно заметая следы. Иначе «Гвидону» конец.

– Повтори, что ты сказал, – потребовала Лили таким голосом, что кровь застыла у меня в жилах.

– Они мертвы, Лили, – проговорил я. – И это – факт, от которого никуда не денешься. Мне очень жаль.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– В принципе, да. – Мне вспомнились слова Гуриели: «Пока мы выполняли его задание, он нас здесь заложил.» – Оттого и говорю, что нам лучше убираться отсюда подобру-поздорову.

– Завтра встречай меня в аэропорту, – сказала Лили и повесила трубку.

– В каком?! – крикнул я в отчаянии, но короткие гудки были мне ответом.

Предстояло решить вопрос, где переночевать. Паспорт и деньги я все время носил с собой, так что мог снять номер в гостинице. Однако я не знал всех возможностей противоположной стороны. Ребята из «Фокстрота» сейчас наверняка разыскивают меня. Разумеется, знай они заранее, как обернется дело, они не спешили бы взрывать дом, поскольку у них появился бы шанс накрыть нас всех вместе. Теперь же дальнейшие их действия наверняка будут продиктованы тем, какой именно информацией они располагают. Знает ли кто-либо, помимо ушедшего в небытие Дервиша, об активном вмешательстве Изабель Демонжо? Впрочем, ее уже нет в Берлине. Разнюхал ли их наводчик, о котором к несчастью я так ничего и не успел узнать, о моей связи с Мариной Косых? Если нет, то можно было бы переночевать у нее. Но ведь узнали же они каким-то образом о существовании «голых пистолетов». А это было, пожалуй, значительно труднее. Коль скоро они пронюхали о «голых пистолетах», точно так же они могли вычислить и контору, на которую мы с Джаичем работаем, координаты бюро Горбанюка и даже его домашний адрес.

За неимением лучшего, я решил выехать куда-нибудь на природу и переночевать в машине. Лето в разгаре, ночи сейчас теплые. Правда, машина небольшая, и с особым комфортом в ней не устроишься, но одну-то ночь перетерпеть можно.

В соседнем имбисе я купил два денер-кебаба и тут же сожрал их. Затем выбрался на шоссе Лейпциг-Нюренберг-Мюнхен. С подвернувшейся по пути заправки позвонил Горбанюку. Он уже был на месте.

– Лили завтра прилетает, – сразу же сообщил он, как только услышал мой голос.

– Я знаю, – отозвался я. – Что с Джаичем?

– Привезли его как раз вовремя, чтобы сохранились шансы. Во всяком случае, приятель меня обнадежил.

– Послушай, Горбанюк, они подложили бомбу в дом, где находились «голые пистолеты». От них не осталось даже мокрого места.

– О, Б-же!

– Я бы порекомендовал тебе эвакуировать весь персонал из офиса, а самому с семьей переждать пару деньков у кого-нибудь из знакомых.

– Я так и знал, что этим кончится! Я чувствовал! А тот танцор, которого ты привязал к батарее, он что-нибудь рассказал? Я думал, что он и есть преступник и что ты его уже обезвредил.

– Да, он преступник, и он мертв. Но остальные-то живы и на свободе. Расскажи я тебе сейчас, кто является нашим противником, ты бы живо в штаны наложил.

– Не нужно мне ничего рассказывать! – Пожалуй, Горбанюк прекрасно бы спелся с Дервишем. – Разумеется, я эвакуирую людей и спрячусь сам. Спасибо, что предупредил. Но завтра мы увидимся. Я должен встретить Лили в аэропорту.

– В каком? – тут же поинтересовался я.

– В Тегеле.

– Когда?

– В десять тридцать утра.

– О'кэй.

Чем меньше я буду находиться в одиночестве, тем лучше. Хотя… Б-г его знает.

– Пока, Горбанюк.

– Послушай, Крайский!..

– Да. – Я вернул трубку к уху.

– Я хочу сказать, что поначалу совершенно не воспринял тебя всерьез. Но я заблуждался.

– Ладно, – сказал я. – Ты тоже на многое оказался способен, хотя в этом деле был, как говорится, сбоку припеку.

– Как там моя машина?

– Завтра повидаешься с ней.

– Привет ей от моей супруги.

– Хорошо, передам.

Дозаправив «Твинго», я въехал в ближайший лес. Было шесть часов вечера. Воздух вокруг был напитан одурманивающим запахом. Пели птицы. Я остановился возле «кирпича», воспрещавшего дальнейшее продвижение на автомобиле, и опустил стекла. Через несколько минут мимо меня прокатили два велосипедиста. Потом еще и еще. Я подумал о том, что Лили наверняка захочет узнать, как отыскать Гуриели и остальных, а я ничем не смогу ей быть полезен. Дом, в котором я обнаружил Джаича, не в счет. Не такие уж они кретины, чтобы дважды попадаться на одну и ту же удочку. Конечно, если к ним прибудет подкрепление из Гондураса, то они могут оказаться и там, но в этом случае… Кстати, о возможном подкреплении из Гондураса. Гондурас отсюда куда дальше, чем Россия, и если даже «Фокстрот» запросит помощи, прибудет она позднее. Конечно, у них вполне может оказаться собственный реактивный самолет, но слишком мала вероятность, что Нуньес примчится сюда сломя голову. Стало быть можно попытаться опередить их если не терять времени. Но как их найти?

Мимо проехали еще несколько велосипедистов. Я вышел из машины и прошелся по лесу. Конечно, жаль, что я не успел ничего разузнать о наводчике. Его можно было бы взять за горло и таким образом выйти на «Фокстрот». Вот уж неразрешимая задачка! Я снова мысленно перебрал всех берлинских антикварщиков, оставшихся в живых. Октавиан Сидоров, Марк Немировский, Артур Ризе, Карлхайнц Бреме, Вилли Гройпнер, Пауль фон Лотман, Барбара Штилике, Маргарита Туник-Нитнер, Эрнест Тухер, он же Жопес… Ну и, естественно, Юрий Сосланд. Бреме и Гройпнера я отмел сразу. Будь они замешаны, Изабель Демонжо давно бы не поздоровилось. Немного подумав, исключил и фон Лотмана. Ведь он рассказал нам о Никодимове и Гунько, а это, во-первых, реальная ниточка, а, во-вторых, о Никодимове ничего не знали даже Гуриели и Дервиш – Гунько ничего о своем приятеле им не рассказывал. Сосланда я тоже вывел из круга подозреваемых, хоть это и не понравилось бы Троллю. Окажись он наводчиком, наше берлинское представительство взлетело бы на воздух куда раньше, чем дом Трахтенберга. С оставшейся же шестеркой я провозился до позднего вечера, но так и не пришел ни к какому выводу.

Поужинав печеньем и колой, я принялся крутить ручку приемника, и тут меня осенило. Ведь раньше мы с Джаичем, да и с Троллем, исходили из того, что один из антикварщиков, по-видимому, является заказчиком, главной фигурой. А теперь я знаю, что это не так. Заказчик обитает в Маргибе. То бишь – в Гондурасе. Но Джаича «Фокстрот» все же выследил. И, будучи у них в «гостях», он слышал разговоры из которых сделал вывод, что наводчик действительно существует. Простой, как сейчас выясняется, наводчик, не более того. Он понадобился лишь в момент, когда «Фокстрот» задумал запугивание, а если потребуется по ситуации, то и истребление берлинских антикварщиков. То есть, совсем недавно. Вряд ли бы им удалось войти в сговор с кем-нибудь из них, тем более, что все они – из противоположного лагеря. Все антикварщики занимаются своим делом много лет. Включая и Барбару Штилике, которая, хоть и приехала из Парижа недавно, но в Париже-то начинала Б-г весть когда.

Из этого следует первый вывод: никто из антикварщиков не может быть наводчиком.

Но наводчик существует! Каким же образом удалось «Фокстроту» заполучить его? И тут я вспомнил Павлинову. Когда в КГБ захотели иметь своего наблюдателя, они подсунули женщину Жопесу. Только и всего. Осталось проследить, с кем из антикварщиков был проделан аналогичный маневр. Я подумал и похолодел. Мариночка Черных! Не зря ведь только они с Павлиновой, если не считать самих антикварщиков, явились на встречу, которую нам организовали в магазине у Юрико. Марина и Анатолий Косых познакомились недавно и почти сразу же поженились. И я беднягу Косых прекрасно понимаю: он попросту потерял голову.

К тому же адрес… Я взвыл во весь голос. Джаич тяжело ранен, а сам я только чудом избежал гибели, – и все по своей же собственной глупости. Похотливый самец! Ведь это я сообщил ей наш адрес, затем провел с ней ночь на диване Джаича. А когда Дервиш оказался у нас в гостях, даже сразу не подумал, как это могло произойти. И никто другой среди антикварщиков не знал нашего адреса! Даже фрау Сосланд с сыночком.

Сука! Но теперь, по-видимому, она уже предупреждена и исчезла, ведь произошла утечка информации со стороны Дервиша. Стоп! Они слышали конец разговора, иначе бы не поняли, что Дервиш раскололся. А раз так, то им известно, что о наводчике он ничего не успел рассказать. Существует маленький шанс, что она еще находится в пределах досягаемости.

Мне захотелось покурить. Я порылся в бардачке, но обнаружил только начатую пачку «Партагаза». Закурил и тут же выбросил сигарету: редкая гадость.

Я снова поехал на заправочную станцию и позвонил Марине.

– Да? – послышался ее сонный голос.

Она была на месте! Сучка! Сучка! Сучка! Отвратительная сучка!

– Мариночка, это Крайский, – закричал я в трубку. – Ни в коем случае не приходи ко мне сегодня, это может оказаться опасным.

– А что случилось? – поинтересовалась она с некоторым вызовом. – Я могу застать там соперницу?

– Если бы! Все гораздо хуже. О подробностях сообщу тебе позже, это не телефонный разговор. Я сейчас вынужден скрываться и звоню из-за города. Просто должен был тебя предупредить, вот и все.

– А ты где? – Голос Марины потеплел. – Ты бы мог переночевать у меня.

Я был тронут. Воистину добрая душа! Не так ли?

– Сегодня, к сожалению, уже не получится, – сказал я. Если можно, я приду к тебе завтра.

– Господи! Конечно, можно.

– Я хочу тебя. – И это было истинной правдой.

Она рассмеялась.

– Я тебя тоже хочу, мой мужчинка.

Лицо мое перекосило, словно от кислого лимона. Ладно, разберемся и насчет мужчинки тоже, успокоил я себя.

– Целую, – буркнул я и повесил трубку.


Когда к аэропорту подкатили две наши машины – БМВ и голубой микроавтобус марки «Фольксваген», – я уже был на месте. За рулем БМВ сидел Горбанюк, микроавтобус пригнал неизвестный мне парень, почти подросток, необыкновенно худой, в джинсовом костюмчике и огромных относительно всего остального кроссовках «Найк».

Мы поздоровались и принялись вместе прогуливаться по гигантскому кольцу, представлявшему собой здание аэровокзала. Пассажиры интересующего нас рейса должны были появиться у секции № 37. Горбанюк сообщил, что операция у Джаича прошла успешно и в настоящее время он находится в реанимации, а представительство наше на воздух пока еще не взлетело. Что без труда можно было объяснить: ведь Марине ничего не было известно о «Гвидоне». Впрочем, о «голых пистолетах» ей тоже ничего не было известно.

Как и следовало ожидать, Лили Лидок прибыла не одна. Сопровождал ее весь цвет «гвидоновской» охраны: Бондо, Грач, Миксер, Ева, Блондин и Чарли. Причем, Лили, Бондо и я были приглашены в БМВ, а остальные разместились в микроавтобусе.

Лили выглядела не лучшим образом: глаза припухли, лицо осунулось.

Поначалу я думал, что мы следуем к зданию представительства, но через некоторое время Берлин выронил нас, и мы помчались какими-то проселочными дорогами мимо маленьких, довольно аккуратных деревушек.

– Куда мы едем? – поинтересовался я.

– В Вюнсдорф, – отозвался Горбанюк.

– Зачем?

– Нэ задавай сылышком много вопросов, – вмешался Бондо.

Вопросы принялась задавать Лили, и постепенно я рассказал ей все, начиная с нашего появления в Берлине и заканчивая моей вчерашней беседой с Мариночкой Косых.

– Адрес Курта ты ей тоже давал? – поинтересовалась Лили.

Я отрицательно покачал головой.

– Твое счастье. Тогда откуда они могли его узнать?

– Понятия не имею.

Над этой проблемой я и сам ломал себе голову остаток ночи.

– Когда будем в Вюнсдорфе, позвонишь этой стерве и скажешь, что придешь к ней в четыре часа.

Честно говоря, мне представлялось, что мы дружно проберемся в военный городок через забор у магазинчика, однако у КПП нас дожидался поджарый мужчина лет пятидесяти в генеральском мундире. Завидев Лили, он тут же устремился вперед с распростертыми объятиями.

– Генерал Горемыкин, – представился он, обернувшись к остальным.

Машины беспрепятственно въехали на территорию и остановились возле небольшого обшарпанного домика. Мы прошли в помещение.

– Здесь все, что тебе может понадобиться, – сказал генерал.

На столе в сырой затхлой комнате были навалены несколько автоматов системы «Калашников», пару десятков гранат, множество рожков с патронами, два пистолета «Макаров» и невесть откуда взявшийся фауст-патрон. Бондо взял в руки фауст-патрон и принялся его разглядывать.

– Оружие возмездия, – подал голос генерал.

– Это как раз то, что нам сейчас нужно, – отозвалась Лили.

– Откуда? – поинтересовался Горбанюк.

– Неважно. Умеете с ним обращаться?

– Разбэремся, – сказал Бондо.

После этого стало окончательно ясно, что речь уже идет не об антикварщиках и не о заказе фрау Сосланд, а речь идет о возмездии. И что жажда возмездия засела в Лили так глубоко, что она даже не боится ввязаться в драку с международной мафией.

Генерал олицетворял собой саму любезность. Он детально объяснил Бондо, как нужно обращаться с фауст-патроном.

– Может, вам нужна какая-нибудь коммуникационная техника? – поинтересовался он.

Лили вопросительно посмотрела на Горбанюка.

– У нас имеется несколько радиотелефонов фирмы «Моторола», – сообщил тот, – официально зарегистрированных в немецком «Телекоме».

– А-а, – сказал генерал.

Оружие аккуратно завернули в линялые армейские одеяла и перенесли в микроавтобус.

– Если потребуется помощь в живой силе, дай только знать, – тепло произнес генерал Горемыкин на прощание, обращаясь к Лили.

– Буду иметь в виду, – проговорила та и неожиданно всхлипнула.

– Ну-ну, – успокоительно сказал генерал и поцеловал ее в щеку.


Прежде чем отправиться к Марине Косых, мы заехали на Паризэ штрассе. Дверь в квартиру была открыта, однако ни Дервиша, ни Гунько – я все время думал, не зашиб ли его ненароком насмерть – внутри не обнаружили. Посреди комнаты валялась знаменитая скакалка. Не было и Саймона, и я горестно вздохнул. Однако его трупа мы тоже не нашли, что внушало слабую надежду.

У дома Косых пришлось немного подождать. Лишь когда в подъезд вошла большая шумная немецкая семья, туда же устремились и Ева с Миксером, не позволив двери захлопнуться. Потом они впустили Блондина, тащившего большую спортивную сумку. (Между прочим, Ева – отнюдь не девушка. Это парень с большим квадратным телом и квадратной же физиономией. Откуда появилось прозвище не знаю, но особенно не удивляюсь, поскольку раньше мне приходилось общаться с тоненькой, изящной девушкой по прозвищу Фельдфебель. Так что всякое бывает.)

Минут через двадцать после вышеописанных приготовлений к подъезду приблизился я.

– Кто там? – прозвучал в домофоне голос Марины.

– Крайский.

Зажужжал электрический замок. Я поднялся на лифте на седьмой этаж и принялся спускаться по внутренней лестнице. С интервалом в один пролет за мной бесшумно следовали Блондин, Ева и Миксер.

Оказавшись в холле, я тут же нос к носу столкнулся с Ярославом Гунько и каким-то коренастым азиатом с уродливым шрамом на правой щеке. На голове у Гунько красовалась марлевая повязка. У обоих в руках было по пистолету.

– Добро пожаловать, – проговорил Гунько и вполне приветливо улыбнулся.

За его спиной мне удалось разглядеть Марину, и я пригрозил ей указательным пальцем.

– Нужно предупреждать, когда у тебя гости?

– Девочке захотелось сделать сюрприз, – возразил Гунько. Затем улыбка сползла с его лица, уступив место озабоченному выражению. – Однако, я смотрю, ты не очень-то удивлен.

В этот момент в холле показался мой арьергард с «калашниковыми».

– Я тоже давний любитель сюрпризов, – проговорил я.

Трудно сказать, как повел бы себя Гунько, но азиат тут же швырнул пистолет на пол и поднял вверх руки. Гунько пришлось последовать его примеру. Их связали и усадили рядышком в 2 из 1-2-3.

Я подошел к оцепеневшей Марине и с наслаждением врезал ей кулаком в подбородок. Я тебе покажу мужчинку! Собрав по пути торшер, этажерку и настольную вазу, она завалилась в угол комнаты. Через мгновение оттуда послышались громкие рыдания.

Мы с охранниками тщательно обследовали всю квартиру, убедившись, что в ней больше никто не прячется и что наш сюрприз в этой череде сюрпризов является последним. После чего Блондин позвонил по радиотелефону. Мы расселись в произвольном порядке и принялись ждать. Через несколько минут в холл в сопровождении Бондо спустилась Лили.

Окинув взглядом помещение, Лили сразу же направилась в угол и ударила Марину ногой. Та заголосила еще громче.

– Где остальные члены банды? – спросила ее Лили.

– Я не знаю, – сквозь рыдания отозвалась Марина.

– Ты мне ответишь за Пью, – зловеще прошипела Лили и снова ударила Марину ногой. – Сполна ответишь.

– За какого Пью?! – в истерике закричала Марина. – Я не знаю никакого Пью!

– Молчи, стерва!

В этот момент зазвонил телефон.

– Возьми трубку, – тут же сориентировалась Лили. – Если это Гуриели или кто-то другой, скажи, что с Крайским покончено и дружки твои уже ушли. Прекрати плакать, стерва!

Марина вытерла рукой слезы и подошла к аппарату. Бондо протянул ей трубку.

– Гоча, освободи нас! – неожиданно заорала та. Бондо мгновенно перерезал ножом телефонный провод, но это не произвело на Марину ни малейшего впечатления. – Гоча, миленький! Ну, пожалуйста! Я не хочу здесь больше оставаться! Я хочу уехать! Они меня бьют! – Обрубок шнура, торчащий из трубки, болтался у Марины перед самым носом, но она этого совершенно не замечала. Бондо ударил ее в челюсть, и она отлетела назад в угол, но трубку из рук не выпустила и все продолжала кричать: – Ну Гоча! Ну миленький! Ну, пожалуйста!

Охранники Лили взялись за Гунько и азиата, и азиат мигом все выложил. Оказалось, что оставшиеся четыре человека находятся все там же на Пауль-Людвиг-Штрассе 54. Поначалу я удивился, но затем вспомнил пассаж Джаича по поводу того, что, дескать, если «они знают, что мы знаем, что они знают», где мы до этого находились, они никогда не будут нас там разыскивать, поскольку уверены, что мы там больше ни за что не появимся. Видимо, Гоча Гуриели размышлял приблизительно так же.

– Кто вам дал наводку на людей, которых вы взорвали вместе с домом? – спросила Лили. – эта сука не могла ничего знать о них.

– Это все Гуриели! – прокричал азиат. – Ему стало известно, что те начали наводить справки, кому принадлежит наша хаза в районе Ванзее.

Гунько молчал.

– Где моя собака? – спросил я у него, но он только нахально мне улыбнулся.

До Марины, наконец, дошло, что кричать в трубку бессмысленно, и она отбросила ее в сторону.

– Я не хотела, – заголосила она. – Гоча сказал, что есть классный парень с деньгами и что если я буду паинькой, то скоро унаследую все его состояние. И дал мне его адрес…

– Пойдем, Крайский, – сказала Лили и повернулась к Бондо. – А вы поторапливайтесь.

Когда мы спускались в лифте, я поинтересовался, какая участь ожидает этих троих. Она ответила, что я ее плохо знаю, иначе бы не спрашивал.

– Ближе, чем Пью, у меня никого не было. Это сыскное бюро – игрушка, которую я преподнесла ему в подарок. Теперь я никого не пощажу.

Из ее слов следовало, что, поскольку Пью Джефферсона больше нет в живых, сыскное бюро в ближайшем будущем прекратит свое существование. Однако ожидаемого душевного подъема в связи с этим обстоятельством я не испытал.

Мы вышли из подъезда и сели в машину.

– Как там Ада Борисовна и Тигран Ваграмович? – спросил я чтобы хоть как-то разрядить напряженную тишину.

Она не ответила.


Далее события развивались следующим образом.

БМВ встал на опушке леса в какой-то сотне метров от дома!54 по Пауль-Людвиг-Штрассе. В нем остались я и Лили. Блондин с радиотелефоном в одной руке и «Макаровым» в другой засел у края дома так, чтобы полностью контролировать внутренний двор с теннисным кортом. Потом во двор со стороны улицы ворвался микроавтобус без опознавательных знаков. По нему тут же принялись палить из израильских автоматов «узи». Пользуясь микроавтобусом как прикрытием, Чарли, Ева и Миксер открыли ответный огонь по окнам, мигом превратив стекла в мелкое крошево. После этого они закидали дом гранатами.

«Узи» смолкли. Тогда из микроавтобуса выскочил Бондо с фауст-патроном в руках и взорвал дверь. Внутри они обнаружили трупы двоих мужчин интеллигентного вида. Они лежали в комнатах второго этажа в дорогих костюмах с галстуками, сжимая в коченеющих руках «узи». Третий, неопределенного возраста, весь в татуировках, еще был жив, однако истекал кровью. У него попытались выяснить, где Гуриели, но он уже не мог говорить и через пару минут скончался. А самого Гуриели так и не нашли. То ли он хорошо спрятался в доме, а искать его не было времени – ведь в любую секунду могла нагрянуть полиция, – то ли успел сбежать заблаговременно, поскольку Блондин не видел, чтобы кто-то выбирался из дома на контролируемом им участке. В любом случае нужно было спешить. Лили дала отбой. Блондин присоединился к остальным, во двор на другом микроавтобусе |въехал Грач, все быстро в него уселись и через мгновение возле буквально вывернутого наизнанку дома никого не было…

Уехали и мы с Лили. Впервые я видел охранников «Гвидона» за работой и могу засвидетельствовать, что никому из них Лили денег зря не платит.


Последующие дни прошли в тщетных поисках Гуриели. Лили связалась с нашим представительством в Маями и потребовала, чтобы в Гондурас немедленно был послан человек с целью сбора интересующих нас сведений о Ромуальдо Нуньесе. Однако ничего заслуживающего внимания ему разведать не удалось. Тогда Лили распорядилась, чтобы наняли профессионального детектива. Тому, видимо, удалось продвинуться дальше, поскольку он был обнаружен мертвым: зарезан ночью в гостиничном номере.

– Я еще удивляюсь, как тебя здесь не прикончили, – сказала мне в тот день Лили.

Очевидно, я должен был расценивать ее слова как похвалу.

Расселились мы в различных отелях Берлина, причем я выбрал «Черчилль» в память об Изабель. Через день Горбанюк получил известие из Парижа: госпожа Изабель Демонжо не возражает, чтобы ее домашний адрес сообщили господину Аладдину. Адрес прилагался. Так что я бы мог, разумеется, ей написать, но предпочел раскошелиться на телефонный звонок. Поблагодарил за доверие и вкратце рассказал о том, что произошло за последнее время.

– Имей в виду, Гуриели еще жив. Наверняка он доложит или уже доложил Ромуальдо Нуньесу о твоем участии.

Последовало долгое молчание.

– Ты меня слышишь? – поинтересовался я.

– Да, – сказала она. – Спасибо за предупреждение.

Несколько раз в представительство наведывалась фрау Сосланд, но я оттягивал свою встречу с ней. Конечно, я бы мог заявить, что дело, в целом, закончено и они могут спать спокойно. Но ведь Гуриели-то был еще не обезврежен. Этот чертов Гуриели! Кстати, приз за лучшую мужскую роль в Каннах он так и не получил. А жаль, иначе можно было бы пристрелить его в момент вручения.

Позвонил Пауль фон Лотманн и сообщил, что Михаэля Крона, Отто Горовица и Анатолия Косых убили тем же оружием, что и Фридриха Бенеке, а именно – пистолетом прапорщика Никодимова.

– Видите, я исполнил свое обещание, – с гордостью отметил он.

Говорил он с Горбанюком, и тот горячо поблагодарил его от нашего с Джаичем имени. Сам Джаич все еще находился в реанимационном отделении, и к нему не пускали.

Затем позвонил Вилли Гройпнер и сказал, что от Изабель из Парижа пришел для меня факс. Это было письмо, и я привожу его здесь целиком: «Я думаю, тебе будет приятно получить привет из Парижа. Когда-нибудь ты обязательно должен приехать сюда, и я покажу тебе этот чудесный город. Если, разумеется, к тому времени ты застанешь меня целой и невредимой.

А теперь к делу. Как я уже рассказывала, моя мама много лет была компаньонкой русской графини. Фамилия графини была Телегина. За это время мама успела хорошо выучить русский язык и, когда Телегина окончательно состарилась, ежевечерне читала ей вслух русскую литературу: Пушкина, Толстого, Достоевского, Тургенева. Я тоже росла в этом доме, понимала русский и присутствовала почти при всех чтениях. Тургенев меня и доконал. Конечно, не он сам, а созданные им образы романтических русских женщин. Правда, тех тянуло к бунту, к революции, но ведь революция – то же преступление. И меня потянуло к преступлению…

Собственно, точнее будет сказать, что потянуло меня не к преступлению, как таковому, а к сильной, неординарной личности, способной на преступление. Первым из подобных людей мне повстречался Барри Амарандов. Произошло это тоже в доме у графини. Она любила людей искусства, особенно людей искусства из России, и к ней частенько захаживали те из них, кто имел возможность вырваться из Союза. Кстати, Гоча Гуриели тоже бывал там.

В ту осень мне только исполнилось восемнадцать. Он был намного старше меня, но это тоже казалось романтичным. Мой Барышников! Мой Нуриев! Я была без ума от его танцев. В особенности мне нравился „Танец Шамана“, который сохранился в его репертуаре до самого конца. Я рада, что присутствовала на его последнем концерте…

Так вот, он несколько раз намекнул, что ищет на Западе оптового покупателя на русские иконы и другие антикварные ценности, но чтобы этот покупатель мог, естественно, хорошо заплатить. И я разыскала Романа Нуса, тоже выходца из России, который тогда собственных больших денег не имел, но пользовался доверием серьезных гангстеров из Америки. Так все и началось. Барри удалось хорошо поставить дело, культурные ценности транспортировались не только им самим, но и другими участниками его группы. Я назвала ее „Фокстрот“, поскольку мне нравилось танцевать с Барри именно этот танец. Чуть позже он рассказал, что начинает ощущать в себе способность к каким-то замечательным, необычным действиям. К примеру, мог погнуть взглядом вилку, открыть замок без помощи ключа или даже рассказать о том, какая поломка у электроприбора, совершенно к нему не притрагиваясь.

Дела у них шли все лучше и лучше. Роман Нус сделался Ромуальдо Нуньесом и вошел в руководство влиятельной гангстерской организации. Я стала им больше не нужна, и тут выяснилось, что Барри ко мне совершенно безразличен. Потом началась перестройка, железный занавес пал, и они лишились той монополии, какую имели, занимаясь контрабандой антиквариата. Ведь раньше через них шло процентов восемьдесят незаконно вывозимого из страны. Как я понимаю, Ромуальдо в синдикате отвечает именно за эту статью дохода, от него потребовали действий, и он пришел в бешенство. И заставил действовать Дервиша и остальных.

Ты разгадал ребус с Дервишем и злым волшебником из далекой страны Маргиб. Но все же, думаю, не догадался о главном: что такое волшебная лампа и что случается с джином – рабом лампы, – когда владелец теряет к ней интерес.

Так и быть, помогу тебе. Волшебная лампа – это любовь, а раб, вернее рабыня лампы, – это я. Но по сравнению со сказкой в жизни все бывает наоборот. Не джин уничтожил Дервиша по желанию Аладдина, а Аладдин при непосредственной помощи джина.

Вот и все.

Прощай, мой Аладдин,

твоя Изабель Демонжо.

П.С. Насколько мне известно, Ромуальдо Нуньес со своими отборными головорезами сейчас находится в Польше, на так называемом „ранчо Пиянтковского“ – большом участке земли, который он приобрел через подставных лиц. Там же появился и Гуриели. Так что лучше вам исчезнуть из Германии, пока не поздно. Бороться с ними вам не под силу. Приписка Изабель и решила исход дела. Сам я в дальнейших событиях не принимал непосредственного участия, равно как и телохранители Лили. Боевые вертолеты генерала Горемыкина с закамуфлированными красными звездами буквально стерли с лица земли ранчо Пиянтковского. Потом в газетах еще писали, что там погибло около тридцати гангстеров, в том числе Нуньес и Гуриели. Не знаю, во что все это обошлось Лили, думаю, что недешево.»

Со смертью Гуриели у меня пропала последняя надежда выяснить что-либо о судьбе Саймона. Однако, когда я заехал на Паризэ штрассе за вещами, я обнаружил его там целым и невредимым. Он приветствовал меня радостным лаем. Сплошной «хэппи энд».

Вещи Джаича я завез в госпиталь. Ему было уже лучше, и меня пустили в палату. Он молча смотрел, как я выкладываю перед ним «Партагаз», жевательную резинку, скакалку.

– Снова ты спас меня, – с кислым видом заметил он.

– Да, – согласился я. – Ты у меня в неоплатном долгу.

Я подробно рассказал ему обо всем, что произошло после его ранения. Он перебил меня только однажды.

– Значит, все-таки Мариночка Косых, – сказал он, из чего можно было сделать вывод, что он пытался решить эту задачку до самой последней минуты.

Когда я закончил, мы немного помолчали.

– В принципе, это история о том, как «Фокстрот» угробил «голых пистолетов», а «Гвидон» угробил «Фокстрот», – добавил я.

– Рано, – произнес Джаич.

– Что, рано?

– Рано угробили «Фокстрот». Нужно было, чтобы сначала они перебили всех антикварщиков мира, наживающихся на русской культуре.

Видимо, об этом он тоже все время думал.

И под конец одно небольшое отступление. Я все время считал, что, в противоположность Троллю, терпеть не могу детективы и всевозможные расследования. Однако Тролль – в конечном итоге ведь тоже я, как утверждает Бобо. И я заметил, что в последнее время все лучше и лучше к нему отношусь.

Пришла беда, откуда не ждали

Я сидел в своем персональном кабинете на девятом этаже здания «Гвидона»[8] и бился над отчетом о первом расследовании нашего детективного бюро. Учитывая специфику ситуации, отчет имел форму романа. Вернее, должен был бы иметь. Я переделывал его бессчетное количество раз, а чувство удовлетворения все не наступало.

Оснастили меня основательно: реквизировали у руководителя нашего издательского отдела Васельцова один из компьютеров с текстовым процессором, который он до сих пор, очевидно, оплакивает, лазерный принтер фирмы «Хьюлет-Паккард», мелованную бумагу, а также снабдили кучей справочников и всевозможными картами Берлина. Пиши – не хочу. Думаю, не один маститый писатель бы позавидовал. А меня подобный уровень экипировки вгонял в тоску. Ведь в «Гвидоне» столь чуткое отношение предполагало соответствующую отдачу. У меня же, сколько ни пыжился, ничего путного не выходило.

В компьютере я отыскал любопытную игру с довольно-таки милым названием «Солитер» и уже не знал, чему больше уделять внимания: роману или «Солитеру». Не зря, видно, говорят: мол, человеку больше нравится заниматься тем, что у него лучше выходит. Играть в «Солитер» у меня явно получалось лучше.

Я находился как раз на грани установления нового впечатляющего рекорда, когда зазвонил телефон и спутал мне все карты. Одна из многочисленных секретарш Лили сообщила, что Лили Лидок желает меня видеть. Немедленно!

Щелкнув «мышкой», я переключился с «Солитера» на роман, и бросил унылый взгляд на обрывок текста. Э-хе-хе, пришлось отрывать зад от удобного кресла на колесиках, в котором я мог разъезжать по всему кабинету.

В прошлом Лили Лидок была моей одноклассницей. Чем и горжусь. Бьюсь об заклад, что далеко не у каждого отыщется одноклассница, управляющая столь могущественной финансовой империей, как «Гвидон». Хотя бы потому, что подобных финансовых империй в стране – раз, два, и обчелся.

Лили – ее подлинное имя. С Лидок – сложнее. В один прекрасный день ей отчего-то взбрело в голову назвать себя Лидой, затем это трансформировалось в Лидок, а уж потом, видимо, забыв, откуда ноги растут, соединили оба имени, и получилось то, что мы сейчас имеем.

Кстати, в этом нет ничего удивительного. Подобные вещи случались и ранее. Мою бабушку, к примеру, в семье называли бабулей. Посчитав, что это имя, чрезвычайно юный Миша Крайский, т. е. ваш покорный слуга, произвел на свет довольно любопытного кентавра – бабушка Бабуля. И что бы вы думали? Все без исключения родственники начали ее так называть…

В предбаннике не обнаружилось ни единой секретарши. Лишь Чарли, задрав ноги на журнальный столик, сидел в одном из кресел. Вообще-то, сидеть в этом кресле считалось привилегией Миксера. Но того пару недель назад посадили за злостное хулиганство – нанесение телесных повреждений некоему физическому лицу, имевшему неосторожность бросить на улице не очень лестную реплику в адрес Лили. Телесные повреждения были из разряда тех, которые принято называть тяжкими (собственно, он сделал из парня – наглого, между прочим, типа – то, что миксер обычно делает со сливками), и ему присудили три года тюрьмы, однако никто в «Гвидоне» не сомневался, что через месяц-полтора Миксер уже выйдет на свободу.

Чарли перелистывал порнографический журнал, и мы успели обсудить пару совершенно потрясающих кисок, прежде чем в селекторе не послышалось деликатное покашливание Лили:

– Крайский, ты всегда был бабником самого примитивного толка.

Мы с Чарли окаменели.

– Я даже вспомнила, что в школе тебя называли Похотливым Колобком. Но я плачу тебе деньги отнюдь не за сальные репризы. Сейчас же зайди ко мне.

Чарли прыснул со смеху.

– Похотливый Колобок… – борясь с очередным приступом веселья, выдавил он из себя. Журнал с его колен свалился на пол. – Похотливый Колобок…

– Чарли, заткнись, – проговорила Лили.

Чарли поднял журнал, посмотрел на меня и выразительно ткнул пальцем в направлении кабинета. Затем вновь поперхнулся смехом:

– Похотливый Колобок…

Я зашел к Лили. Все три секретарши оказались тут. Они стояли навытяжку с красными физиономиями и возмущенно взирали на меня. Из селектора раздавались завывания Чарли:

– Похотливый Колобок…

– Свободны, – бросила Лили секретаршам и вырубила селектор.

Мы остались одни. Я присел напротив патронши и угрюмо уставился на свои ботинки.

– Ну, как продвигается роман? – поинтересовалась она.

– Помаленьку. – Внутренне, я весь сжался.

– У тебя осталось три дня, так что пошевеливайся.

– Три дня?! – Я был поражен. С моей бывшей одноклассницей не соскучишься.

– Разумеется, я понимаю, что творческий процесс – дело тонкое, но мы получили второй заказ, и времени практически не осталось. Между прочим, у меня сегодня побывал Васельцов, которому я поручила подготовить доклад о производительности труда при написании детективных романов, и выяснилось, что небезызвестный тебе автор Жорж Сименон клепал свои труды о Мегрэ в среднем по штуке в неделю.

– Но…

– Я прекрасно понимаю, что ты – не Сименон. Поэтому даю тебе не одну неделю, а… – ее взгляд непроизвольно скользнул по лежащему на письменном столе калькулятору, – две.

Видимо, по ее начальственному мнению я тянул ровно на половину Сименона.

– Но…

– Две недели истекают через три дня. Если тебе интересно, могу сообщить, что новый клиент, как и первый, проживает в Берлине…

– В Берлине!?

– … и в деле так же, как и в первом случае, каким-то образом фигурируют аэрозолевые красители…

– Аэрозолевые красители!?

– … так что можешь не принимать близко к сердцу, ничего принципиально нового тебя не ожидает. Правда, после того вашего знаменитого расследования твой напарник Джаич никак не придет в себя – в настоящий момент находится на излечении в Варне: принимает, видите ли, минеральные ванны на Золотых Песках, – и тебе придется действовать одному, но, учитывая наработанные навыки…

– Только не в Берлин! – взвыл я. – Лучше уж в Равалпинди, Гвадэлупу, Иакогамму, Магадан, на Землю Франца Иосифа…

Однако это был крик вопиющего в пустыне.

Я вернулся к себе в кабинет и уселся за компьютер. В памяти всплыл образ Пью Джефферсона – единственного возлюбленного Лили. Ведь именно ради него Лили затеяла тогда всю эту кашу с детективным бюро. Но Пью погиб, погиб именно в Берлине. А Лили решила все оставить, как есть. Будто бы в память о нем. Так что наше бюро, по сути, – памятник Пью Джефферсону, американскому сочинителю детективных романов.

Итак, у меня есть три дня. Восхитительно! Просто восхитительно! Я принялся что было мочи барабанить по клавишам компьютера. «Вам надобно песен? Их есть у меня.»

Прошло три дня, и я поставил точку. Включился «Хьюллет-Паккард», изрыгая из своего нутра листы бумаги с плодами моей графоманской деятельности.

Я доставил рукопись Лили и взамен получил кое-какие подробности предстоящего расследования. Нужно сказать, что эти сведения меня несколько успокоили: слишком уж все выглядело безоблачным. Я воспрянул духом и отправился в кафе «Блудный сын», постоянным клиентом которого являлся с момента его открытия. В Лиловом зале у меня даже имелся «собственный» столик. Стоило мне появиться, как официантка по прозвищу Барсик тут же кошачьей походкой устремилась в мою сторону, на ходу извлекая из кармана передника блокнот и ручку. Кстати, перламутровую ручку, на колпачке которой в бесстыдной позе застыл голый мужчина, подарил ей именно я.

Раньше я мог просто ограничиться короткой фразой: «Как обычно», чего было вполне достаточно, но с недавних пор кафе резко изменило свой имидж, заменив блюда французской и голландской кухни на национальные: русские и украинские. Сказывался наплыв в город различного рода иностранцев.

Не могу сказать, чтобы еда стала менее вкусной, просто исчез элемент экзотики. Ну, да ладно, другой экзотики в жизни становилось все больше. Я сделал заказ.

Для начала Барсик принесла бокал пива. Не успел я пригубить, как обнаружил, что нахожусь в компании собственных фантомов Тролля и Малышки. Со временем их поведение становилось все более раскрепощенным. Поначалу они возникали лишь, когда я находился в состоянии релаксации. («Я совершенно спокоен… По всему моему телу разливается тепло… Я не одинок в этом мире, у меня есть Малышка…») Затем успешно освоили пространство моей квартиры. И вот теперь могли запросто объявиться в любой географической точке, где бы я ни оказался.

Малышка, как и всегда, была прелестна. Я чмокнул ее в губы. От нее пахло морем и Грецией. Я совершенно точно ощущал это, несмотря на то, что самому в Греции никогда бывать не приходилось.

Тролль с недавних пор полностью сменил свою экипировку. Ну как же! Он ведь теперь как бы партнер самого Миши Крайского! Выдающегося детектива! На голове его красовалась огромная шляпа, сползающая на уши, во рту – дымящаяся трубка, а маленькое тельце терялось в необъятном плаще, фалды которого, когда он шел, волочились по полу.

Нужно сказать, что функции Тролля и роль его в моей судьбе мною постепенно переосмысливались. Поначалу я воспринимал его исключительно как Цербера, стоящего на страже моего призрачного счастья. Причем, призрачного – в прямом смысле слова. Призрачное счастье, как счастье с призраком. Читай – Малышкой. Мне казалось, что основная его задача заключается в том, чтобы в жизни я Малышку никогда не встретил. Но вот судьба моя сделала зигзаг, и Тролль неожиданно проявил себя в новом качестве: ближайшего помощника, даже секретаря. И это не замедлило сказаться на отношениях между самими фантомами. Если раньше при случае Малышка вставала на защиту Тролля, то теперь в ее поведении просматривалась откровенная ревность.

Оба фантома тоже изъявили желание выпить пива. Я щелкнул пальцами, подзывая Барсика.

– Еще две кружки.

Она с удивлением покосилась на ту, едва начатую, которая стояла на столе.

– Ты ждешь гостей? Я принесу свежее, как только они появятся.

– Принеси лучше сейчас.

– Сразу две?

– Сразу две. Маленьких.

– Я хочу большую кружку, как у тебя, – тут же запротестовал Тролль.

– Постой! – крикнул я вдогонку официантке. – Одну большую и одну маленькую.

– Хорошо.

Я закурил. Я курил мало, предпочитая английские фирмы: «Бенсон», «Ротманс», «Данхил». Сигаретный дым струйкой поднимался вверх, сливаясь с клубами маленького Везувия, клокочущего в трубке Тролля.

– Завтра выезжаем, – сообщил я своим призракам.

И вкратце посвятил их в курс дела.

А произошло следующее. Аэрозолевые красители очень популярны у немецких детей и подростков. Если вы окажетесь в Германии, то сразу обнаружите, что все заборы, павильоны у остановок общественного транспорта, а также стены домов густо измалеваны с помощью всевозможных баллончиков. Иной раз это просто какие-то надписи, иной – закорючины, кляксы, переплетение линий различной длины, толщины и цвета, встречаются рисунки, на которых можно кое-что разобрать, но чаще всего это напоминает альбом для рисования очень маленького ребенка. Не так давно с деловым визитом в столицу Германии из Америки прибыл крупнейший специалист по абстрактной живописи Стивен Голдблюм, остановился у одного из подобных рисунков и остолбенел. Рисунок оказался шедевром, самым настоящим шедевром! Потом с помощью все того же Голдблюма было выявлено еще несколько таких работ. В основном, в переходах метро. Их тщательно сделанные репродукции украсили страницы престижных журналов по живописи. Однако сами картины невозможно было соскоблить со стен и унести. Да и вообще, кто автор?! Подробное исследование, проведенное с помощью последних достижений науки и техники, позволило Голдблюму сделать вывод, что речь идет о совершенно неизвестном художнике, однако ни о возрасте, ни даже о половой принадлежности автора абсолютно ничего нельзя было сказать. И вот начались истеричные поиски. В них приняли участие все крупнейшие галерейщики Берлина плюс Голдблюм. Каждый стремился первым обнаружить загадочную личность, обретя тем самым дополнительную известность, популярность, но главное – контракт с правом представлять интересы гения на рынке живописи. Газеты пестрели предложениями одно заманчивее другого. За помощь в обнаружении художника были обещаны шестизначные цифры. Можно даже сказать, что на какое-то время столица живописи перекочевала из Парижа в Берлин. Но гений словно в воду канул. Некоторые из участвовавших в этом захватывающем художественном дерби галерейщиков обратились к услугам частных детективов. Решил последовать их примеру и Голдблюм. Будучи в прошлом нашим соотечественником, он обратился к Лили, с которой познакомился недавно на одном из светских приемов, устраиваемом яппи – клубом миллионеров.

– Итак, нам предстоит обнаружить загадочного гения, – закончил я свой рассказ.

– Но ведь это совершенно не криминальная история, – разочарованно протянул Тролль.

– Ты жаждешь крови? – уточнил я. – Ты ее получишь.

Барсик принесла на подносе два бокала пива и мой обед.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Малышка.

– Когда мы придем домой, я окачу его водой из нашей напольной вазы. – Тролль ужасно боялся воды.

– Мокрушник! – тут же завопил он.

– Такое замечательное дело ему не нравится! – не успокаивался я. – Ему подавай кодлу гангстеров, сутенеров и убийц.

Тролль на время приуныл, поскольку ожидал чего-то другого. Но потом лицо его оживилось. Он зачадил трубкой со все нарастающим энтузиазмом.

– А если ты выполнишь задание, сколько ты за это получишь? – поинтересовался он.

– Наконец-то, дошло! – воскликнул я. – Мы станем богатыми людьми!

– Миша, мы ведь не люди, – укоризненно проговорила Малышка.

– Неважно, – отмахнулся от нее Тролль, – ну так станешь богатым призраком. Какая разница? Главное, что мы, наконец, сможем поехать в Индию.

Попутешествовать по Индии было его заветной мечтой. Уж не знаю, почему.

– Да, мы разбогатеем, – повторил я, – и у нас всего будет вдоволь. И в Индию, конечно, мы сможем поехать в любой момент… Можно, я допью ваше пиво?

Со Стивеном Голдблюмом я познакомился в конторе берлинского представительства «Гвидона», у Горбанюка. Прошел всего месяц с того момента, как я покинул Берлин, и нельзя было утверждать, что за это время мы с Горбанюком очень сильно друг по другу соскучились. Он с кислым видом протянул мне руку, предвкушая, видимо, лавину требований, с которыми я готов на него обрушиться. Пистолеты, автоматы, гранаты, автомобили, бронетранспортеры… Однако, я рассыпался в заверениях, что на сей раз вполне удовлетворюсь газовым револьвером – и то на случай столкновения на улице с хулиганами в ночное время, – а Голдблюм сообщил, что уже снял для меня на прокат симпатичный «Судзуки-Свифт». Горбанюк заметно расслабился и даже присовокупил к обойме патронов со слезоточивым газом два нервно-паралитических – мало ли что.

Голдблюм оказался крупным дядькой, с гладко выбритыми щеками и веселым взглядом. В своем необъятном светлосером костюме он напоминал бегемота. В общении примечателен был в первую очередь тем, что в процессе разговора частенько включал диктофон, который держал в руке, чтобы наговорить на него внезапно пришедшую в голову мысль. Меня он сразу же прозвал «мой мальчик».

Из предложенных напитков Голдблюм выбрал «Перцовку», я – ликер «Кюрасао», сам же Горбанюк пил исключительно кока-колу.

– Было бы совершенно несправедливо, если бы гения отыскал кто-то другой, – говорил Голдблюм. – Ведь это мое открытие, моя Троя, мой психоанализ, моя теория относительности. Быть может, это – моя лебединая песня. Конечно, нужно было до поры, до времени держать язык за зубами. Так нет же: а-ля-ля… – Он постучал костяшками пальцев себе по черепу. – Но мы еще поскрипим, не так ли, мой мальчик? Звезда Голдблюма еще ярко засияет на небосводе. – Он тут же включил диктофон и продекламировал: – Назвать новую галерею в Миннесоте «Звездой Голдблюма».

– Но почему вы не обратились в одно из местных детективных бюро? – поинтересовался я. – Они ведь значительно лучше ориентируются на местности. К тому же язык…

– Нужно знать немчуру, мой мальчик! Нужно знать немчуру! Немчура – народ скучный. Они все делают строго по предписанию. Если на курсах детективов их учили, что надо делать то-то и то-то, они всегда, независимо от ситуации, будут делать то-то и то-то, а не то, что нужно. Никакой импровизации. Тоска! Они не в состоянии абстрагироваться. А этот гений – абстракционист, мой мальчик. И он находится в беде, я чувствую это по его картинам. И найти его сможет только тот, кто сам в состоянии абстрагироваться. Ты разбираешься в живописи?

– Нет, – сказал я.

– Дай, я тебя поглажу. Запомни, в этом мире в живописи по настоящему разбираются лишь два-три десятка специалистов, и среди них – твой старый Голдблюм. Поэтому я говорю тебе то, чего не знают остальные, участвующие в поиске: он находится в беде.

– Быть может, вам удалось понять еще что-нибудь такое, чего не знают остальные?

– Увы, все остальное сокрыто покровом его работ. И эту пелену не в состоянии сорвать никто.

– Что ж, по крайней мере одну важную вещь вы мне все же сообщили.

– То, что он находится в беде?

– Нет, это я пока использовать не могу.

– Тогда что же?

– Что немчура не в состоянии абстрагироваться. Я, конечно, понимаю, что в Германии полно собственных художников-абстракционистов, но после того, что вы мне сказали – не гениев же. Значит он – не немец.

На минуту Голдблюм замер, потом бросился ко мне с восторженным ревом:

– Иди сюда, мой мальчик! Я необыкновенно рад, что не ошибся в тебе.

Он обхватил меня обеими руками и что было силы прижал к своему животу. При этом диктофон включился на воспроизведение, и я вновь услышал крылатую фразу: «Назвать новую галерею в Миннесоте „Звездой Голдблюма“».

Остатки смакуемого мной «Кюрасао» оказались у него на пиджаке. Я попытался было предостеречь его, но из уст моих вырвался только хрип, что совсем неудивительно для человека, находящегося в объятиях гиппопотама.

– Браво, мой мальчик! – не унимался тот. – Теперь мы покажем всяким там брунгильдам, кто достоин представлять интересы гения. Поверь мне, его полотна станут украшением крупнейших музеев живописи, крупнейших частных коллекций. И этого добьется не кто иной, как твой старый Голдблюм.

Я, наконец-то, высвободился из его объятий и поставил пустую рюмку из-под «Кюрасао» на журнальный столик.

– А кто такая Брунгильда? – поинтересовался я.

– Брунгильда Кнопф, одна из наиболее удачливых и цепких владельцев берлинских галерей. И детектива-то она наняла наиболее опытного. – Он включил диктофон и продиктовал: – Обратиться к Паулю за подробными сведениями о детективе, нанятом Брунгильдой. – Потом он посмотрел на меня. – Ну вот, мой мальчик, пробил твой час. Настало время действовать. И не забудь, что абстракционисты – они и в жизни абстракционисты, и что многое будет зависеть от твоего умения абстрагироваться.

Мы разошлись, довольные друг другом. Я – с различными наглядными материалами и информацией, он – с остатками моего «Кюрасао» на пиджаке.

Прибыв по указанному Голдблюмом адресу, я предъявил паспорт и получил темно-синий «Судзуки-Свифт». Теперь предстояло найти «Шератон», в котором он забронировал для меня номер. Но для начала я решил проехаться по Берлину.

Голдблюм снабдил меня одним из журналов, в который были помещены репродукции работ таинственного гения. В том месте, где обычно указывались музей и владелец картины, прямо так и было написано: «Неизвестный художник. Берлин. Переход метро у Александрплатц.» Или: «Неизвестный художник. Берлин. Переход метро у Главного вокзала.» Я нашел все эти картины и долго стоял перед каждой, стараясь абстрагироваться. Или, по крайней мере, – помедитировать. Картины были спрятаны под стекло, которое держали вмонтированные в стену металлические рамки. Одна из них была написана вокруг существовавшей уже, видимо, ранее, сделанной кем-то другим корявой надписи «AuЯlдnder raus!», в переводе означавшей: «Иностранцы, вон!», что позволило автору предпосланной репродукциям статьи сделать предположение о праворадикальных убеждениях художника. Разумеется, это совершенно не вязалось с моим силогизмом (автор – иностранец), но картина-то была абстрактной, и что именно хотел сказать художник, используя эти слова, в конечном итоге одному Б-гу известно.

Сколько я ни медитировал, по-бараньи уставившись на стену, а на измалеванном месте ничего нового, ассоциативного не возникало. Рядом со мной стояли другие люди, также усиленно пытавшиеся проникнуть в тайну загадочного изображения. Больше всего это напоминало бесплодную мастурбацию.

Я поехал в аэропорт, забрал из камеры хранения свои вещи и оттуда направился в «Шератон». Холл гостиницы размерами больше напоминал дворец спорта. Я заскользил по мраморному полу в сторону портье и, обогнув по дороге несколько кадок с пальмами, сунул ему под нос свой помидорный паспорт. «Я достаю из широких штанин…» Исходя из своего достаточно еще небольшого опыта, я тем не менее знал, что красный цвет является раздражителем не только для быков, но и для пограничников, таможенников, работников туристических бюро и гостиниц во всех цивилизованных странах мира. Однако, сверх ожиданий, портье посмотрел на меня с нескрываемым почтением. Уже потом мне стало известно, что если в этом отеле и останавливаются люди оттуда, то это наверняка – самые богатые и расточительные клиенты.

Он дал мне ключи от номера и пропуск на автостоянку. Ключу был придан тяжеленный брелок-наболдашник, которым можно было при желании пробить чей-нибудь череп, однако носить его в кармане не было никакой возможности.

Оказавшись в номере, я проникся еще большим уважением к таинственному художнику, этой буквально демонической личности, представив себе ту меру таланта, которой нужно было обладать, чтобы такой мелкий винтик в игре, каким являлся я, оказался удостоен подобных апартаментов. Вокруг него постепенно сгущались миллионы долларов, а он даже не подозревал об этом. А если знал? Какими должны были быть причины, вынуждающие его скрываться?

Из ванной комнаты появилась Малышка, в халатике, перехватывая на ходу волосы полотенцем, а из-под кровати выполз Тролль. Он так и сидел там в плаще и шляпе. Правда трубку только сейчас вынул из кармана.

– Привет, – сказал я. – Ну, как вам наше новое жилище?

– Подходяще, – буркнул Тролль.

Я чмокнул Малышку в щеку. На сей раз она пахла морем и Италией. Правда, в Италии мне тоже еще бывать не приходилось.

Прямо в одежде я бухнулся на кровать.

– Ну, отчитывайся, – потребовал Тролль.

Я рассказал им обо всем, что произошло за сегодняшний день.

– А можно посмотреть картины? – поинтересовалась Малышка.

– Что на них смотреть, – запротестовал Тролль. – Помните известный трюк с обезьянами? Когда авторами подобных картин были обезьяны, а люди толпами ходили и восторгались. И покупали! Давайте лучше проанализируем ситуацию.

В целом я был на стороне Тролля за исключением того, что на сей раз автором картин вряд ли была обезьяна. Ведь один из лучших специалистов в этой области господин Стивен Голдблюм самолично поднял этот переполох.

Я достал из сумки переданный мне Голдблюмом журнал и показал репродукции Малышке. Та застыла, словно зачарованная. Тролль тоже заглянул в журнал, с остервенением чадя трубкой.

– Он – не немец, – наконец, произнесла Малышка.

– Я тоже к этому склоняюсь, – кивнул головой я.

– И он – мужчина.

– А вот это уж, положим…

Я посмотрел на нее и с удивлением замер. Взгляд Малышки затуманился, она словно бы находилась в состоянии транса. Тролль тоже заметил это и с беспокойством заерзал.

– Он – мужчина, – загробным голосом повторила Малышка, – и ему где-то от тридцати до сорока лет.

– Что еще? – спросил я.

– И он – беден.

– Что еще?

– И он – одинок.

– А еще?

– Сейчас он попал в беду.

– Да, это говорил Голдблюм. – Мой интерес все возрастал. – Что-нибудь еще?

– Это – все.

– Бред, – сказал Тролль.

Я пораженно уставился на репродукции, превратившие моего призрака в зомби.

– Неужели ты все это прочла в картинах?

Малышка как бы вышла из состояния оцепенения.

– Я ведь хотела помочь тебе, Миша.

– Да, но как ты смогла?!

– Сама не знаю, просто очень захотела.

– По-моему, она просто нафантазировала, – ревниво заметил Тролль.

– Я посмотрела сначала на одну картину, потом на другую, и тут неожиданно увидела его и его мысли. Вернее, его основную мысль.

– И какая же это была мысль?

– Пришла беда, откуда не ждали.

– Забавно.

Я потер подбородок. Вот это номер! Оказывается, какая-то часть моего сознания, а именно та, которую я делегирую Малышке, способна понимать этот язык. Но это невозможно! Очевидно с частью сознания я делегирую фантомам и часть своего подсознания… Я со страхом, даже с ужасом воззрился на них. Милая парочка, на вид совершенно безобидная, однако несущая в себе ужасных монстров моего подсознания.

– Пойду, приму душ, – пробормотал я и поплелся в ванную комнату.

С удовольствием подставил тело под горячие струи воды. Но через мгновение уже выскочил оттуда голый и мокрый, осененный внезапной догадкой.

– А ты уверена, что видела его самого, а не созданный им художественный образ?

Малышка призадумалась.

– Ну, мысль, по крайней мере, была его, – нерешительно произнесла она.

– А на каком языке она была высказана? – поинтересовался Тролль.

– Глупый вопрос! – разозлилась Малышка. – Что значит, на каком языке? Это ведь живопись.

– Пришла беда, откуда не ждали, – повторил я. – Что бы это могло означать?

– Только он один это знает, – сказала Малышка. – Мне кажется все же, что в абстрактной живописи чаще всего выражают себя и свои личные ощущения.

Я отправился назад в ванную.

После ужина был устроен семейный совет.

– Не нравится мне, что в поиск вовлечены еще несколько частных детективов, – проворчал Тролль. – Будут путаться под ногами, как стая голодных шакалов.

– На то онo и дерби, чтобы первым к финишу пришел наиболее резвый рысак, – возразила ему Малышка.

– Что ж, пожалуй, предпочту быть рысаком, а не шакалом, – отозвался я. – Хоть выбор и небогатый.

– Шутки beiseite[9], – произнес Тролль. Он кичился тем, что уже знает несколько слов по-немецки. – Давайте поразмышляем. Нам известно, какими методами пользовались другие детективы, чтобы разыскать гения? Мне бы вовсе не хотелось, чтобы нам пришлось заново открывать колесо.

– Разумеется, кое-что известно. Была дана масса объявлений в газетах с просьбой отозваться того, кто создал картины. Или того, кто может помочь разыскать автора. Обещались умопомрачительные гонорары. И нельзя сказать, чтобы не было откликов. В откликах как раз недостатка не ощущалось. Но все это были пустышки. Еще детективы ходили по художникам, беседовали с искусствоведами, но тоже без заметного результата. Наш гений словно сквозь землю провалился.

– Значит по художникам и искусствоведам мы – не ходоки, объявлений в газетах тоже не даем.

– Ну, почему же? – запротестовала Малышка. Она заняла на удивление активную позицию в этом деле. – Ведь гений – иностранец. Вдруг, он не знает немецкого. Нужно дать объявления на других языках.

– Между прочим, это мысль, – поддержал ее я.

Тролль недовольно нахмурился.

– Потеряем массу времени, – проворчал он.

– У тебя имеются какие-нибудь контрпредложения?

– Нужно подумать.

– Пожалуйста, думай.

На следующее утро я отправился в один из магазинов, торгующих периодическими изданиями, чтобы подобрать газеты, в которых можно было бы разместить интересующее меня объявление. Газет, издаваемых в Германии на английском или французском языках, я не обнаружил. Если говорить о русском, то бросалась в глаза местная газетенка с гордым названием «Европа-Центр». Конечно, можно было бы задействовать гигантскую машину «Гвидона» и через нее опубликовать объявления в крупнейших газетах мира. Но мне показалось разумным для разминки ограничиться чем-то менее масштабным.

Я позвонил Голдблюму, чтобы посоветоваться.

– Ты прав, мой мальчик, – горячо поддержал меня тот. – Делай так, как тебе подсказывает интуиция. Ты знаешь, я почти уверен, что художник – из России. Есть в его картинах эдакое… Веет Кандинским, Малевичем, Татлиным… Вроде бы, они совсем другие, да и между собой-то разные, а все же что-то их объединяет. Особый дух…

Я купил номер газеты «Европа-Центр» и связался по телефону с редакцией.

– О'кэй, мы все сделаем, – обрадовали меня. – Номер с вашим сообщением выйдет недели через две.

– Что?!

Я подумал, что это розыгрыш.

– Вам, вообще-то, хотя бы раз в жизни приходилось держать в руках экземпляр нашей газеты?

– Я и сейчас его держу.

– Тогда вам должно быть известно, что мы – еженедельник.

Я повнимательнее вгляделся в титульную часть. Действительно, это было написано.

– Но, – сказал я, – почему недели через две, а не через неделю?

– Потому что пока, к сожалению, мы выходим только раз в две недели. Ближайший номер, правда, будет печататься послезавтра, но макет уже полностью сделан.

– Плачу любые деньги! – завопил я. – Я представляю крупнейшую международную финансовую корпорацию. Нам срочно – кровь из носа – нужно напечататься послезавтра.

На том конце провода, очевидно, обалдели. Возможно, им еще никогда не звонили из крупнейших международных финансовых корпораций.

– Ладно, приезжайте, – проговорил, наконец, мой собеседник.

В ожидании очередного выпуска газеты «Европа-Центр» прошло в общей сложности три дня. Чтобы не умереть за это время со скуки, я решил последовать примеру остальных детективов и нанести ряд визитов художникам. Разумеется, в моем случае – русским художникам. Адреса помог разузнать все тот же Горбанюк – моя палочка-выручалочка.

Первым в списке оказался некий Антон Котелков, проживающий у черта на рогах, где-то в берлинском районе Панков. Берлога его, однако, содержалась в приличном состоянии. В одной из двух комнат он творил, в другой проживал вместе с супругой. Рисовал он сплошь каких-то восторженных олухов с козлиными мордами, витающих в радужных облаках. Внизу, под этими облаками, чаще всего – картинки русской природы. Не нужно было обладать опытом Голдблюма или выдающейся проницательностью Малышки, чтобы понять, что уж он-то к картинам в метро непосредственного отношения не имеет. Говорил он резко, хриплым голосом, с явным намерением побыстрее от меня отделаться.

– Я не езжу в метро, – сразу же отрубил он.

– Я тоже. Но на картины взглянуть было все же любопытно.

– А мне – нет. Стану я тратить время на всякую чепуху.

– Напрасно. Вдруг, это – кто-нибудь из ваших знакомых. Смогли бы, не запылившись, заработать тысченку-другую долларов.

– Чушь!

– Слушай, когда с тобой разговаривают умные люди, – вмешалась его жена. – Только дураки отказываются от возможности заработать лишний пфеннинг. Особенно здесь, на Западе.

У нее, видимо, была своя шкала ценностей, а также валютных курсов, в которой тысченка-другая долларов равнялась одному пфеннингу.

– Обидно, конечно, что вы не видели оригиналов, – проговорил я голосом, полным сожаления и укоризны, – но не беда, у меня имеются с собой вполне приличные репродукции.

И развернул перед его носом предусмотрительно принесенный с собой журнал живописи.

Он глянул мельком, и его бородатую физиономию перекосила язвительная усмешка.

– Вы хотите уверить меня, что автор этой мазни разыскивается целой сворой детективов?

Его, разумеется, больше бы устроило, чтобы целая свора детективов разыскивала автора восторженных дегенератов с козлиными мордами, парящих в радужных облаках. И, возможно, впереди этой своры не отказался бы увидеть меня, лихо размахивающего чеком в миллион долларов.

– Дайте-ка посмотреть! – Фрау Котелкова выхватила из моих рук журнал. – М-м-м… Тоша, а это, случайно, не Ицык?

– Дура, это ведь даже не фигуративная живопись.

– А, может быть, Майя Маевская?

– Та вообще не пишет в цвете.

– Ну а кто бы это мог быть? Подумай.

– Отстань! – сказал он.

– И ты говоришь мне это после того, как я отдала тебе лучшие годы жизни?!

– Что?! – внезапно завопил Котелков. – Так это были лучшие?!

– Да, лучшие! – Она в сердцах швырнула в него журналом. – Лучшие годы жизни я провела, сидя голышом на этом стуле. Но, глядя на меня, ты, почему-то, малевал всяких уродцев с козлиными головами!

Я поспешно ринулся вперед, схватил журнал с пола и спрятал его в портфель.

– Ребятки, к сожалению, мне пора, – сказал я, но они этих слов, видимо, даже не расслышали. По крайней мере, с их стороны никаких возражений не последовало.

Я сделал еще несколько попыток войти в контакт с местными художниками. Но результаты оказались более чем скромными. Из всех, происшедших за эти дни встреч, заслуживают упоминания, пожалуй, лишь следующие.

Во-первых, с Ицыком, а если полностью – Исааком Куперманом. Он также числился в составленном Горбанюком списке, был наголо бритым, очкастым парнем, и больше напоминал интеллектуального уголовника, нежели художника-нонконформиста, каковым на самом деле являлся.

Застал я его в компании двух бугаев как раз в тот момент, когда они распивали дешевое вино из бумажных пакетов. На картинах в подрамниках, штабелями наваленных тут и там, чаще всего были изображены натюрморты из бутылок с выпивкой, стаканов, селедки и фотографий знаменитых вождей в рамках и без оных. Они так и назывались: «Натюрморт со Сталиным», «Натюрморт с Брежневым», «Натюрморт с Сусловым», «Натюрморт с Черненко». Последний стоял на станке незаконченным, без названия, но на фотографии явно просматривались контуры Жириновского.

– Натюрморт с Жириновским, – продекламировал я, ткнув в картину указательным пальцем.

– Сразу чувствуется сыщик высокого класса, – язвительно отозвался Ицык. – Как вы догадались? С помощью дедуктивного метода?

Бугаи дружно заржали.

– Именно, – кивнул я головой, – с помощью его, родимого.

– Никогда не имел дело с пинкертонами. С кагэбней – сколько угодно, с нашим доблестным уголовным розыском, а вот с пинкертонами – ни разу.

– Значит, я буду первым.

Он сунул в рот папиросу – мне даже показалось, что это – «Беломор-канал» – и с наглым видом уставился на меня.

– Как вас зовут?

– Крайский.

– Засуньте эти ваши доллары себе в задницу, господин Крайский. Этот парень, что расписал переходы в метро, – действительно гений. И плевать он хотел на ваши деньги, поэтому и не объявляется. Не все еще в этом вонючем мире продается, представьте себе. Мы взорвем его, этот ваш вонючий мир! Этих аккуратных европейчиков и американчиков с их дистиллированными мыслями. Так и передайте вашему клиенту. Скажите ему, что этот парень не продается. Es tut mir wirklich sehr leid[10], как говорят простые немецкие обыватели. Пусть засунет в жопу свои деньги. А если у него возникнут с этим трудности, помогите ему.

После такого поворота в разговоре можно было сразу же и уходить.

– Начните новую серию, господин Куперман, – посоветовал я ему на прощанье. – «Натюрморт с Колем», «Натюрморт с Мэйджором», «Натюрморт с Клинтоном»…

– Не беспокойтесь, за мной не заржавеет, – заверил он меня…

Во-вторых, с Сергеем Гламоздой. Во время своего прошлого посещения Берлина, находясь в ресторане в глубоком подпитии, мы с Джаичем купили картину именно этого Сергея Гламозды. Называлась она «Лети, пуля» и обошлась нам более чем в две тысячи марок. Сейчас она украшала стену моего кабинета в здании штаб-квартиры «Гвидона». Я поведал Гламозде эту историю, и тот сразу же оживился.

– Может, купите еще одну до пары? – поинтересовался он. – Это может быть: «Лети, разрывная пуля», «Лети, трассирующая пуля», «Лети, пуля со смещенным центром тяжести», «Лети, бризантный снаряд». Я уже вижу их, эти картины. Между прочим, мои акции на рынке живописи неудержимо ползут вверх, несмотря на общий кризис. Так что вы удачно поместите капитал.

– Я подумаю, – пообещал я.

С минуту он помолчал.

– Что же до вашего гения, то его не существует в природе. Зря стараетесь. Все это – чудовищная мистификация, плод чьего-то больного ума. Я вообще склонен думать, что автором этих произведений является компьютер, а кто-то просто взял да перенес их на стены. Человек бы так не сумел. Разве, продай он душу дьяволу.

– То есть вы считаете, что машина может написать лучше человека?

– В известном смысле, да.

– Но тогда получается, что работа художника вообще не нужна. Да здравствует великий мастер Компьютер и его полотна!

– Не совсем так, господин Крайский. Не совсем так. Эти творения не стоят и ломаного гроша.

– Однако, вы же сами утверждаете, что их практически нельзя отличить от настоящих. Разве что они еще более совершенны.

– Вы правы, – печально вздохнул он. – Абстракционизм умирает на глазах, и все это очень безрадостно…

В третьих, с Майей Маевской.

– О! – воскликнула она, стоило ей только увидеть меня. – Крайский!

Я опешил.

– Разве вы меня знаете?

– Еще бы мне тебя не знать, если я с тобой цацкалась и панькалась на протяжении целого года. Тебе тогда было три, а мне – семь, и мы жили с тобой в одной коммунальной квартире.

Я принялся судорожно рыться в памяти.

– Майю помню, – наконец проговорил я. Была такая чернявая девчонка-соседка. – Но она была не Маевская.

– Все верно, малыш. Маевская я по второму мужу. Я и замуж-то вышла за него, чтобы сделаться Майей Маевской. А ты за эти годы совершенно не изменился. Вот уж не думала встретить тебя в Берлине.

Сказав это, она посторонилась и впустила меня. Ее жилище представляло собой одну гигантскую комнату с таким же гигантским, на всю стену, окном.

– Белая гвардия – моя слабость, – продолжала она. – В особенности, Май-Маевский. Выдающаяся личность!

Я огляделся и присел на край кожаного дивана. На стенах висело несколько картин, кактусы и фикусы чередовались со скульптурой и статуэтками. Но совершенно не чувствовалось, чтобы это было рабочее помещение.

– У тебя еще имеется мастерская? – поинтересовался я.

– Верно, в этом же доме. На мансарде.

Я объяснил ей, зачем пришел. Она расхохоталась.

– Миша Крайский – пинкертон! – воскликнула она. Далось им, в самом деле, это слово. – Тот самый Миша Крайский, которого я сажала на горшочек, теперь сделался пинкертоном! Маленький пинкертончик!

Она подкатила к дивану тележку, над которой возвышалось несколько бутылок со спиртным и пустые бокалы (не хватало, разве что, селедки и фотографий великих вождей), уселась рядом со мной и спросила, что бы я хотел выпить. Я выбрал «Кьянти», а она налила себе ирландского яичного ликера.

– Ничем тебе помочь не смогу, малыш, – сказала она. – Я не знаю этого парня. Хотя иногда мне кажется, что где-то мельком нечто подобное я уже видела. Скажу тебе честно, я не очень-то люблю абстрактную живопись. Может быть потому, что не достаточно хорошо ее понимаю. Мне, вообще, кажется, что абстракционизм – убежище для бездарей. Точно также я не люблю белых стихов…

Очевидно, из всего белого она признавала только белую гвардию.

Она сделала большой глоток. Я все пытался вызвать в памяти образ той девчонки, которая когда-то возилась со мной, и отождествить его с сидящей рядом со мной женщиной средних лет, еще достаточно стройной, черноволосой, с умным взглядом и пухлыми, чувственными губами. Какая же у нее была фамилия? Мы начали говорить на отвлеченные темы. Я рассказал о себе, а она о себе. Оказывается, со своим вторым мужем Маевским она уже тоже разошлась. Живет одна, отчего совершенно не страдает. Секс – не ее стихия. Она может прожить и без него. Это, конечно, не означает, что она – такая уж беспросветная фригидина, ее тоже можно зажечь. И все же она не является рабыней фаллоса.

– Я тебе все это так откровенно говорю, поскольку ты мне как бы родной. Я ведь тебя купала и меняла тебе штанишки. А когда ты сюда пришел, сразу тебя узнала.

– Хочешь остаться в Германии? – неожиданно спросила она.

– Зачем? – не понял я.

– Ну, как это зачем?! Разве в России сейчас можно достойно прожить?

– В России, может быть, и нельзя, – отозвался я. – Но «Гвидон» – это ведь государство в государстве. Все, кто работает в «Гвидоне», живут достойно.

– Мой сладкий пинкертончик, – прошептала она, и прежде, чем я успел сообразить, что происходит, очутился в ее объятиях.

– Я тебя зажег? – поинтересовался я, отдышавшись после долгого поцелуя.

– Только не подумай, что у меня бешенство матки.

– Совершенно не думаю, – сказал я искренне. Ведь Мая подвернулась мне очень кстати.

– Меня завели воспоминания. Пойдем, я тебя искупаю.

Приблизительно через час, совершенно голый, я разгуливал по огромному залу, служащему Майе жилищем, и рассматривал картины и статуэтки. В одном из углов я случайно обнаружил компьютер.

– Послушай, а те картины из метро… – крикнул я. – Они могли быть созданы компьютером?

Майя полулежала на кожаном диване, тоже совершенно голая, и просматривала толстенную немецкую газету. Она не сразу поняла, что я имею в виду.

– Ну, я слышал, что имеются компьютерные программы, которые, якобы, умеют самостоятельно писать картины. По крайней мере, абстрактные. И я подумал, что кто-то просто перенес их на стену, только и всего. Могло такое случиться?

– Вполне. Но как тебе это пришло в голову? – Она была поражена. – Впрочем, возможно, специалисты и в состоянии отличить суррогат от подлинных полотен. Я ведь говорила, что абстракционизм для меня – тайна за семью печатями.

– А у тебя, случайно, нет такой программы?

– Одна есть. Я запускаю ее, когда мне требуется отдохнуть и прийти в себя.

Она включила компьютер и отыскала эту программу. На экране монитора начали появляться всевозможные разводы, эллипсы и треугольники, постепенно трансформирующиеся и меняющие свой цвет. Я не мог оторвать от них взгляда.

– Послушай! – воскликнул я. – Но ведь это значительно красивее, чем на картинах живых художников!

– Возможно, – она улыбнулась. – Здесь даже есть чувство. И все же… И все же, если быть до конца откровенным, чувство это вполне синтетическое. И, потом… здесь совершенно нет мысли.

Услышав это, я вышел из программы и принялся шуровать по содержимому компьютера в поисках игры «Солитер». Вот он, родимый! Я так обрадовался, словно встретил старого друга.

– Присаживайся, – сказал я Майе, – сейчас я покажу тебе класс.

Вечером, прямо от Майи, я позвонил Горбанюку и высказал недовольство качеством предоставленного списка.

– Меня интересуют главным образом абстракционисты, а ты напихал в него в первую очередь представителей фигуративной живописи!

– Знаешь что, мой милый! Я – юрист, а не искусствовед, – обиделся Горбанюк. – А твои абстракционисты-нонконформисты в западных антологиях и справочниках еще не очень-то обжились. Мои люди и так провели большую работу, выискивая наших непризнанных гениев. Самые известные из них ведь тебя не интересуют.

– Послушай, Горбанюк, – сказал я, – это же так просто: фигуративщики – это те, на чьих полотнах еще можно что-то разобрать, а абстракционизм – уже сплошная мазня.

– Браво, малыш! – воскликнула прислушивающаяся к разговору Маевская.

– Мазня, да не совсем! – не соглашался Горбанюк. – Господин Голдблюм, между прочим, от этой мазни писает кипятком. Скажи ему, что это – мазня, и он отберет «Судзуки-Свифт», а тебя пересадит на «Трабант».

Я понял, что от Горбанюка дельнейшей помощи ждать не приходится, и набрал номер Голдблюма. Тот моему звонку очень обрадовался, хотя ничего особенно радостного в моем сообщении не содержалось. Я описал ему ход расследования, и, к счастью, он остался удовлетворен. В ответ он дал краткий портрет детектива, которого наняла Брунгильда Кнопф. Высокий, худой, рыжий. Зовут – Дитер Мюнхаузен.

– Как? – переспросил я.

– Мюнхаузен, мой мальчик. Очень настырный и опасный тип. Пауль говорит, что если у нас и есть конкуренты в этом деле, то только Брунгильда и Мюнхаузен.

– А он, случайно, не барон?

– Ха-ха-ха!

Я попрощался и повесил трубку. Майя тут же набросилась на меня сзади со словами «мой пинкертончик!», повалила на ковер, и начала очередной сеанс.

Объявление гласило:

!!! РАЗЫСКИВАЕТСЯ ХУДОЖНИК!!!

Всякого, кто может хоть что-нибудь сообщить о личности человека, разрисовавшего ряд переходов в берлинском метро картинами, взятыми нынче в рамку, просьба позвонить по следующему телефону: 63-63-90-30

За конкретную и правдивую информацию вас ждет

!!! СОЛИДНОЕ ДЕНЕЖНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ!!!

Номер телефона принадлежал берлинскому представительству «Гвидона». Честно говоря, я остался не очень-то доволен текстом. Мы с Малышкой и Троллем долго и яростно спорили о его содержании, но ничего более удачного не получилось. Со своей стороны Голдблюм также не преминул заметить:

– Ты детектив, мой мальчик, или лесоруб? Кто же слагает подобные объявления? – Он щелкнул диктофоном и безо всякой видимой связи произнес: – Приказать Джордану, чтобы часть свободного фонда он перевел в акции… Поступили уже какие-нибудь отклики?

– Пока нет. – Я сжимал в руке свежий номер газеты «Европа-Центр» со злополучным объявлением.

– Держи меня в курсе.

– О'кэй.

Честно говоря, на отклики я не очень-то рассчитывал, но оказалось, что я глубоко заблуждаюсь. Уже на следующий день отклики посыпались, как из рога изобилия. Горбанюк даже потребовал, чтобы я безвылазно находился в бюро.

Разумеется, я послал его к черту. Что значит, сидеть безвылазно в бюро, если именно ради вылазок и было дано объявление?

Причем первая же вылазка поначалу казалась успешной.

Позвонил мне один тип по фамилии Сыркин и сообщил, что искомым художником является ни кто иной, как его племянник Алик. По фамилии – тоже Сыркин.

Мы встретились на Александрплац возле вращающихся «Часов Мира», когда в Берлине было 18–00, в Москве – 20, Нью-Йорке – 12, а в Сиднее – час ночи следующего дня.

– Да, неплохо было бы встретиться в Нью-Йорке или Сиднее, – проговорил дядя Сыркин, приближаясь. – Берлин, конечно, тоже ничего, однако этот язык… Почему в Германии государственный не английский? Безобразие!

По-моему, он не шутил.

Он был маленького роста, но широкоплечий, с выдающейся вперед челюстью и невыразительными глазками. Держался он прямо, будто аршин проглотил. На вид ему было лет пятьдесят. Наверное, основной его особенностью являлось то, что лицо его не трансформировалось от выражения к выражению, как у остальных людей, а новое выражение появлялось уже в готовом виде, мгновенно. Так на экране телевизора появляется следующий кадр.

– А что скажете насчет Москвы? – поинтересовался я.

– Вы, разумеется, шутите. Из этой клоаки сейчас пытаются вырваться все, кому не лень. Они, видимо, считают, что Запад резиновый.

– К тому же и в Москве не говорят по-английски, – заметил я.

– Напрасно иронизируете. Конечно, я слышал все эти сказки про наш «великий и могучий», но могу вас заверить… Ду ю спик инглыш?

– В очень ограниченной мере.

– Жаль. – На его лице появилась брезгливая гримаса.

– Итак, к делу, – сказал я нетерпеливо.

– Итак, к делу, – охотно повторил он и еще сильнее задрал подбородок. – Как я уже упоминал, таинственным гением является мой племянник Алик Сыркин. Готов передать его вам из рук в руки, но сначала нам необходимо оговорить условия.

– Какие условия?

– То есть как?! Или я неправильно понял содержание опубликованного коммюнике? Насколько мне помнится, там речь шла о солидном денежном вознаграждении.

– За правдивую и конкретную информацию, – добавил я, подняв вверх палец.

Безусловно, я был польщен, что мое нехитро составленное объявление, получило такое звучное название – коммюнике. Коммюнике! На какое-то мгновение я даже почувствовал себя премьер-министром.

– Ну, естественно, правдивую и конкретную! – воскликнул он. – Как же может быть иначе?

– Вы производите впечатление человека толкового, – произнес я. – Тем более…

– Спасибо, – перебил он меня.

– Тем более кажется странным тот факт, что вы произнесли имя племянника, так сказать – раскрыли карты, еще до того, как получили вознаграждение. На кой, спрашивается, вы теперь нужны?

Он одарил меня язвительной усмешкой, одновременно покачивая указательным пальцем из стороны в сторону.

– Без меня вам до него ни за что не добраться. Даже и не пытайтесь.

– Так сильно он законспирирован?

– Уж поверьте.

– А вы немецким владеете?

С огромной скоростью на его лице замелькали кадры: недоумение, подозрение, злость, досада. Все это сменилось, если можно так выразиться, заставкой. Он удивленно смотрел на меня. Словно перестал понимать по-русски.

– Я говорю, вы немецким владеете?

Он взорвался.

– Обязательно вам было напоминать мне об этом удручающем явлении природы!

– Стало быть, все же немецкий, нравится он вам или нет, вы знаете?

– Ну и что из этого?

– Так, знаете? – настаивал я.

– Приходится знать, – вынужден был уступить он. – Я здесь живу.

– Почему же тогда вы не откликнулись на многочисленные объявления аналогичного характера, напечатанные в немецких газетах?

– А были подобные объявления? – не моргнув глазом, поинтересовался он. Во всяком случае мне не удалось зафиксировать даже минутного замешательства.

– Конечно, к тому же в столь впечатляющем количестве, будто разыскивался самый крупный в мире алмаз. Или самый опасный преступник.

– Вы знаете, я не читаю немецких газет, – заявил он. – Macht kein spass[11].

– Будем считать, что вы меня убедили. – Кивнув головой, я вздохнул. Начиналась самая тяжелая часть разговора. – О'кэй, если ваш племянник действительно окажется тем самым художником, вы получите пятьсот марок наличными.

– И это вы называете солидным денежным вознаграждением? – возмутился дядя Сыркин. – Не может быть и речи!

– Вы так реагируете, как будто вам предлагают за пять сотен прорыть туннель под Ла-Маншем. Каких-то несколько слов…

– Э, нет! Иной раз слова могут стоить дороже туннеля. Вы сказали, что я произвожу впечатление человека толкового, а вместе с тем держите за дурака. Если так пойдет и дальше, мне действительно ничего не останется, как обратиться в немецкие газеты.

Черт меня дернул упомянуть о них!

– Вы только подумайте, о чем мы говорим! – воскликнул я. – Я представляю интересы наиболее опытного специалиста в этой области в мире. Этот специалист роет землю и бьет копытами, чтобы только сделать вашего племянника очень богатым человеком, одним из самых известных на этом шарике. За сведения о нем вам предлагается пятьсот полновесных бундесмарок наличными. А вы еще торгуетесь. Вы что, не хотите своему племяннику добра?

– Я всем хочу только добра, – воинственно произнес он. – Но в первую очередь я желаю добра самому себе.

Хотите верьте, хотите – нет, но в этот момент во мне говорила не жадность, не соображение, что чем больше получит этот широкоплечий кровосос – поклонник английского языка, тем меньше останется самому. Во мне говорил обыкновенный бухгалтер[12]. Видно, это глубоко въелось в кожу. Возможно – на всю оставшуюся жизнь.

– Семьсот пятьдесят марок и баста, – отрезал я.

– Тысяча долларов! – прорычал он в ответ.

– Не может быть и речи!

Он бросил взгляд на большие часы, словно призывая их полюбоваться таким патологическим скупердяем. Я тоже посмотрел на часы.

– В Сиднее сейчас половина второго ночи, – вежливо сообщил я.

– Тысяча марок и ни пфеннингом меньше, – воинственно проговорил он. – В противном случае я немедленно обращусь к вашим конкурентам.

Я печально вздохнул и проговорил:

– По рукам.

Он оживился.

– Давайте задаток, и мы немедленно отправляемся.

– Что еще за задаток?

– А вы себе иначе представляли? Надуть меня не так-то просто – я тертый калач.

– Тогда нам нужно обсудить все с самого начала и до конца. Вы получаете от меня, скажем, сто марок. Что происходит потом?

– О'кэй. Дальше мы едем на квартиру к племяннику. У него имеется еще несколько аналогичных картин, подтверждающих авторство. Вы выплачиваете мне оставшиеся девятьсот марок, и племянник – ваш.

– Не годится, – покачал головой я. – Ведь я в живописи – не копенгаген.

– Вот уж не ожидал! Не «копенгаген», а занимаетесь подобным делом… Ладно у меня с собой имеется фотоаппарат. Сделаем несколько контрольных снимков, покажете их вашему клиенту.

– Идет.

– Но в этом случае к племяннику сейчас поеду я один. Ждите меня здесь.

Он ушел быстрым, деловым шагом. Я провел на Александрплац еще девяносто семь минут, временами поглядывая на часы. Во всем мире жизнь неудержимо двигалась вперед. Я вспомнил о товарище, пару лет назад уехавшем в Австралию. Для него скоро должно было наступить утро.

Наконец я заметил дядю Сыркина быстро направляющегося в мою сторону. Он так спешил, что даже запыхался, бедняга, и из легких его вырывался тонкий свист.

– Вот.

В руке его был желтый конверт. В конверте находилось несколько сырых еще фотоснимков.

– Гоните сто марок.

Я распрощался с одной из голубых купюр, на лицевой стороне которой была изображена Клара Шуманн.

– Сколько вам потребуется времени для экспертизы?

– Думаю, с учетом дороги – часа два.

Секунду он размышлял.

– Хорошо, через два часа я снова буду здесь.

– То есть, в одиннадцать? – уточнил я.

– Выходит, что так.

– Не очень поздно?

– Ну, что поделаешь. К тому же ведь здесь не Нью-Йорк, метро практически безопасно.

– Ах, значит в Германии все же имеются и свои преимущества? – поинтересовался я.

– Конечно, – отозвался он, не уловив иронии. – Был бы еще язык английский – цены бы ей не было.

Я немного покружил по улицам, прилегающим к Александрплац. Где-то здесь я оставил машину, но она словно сквозь землю провалилась. Это слегка озадачивало, и я клял себя за то, что не удосужился хорошенько зафиксировать в памяти место парковки. Я даже не посмотрел, как называется улица. Не мог припомнить ни единого ориентира. Наконец, я плюнул на розыски, посчитав, что сейчас главное – поскорее увидеться с Голдблюмом. Дожмем Сыркиных, а уж затем разыщу свой лимузин.

Пришлось ехать на метро.

В вагоне я внимательно изучил фотографии. Они были сделаны дешевеньким «Поляроидом», так что о сходстве цветовой гаммы не могло быть и речи. Но по всем остальным показателям изображенные на них картины явно напоминали те, что находились в переходах метро. Я бросил рассеянный взгляд по сторонам, предвкушая радостную реакцию Голдблюма на мое открытие, и тут, неожиданно, заметил высокого рыжего парня, уткнувшегося в газету.

Что-то необъяснимое заставило меня насторожиться. Я не сразу сообразил, что именно. Мюнхаузен! – наконец всплыло в памяти. Высокий, рыжий, худой. Значит я дал объявление в газете, а он уселся мне на хвост. Дерьмо! Собачье дерьмо!

Меня бросило в жар. Если так, то он мог проследить путь Сыркина, и теперь ему уже известен адрес племянника! Я совершил работу для других. А ведь Голдблюм меня предупреждал!.. Впрочем, знай Мюнхаузен адрес племянника, он бы не плелся сейчас следом за мной. Какой смысл? Бери Сыркиных пока тепленькие. Значит, когда я дожидался фотографий, он кружил где-то рядом со мной. Не решился бросить меня в одиночестве. Он ведь не знал содержания нашего разговора. Будем надеяться, что не знал. Ладно!

На ближайшей остановке я направился к выходу. Рыжий, как ни в чем не бывало, продолжал сидеть на своем месте. Может, это вовсе и не Мюнхаузен?

Я взял такси и назвал адрес нашего берлинского представительства. Расставшись с Сыркиным, я тут же связался по телефону с Голдблюмом. Его гостиница находилась в пяти минутах ходьбы от Фридрихштрассе, и сейчас он уже должен был появиться у Горбанюка.

По пути я неустанно крутил головой в поисках преследования. Я уже почти было поверил, что рыжий парень в метро никакой не Мюнхаузен, но неподалеку от представительства обнаружил его снова. Собственно, не будь того вагонного инцидента, я бы ни за что не обратил на него внимания: когда я проходил мимо светящейся витрины «Эспланады», он стоял в глубине магазина и о чем-то беседовал с продавцом.

– Поздравляю, – проговорил я, входя в кабинет и протягивая конверт с фотографиями Голдблюму. – За мной уже увязался хвост.

– Как это произошло? – тут же возбужденно вскочил с места Голдблюм.

Я рассказал.

– Конечно, Мюнхаузен?!

– Разумеется.

– А почему ты ездишь на метро?! – набросился на меня Голдблюм. – Я ведь арендовал для тебя «Судзуки-Свифт»!

– Из осторожности. Я допускал вероятность подобного развития событий, подобного вероломства со стороны Брунгильды и Мюнхаузена. А в общественном транспорте всегда легче определить, что за тобой установлена слежка.

Произнеся это, я и глазом не моргнул. А что мне оставалось? Признаться, что частный детектив напрочь позабыл, где оставил свою машину?

Какое-то время Голдблюм внимательно разглядывал меня, видимо, интуитивно почувствовав неладное, но наконец вспомнил про конверт и извлек на свет божий фотографии.

Я затаился. Голдблюм внимательно просмотрел фотографии одну за другой и принялся хохотать. Хохотал он громогласно, на все здание, а может быть даже – и на всю Фридрихштрассе. Быть может и до Мюнхаузена доносился его хохот. Мы с Горбанюком ждали. Если смех этот был нервного свойства, то имелись неплохие шансы, что на предоставленных снимках действительно запечатлены картины искомого художника. Наконец, он бросил фотографии на стол.

– Можешь подарить их Мюнхаузену, – проговорил он.

Я разочарованно вздохнул.

– Вы уверены, шеф? – поинтересовался я.

– Уверен ли я?! – Он даже покраснел от негодования. – Да это же элементарная подделка. Разве можно спутать, скажем, антилопу с этим… ну, с этим… – он пощелкал пальцами, – с этим бегемотом, у которого член на носу?

Видимо, навыки русской речи в Америке им постепенно утрачивались.

– С носорогом, – подсказал Горбанюк.

– Вот-вот! С носорогом! Похожие фотографии я видел по меньшей мере дважды. Очевидно, твой Сыркин, намерен сделать торговлю племянником основной статьей своего дохода. У немецких детективов он уже в печенках сидит. Потому-то Мюнхаузен последовал за тобой, а не за ним.

– Понятно…

Я подошел к столу, аккуратно сложил фотографии и спрятал в карман.

– На что он, интересно, рассчитывал?

– Как на что? Да ведь эти козлы – немецкие галерейщики – ничего в современной живописи не смыслят. Откуда ему знать, что ты работаешь на настоящего профессионала?

На улицу Горбанюк вывел меня через черный ход. По нашим расчетам Мюнхаузен должен был сейчас околачиваться где-то возле парадного подъезда. Тем не менее во время ходьбы я постоянно оглядывался.

Было без семи одиннадцать вечера, когда я снова достиг Александрплац. Сыркин уже поджидал меня.

– Ну, как успехи? – поинтересовался он.

– Да ничего особенного, – я протянул ему конверт с фотографиями. – Картины поддельные.

– Вы смеетесь! – воскликнул дядя Сыркин. Было похоже, что он и в самом деле не ожидал подобного развития событий. – Это какие-то дьявольские козни! Я не позволю обвести себя вокруг пальца.

– Отдайте назад сто марок, и разойдемся без нежелательных эксцессов, – предложил я ему. – Ваш племянник меня больше не интересует.

Но не тут-то было:

– Нет, это вы отдайте причитающиеся мне девятьсот марок и забирайте племянника!

– Да не нужен нам ваш племянник! Он вовсе не тот, за кого себя выдает. Оставьте племянника при себе.

Я специально употребил местоимение «нам», дабы подчеркнуть, что за моей спиной стоит некая влиятельная сила. Но он пропустил это мимо ушей.

– Я не позволю вам так с собой обращаться!.. Алик подойди-ка сюда!

Из-за часов появился рослый парень. С дядей они совсем не были похожи. Длинные, светлые волосы, узкий лоб… Глаза смотрели враждебно. Менее всего он напоминал художника, более всего – рэкетира.

– Алик, это ты расписал переходы в метро? – демонстративно поинтересовался дядя Сыркин.

– Na klar, – хрипло отозвался тот. Что по-русски означало: «Как же может быть иначе?».

– Нет, не вы, – мягко возразил я.

– Вот видишь, молодой человек отказывается верить.

Я окинул их оценивающим взглядом. Пожалуй, даже с одним дядей мне бы не удалось справиться, не говоря уж о племяннике-рэкетире.

Пришлось садануть их нервно-паралитическим. Оба тут же брякнулись на асфальт. Я огляделся по сторонам.

Вообще-то, в Германии в подобное время суток на улице совершенно безлюдно. Но в столь оживленном месте, как Александрплац, могли появиться случайные прохожие. Однако, мне повезло. Даже Мюнхаузена поблизости не оказалось.

Я наклонился и извлек из внутреннего кармана дяди Сыркина портмоне. В нем оказалось триста тридцать марок наличными и аккуратно вырезанный из газеты «Европа-Центр» квадратик нашего объявления. В версии Сыркина – коммюнике. «Коммюнике» и сто марок я забрал себе, остальное сунул за пазуху Сыркину.

Потом я предпринял еще одну попытку разыскать свой автомобиль. Но и она закончилась плачевно. Я начал не на шутку тревожиться. А вдруг все же ее угнали? Идиотская ситуация!

Оставалось только надеяться, что завтра, при свете дня, мне улыбнется удача.

Когда я возвращался к метро, дядя с племянником все еще лежали возле часов. «Еще схватят воспаление легких, – подумалось мне. – Ночи сейчас свежие.»

Рано утром меня буквально вырвал из сна звонок Горбанюка. Неизвестная женщина срочно желала сообщить о художнике нечто важное. Мысль о том, что сейчас придется куда-то лететь, сломя голову, породила тяжелый стон. Потом в голову пришла спасительная идея – назначить свидание в холле гостиницы.

Я долго тер глаза, трогал щетину и препирался со своими фантомами. Затем, собрав в кулак силу воли, поднялся с постели и поплелся в ванную.

…Ко всему прочему она оказалась еще и глухонемой. Звали ее фрау Агапова. В руках она держала газету с объявлением, и, стоило мне приблизиться, ткнула в него указательным пальцем, а потом тем же пальцем с помощью большого сделала движение, обозначавшее деньги.

Пришлось и мне прибегнуть к помощи мимики. Я помалевал в воздухе невидимой кистью, затем сокрушенно развел руки в стороны.

Тут же последовал успокоительный жест, после чего она снова плотоядно зашевелила пальцами – деньги?

Я тоже повторил успокоительный жест.

– Сколько? – неожиданно прохрипела она.

Я обалдело уставился на нее. Она показала пальцем на свое горло. Мол, простыла. И не мудрено. На ней красовался болониевый плащ такого покроя, какого я и в Союзе-то уже лет пятнадцать не видел, а под ним, если верить месту, где отсутствовала пуговица, непосредственно располагалась нижняя рубашка. Тут я заметил, что невдалеке от нас ненавязчиво фланирует один из работников «Шератона». На нем был мундир, напоминающий генеральский. Видимо, ее бы сюда вовсе не пустили, не назови она мою фамилию.

– Присядем, – сказал я, и мы опустились на мягкий кожаный диван к очевидному неудовольствию работника гостиницы. Очевидно, он предпочел бы, чтобы я выгнал ее в шею.

Агаповой было лет пятьдесят пять, она имела минимум метр семьдесят росту и вполне лошадиные черные зубы. Когда она двигалась, болониевая ткань громко шуршала.

– Вы получите сто марок, если сумеете доказать, что ваш протеже действительно тот, кого мы разыскиваем.

Я посчитал, что для человека с ее внешним видом, и сто марок – вполне приличная сумма. Однако она запросила двести. Я согласился. Тогда она с готовностью протянула мне конверт, в котором, конечно же, оказались фотографии. Только на сей раз конверт был голубого цвета, а фотографии – черно-белые.

Я попросил меня извинить и взмыл на лифте к себе в номер. Посоветоваться с фантомами. Малышка дулась на меня за мои художества с Майей Маевской, но, когда я показал фотографии, взяла их и долго рассматривала.

– Не чувствуется мысли, – наконец, бросила она.

– Какой мысли?

– Пришла беда, откуда не ждали.

– Ты уверена?

– Совершенно.

– Значит я могу даже не показывать их мистеру Голдблюму?

Тролль иронически косился на нас и немилосердно чадил трубкой.

– Не знаю… По крайней мере во всех тех картинах эта мысль явственно ощущается. А здесь – нет.

– Понятно…

Я находился в некотором замешательстве. Могу ли полностью довериться Малышке, то бишь – самому себе? С другой стороны очень уж не хотелось второй раз кряду попадать впросак и выставлять себя в невыгодном свете перед Голдблюмом.

– Миша, не дергайся, – покровительственно бросил Тролль. – Просто оставь одну фотографию себе. Когда будешь в следующий раз говорить с шефом, покажешь ему, будто невзначай. Если вдруг Малышка ошибается, а это вполне возможно, то фрау Агапову мы найдем без труда.

– Очень трезвая мысль! – я посмотрел на него с симпатией.

Фрау Агапова действительно начала наш немой диалог с того, что сунула мне в руку свою визитную карточку. Иначе, откуда бы я узнал, что она – Агапова. Ведь вслух она произнесла всего лишь одно слово: «Сколько?» Впрочем, на самом ли деле визитная карточка принадлежала ей?

Я бросил одну из фотографий на письменный стол, остальные засунул обратно в конверт и спустился вниз. Фрау Агапова вопрошающе уставилась на меня. Я отрицательно покачал головой. На лице ее отразилось подлинное изумление, и она ткнула пальцем в голубой конверт. Как бы отказываясь верить собственным глазам.

На сей раз я покачал головой утвердительно.

– Борька!.. – хрипло воскликнула она. – Сучий потрох!..

Потом выхватила из моих рук злополучный конверт и швырнула его в кадку с раскидистой пальмой. Видно, какой-то Борька обманул ее самым коварным образом. Наблюдавший за нами гостиничный «генерал» сделал несколько шагов вперед.

– Вам нужно пополоскать горло фурацилином или календулой, – посоветовал я фрау Агаповой.

Затем попрощался и отправился в ресторан завтракать.

Честно говоря, чувствовал я себя не в своей тарелке. А вдруг, Малышка действительно ошибается, и этот загадочный Борька никакой не «сучий потрох»?

В ресторане, разделавшись с яйцом всмятку, я бросил взгляд на стеклянную дверь, и неожиданно увидел вдалеке, где-то в джунглях нашего гостиничного холла, огненно-рыжую шевелюру. Видно, Мюнхаузен – слишком самоуверенный тип. Иначе он бы давно уже перекрасился в блондина или брюнета.

Думаю, можно было бы ограничиться описанием уже упомянутых двух эпизодов, чтобы в достаточной степени дать представление о том, как добросовестно используют наши бравые представители эмиграции любую возможность подзаработать. Навевало это, разумеется, мысли не очень веселые, поскольку подобными вещами занимались явно не от хорошей жизни. Но вскоре произошло еще кое-что заслуживающее внимания.

Я как раз совершил очередную бесплодную попытку разыскать «Судзуки-Свифт». Прочесал местность вдоль и поперек, и, наконец, полностью уверился, что машину похитили. В полицию обращаться страшно не хотелось, но другого выхода не было. Все же решил сначала позвонить Горбанюку. Может у него имеется для меня что-нибудь любопытное. И он действительно сообщил, что был очередной звонок. Некий Григорянц клялся и божился, что столь живо интересующий нас художник – его близкий друг.

Конечно, это не избавляло от похода в полицию, однако позволяло несколько оттянуть неприятный момент.

И я устремился на многообещающую встречу.

– Арно Григорянц, – он протянул мне руку, не преминув при этом заметить, что армянин он грузинский – из Тбилиси.

На нем был черный костюм из панбархата, белая рубашка и огненно-красный галстук. Почти как у пионера. Поверх костюма – модного покроя светлый плащ. Все пуговицы плаща расстегнуты, воротник поднят.

Ни о сумме вознаграждения, ни о каких-либо предварительных условиях разговор не зашел.

– Минэ нэ надо гаранты, я тэбэ вэру, у тэбя чэсны взгалад…

Мы сели в его «Рено». В зеркале заднего обзора я видел, как засуетился, забегал, срочно ловя такси, Мюнхаузен. Но ему не повезло, и мы оторвались.

– Мой друг – такой парэн, – все время повторял Григорянц. – Такой парэн…

– Какой? – Я был заинтригован.

– Увыдыш.

Через некоторое время выяснилось, что движемся мы в направлении района Панков. Ничего особо подозрительного я в этом не усмотрел, но улица, на которой припарковалась машина, заставила насторожиться. Мы вошли в обшарпанный подъезд, поднялись на третий этаж и позвонили. Дверь открыл сам Котелков. За его спиной мелькнула супруга с кофейником.

– Вот так неожиданная встреча! – воскликнул я.

Арно Григорянц удивленно уставился на меня.

– Я ведь говорил тебе, что это – тот же самый! – прокричал Котелков жене, не оборачиваясь.

Я сумел разглядеть на стенах комнаты несколько абстрактных картин. Все его загадочные существа с козлиными мордами куда-то подевались.

– Кито тот же самый? – не понял Григорянц. – Ви знакомы?

Я рассмеялся. Появилась жена Котелкова с кофейником в руках. Было похоже, что она готова вылить горячий кофе мне на голову.

– Желаю дальнейших творческих успехов, – продекламировал я и пошел к выходу.

– Эй, генацвале! – крикнул Арно, но тут Котелков втащил его внутрь квартиры, и дверь захлопнулась.

Пришлось идти пешком до ближайшей остановки метро. Дорога лежала через пустырь. И здесь я обнаружил свой «Судзуки-Свифт». Я не поверил собственным глазам. Десять раз сверял номера, хотя мог этого и не делать – на заднем сиденье валялся «Огонек», приобретенный мною на Zoo[13]. Естественно, и ключ подошел. Я завел двигатель и отправился в гостиницу.

Не знаю, сознавал ли мистер Голдблюм, каким тяжелым, рутинным трудом являлось то, что я делаю. Вряд ли. Для него важен был результат, а результата как раз и не было. Мы с фантомами подвели неутешительные итоги. Расследование буксует. Продвинуться не удалось ни на шаг. Вдобавок эта загадочная история с автомобилем.

Каким образом он оказался в Панкове? Внутри ничего не было тронуто. Бензина истратили ровно столько, чтобы перегнать его от Александрплац. Кто-то явно хотел, чтобы я лишился колес. Или случайность?

Вообще, насколько я понимал, моей скромной персоной вплотную занимался лишь Мюнхаузен. Тролль не сомневался, что это – дело его рук. Пока я пил найденное в номере пиво, Тролль приставал с настойчивыми рекомендациями его физического устранения. Я даже не отвечал. Это давало Троллю повод предполагать, что я всерьез обдумываю его предложение.

Позже позвонила Майя Маевская. Малышка демонстративно удалилась в ванную. Майя поинтересовалась, как идут дела. Я пробубнил что-то невнятное.

– Завтра в галерее Веньковецкого проходит вернисаж, посвященный открытию выставки современной русской живописи. Будет, естественно, много наших художников. Приходи. Авось обнаружишь для себя что-либо интересное.

Я вяло поблагодарил. Мне уже начинало казаться, что предположение о русском происхождении гения заведет меня в непроходимые дебри. А в итоге окажется, что художник приехал из Огненной земли или Занзибара.

Все же я позвонил Голдблюму и сообщил о предстоящем мероприятии в галерее Веньковецкого. Тот очень удивился. Я слышал, как он щелкнул диктофоном и проговорил: «Намылить Паулю шею за отсутствие информации о вернисаже». Мы договорились встретиться завтра на открытии выставки в час дня.

Замечу сразу, что и на следующий день особого прогресса в расследовании достигнуто не было. В галерее у Веньковецкого собралось довольно много народа. Однако абстракционистов среди них было с гулькин нос. Сам Веньковецкий внешне напоминал Пьера Ришара, беспрерывно потирал руки, видимо, в ожидании барышей, и бросался на каждого вновь входящего, будто на амбразуру.

Среди прочих я разглядел Котелкова с супругой, мирно беседующих с Арно Григорянцем, и Сергея Гламозду. Все выглядело чинно-благородно. Подали шампанское в бокалах, Веньковецкий произнес проникновенное вступительное слово. Потенциальные покупатели вполголоса делились друг с другом впечатлениями. Обстановку накалял разве что Ицык. Он расхаживал по залу с помятой банкой пива, приставал к наиболее солидным с виду посетителям и явно нарывался на скандал. Впрочем, Веньковецкий не пытался выпроводить его. Видно, Ицык был нужен для придания мероприятию необходимого колорита.

Я бродил среди картин, мучимый одним и тем же вопросом: кто на самом деле этот таинственный Борька – сучий потрох или хороший парень. Если сучий потрох, то ладно. А вдруг…

Появилась Майя Маевская – нарядная, изящная. Мне было приятно вспомнить ее голой, а это уже о чем-то да говорило. Она представила меня нескольким художникам, и те в один голос воскликнули:

– А, Пинкертон! Слышали, слышали…

В свою очередь я представил ее Голдблюму.

Пожалуй, Голдблюм пользовался здесь наибольшей популярностью. Художники всевозможных мастей облепили его, словно мухи. Коллекционеры, уже наметившие покупку, также стремились выяснить его мнение. Веньковецкий носил следом за ним поднос с шампанским.

– В каком-то смысле очень полезное мероприятие, – сказал мне Голдблюм. – Явилась масса наших конкурентов.

Я обернулся и тут же обжегся взглядом о рыжую шевелюру.

– Как он мне надоел! – в сердцах воскликнул я.

– А рядом с ним – Брунгильда Кнопф, это милое бочкообразное создание.

Если быть до конца объективным, Брунгильда походила скорее не на бочку, а на небольшой бочонок. Лицом она напоминала римского трибуна. На подбородке – пятнышко.

– Нужно попытаться с ними договориться, – бросил Голдблюм. – В конце концов они не могут оспаривать моего приоритета в этом деле.

Наша маленькая процессия приблизилась к конкурентам: Голдблюм, я и Веньковецкий с подносом.

Голдблюм заговорил весьма пространно. О богатом русском потенциале, о современной живописи, о Малевиче и Пикассо. Но консенсуса не получилось. В ответ Брунгильда принялась истерично кричать, что плевать она хотела на папашу супрематизма, а Пикассо – этот «певец влагалищ» – и вовсе вызывает в ней одно отвращение. Голдблюм не выдержал и запустил в нее диктофоном, который по своему обыкновению держал в руке. Брунгильде удалось увернуться. Вперед выступил Мюнхаузен. Пришлось заслонить Голдблюма своим телом. Мы стояли друг напротив друга, набычившись. В такой непосредственной близости удалось разглядеть его более подробно. Типичное немецкое румяное лицо, пышущее здоровьем. Пышущее настолько, что я уже начал нащупывать в кармане свое газовое пугало.

Но обошлось. Веньковецкий принялся кричать:

– Товарищи! Спокойствие, товарищи!

Видимо, позабыв, где находится.

Голдблюм взял у него с подноса бокал шампанского и выпил залпом. Ицык зааплодировал.

Потом мы ушли. У дверей была навалена куча каталогов, чисто машинально я захватил с собой пару штук.

На базе суммарного отрицательного результата прошедших дней, который, как говорится, – тоже результат, можно было выдвинуть три версии:

1) это все же компьютер, а кто-то захотел подшутить и перенес компьютерные рисунки на стены;

2) если это тем не менее человек, то он сознательно стремится сохранить инкогнито. Тогда разыскать его практически невозможно. А если бы и удалось разыскать, вряд ли бы получилось наладить сотрудничество;

3) если не 1-е и не 2-е, то с человеком стряслась беда: он уже на кладбище, в морге, или в лучшем случае – в реанимации.

Я решил сосредоточить поиски в этом направлении (прочесать реанимации, да и вообще больницы) и одновременно опубликовать объявление в крупнейших газетах мира.

Об этом и беседовал с Троллем в своем номере гостиницы «Шератон», когда раздался пронзительный крик Малышки. Мы оба в недоумении уставились на нее.

Малышка разглядывала принесенные мною из галереи Веньковецкого рекламные каталоги.

– Вот! – воскликнула она и ткнула в каталог пальцем.

Я принял его у нее из рук. Картина, послужившая поводом для подобных волнений, называлась «Портрет инженера Ерофеева». Инженер был нарисован почему-то в тельняшке, лицо – деформировано, на руке – татуировка с циркулем, транспортиром и линейкой. Ничего необычного. Я посмотрел на Малышку строгим, требующим объяснений взглядом.

– Пришла беда, откуда не ждали! – выпалила она.

– Не понял.

– Эта картина пронизана той же мыслью, что и те, которые нарисованы в метро. Пришла беда, откуда не ждали!

Тролль захохотал.

– Ты уверена? – озадачено поинтересовался я. – Это ведь вполне фигуративная живопись. Вполне конкретный инженер Ерофеев, хоть и с деформированной головой.

– А мысль точно та же, – настаивала Малышка.

– Но, может быть, это случайное совпадение?

– Возможно. Это уже тебе решать.

– М-да…

Автором картины значился некто Сергей Черемухин, 36-ти лет. Никакой другой информации о нем в каталоге обнаружить не удалось.

– Что ж, схожу к Веньковецкому, – пробормотал я. – Занятно, весьма занятно.

Тролль, который продолжал усиленно хохотать, взявшись за бока, неожиданно замолчал и встревожено посмотрел на меня.

– Что ты собираешься делать?

– Я ведь только что сказал: схожу к Веньковецкому.

– По поводу этого Сергея Черемухина?

– Да.

– Но это ведь совершеннейший абсурд! Какой-то Сергей Черемухин! Не может быть у гения такой фамилии! Да и вообще…

– А какая может быть?

– Ну… Моцарт, к примеру. Гоген, Байрон… Толстой, на худой конец…

– С тобой все ясно. – проговорил я. – Посиди дома, отдохни…

– Но ведь мы собирались прошвырнуться по реанимациям, – в отчаянии закричал Тролль.

– Вот и прошвырнись.

– Я не могу! Я же – призрак.

Ей-богу, мне было его жаль. Однако ревность, как известно, чувство неконструктивное.

Веньковецкого в галерее я не застал. Как мне сообщила чрезвычайно худая особа лет восемнадцати-двадцати, восседавшая посреди зала, у того был «отходняк после вернисажа». Она взглянула в протянутый мною каталог и ответила, что некий Сергей Черемухин действительно приносил им эту картину, но она в итоге не выставлялась и была возвращена владельцу дней десять спустя. Покопавшись в одной из служебных книг, она даже смогла сообщить его адрес. Квартира находилась в Кройцберге.

Я позвонил Маевской. Она тут же сняла трубку.

– Привет, – бодро произнес я. – Послушай, ты не знаешь художника по фамилии Черемухин?

– Как фамилия? Мухин?

– Нет, Черемухин. Че-ре-му-хин, – повторил я по слогам.

– Черемухина не знаю, даже не слышала никогда. А Мухин действительно был. Только умер несколько лет назад. Если хочешь, могу узнать поточнее.

– Нет, спасибо, про Мухина не надо. К тебе сегодня можно?

– Сегодня нельзя, я тружусь. Гы-гы-гы… Ну что за вопрос?! Конечно можно! Кому-кому, а бывшему соседу по квартире…

– Спасибо…

– А Черемухина – нет такого. В природе не существует.

Следующий визит я нанес Голдблюму. Я застал его в чрезвычайно суматошном состоянии. Он носился по комнате, как угорелый, и что-то возбужденно говорил в свой диктофон.

Для разминки я протянул ему фотографию, взятую у Агаповой. Он мельком взглянул, скомкал ее в руке и бросил в мусорную корзину. «Сучий потрох», отметил я про себя.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался Голдблюм.

Я вздохнул и протянул ему каталог, раскрытый на «Инженере Ерофееве». Голдблюм от удивления даже разинул рот.

– Но ведь это же… это… совсем другое. Как тебе подобное даже в голову могло прийти?

– Посмотрите, пожалуйста, внимательнее, – взмолился я.

Он сел в кресло и уставился на портрет. Потом взял лупу и принялся изучать миллиметр за миллиметром.

– Или это – какое-то наваждение, или ты – дьявол, – взволнованно произнес он.

– Разрешите связаться с Черемухиным?

– Разумеется! – Он вновь забегал по комнате. – Мы сейчас вместе отправимся к нему. Адрес у тебя есть?

Я утвердительно кивнул.

Он включил диктофон и произнес:

– Машину к подъезду.

Потом спохватился и то же самое проговорил в телефонную трубку. Затем посмотрел на меня.

– Почему ты мне соврал, когда утверждал, что ничего не смыслишь в живописи?

– Я действительно совершенно не разбираюсь…

– Прекрати! Для того, чтобы провести параллель между работами в метро и этим портретом, нужно быть профессионалом высокого класса.

– Интуиция, – развел я руками. Не мог же я рассказать ему про Малышку и Тролля.

– Если это интуиция, то интуиция феноменальная!

– У хорошего сыщика и должна быть феноменальная интуиция. Между прочим, это качество развивается.

– Да? – Голдблюм нетерпеливо поглядывал в окно. Завидев свою машину, он тут же потянул меня вниз. – Пойдем, мне не терпится обнять его.

Кройцберг – район преимущественно турецкий. Здесь расположены турецкие банки, турецкие автозаправки, турецкие магазины. Возможно, и турецкие бани тоже. Черемухин обитал рядом с турецкой прачечной.

Роллс-ройс Голдблюма затормозил у ближайшей подворотни, на фоне которой выглядел чрезвычайно экзотически. Шофер остался в машине, а мы с Голдблюмом совершили восхождение на седьмой этаж, поскольку лифт в доме отсутствовал. Голдблюм беспрерывно потирал руки, тяжело пыхтел и восклицал:

– Наконец-то!

Я с ним мысленно согласился, когда мы – наконец-то! – остановились у обшарпанной двери.

Открыл нам лысеющий мужчина в старом лиловом халате и шлепанцах на босу ногу. В процессе того, как он шел по коридору, открывал замок и выглядывал на лестничную площадку, он беспрерывно кашлял. Кашель продолжал душить его, не оставляя ни на минуту. Он бессильно повис на входной двери, а его тело продолжало содрогаться. Наконец, он замолк и уставился на нас.

– Черемухин? – поинтересовался я, ткнув в него пальцем.

Он утвердительно кивнул. В ответ Голдблюм издал восторженный рев и обхватил его руками. Черемухин как раз вновь принимался за кашель. Единственное, что он успел сделать, это испугаться, после чего, проявив полную неспособность выдержать на себе тушу Голдблюма, завалился внутрь квартиры, увлекая босса за собой. Я вошел следом и захлопнул за собой дверь.

Черемухин кашлял еще несколько минут. При этом на лице его был нарисован панических страх. Голдблюм давно уже, поднялся, а Черемухин все извивался на полу. Я заметил, что при этом он постепенно, на манер удава, приближается к тумбочке с обувью, а когда маневр удался, рука его юркнула в резиновый сапог. И что бы, вы думали, извлек он оттуда? Газовый баллончик!

Я достал из кармана свой пугач и повертел его на пальце. Черемухин в ужасе выпустил из рук баллончик и завыл. Потом вновь принялся кашлять.

Я с трудом поднял его на ноги, сопроводил в комнату и позволил рухнуть в кресло.

– Поздравляю, – воскликнул Голдблюм, появляясь в комнате вслед за нами. – Отныне вы – миллионер! Мультимиллионер!

Бедняга испугался еще больше и вжался в кресло.

– Откуда этот кашель?! – продолжал Голдблюм. – Чем вы питаетесь? Это не дело, мамочка моя.

– Вы врач? – тихо проговорил Черемухин без особой уверенности. Видимо его сбили с толку слова «мамочка моя». Он даже перестал кашлять. Затем перевел взгляд на меня, и проблеск надежды в его глазах потух. Поскольку держал я в руках отнюдь не стетоскоп.

– Спрячь пушку, – приказал мне Голдблюм, и я повиновался.

– Почему вы не отзывались на объявления? – с отеческой укоризной обратился он к Черемухину. – Если бы не феноменальная интуиция Крайского…

– Какие объявления? – простонал Черемухин.

– Ну, сначала в немецких газетах, а потом Крайский дал объявление в «Европа-Центр».

– По-немецки не читаю, – проговорил Черемухин, и я многозначительно кивнул, заглядывая Голдблюму в глаза. Мол, что и требовалось доказать. – А эта ваша «Европа-Центр», – продолжал Черемухин, – она, между прочим, денег стоит.

В ответ Голдблюм с возмущением посмотрел на меня. Как же я только мог допустить, чтобы у самого маэстро Черемухина не было денег на покупку газеты. Эдакий душка, рубаха-парень. Что-то я не припомню, чтобы он предлагал мне удвоить тираж и разослать русскоязычным жителям Берлина газеты бесплатно.

– Ну, да ладно, – великодушно махнул рукой Голдблюм. – Все хорошо, что хорошо кончается.

– А в чем, собственно…

– Как?! Разве я еще не сказал?! Отныне вы – миллионер! Мультимиллионер!

Черемухин отмахнулся от этих слов, как от наваждения, потом усмехнулся.

– Вы знаете, охотно бы вам поверил… Но у меня нет богатого дяди в Америке, к величайшему моему сожалению. Так что наследства ждать не от кого.

– Вы издеваетесь? – рявкнул Голдблюм и Черемухин вновь вжался в кресло. – Какой дядя? Зачем нам дядя? Я и есть тот дядя, который принесет вам на блюдечке… Э, да вы, я вижу, еще совершенно не в курсе дела.

Голдблюм огляделся по сторонам, подтащил второе кресло поближе, уселся в него и любовно заглянул Черемухину в глаза.

– Признайтесь, кто надоумил вас разрисовать стены в метро? – мягко, по-отечески поинтересовался он.

– Я не рисовал! – воскликнул Черемухин. – Это – наглый поклеп!

– Ну, ну, – укоризненно протянул босс, – запираться не в ваших интересах, мамочка моя.

– Клянусь! – Черемухин почему-то перекрестился. – Я – добропорядочный гражданин… Вернее – будущий гражданин… Федеративной Республики Германия… Я не гажу на тротуары, не рисую в метро. Я вам не панк какой-нибудь… А вы из полиции?

Голдблюм поморщился.

– Какая полиция? Крайский, объясни ему, наконец.

– Картину Веньковецкому сдавали? – без обиняков поинтересовался я. – «Портрет инженера Ерофеева»? Сто двадцать сантиметров на восемьдесят?

– А? – Черемухин открыл рот.

– Ин-же-нер Е-ро-феев, – по слогам повторил я. – Ну, ну, Черемухин, приходите в себя.

– Картину сдавал, – признался Черемухин, – но в метро не гадил. Картина – не доказательство.

У меня внутри все так и упало. Неужели ошибка?

– Дело в том, дорогой мой, – проговорил я.

– …мамочка моя… – вставил Голдблюм.

– …что «Портрет инженера Ерофеева» и те картины в метро принадлежат одной и той же руке, мы сделали анализ.

– Но это не моя рука! – воскликнул Черемухин.

– Тогда чья же?! Чья рука?! – взвыл Голдблюм.

– А вы из полиции?

– Да, – сказал я прежде, чем Голдблюм успел раскрыть рот.

– Тогда я вам могу сообщить, что я вообще не художник. Я даже рисовать не умею. У меня в школе по рисованию всегда двойка была.

– Это еще ни о чем не говорит, – успокоил я его. – У Эйнштейна тоже в школе двойка была по математике.

– При чем здесь Эйнштейн? – возмутился Черемухин. – Я вам так обезьяну нарисую, что вы ее не отличите от слона.

– Обезьяну – может быть. Но инженера Ерофеева вы тем не менее нарисовали. Правда, с деформированной башкой…

– Подожди, Крайский, – перебил меня Голдблюм.

– Жду, – сообщил я.

Голдблюм немного подумал, затем оглядел комнату. Жалкая обстановка, продавленный пол, выцветшие обои. Черемухин в его лиловом халате и шлепанцах на босу ногу достойно венчал собой пейзаж.

– Кто написал «Портрет инженера Ерофеева»? – прохрипел Голдблюм, жестко уставившись тому в глаза. Он уже не добавлял «мамочка моя».

– А вы покажите удостоверение, я вам скажу.

Глаза Голдблюма налились кровью.

– Крайский, покажи ему.

Между прочим, мою настоящую фамилию он мог бы и не называть. Ради конспирации, я готов был отозваться на имя Пронин, Тарантино, О'Коннэри или Мак-Магон. Я вытащил из кармана пугач и вновь прокрутил его на пальце.

– Я друзей рэкетирам не продаю, – заявил Черемухин и вновь принялся кашлять.

– Мы – не рэкетиры, – возразил Голдблюм. – Если вы нам поможете, получите неплохие комиссионные. А друг ваш сделается миллионером.

– Мультимиллионером… – выдавил Черемухин сквозь кашель.

– Да, мультимиллионером, – готовностью согласился Голдблюм.

– Вчера вы прислали этого Абу Бабу (ударения на первом слоге), а сегодня решили изменить тактику… – Выражение негодования на лице у Черемухина не получилось – помешал кашель.

– Кого? – рявкнул босс.

– Абу Бабу, по крайней мере он так представился. Вы ведь тоже работаете на Шидловского?

– Чтобы Голдблюм работал на какого-то Шидловского, – взорвался босс. – Голдблюм в жизни своей ни на кого не работал. На него работали – да! Но он…

– Тогда кто вы? – почти простонал хозяин дома. – Конкурирующая фирма?

Голдблюму удалось взять себя в руки, после чего он подробно рассказал, кто он такой. И даже показал свой американский паспорт.

– И вы действительно считаете, что мой друг – гений? – с ноткой недоверия в голосе произнес Черемухин.

– Иначе, на кой ляд бы вы нам понадобились!

– Ну, может вы хотите помочь Шидловскому, поскольку этот Абу Бабу…

– К черту Шидловского! – вновь вышел из себя босс. – К черту Абу Бабу! Вы скажете, как зовут вашего друга, или нет?

Черемухин немного подумал.

– Поскольку Шидловский и Абу Бабу знают, как его зовут, а вы – нет, значит вы не от Шидловского. Хорошо… пятьсот марок. Для начала.

– Крайский, дай ему, – проговорил Голдблюм.

– Что значит, для начала? – уточнил я.

– Пятьсот марок за то, как его зовут. И тысяча за всю остальную информацию.

– Нет, так дело не пойдет. Тысяча за все вместе.

– Между прочим, я ему очень помог. И с этой картиной подставился…

– Крайский, дай ему, – повторил Голдблюм.

Я спрятал пугач и вытащил из кармана деньги.

– Итак, имя.

– Сначала пятьсот марок.

Я отсчитал пять сотен и протянул ему.

– Его имя Леонид Козираги, – проговорил Черемухин. – Он родом из Тамбова, как и я. Мы с ним жили в одном подъезде.

– Сейчас он тоже имеет разрешение на жительство в Германии?

– Нет, я сделал ему гостевой вызов пол года назад.

– А где он сейчас? Уехал домой?

– Дайте еще тысячу марок, и я расскажу все.

Я посмотрел на Голдблюма и тот утвердительно кивнул. Я передал Черемухину тысячу одной бумажкой, и он долго рассматривал купюру на свет.

– Последние годы в Тамбове он бедствовал, – медленно проговорил Черемухин. – Мы переписывались… Шидловский, кстати, тоже из нашего города, тамбовский волк… Я встретил его как-то на улице…

– Кого? Шидловского?

– Да, и рассказал ему о Леньке. И тот говорит… Я тогда еще не знал, что он – гангстер…

– Кто? Шидловский?

– Конечно! Не Ленька же! И он говорит: «Вызывай Козираги сюда, я попробую ему помочь.» Я даже не поинтересовался, как он собирается это делать. И Ленька приехал, привез с собой картины, свернутые в большой рулон. Ему пришлось долго оформлять разрешение на их вывоз. Воображаете? Нищий художник, а ему говорят, что его картины представляют большую ценность для государства!… Одним словом, поселился Ленчик у меня, а с Шидловским они уговорились, что тот организует его выставку и сделает ему имя. А потом восемьдесят процентов от прибыли – ему.

– Восемьдесят процентов! Безобразие! – гаркнул Голдблюм.

– Шидловский снял на месяц помещение, дал деньги на багет и подрамники, выпустил рекламный проспект. Все это обошлось в пятнадцать тысяч марок. А дело не пошло, т. е. не купили ни единой картины.

– А он профессионал, этот Шидловский? – поинтересовался Голдблюм. – Давно он занимается подобной деятельностью?

– Я же вам сказал: он – гангстер. Но делалось на мой взгляд все достаточно профессионально, просто не нашлось покупателей.

Голдблюм хрюкнул.

– Выставка закончилась провалом, – продолжал Черемухин, – и Шидловскому удалось все повернуть так, что пятнадцать тысяч Козираги ему должен. «Иди, рисуй портреты на улице», сказал он. Ленчик еще пытался бороться. Он обошел все частные берлинские галереи, но ему везде отказали…

– Он говорит по-немецки? – уточнил я.

– Он общался с ними по-английски. А если была надобность, я кое в чем помогал. Я ведь все же могу связать два слова…

– Ну, и?! – нетерпеливо воскликнул Голдблюм.

– Ну, он попытался зарабатывать на улице, и у него опять ничего не получилось. Знаете, Берлин – не совсем тот город…

– Ну, и?!

– В какой-то момент показалось, что Шидловский махнул на него рукой, но потом ситуация изменилась: он прислал этого Абу Бабу…

– А кто такой Абу Бабу? – поинтересовался я.

– Насколько я понимаю, он родом из Сомали. Там ведь сейчас черт знает что творится. А если где-то черт знает что творится, Германия обязательно принимает беженцев. Мы ведь – щедрая страна. Вот и он, насколько я понимаю, беженец. А Шидловский подобрал его. Они спелись… Я наводил справки, и выяснилось, что Сомали – вообще дикое место. Там люди выражают свои эмоции не столько словами, сколько интонациями. Скажем, «ха-ха» означает «я голоден», а то же самое, сказанное гортанно – «я тебя зарежу»…

– Где сейчас Козираги? – прервал его Голдблюм.

– Сбежал.

– Назад, в Россию?

– Не совсем. Дело в том, что в Тамбове у Ленчика осталась мать. И Шидловский постоянно угрожал, что доберется до нее. Поэтому Ленчик решил, что расплатиться с Шидловским нужно во что бы то ни стало. И для этого уехал в Париж.

– Куда?!

– Ему сказали, что на Монмартре ему удастся быстро сколотить требуемую сумму.

– Понятно.

– Прошло уже дней десять, как он уехал. А вчера принесло этого Абу Бабу… Но мне удалось его успокоить. Я сказал, что Ленчик в Париже и вернется с деньгами.

– А Козираги из Парижа не звонил?

– Куда бы он мог позвонить? У меня ведь нет телефона. К тому же я не думаю, чтобы он мог себе это позволить. Его задача: заработать как можно больше денег. Жизнь в Париже ведь тоже чего-то стоит. Даже жизнь клошара.

– Прийдется тебе ехать в Париж, – повернулся ко мне Голдблюм.

Я уже и сам сообразил. Париж! Ей-богу, я не имел ничего против.

– У вас имеется фотография Козираги? – спросил я у Черемухина.

– Нет, только картины, они в другой комнате.

– Среди них есть автопортрет?

– По-моему, есть картина с таким названием. Но ведь он – абстракционист… Хотя «Портрет инженера Ерофеева» – тоже его работа.

– Принесите «Автопортрет», – распорядился я.

– Показать могу, но отдать – нет. Он же мне не принадлежит.

– Законно, – процедил сквозь зубы Голдблюм.

– Хорошо, покажите.

Он поднялся из кресла и исчез. Из открытой двери послышался кашель. Минут через пять он появился со свернутым в трубочку холстом.

– Пожалуйста.

На холсте были изображены несколько разноцветных треугольников и что-то, похожее на паука.

– Все ясно, – проговорил я.

– Я же предупреждал.

– А почему картину Веньковецкому вы сдали от своего имени?

– Это на случай, если бы она была продана. Узнай об этом Шидловский, он бы отобрал все деньги. А ему нужно было на что-то жить, ведь я не в состоянии содержать его. Когда он уезжал в Париж, у него в кармане было восемнадцать марок. Еще у него была бумага и краски. Он мог рассчитывать только на попутную машину, и, честно говоря, я был уверен, что он вернется. Но он не вернулся.

– Только подумать, – простонал Голдблюм. – Его ждут миллионы и миллионы, а он отправляется в путь с восемнадцатью марками в кармане.

– Ну, господа призраки, в Париж!

Сказав это, я поднялся с чемоданом в одной руке, кейсом – в другой, и вышел из номера. Свою машину я оставил на платной автостоянке. Возле парадного подъезда меня поджидал роллс-ройс.

– К Голдблюму, – скомандовал я.

Мы договорились, что перед отбытием я должен получить последние наставления.

Голдблюм, как обычно, что-то наговаривал на диктофон. На сей раз – на английском языке. Продолжая свое занятие, он ткнул пальцем в кресло. Потом палец постучал меня по колену и вытянулся в направлении письменного стола. Там лежали подробная карта Парижа и несколько путеводителей.

– Можешь взять это с собой.

Я сложил материалы в кейс, и, не будучи в состоянии остановить поток красноречия босса, попытался по крайней мере понять, о чем идет речь. Мне это не удалось. По моим представлениям, у Голдблюма было ужасное английское произношение.

Наконец, он закончил и уставился на меня.

– Готов?

– В Париж – всегда готов, – отрапортовал я.

– Да, необыкновенный город… – На лице Голдблюма появилось сентиментальное выражение. – Первый раз я там побывал, когда мне только исполнилось девятнадцать. Было это в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году. И первое впечатление знаешь какое? Второй Ленинград. Только значительно позже я начал по-настоящему его понимать. Вот так-то, мой мальчик.

– Где посоветуете остановиться?

Он пожал плечами.

– Не знаю, выбирай сам. Я оплачу любой трехзвездочный отель.

– Можно отправляться?

– Погоди… – Он внимательно посмотрел на меня. – Как ты собираешься его искать?

– Пойду на Монмартр, послоняюсь. Почти наверняка он там.

– А если нет?

– Ну, что-нибудь придумаю. Смотря по обстоятельствам.

– Гм… Наверное, нужно еще раз сходить к Черемухину, составить как можно более подробный словесный портрет. А то эти цветные треугольники, мягко говоря…

– Я и сам об этом подумывал. И не только словесный портрет, нужно втянуть из него все, что представится возможным. А потом уж – Париж!

– Действуй, мой мальчик!

Роллс-ройс занял уже привычное для него место в подворотне рядом с турецкой прачечной. Я сообщил шоферу, что буду отсутствовать минут пятнадцать-двадцать, и начал восхождение.

На площадке четвертого этажа стоял огромный негр и своими большущими, на выкате, глазами смотрел на меня.

– Ха-ха! – произнес он гортанно.

Мне сделалось не по себе. Нащупав вспотевшими пальцами свой газовый пистолет, я – бочком-бочком – протиснулся мимо него.

Негр нехорошо улыбнулся, еще раз издал: «ха-ха!» и направился вниз. Послышался такой топот, будто спускался слон.

«Ария „Ха-ха!“ из оперы „Непризнанный гений“», почему-то подумалось мне.

Дверь в квартиру Черемухина висела на одной петле. Я осторожно заглянул внутрь, но ничего настораживающего не увидел. Резиновые сапоги все так же стояли на тумбочке для обуви. Я подошел к ним и запустил руку сначала в один сапог, затем в другой. Газовый баллончик отсутствовал. Здесь из комнаты послышался кашель.

– Это Крайский, – громко проговорил я и вошел.

Над Черемухиным основательно поработали. Вся левая сторона его лица представляла собой месиво и по цвету мало чем отличалась от лилового халата. Правая сторона пострадала меньше, однако и по ней словно провели куриной ножкой, оставив несколько глубоких параллельных царапин.

– Привет, – бодро проговорил я.

– Вы с ним не встретились? – поинтересовался Черемухин безо всяких вступлений.

– Отчего же не встретились? Очень милый марабу.

– Это и есть Абу Бабу.

– Я уже догадался. Что он хотел?

– Он следил за мной и видел, как вы приезжали в прошлый раз. Его заинтересовал роллс-ройс. Пришлось выложить ему все.

– Понятно… А на каком языке вы общались?

– На русском. Когда-то он учился в университете имени Патриса Лумумбы.

– Ничего себе, дикарь! Ну и как вы считаете, что теперь предпримет Шидловский?

– Я думаю, постарается заграбастать Козираги в свои лапы.

– М-да, ситуация усложняется.

– Пришла беда, откуда не ждали, – проговорил Черемухин.

– Что? – Я весь внутренне сжался. – Что вы сказали?

– Между прочим, любимая фраза Ленчика. Последнее время он часто ее повторял…

– Мне кажется, вы – честный человек, – сказал мне Черемухин на прощание. Мы с ним проговорили около часа, он выложил все, что знал, а я дал ему еще пятьсот марок. На свой страх и риск. Уж очень больно было на него смотреть.

– Спасибо, – отозвался я.

– Знаете, возьмите картины на сохранение, а то мало ли что.

Он отправился в другую комнату и вернулся с большим рулоном в руках. Я дал ему телефон Голдблюма. На всякий случай.

Стоило видеть, как Голдблюм дрожащими руками разворачивает полотна.

– Да, это несомненно он, – словно зомби приговаривал при этом босс, – несомненно он… – Потом посмотрел на меня. – Можешь остановиться в четырехзвездочной гостинице, мой мальчик. Но помни, ты должен опередить Шидловского! Опередить этого Абу Бабу! Во что бы то ни стало!

Я выбрал небольшую гостиницу под названием «Сент-Шарль». Номер на первом этаже без балкона. До площади Италии – минут семь ходьбы.

Я прибыл в Париж около двенадцати ночи. Город еще был залит огнями, желтой стрелой вонзалась в небо Эйфелева башня. «И у ног твоих весь пламенный Париж», вспомнилось мне. Таксист промчался по Елисейским полям, потом по бульвару Распай. У входа в гостиницу я на какое-то время задержался и вдохнул прохладного ночного воздуха. «Я в Париже!» Не верилось в реальность происходящего.

В номере я первым делом поднял жалюзи и распахнул окно. Комната наполнилась обрывками французской речи. Включил телевизор. Пел Шарль Азнавур. Шарль Азнавур пел в гостинице «Сент-Шарль». Его сменил Жильбер Беко. Того – Джо Дассен…

На следующее утро мне захотелось купить себе что-нибудь в память о Париже. Я зашел в небольшой магазинчик на улице Гобеленов и приобрел берет. Он был темно-серым, из роскошной ткани и стоил целое состояние. И все же я его купил.

В обнове я и отправился на Монмартр.

Я выбрался из метро, прошел по узкой улочке, сплошь занятой магазинчиками дешевой одежды, и поднялся вверх на фуникулере. Откровенно говоря, я ожидал, что художники начнут попадаться уже рядом с Сакрэ Кер. Но на церковных ступенях обнаружил лишь негров, торговавших искусственными голубями. Они пускали их в воздух и голуби довольно неплохо летали. Возле самого собора расположился экзотического вида шарманщик. Туристы бросали ему монетки и проходили внутрь.

Я обошел Сакрэ Кер и побродил по кривым улочкам. И, наконец, вышел на небольшую уютную площадь, облюбованную художниками. Ко мне тут же бросились несколько из них, предлагая свои услуги. Я сказал: «Но», и принялся изучать обстановку.

Все художники делились на две основные группы: те, кто ходил с небольшими планшетами в руках, выискивая заказчиков, и те, кто расположился стационарно, расставив образцы своих работ, и предлагал потенциальным заказчикам присесть на маленький стульчик.

Если честно, я был разочарован. В Москве на Арбате сидели интересные ребята, а здесь обитали в основном халтурщики. В Париже! На Монмартре! К тому же цены тут были фантастические! Зато появилась надежда, что Козираги я выявлю без особых хлопот, и не столько по описанию, сколько по манере письма. Уж его-то техника отличалась богатством по сравнению с безликой техникой местных мазил. Судя по «Инженеру Ерофееву».

Я принялся шарить глазами по портретам, однако ничего обнадеживающего не обнаружил. Перешел на противоположную сторону и обмер. С одного из портретов на меня глядел не кто иной, как… берлинский детектив Мюнхаузен. Впрочем, смотрел – пожалуй, не то слово. Нагло пялился. Его рыжая шевелюра была выписана особенно любовно на фоне виднеющегося вдали Сакре Кер.

Я еще раз настороженно огляделся, однако живого Мюнхаузена поблизости не было. Тогда я принялся за художника, сидящего рядом. При этом пришлось раз десять ткнуть в портрет указательным пальцем, прежде чем до него дошло, что именно меня интересует. Из его ответа я понял не больше, чем он из моего вопроса. А именно, два слова: monsieur[14] и Allemagne[15]. В отчаянии художник перешел на мимику, и сразу же стало ясно, что «месье из Германии отказался платить». На художнике был такой же берет, как и у меня. Возможно, он тоже приобрел его на улице Гобеленов.

Я еще раз ткнул в портрет пальцем и проговорил:

– Барон Мюнхаузен.

Однако француз не понял, что я хочу этим сказать.

Я посидел на террасе за белым пластмассовым столиком, попивая кофе. Небо было синее и краски вокруг сочные. Не то, что на портретах обитающих вокруг мазил. Однако, нужно было форсировать поиски Козираги. Появление на горизонте Мюнхаузена не сделало меня счастливее.

Я вновь принялся бродить вдоль рядов, но если и достиг какого-то положительного результата, то только в том, что не обнаружил нигде портрета Абу Бабу. Пришлось пойти на крайние меры. Я извлек из кармана разговорник и тараном двинулся на мазил.

– Russe peintre[16]… – твердил я, для солидности добавляя: – Интерпол. Je cherche russe peintre[17]… Интерпол.

Мазилы всполошились, беспокойно завертели головами. Те, кто ходил с планшетами, разбежались в разные стороны.

Наконец, меня взял за плечо пожилой мужчина с длинной черной бородой. Отвел в сторону.

– Если ваш приятель и был здесь, то местная братия его уже давно отшила, – проговорил он на чистом русском. – Они это умеют.

– Но где же тогда его искать? – в отчаянии пролепетал я. – Мне точно известно, что он в Париже.

– Ну, не знаю, не знаю… Где-нибудь в более спокойном месте, и не таком денежном.

Дойдя по бульвару Сен-Жермен до Сен-Жермен-де-Прэ, я остановился. Бесцельное гулянье по Парижу начинало действовать мне на нервы. В третий раз набрал номер Изабель Демонжо[18] – своей единственной парижской знакомой, – но подключился вновь автоответчик. Он что-то ласково и нежно ворковал по-французски. Я бросил трубку.

Итак, Мюнхаузен в Париже. Я старался избегать мыслей о том, каким образом это произошло. Потому что вывод напрашивался один: он снова – и достаточно эффективно – сел мне на хвост. Увидев, как я уезжаю на парижском поезде, дал денег и номер своего радиотелефона проводнику, а сам вылетел самолетом. Впрочем, он мог подкупить и Черемухина. Ведь Голдблюм так торопился залучить того в свои объятия, что мы мчались на роллс-ройсе ни от кого не хоронясь. Скорее всего так и было, поскольку Мюнхаузен оказался на Монмартре даже раньше меня.

Учитывая обстоятельство, что Абу Бабу также удалось выколотить из Черемухина нужную информацию, можно было предположить, что и он не замедлит сюда явиться. Да, собирается хорошая «компаньеро».

Я возвратился в гостиницу, чтобы проиграть ситуацию с фантомами.

– Сейчас главная задача: наметить принципиальную схему поисков Козираги, – пыхтя трубкой, проговорил Тролль. – Конечно, в Париже найдется много мест, где художники пытаются заработать себе на пропитание, но придется обойти их все.

– А если он вообще не добрался до Парижа, – возразил я. – У него всего-то было восемнадцать немецких марок, на такие деньги не разбежишься.

– Тогда, где он? – покачал головой Тролль. – В Берлине-то его нет.

– Тоже не факт. Да, он не вернулся к Черемухину, но это еще не означает, что он исчез из Берлина. Он мог просто создать видимость, чтобы Шидловский и K° оставили его в покое.

– Черемухин ведь говорил, что в Берлине ему больше негде остановиться.

– В Париже ему тоже негде остановиться.

– Однако, где-то же он есть, – вступила в разговор Малышка.

– Согласен, – я чмокнул ее в щечку.

На сей раз она пахла морем и Багамскими островами.

Тролль недовольно поморщился.

– И, коль скоро, мы уже здесь, имеет смысл попытаться начать поиски в Париже, – продолжала Малышка.

– Согласен. – Еще один поцелуй в щеку.

– А я, между прочим, с этого и начинал, – обиженно произнес Тролль. – Нужно обойти все места, где художники предлагают свои услуги туристам.

– Есть и альтернативная возможность, – возразила Малышка. – Мне кажется, что проще обойти места, где, предположительно, он бы мог остановиться на ночь.

– Но это – весь Париж, – развел руками Троль.

– Не совсем. К примеру, в «Савое» его искать не стоит. Можно оставить в покое и другие гостиницы любого ранга, поскольку больше или меньше, но платить нужно везде. А ему и без того требуется собрать довольно-таки круглую сумму.

– А где можно ночевать бесплатно? – поинтересовался Тролль. – В мусорном баке? Может Мише стоит устроиться на работу клошаром, и по ночам перебирать отбросы в поисках нашего гения?

– Помнится, Черемухин говорил, что Козираги захватил с собой спальный мешок…

– Да, говорил, – подтвердил я.

– Ну, вот… Если не выбираться каждый день из Парижа, а на это ведь тоже нужны деньги, он может ночевать лишь в одном из парков, там его и стоит искать.

– М-м-м… – звучало это не совсем убедительно. – А что ты скажешь по поводу набережных?

– Набережные здесь не такие уютные. К тому же по ночам возле воды прохладно.

– Миша, не слушай ее, – воскликнул Тролль.

– Нет, почему же… – Я задумчиво потер рукой подбородок. – Между прочим, можно попытаться объединить ваши предложения. Ведь в парках, по крайней мере в некоторых из них, художники тоже предлагают свои услуги.

– Но есть и более интересные места, – возразил Тролль.

– Да, к примеру, Монмартр. Подобные точки местные мазилы держат плотно в своих руках. И хорошо, если Мюнхаузен еще до этого не додумался.

– А Абу Бабу до этого вообще никогда не додумается.

– Не нужно недооценивать Абу Бабу.

– Ну, да, – ехидно заметил Тролль, – он ведь учился в университете имени Патриса Лумумбы…

Поздно вечером я попытался еще раз дозвониться до Изабель. Все тот же результат. Тогда я, наконец, догадался оставить для нее сообщение. Дождавшись, когда автоответчик проворкует свой текст, я рассказал, что нахожусь сейчас в Париже и сообщил свои координаты. Рано утром в моем номере зазвонил телефон.

– Алло, Миша?

Голос принадлежал ей.

– Ты где пропадаешь? – спросонья прокричал я.

– Я сейчас в Тулоне, никак не могу отсюда вырваться.

– И сколько ты там еще намереваешься пробыть?

– Один Б-г знает. Чем я могу тебе помочь?

Я вкратце описал ситуацию. Сказал, что должен разыскать русского художника, обитающего где-то в Париже.

– Да, нелегкая задачка… – Она помолчала. – Деньги тебе зря не платят.

– Именно, – согласился я.

– Попробуй посетить… – она назвала несколько наиболее вероятных мест, и я зафиксировал их на листе бумаги с фирменным штампом «Сент-Шарль».

– И все же… Мы увидимся?

– Не знаю, дорогой. Целую.

Она повесила трубку.

– Ну вот, получил хоть какую-то информацию, – извиняющимся тоном проговорил я, глядя на Малышку.

С непроницаемым видом та заглянула в список.

– Центр Жоржа Помпиду, – прочла она. – Но ведь там нет парка!

– Откуда ты знаешь?

– Я изучила всю карту Парижа.

– Я тоже, – не преминул вставить Тролль.

– Мне бы ваши способности, – завистливо вздохнул я.

– А зачем? – возразил Тролль. – Мы ведь, в конечном итоге, это тоже ты. И мы всегда к твоим услугам.

Я посетил центр Жоржа Помпиду. Рядом обреталось несколько художников, однако Леонида Козираги среди них не было. Один ноль в пользу Малышки. И в пользу Мюнхаузена.

Затем я побывал в нескольких парках, но тоже безрезультатно. Я постоянно, оглядывался по сторонам, однако рыжей шевелюры нигде видно не было. Это внушало беспокойство. Возможно, Мюнхаузен уже достиг цели?

Наконец, в небольшом парке неподалеку от музея д'Орсэ мне, вроде бы, улыбнулась удача. Часть парка была отгорожена: повсюду велись ремонтные работы. Оставался лишь узкий проход. И вот в этом проходе, совсем уж в маленьком закутке, сидел патлатый мазила в драных джинсах и предлагал свои услуги. Портреты, выставленные им в качестве образцов, выглядели достаточно убого, зато привлекало внимание сидение, на которое он взгромоздился: обыкновенное велосипедное седло, прикрученное к треноге. У мазилы был тонкий голос и с десяток сережек в одном из ушей.

Поняв, что меня интересует, он сразу же оживился, вскочил с места и затараторил.

Я сказал:

– Je ne parle pas francais[19].

И развел руками.

Тогда он схватил один из своих чистых листов, намалевал на нем огромные цифры «15–00» и ткнул пальцем в землю.

– В три часа дня он придет сюда? – уточнил я по-русски.

– Oui[20], – отозвался он и вновь прыгнул в седло.

– Вы в этом уверены? – Я испытывающе посмотрел на него.

– Si[21].

Я взглянул на часы. Было без пятнадцати два.

– Если он действительно придет сюда, вы получите сто франков, – пообещал я и показал ему купюру.

Он протянул руку, но я отрицательно покачал головой и кивнул в направлении листа бумаги с цифрами «15–00».

Это дополнение его слегка разочаровало, однако он все же улыбнулся.

– Merci bien[22]!

Оставшееся до трех часов время я решил использовать, чтобы перекусить. В одном из ближайших бистро заказал омлет, копченые колбаски, пиво и принялся обдумывать, что скажу Козираги.

«Повсюду рыщет свора галерейщиков, желающих представлять ваши интересы. Однако я отведу вас к лучшему из них, господину Голдблюму из Соединенных Штатов Америки. Так что с этой минуты можете считать себя миллионером. Или даже – мультимиллионером. А о Шидловском забудьте, все это – пустое, мамочка моя…»

Готовую тираду я посвятил Голдблюму и без пятнадцати три уже был на месте. Завидев меня, мазила покинул седло и протянул записку. Едва сдерживая волнение, я развернул ее и прочел: «Поезжайте в Лувр, возьмите автогида и в 17–00 стойте у Моны Лизы. Л. Козираги.»

– Это все? – удивленно проговорил я и добавил почему-то по-английски: – That's all?

– Oui, – он закивал.

– Он приходил сюда в течение этого часа?

– Oui.

– Почему он меня не дождался?

– Oui.

– А! – Я в отчаянии махнул рукой.

Нужно было сидеть здесь и ждать! А не ходить по бистро! Я принялся выяснять у мазилы, что значит «автогид», но тут же понял всю тщетность этой затеи. Интересно, говорит ли по-французски Мюнхаузен?

Я посмотрел на часы и бросился к метро. Неизвестно, сколько займет ожидание в очереди у Лувра. Уже оказавшись в вагоне, я вспомнил, что не дал мазиле ни сантима.

Стояние в очереди у музея заняло около сорока минут. Все это время я ломал себе голову над смыслом слов «взять автогида». Робот, что ли, это такой, который сопровождает тебя по музею?

Наконец, я спустился по эскалатору в огромное фойе и остановился в нерешительности.

Входов в музей было несколько, и располагались они с разных сторон от гудящего, словно улей, заполненного народом зала. Посреди стояла мебель, напоминающая барменскую стойку, над которой завис гигантский куб с жирной буквой i на всех гранях. Я пробрался туда и ухватил справочную брошюрку с немецким флагом: иностранный язык, который я знал наиболее хорошо. Пожилой мужчина, восседающий по ту сторону, заметив мое состояние, скользнул взглядом по немецкому флагу и обратился ко мне:

– Месье из Германии?

Я утвердительно кивнул.

Тогда он заговорил по-немецки:

– Быть может, возьмете автогида? Очень полезная вещь у нас в музее. Всего двадцать франков.

Если бы не разделяющая нас стойка, я бы наверняка вцепился в него.

– О, да, да! – возбужденно воскликнул я.

Перед ним лежала груда телефонных трубок, напоминающих радиотелефоны, только более вытянутых и увесистых. Он выбрал одну из тех, на которых красовался немецкий флаг. Чтобы ею воспользоваться, достаточно подойти к вызывающей любопытство картине, набрать нужный код и поднести трубку к уху. До гениальности просто. Я расплатился, отошел в сторону и принялся изучать брошюру.

Входов в музей было три и вели они в помещения, никак не сообщающиеся друг с другом. Одно из них называлось «Denon», другое – «Sully», третье – «Richelieu». Для того, чтобы попасть, скажем, из «Sully» в «Richelieu» требовалось вернуться сначала назад в фойе. Дабы не морочить себе голову, я приобрел универсальный билет.

«Мона Лиза» находилась на первом этаже в помещениях «Denon». Найти ее не составляло труда, поскольку основной поток посетителей двигался именно в ту сторону. У меня оставалось еще немного времени, и я внимательно рассмотрел знаменитый шедевр. Почему Козираги выбрал это место? Хотел заполнить пробел в моем эстетическом воспитании?

Ровно в 17–00 я включил автогид и набрал нужный код. Женский голос на стерильном немецком языке принялся знакомить меня с краткой биографией Леонардо да Винчи и историей создания «Моны Лизы». Это было любопытно. Подчиняемый воле голоса, я обращал внимание то на одну деталь, то на другую, но вдруг лекция оказалась прервана на полуслове.

– Привет, – сказал по-русски слегка хрипловатый голос. – Меня зовут Козираги. Не пытайся ответить, трубка не предназначена для двусторонней связи. Если хочешь встретиться, тебе придется совершить небольшое путешествие по Лувру. Не удивляйся, за мной идет настоящая охота, и я просто вынужден быть осторожным.

– О'кэй, – сказал я и осекся.

– Возвращайся в фойе, – приказал голос.

Руководимый Козираги, я перебрался из «Denon» в «Sully», долго бродил среди различных скульптур и, наконец, спустился по лифту в так называемый партер: совершенно изолированную от других помещений небольшую часть музея, в которой только благодаря лифту и можно было оказаться. Посетителей здесь практически не было. Пробравшись мимо экспозиции творчества этрусков, я достиг зала античных греков. Голос замолк в тот момент, когда я оказался рядом с огромной белой скульптурой кентавра. Между кентавром и ступенями лестницы лежал Дитер Мюнхаузен с перерезанным горлом. Нож валялся рядом: небольшой красный ножик с эмблемой фирмы «Мерседес». Такие продаются во всех уголках Германии.

Обуреваемый животным страхом, я ринулся прочь. Прыгнул в лифт и, когда двери закрывались, успел заметить полицейских, выскочивших из соседней кабины.

С перепугу я забрался на второй этаж и долго бродил в залах французской живописи. Сердце оглушительно колотилось. Я не в состоянии был дать разумную оценку событий, да и вообще был не в состоянии думать. А тут еще натолкнулся на очень странного служителя музея. Казалось, он внимательно за мной наблюдает. К тому же в его облике было что-то настораживающее. Впрочем, в тот момент я не мог доверяться своим ощущениям. И потом, за другими он наблюдал так же внимательно, как и за мной.

В одном из залов на полу сидели несколько детей и что-то старательно срисовывали с висящей напротив картины. Одна симпатичная девочка-мулатка даже высунула от усердия язык.

Наконец, с грехом пополам взяв себя в руки, я устремился прочь из Лувра. Вернул пожилому месье злосчастного автогида и отправился вверх на эскалаторе. Наверху, в стеклянном треугольнике входа, стояло несколько полицейских, внимательно разглядывавших всех кто покидает здание. К счастью, меня не тронули.

Неизвестный, управлявший мною с помощью автогида, а был это, как теперь стало ясно, безусловно не Козираги, очевидно рассчитывал, что полиция схватит меня на месте преступления. Видно, с его точки зрения, я являлся тютей, не способным проявить подобную прыть и столь молниеносно покинуть партер. Операция была проведена на удивление профессионально. Бедный Мюнхаузен!

Немного придя в себя, я решил вернуться к коварному мазиле, выломать в заборе, отделявшем ремонтируемую часть парка, дрын и с его помощью выяснить отношения.

Однако задуманное не было доведено до конца. Я уже приблизился к забору и наметил соответствующую случаю палку, когда неожиданно заметил Абу Бабу в компании модно одетого парня. Они двигались по парку в направлении выхода. У парня в руке был радиотелефон. На некотором расстоянии я последовал за ними. Впрочем, слежка не получилась долгой. Покинув парк, они уселись в новенький БМВ цвета мокрого асфальта и тут же сорвались с места. Машина имела берлинские номера.

Значит это, все-таки, Абу Бабу! Сделал Мюнхаузену «ха-ха!» А спутник его, очевидно, – Шидловский.

Я решил не возвращаться сегодня к мазиле. Дрын дрыном, но объясниться с ним я все равно не смогу. Вместо этого, я позвонил Изабель – утром я записал номер ее телефона в Тулоне – и упросил, чтобы она все же приехала. Вопрос жизни и смерти, в прямом смысле слова. Конечно, я мог бы обратиться за помощью к Лили Лидок и получить под начало пару-тройку боевиков и в придачу переводчика, но это бы заняло слишком много времени, а оно, как говорится, не ждет. Мы договорились, что завтра в двенадцать Изабель заедет за мной.

Вечером мне захотелось прогуляться по набережной Орфевр. Может, стены криминальной полиции и тень комиссара Мегрэ вдохновят на какую-нибудь удивительную идею.

Глядя с набережной на Сену, я пытался воссоздать цельную картину происшедших сегодня событий. По реке двигались пароходики, залитые огнями. Мощными прожекторами они шарили по фасадам возвышающихся над рекой зданий. С палуб доносились музыка и смех.

…Очевидно, Абу Бабу с Шидловским также прибыли в Париж на поиски незадачливого гения Козираги. Каким-то образом в процессе своих поисков они натолкнулись на Мюнхаузена. К тому же они знали, что я тоже здесь. И они задумали дьявольскую операцию. Подкупили в разных местах нескольких художников – в частности, мазилу с велосипедным седлом – и оставили им соответствующие указания и свой телефонный номер. Видимо, первым клюнул на удочку Мюнхаузен, это меня и спасло. В противном случае мы бы с ним поменялись местами. Не знаю уж как, они получили ориентировку по Лувру, мало того, непостижимым образом умудрились решить техническую головоломку с автогидами. Несомненно лишь, что связь с Мюнхаузеном тоже осуществлялась с помощью автогида. Сопровождаемый подробными инструкциями, он выбрался, наконец, к кентавру, где его поджидала смерть. Но кентавр здесь, разумеется, ни при чем. Просто Абу Бабу исполнил арию «Ха-ха!», после чего дал сигнал Шидловскому. А тот в это время уже вел меня. Не ожидали они лишь одного: что я сбегу оттуда так оперативно.

Безусловно, в данной версии имелись огрехи. Каким, образом, к примеру, им удалось так быстро изучить галереи огромного Лувра. И уж совсем необъяснимыми с технической точки зрения являлись эти манипуляции с автогидом.

Ладно, утро вечера мудренее. Вздохнув, я отправился в отель.

Изабель опоздала на пол часа. К тому моменту, когда она появилась, я был уже одет, готов к выходу и нетерпеливо прохаживался по комнате. Рано утром я позвонил Голдблюму и подробно описал ему происшедшее. Тот пришел в неописуемую ярость. Потребовалось приложить немало усилий, чтобы внушить ему, что игра-то еще не проиграна. Ведь Козираги Шидловский еще не нашел, иначе зачем было устраивать весь этот кровавый спектакль? В дополнение я попросил его предпринять кое-какие шаги, чего он поначалу делать не хотел, но все же мне удалось убедить его, что это – железная необходимость.

…Видимо, французский город Тулон влиял на женщин положительно. По крайней мере мадемуазель Демонжо выглядела посвежевшей. И можете представить себе мое состояние, если я признаюсь, что даже не попытался задержаться с ней в номере.

С Изабель мы прямым ходом направились на встречу с мазилой. Однако в парке я пустил ее вперед, предварительно описав внешность Абу Бабу и Шидловского. Она вернулась и сообщила, что путь свободен.

Увидев меня, мазила улыбнулся как старому знакомому, и что-то залопотал.

– Что он говорит? – поинтересовался я у Изабель.

– Выражает радость по поводу того, что ты оказался честным человеком и принес сто франков, которые забыл оставить вчера.

– Ага! – Я почесал нос, обдумывая, с чего лучше начать. – Прежде, чем заплатить, мне бы хотелось выяснить, сколько он получил уже с господ, передавших для меня вчера записку.

Выслушав Изабель, мазила отрицательно покачал головой.

– Те господа сказали, что заплатишь ты. – Изабель улыбнулась. – По-моему, редкая наглость со стороны господ, – добавила она от себя.

– Ты думаешь, он говорит правду?

– Несомненно.

– А на каком языке они общались?

– Он говорит, что негр хорошо владеет французским. По-моему, он из Сомали?

– Да.

– Тогда ничего удивительного. Ведь большинство жителей Сомали знают французский.

Тут мне в голову пришла одна мысль.

– Прежде чем заплатить, я желал бы получить номер радиотелефона, который те двое оставили ему.

Между Изабель и мазилой завязался довольно продолжительный диалог.

– Он не возражает, – сообщила, наконец, Изабель, – однако настаивает на том, чтобы ты заплатил вперед. И не сто франков, как вы договаривались вчера, а двести.

Я мрачно посмотрел на него.

– Ничто нас в жизни не может вышибить из седла, – проговорил я и отсчитал деньги.

Взамен он протянул мне бумажку с телефоном.

Я пригласил Изабель в ресторан. Мы уже заканчивали трапезу, когда меня осенило.

– Сейчас мы с тобой отправимся в Лувр, – сообщил я.

– С удовольствием. А зачем?

– Появилась одна идея.

Оказавшись в фойе Лувра, я уверенно направился в «Sully». Однако не стал спускаться к кентавру, а, напротив, поднялся на второй этаж.

Вчерашний служитель был на месте. Наконец, до меня дошло, что насторожило меня в нем – цвет кожи. Он был точно такого же оттенка, как у Абу Бабу. К тому же не покидало ощущение, что когда я вчера стоял напротив «Моны Лизы» на первом этаже в «Dеnon», он тоже был там.

Я постарался не попадаться ему на глаза. Лишь показал издали Изабель и попросил навести о нем необходимые справки.

– Ну, не знаю, получится ли, – уклончиво произнесла Изабель.

Однако я продолжал настаивать, и она направилась к маленькой курчавой девчушке, дежурившей с противоположной стороны. Через несколько минут она вернулась.

– Ты прав, – сказала она. – Он тоже родом из Сомали и зовут его Антуан Бабу. (Она сделала ударение на последнем слоге.)

– Тогда все ясно, – произнес я. – Понятно, кто помог им управлять автогидом. Пойдем отсюда, пока он нас не заметил.

Идея была такова: позвонить Шидловскому по радиотелефону якобы от имени мазилы (Изабель выяснила, что зовут того Анри) и сообщить, что Козираги сейчас обитает…

– Где? – попросил я Изабель подсказать подходящее место.

– Ну, можно сказать – в Версале, на дворцовой площади.

– Хорошо… И что он появляется там ежедневно в десять утра. А когда они туда явятся, позвонишь в полицию и сообщишь, что они имеют непосредственное отношение к убийству в Лувре и укажешь на родственную связь между Абу Бабу и Антуаном Бабу.

– И тем самым?

– И тем самым нам удастся посодействовать свершению правосудия, а заодно освободиться от последнего конкурента. С другим конкурентом они и без нас расправились.

– Понятно. Только лучше будет, если позвонит сам Анри. Конечно, придется дать ему еще немного денег, однако…

Я с ней согласился.

Анри был на своем посту. Если бы Ирвинг Стоун написал книгу не о Джеке Лондоне, а об Анри, в название не пришлось бы вносить существенных корректировок: «Художник в седле.» Правда, мы были вынуждены немного подождать: он старательно вырисовывал веснушчатую девчушку, рядом с которой возвышалась высокая, как каланча, маман. Портрет вышел не Б-г весть каким удачным, но маман расплатилась безоговорочно. Они заговорили между собой, и выяснилось, что они откуда-то из Скандинавии: то ли датчанки, то ли норвежки. С меньшей степенью вероятности – шведки. Наконец, они ушли.

От новой возможности подзаработать Анри, разумеется, отказываться не стал. Поначалу он запросил триста франков, но сошлись на двухстах. Он тут же позвонил Шидловскому и сообщил, что получил интересующие их сведения и ждет их.

– А почему было не сказать прямо по телефону? – поинтересовался я.

Анри перещупал по очереди все маленькие сережки на мочке своего уха и затем произнес:

– Пусть сначала заплатят.

Видимо, он вошел во вкус. Хотя, нужно отметить, что так, безусловно, все выглядело значительно правдоподобнее. Не стал бы никто бесплатно расставаться с подобной информацией.

– Я и так собирался им звонить, – сообщил Анри.

– Зачем? – удивился я.

– А я действительно кое-что раскопал. Не подоспей вы вовремя, я бы все выложил им. А так могу вам продать информацию. Еще тысяча франков.

Остановились на пятистах.

– Один знакомый художник сказал мне, что какой-то русский работал рядом с ним в парке рядом с музеем Кино.

– Ты знаешь, где это? – поинтересовался я у Изабель.

Она утвердительно кивнула:

– Конечно.

– А как зовут художника?

– Бертран Шевалье.

Все же сначала мы дождались приезда Шидловского и Абу Бабу и убедились, что все прошло гладко. Анри получил очередную порцию денег, по-видимому, даже не подозревая, чем он при этом рискует, и наши противники удалились довольные. А мы помчались к музею Кино.

– Бертран Шевалье? – проговорила Изабель, обращаясь к молодому парню с такими же, как и у Анри сережками в ухе. Однако тот отрицательно замотал головой и указал на другого художника, расположившегося рядом с фонтаном.

– Бертран Шевалье?

Тот с испугом посмотрел на нас.

– Oui.

Изабель сослалась на его приятеля Анри и принялась задавать вопросы. Очевидно, чары мадемуазель Демонжо подействовали на беднягу, поскольку он даже не стал требовать денег. Впрочем, он не сказал ничего особенно интересного.

Да, какой-то русский художник по имени Лион действительно работал здесь с недельку. Но вот уже третий день как он не появляется. Была ли фамилия художника Козираги? Нет, фамилии он не знает, но может нарисовать, как тот выглядел.

Уверенными движениями, в несколько штрихов, он набросал на бумаге портрет.

– Похож? – обратилась ко мне Изабель.

– А черт его знает. – Я повертел рисунок в руках. – Ладно, выясним… Послушай, я хочу заказать Бертрану твой портрет, он здорово работает.

– Не сочиняй, – отмахнулась она. – Ты не такой богатый.

– Причем здесь я? – Последовал широкий жест рукой. – Голдблюм заплатит. Ты ведь не обязана помогать ему бесплатно.

На прощание я попросил Бертрана Шевалье позвонить мне в «Сент-Шарль», если русский Лион снова объявится. В гостинице я факсом отправил полученный у него рисунок Голдблюму. Через час от того последовал ответ: Черемухин без труда опознал на рисунке Козираги.

Ночью я спал плохо. Постоянно ворочался с боку на бок. Стоило задремать, как тут же мерещился Абу Бабу с ножичком в руках, и я в холодном поту просыпался. Хорошо еще, что Изабель у меня не осталась.

На следующее утро без пятнадцати десять мы с Изабель подкатили к автобусной площадке возле версальского дворца. Здесь также, как и на Монмартре, околачивалось много негров, только продавали они преимущественно не искусственных голубей, а проспекты с видами Парижа.

Десять часов ровно: Абу Бабу и Шидловского нет.

Половина одиннадцатого: их нет.

У Изабель была «Симка» белого цвета. Мы отъехали в сторону, и я решил пойти на разведку. Дело в том, что дворец имел площадку не только с внешней стороны, но и с внутренней. Возможно, они шастают где-то там.

На всякий случай я надел темные очки и нахлобучил на голову берет, хотя погода была теплая. Медленно продвигаясь вперед, я нырял в одну экскурсионную группу за другой, и, наконец, достиг внутреннего двора. Здесь их тоже не было.

Я оперся о парапет. Фонтаны не работали. Центральная аллея парка уходила вдаль, теряясь в зелени. Я решил немного пройтись. И метров через сто наткнулся на Козираги. Вот тебе и на! Кто бы мог подумать? Тот сидел на каменной скамейке с мольбертом в руках, а рядом красовались два портрета с деформированными головами. Видимо, деформированные головы являлись его фирменным стилем.

– Привет, Лион, – сказал я и уселся рядом.

Он настороженно покосился на меня.

– Есть разговор.

– Вы от Шидловского?

– Боже упаси!

– Но вы знаете, кто он такой?

– К сожалению, да. И его, и Абу Бабу… Кстати! – спохватился я и завертел головой. – Давайте перейдем куда-нибудь в более укромное местечко. В целях безопасности.

Мы отыскали деревянную беседку, увитую плющом, и скрылись внутри. Я вкратце изложил ему суть дела. Естественно, он мне не поверил. Пришлось долго его убеждать. Благо у меня оказался с собой экземпляр «Европы-Центр» с нашим объявлением.

– Я ведь был у каждого из них! – в сердцах воскликнул Козираги. – Но они даже не захотели со мной разговаривать!

– Вы не были у Голдблюма, – уточнил я.

– Да, – согласился он, – не был.

И тут за нашими спинами раздался шорох. Охваченный нехорошим предчувствием, я резко обернулся и лицом к лицу столкнулся с Шидловским и Абу Бабу. Конечно, не стоило удивляться, я ведь даже заплатил деньги, чтобы они оказались сегодня здесь. Неблагодарный Абу Бабу уже занес надо мной ножичек. Я отскочил в сторону.

– Ха-ха! – гортанно произнес Абу Бабу.

– Аба, подожди, – бросил ему Шидловский. С близкого расстояния я разглядел его лучше. Короткие, густые волосы, очень бледная кожа, надменное выражение лица. – А мы было уже подумали, что Анри нам соврал.

– Какой Анри? – заплетающимся языком спросил Козираги.

Абу Бабу подошел к нему и взял за руку.

– Ленчик, не беспокойся, – проговорил Шидловский. – Мы тебя не тронем.

И в этот момент я саданул нервно-паралитическим. Целился я в Абу Бабу, но Козираги стоял рядом, и они оба тут же свалились на землю. Шидловский же находился в стороне и совершенно не пострадал. Поскольку один заряд я израсходовал еще в Берлине на Сыркиных, мощные патроны у меня закончились. Я попробовал достать Шидловского слезоточивым, но не тут-то было. Тот мигом сориентировался, отвернулся и закрыл рукой глаза. Потом ногой ловко выбил у меня револьвер.

Можно было ожидать, что сейчас завяжется драка, но дело ограничилось лишь тем, что каждый схватил Козираги за руку и потянул в свою сторону. При этом в тушу Абу Бабу Шидловский упирался ногой.

Так пыхтели мы минуты две-три, пока в пиджаке у Шидловского не раздался телефонный звонок. Не отпуская Козираги, одной рукой он извлек из кармана аппарат и прохрипел:

– Слушаю.

Я воспользовался ситуацией, чтобы изо всей силы потянуть Козираги на себя. Шидловский дернул в ответ, нас развернуло, и теперь уже я упирался ногой в Абу Бабу.

– Ты уверен? – обескуражено проговорил между тем Шидловский. И через несколько секунд: – Черт побери!!!

Потом он неожиданно бросил Козираги, и я завалился в угол беседки, увлекая гения за собой.

– Бери его, он твой, – процедил Шидловский сквозь зубы. – Этот собака Голдблюм все же откопал настоящего художника. А тебе он, естественно, не заплатит ни шиша. Так что ты тоже пролетел, как фанера над Парижем, – он сделал движение руками, как бы охватывая ими весь Париж, – правда не так сильно, как я.

Пошатываясь, я поднялся на ноги.

– С чего это ты взял?

– Сорока на хвосте принесла. Ну, я пошел.

Он двинулся в направлении главной аллеи.

– Погоди, – остановил я его. – Напиши записку своему марабу, чтобы он не трогал нас, когда очнется.

– Еще чего! Пусть он переломает вам все кости.

С этими словами Шидловский исчез.

Я с опаской покосился на Абу Бабу. Иди знай, кто из них раньше придет в себя. Пришлось накрепко связать тому руки и ноги.

Потом я положил голову Козираги себе на колени.

Я знал, о чем сообщили Шидловскому по телефону. Еще вчера утром я попросил Голдблюма дать во всех газетах объявление, что художник нашелся и с ним уже заключен контракт. Голдблюм не хотел, ведь это было явным надувательством. Однако мне удалось убедить его в том, что это не надувательство, а только небольшое предвосхищение событий.

Я внимательно вгляделся Козираги в лицо. На нем застыла страдальческая гримаса. На лбу проступили капельки пота.

«Пришла беда, откуда не ждали», вспомнилось мне. А что же все-таки он имел в виду? Сам не знаю почему в памяти всплыло все, что мне рассказывал о нем Черемухин…

До начала перестройки Козираги работал в худфонде. Приблизительно раз в году получал крупный заказ по оформлению детского садика или дома отдыха, и денег, заработанных при этом, хватало на весь год. В роскоши, естественно, не купался, зато был предоставлен самому себе, и занимался, чем хотел. Писал картины, стихи. Правда, официальным признанием не пользовался, к выставкам допущен не был, стихи тоже не издавали. Варился в собственном соку. Общался с такими же «отщепенцами», выпадавшими из русла «здоровой социалистической культуры».

Мечтал о дальних путешествиях, объездил всю Среднюю Азию и Дальний Восток. Однако его манили Венесуэла и Южно-Африканская Республика, Таити и Мадагаскар, и тут он уже ничего не мог поделать, этот мир для него был закрыт.

Несколько раз серьезно влюблялся, но жениться так и не довелось: слишком призрачной и эфемерной казалась ему его жизнь. К тому же он был поставлен в такие рамки, когда приходилось выбирать: либо женитьба, либо творчество. Отчаявшись, женщины уходили, в ответ на это рождались стихи, пронзительные как собачий вой.

И вот, наступили новые времена. Сначала робко, а затем все увереннее заговорили в голос те, кто раньше хранил гробовое молчание. Козираги воспрянул духом. Его приняли в Союз художников, позволили участвовать в коллективных выставках и даже организовывать персональные, напечатали в журнале несколько его стихов. Настала эра Свободы.

Первое время Леонид упивался новыми ощущениями. Он частенько появлялся на вернисажах, раздавал автографы, вел переговоры с потенциальными покупателями картин. Сначала это были местные ценители, и заплатить они могли немного. Зато потом в Тамбове появились эмиссары с Запада, и, хотя платили они также крохи с точки зрения международных стандартов, все же в его глазах это были солидные деньги. Козираги завез в свою запущенную квартиру кое-какую мебель, купил новый костюм. Он даже не очень расстроился, когда его худфонд, не выстояв в борьбе за существование в новых условиях, разорился, и он потерял работу.

Однако мода на советских модернистов довольно быстро прошла. Заграничные эмиссары улетучились. Козираги по-прежнему оставался членом Союза художников, имел возможность устраивать выставки, однако жить ему стало не на что. Первое время он еще умудрялся находить заказы по так называемой «оформиловке»[23], но затем конкуренция в этой области настолько усилилась, что выжить смогли только самые опытные, т. е. те, кто подобной деятельностью занимался всю жизнь.

Свобода осталась… Только не на что стало покупать краску и холст.

Леонид запутался в долгах, впал в уныние. Он уже совсем не писал стихов, даже таких пронзительных, как собачий вой. Всепоглощающее недоумение постепенно овладевало им. Как же так!? Ведь всем своим существом он чувствовал, что способен на многое, что он – подлинный, самобытный талант. И талант этот во времена Свободы по-прежнему оставался невостребован.

А от Черемухина как раз пришло приглашение приехать в Германию. Он был твердо уверен, что уж по крайней мере на Западе таланты нужны. Главное – попасть туда…

«Пришла беда, откуда не ждали», еще раз мысленно повторил я.

– Ой, что здесь произошло? – послышался испуганный голос Изабель.

– Знакомься, Лион Козираги, – проговорил я, указывая на распростертое тело гения.

– Боже мой!

Она покосилась на Абу Бабу, который уже подавал признаки жизни.

– Берем Козираги – и вперед, – распорядился я.

Мы взяли его под руки и потащили. Портреты с деформированными головами и сомалиец Абу Бабу остались в беседке.

– Все-таки нужно будет позвонить в полицию, – сказал я.

– Согласна, – кивнула Изабель Демонжо. Ее золотистые кудри вспыхнули под внезапно появившимся солнцем.

Моя милая Изабель…

Самолет мягко прошуршал шинами по взлетно-посадочной полосе и оторвался от земли. И мы полетели по меткому выражению Шидловского, как «фанера над Парижем». Если можно назвать фанерой Боинг-757.

Козираги выглядел притихшим и преисполненным чувства собственного достоинства. Еще бы! Ведь он умолял всех берлинских галерейщиков дать ему шанс, а те отвернулись от него. А теперь все они остались с носом.

Вот так-то, господа галерейщики!

Ха-ха!

Кругом – сплошная ложь

Сейчас в Лорет де Мар, как и на всем побережье

Испании, полно русских. Несколько же лет назад

завоевание средиземноморских курортов «Ермаком»

только начиналось…


ГЛАВА 1

Буэнос диас[24]!

Залитый солнцем Лорет де Мар лежит перед моими глазами. А за ним раскинулось изумрудное Средиземное море.

Очень милый город этот Лорет. Масса бассейнов и баров с прохладительными напитками. А по вечерам к вашим услугам дискотеки, рестораны, гольф-клубы, кегельбаны, залы игровых автоматов и многое, многое другое. Неподалеку от ресторанов стоят зазывалы с рекламными проспектами и пристают к прохожим. Можно чудесно провести время, если есть деньги. Но как раз с деньгами у меня не густо.

Я приехал в Лорет неделю назад и остановился в отеле со странным названием «Вавилон любви». Здесь же находился и вполне приличный ресторан, но я предпочитал заправляться в городе. Особым моим расположением пользовалось заведение под названием «Гамбургеры и сосиски». И не потому, что здесь какие-то особенные гамбургеры, или исключительные сосиски, а просто название это – «Гамбургеры и сосиски» – вывешено на русском языке. Единственное во всем Лорет де Мар. Возможно – единственное на Коста Браве[25].

Еще мне приятно здесь появляться, поскольку у прилавка неизменно суетится Аська, нанятая Гойей за 100 песет в час. Она варит сосиски, готовит гамбургеры и денер-кебабы, а Гойя лишь разливает прохладительные напитки и спиртное. Гойя – испанец, отпрыск республиканской семьи, в юном возрасте вывезенный из разрушенной Барселоны в страну Советов. Теперь он вернулся, и Барселона здесь, рядом – в сорока минутах езды, – отстроенная заново и сияющая.

Что же касается Аськи, то ее привез сюда на поправку любовник. И тут они разругалась. Они катались на роликах, а когда поругались – разъехались в разные стороны. И Аська так разгорячилась, что развила рекордную скорость, с которой затем не смогла совладать и буквально врезалась во входные двери «Гамбургеров и сосисок». Нужно отметить, что двери в заведении сделаны на манер тех, что красовались на входах в американские салуны прошлого века. Так что они открылись вовнутрь, и Аська пронеслась через все помещение на кухню, где сшибла большой чан с зеленью. Тут она и осталась. Живет в доме у Гойи, и нужно отдать ему должное: никаких поползновений с его стороны в отношении Аськи не наблюдается. Что позволяет мне по-дружески к нему относиться.

Аська на вид – вылитая испанка. Смуглая, худая, с глазами, как у галчонка. Ей двадцать пять, но выглядит от силы на восемнадцать. В прошлом – беззаботная содержанка. Причем, когда на горизонте появлялся новый зажиточный воздыхатель, она без колебаний отрекалась от старого («отряхнув его прах со своих плеч»). Можно смело утверждать, что свою настоящую трудовую деятельность она начала именно в Испании.

Как выглядит Гойя? Ему лет шестьдесят. К бороде и гриве густых волос примешана седина. В принципе, его можно было бы принять за Аськиного дедушку, хотя у него и своих внуков достаточно. Но внуки с детьми живут в городе. Здесь Гойя обитает один. Вернее, теперь – с Аськой.

Заведение его находится в квартале от центрального пляжа и представляет собой небольшое помещение с четырьмя столиками, стойкой, а также маленькой кухней. В туалет нужно бегать в соседний ресторан. А когда ресторан закрывается на перерыв, приходится бегать подальше – в район пляжа.

– Говорите по-русски? – на всякий случай уточнил я, впервые переступив порог.

Это случилось в среду, третьего июля, в день приезда.

– Еще как, – отозвался Гойя. – Вам гамбургер, сосиски или денер-кебаб?

– Чего-нибудь выпить. Желательно со льдом.

Стояла невыносимая жара и есть совершенно не хотелось.

– Со льдом… – Последовала задумчивая пауза. – Могу предложить коктейль «Голубая лагуна» – очень освежает.

– Годится.

Я облокотился о стойку и только теперь заметил Аську, примостившуюся в углу.

– Может быть все же заморите червячка? – проговорила она. – У нас лучшие денер-кебабы на побережье.

– Да? – Было в ней что-то такое, что сразу же привлекало внимание. – Предлагаю следующую сделку: я съедаю денер-кебаб, а вы прочитываете мою книгу. А потом оба дружно нахваливаем друг друга.

– Вы писатель? – Тут же заинтересовался Гойя.

– В некотором роде… – Я замялся. – Писатель ведь в основном сочиняет, фантазирует, а я описываю лишь то, что в действительности имело место и случилось лично со мной. Или, по крайней мере, происходило с моим участием. Фантазии во мне – ни на грош.

– Понимаю… А по профессии вы кто?

– Вообще-то, бухгалтер.

Он удивленно вскинул брови. Видимо, рассчитывал услышать: путешественник, киноактер, автогонщик или что-то в этом духе. И действительно, что особенного может случиться с бухгалтером? Даже провороваться и сбежать с чужими деньгами ему непросто. Для этого существуют кассиры.

– А в каком жанре вы работаете? – поинтересовалась Аська.

– Гм… большинство считает, что это детективы.

– Ой, как интересно! – тут же воскликнула она.

Гойя поставил на стойку высокий бокал с напитком синего цвета. На поверхности плавало несколько кусочков льда.

– Хотите подработать? – предложил он.

– Разумеется. Кто же этого не хочет?

– На вечернее время мне требуется зазывала. Работа не пыльная: стоять у входа, раздавать проспекты и при этом непрестанно молоть языком. По-английски говорите?

– Вполне сносно.

– А по-немецки?

– Еще лучше, чем по-английски.

– Замечательно! Здесь отдыхают в основном немцы и австрияки. А с остальными можно изъясниться на английском. Что бы вы там ни утверждали, а сочинять вы умеете.

Я сделал глоток из бокала. Вкус был приятный.

– Не поверили мне? – поинтересовался я.

– Конечно. Вы ведь хотели произвести впечатление на Асю, сознайтесь.

– Сознаюсь.

– И оставим эту тему.

Я сделал еще глоток, затем извлек из туристской сумочки книгу в яркой суперобложке и протянул ему.

– На последней странице моя фотография, – скромно уточнил я.

Аська мигом прижалась к Гойе и впилась взглядом в книгу. Над фотографией золотом сияло слово «бестселлер».

– Здорово! – Во взгляде Аськи читался восторг.

– И при этом вы бухгалтер? – все еще недоверчиво проговорил Гойя.

– Вы спросили меня о профессии, и я честно ответил. Но ведь в России сейчас мало кто работает по специальности. Большинство торгует. А я подался в частные детективы. Не по собственной воле, между прочим. Жизнь заставила.

– А, – сказал он, – тогда другое дело.

– Ну что, заключаем сделку? – обратился я к Аське.

– Я обожаю детективы, – отозвалась она.

– А я – денер-кебабы. Кстати, почему вы предложили именно денер-кебаб, а не гамбургер или сосиски?

– Денер-кебабы дороже, – простодушно ответила она.

– Так я и предполагал.

Вертело с мясом было установлено вертикально. Она с энтузиазмом настрогала мясо длинным ножом.

– Такой нож мог бы послужить главным персонажем какой-нибудь криминальной истории, – авторитетно заметил я. – На вид – очень впечатляющий.

– Так за чем же дело стало? – с готовностью отозвался Гойя. – Мой нож – главный персонаж романа. Это послужило бы хорошей рекламой для «Гамбургеров и сосисок».

– Дело за убийством, – объяснил я. – Подобный нож хорош тогда, когда он торчит у кого-то в спине.

– Вот так, – воскликнула Аська и воткнула его в кусок мяса.

– Эй, осторожнее! – забеспокоился Гойя. – Он ведь может погнуться… А вас правда зовут Мишей Крайским или это литературный псевдоним?

– Правда, правда…

Аська закончила приготовление денер-кебаба и поставила передо мной тарелку. Я принялся через силу жевать, мечтая лишь о том, чтобы процесс прочтения моей книги оказался для Аськи делом более приятным.

– Ну как? – поинтересовалась она.

– Очень вкусно!

– То-то!

С куда большим удовольствием я бы выпил еще одну порцию «Голубой лагуны». Но, честное слово, Аська стоила того, чтобы ради нее слопать денер-кебаб. Даже в такую жару. Думаю, что она бы произвела на меня еще более сильное впечатление, если бы не та фотография, которую недавно довелось держать в руках.

– А сюда вы приехали на отдых, или по делу? – продолжал между тем расспросы Гойя.

– Разумеется, на отдых. Какие тут могут быть дела?

До сих пор я говорил одну лишь святую правду. На этот раз я солгал…

Прежде, чем продолжить повествование, мне бы хотелось отчитаться перед читателем, подвести кое-какие итоги.

Во-первых, мои невольные опыты с разделением сознания продвигаются успешно. Весьма неплохой метод познания себя и собственных возможностей. Причем подтолкнуло меня к подобному занятию одиночество. Я был настолько одинок, что иногда это становилось невыносимым. И мне пришло в голову сочинить Малышку. Так сказать, реализовать на уровне сознания свою голубую мечту. Увлекшись аутотренингом и входя по вечерам в состояние релаксации, я упорно повторял: «У меня есть Малышка… У меня есть Малышка»… И она действительно появилась! Согласитесь, это имеет и определенные преимущества. С любовницей-фантомом ведь не нужно фиксировать свои отношения в ЗАГСе или, тем более, разводиться. Она не подаст на алименты. Непомерным расточительством не разорит вас. Да и вообще, будет вести себя в точности так, как вы того пожелаете. Вот только вместе с Малышкой неожиданно появился и Тролль. Мерзкое существо! Выплыл из пучин моего подсознания, которое, очевидно, заселено монстрами. Вообще-то, я думаю, что у всех людей пучины подсознания заселены монстрами, только до поры до времени они не появляются на поверхности. Основную свою задачу Тролль видел в том, чтобы предотвратить мою встречу с Малышкой на уровне реальной жизни. И он прекрасно с этой задачей справлялся. Пришло время, когда я уже и мечтать перестал о том, чтобы встретить Малышку воплоти. Голубая мечта навсегда останется голубой мечтой…

Одним словом, наметилось определенное распределение ролей, и, вероятно, все так бы и продвигалось, не вмешайся со своей режиссурой Лили. Моя бывшая одноклассница, а ныне – руководитель финансово-посреднической корпорации «Гвидон». Ей взбрело в голову – иначе не назовешь – создать при корпорации частное детективное бюро и перевести меня – скромного работника бухгалтерии – в это бюро на должность ответственного за сношения с прессой. Руководитель нашего издательского отдела Васельцов при этом заметил, что никогда не встречал женщины по имени Пресса. И он словно в воду глядел: ни о каких сношениях до сих пор не было и речи. Зато приходилось самостоятельно расследовать криминальные истории и описывать их затем в романах. И тут совершенно по новому проявили себя фантомы. Тролль превратился в моего ближайшего советника, талантливого аналитика, а Малышка – в эксперта по самым неожиданным вопросам. Скажем, она проявила глубокое понимание живописи, даже абстрактной, что для меня самого – тайна за семью печатями. Это помогло справиться с делом, описанным в повести «Пришла беда, откуда не ждали.» Таким образом разделение сознания способствовало развитию во мне качеств, о которых я раньше и не подозревал. Т. е. появление фантомов повлекло за собой обретение новых многочисленных возможностей.

Во-вторых, мои финансовые дела до поры до времени складывались успешно. Начало процессу положил еще Джаич в Берлине, обыгрывая в карамболь красномордых завсегдатаев забегаловок. Игра, разумеется, шла на деньги. А я в это время караулил в подворотне, вооруженный топориком – на всякий случай. Выручку затем делили поровну. Чуть позже я получил солидное вознаграждение за успешно закончившиеся поиски гениального художника-абстракциониста Леонида Козираги. Поручивший мне это дело Стивен Голдблюм не поскупился. Еще бы! Любое полотно Козираги стоит ныне не менее миллиона долларов. И, наконец, мои романы неожиданно начали пользоваться спросом. Их даже перевели на иностранные языки. Соответственно, и гонорары мои росли.

Я даже намекнул Лили, что отныне смогу обходиться и без «Гвидона». Но она тут же спустила меня с небес на землю. При этом Лили напоминала тигрицу, у которой пытаются отобрать детеныша. Она кричала, что Крайский – неотъемлемое достояние «Гвидона», и что если я все же вознамерюсь покинуть их, она прикажет сделать из меня чучело и выставить напротив входа в наш головной офис.

Я предпочел остаться. Восковая фигура Миши Крайского в музее мадам Тюссо – еще куда ни шло. Но чучело…

К тому же меня постиг финансовый крах. В один прекрасный момент на меня насели агенты инвестиционного фонда «Цунами». Они утверждали, что у них прямо чешутся руки удвоить, утроить, а то и удесятерить мое состояние. За счет грамотного, высоко профессионального вложения средств. Поначалу я отмахивался. Но они продолжали усердно названивать мне и присылать по почте все более заманчивые предложения. А потом мне захотелось яхту за сто пятьдесят тысяч долларов, которую присмотрел в одном из каталогов, и я клюнул. Случайно услышал, как инвестиционный фонд «Цунами» хвалят по европейскому телевизионному бизнес-каналу, и клюнул. Через некоторое время мне сообщили, что деньги вложены в импорт кофе из Чили в Свазиленд. А потом предприятие прогорело. С самыми глубочайшими извинениями мне был возвращен остаток: что-то около девятисот долларов. Теперь весь Свазиленд наливается кофе за мой счет. Но я не унываю.

Сюда я прибыл по заданию «Гвидона». Джаич в Санкт-Петербурге расследует дело об убийстве известного банкира. Свою болонку по прозвищу Саймон я оставил на попечении официантки по прозвищу Барсик из ресторана «Блудный сын». Один из телохранителей Лили Миксер вышел на свободу, зато посадили Блондина.

Вот, пожалуй, и все.

…Ах, да! Тролль настолько вжился в свою новую роль, что даже ведет свои собственные записки. По его настоятельной просьбе привожу здесь из них отдельные отрывки.

ГЛАВА 2

К примеру, о начале этой истории Тролль написал так: «Бык Крайский мирно пасся у себя в кабинете, когда его позвала Лили. Открылся коридор, который вел из загона, и Крайский обрадовано рванул на волю, не подозревая о последствиях…»

Почему «Бык» – немного позднее. Итак, я «рванул из загона». Произошло это двадцать первого июня, в пятницу.

В кабинете у начальницы я столкнулся с толстенным дядькой – одутловатая физиономия и огромный золотой перстень на правой руке. Такие обычно разъезжают в «Мерседесах», а зимой напяливают на головы пыжиковые шапки. Питаются они обильно и вкусно, и в возлияниях также не знают удержу. Одним словом, фрейдовский тип самца по-русски. Но у этой особи имелось отклонение: некоторое подобие шарма. Он был грациозен. Этакая помесь бегемота с газелью.

– Знакомьтесь, – произнесла Лили, – господин Галаган. Чрезвычайный и полномочный посол России в Республике Андорра.

Господин Галаган легко приподнялся, что трудно было ожидать при его комплекции, лучезарно улыбнулся и кивнул головой.

– А это – наш вундеркинд Миша Крайский.

Думаю, что по уровню лучезарности моя улыбка все же заняла первое место.

– Наслышан, – радостно сказал он. – Наслышан и начитан.

– Крайский, господин Галаган – твой новый клиент, – без обиняков заявила Лили. – Проводи его к себе и обо всем подробно расспроси. Я еще нужна вам, господин Галаган?

– О нет. – У него был приятный мягкий баритон.

Он снова лучезарно улыбнулся, затем поднялся с кресла, полный энергии и желания отправиться со мной хоть на Луну.

Мы сели в лифт и понеслись наверх. В кабинете у меня имелось два кресла и стул на колесиках, который стоял возле компьютера. Господин Галаган подошел к компьютеру и, не спросив разрешения, включил его. Затем вперился взглядом в цифры, замелькавшие на экране.

– Хорошая машина, – наконец, одобрительно произнес он. – Вот только вам нужна программа-пароль, чтобы посторонние не имели доступа к информации, содержащейся на диске. Имеете такую?

– Гм… нет.

– Не беда, я вам достану. – Он отошел от компьютера, уселся в одно из кресел и добавил: – Бесплатно, разумеется.

– Итак, чем могу быть полезен? – осторожно поинтересовался я, уставившись на его перстень. Мне еще никогда не приходилось иметь дело с чрезвычайными и полномочными послами. – Появились проблемы?

– К сожалению, да. Скажу вам, как доктору… Ведь частный следователь – это тот же доктор, не правда ли?

– Ну-у-у… В известном смысле…

– Вообще-то, проблемы существуют всегда. У кого их нет? Но сейчас у меня появилась одна очень существенная проблема. Прямо не знаю, с чего начать… У меня есть дочь… Нет, вообще-то, у меня трое детей, я – счастливый отец… был… М-да… Самая младшенькая, Варвара… Тогда я уже активно двигался по служебной лестнице – наверх, разумеется, – и, как часто бывает в подобных случаях, времени не хватало… К тому же, я там, а она здесь. А когда я там…

– Где? – уточнил я. – В Андорре?

– Ну что вы! Андорра – это промежуточный этап. Куда меня только страна не бросала… Венесуэла, Мексика, Мавритания, Индонезия, Южная Корея, Парагвай, Северный Вьетнам, когда он еще существовал. И знаете, везде люди живут…

– А дочка ваша оставалась в Москве?

– Поначалу, естественно, нет. Но когда выросла… Стремление освободиться от родительской опеки возобладало над желанием жить за границей. Разумеется, я уже тогда обязан был предусмотреть… Согласитесь, если ребенок отказывается жить за границей – с ним что-то явно не в порядке.

– А что, собственно, произошло?

Почему-то я сел не в соседнее кресло, а на стул с колесиками, и принялся кататься вокруг него по комнате. Он не отрываясь следил за мной взглядом.

– Она исчезла, – с мягкой укоризной произнес он. Так обычно отвечают старым приятелям, которые, позабыв об обязанностях, присущих этому статусу, долгое время не интересуются делами вашей семьи.

– Когда?

– Ой, давно. – Он поднял вверх ладони, словно защищаясь от летящего в лицо мяча. – Пять месяцев назад.

– И все это время вы никому не давали знать…

– Мы ведь надеялись, что она сама появится. Зачем же предавать огласке… Хочу отметить, что и наш нынешний разговор носит сугубо конфиденциальный характер.

– Понятно… Итак, ее зовут Варвара. Сколько ей лет?

– Двадцать шесть. Девятнадцатого сентября исполнится двадцать семь.

– Фотографию ее захватили с собой?

– Конечно!

Едва уловимым движением он извлек из бокового кармана портмоне и вынул оттуда несколько снимков.

– Вот, пожалуйста, можете полюбоваться.

Если быть до конца откровенным, любоваться было особенно нечем. Выглядела она на все тридцать пять. Крашенная блондинка с толстыми, как у негритянки, губами и распутным взглядом.

– Вы хотите, чтобы я ее разыскал? – пробормотал я, продолжая разглядывать фотографии. Чувства при этом возникали самые противоречивые. Наиболее отчетливое из них, наверное, могло быть созвучно реакции критика, которого вынуждают написать рецензию на скучный многопудовый труд.

– Знаете, я уверен, что рано или поздно она появится сама. Но моя жена…

– Одним словом, вы все же хотите, чтобы я взялся за ее поиски?

– Да.

Не могу утверждать, что он встал по стойке смирно, поскольку он сидел. Но сел он по стойке смирно – это уж точно.

Я тяжело вздохнул.

– Хорошо, однако для этого потребуются некоторые средства…

– Ради Б-га! Я готов.

Он снова вытащил портмоне.

– О, нет! – запротестовал я. – Не сейчас и, разумеется, не в рублях.

ГЛАВА 3

Вряд ли можно утверждать, что личные дела Варвары Галаган не минули пристального ока ее родителей. Выудить, во всяком случае, из них удалось немногое. С шестнадцати лет Варвара практически с ними не жила, с восемнадцати была полностью предоставлена себе самой, часто наезжая к родителям за границу, но надолго не задерживаясь. Почти в совершенстве владела испанским, немного – китайским и корейским. Единственная близкая подруга, о которой было известно родителям, проживала сейчас в Испании, – вышла замуж за барселонского банкира Эмилио Караса. Так что все дороги, как говорится, вели на Пиренеи. Тем более, что в московской квартире семьи Галаган была найдена открытка с видом крепости, расположенной на верхушке скалы и очень напоминающей «Ласточкино гнездо». На обратной стороне имелась надпись:

«Тело мое загорело и натренировано, после серфинга оно покрывается морской солью, после боулинга – потом, однако вечером я умащиваю его благовониями. ОНО ЖАЖДЕТ ТЕБЯ! Лорет.»

Я было подумал, что Лорет – это имя, а Варвара Галаган – лесбиянка. Но, внимательнее вглядевшись в открытку, заметил, что изготовлена она в Лорет де Мар, и что это – городок на побережье Испании. Еще в комнате Варвары висела огромная фотография корриды. На ней был запечатлен тореро, с гордостью застывший над тушей поверженного быка.

А еще я отыскал тетрадку с ее школьным сочинением на тему «Дети тьмы», и к ней впечатляющую подборку вырезок из различных советских и иностранных газет, посвященных незавидной доле детей и подростков в странах капиталистического мира. Впрочем, не только капиталистического. В сочинении упоминался и Северный Вьетнам. Однако слова «Северный Вьетнам» были решительно вычеркнуты красным карандашом. Я обратил внимание, что упор в сочинении сделан на страны, где в разное время работал ее отец.

– Хотелось бы услышать ваши комментарии, – проговорил я, протягивая ему тетрадку.

Галаган прочитал сочинение. Не возникало сомнений, что видит он его первый раз в жизни.

– М-м-м… – проговорил он.

– Скорее всего, это школьное сочинение не имеет никакого отношение к исчезновению вашей дочери, но я должен проработать все возможные версии. Почему-то, она сконцентрировала внимание на положении детей в странах, непосредственно связанных с вашей дипломатической службой, хотя это общая проблема всех детей земного шара.

– Что же в этом удивительного? – Он пожал плечами. – Ведь гораздо легче писать о том, что видел собственными глазами.

– А вот в этой подборке, которая состоит исключительно из материалов, касающихся вышеназванных стран, отдельные места выделены фломастером. Честно говоря, они не кажутся мне особенно актуальными или ключевыми по сравнению со всем остальным материалом. Может быть, просветите меня, в чем тут дело?

Пришлось ему просмотреть и ворох газетных заметок.

– Вы правы, – проговорил он после долгого молчания. – Выделенные места ничем особенно не примечательны. Думаю, все дело в потоке Вариного сознания. Теми его вывертами, круговоротами и завихрениями, которые имели место в момент ее подготовки к написанию сочинения.

Мне оставалось только порадоваться, что и в самом деле ничего не указывает на какую-либо связь между сочинением и исчезновением младшей Галаган. Иначе пришлось бы заняться моделированием потока сознания Варвары образца десятилетней давности, а, как известно, нельзя войти дважды в одну и ту же реку.

И все же я не сдавался.

– Варвара всегда подходила так основательно к выполнению школьных заданий? Это прямо не сочинение, а целый реферат. И если да, то почему сохранилась только эта тетрадка?

В ответ чрезвычайный и полномочный посол промычал нечто нечленораздельное. Вне всяких сомнений политическое и экономическое положение Андорры он знал куда лучше, чем собственную дочь. А о чем знала лучше его супруга, и вовсе оставалось загадкой. Старшие же дети Галагана (сыновья) в настоящее время проходили стажировку на каких-то предприятиях в Японии. Пришлось добывать сведения в поте лица своего.

Одним из источников информации оказался школьный альбом. Выпускной альбом десятого «А» класса. Большинство детей в нем были изображены этакими юными монстрами: угрюмыми, нахальными, капризными. Или Варвара училась в какой-то особенной школе, или фотограф, который готовил альбом, был детоненавистником. Я принялся за альбом, засучив рукава, и вскорости мог порассказать о бывших одноклассниках Варвары много занимательного. Я бы и вам рассказал, если бы это имело отношение к делу. Но из того, что удалось нарыть, к делу, к сожалению, почти ничего отношения не имело. К примеру, я выяснил, что Боря Агафонов недавно выбросился из окна – ну и что? Нет, факт, разумеется, прискорбный, но как я могу его использовать? Игорь Бурденко сделался модным закройщиком – бывает, а Лора Стенина защитила кандидатскую диссертацию, что тоже иногда случается. Лишь одна информация всерьез привлекла мое внимание: Сима Отс – самая красивая девочка в классе – тоже исчезла. Причем, практически одновременно с Варварой.

Признаюсь, эта информация настолько меня заинтересовала, что я тут же позвонил ее матери.

Встречу я назначил в «Блудном сыне». Хотелось поговорить в непринужденной обстановке, тем более, что счет, сопутствующий разговору, можно было включить в смету расходов.

– Вы из милиции? – первым делом поинтересовалась она.

– О, да! – проговорил я обиженно. – «Блудный сын» – как раз то место, где обычно назначают свидание оперуполномоченные. В повестках так прямо и пишется: «Ресторан „Блудный сын“, третий столик от окна, в 19–00. За неявку по неуважительной причине…» и т. д. и т. п.

– Но вы сказали, что хотите поговорить о Симе, – она была в некотором замешательстве.

– Хочу, и, возможно, смогу быть вам полезен, но в органах правопорядка я не служу. Я – частный детектив и в настоящее время действую по поручению господина Галагана.

– Как вы сказали? – Голос ее дрогнул.

– Господина Галагана, – повторил я, выкладывая на стол подписанную послом доверенность.

– Ах, вот оно что, – воскликнула Отс-старшая, не глядя на бумагу. – Ну да, разумеется, он себе это может позволить.

– А вы знакомы?

– Конечно, ведь наши дочери учились в одном классе.

– Я установил, что исчезли они приблизительно в одно и то же время.

– Какое это имеет значение? – Голос ее сделался холодным. – Ищите-то вы Варвару, а не Симу.

– Да, но здесь возможна прямая связь. Вам это не приходило в голову?

– Естественно! Мне приходило в голову все, что только могло прийти! Но в последнее время они практически не общались. И потом, Симочка исчезла все же на несколько дней раньше, чем Варвара. Вряд ли…

На глазах ее навернулись слезы.

– Ну, ну. – Я положил свою ладонь поверх ее ладони.

– Чего вы добиваетесь? – воскликнула она, отдергивая руку. – Если желаете, так сказать, подработать по совместительству, то имейте в виду, что денег у меня нет. Ее уже ищет милиция. Хотя, конечно, больше имитирует поиски…

Она не договорила. Губы ее задрожали.

– Не стоит отчаиваться, – принялся убеждать ее я. Разговор явно не складывался. – Я отнюдь не претендую на ваши деньги…

– Которых нет, – вставила она.

– Просто допускаю, что в процессе поисков Варвары могут проясниться и обстоятельства исчезновения вашей дочери. А, может, даст Б-г, и сама она тоже отыщется.

– Вы себе не представляете, что она для меня значит! Фактически все свое детство я проболела, и, когда впервые пришла к гинекологу, выяснилось, что мне категорически запрещено рожать. Сначала требовалось пройти длительный курс лечения. Но годы шли, я лечилась, а мнения своего гинекологи не меняли. Тогда я поняла, что если так пойдет и дальше, то я навсегда останусь бездетной. И я скрыла свою беременность от медиков. Появилась лишь, когда была уже на восьмом месяце. Предотвратить роды уже не представлялось возможным, и я родила. Под капельницей. При этом и я, и ребенок постоянно находились между жизнью и смертью. От рождения у Симочки было общее заражение крови. Мне пришлось бросить любимую работу и долгие годы посвятить лишь одной цели – поставить ее на ноги. И мне это удалось! Представляете? Удалось! Но теперь она исчезла, и я даже не знаю, жива ли она…

В ее горле родился какой-то странный булькающий звук и она надолго замолчала. Потом ей, видимо, удалось взять себя в руки.

– А какую работу вы из-за этого потеряли? – решился, наконец, спросить я.

Она пожала плечами.

– Нельзя же быть таким любопытным.

– Профессия… – каркнул я, как бы извиняясь.

Она снова пожала плечами.

– У меня была достаточно редкая специальность – театральный критик…

С такой мамой Сима, безусловно, могла быть самой красивой девочкой в классе. Отс-старшая до сих пор сохранила женственность и обаяние. На ней было вязанное платье бутылочного цвета с широким горлом, которое ей очень шло, и я почему-то был уверен, что вязала она его себе сама. За время нашего разговора она впервые улыбнулась.

– Оставим эту болтовню. Ведь вам нужны сведения, не так ли?

– Да, но ради общего дела, мы же с вами союзники, – заверил я.

– Возможно. – Она смотрела на меня уже с симпатией.

– Когда исчезла ваша дочь?

– Девятого февраля. Ушла на работу и не вернулась.

– И не оставила никакой записки?

– Нет, но… – Она пристально вгляделась в меня. Потом продолжила: – Через день от Симы пришло письмо, которое было брошено в Москве. В милиции я ничего об этом не сказала, иначе бы они совсем отказались от поисков. Так что не подведите меня.

– А что было в письме?

– Она сообщала, что нашла хорошую работу. Но жить ей придется далеко, поэтому она уехала, заранее не предупредив. Была уверена, что иначе я ее не пущу. Конечно, я бы не отпустила!

– Так, может, с ней все в порядке?

– Вот видите! – Она всплеснула руками. – Как предусмотрительно я поступила, не рассказав о письме в милиции… Во-первых, она обещала и в дальнейшем хотя бы раз в месяц писать…

– А больше писем не было?

– Нет. А, во-вторых…

– Можно мне взглянуть на него?

Отс-старшая замерла в нерешительности.

– Я бы не хотела лишних неприятностей.

– Обещаю!

Она порылась в сумочке, извлекла сложенный вчетверо лист и протянула мне. Там было всего несколько строк:

«Мама! Все в порядке! Мне предложили хорошее место. Это далеко, и я уезжаю не попрощавшись, во избежание душераздирающих сцен. Писать буду раз в месяц. Пришлю денег. Сима.»

Я вернул письмо Отс. Нельзя сказать, чтобы оно было пронизано теплотой и любовью.

– Это ее почерк?

– Конечно.

Удивительно.

– А какое у Симы образование? – поинтересовался я.

– Разумеется, высшее. Она – экономист. Причем, очень толковый, закончила экономическое отделение МИМО. Но кого это здесь интересует?

– Вот именно, – подтвердил я.

Она удивленно вскинула брови.

– Что вы хотите сказать?

– Кого это здесь, в России, интересует, – повторил я, сделав ударение на названии страны, проявляющей полное безразличие к хорошим экономистам.

– Я вас умоляю, – она протестующе подняла руку. – Наши экономисты не нужны нигде. Там, где, в принципе, нужны экономисты, имеется достаточно своих.

– А Сима владеет какими-нибудь иностранными языками?

– Да, английским.

– А испанским?

– Нет, только английским. А почему вы спросили? Б-же мой! – ахнула она. – Вы что-то знаете?

– О вашей дочке – пока ничего. Я пытаюсь нащупать параллели.

– Значит, вам известно, что Варвара в Испании?

– Есть такое предположение: во-первых, она владеет испанским, а, во-вторых, лучшая ее подруга живет в Барселоне.

– Ада Бочарова?

– Да, хотя фамилия у нее сейчас другая – Карас.

– Когда-то я хотела, чтобы Симочка дружила с ними.

– Почему?

– Ну, девочки из интеллигентных семей… Этот боров ведь был дипломатом.

– Кто?

– Варин отец.

– Он и сейчас дипломат.

– Да? – Она поджала губы. – Неужели удержался? Какие они все-таки стойкие. Будто оловянные солдатики.

– И Симочка с ними дружила?

– Не очень у нее получалось. Говорила, что они скучные. Да и ревновали они к тому, как она выглядит да как учится. И ведь одевались намного лучше, а мальчишки все равно бегали за Симой. Красивые и умные. Впрочем, с Адой Симочка одно время дружила, пока в девятом классе не появилась Варвара…

Мимо прошествовала официантка Барсик, заинтересованно скосив глаза в нашу сторону.

– Да вы ешьте, – спохватился я. Стол буквально ломился от яств.

– Да, да, конечно, – проговорила она, продолжая смотреть на меня странным взглядом.

– Что вам налить?

– Все равно.

– Водку? Шампанское?

– Шампанское.

Я осторожно опустил горлышко бутылки в бокал и долго боролся с пеной.

Она спрятала письмо, извлекла из сумочки фотографию и положила на стол.

– Это кто? Ваша дочь?

– Да. – Только секунду назад она улыбалась, а сейчас с трудом подавила рыдание.

Я взял снимок в руки. Неожиданно что-то случилось. Огненная волна прошлась по телу, испепеляя внутренности. Наверное где-то в организме у меня перемкнуло проводку. Я с трудом перевел дух.

С фотографии на меня смотрела… МАЛЫШКА!

– Я помогу вам ее найти, – буквально прохрипел я.

– Правда?

– И никаких денег не надо…

ГЛАВА 4

Третьего июля, в среду, самолет доставил меня в Барселону. Оттуда на автобусе я добрался до Лорет. И на кого бы, вы думали, я наткнулся на автовокзале? На Варвару Галаган!

Она лениво прогуливалась по залу ожидания в голубом бюстгальтере, такого же цвета шортах и ела мороженное. Я смотрел на нее, не веря собственным глазам. Ну кто бы мог предположить такое? Попадание в яблочко! Можно победно рапортовать Лили и отправляться домой. Пришел! Увидел! Доложил!

Тут же я вспомнил про ту фотографию, и пыл мой несколько поостыл.

Я решил, что не мешает проследить за Варварой, чтобы сообщить клиенту адрес, по которому обитает его толстозадое чадо.

Варвара доела мороженное, вытерла рот рукой, затем извлекла из болтающейся на плече сумки ролики и переобулась. Потом кое как выбралась из здания на улицу и покатила в сторону моря.

Пришлось вспомнить армейские времена, когда приходилось бегать с полной выкладкой в тридцатиградусную жару. Роль полной выкладки выполнял чемодан. За женщиной, которая едет на роликах, не так-то легко угнаться, даже если у нее напрочь отсутствует талия. Темные очки съехали мне на кончик носа, я тяжело и шумно дышал. Отдыхающие шарахались от меня в разные стороны, а тех, кто не проявлял должной прыти, я поощрял чемоданом.

Наконец, Варвара вкатилась в холл гостиницы под названием «Вавилон любви». Когда я ввалился туда же, буквально волоча по полу языком, она стояла у стойки в служебной части помещения и о чем-то беседовала с портье.

Я заметил, что привлек внимание двух женщин, на которых кроме условных плавок ничего больше не было надето. Они с интересом разглядывали меня, словно это я был голый, а не они. Затем одна что-то сказала другой не то по-голландски, не то по-грузински, и обе рассмеялись.

Я поспешил к стойке в надежде что-то услышать из разговора Варвары с портье, поскольку к тому моменту уже кое что понимал по-испански, но она как раз проговорила: «Аста маньяна»[26], – и укатила куда-то за пальмы. Портье выжидающе уставился на меня, и не успел я опомниться, как заказал номер.

Цены здесь были убийственные, не при господине Галаган будет сказано. Зато в номере оказался кондиционер. Я разделся, принял душ и в блаженстве растянулся на накрахмаленных простынях.

Что бы там ни утверждали пессимисты, а жизнь прекрасна!

Было слышно, как за распахнутым окном плещется море.

Конечно, жаль, что дело закончилось, по сути, не успев начаться. За свой счет здесь оставаться не имело смысла. Особенно в таком дорогом отеле. Да еще после этих разорительных операций с чилийским кофе.

Я потянулся к телефону, предвкушая победный доклад. Но та фотография! Как же быть с той фотографией?

Дольше тянуть было невозможно. Галаган дожидался сейчас в Андорре около одного из уличных телефонов-автоматов. И, наверное, сходил от нетерпения с ума.

Я набрал номер.

– Да? – Тут же схватил он трубку.

– Это Крайский, – сообщил я, вкладывая в голос небывалый заряд бодрости. – Я прибыл. Завтра же приступаю к розыску.

– Лучше было бы приступить сегодня. – Галаган заметно нервничал. – В какой гостинице вы остановились?

Я свесил ногу с кровати и растопыренными пальцами зацепил смятое полотенце, оставленное мной на ковре. Там крупными буквами было вышито название гостиницы, которое я уже успел подзабыть.

– «Бэбилон оф лав», – прочитал я. – «Вавилон любви»

– Ну и названьице, – проворчал Галаган. – Кто только такие придумывает…

Итак, я скрыл от него то, что уже нашел его дочь. И только потом осознал, сколько проблем теперь взвалил на свои плечи. Отныне нужно будет не только делать вид, что поиски продолжаются, но и регулярно докладывать клиенту о ходе расследования, промежуточных успехах и т. д. Т. е. напрягать фантазию, которой природа меня, честно сказать, наградила весьма скупо. Ведь мне никогда ничего не приходилось придумывать, кроме протоколов общих собраний нашей фирмы «Гвидон» да небольших садистских рассказиков. А в остальном я описывал лишь то, что происходило на самом деле.

Правда немного успокаивала возможность в любой момент протереть глаза и обнаружить перед собой толстозадую Варвару – живое подтверждение моего триумфа. Размышляя над всем этим, я заснул.

– …Красавец, – раздался над моим ухом неприятный, скрежещущий голос, и я резко повернулся.

На тумбочке рядом с кроватью восседал Тролль.

– Сколько нужно долбить, чтобы ты не смел меня тревожить во время сна? – проворчал я, зевая. – Тебе хоть кол на голове теши!

– Ах-ах-ах! Мы изволили почивать.

– А где Малышка?

– Прибирается в ванной, – доложил он с презрением.

Разумеется! Ведь, согласно его представлениям, единственно достойным занятием в этом мире было метать ножи, ломать чьи-то ребра и палить из огнестрельного оружия во все стороны без разбора.

Тролль напялил на себя шорты, темные очки, белое кепи и выглядел как заправский турист.

– Неплохое местечко, – одобрительно отозвался он в отношении Лорет де Мар, – однако лучше бы нам поехать в Индию.

– Ни слова об Индии! – воскликнул я. – Мне по ночам уже снятся слоны, йоги и магараджи!

Это было его заветной мечтой – хотя бы немного пожить в Индии.

– О, благословенный Бомбей! – взвыл Тролль, но появившаяся в этот момент Малышка тут же урезонила его.

– Как тебе не стыдно! Бесследно пропала девушка, и перед Мишей теперь стоит архисложная задача. Ведь он не может уронить своего реноме.

– Чего уронить? – уточнил Тролль.

– Реноме.

– А-а-а…

Малышка почему-то облачилась в черное вечернее платье с открытой спиной, а к волосам ее была приколота роза. Теперь я смотрел на нее новыми глазами. Ведь это была уже не просто моя Малышка, в каком-то смысле это была уже Сима Отс.

– Ту, за которую мне заплатили деньги, впрочем, уже нашлась, – небрежно сообщил я. – Но я хочу найти и вторую – экономистку. Во что бы то ни стало.

– Зачем? – настороженно поинтересовалась Малышка.

– Просто так. Ради спортивного интереса.

Тролль презрительно хмыкнул.

– Тоже мне задачка. Нашли одну – найдем и вторую. Нужно только немного пораскинуть мозгами.

– В чужом городе? В чужой стране? При полном отсутствии информации? – не сдавалась Малышка.

– Да, моя милая. Как два пальца…

С недавних пор между Малышкой и Троллем наметилось соперничество за право считаться моим первым помощником. При этом Тролль явно манкировал своими прежними обязанностями, и результаты не заставили себя ждать: на горизонте замаячил вариант Малышки во плоти.

– По-моему, у тебя шапкозакидательское настроение, – сказал я Троллю.

И тем самым поддержал Малышку.

– Ничего подобного! – возразил он. – Ведь у нас все же имеются кое-какие зацепки?

– Имеются.

– Какие?

– Во-первых, открытка…

– Та, которую нашли в доме Галаганов?

– Ага.

– Но какое это имеет отношение к другой девушке?

– Я исхожу из предположения, что оба исчезновения как-то связаны. Если выяснится, что это не так, мы будем вынуждены капитулировать.

– Ладно, открытка, – согласился Тролль.

– Ну а, во-вторых, – подруга Варвары Ада Бочарова, в замужестве – Карас. Проживающая с супругом в Барселоне.

– Замечательно!

– Между прочим, до того, как сдружиться с Варварой, Ада была близка с молодой Отс. Здесь все переплетено. Даже в случае, если исчезновение Симы впрямую не связано с Варварой Балабай, оно может каким-то образом выводить на Аду.

– А что нам известно об Аде?

– О, это – своего рода мини-Лили. Организовала совместное предприятие, а потом выскочила замуж за испанского банкира. Теперь, вроде бы, удалилась от дел. Или, как сейчас выражаются, вышла из бизнеса. А, может быть, помогает мужу. Не исключено, что именно с помощью Ады Варвара тут с кем-то познакомилась. Ведь сначала на этом побережье высадилась Ада, а уже значительно позже Варвара получила любовную открытку со штемпелем Лорет.

– А Сима как вписывается в данную схему?

– Она написала матери, что нашла хорошо оплачиваемое место. При этом, она – экономист. Возможно, имелось в виду место в банке у Караса?

– А как она выглядит, голубоглазая блондинка?

– Судя по фотографии – да.

– Ха! – воскликнул Тролль. – Место в банке… Размечтались! Она – в Объединенных Арабских Эмиратах!

Мы с Малышкой в четыре глаза уставились на него.

– В крайнем случае – в Саудовской Аравии, – продолжал Тролль. – Бедуины любят голубоглазых блондинок.

– Ты хочешь сказать, что она попала в восточный гарем? – уточнила Малышка.

– Почему бы и нет? Как это сейчас делается? Обещали подыскать работу гувернантки где-нибудь в Англии или Швеции – английский она знает и могла бы ребенка обучать русскому, некоторым родителям на Западе этого почему-то хочется до зарезу, так что выглядит правдоподобно, – а в Хитроу или еще где: паспорт отобрали, кулаком в ухо, чтобы не очень трепыхалась, и на Восток. Ей Б-гу! Дерет сейчас нашу красавицу, как Сидорову козу, какой-нибудь лупоглазый шейх.

– Но ведь это – чистая выдумка! – не выдержал я. Сама мысль о таком повороте событий была для меня невыносима. – Какие у тебя основания для подобных утверждений?

– А может быть у тебя имеются более веские основания считать, будто исчезновение Отс как-то связано с банкирским домом Карас?

– Ведь я не утверждаю, я делаю предположение.

– Я тоже. Наши с тобой версии совершенно равноправны.

– По-моему, в данном случае Тролль прав, – высказала свое мнение Малышка.

Это было уже что-то новенькое. Неужели она почувствовала, что в поисках Симы Отс таится для нее какая-то угроза?

– Хорошо. – Я встал и задумчиво прошелся по комнате. Потом уставился на Тролля. – А что ты, собственно говоря, предлагаешь?

– Мы Варвару нашли? – проблеял тот.

– Ну, нашли.

– Так сдай ее папочке и поехали в Индию.

– Пошел ты… – Я метнул на него разъяренный взгляд. – …в Бомбей!!!

Тролль снял очки и куснул их за дужку.

– Ладно, – вздохнул он, – давай попробуем разыскать эту твою пассию. Хоть и не нравится мне все это. У меня такое ощущение, что кто-то пытается устроить корриду, в которой тебе отведена роль быка. Казалось бы, ты уже достиг цели, вот она, Варвара, рядом, ты боднул красное, а впереди – пустота. Ты вспоминаешь про пассию, глаза твои наливаются кровью, ты наклоняешь вперед рога, начинаешь рыть копытами землю, и все повторяется снова.

– Только, пожалуйста, без намеков, – воскликнул я, поймав на себе быстрый взгляд Малышки, когда Тролль употребил слово «пассия».

– Мы в Испании, – счел своим долгом напомнить Тролль, – а здесь корриду любят.

– Для начала, разумеется, нужно повидаться с Адой Карас, – проговорила Малышка.

– Позвольте полюбопытствовать, зачем? – тут же забеспокоился Тролль. – Мне кажется, что это может только навредить. Ведь они были подругами, не так ли? Если Отс не желает, чтобы ее разыскали, то и Ада Карас ничего об этом не скажет. Ну а, если с Отс все же что-то случилось, то, будь об этом известно Аде, она бы уже давно сделала необходимые заявления.

– Почему же тогда ты так радовался, что супруги Карас живут в Барселоне? – осведомился я.

– Потому, что отсюда до Барселоны рукой подать, и за ними можно установить слежку.

– Слежку? В такую жару?

– Но ведь ты же сюда не прохлаждаться приехал на денежки господина Галаган!

Что ж, по сути – ничего нового. Я и раньше подмечал слабость Тролля к таким дивным вещам, как подслушивание, подглядывание, перлюстрация и слежка.

ГЛАВА 5

Наши совместные рассуждения зашли в тупик: Тролль категорически возражал против открытого посещения Ады Карас (предложение Малышки), а мне не улыбалось таскаться за женой банкира часами по раскаленной Барселоне. Поэтому я решил вообще ничего пока не предпринимать, познакомился с Гойей и Аськой, а затем два дня валялся на пляже, оснащенный «вокманом». Без особого успеха пытался собраться с мыслями. Несравненная музыка Элтона Джона и голые титьки курортниц не очень-то стимулировали работу ума, и даже наоборот – способствовали разгулу мечтаний. Перед глазами постоянно возникали живописные картины спасения красавицы Симы витязем Крайским. В холле гостиницы как-то промелькнула Варвара на своих идиотских роликах. К счастью, господин Галаган меня первое время не тревожил. Видимо, не с руки ему было, поскольку все телефоны в нашем посольстве прослушивались. Или он боялся, что они по-прежнему прослушиваются.

Нужно сказать, что эти то ли голландки, то ли грузинки, которые положили на меня взгляд еще в момент моего появления в «Вавилоне любви», практически не давали мне прохода. Очевидно, в угоду законам литературы, в которую они так стремились попасть (имеется в виду мой будущий роман), одна из них была брюнеткой, а другая – блондинкой. Наконец, они разыскали меня на пляже, когда я, от нечего делать зарывшись в песок по шею, лениво переругивался с Троллем. Тролль делал отчаянную попытку заставить меня подвергнуть слежке банкирский дом Караса.

Обнаружила меня блондинка в панамке, которая тут же принялась размахивать руками и кричать дурным голосом, привлекая внимание подруги. Та бросилась в нашу сторону со всех ног, тряся грудью. Она развила такую скорость, что сбила шляпу с разомлевшего в шезлонге гиппопотамообразного мужчины, а затем с видимым усилием затормозила у моей головы, чуть было не наступив на нее. Я смотрел на них, словно закопанный в песок Саид на Федора Сухова.

– Инглыш? Франсэ? Дойч? – быстро проговорила брюнетка.

– Русский, – хмуро произнес я.

– О, но! – воскликнули обе в отчаянии.

Потом я сдуру ляпнул, что понимаю и немецкий, и английский тоже, если им так угодно, после чего брюнетка сказала: О'кэй, а блондинка: Яволь.

В результате выяснилось, что они обе – норвежки.

– Вы уже подыскали здесь кого-нибудь? – поинтересовалась брюнетка.

– В каком смысле? – не понял я.

– Только не стройте из себя недотрогу!

– Все же в английском, видимо, я недостаточно силен, – вынужден был признать я. – Давайте попробуем по-немецки.

Тогда вперед выступила блондинка.

– Как вы относитесь к лямур ля труа? – поинтересовалась она.

– Это по-немецки или по-французски? – уточнил я, чтобы хоть как-то выиграть время.

– А вы – шутник.

Вообще-то, они были ничего себе – стройные. И возраст еще далеко не бальзаковский. Если бы не та фотография и не Аська…

– К лямур ля труа?… – повторил я задумчиво.

– По-моему, он покраснел, – проговорила брюнетка.

Еще не хватало, чтобы они меня приняли за чистоплюя!

– Солнце жжет – вот и покраснел.

– Бедняжка!

Блондинка сняла с себя панамку и набросила ее мне на голову.

– Вы в каком номере остановились?

Я сказал.

– А почему вечерами не бываете на террасе?

– Да все как-то не складывалось…

– Вечером мы к вам заявимся, – безапелляционно заявила брюнетка. – Ее зовут Соней, а меня – Лив.

Они повернулись и пошли, изящно ступая по песку. На них, как и в прошлый раз, были лишь узкие плавки: со стороны попы – чистая веревочка.

– Ну, что скажешь? – насмешливо обратился ко мне Тролль.

– Неплохие задницы, – неопределенно пробормотал я. – Поживем – увидим. Ты ведь знаешь, я не ханжа… Но после фотографии и Аськи…

– Хорошо, что Малышка осталась в номере, – гнусавым голосом проговорил он. Делал вид, что его это по-прежнему заботит.

Я выбрался из песка, извлек из сумки крем против солнечных ожогов и протянул ему.

– Разотри-ка мне спинку.

– Совсем свихнулся на сексуальной почве! – возмутился Тролль. – Как я тебе разотру спинку? Я же фантом!!!

Подойдя к «Гамбургерам и сосискам», я увидел, как из дверей пулей вылетела Аська и умчалась в сторону соседнего ресторана.

– Что это с ней? – поинтересовался я у Гойи.

Тот сидел за стойкой, нахлобучив на нос очки, и читал газету.

– А, – махнул он рукой, – что-то с желудком. У тебя новая панама?

– Сувенир… Странно у вас тут курортники ведут себя.

– Ты о чем?

– Ну, как бы это сказать… Словно каждому вкололи в задницу добрую порцию конского возбудителя.

Он смял газету и с интересом уставился на меня.

– Одним словом, больно уж они сексуально озабоченные.

– А ты в какой гостинице остановился?

– В «Вавилоне любви».

– Ха, – воскликнул Гойя. – Поздравляю! И как ты туда попал?

– Чисто случайно, шел по улице…

– Невероятно! Знаешь, что это за отель? Туда специально трахаться приезжают – любители свободной любви. Сегодня Пит трахается с Мэри, а Бил с Сандрой, а назавтра наоборот. А на третий день, может, и Пит с Билом побалуются, бывает и такое.

Я остолбенел. Глядя на меня, он расхохотался.

– Не стоит расстраиваться, в жизни случаются вещи и похуже.

Нельзя сказать, чтобы я уж очень расстроился, просто для меня это было неожиданностью. Но потом я рассмеялся вместе с Гойей.

– Только не говорите Аське, – попросил я.

– Заметано. Что будешь пить?

Он ждал ответа.

– А чем Аська отравилась?

– Думаю, мороженного переела.

– Тогда «Голубую лагуну».

– Ну ты и тип, – проговорил он. – Может кебаб?

– Ни в коем случае!

– Ладно.

Он подал мне коктейль и вновь уткнулся в газету.

– То-то я смотрю, что там на каждом шагу автоматы с презервативами, – подал я голос.

Гойя не ответил.

Я принялся обдумывать услышанное. Варвара приехала сюда по зову человека, чье тело «жаждет» именно ее. И вдруг свободная любовь! Сегодня – с Питом, завтра – с Билом… Что-то здесь не совсем вяжется.

– Интересно, интересно, – проговорил между тем Гойя. – Новые сведения о девушке, которую зарезали в Аквапарке. Оказывается, она была русской.

– Где зарезали девушку? – переспросил я, затаив дыхание.

– А ты еще не слышал? Тут, у нас в Лорет. На вот, погляди.

Он протянул газетную полосу с большой фотографией девушки. Рядом была вторая, поменьше, на которой она распласталась возле бассейна с застывшим взглядом. Нет, не Сима. У меня отлегло от сердца.

– На первой фотографии она еще вроде живая, – заметил я.

– Это с паспорта, который нашли у нее в сумочке. Паспорт, между прочим, немецкий. Выдан на имя некой Эльзы Кук. Но когда начали разбираться, выяснилось, что документ этот настоящей Эльзой Кук уже давно утерян, о чем своевременно сделано заявление в полиции. А фотография – та, которую ты видишь, вклеена совсем недавно.

– Но почему решили, что она была русской? Объявились знакомые или родственники?

– Никто не объявился, хотя знакомых или родственников усиленно ищут. Просто у нее в сумочке обнаружили записку с перечнем продуктов, которые она, видимо, должна была купить. Написана на русском языке. Конечно, это еще ничего не доказывает, но выдвинуто предположение, что она русская. Там внизу – фотография записки.

Я принялся читать: «Булочки, масло, креветки, сыр, соль, сметана, помидоры, огурцы, зеленый лук, салат, редиска». Странный почерк… К тому же что-то меня в этом списке смущало, что-то настораживало.

– М-да, – сказал я глубокомысленно и вернул газету.

– Вот тебе и сюжет для романа.

– Я ведь уже говорил, что пишу только о том, к чему имею непосредственное отношение.

– Фантазии маловато?

– Не в этом дело. Я ведь в первую очередь не писатель, а частный детектив.

Назвал себя детективом, и тут же осенило: соль! В этом списке меня смущает соль!

– В статье ничего не говорится о ходе расследования? – взволнованно поинтересовался я.

– Кое что есть. Хотя похоже, что следствие зашло в тупик. На первом этапе наиболее важным было определить личность убитой. А сделать этого не смогли.

– Продавцов опрашивали в местных продовольственных магазинах? Никто ее не опознал?

– Опрашивали, но никто не опознал. Да и не мудрено: в городе десятки тысяч отдыхающих. А ты задаешь неглупые вопросы. – Он иронически улыбнулся.

– Пошел ты!

Я допил коктейль и встал.

– Асе привет. Что-то она там засиделась.

– А у нее в ресторане подружка работает. Кармен.

– Привет ей.

Я вышел на улицу. Но тут же вернулся обратно.

– Как, говоришь, называется газета? – Ткнул пальцем в ворох разбросанных по стойке листов.

– «Каррера делла Серра».

– Очень занятно.

– Еще бы! У нас ведь тут не каждый день девушек убивают. Особенно при столь таинственных обстоятельствах.

Бык Крайский настороженно повел шеей. Перед его взором вновь возник кусок красной тряпки, на котором была вышита статья из газеты «Каррера делла Серра». Один из пикадоров выехал на арену с коктейлем «Голубая лагуна» наперевес и ловко воткнул его в кинувшегося на него детектива. Бык Крайский ошалел от удара. Пикадор обнажил денер-кебаб и поставил свою лошадь таким образом, чтобы ему удобнее было поразить врага. Однако на сей раз Быку Крайскому удалось увернуться…

В ближайшем киоске я приобрел нужный номер газеты и поспешил в гостиницу. Ножницами вырезал фотографию с запиской, пресек в зародыше расспросы Тролля и отправился к портье.

– Могу я послать факс?

Мой взгляд остановился на кончике галстука, потом по этому галстуку добрался до подбородка, после чего, наконец, достиг лица. У парня было минимум два метра росту. Я мысленно окрестил его Циркулем.

– Разумеется, сэр.

«Сэр» он добавил, очевидно, потому, что я обратился к нему по-английски.

– Сюда, пожалуйста.

Я увидел дверь, посреди которой красовался огромный восклицательный знак. Знак выглядел весьма зловеще, и я с опаской заглянул внутрь. Комната, как комната: несколько компьютеров и телефон с факсом. Сидящая за одним из столов девушка оторвала взгляд от монитора и улыбнулась.

– Мне нужно послать факс.

– Конечно-конечно. Какой у вас номер?

Я показал ей ключ с биркой. Она сделала отметку в журнале.

– А у вас здесь строго, – заметил я.

– Ничего подобного, просто плата за пользование факсом войдет в общий счет.

Она подвела меня к аппарату.

– Сначала нужно нажать здесь, потом набрать номер, а потом – эту круглую кнопочку, на которой написано «Старт».

– Понятно.

Она отвернулась.

Я приписал к вырезанной записке несколько слов от себя, сунул ее в аппарат и набрал номер Лили. Валики аппарата завертелись.

Соль! Неужели мое подозрение подтвердится?!

– Пока ничего не хочу объяснять! – отрезал я. – Подождем ответа.

Тролль бегал по комнате, отчаянно жестикулируя.

– И это называется, мы работаем в одной команде?! Ты можешь по крайней мере намекнуть, на какой именно вопрос ждешь ответа?

– Отстань!

– Нет! Это ни в какие ворота не лезет!

– Неужели ты не видишь, что он нервничает, – вступилась, как обычно, за меня Малышка. – Он весь в ожидании. А тут еще ты.

Она поцеловала меня в щеку.

Я вспомнил, что еще не подготовлена почва для прихода норвежек.

– Сегодня может кое-что случиться, Малышка, – сообщил я, – но ты должна знать, что это ровным счетом ничего не значит.

– О чем это ты? – тут же вмешался Тролль.

– Я не с тобой разговариваю.

Малышка притихла.

– Тебе ничего не угрожает? – испуганно спросила она.

– Нет, тут другое… Видишь ли, иной раз так складываются обстоятельства, когда приходится жертвовать собой не только в прямом, но и в переносном смысле… Отдать тело на растерзание, это ведь еще не означает предать.

– Ага, ожидается нашествие развратных женщин! – догадался Тролль.

– Мерзкое ты создание.

– Я – это ведь тоже ты.

Действительно. Я прикусил язык. Иногда я об этом напрочь забываю.

– Миша, что он сказал? – жалобно поинтересовалась Малышка.

– Поживем – увидим. Может быть еще ничего и не произойдет…

Конечно, в жизни иной раз случается совсем не так, как ожидаешь – спору нет. Вполне могло бы и не произойти. Но произошло.

Когда наступили сумерки, я отправился за шампанским. «Вавилон любви» пробуждался. Теперь я на все здесь смотрел другими глазами: и на развешанные повсюду картины откровенно эротического характера, и на обнаженные до предела тела, и на разбросанные по журнальным столикам брошюры о важности предохранения и о СПИДе…

На террасе уже было людно. Если я правильно понял, здесь происходило что-то вроде смотрин. Люди сидели за столиками, поглощали коктейли и бесцеремонно пялились друг на друга. Некоторые прогуливались вдоль освещенного разноцветными прожекторами бассейна, на поверхности которого плавали надувные шары.

Время от времени кто-то к кому-то приближался и происходили переговоры, сопровождаемые бесстыдными ухмылками.

– Вы заняты? – спросила меня рыжеволосая девчонка, совсем еще молоденькая. Она немного стеснялась, но такой похотливой улыбки я еще никогда не встречал.

– Увы, – с сожалением отозвался я.

Она обиженно поджала губы. Конечно, если бы не та фотография, не Аська и не норвежки…

Меня начала подогревать окружающая действительность.

Соня и Лив словно сквозь землю провалились. Я вернулся в номер.

Очевидно, Тролль рассказал Малышке о происшедшем на пляже, поскольку в комнате ее уже не было.

– Ублюдок, – бросил я ему.

– Я – это ведь тоже ты.

– Знаю. – Мой голос прозвучал вызывающе.

– Ах, – осклабился он, – у нас приступ самокритики!

– Только глядя на тебя, я начинаю понимать, насколько я омерзителен, – объяснил я ему.

Тролль собрался было ответить, но в этот момент раздался стук в дверь.

– Должен же был кто-то тебе открыть на правду глаза, – все же проговорил Тролль и отвесил глубокий поклон. – Наконец-то мои заслуги оценены по достоинству.

– Пшел вон, – сказал я ему.

Это были Лив и Соня. Сверх ожидания они оказались облачены в массу замысловатых одежек: легких, полупрозрачных. Они дышали свежестью. Они улыбались.

Не такая уж плохая гостиница, доложу я вам.

– По какому поводу маскарад? – поинтересовался я.

Честно говоря, я был уверен, что они заявятся в своих традиционных плавках.

– Совсем еще зеленый, – проговорила Лив и расхохоталась.

– И вовсе необязательно, – возразила Соня. – Возможно, в России другие представления об эротике.

– Или у него просто фантазии маловато, – подхватила Лив.

Я вспомнил Гойю. Далась им моя фантазия.

– Сначала Соня разденется перед тобой, – принялась объяснять Лив. – Она делает это бесподобно. А потом ты разденешь меня.

Соня извлекла из своего капрона аудио-кассету и вставила во вмонтированный в стену магнитофон.

– Ш-ш-ш а!!! – произнес прерывистый женский голос под звуки электросаксофона. – Ш-ш-ш а!!!

Легкий платочек соскользнул с Сониной шеи и плавно опустился на ковер…

В клубке из слегка вздрагивающих обнаженных тел на кровати мое было, кажется, средним. Хотя с уверенностью этого не мог бы сказать никто.

– Мы тебе нравимся? – поинтересовалась Соня.

– Да, конечно, – отозвался я.

– Повторим еще раз?

– Почему бы и нет?

– Налей шампанского.

Не без труда я добрался до журнального столика и наполнил бокалы.

Лив спала. Я слегка наклонил один из бокалов над ее животом, и тонкая струйка потекла на пупок. Она проснулась и рассмеялась.

– Вы мне очень нравитесь, – повторил я. – Но мне понравилась еще одна женщина. Может быть поможете ее разыскать?

– О, какая любвеобильность! – воскликнула Лив.

– Никому не отдадим нашего пухленького мальчика, – добавила Соня.

– Помните тот день, когда я приехал? Когда вы первый раз меня увидели?

– Еще бы! Такое не забывается.

– В тот момент с портье разговаривала одна женщина.

– Мы ведь смотрели на тебя, дорогой.

Пришлось описать им Варвару как можно более подробно.

– Послушай, здесь столько баб, – проговорила Лив.

– Неужели тебе могла понравиться женщина с такой фигурой? – удивилась Соня. – Видишь, я была права, когда говорила, что в России, очевидно, другие представления об эротике.

– Она была на роликах, – заметил я.

– Ах, вон в чем дело! Мы тоже умеем кататься на роликах.

Я приуныл.

– Лив, одевайся, – решительно сказала Соня. – Нельзя оставлять друга в беде.

Потом они схватили меня под руки и уволокли к лифту. Мы спустились к портье.

Циркуль стоял в одиночестве за стойкой, всеми позабытый в этот час, и ковырял ручкой в носу. Норвежки сходу взяли его в оборот.

– В нашем отеле живут русские женщины?

Циркуль попытался собраться с мыслями:

– Во всяком случае, не так много. Но если ему обязательно нужна русская, на панели их хватает.

– А где у вас в городе панель? – заинтересовалась Лив.

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Она у вас что, засекреченная?

Циркуль глупо улыбнулся и развел руками.

– Ему нужна определенная русская женщина. У него странный вкус, – заметила Соня.

Я снова принялся описывать внешность дочери чрезвычайного и полномочного.

Циркуль напрягся:

– Не могу вспомнить.

– По-моему, ее зовут Варвара.

В его глазах мелькнула тревога. Он испытывающе посмотрел на меня, потом фальшиво рассмеялся.

– Вынужден вас разочаровать, молодой человек, – сказал он. – Та женщина, о которой, очевидно, идет речь, не отдыхает в «Вавилоне любви». Она – совладелица отеля.

Лив присвистнула. Я стоял, словно громом пораженный.

– Ничего страшного, – попыталась успокоить меня Соня. – Попробуй за ней приударить. Может, у тебя и получится.

– Госпожа Варвара замужем, – проговорил Циркуль. – И муж госпожи Варвары тоже находится здесь.

– И он тоже совладелец отеля? – подала голос Лив.

– Совершенно верно.

ГЛАВА 6

Утром меня разбудил телефон. Нащупав, не разлепляя век, трубку, я услышал голос Циркуля, сообщавшего, что на мое имя прибыл факс.

– Доставить его в номер, или вы спуститесь?

– Давайте в номер.

Я сладко зевнул и сделал потягушеньки. Через минуту горничная занесла широкий конверт и осторожно положила на одеяло. Я любезно кивнул ей и вынул сложенный вдвое лист. Черт побери! Фантастика! Я оказался прав на все сто процентов! Экспертиза подтвердила, что записка, найденная у лже-Эльзы Кук («…сыр, соль, сметана…»), и открытка из квартиры Галаганов(«…после серфинга оно покрывается морской солью…») написаны одной и той же рукой! Слово «соль»! Почерк весьма необычный, и когда я увидел одно и то же слово…

Однако, это связывает воедино исчезновение Варвары и убийство незнакомой девушки!

«Глаза Быка Крайского налились кровью и он в нетерпении забил копытом…»

К сожалению, фантомов в комнате не было. А с Троллем я бы, пожалуй, сейчас обменялся некоторыми соображениями. Я принял душ, оделся и вышел из отеля. Окрестности представляли собой гигантскую форму, залитую расплавленным солнцем. Я заглянул в «Гамбургеры и сосиски».

– Вот он, – громко объявил Гойя.

Аська выскочила из кухни.

– Ты почему меня вчера не дождался? – с обидой проговорила она.

– Ну-у-у, Гойя сказал, что ты пошла к своей подруге Кармен… и я решил…

– А я прочла твою книгу!

– Правда? – На какое-то мгновение я забыл про сенсационную новость. – Тебе понравилось?

– В общем-то, да, хоть и не верится, что все это происходило лично с тобой. В действительности тебе бы уже давно голову отвинтили. Ведь я все же имею некоторое представление о русской мафии.

– Милая моя. – Я не смог удержаться от высокомерного тона. – Между прочим я служу в «Гвидоне» и нахожусь под непосредственным покровительством Лили. Тебе это ни о чем не говорит?

– Да нет. – Она сморщила носик.

– Это потому, что ты не знакома с Бондо, Чарли, Миксером и остальными.

– А почему ты пишешь только о том, что происходило на самом деле?

– Потому что этого вполне достаточно.

– Фантазии у него маловато, – проговорил Гойя, ставя передо мной бокал «Голубой лагуны».

– Может и так, – согласился я.

Неожиданно за моей спиной раздался оглушительный хохот. Я чуть было не поперхнулся коктейлем. За столиком напротив окна сидел пожилой мужчина в легком кремовом костюме, с выпуклыми карими светящимися глазами и серебристой бородой. Он что-то быстро проговорил по-испански и вновь залился смехом.

– Что он сказал? – поинтересовался я у Гойи.

– Не принимай на свой счет. Это один из моих постоянных клиентов. Его зовут Моралес. Он часто вот так задумывается над чем-то, а потом начинает хохотать. Немного странный тип. Сейчас он высказал любопытство по поводу того, каких людей на свете больше: с фамилией Гомес или с фамилией Эскобар.

– Действительно, очень смешно, – согласился я. – А еще смешнее было бы узнать по поводу людей с фамилиями Мюллер и Хильдебрандт, Лившиц и Рабинович, Ларсен и Карлсон, Сантуш и Барбоза, Танака и Накамото…

Покинув Гойю и Аську, я направился в Аквапарк. От центрального автовокзала каждые десять минут туда уходил автобус. Когда я прибыл, выяснилось, что Аквапарк находится за высокой стеной, а перед ним, на большом, пыльном пустыре изнемогает от солнца извивающаяся змеей очередь.

Пришлось пристроиться в самый хвост. Непосредственно передо мной оказалось многочисленное семейство из Индии. Глава семейства – высокий индус в белой чалме – был буквально увешан золотом. Впрочем, и на его жене и на детях драгоценных побрякушек тоже хватало. Я вспомнил о Тролле, о его мечте поехать в Индию. Где, интересно, они сейчас с Малышкой пропадают?

К счастью, очередь двигалась довольно быстро. Я купил билет и вслед за семьей индуса пробрался на территорию Аквапарка.

Вообще-то, тут было довольно мило. Всевозможные аттракционы: горки, с которых летишь, будто угорелый, и, наконец, плюхаешься в бассейн с водой. Был здесь и водоем с искусственной волной. Когда ее отключали, люди разбредались по территории, но стоило волне покатиться снова, и все тут же с гиканьем устремлялись в воду, словно в километре отсюда не плескалось божественное и прекрасное, совершенно натуральное Средиземное море.

Честно говоря, на волну мне было начхать. Не мешкая, я направился к переплетению из трех гигантских сигар – самому высокому сооружению в Аквапарке. Его было видно отовсюду. По каждой из сигар мчались вниз восторженные курортники. А не стоило бы им проявлять столько легкомысленности и беспечности.

Я отыскал небольшую тенистую лужайку и разделся. Рядом вопил маленький ребенок, которому мамаша пыталась засунуть в рот кусочек чищенного яблока. Я поправил резинки на плавках и, примериваясь, еще раз окинул взглядом переплетенные сигары. По ним в искрящихся на солнце брызгах воды неслась бесконечная череда загорелых тел. Сигары были разного уровня сложности. Та, к началу которой нужно было забираться на самый верх, являлась наиболее длинной и крутой, и на ней удавалось развить наибольшую скорость. Я выбрал именно ее. Наверху поочередно дежурили молодые ребята в форменных белых костюмах, следящие за тем, чтобы между скользящими вниз людьми образовывался достаточный промежуток, и чтобы они не сталкивались между собой в процессе движения. Ощущение во время спуска возникало довольно острое. Новички двигались скромно – ногами вперед, завсегдатаи же чуть ли не прыгали в сигару головой в целях получения максимального удовольствия. Я посчитал, что скромность все же украшает человека, когда достиг, наконец, вершины и покатился вниз. Скорость оказалась не такой впечатляющей, как я предполагал. Зато сигара постоянно виляла то в одну сторону, то в другую, что ограничивало поле видимости до нескольких метров. В итоге, на протяжении всего спуска я как бы оставался наедине с самим собой. Разумеется, в такой обстановке могло произойти все, что угодно. Тем более, что хотя вокруг резвилась масса народу, никому не было до тебя дела. В общей сложности я совершил спуск четыре раза. Однажды по пути я догнал девчонку без лифчика и буквально в обнимку с ней плюхнулся в воду. Три недели назад точно так же и именно из этой сигары в воду плюхнулся труп лже-Эльзы Кук с воткнутым в ее сердце ножом…

Я вытерся, а потом еще минут десять разглядывал зловещий раструб, изрыгнувший в воду тело девушки. Рядом находился раструб сигары поменьше. А чуть поодаль заканчивалась самая маленькая сигара (для детей и начинающих).

В первый момент тогда никто даже не сообразил, что случилось. Лишь когда труп всплыл на поверхности бассейна, началась паника. Убийца мог выбрать только один из следующих способов: либо уйти вниз непосредственно перед девушкой, потом замедлить движение, дожидаясь когда она приблизится, чтобы всадить в нее нож, либо, наоборот, уйти в горловину вслед за ней, а потом ускориться и догнать. Теоретически существовал и третий вариант: ее мог убить служитель, дежуривший на вышке. Ведь, дозируя поток желающих прокатиться, он пропускал к старту всех поодиночке, держал руку на плече и, наконец, наклонившись, произносил: О'кэй. Газеты писали, что полиции удалось воссоздать ход событий. Непосредственно перед лже-Эльзой Кук отправилась вниз супружеская чета Квалфос из Бельгии, вслед за ней – китаянка Ши Му. На вышке дежурил студент из Барселоны по имени Мигель. Все они подверглись тщательной проверке, подтвердившей их полную непричастность. Оставалось поверить, что несчастная жертва по собственной прихоти вогнала в себя лезвие. Один из свидетелей утверждал, будто бы видел девушку в очереди у сигары средней длины. Однако принципиально это ничего не меняло, поскольку в итоге она все равно спускалась по самой большой сигаре. Даже если свидетель не перепутал и девушка действительно стояла в другой очереди, то это означало лишь, что потом она перешла из одной очереди в другую. Ведь сигары переплетались, но никакого непосредственного сообщения между ними не было.

По утверждению супругов Квалфос они никого не обгоняли, никто не обходил также китаянку Ши Му. Кто-то из них? Или все же Мигель?

Что я тут делаю? – вдруг подумалось мне. Варвару я разыскал, задание выполнил. Девчонка, которую убили, мне совершенно незнакома. И никаких следов Симы Отс.

Вернувшись в гостиницу, я на всякий случай решил позвонить Симыной маме. И в итоге не пожалел.

– Тут выяснились кое-какие подробности, – сообщила мне она. – Одна из моих знакомых незадолго до Симыного исчезновения видела ее вместе с Варварой в кафе. Они что-то долго обсуждали на повышенных тонах.

– Варвару я разыскал, – проговорил я. – Но никаких следов Симы пока не обнаружил.

– Погодите, если вы разыскали Варвару, спросите у нее…

– В том-то и дело, что не могу. Собственными средствами, к сожалению, я сейчас не располагаю, и, если выяснится, что Варвара уже найдена, мне придется тут же отправляться домой.

Черт меня дернул импортировать кофе в Свазиленд!

– Так вы скрываете от Галагана, что Варвара нашлась?

– У меня нет другого выхода.

– Понимаю… Вы – самый удивительный человек из всех, кого я встречала.

– Постараюсь продержаться как можно дольше… К сожалению, Галаган находится неподалеку, и мне вряд ли удастся долго водить его за нос.

Она начала хлюпать носом, и я положил трубку на полуслове, сделав вид, что связь прервалась.

Перед глазами снова возникла та фотография.

Куда же ты сгинула, радость моя? Солнце мое ненаглядное? Малышка, которую Творец воссоздал по моему собственному проекту!

От нечего делать набрал номер Барсика и поинтересовался, как поживает Саймон.

– Скучает по тебе.

– Мой пупсик.

– А ты скоро приедешь?

– Думаю, что да. Дай ему трубку.

– Тяф, – донеслось до меня.

– Саймон, это ты?

– Тяф…

– Узнаешь хозяина?

Мне почему-то очень захотелось домой. Не смотря на все прелести курортной жизни.

В дверь постучали.

– Ладно, пока, – сказал я и повесил трубку.

– Привет, Майкл!

– Привет, Соня!

Она была в своих обычных плавках. Содрала с меня шорты и трусы и повалила на кровать.

– Плохи дела, – сказала она, тяжело дыша.

– Почему?

– Муж твоей пассии – человек серьезный. Немец, да к тому же еще и доктор. Доктор Мебель. Вряд ли у тебя что-то получится.

– А где Лив?

– В соседнем номере, охмуряет одного дедушку.

– Понятно. – Я тоже начал тяжело дышать. – Как ты говоришь? Доктор Мебель? У него что, фамилия такая?

– Да, – прохрипела Соня. – А что тут особенного?…

ГЛАВА 7

Доктор Мебель… Именно он написал открытку молодой Галаган. Но ведь это означает, что и список с перечнем покупок, найденный у убитой, тоже его рук дело. К тому же он – немец, и фиктивный паспорт – немецкий.

Сима… Сима… Сима… Незадолго перед отъездом она встречалась с Варварой. Пожалуй, Тролль прав: пора установить слежку. Но не за Адой Карас – какого черта?! – а за самой Варварой Галаган. Или Варварой Мебель – как ее там теперь?

На следующий после посещения Аквапарка день – это было шестое июля, суббота – я захватил книгу с рассказами Фицджеральда и занял исходную позицию в холле гостиницы. У стойки в тот момент дежурил не Циркуль, а какой-то другой портье. Пробежав взглядом по оглавлению, я выхватил название «Опять Вавилон» и раскрыл книгу на нужной странице. И тут же из-за пальм выкатилась Варвара на своих дурацких роликах. Портье вытянулся по стойке смирно. Варвара чуть было не сшибла кадку с фикусом, потом выскочила наружу, как будто ее вышвырнула какая-то неведомая сила, и взвинтила темп.

Захлопнув книгу, я выбежал вслед за ней. Да что же это за наваждение такое?! Я мчался вдоль улицы, сопровождаемый ленивыми взглядами отдыхающих. Белый на сей раз лифчик Варвары мелькал далеко впереди. Потом она свернула на поперечную улицу. Когда я достиг нужного перекрестка, ее и след простыл. Черт подери! Черт подери!! Черт подери!!! Я был насквозь пропитан потом… Пришлось плюнуть на слежку и отправиться к морю. А там, сбросив футболку и шорты, в изнеможении упасть в набегающую волну.

Нужно что-то изменить, переделать на свой манер! Невозможно гоняться за Варварой по побережью, когда она летит на своих роликах, будто бризантный снаряд. Взять на прокат машину, что ли?

Размышляя об этом, я заплыл далеко за буйки. Впереди маячил лишь одинокий катамаран. Я приблизился к нему и чуть не захлебнулся от удивления: на катамаране восседала Аська собственной персоной.

– Эй, там, на шхуне! – закричал я, отфыркиваясь. – Приказываю немедленно остановиться! Пограничный контроль!

Она замерла, затем развернула катамаран в мою сторону.

– Миша, как ты меня разыскал?!

– Все же я – детектив в какой-то мере.

– Здорово! Теперь я верю, что ты – настоящий сыщик!

Я поднатужился и, кряхтя, забрался не соседнее сиденье.

– К Гойе приехала дочь, и он заставил ее повозиться на кухне. А меня отпустил.

– Знаю, – беззастенчиво соврал я.

– Но я никому не говорила, что собираюсь взять напрокат катамаран!

Я скромно потупился. И тут мне пришла в голову одна идея.

– Послушай, кажется ты умеешь кататься на роликах? Ведь именно на роликах ты врезалась у Гойи в чан с зеленью?

– Ну и что? Чан не пострадал.

– Научи меня, пожалуйста!

– Тебя? А ты не умеешь?

– Нет, но я когда-то неплохо катался на коньках. Я даже ходил в секцию фигурного катания в первом и во втором классе. А потом нашего тренера посадили в тюрьму.

– Ого, – сказала Аська. – У тебя, оказывается, и детство насыщенно всякими криминальными историями.

– Так научишь?

– Можно попробовать. А потом мы с тобой разъедемся в разные стороны?

– Никогда!

Мне почему-то вспомнились норвежки. Мимо проследовал пассажирский катер, оставляя на изумрудной поверхности белые следы. Катамаран развернулся в сторону берега. Фигурки людей на песке напоминали маленьких жучков. Над пляжем поднимались пальмы, а еще выше над ними – пестрящие многочисленными рекламными объявлениями здания отелей.

В тот же вечер нам удалось раздобыть две пары роликов. Помимо ботинок с колесиками в комплект входили наколенники, налокотники, «наладонники» – перчатки с вырезами для пальцев, – и пластмассовая каска.

Посреди центральной улицы была довольно большая площадка с детской каруселью. Рядом оставалось еще достаточно свободного места.

– Здесь, – решила Аська.

Я облачился в доспехи и почувствовал себя канадским профессионалом. Аська разогналась и сделала пируэт. Она порхала по мраморным плитам, словно пушинка. Из соседнего ресторана доносились звуки «Ламбады». Я встал на ролики и сделал несколько осторожных движений. Ничего страшного не произошло. Тогда я покатился более смело, и карусель тут же нашла меня. Во избежание столкновения я уселся на задницу, а Аська на большой скорости закружилась вокруг моего раскоряченного на плитах тела.

– Неправильно. Ты не должен резко отталкиваться, это ведь не коньки. Вот как нужно.

Я попробовал.

– Неправильно!

Бедный я, бедный. И все же постепенно дело пошло на лад.

Когда, уставший, еле волоча ноги, я появился в отеле, таща на горбу мешок с реквизитом, вновь дежурил Циркуль.

Увидев меня, он пошарил рукой под стойкой и протянул мне конверт:

– Это вам.

– Откуда? – произнес я удивленно.

– Приходил какой-то парень. Приблизительно час назад. Просил передать.

На конверте стояло лишь: «for Michael Krayski».

Я поблагодарил его и поднялся в номер. Там меня дожидался Тролль.

– А где Малышка? – поинтересовался я.

– Он еще спрашивает! Как будто не знает эту ревнивую особу. Вчера устроил оргию, сегодня целый день увивался на роликах вокруг официанточки из вертепа… А потом появляется как ни в чем не бывало и интересуется Малышкой!

– Этого требовали интересы следствия!

– Чего требовали? Оргии?

– Хотя бы!

– Тогда, может, поделишься результатом?

– Охотно! – И тут неожиданно для самого себя я произнес: – Результат таков, что нам здесь больше нечего делать. Следы Симы обнаружить не удалось.

Потом я заметил, что все еще держу в руках нераспечатанный конверт. Почти машинально вскрыл его. Внутри оказался клочок бумаги с написанным по-русски сообщением: «Сима Отс в безопасности, пока жива Эльза Кук». Очевидно, у меня отвисла челюсть, поскольку Тролль, сделав в воздухе сальто-мортале, уселся на мои плечи и тоже заглянул в записку.

– Значит, следы Симы не обнаружены? В высшей степени любопытно!

– Но откуда… – У меня пересохло во рту. Я хотел сказать, что никому на белом свете, за исключением мамы Отс, не было известно, что я пытаюсь разыскать Симу…

«На какое-то время Бык Крайский замер. Он словно бы находился в прострации и куадрилье пришлось затратить немало усилий, чтобы вывести его из этого состояния. В ход пошло последнее средство – записка. Да еще какая! В ней напрямую упоминалась Сима Отс. Тореро помахал этой запиской перед носом у Быка Крайского и тот вышел из оцепенения. Его копыта вновь принялись взрыхлять землю…»

– От этого и пляши, – посоветовал Тролль.

– Отчего «от этого»?

– Ну, ты ведь сам сказал: никому не было известно. Вот и пляши.

– И спляшу.

– Чудес-то на свете не бывает.

В дверь постучали.

– Погаси свет, – распорядился Тролль.

Я был настолько поражен случившимся, что беспрекословно подчинился.

– Майкл! – послышался из-за двери голос Сони.

– Ненасытная тварь, – сквозь зубы процедил Тролль.

– Заткнись, – прошипел я.

– Ну, разумеется…

– Майкл!!!

Похоже было, что Соня пьяна.

– И все же где Малышка? – тихо поинтересовался я.

– Поехала посмотреть дом-музей Сальвадора Дали. Сказала, что здесь ей больше нечего делать.

– Очень остроумно, – пробормотал я с горечью.

– Пойдем, – сказала Лив. – Неужели ты не понимаешь, что он там уже с кем-то трахается.

– Майкл, мы тоже хотим! – прокричала Соня и принялась колотить в дверь.

– Пойдем, – повторила Лив, – завтра мы возьмем его тепленьким. Я тебе обещаю.

Соня еще раз с силой стукнула в дверь, потом проревела неожиданно низким голосом:

– Вперед, на террасу!

Видимо, кого-то копировала.

Их шаги стали удаляться в направлении лифта.

– Ну, как? – поинтересовался Тролль. – Спляшем?

– Попробуем.

– Теперь, я надеюсь, ты не сомневаешься, что Сима Отс находится где-то здесь?

– Угу, – выдавил я из себя. – Похоже на то.

– Ах, похоже. – Тролль посмотрел на меня взглядом врача-психиатра.

– Пока мы не определим, каким образом им стало известно… И кому, собственно, стало известно!? И с какой целью написана записка…

– Итак, о том, что ты ищешь Симу, знала только ее мать. Верно?

– Угу.

– А теперь знает еще кто-то. Верно?

– Угу.

– Могла об этом проговориться Отс-старшая?

– Вряд ли. Во-первых, ей известно, что я где-то в Испании – и только. Единственная ее привязка – это Барселона. Во-вторых, она даже не знает моей фамилии.

– Тоже мне фокус – твоя фамилия! В любой книжной лавке сразу же натыкаешься на твою морду, которую почему-то любят помещать на обложках книг…

Его слова приятно защекотали мое самолюбие.

– И все же это маловероятно. Я попросил ее молчать, а ведь она – мой самый верный союзник.

– Кстати, ты обратил внимание, что имя Симы Отс недвусмысленно увязано с именем этой женщины-призрака Эльзы Кук?

– Боже мой! – спохватился я и еще раз прочитал записку.

«Сима Отс в безопасности, пока жива Эльза Кук».

– Но ведь Эльза Кук мертва!!!

– Может, имеется в виду та, настоящая Эльза Кук, которая проживает в Германии и в свое время потеряла паспорт?

– Ну, причем здесь?..

– Постой! – Тролль взволнованно тряхнул гривой волос и закружился по комнате. – Постой! А ведь это – идея! Тебе не приходило в голову, что истинная Эльза Кук может иметь непосредственное отношение ко всему происходящему?

– Может, – согласился я. – В той же мере, как и любой другой житель земного шара.

– Не скажи, очень уж подозрительна вся эта история с потерей паспорта.

– Для тебя все подозрительно. Ты – это отделившаяся от меня патология.

Тролль покачал головой.

– Я всегда знал, что в тебе необыкновенно развито чувство благодарности, – горестно заметил он.

– Я все же склонен исходить из того, что имелась в виду фиктивная Эльза, – продолжил я. – И, коль скоро она мертва, Сима в опасности.

– Кто-то из вас идиот, – заявил Тролль.

Я с возмущением воззрился на его тщедушную фигурку.

– Ты это о чем?

– Попробуй проследить за ходом моей мысли. Напрягись. – Он все бегал по комнате. – Напрягся?

– Сейчас я кое-куда схожу и принесу кое-что в кружке.

– О'кэй, – сказал Тролль. – О'кэй… Эта бедная девушка, которая плюхнулась в воду с воткнутым в сердце ножом, ведь была убита еще до твоего появления в Лорет?

– Ну!

– Когда ты прибыл, об этом кровавом инциденте уже трубили в газетах.

– Ну!

– Баранки гну! – заорал Тролль. – Теперь скажи мне, какой идиот станет писать записку с подобным содержанием уже после смерти девушки? Здесь явно имеется в виду та, живая Эльза Кук!

– Значит той, живой, тоже угрожает опасность? – поддался я его напору.

– Вполне возможно. Мне кажется, ты должен завтра же позвонить в Берлин Горбанюку, чтобы нам собрали максимум информации об этой загадочной Эльзе…

– Нет, погоди, – запротестовал я. – Ты меня вконец запутал. Разумеется, в твоих рассуждениях нет ничего сверхъестественного. Я бы и сам пришел к тем же выводам. Но мы-то начинали с другого! И мозги мои, естественно, были заняты другим. А я не могу так сразу переключаться.

– Знаю я, чем у тебя обычно заняты мозги, – проворчал Тролль.

– Они пытались найти ответ на вопрос: откуда тем стало известно?..

– Кто это, они?

– Мозги!

– Ну и как? Им это удалось?

– Может, и удалось бы, если бы ты постоянно не завлекал меня в дебри…

– Как говорится, плохому танцору… Молчу, молчу!

Он уловил мое движение в направлении ванной комнаты.

– Одним словом, это не мать, – сказал я.

– Что? – Он обалдело уставился на меня.

– Мать не могла проговориться, что я ищу Симу, – пояснил я устало.

– Тогда кто же?

– Пока не знаю.

– А я вот знаю.

Я промолчал. От этого темного уродца из моего подсознания следовало ожидать любой выходки.

– «Вавилон любви» принадлежит Варваре, – проговорил Тролль.

– Частично, – уточнил я.

– Неважно. Особенно, если учесть, что вторым совладельцем является ее супруг доктор Мебель.

– Ну, допустим.

– Ты давал факс Лили?

– Ну, допустим.

– Кто мог ознакомиться с его содержанием?

– Никто, ведь та девушка не следила за мной.

– Знаешь, в чем один из твоих многочисленных недостатков? – проговорил Тролль. – Ты ленишься читать руководства по эксплуатации бытовых приборов. А тебе бы это пошло на пользу. К примеру, ты бы знал тогда, что в телефаксе типа «Panasonic», который установлен в гостинице, имеется память, и с содержанием факсов, посланных за день, можно ознакомиться позднее. Мало того! Даже если этого не произошло, ты получил ответ, с содержанием которого тоже было несложно ознакомиться.

– Но ни в моем послании, ни в ответе не было ни слова о Симе Отс! – парировал я.

– Зато в них обнаруживался твой неподдельный интерес к поддельной Эльзе Кук. – Ему еще было до каламбуров. – И к человеку, руке которого принадлежал список покупок а также открытка на имя Варвары Галаган.

– Но Сима…

– Этого было вполне достаточно, чтобы установить слежку и подслушать твой разговор с Симыной мамой. Тем более, что звонил ты ей из этого номера, – Тролль постучал пальцем по телефонному аппарату. Потом со значительным видом посмотрел на меня. – Ты под колпаком у Варвары и К.

Я молчал довольно долго. Тролль терпеливо ждал.

– Довольно логично, – вынужден был наконец признать я.

– Позвонишь завтра Горбанюку на счет Эльзы Кук?

– Посмотрим.

ГЛАВА 8

В берлинском офисе «Гвидона» мне, однако, сообщили, что Горбанюк сейчас находится в отпуске где-то в Ярославской области. Женщина, которая его заменяла, обладала впечатляющим меццо-сопрано, что, к сожалению, не могло компенсировать полного отсутствия мозгов. Наличие такого работника в рядах «Гвидона» уже само по себе являлось нонсенсом, и заставляло опасаться, что день, начавшийся подобным образом, ничего хорошего не принесет.

Это не замедлил подтвердить звонок господина Галагана.

– Что там у вас творится?! – прорычал он.

Господи, нас ведь скорее всего подслушивают! – ужаснулся я.

– Вы звоните из того же автомата?

– Что?!!!

– Вы звоните из того же автомата?

– Да…

– Ждите, я перезвоню вам через несколько минут.

Услышав это, Тролль картинно схватился за голову.

– Теперь они поймут, что ты подозреваешь, будто твой телефон прослушивается!

– Ничего, передав мне вчера записку, они как бы подчеркнули, что подобные мелочи их не очень-то волнуют. Они пошли в психическую атаку.

– Болван, мы могли бы вести что-то вроде радиоигры.

– Ты мне надоел.

Я сильно хлопнул дверью, спустился на лифте, вышел на улицу и направился к ближайшей телефонной будке.

– Господин Галаган?

– Что у вас там творится?! – Не смотря на вынужденную паузу, он не растерял ни грамма пыла.

– Трудимся, – парировал я тоном задиристого комсомольского работника.

– Что значит, трудимся? Кто – «трудимся»?

– Я.

Не мог же я ответить ему: «Мы с Троллем».

– Однако похвастать пока, разумеется, нечем?

– Увы. И все же интуиция мне подсказывает, что она где-то рядом. Можно даже сказать, что я явственно ощущаю ее присутствие.

– Все это – общие слова. А если конкретно?

– Если конкретно, мне, кажется, удалось напасть на ее след.

– И теперь вы идете по следу?

– И теперь я иду по следу.

– Гм… У меня складывается впечатление, что вы в большей степени писатель, нежели сыщик.

– Смешно это слышать. – Причем, мне действительно было смешно. – В моих книгах нет ни одного выдуманного слова.

– Как бы там ни было, поторопитесь! На этом вашем бархатном побережье начинают убивать женщин… А вы с Адой уже встречались?

– Пока нет.

– Почему?

– Из тактических соображений. Думаю было бы неправильно на этом этапе раскрывать себя.

– На каком еще этапе?!… На этом этапе!… Действуйте энергичнее! Тем более, если Варвара и в самом деле там… Меня это убийство нервирует!

– Какое убийство? – Я затаил дыхание.

– Ах, вы еще не читали утренних газет? Некую Эльзу Кук зарезали. Полоснули ножом по горлу у вас там в Лорет, в павильоне ужасов. Сегодня ночью. И, оказывается, это уже не первый случай.

– Погодите, погодите, – запротестовал я. – Это какое-то недоразумение. Эльзу Кук не полоснули по горлу, ее закололи – проткнули ножом грудь, и прошло уже по меньшей мере недели две…

– Не морочьте мне голову! Лучше возьмите утреннюю газету и прочтите!

– Хорошо, – согласился я.

– И действуйте, действуйте! Я начинаю терять терпение!

– Хорошо, – словно попугай повторил я.

Он бросил трубку.

Черт бы побрал этот инвестиционный фонд «Цунами»! Не окажись он на моем пути, я бы сейчас был в состоянии самостоятельно продолжать поиски Симы. Перед глазами неожиданно возникла та фотография, и кровь снова застучала в жилах. Приходится выколачивать средства из этой обезьяны господина Галагана, чрезвычайного и полномочного посла. В то время когда весь Свазиленд упивается кофе за мой счет!

Я вернулся в номер.

– Представляешь, эта дура – истинная Эльза Кук – не смогла придумать ничего лучшего, чем приехать на отдых в Лорет де Мар, – поделился я с фантомом. – Очевидно, тому, кто писал вчерашнюю записку, об этом было хорошо известно.

– Тебе нужно немедленно с ней повидаться, – встрепенулся Тролль.

– Поздно, ее уже отправили в лучший из миров: вчера вечером в павильоне ужасов.

– Говорил же я, что она имеет непосредственное отношение ко всей этой истории, говорил!

Он, очевидно, рассчитывал на комплименты. Но я воздержался. Вместо того, чтобы рассыпаться в комплиментах, я взял большое полотенце и отправился к бассейну. На зеленом газоне стояли белые пластмассовые шезлонги. Все они до единого были заняты курортниками. Наверное каждый второй держал в руках газету. «ЭЛЬЗА КУК» – пестрело повсюду – «ЭЛЬЗА КУК».

– Эльза, ку-ку, – проговорил я.

Да, не мешало бы еще немного попрактиковаться с Троллем в испанском. В рамках разделения – или, если хотите, расслоения – сознания именно в его арсенале обнаружились недюжинные способности к языкам. Делился ими со мной он следующим образом: читал вслух какой-нибудь текст, подчеркивая артикуляцию, и ту же переводил. Страницы при этом, разумеется, перелистывал я сам. И не успеешь оглянуться, а кое-какие знания уже у тебя в голове. Поэтому и по-испански я уже кое как мог общаться. Но читать газеты мне было еще не под силу.

Из-за очередной газеты неожиданно вынырнуло лицо рыжеволосой девчонки. Той, что подходила ко мне два дня назад на террасе.

– Как насчет сегодняшнего вечера?

Интересно, что она во мне нашла? Тоже мне, красавец-сердцеед! И все же приятно.

– Возможно, – уклончиво отозвался я.

– Вы сейчас куда-нибудь собираетесь? Можно, я составлю вам компанию?

Вообще-то, собирался я к Гойе. Но мне вовсе не улыбалось, чтобы из-за рыжей Аська настрогала из меня денер-кебаб. Поэтому я сказал, что никуд