Book: Фаворитка месяца



Фаворитка месяца

Оливия Голдсмит

Фаворитка месяца

ОТ АВТОРА

«Зовите меня Ишмаэль и звоните мне чаще»

Когда-то я очень недолго знала голливудского агента, у которого эта фраза была напечатана внизу его визитной карточки. Не то чтобы многие понимали эту шутку или у Ишмаэля Рейса было мало дел, но вовсе не из-за злого намека Мелвила. Помните, Боб Ле Вайн однажды спросил:

– Гамлет? Это не машина Мэ Джибсон?

Вот так – Мелвил, Фолкнер и даже Шекспир здесь не в почете. Вы, конечно же, слышали о глупой восходящей звезде? Она была настолько тупа, что спала с неким писателем, чтобы получить роль. Конечно же, в голливудской цепи, ведущей к кормушке, писатели – самое дно, экономический эквивалент планктона.

Так и есть для большинства писателей-романистов, сценаристов, сочинителей диалогов или авторов телесериалов. Но не для всех. Я писательница, я предпочла уйти отсюда и получила уважение. Конечно, речь идет не о материнской любви, но устраняет ад насмешек и оскорблений. Меня могут не любить, но будут уважать, так как боятся. И я зарабатываю таким образом кучу денег.

Большинство знает, кто я есть, и большинство меня недолюбливает. «Лаура Ричи, вот кошка!», – говорят они, когда бывают вежливы. Но пока они покупают мои книги, мне плевать. Во всяком случае они не знают меня в действительности – я для них всего лишь знакомое имя.

Я известна тем, что пишу о знаменитостях, так сказать, некий гибрид знаменитостей, вроде Робина Лича. Не правда ли смешно? Нас обоих называют «личес» (пиявки), но меня называют также «Ричи де Бичи» (Сучья Ричи). Несчастливое совпадение звучаний. Но могло быть и хуже – «Китти Литта» (Китти Свинячье Дерьмо), например. И все же те, кто придумывают клички, пекут их намного быстрее, чем я могу писать.

На это уходит уйма труда, и я горжусь своей работой. Это биографии, факты, а не догадки, пересказы или мои мнения и предвзятые суждения. У меня их, конечно же, хватает, но я держу их для себя, по крайней мере насколько это возможно для любого писателя. Я делаю все тщательно и по возможности полно, я работяга.

Допускаю, что труд моей жизни – это не Реймский собор и даже не биография Джорджа Вашингтона или Хаммаршельда, или Черчилля. Или хотя бы примерно столь же великих. Так как ими интересуются лишь немногие. Остальные предпочитают калифов на час.

Моя первая книга была о Мариан Андерсон: «Борьба одной черной актрисы». Она основывалась на моей докторской диссертации и разошлась в 2216 экземплярах. Я работала над ней пять лет. Моя последняя книга «Кристина Онассис и проклятие Мидаса» распродана в полумиллионе экземпляров. Она в твердой обложке. Умножьте их на 22 доллара (из которых я получила 15 %), а теперь обзывайте меня как вам угодно. Мой банкир называет меня «Мисс Ричи», и для него я расписалась бы на чеках моих гонораров «Ричи де Бичи», если бы это помогло продать лишний экземпляр. К тому же Боб Ле Вайн, Майк Овиц и Эйприл Айронз ответили на мои звонки и пригласили меня на свои вечеринки. Приятно быть замеченной.

И долог путь, пока тебя признают нужной. Книги Лауры Ричи в ходу. Слава непостижима, но полезна. Пятьдесят девять процентов американцев знают, кто такая Донна Дуглас – она сыграла Элли Мей Клампет в «Беверли Хиллблюз», но не смогут назвать хотя бы одного нобелевского лауреата. Подумайте об этом. Не я создала такое общество, я лишь пытаюсь жить в нем. И жить хорошо и тихо. Конечно же, не слишком тихо. Так не продашь книгу или статью. Я бываю у Донахью, Опры, Джеральдо и Салли Джесси, даю сотни интервью по радио. Но, несмотря на это и на то, что на обложках моих книг есть моя фотография, мне все-таки удается сохранить личную жизнь. Знаете почему? Потому что писатель, даже знаменитый, никогда не знаменит настолько, чтобы ее утратить. Артисты – да. Антрепренеры, натурщики, спортсмены, даже пользующиеся дурной славой проститутки, королевские особы и их родня (как бы мелки и сомнительны они ни были) становятся знаменитостями. Женщины обычно обретают славу через красоту, мужчины благодаря богатству или успехам. Забавно, как это происходит. Люди, которые боролись, чтобы выбраться из трясины безвестности к сиянию славы, обретают признание, но теряют право на личную жизнь.

Потому что Америка привержена славе. Для американцев известность важнее истинных результатов, но раболепство публики – палка о двух концах. Оно возносит, но также и низвергает. Это часть моей работы – низвергать знаменитости. Как только я стала писать о знаменитостях без прикрас (о тех, кто рассказывали всю правду), я нашла на рынке нишу, которую никогда не заполнить. Америка любит грязь о тех, кого боготворит: рассказы о злоупотреблениях, банкротстве, инцесте, стычках и драках, пагубных привычках и болезнях. Чем грязнее, тем больше им это нравится.

Но, может быть, страсть к сплетням, охота к разоблачениям и выворачиванию наизнанку более захватывающи. Ведь кому же не интересно, что именно изменяет нашу личную жизнь? Какие события помогают нам собраться, а какие заставляют развалиться на части? Успешное собеседование с работодателем? Блеск льда на дороге поздно ночью? Случайная встреча со старым другом или теперешним сожителем? Неожиданное зачатие ребенка?

Для женщин истории обычно начинаются с наружности: красотка в поисках зрителя. Мы таковы, какими мы выглядим. Но красоты не достаточно. Джан, Шарлин и Лайла стали теперь почти легендарными, у них все началось с губной помады. Ладно, больше, чем с помады. Но я забегаю вперед.

Итак, позвольте мне провести вас через всю эту историю и указать в ней все, что достойно интереса. В конце концов, кто лучше меня знает знаменитостей Голливуда? Обещаю, что никогда не было истории, подобной этой, и никого, кто бы рассказал ее полнее от начала до конца. Никогда не было голливудской саги подобной этой.

Лаура Ричи, Вайоминг

Часть первая

НАЧАЛО

1

«Зима не балует бродвейскую богему в Нью-Йорке», – в который раз за этот день подумала Мери Джейн Морган, преодолевая внезапный порыв колючего ветра, чтобы открыть тяжелую стеклянную дверь бюро по трудоустройству. Как и каждую неделю за последние шесть месяцев, она вошла в серое, похожее на пещеру помещение и, игнорируя свисающие с потолка на проволочках указатели направлений, заняла свое место в длинной очереди, на этот раз за очень низенькой женщиной. «Надеюсь, она не болтлива», – подумала Мери Джейн.

Обозрев знакомую картину, она глубоко вздохнула. Обычная кучка временно безработных сезонных рабочих и немногие синие воротнички, но в большинстве, как она догадывалась, подающие заявку были подобны ей самой, молодые и энергичные, возможно, талантливые. Но в Нью-Йорке талантливые не зарабатывают на жизнь, занимаясь искусством. Вместо этого они страдают. Как всегда в подобных случаях, Мери Джейн припомнилась старая профессиональная шутка: парень из цирка, выметающий слоновье дерьмо, плохо себя почувствовал и пошел к врачу. После дюжины анализов доктор сказал, что есть хорошие новости:

– Ничего серьезного, хотя и очень редкое заболевание. По-видимому, у вас резкая аллергия на слоновье дерьмо. Избегайте его, и все будет в порядке.

– Но я не могу! – воскликнул парень и объяснил, в чем дело.

– Но тогда оставьте свою работу, – посоветовал врач. Парень оторопел:

– Как! Оставить шоу-бизнес?

Мери Джейн тоже не могла отказаться от своей профессии, несмотря на растущую аллергию к «слоновьему дерьму». Обычно она сочувствовала потерявшим работу или сидящим на мели писателям, танцорам, актерам или певцам, но не сегодня. «Слишком много слоновьего дерьма, и у меня свои собственные трудности», – подумала она и стала рыться в пакете. Выудив кусок «сникерса» и дешевую книжонку с загнутыми углами страниц, девушка настроилась на долгое ожидание.

Стоявшая впереди женщина слегка повернулась к ней и проговорила:

– Хей, чертовская погодка, не правда ли?

Мери Джейн посмотрела на соседку поверх книжки. В детском пальтишке с рыже-коричневым воротничком со шнурочками и деревяшками для крепости, незнакомка смахивала на барахольщицу: не слишком чистую и чуток пришибленную. Дружок Мери Джейн, Сэм, всегда называл ее «магнит для дерьма»: к ней вечно подходили разного рода зануды и психи за подаянием или просто поболтать. Все же Мери Джейн так никогда и не могла заставить себя быть откровенно грубой.

– Да, я тоже ненавижу, когда в дни посещения бюро идет дождь или снег. От этого звери в клетках воняют еще сильнее, чем обычно. – И девушка кивнула на хмурых бюрократов за стойкой. – Я сейчас не в настроении и полаюсь с любой сволочью.

Мери Джейн вернулась к книжке, а маленькая женщина пошаркала слишком большими для нее галошами и уставилась вперед, поплотнее завернувшись в пальтишко.

Лишь несколько минут спустя Мери Джейн сообразила, что раз за разом читает одну и ту же фразу. «Черт, – подумала она, – я грубею и тупею. Эта женщина просто хотела убить время». Похлопав ее легонечко по плечу, Мери Джейн предложила:

– Хочешь жвачку?

Женщина заколебалась, посмотрела на Мери Джейн, взяла резинку и улыбнулась. Ее зубы заставили Мери Джейн поморщиться. Развернув жвачку и отправив ее в рот, женщина пояснила:

– Я чуточку встревожена. – Одной рукой она указала на стойку в нескольких ярдах от них. – Боюсь, они мне там такое скажут…

Мери Джейн засмеялась.

– Присоединяйтесь к моему клубу. Я думала, что уже исчерпала все, что мне положено, но потом решила зайти еще разок, авось они ошибутся и дадут мне еще один чек.

– Меня зовут Грейс Уэбер, – вздохнула женщина и понимающе кивнула.

– Мери Джейн Морган. А кем вы раньше работали?

– Я писательница, но работала курьером в юридической фирме, пока меня не уволили.

– А я актриса, в данный момент безработная. У меня была отличная возможность получить потрясное ревю, простите за штамп, но с тех пор ничего.

– А что за пьеса? – Грейс казалась искренне заинтересованной.

– «Джек, Джилл и компромисс». Я играла больше года. – Мери Джейн почувствовала, как на нее накатывает тоска. – С тех пор на меня никто не обращал внимания.

На самом деле все обстояло гораздо хуже! «Но, – напомнила она сама себе, – не следует выкладывать все перед абсолютно незнакомым человеком».

– Следующий! – услышали обе одновременно. Грейс помахала Мери Джейн и нырнула за длинную стойку.

– Желаю удачи, – бросила она через плечо.

Мери Джейн переминалась с ноги на ногу (обувь промокла насквозь) и глядела, как чиновник разбирает ее бумаги. Одновременно она косила в сторону Грейс: та медленно покачала головой. Затем задали какой-то вопрос Грейс, и в ответ тоже последовало покачивание головы, и затем, указав на дверь, женщина, ведущая опрос, вышла. Интересно, через какую щель в стене она убежала? Действительно ли Грейс писательница или это было сказано только для понта?

После того как Мери Джейн увидела, что Грейс сгорбилась и чуть ли не выползла прочь, ей самой объявили, что через две недели ее пособие закончится. Мери Джейн Морган вышла из бюро по безработице на углу Двадцать шестой стрит и Шестой авеню и поплотнее запахнула порыжевшее пальто на своей ширококостной фигуре. Два часа сорок минут в очереди, чтобы получить сто семьдесят шесть баксов. Постояв мгновение в дверях, она потащилась к церкви св. Малахии на Западной Сорок шестой стрит на репетицию. Ее луноходы из дешевого пенопласта, покрытого винилом, хлюпали по напитанному водой снегу, посылая новые порции влажного холода, пронизывавшего ее ноги. «Блеск! – думала она. – Почему бы не распять меня и разом покончить с этим». Мери Джейн натянула повязанный на голове шарф на лоб, чтобы защитить лицо от больших мокрых хлопьев, засунула руки в перчатках в карманы поношенного пальто и медленно побрела по городу.

К холоду девушке было не привыкать, ей казалось, что она постоянно в нем пребывала. Ее вырастила бабка в Скьюдерстауне, Нью-Йорк. Родители погибли в автокатастрофе. Мери Джейн лишь смутно припоминала ссору между пьяным отцом и матерью, крен машины, скрежет шин и дребезжание стекол. Затем ничего, кроме отчетливо запомнившегося холода – как она дрожала в холле госпиталя, потрясенный четырехлетний ребенок, вероятно, в шоке. Про Мери Джейн все забыли, пока медперсонал хлопотал вокруг ее родителей.

Мать умерла, у отца серьезно поврежден мозг, и его поместили в военный госпиталь. А ее в четыре года неохотно приютила мать отца, единственная оставшаяся у нее родственница, и Мери Джейн провела детство и отрочество на ветхой ферме на севере штата Нью-Йорк нелюбимой, нежеланной гостьей озлобленной старухи. Зимой в доме было почти так же холодно, как и на улице, и девочка ненавидела холод тогда так же, как и теперь. Девушка подумала о Грейс и ее тоненьком пальтишке. Мери Джейн периодически мучил кошмар, что она когда-нибудь превратится в старьевщицу, нищую, нелюбимую и одинокую.

На Хералд Сквер она заметила, что у Мейси все еще не убраны рождественские украшения. Первого декабря Мери Джейн уже была больна от рождественского возбуждения, но теперь, в январе, после каникул, она только и желала, чтобы Рождество никогда не наступило. Вид людей, выходящих из магазинов, укреплял ее в этом мнении. «Все ненавидят Рождество, – думала она. – Только никто не хочет в этом сознаться и сойти с накатанной дорожки. Я тоже». Она вздохнула, вспомнив о звонке бабушки. Еще одна бедная нелюбимая старуха.

– Я больна, Мери. Думаю, у меня грипп, и я едва встаю с постели. Я не попросила бы тебя, если бы могла, Мери.

Бабка называла внучку по имени, только когда ей что-то было от нее надо. В иное время Мери звали просто «ты».

– Не могла бы ты приехать на несколько дней и поухаживать за мной? – «В конце концов ты ведь сиделка». Бабка не сказала этого, но это подразумевалось само собой. И вопреки гневу, вопреки тому, что все в ней взывало швырнуть трубку, набрать первый попавшийся номер, убежать, изменить имя и никогда не возвращаться, – старые долги взяли верх.

Итак, двадцать четвертого декабря Мери Джейн ехала в автобусе к той единственной, с кем она меньше всего хотела сейчас быть. Рождество в Нью-Йорке было бы достаточно мрачным, поскольку Сэм собирался провести его с родителями в Сарагосе, но вернуться на эту развалюху-ферму и ухаживать за больной старухой – просто кошмар. От нежелания Сэма пригласить Мери Джейн присоединиться к нему становилось еще болезненнее. Он стыдился представить подружку своим родителям. Мери Джейн вздохнула.

При всей своей обворожительности Сэм был трудным парнем. В молодости он женился, но жена ушла от него. По этой причине, говорил Сэм, ему ненавистен брак. Мери Джейн не возражала, во всяком случае серьезно. Раз он с ней, так ли уж важно кольцо? Но если бы они были женаты, разве Сэм не взял бы Мэри с собой во Флориду? Не была бы она уже знакома с его родителями? Любые свойственники были бы предпочтительнее ее родной бабушки. Жалкое Рождество.

И вряд ли бабка будет благодарна. Такого никогда не бывало. Вместо этого она будет попеременно оплевывать и придираться.

– А ты поправилась, как мне кажется. Глянь на меня – кожа да кости, а ты всегда была толстенькой. На моей жратве, на мою пенсию, на мои карточки и соцобеспечение ты жирела. Мясистая и тщеславная. Думаешь, ты лучше других? Скьюдерстаун для тебя плох. Быть сиделкой не по тебе. Не можешь работать сиделкой. Стоило получать диплом медсестры, чтобы не пользоваться им. Мисс Актриса. Получила какую-нибудь работу за последнее время? Что-то не видела тебя на телевидении или где еще. А что случилось со спектаклем, где ты играла?

И так без конца, невыносимо, прекращая зудеть только когда виски или снотворное вырубали ее на ночь. Мери Джейн едва могла это выносить.

Она никогда не забудет бабкиной жестокости, унижения от дешевой и грязной одежды, замечаний и насмешек, которые она получала от других девочек в школе. Но хуже всего было собственное сознание, что бабка права – жестока, но права, когда называла ее жирной, некрасивой, смешной мечтательницей.

Мери Джейн припоминала, как прокрадывалась в темную, заплесневелую ванную на ферме, чтобы посмотреть на себя в зеркало в надежде, что в чем-то ее страхи не подтвердятся. Включала свет – единственную шестидесятиваттную лампочку без всякого абажура, свисавшую со стены над зеркалом и потому не дававшую теней, – открывала маленький ящичек в дешевом туалетном шкафчике рядом с раковиной и, порывшись в старых заколках для волос, сломанных ножницах, наполовину использованных тюбиках с кремом, находила ручное зеркальце. Оно было двусторонним, с потрескавшимся увеличительным стеклом сзади, две старых резинки удерживали их вместе. Схватив его правой рукой, Мери Джейн открывала медицинский шкафчик так, чтобы он отходил от стены и его испещренное зеркало смотрело на туалет. Затем она усаживалась на стульчик и сгорбливалась на нем, так как это был единственный способ увидеть свой профиль, и хотя он был ужасен, это завораживало девушку.



Каждый раз, перед тем как посмотреться, Мери Джейн делала паузу и шептала молитву. Сердце у нее колотилось, а ладони неизменно потели. Затем, держа зеркальце левой рукой под углом, она могла только-только заглянуть в него и увидеть свой профиль, отраженный в большом зеркале медицинского шкафчика. И всякий раз у нее падало сердце.

Нос выступал крутой дугой как раз там, где ее толстые брови почти смыкались, затем он разрастался в широкую бульбу над тонкими губами. Подбородок, или то, что можно им считать, отступал к шее. Щеки слишком полные, как бесформенные мешки бурундуков. Бурундуки очень привлекательны, но ее лицо – непропорционально и ужасно.

Всякий раз как Мери Джейн смотрела на свое отражение, глаза ее наполнялись горючими слезами, как и сейчас. И всякий раз в конце она поворачивалась к зеркалу, чтобы лицом к лицу встретиться со своим врагом. На нее из-под бровей, как у жука, смотрели все еще полные слез большие карие глаза. «Зеркало души. Что толку иметь красивые карие глаза?» – со злостью думала Мери Джейн. Какая она уродка?! Миленькая шутка, Боже.

В тринадцать лет Мери Джейн Морган кое-что знала. Знала, что она способнее большинства ребят в школе, что не так уж и трудно в таком месте, как Скьюдерстаун, Нью-Йорк. И, по правде говоря, умнее, чем большинство учителей. Но она старалась по возможности не показывать этого. Люди не любят тех, кто умнее или способнее их. Бабка всегда звала ее «мисс Ловкоштанка», причем так, чтобы это не казалось детским словцом, а звучало бы как настоящее оскорбление. Знала Мери Джейн и то, что бабка не любит ее. Что она уродлива и, вероятно, такой и останется. Итак, никто ее не полюбит. Никогда!

«Мне стоит благодарить судьбу за то, что я здорова, – говорила она себе. – Надо быть благодарной за то, что я умна и ловка, ведь это не всем дано». Она и представить себе не могла, что значит быть дурой, такой, как Марджери Хейман, не способной назвать столицу штата Нью-Йорк, хотя Скьюдерстаун всего в сорока милях от Олбани.

Но при всем том Марджери одна из самых хорошеньких девочек в скьюдерстаунской региональной средней школе, и это при том, что она всего лишь новенькая, а Мери Джейн могла представить, что значит, когда все мальчишки провожают тебя глазами и борются, чтобы сесть рядом в школьном автобусе.

Это всегда было у Мери Джейн частью ее проблемы – у нее слишком хорошее воображение. Подростком она не могла просто так сидеть на оживленных посиделках, как другие неуклюжие фермерские девочки, напоминающие довольных коров. Мери Джейн наблюдала за лидерами таких сборищ, и за Марджери Хейман в том числе, и могла представить себе, что они чувствуют, прыгая перед толпой в этих миленьких юбочках. Она была уверена, что ей бы это понравилось. Уже тогда Мери Джейн могла представить себе, как чувствовала себя леди Макбет, когда шла в темную спальню совершить убийство, что чувствовала Анна Каренина, когда слышала, что приближается поезд, и что чувствует Алиса Адамс, когда на танцах все игнорируют ее. О да, даже тогда она могла представить это.

Но это, напомнила она себе, не требовало большого воображения, поскольку все в школе игнорировали Мери Джейн. Для мальчишек и симпатичных девчонок она проходила по холлам тяжело ступающим призраком. И Мери Джейн решила, что ей придется нелегко и помощи ждать неоткуда.

Придется все делать самой. Бог не поможет, бабка тоже, так что надо полагаться только на себя.

Так она и сделала. Школа сестер и диплом – чтобы выбраться из Скьюдерстауна. Потом актерские курсы и почти безнадежная карусель агентов, прослушиваний, поденной работы, скотских вызовов, мелких ролей и отказов. Сколько лет ушло на самоутверждение, но наконец удача – ее признали, приняли, стали платить за работу, которую она любила. И ее даже полюбил человек, одновременно умный и красивый. И все же ей казалось, что она теряет все это и все обернется слоновьим дерьмом.

Вдоль Бродвея дул ледяной ветер, загоняя Мери Джейн в дверные проемы, где она могла перевести дух и получить минутный отдых. Девушка снова и снова задавала себе вопрос, ответ на который она знала и который всегда оставался одним и тем же. Чего ради она все это делает? «Брось, – говорил ей внутренний голос, столь схожий с голосом ее бабки. – Ты не зарабатываешь даже на автобус, башмаки у тебя протекают, пальто пятилетней давности и расползается по швам, и ты борешься с метелью, чтобы добраться до своей труппы, которая ничего не платит, но отбирает пятьдесят часов в неделю. Ты просто спятила».

Но Мери Джейн знала, что это не так. Она занималась тем, чем всегда хотела заниматься. Еще ребенком в Скьюдерстауне она играла, спасая свою жизнь. Она участвовала во всех школьных спектаклях и всегда в характерных ролях: Регина в «Лисичках», мисс Уэбб в «Нашем городке» – и играла хорошо. Черт, не просто хорошо, она была естественной. Игра давала ей выход из Скьюдерстауна, из этой невыносимой жизни. Мери Джейн знала, что бабка не будет платить за колледж или актерские курсы, а у нее самой денег нет, как нет и никаких возможностей их заработать. Девушке пришлось поступить в школу медсестер, хотя она ее ненавидела. Вот играть она любит и всегда любила. Играя, она теряла саму себя, находила друзей и вновь обретала себя. Но теперь, чтобы хоть сколько-нибудь заработать, ей не раз приходилось быть сиделкой.

Было время, и не так давно, когда Мери Джейн думала, что она наконец сможет зарабатывать на жизнь любимой работой. Девушка попала в микроспектакль для двух актеров. «Джек, Джилл и компромисс». Она играла унылую служащую на распродажах, которая на одну ночь остается с опустившимся коммивояжером, и они влюбляются друг в друга. Все происходит в постели, где они играют нагишом при почти пустой сцене. Спектакль был тем, о чем она мечтала почти всю жизнь, – средством, которое может привести ее к скромному успеху работающей актрисы. Затем – чудо из чудес – пьесу похвалили критики. Мери Джейн перевели в большой внебродвейский театр, и почти два года она должна была исполнять роль Джилл, роль, которую она создала. Мери Джейн была даже рекомендована в кино, и один из продюсеров, Сеймур Ле Вайн, встретился с ней и почти обещал ей роль.

Еще там, в ванной комнате в Скьюдерстауне, она и мечтать не смела о кино. Итак, вопреки ее вполне реальному успеху, ее бабка и остальной Скьюдерстаун понятия не имели о триумфе Мери Джейн. Мягко говоря, они не были обитателями прибродвейских районов. Но кино! Ее увидят все. Это будет оправданием и доказательством ее правоты, и впервые в профессиональной жизни Мери Джейн заработает деньги. Пьеса принесет ей все, чего она когда-либо желала.

Эта же пьеса привела Сэма. Он написал и поставил «Джек, Джилл и компромисс». Сэм руководил Мери Джейн и – чудо из чудес – влюбился в нее. Тогда, почти шесть месяцев назад, когда пьесу купил Голливуд, он вел переговоры о постановке этого фильма. И он сказал, что Мери Джейн должна играть Джилл на экране. Это была реальная, повседневная трагическая роль. И она будет ее навсегда.

Сэм улетел в Лос-Анджелес на переговоры. Сначала он звонил ей каждый день, затем через день. Потом Мери Джейн не слышала о нем почти неделю и чуть не свихнулась. Наконец она получила записку: «Прости меня. Я сделал все, что мог. Вернусь через четыре дня».

Два дня спустя она прочла в «Варьете», что роль Джилл предполагают отдать Крайстал Плинем. Двадцать четыре часа Мери Джейн не могла встать с постели.

Только ее друг Нейл Морелли помог ей справиться с этим ударом.

– Ослы, – проговорил он, когда Мери Джейн лежала лицом вниз и тихо плакала. – Послушай, помнишь, что об этом говорят лаоисты?

– Нет. Что? – хмыкнула она.

– Дерьмо случается.

Мери Джейн села, вытерла нос и, соглашаясь, заметила:

– А индусы говорят: «Такое дерьмо уже случалось прежде». Нейл улыбнулся, его похожее на мордочку ласки лицо выглядело почти добрым.

– Ну-ка, поешь моих спагетти с острым соусом. Крайстал Плинем – нуль на палочке, увидишь – она провалится. Послушай, ты сделала Джилл. Ты вдохнула в нее жизнь. Каждый, кто видел тебя, этого не забудет.

– Да. И никто никогда не увидит меня снова. – Печаль овладела Мери Джейн, и она отвернулась, чтобы поплакать.

– Эй! Ты получишь другую роль. Помнишь, что сказали критики? «Неуловимо. Пафос с искрой сентиментальности». Даже чертов Джон Саймен сказал, что ты была непостижима, а ведь он ненавидит каждого! К черту Голливуд. К черту Сэма. К черту их всех. Веселей, пока ты еще в пьесе. А не перепихнуться ли тебе со мной?

– О, Нейл!

– Хорошо, может попозже, когда ты вытрешь нос. – Нейл протянул ей бумажный носовой платок. – Ну, а как насчет минета? – спросил он.

Мери Джейн скорчила рожу и высморкалась.

– Ну вот и умница. Все же в следующий раз ты это сделаешь. Я подскажу: пользуйся не носом, а ртом, и не дуй, а соси. Идет? Это гарантирует твою популярность. Возможно, даже получишь роль.

Нейл, лучший друг Мери Джейн, поддерживал ее, когда она ревела, смешил и укреплял ее дух. Он был отличный друг, но он ошибся. После «Джек, Джилл и компромисс» Мери Джейн ничего серьезного не получила. Сэм вернулся пристыженный и виноватый, и она попыталась принять и понять его. Конечно же, у него не было выбора. Конечно же, Голливуд жаждал дать роль самой горячей женщине в городе. Крайстал Плинем согласилась. Мери Джейн пыталась не обижаться на Сэма. Шесть месяцев она старалась простить его и наблюдала, как его карьера несется вперед на всех парусах. Она должна простить его или она его потеряет. Она любила Сэма и знала, что он сделал все что мог. Просто Голливуд не хотел видеть на экране толстую, некрасивую и уже начавшую стареть женщину. Насколько она понимала, Америка вообще не хотела таких. Мери Джейн дрожала и натягивала на себя старенькое пальто.

Сэм всячески старался оправдаться и помириться с ней. Он сократил число поездок в Голливуд для распределения ролей и подготовки предварительных роликов. Он даже начал подготовку новой вещи – внебродвейского ревю, в котором будет занята и она. Сэм сопротивлялся ее унынию, и Мери Джейн это понимала.

Она снова задрожала. Ветер становился холоднее. На Таймс Сквер она пошла на запад через театральный район. Уродливый, крикливый, со старыми рекламами на старых кирпичных стенах, темных, пахнущих мочой. Была среда – день утренников.

Мери Джейн посмотрела на огромную рекламу над театром «Плимут», гласящую – «ТУПИК». Она пробовалась для этой пьесы. Никаких шансов. Сейчас Мери Джейн с завистью думала о всех счастливчиках, заполучивших роли. Они наверняка сидели в своих уютных гримерных и радовались закончившемуся представлению.

После снятия «Джека, Джилл и компромисс» Мери Джейн чувствовала себя потерянной. Теперь она боялась потерять и Сэма. Он с головой ушел в кино, в то время как Мери Джейн погружалась все глубже и глубже в свое страдание. Девушка смотрела, как Сэм готовится к отъезду на побережье, и ненавидела себя, цеплялась за него, провожая, как цеплялась при встрече. Так будет, вероятно, и сегодня вечером.

Сэм терпеть не мог такое цепляние. Наверное поэтому он встречался с Мери Джейн на репетициях. Некая стратегия против цепляния. Это будет первая репетиция с Сэмом после нескольких недель перерыва. Он вел труппу почти четыре года. И когда уезжал в Голливуд, все актеры чувствовали себя потерянными. Но теперь Сэм временно вернулся, и Мери Джейн собралась. Собралась и не противилась тому, что, может быть, скоро он покинет ее на месяцы, стараясь не думать, что он оставит ее навсегда.

Наконец, промокшая, она пересекла Восьмую авеню, прошла мимо двух черных шлюх, дрожащих в дверях «Бергер Кинг», и подошла ко входу приходского дома церкви св. Малахии. Отец Дамиан, священник местных актеров, разговаривал с одним из прихожан. Он повернул к девушке свое удивленное лицо.

– Мери Джейн, ты насквозь промокла. – Старик подошел и помог ей снять мокрое пальто.

«Он всегда готов помочь актеру», – подумала Мери Джейн с благодарностью.

– Что случилось?

– Не спрашивайте, отец. Я безработная нью-йоркская актриса, и вы мой ангел-хранитель. Вот и все, что я знаю. – Перебросив пальто через руку, Мери Джейн распахнула дверь на лестницу и заявила: – Ах, дайте мне немного горячего кофе, или в этих стенах прольется кровь.

2

Сэм Шилдз стянул свитер и швырнул его на кровать. Возвращение из Лос-Анджелеса должно было утомить его, но он чувствовал себя полным энергии. Лететь на «МГМ Гранд» одно удовольствие – места только первого класса и только первоклассная публика. Студия оплатила счет и отправила его в аэропорт на роскошном «роллс-ройсе». Какая роскошь проехаться подобным образом и к тому же за чужой счет. Третий класс больше не для Сэма Шилдза.

Времена изменились. Деньги – свои ли, чужие – никогда не были слишком доступны для Сэма. Выросший на северном берегу Лонг Айленда в маленьком арендованном домишке, настолько сыром, что обои отставали от стен, где никогда не хватало денег ни на приличную одежду, ни на хорошую еду (зато всегда находилась бутылка для отца или матери), Сэм научился ценить хорошие вещи, а заодно и обходиться без них. Порядочные люди ходили в «Брукс Бразерз», а не в костюмах от Роберта Холла. Если не было денег на добротный новый синий блейзер, Сэм носил старый до тех пор, пока рукава не становились настолько короткими, что казалось, будто он их закатывает. Его отец, захудалый рекламный агент, был когда-то золотым мальчиком в Дойль Дейне, как раз в те времена, когда это было самым подходящим местом для умного беби. Мать проработала два года у Смита, а затем надела белые перчатки у Кейти Джиббс. Отец и мать Сэма были рослыми и худощавыми, он светлый, она темная. Молодые люди повстречались и через месяц поженились.

Как жили они, в те пятидесятые, когда женщины носили шляпки и перчатки, все пили «Манхеттен», а город был мерцающей жемчужиной? Так ли, как чувствует себя сейчас Сэм, так, словно перед ним открыт весь мир? Интересно, был ли у них когда-либо шанс на ринге жизни и осознали ли они тот момент, когда упустили его? После первых пьянящих дней вина и роз настала пора тягостных дней людей третьего сорта. Отец поговаривал о литературном поприще, но так никогда и не занялся им, хотя не переставал сетовать по этому поводу. Спустя много лет и после множества попоек Фил расписался в своей беспомощности. Мать вынуждена была признать, что, несмотря на родословную и претензии мужа, она поставила не на ту лошадь. Родители напоминали Сэму героев одного из неудачных романов Фицджеральда – тех, что живут на обочине процветающего общества, но никогда не попадают в его центр. А на краю так холодно. Сэм ненавидел романы Фицджеральда.

Родители научили его чувствовать свое превосходство над теми, в ком он никогда не замечал ущербности, смотреть сверху вниз на евреев, итальянцев и особенно ирландцев. Черные в счет не шли. Его научили уважать Уитни (дальних родственников отца), Гарриманов, Вандербильдов, Рузвельтов и всех их кузенов, теток, свойственников и прихлебателей. И, словно Сэм был богатым отпрыском какой-то известной фамилии, его послали в Дирфилд и Йель (в обоих случаях на стипендию). Это были альма матер его отца. С тех пор Сэм трудился в безвестности и боялся, что станет таким же неудачником, как и его отец.

Теперь же все переменилось. Сэм улыбнулся, достав из чемодана измятую куртку. Это была старая черная полотняная куртка – он всегда носил черное, – слишком легкая для нью-йоркской зимы. Но она вполне подходила для Лос-Анджелеса. Там сходило все. Переделки и повторные записи прошли отлично, и он полагал, что уже в мае можно будет приступить к съемкам. Если повезет с актерами.

Ах, да, актеры. В этом-то и закавыка. «Джек, Джилл и компромисс» – пьеса с песочком, сколок жизни. Он видит ее как «черный» фильм. Не то чтобы в ней не было юмора и пафоса, но все же печальная история. Правдивая, а бывают ли правдивые истории не печальными?

Его история, к примеру, была именно такой. Мальчишка с Лонг Айленда перебрался в большой город, голодал и писал хорошие пьесы, его не признавали, и он уже хотел бросить, написал последнюю и попал в точку. Сэм пожал плечами, он устал распаковываться и свалил остаток грязной одежды кучей в углу. Обычно он оставлял стирку у Мери Джейн. Но сейчас дело обстояло несколько иначе.

Последние два года они жили преимущественно вместе в ее квартире, но Сэм не собирался расставаться со своей конурой на Ист-стрит. Необходимо было сохранять убежище для отступления. И не менее важно, чтобы Мери Джейн об этом знала, – так их отношения получали четкие рамки. Они – любовники, но Сэм никогда не делал секрета, что все еще может измениться.

Пройдя на другую сторону своего чердака, он нажал на кнопку автоответчика. Завертелась кассета, послышались гудки, что-то щелкнуло, и комнату заполнил голос Мери Джейн.

– Еще не вернулся? Надеюсь, долетел благополучно. Я снова безработная, и это в такую погоду! Позвони, когда вернешься. Я уйду в половине двенадцатого. – Сэм глянул на часы. Без четверти час. Опоздал, ничего не поделаешь. Он покачал головой: Мери Джейн говорила спокойно, но что-то беспокоило его, Сэм чувствовал себя виноватым.



Ведь в этом-то и заключалась темная сторона Мери Джейн. Нет, она вовсе не роковая женщина. У него таких было больше чем достаточно: невротичных, навязчивых, самовлюбленных актрис, которые мучили его. Сэм женился на Шейне, когда ему было всего двадцать три, и позволил жене изводить его целых четыре года. Затем он окончательно озверел, а год спустя после развода ему попалась Нора, которая вскоре взбесила его еще больше. Кто из них красивее, Шейна или Нора? Кто эгоистичнее? Невозможно сказать. После Норы последовала вереница гибких, совершенных женщин с телами танцовщиц, роскошными грудями, восхитительными губами и нежными лживыми глазами. Они либо нагоняли на Сэма скуку, либо бесили его. Это были те два вида представительниц слабого пола, которых он знал.

Но Мери Джейн… В тридцать шесть Сэм уже начал думать, что может стать неудачником, и это проявилось в его последней пьесе. Джек – это он, отчаявшийся и напуганный. Боящийся другого прокисшего дела, другого провала, который ведет в никуда, того, что если эта пьеса также пойдет в сортир, то он уже не сможет ничего больше создать. И вот появилась Мери Джейн. Талантливая, нет, больше чем талантливая. Она взяла роль, черт, она сжилась с ролью и вдохнула в нее жизнь. На сцене Сэм не мог оторвать от нее глаз. Работать с ней было одно удовольствие. От Мери Джейн не ускользал ни один нюанс, и дело свое она знала. Актриса точно находила эмоциональный пик и как раз к месту вставляла отсебятину, вечер за вечером, так что пьеса всякий раз смотрелась по-новому.

Вне сцены она была, мягко говоря, невзрачна. Сэм никогда не брал Мери Джейн с собой, чтобы познакомить со своими придирчивыми родителями. Он представлял, как мать рассматривает Мери Джейн оценивающим взглядом. Полуирландка, полуеврейка, и обе половины в худшем варианте. Он видел гримасу матери, за которой последует натянутая улыбка. Мери Джейн не выдержит критического осмотра.

Но Сэм нашел, что с ней можно общаться. В отличие от красоток, Мери Джейн умела слушать и отвечать, была сердечной, любящей и честной. Да, Мери Джейн была честной, а он ценил честность и правду, хотя сам в последнее время и не мог похвастаться этим. Боже, почему жизнь такая? Какая-то всемирная мишура: нельзя получить то, что хочешь, не навязав это кому-либо другому.

Когда-то, три года тому назад, Мери Джейн была как раз той женщиной, которая ему нужна, и Сэму следовало бы об этом помнить. Да, возможно, что все началось с перепиха от жалости, но Мери Джейн его достала. Она была страстной и зажигательной и поймала Сэма своим жаром и опытностью в постельных делах, а как трогательны были ее привязанность и благодарность, когда он сравнивал их с холодностью и эгоистичностью Шейны, Норы и всех этих миленьких, но трудных девиц, с которыми встречался прежде. Он впервые почувствовал себя счастливым.

Мери Джейн ничего не просила и отдавала все. И если здесь наблюдался явный дисбаланс, Сэму было слишком удобно, чтобы задавать вопросы. Не то чтобы он был верен. Сэм переспал с несколькими девицами, но как приятно, даже многозначительно, было возвращение к Мери Джейн. Она помогала ему не попасться им на крючок. И Сэм ничего не обещал ей, абсолютно ничего. Он всегда был совершенно откровенен в этом вопросе. И все же Мери Джейн все больше привязывалась к нему, а он – к ней. Для Сэма стало более чем естественно останавливаться у нее дома – там было так удобно: всегда горячий суп на конфорке, его белье выстирано, рассортировано, сложено и даже выглажено. У Сэма была возможность обдумать свои проблемы и зализать раны. Словно он снова вернулся в чрево. И большое тело Мери Джейн было материнским, она верила в Сэма так, как никогда не верила его стройная, красивая и испорченная сучка мать. Вера и талант Мери Джейн поддерживали его. Они напряженно работали днями на репетициях и ублажали друг друга по ночам. Мери Джейн была первой и единственной женщиной, которую Сэм когда-либо любил по-настоящему.

Она принесла ему удачу. Когда пьеса оказалась хитом, именно ее игра вызвала восторги и сделала сборы. Сэм перебрался в более крупный театр, но постановка осталась практически неизмененной. Вскоре спектакль получил три престижные премии: лучшая актриса, лучшая пьеса, лучший режиссер.

Итак, вместо того чтобы перерезать себе горло, не достигнув сорока лет, Сэм едет в Голливуд и делает кино. Он настоял на том, что будет руководить съемками. Его агент пришла в ужас от этого требования, но в данном случае была вынуждена пойти на это. Ей не нравилось работать за такие деньги, но опять же на этот раз пришлось. Или Сэм руководит съемками, или «Джек, Джилл и компромисс» не продается. И Голливуд наконец уступил.

Но Сэм не смог насладиться триумфом. Нет, Голливуд решительно не хотел рисковать шестнадцатью миллионами долларов на простенькую, толстую, неизвестную актрису в ведущей роли, даже если роль написана для нее и даже если это, как они сказали, «маленький фильм». Тем более что ролью заинтересовалась сама Крайстал Плинем. Если она подпишет контракт, сборы обеспечены. Итак, Сэм вынужден был стать предателем, плохим парнем и сообщить об этом Мери Джейн. Попытаться быть счастливым, глядя в по-собачьи преданные глаза, которые повсюду следуют за ним, словно говоря:

– Ничего, все правильно, я к этому привыкла.

Сэм понимал, что Мэри Джейн обижена, но никогда об этом не скажет. Единственное, в чем она допускала нечестность, так это в том, что просто принимала все как должное. И ее голос на пленке казался естественным и удовлетворенным. Она так нигде и не устроилась после того, как пьеса сошла со сцены. Черт! Это по крайней мере не его вина. Сэм пришел к выводу, что она хотела быть жертвой, что она наказывает его, не позволяя ему насладиться успехом.

Автоответчик запищал снова.

– Эй, Сэм. Это Бетани. Не встретиться ли нам снова? – Она прервала свою сопровождаемую придыханиями речь и захихикала. – Я хочу сказать, что мне понравилось. Буду дома весь день, до вечерней репетиции. Чао!

Черт, у труппы по расписанию репетиция. Он забыл. После солнца и студий Лос-Анджелеса Сэм сомневался, что будет в силах проводить репетиции в подвале церкви св. Малахии. И, честно говоря, это собранное наспех ревю, хотя и предназначалось на потребу толпы, было всего лишь дешевкой.

Вновь запищал автоответчик.

– Говорит Сай Ортис из «Эрли Артистс». Мистер Шилдз, пожалуйста, позвоните в наш лос-анджелесский офис по телефону 556-0111.

Сэм поднял брови.

– Сам Сай Ортис? Хотел бы я дождаться, чтобы это слышала мой агент, – самый мощный брокер Лос-Анджелеса позвонил мне!

Сэм вспомнил киношный анекдот. Некий писатель приходит домой и застает там полицию и пожарников. Детектив встречает его новостью, что его агент взбесился, пришел к нему домой, изнасиловал жену, убил детей и поджег дом. Писатель кажется оторопевшим.

– Как, ко мне приходил мой агент? – спрашивает он.

Ну, положим, Сай Ортис не пришел к нему, но он позвонил сам, а не поручил это какому-нибудь феминизированному ассистенту. Сэм прокрутил послание еще раз, просто чтобы убедиться. Боже, – подумал он, – а я и впрямь стал популярен. Прекрасно, очень счастлив, но надо ответить Саю. – И он записал номер.

Было еще одно послание:

– Эй, парень. Это я обращаюсь к твоей штуке. Надеюсь, долетел хорошо. Позвони мне. – Эйприл Айронз так самоуверенна, что не позаботилась назвать себя. Это лучше стереть. Не то чтобы Мери Джейн часто бывала у него, но так, на всякий случай.

Мысль о Мери Джейн еще раз стерла улыбку с лица Сэма, потому что, несмотря на Эйприл, несмотря на всех других, он любил Мери Джейн. Сэм надеялся, что она приедет в Лос-Анджелес, хотя и стыдился ее. Но он знал, что Мери Джейн ему нужна, причем сейчас больше, чем когда-либо. Вопреки ажиотажу, вопреки удачному выстрелу в это звездное для него время, а возможно, именно из-за этого, он боялся. Боялся, что упустит свой шанс прорвать магический круг, испортит его и снова заведет свою жизнь в безвестность. Ну что ж, вечером Сэм увидится с Мери Джейн. Осталось не так уж и много, а пока он нанесет визит Бетани.

3

Мери Джейн спустилась по ступенькам в полуподвальное церковное помещение, используемое в течение последних четырнадцати лет как репетиционный холл. «Слава Богу, тепло», – подумала она, проходя через большую комнату и останавливаясь на минуту при восхитительных звуках голосов актеров, собравшихся на репетицию.

Просторная, с низким потолком комната разделялась колоннами на несколько залов. Стены были выкрашены в зеленый цвет, как обычно в церкви, пол выложен кафелем. По периметру расставлены стулья всех цветов и видов. В дальнем конце – маленькая, низкая сцена. Темно-красные занавески раздернуты, за ними – пространство кулис. Несколько человек уже теснились на маленьком пятачке. Две женщины устанавливали освещение. Мери Джейн подошла к той стороне стола, где стояли большой поднос с кофе и несколько открытых коробок печенья и шоколадного лома. Мери Джейн любила оживление и возбуждение, когда собирались актеры. Несмотря на все годы, проведенные на нью-йоркской сцене, она никогда не считала это само собой разумеющимся. Актер никогда не может иметь возможность работать для своего удовольствия, особенно здесь, практически бесплатно, но состав труппы был действительно хорошим. Сэм писал для нее и руководил ею. Первое время после возвращения из Лос-Анджелеса, почти семь месяцев назад, он обещал каждому, что его следующая поездка в Калифорнию обязательно будет успешной, и тогда к нему пришла идея постановки этого ревю. Сэм никогда не смог бы быть счастливым в Лос-Анджелесе – городе фальшивых хэппи-эндов. Его работа была достаточно реальна, связана с практической жизнью и верой. Труппа уже добилась небольшого успеха. Часть актеров испытывала чувство зависти и негодования к Сэму, они жили с этим.

Она маленькими глотками отпила кофе и почувствовала, что расслабляется.

«Каждый здесь такой же, как я», – подумала актриса. Она знает некоторых из этих людей почти десять лет, они стали для нее семьей. «Все мы в той или иной мере биты жизнью, более или менее талантливы, и все мы решили поставить эту вещь».

Кто-нибудь со стороны мог увидеть здесь полную комнату актеров, но для посвященного это была комната, полная официантов, шоферов, тренеров и барменов. У каждого – дневная работа. «Чего мы ни делаем из любви к театру», – подумала Мери Джейн. Она повернулась и посмотрела на Бетани Лейк, новую актрису труппы, пересекавшую зал с новой порцией кофе. Мери Джейн видела, как, запнувшись, девушка едва удержала чашку. Хотя Бетани и не была красавицей, она была очень мила. Мери Джейн никогда не выделяла ее в труппе, но Сэм благоволил к ней, и Мери Джейн уважала его суждение.

Девушка наполнила чашку Мери Джейн.

– Ах, спасибо. Как мне это необходимо сейчас. – Отпив горячей жидкости, Мери Джейн блаженно замерла, пока Бет развешивала ее сырую одежду на спинке стула.

– Так. Расскажи мне. Каково быть безработной?

Мери Джейн сделала минутную паузу. Как она узнала? Ладно, это не важно. Мери Джейн пожала плечами.

– Весьма мило, как я и ожидала, Бет. Кончаются мои двадцать шесть недель. Источник почти иссяк.

– Прости, Мери Джейн, я могу чем-нибудь тебе помочь?

Она была очень славной. Милой, не слишком талантливой, но очень славной. Мери Джейн видела тысячи таких. У них узкие бедра и звучные имена. Бетани недавно приехала в город и чувствовала себя неуверенно. Но хуже всего то, что ей раньше не приходилось работать на сцене.

– Ты не можешь помочь больше, чем сделала. Спасибо за кофе. Оглядев шумную комнату, Мери Джейн спросила:

– Сэм еще здесь? – Она ждала, что любовник вернется еще вчера, но он позвонил и предупредил, что задерживается. Сэм должен был появиться этим утром, обычно он не нарушал данного слова.

– Да, мы сидим здесь уже около часа и подошли к замечательной сцене, которую мы с тобой будем играть вместе.

«Мы?» – подумала Мери Джейн. Еще одна актриса, влюбленная в своего постановщика. Мери Джейн поняла это. Она огляделась в поисках Сэма, но его нигде не было.

– Это великолепно, Бетани. Мне нравится работать с тобой. Что за вещь?

– Мистерия! Это должно быть здорово! – Бетани была полна энтузиазма. – Ты знаешь, я захотела работать с тобой сразу, как появилась здесь. Ты такая, не знаю как сказать, профессиональная, что ли. Я знаю, что многому научилась, только глядя на тебя. Я чувствую себя старше, более опытной, чтобы играть роль модели.

«Отлично. Мне тридцать четыре года, и я никогда не работала на Бродвее, а она обращается ко мне, как к звезде», – думала Мери Джейн. Сегодня худший день года, и сейчас только январь. Сдержав стон, она обернулась на голос Сэма, который только что перекрыл гул в комнате. Он согрел Мери Джейн больше, чем горячий кофе.

– Отлично, давайте занимайте места. Начинаем работать. Мери Джейн вместе с другими двинулась к стульям, довольная тем, что ее разговор с Бетани прерван. Она взглянула на Сэма, улыбнулась ему, и он ответил. Мери Джейн была удивлена: Сэм никогда так не делал. Хорошо, он поздоровается позже, дома, в постели. А сейчас должна начаться репетиция, импровизация, работа. Данная труппа могла играть с блеском. Они пытались воплотить в жизнь идею Сэма – разыграть нечто вроде варьете, показывая одновременно закулисную жизнь. Рабочим названием было «Шоу-бизнес».

Мери Джейн нравилась идея. Но, конечно, потому что она любила Сэма. Он был бриллиантом. Смешным, талантливым и ее. А что, если его соблазняло именно это? С первого дня Сэм настаивал, чтобы у них были свободные отношения. Мери Джейн просто закрывала глаза на его увлечения. Присев в дальнем конце зала на стул, Мери Джейн посмотрела через комнату на Сэма, поймала его взгляд и подмигнула ему, но он не ответил. Ладно, Сэм опять был суровым режиссером. Мери Джейн знала эту его сторону. Они были вместе почти три года. «Сэм пойдет домой со мной, а не с кем-то из них», – повторяла Мери Джейн себе тысячу раз.

Она любила наблюдать за Сэмом исподтишка. Высокий и стройный, он двигался с грацией танцора. Его обычно бледная кожа обветрилась за время путешествия в Калифорнию; с двухдневной щетиной и в черной водолазке он напоминал ей героя итальянских фильмов пятидесятых годов. Его длинные шелковистые черные волосы были собраны в конский хвост. Сэм очень заботился о своей прическе, и иногда Мери Джейн заставала его перед зеркалом, поправляющим волосы. «Это важно для него, но не для меня», – подумала она.

Сэм собирался в Лос-Анджелес и просил ее поехать с ним. Мери Джейн пока не ответила ему. Хотя она простила Сэму то, что он не смог взять ее в фильм, Мери Джейн не была уверена, что сможет спокойно вынести то, что «Джек, Джилл и компромисс» обойдутся без нее, и сомневалась в том, что сможет найти работу в Лос-Анджелесе.

– По правде говоря, – сказала она Сэму, – я не характерный для Лос-Анджелеса тип.

– Именно поэтому ты найдешь работу, – настаивал он. – Характерную роль. Я почти уверен в этом. Ты чертовски талантлива, только идиот может не увидеть этого.

– Сеймур Ле Вайн не увидел это, – напомнила она ему.

– О, Сеймур только продюсер.

Сэм был более чем разочарован; он, казалось, злился, что Мери Джейн не согласилась ехать с ним, – злился и чувствовал себя виноватым. Смертельное сочетание, и, может быть, она не рискнет разлучаться с ним надолго. Кроме того, у Крайстал Плинем была великолепная репутация. Честно говоря, Мери Джейн не знала, что она будет делать после отъезда Сэма. Хуже всего было то, что она явно не протянет без него. Ведь именно он сделал ее жизнь осмысленной.

Сэм всем вручил ноты, поднял глаза, и этого было достаточно, чтобы в комнате наступила тишина.

– Первое объявление, – сказал он. – Субботний обед состоится у Чака Дэрроу и Молли Клостер в Восточной деревне на Шестой улице, за авеню-«А». Как обычно, гости обеспечивают стол, каждый приносит вино, хлеб и десерт.

Все зааплодировали. Мери Джейн почти всегда находила эти субботы теплыми и домашними. И Молли была ее близкой подругой.

«Я не хочу расставаться с ними. Это моя семья», – сказала себе Мери Джейн и дружелюбно посмотрела по сторонам. Она тут же поймала взгляд Молли и улыбнулась. Вдруг Мери Джейн заметила, что Бетани не сводит свои огромные серые глаза с Сэма. Она впитывала каждое его слово.

«Сэм спит с ней!» – эта мысль кольнула Мери Джейн, как змеиный укус. Но она не хотела думать об этом. Они с Сэмом заключили соглашение, что Сэм никогда не будет спать с женщинами, которых знает Мери Джейн. В таком случае, даже если он переспит со всей округой, это не будет для нее очевидным. До Мери Джейн только доходили слухи о его неверности. Тот или иной «друг» намекал время от времени на это, но Мери Джейн никогда не обсуждала данную тему с Сэмом.

А почему? Конечно, она не была на сто процентов уверена, но все-таки он любит ее. Мери Джейн знала это. Почти три года Сэм поддерживал ее и растил как актрису. Если он и уколол ее, настаивая на том, что она сможет найти характерную роль в Лос-Анджелесе, он вместе с тем и поддержал ее. Мери Джейн никогда не была инженю, но он очень верил в нее.

Но что же было такое во взгляде Бетани?

«Я должна остановить это», – сказала себе Мери Джейн, позволяя голосу Сэма вернуть ее к действительности. Если за этим что-то кроется, то Молли Клостер откроет ей глаза.

– У нас четыре сцены на переднем плане и шесть закулисных, – начал объяснять Сэм внимающей ему труппе. – Нам нужно еще несколько сатирических эпизодов. У меня есть идея на этот счет, но сначала я хотел бы послушать вас.

Прежде чем кто-либо смог ответить, открылась дверь и ввалился Нейл Морелли.

– Я получил, получил! – вопил он.

Все вскочили и с криками восторга и удивления бросились к нему. Нейл Морелли, лучший друг Мери Джейн, очевидно, говорил о месте на телевизионном канале, где работал последний месяц. Нейл был немного сумасшедший, но у него доброе сердце. Он относился к числу лучших комиков Америки, а Мери Джейн знала многих.

Поздравления продолжались. Мери Джейн обвила руками тонкую шею друга и сказала:

– Я счастлива, словно это случилось со мной. Ты заслуживаешь это.

Нейл ухитрился приподнять и покружить ее.

– Спасибо тебе за все репетиции, – сказал он. И смачно расцеловал ее в обе щеки. Толпа засмеялась. Нейл поклонился, а потом обернулся к Мери Джейн. – Ты следующая, знай.

Мери Джейн слабо улыбнулась. За годы тщетных попыток найти работу актрисы в Нью-Йорке ей много раз говорили: «Вы – следующая». Но она никогда таковой не оказывалась.

Теперь подошел Сэм, единственный, кто не бросился к Нейлу сразу.

– Привет, – сказал он, протягивая руку.

Нейл, как показалось Мери Джейн, неохотно пожал ее. Они не были друзьями, но терпимо относились друг к другу. Сэм улыбнулся Нейлу, однако глаза его остались холодными.

– Мы все рады за тебя, Нейл. А сейчас, если не возражаете, вернемся к работе. У меня есть идея сатирической сценки. Магического плана.

Все вздохнули.

«Магия! – подумала Мери Джейн. – Полагаю, все гораздо хуже. Это какая-нибудь мимическая сценка».

– Исполнять будут Мери Джейн, Бет и Нейл.

Сэм в общих чертах обрисовал характеры персонажей. Нейл был волшебником, Мери Джейн и Бет выполняли обязанности помощниц. Нейл, всегда готовый быть ключевой фигурой, скинул пальто и прогуливался, не зная, что будет дальше. По указанию Сэма он опустил Мери Джейн в воображаемый ящик и сказал:

– Та-да.

Мери Джейн сделала классический взмах руками – жест, характерный для помощницы волшебника. Она улыбнулась. Сэм усмехнулся, глядя на нее. Нейл накрыл ящик простыней. Потом, играя на публику, понес всякую абракадабру. Сэм схватил Мери Джейн за руку и вытащил ее из-под простыни. Без разговоров Бетани быстро заняла ее место.

Затем Нейл сорвал ткань. Бетани в точности скопировала движения Мери Джейн. Свободные актеры минуту сидели молча, затем разразились смехом. Сбоку спокойно стояла Мери Джейн. Она не совсем поняла, что произошло. Но в глубине ее затаился страх. В чем заключалась суть шутки? Затем кто-то громко сказал:

– Я сделаю это. До и после.

Мери Джейн застыла, изумившись своему открытию. Ее щеки покраснели от унижения, слезы обожгли глаза. Она боялась взглянуть на Сэма и кого-либо другого. «Как он мог? – думала она, – почему, почему?» Она была уверена, что вся труппа разглядывает ее. Мери Джейн сама умела разыгрывать великолепные шутки, но это была другая. Сэм знал, что она должна почувствовать. Эта дешевая шутка должна была причинить ей боль! Сэм не имел права быть таким равнодушным, чтобы не понять этого.

Мери Джейн повернулась к залу. «Ведь это мои друзья, – подумала она, – моя семья. И они смеются надо мной».

Но никто не смеялся. Молли Клостер смотрела на нее с жалостью. И Бетани покраснела и отвернулась. Мери Джейн обожгло стыдом. Жалость еще хуже, чем осмеяние.

Потом Нейл Морелли поднял руку и выкрикнул имя Сэма. Актеры успокоились. Сэм посмотрел на него.

– Я не понимаю этого, Сэм, – сказал Нейл. – Что в этом смешного?

Сэм открыл рот, но Нейл перебил его, прежде чем он успел объяснить. Мери Джейн видела, что Нейл играет роль.

«Не надо, – думала она, – не будь для меня героем. Дай мне лучше сесть».

– Перевоплощение? Невысокая, темненькая Мери Джейн превращается в высокую белокурую Бетани? Черт возьми, это некорректно, но, хуже того, я не думаю, что это очень смешно. Минутку, Сэм. У меня есть идея получше. Давайте немножко изменим эту сцену, чтобы она не была такой штампованной. Роли поменяются. Женщина волшебница. А ты полезешь в ящик. Она говорит: «Та-да», ты исчезаешь, а на твоем месте возникает Рик.

Мери Джейн, как и другие, посмотрела на нового члена труппы. Рик – юноша с копной золотых локонов и телом, близким к совершенству. Мери Джейн видела, как Рик немного склонил голову и пожал плечами. Некоторые актеры засмеялись, а Молли Клостер и еще одна женщина зааплодировали.

Сэм холодно посмотрел на Нейла, потом улыбнулся. Несмотря на стыд, Мери Джейн смогла разглядеть ярость под приклеенной улыбкой Сэма. Все смотрели, как Нейл пересек комнату и взял свое пальто со спинки стула.

– Пойдем, Мери Джейн, – сказал он.

Она молча покачала головой. Это было еще хуже. Две долгих недели Мери Джейн ждала возвращения Сэма из Лос-Анджелеса. Она хотела так много обсудить с ним сегодня вечером. И еще она хотела, чтобы Сэм был с ней. Куда она пойдет, если оставит Сэма и свою семью? Если Мери Джейн так тяжело воспримет это и позволит им видеть ее стыд, она никогда не сможет вернуться. Теперь Нейл загнал ее в угол. Мери Джейн буквально отшатнулась от него и снова покачала головой.

– Ну что ж, хорошо, – вздохнул Нейл. – Но мне лучше уйти. – Поднявшись по ступенькам к двери, он повернулся и сказал, обращаясь только к ней: – Я думаю, Мери Джейн, что ты самая талантливая из всех актрис, которых мне довелось видеть. Ты – следующая!

И он закрыл за собой дверь.

4

Лэмсон в Техасе мог бы претендовать на звание самого мрачного города мира. Криминогенный и кажущийся бесконечным, разделенный десятью дорогами от Эль-Пасо к Сан-Антонио, он уже давно славится как мрачнейший и гнетущий город Соединенных Штатов. Каждая точка на карте может означать городишко, пыльный, блеклый и вымерший. Я, Лаура Ричи, знаю это, потому что много раз останавливалась в таких городишках во время своих исследований. Лэмсон даже точкой не обозначен на карте. В Лэмсоне нищие живут в трейлерах у шоссе.

Шарлин Смит выпрыгнула из желтого школьного автобуса и стала быстро расхаживать вдоль пыльного шоссе. Мысками обуви она отшвыривала в сторону мелкие камешки, взметая облачка пыли вокруг своих ног. Она повернула прочь от главной дороги, подальше от других учащихся – вниз по засоренной стороне улицы – в сторону парка. На ходу Шарлин дергала за красную ленту, стягивающую волосы в конский хвост. Она встряхнула длинными светлыми волосами и расчесала их пальцами руки. Стон, который, как правило, возникал в горле у Шарлин, когда она возвращалась домой, стон, который она обычно издавала, приближаясь к жестяной коробке трейлера, который ей приходилось делить с братом и отцом, сегодня был заглушен чувством удовлетворения. Ничто не должно беспокоить ее сегодня. Даже Сьен Скаджес, явившийся в понедельник в школу в новой майке. На ней был портрет Шарлин с надписью под ним: «Только скажи нет». Сьен один стоил всех мальчишек в футбольной команде. Но Бойд (капитан команды) не выносил его. И никто не отваживался противоречить Бойду.

Шарлин никак не могла понять, почему Сьен и все девочки ненавидят ее. Конечно, она бедна и невежественна. Может быть, даже глупа. Но она ведь по-настоящему хорошенькая. По крайней мере Шарлин думала, что является таковой. Об этом часто говорила мамочка. Но она давным-давно ушла.

Если Шарлин действительно хорошенькая, девочки не должны были любить ее именно за это. Возможно, ее одежда тоже была причиной ненависти. Шарлин и Дин старались одеваться, как другие, но у них не хватало на это денег. Однако ее свитер всегда был чистым, ленты для волос выглажены, а дырок на джинсах было не больше, чем у других девочек. Но даже джинсы у последних, казалось, были куплены с этими дырками, а на ее дырки появились от ветхости. Это составляло большую разницу, считала Шарлин.

Она остановилась на минутку. Даже с пылающими в глубине сознания мечтами о Бойде Шарлин не чувствовала себя хорошо, зная, что другие девочки ненавидят ее. Но мальчики, конечно, нет.

Шарлин подошла к двери, готовая услышать рычание собаки на цепи. Шесть лет знает ее пес, но все еще приходит в ярость при каждом появлении девочки. Только Дин умел усмирять зверя. Он мог заставить любить себя любое животное.

– Заткнись, Вэлли, – бросила она рычащей собаке и почувствовала себя немножко виноватой.

Шарлин знала, что животное считает себя обманутым и словно избитым. Бедный Вэлли; это грязное существо никогда не удостаивалось даже собачьей клички. Только они с Дином звали собаку Вэлли. «Ох, черт!» – старенький грузовик ее отца так и не въехал во двор. Место парковки и оставленная открытой дверь сказали Шарлин, что отец не только дома, но еще и пьян.

Она подождала минуту, прямо здесь, на пыльной дороге, потом вынула из сумки Библию, которую оставила ей мама. Шарлин открыла книгу наугад. Это были Псалмы, лучшая часть Ветхого Завета – 21 Псалом. Девушка прочитала его. «Хорошо, – успокоила она себя, затем подошла к двери трейлера и осторожно открыла, не желая разбудить отца. – Боже, сделай так, чтобы он спал», – взмолилась она.

Его запах ударил Шарлин в нос, как только она вошла внутрь, – резкая смесь пота и пива. Девушка знала, что у отца есть свежевыстиранная одежда, но невозможно было заставить его часто менять ее или принять душ. К счастью, не раздалось ни звука. Шарлин подумала, что отец, должно быть, в отключке, поскольку уловила запах дешевого виски, который он употреблял, только когда попадал в действительно тяжелые ситуации.

Шарлин включила свет в своей спальне и увидела, что отец превратил ее в личные апартаменты.

Девушка была одна. Дин после школы работал на продуктовом и зерновом складах. Не расшнуровывая, Шарлин скинула спортивные тапочки, сняла джинсы, одним рывком стянула через голову яркий свитер. Схватив с крючка полотенце, она на цыпочках отправилась в душ, но предварительно приложила ухо к двери, за которой спал отец, чтобы убедиться, что он действительно спит. Ага, его храп грохотал, словно змея в ведре.

Шарлин плотно закрыла дверь в ванную, снова оплакав сломанный замок. У нее не было тайн. Хотя предполагалось, что Дин будет делить спальню с отцом, он чаще засыпал на софе с Шарлин. Сестра не возражала. Она чувствовала себя спокойнее, когда Дин был дома, поскольку знала, что он присмотрит за отцом, пока она стоит под душем. Однако, с другой стороны, Дин требовал много внимания. Возможно, так даже лучше. Шарлин повернула ручку крана в надежде, что есть вода. У них бывали перебои с водой. Затем девушка отрегулировала температуру, задернула пластиковую занавеску и шагнула под струю воды.

Шарлин подставила голову под воду и раскинула волосы по плечам. Они сразу потемнели от воды и прилипли к ее груди. Ее соски затвердели от прикосновения тонких струек. Шарлин медленно поворачивалась с закрытыми глазами. Вода обливала ее маленькую спину, длинные стройные ноги, ступни. Ей было хорошо. «Я не могу быть богатой или какой-то знаменитой, но, слава Богу, я хорошенькая». Очарование Шарлин заставило Бойда увлечься ею. Она была точно такой, как мамочка, очень симпатичной. Мужчины любили мамочку. Все мужчины, кроме ее папочки.

Шарлин могла бы спокойно нарисовать мамочку. У девушки не было ее фото, но она действительно все хорошо помнила. Воспоминания о тех временах опечалили ее. Шарлин хорошо помнила, как они с Дином прятались под трейлером в пыли и слышали, как там, наверху, отец избивает маму. Это был хорошо знакомый звук, ужасно четкий и настолько страшный, что даже думать о нем не хотелось. Шарлин отчетливо помнила последний день. Мамочка вернулась из прачечной, в которой работала, в розовой униформе. На ногах старые теннисные тапочки с маленькими дырочками на каждом розовом носочке, выносившие каждый раз трехмильную прогулку между прачечной и трейлером. Она несла пластиковую сумку с белыми туфлями, которые чистила каждое утро. Мамочка выглядела действительно усталой, но когда Дин показал ей толстого щенка, которого нашел в этот день, она улыбнулась. Пока папочка не явился домой.

Шарлин и Дину часто приходилось прятаться от своего отца. Тогда они осторожно дышали друг другу в ухо и сдерживали всхлипывания. Спокойный звук дыхания всегда успокаивал Шарлин. Успокоилась она и теперь. Закрыла глаза, блаженствуя под обволакивающими струями. Ей было уютно, почти как в объятиях Дина. Тот день, когда был найден щенок, был действительно скверным. Шарлин вспомнила, как они покачивались в ритм со своим дыханием. Воспоминания о тепле его тела и испытанном страхе даже сейчас вызвали у нее слабый стон. Руки все время удерживали ее. Дрожь, охватывавшая их обоих, перешла в длинные тихие стоны. Звуки борьбы и крики, доносившиеся из трейлера, казалось, остались далеко позади.

Они провели эту ночь в грязи под трейлером, пока продолжался скандал, а потом наступила тишина. В чем-то тишина была даже хуже, и они дрожали до тех пор, пока наконец не уснули.

Шарлин вспомнила последнее утро, проведенное вместе. Мамочка пришла искать их.

– Шарлин, Дин! Вы там, дети? – Она говорила шепотом. Без объяснений Шарлин понимала, что надо не разбудить отца.

– Мы здесь, мамочка. Дин, давай, пора вставать.

Дин перекатился набок и вылез наружу. Шарлин – за ним, смахивая с себя пыль. Мамочка стояла прямо в дверном проеме, и Шарлин увидела ее при свете. Одна сторона лица мамочки была красной и опухшей. Ее правый глаз стал сине-черным, отекшим. Другой был полностью закрыт. Дин застыл, и Шарлин мягко взяла его за плечи. Ничего другого она не могла сделать.

– Иди умойся, Дин, но будь осторожен, – сказала мамочка. – Не разбуди его.

Когда Дин вошел в ванную, Шарлин подошла к мамочке и положила руки на ее лицо. Мама вздрогнула и отпрянула назад. Шарлин никогда не видела ее так сильно израненной.

– Мамочка, это плохо, – сказала она спокойно, словно объявила матери что-то новое. – Ты действительно тяжело ранена, мамочка.

– Знаю, голубушка. Мне в самом деле очень плохо на этот раз.

– Нам надо поехать в больницу, мамочка.

– Нет, моя хорошая. Ты только попроси Иисуса позаботиться обо мне и о щенке.

Мамочка вынула коробку из-под обуви, в которой неподвижно лежал щенок. Шарлин не задала ни одного вопроса. Мамочка опустилась на колени, то же сделала Шарлин, которая впервые увидела у матери маленькую Библию. Потом к ним присоединился Дин. Даже теперь Шарлин помнила, какими большими стали его глаза при взгляде на коробку.

– Он спит? – спросил он.

– Нет, Дин. Ему хорошо теперь, он с Иисусом. Теперь он – щенок Иисуса.

Дин опустился на колени рядом с ними, и их мама прошептала несколько слов.

После завтрака из кукурузных хлопьев и воды, поскольку не было молока, мамочка проводила Шарлин и Дина к школьному автобусу. Шарлин заметила, что мать надела хорошее платье, ярко-синее с белой отделкой.

И она несла чемодан. Теперь Шарлин поняла, что стоит на пороге перемен в жизни, но не могла представить, что будет хуже. Когда Дин отошел в сторону, мамочка серьезно обратилась к Шарлин, сразу почувствовавшей себя взрослой.

– Шарлин, голубушка, мамочка вынуждена на время уехать. Я не могу взять вас с собой, но я вернусь за вами обоими, как только найду работу и жилье. Ты знаешь, что ты не родная моя дочь, но я люблю тебя как родную. Дин – мой родной сын, но я оставляю его тоже. Он только наполовину твой брат, но мне бы хотелось, чтобы ты любила его, как родная сестра. Я была лишь твоей «второй мамой», но люблю тебя, как первая.

Она протянула Шарлин маленькую Библию.

– Храни ее, пока я не вернусь. Нет, милая, не плачь. Ты должна быть сильной. Иисус будет благосклонен к тебе. Я обещаю. Обращайся к Богу, и Он позаботится о тебе в мое отсутствие. – Мамочка помолчала, сморщившись от внутренней боли. – Я хочу, чтобы ты пообещала мне заботиться о Дине. Он не такой сообразительный, как ты.

Шарлин слушала молча, зная, что ничего не может сказать. Она отчетливо поняла, что ее мамочка не сможет выжить под побоями, у нее просто нет выбора. Шарлин была рада, что мамочка уезжает. И, будучи хорошей девочкой, она не переставала думать о том, что теперь у нее никого не будет. Никого, кроме Иисуса, которого она не может увидеть, и Дина, о котором она должна заботиться.

– Ничего не говори Дину до вечера. Я не хочу лишних переживаний, – сказала мамочка.

Шарлин обещала, и они с Дином сели в школьный автобус. Девочка повернулась на сиденьи, чтобы оглянуться на маму. Хрупкая женщина подняла руку и дважды махнула, а потом быстро пошла по шоссе в противоположную сторону, к автобусной остановке. Шарлин бросила прощальный взгляд на мать. Она не должна плакать, ни в коем случае.

Потому что не сможет остановиться, если начнет. Шарлин овладела собой и ласково обняла брата.

– Дин, теперь я буду заботиться о тебе, – сказала она. Сначала Дин ничего не ответил, а потом положил голову ей на плечо и закрыл глаза.

– Это был действительно замечательный щенок, – все, что он сказал.

Шарлин вспоминала все это, стоя под тонкими струйками душа. Она ничего не слышала, забывшись воспоминаниями о маме. Но неожиданно возник отец. Он отдернул занавеску душа дрожащей рукой, завоняло давно немытым телом.

– Какого черта ты здесь делаешь? – прорычал папаша. – Разбудила меня! Придурошная!

Шарлин подпрыгнула от неожиданности и отпрянула к дальней стене крохотной душевой кабинки. Наметанным глазом она определила отцовское состояние. Пьянее, чем когда-либо. Прошло восемь лет с тех пор, как уехала мама, и все эти годы отец пил.

Но он никогда не поступал так раньше.

«Пожалуйста, Боже, – молила про себя Шарлин. – Пожалуйста!»

– Папа, – выдохнула она, пытаясь не показать свой страх, – подожди минуточку, и я буду в порядке. – Девушка вся сжалась, пока отец разглядывал ее наготу. Она сняла полотенце с крючка на стене и, став менее уязвимой, когда обернула его вокруг себя, направилась в комнату к спасительной одежде и входной двери.

Сперва Шарлин услышала движение, и только потом почувствовала его. Его рука, как камень, упала на ее мокрую голову. Потом отец, схватив за волосы, потащил Шарлин в зловонную берлогу своей спальни. Полотенце упало. Девушка вскрикнула от неожиданности и боли и попыталась остановить его, схватившись за ручку старого холодильника. Молча, он свободной рукой заставил ее разжать пальцы.

Шарлин повиновалась в надежде, что отец ослабит хватку, но неожиданно он рывком за волосы пихнул ее на пол.

– Не-е-т! – закричала девушка, – Нет, папа, нет! Он ошеломил ее резкой пощечиной.

– Не начинай с этого, маленькая кривляка. Я знаю, какая ты. Слышал об этих школьных костюмах. Трясешь волосами как настоящая распутница.

Он протащил ее по коридору, она захромала снова, а затем бросил через порог своей комнаты к ножкам кровати. Схватив простыню и прикрывшись ею, Шарлин попыталась встать на ноги. Но отец был проворнее. Разразившись руганью, он быстро перекинул дочь через колено, одновременно сорвав и отбросив простыню.

– Я привью уважение ко мне, только вколотив его в тебя, – прорычал изверг.

Опрокинутая лицом вниз на постельное покрывало, Шарлин попыталась сползти с его колена.

– Пожалуйста, папочка, нет. Прости меня, – молила она, но тяжелая рука больно шлепнула ее по обнаженным ягодицам. – Пожалуйста! – снова закричала Шарлин, но отец ударил ее еще сильнее.

Девушка попыталась сопротивляться, но отец, положив другую руку ей на затылок, так вдавил ей голову в матрац, что она едва дышала.

Ее голые ягодицы уже нестерпимо болели, но он, пользуясь ее беспомощностью, хлестал ее снова и снова.

– Маленькая дрянь! – кричал папаша. – Кривляка. Такая же, как твоя мать. Сколько мальчишек с тобой валялось? Нехорошо, маленькая дрянь. – Он захватил одну из ее багровых ягодиц и остервенело сжал ее. Шарлин закричала от боли и стыда. – Ни звука! – предупредил он, замахиваясь на нее снова, и, несмотря на непереносимую боль, девушка подчинилась. Через некоторое время отец замедлил темп, потом перестал хлестать, но все еще держал руку на ее шее. Шарлин задыхалась, уговаривала себя затаить дыхание, несмотря на еле сдерживаемые слезы в горле и груди.

Потом с диким ужасом она почувствовала, как отцовская рука скользнула между ее ног, касаясь ее там, в сокровенном месте. Он собрал там в горсть прядь волос и дернул.

– Ты разрешаешь мальчишкам залезать тебе под юбку? – спросил он строго.

– Нет, папочка! – крикнула Шарлин.

Его рука медленно скользнула прочь, но затем переместилась к выпуклости ее правой груди, прижатой его левым коленом.

– Ты разрешаешь им тискать твои сиси? – спросил он.

– Нет! – снова закричала она. Его рука легла на ее сосок и, зажав его между двумя пальцами, отец крутанул его. Острая боль пронзила девушку.

– Ты уверена? – спросил он.

– Да, я уверена, – всхлипнула она.

– Хорошо, – сказал отец, – будь уверена. А еще ты будешь проституткой, как все остальные. – Он встал, скинул Шарлин на пол. И с отвращением посмотрел на нее сверху вниз. – Приведи себя в порядок. Я ухожу, – сказал он и вышел.

Шарлин выползла из комнаты и вернулась под душ. Горячая вода кончилась, но девушка с трудом почувствовала разницу. Она стояла в холодном потоке, пока боль немножко не остыла, затем вышла и тщательно вытерла воспаленную кожу мягким полотенцем. «Слава Богу, Дина не было дома», – подумала она. В свои шестнадцать лет он весил 185 фунтов. Шарлин знала, что Дин может обидеть старого человека, и понимала, что никогда не расскажет ему о случившемся. Но отец становился все хуже и хуже. Она залилась краской стыда, снова ощутив его руку на своем теле. Хуже всего было то, что Шарлин чувствовала под животом, когда он лупил ее – отец испытывал влечение к ней. Теперь девушка боялась за себя и еще за то, что могло бы случиться, узнай об этом Дин. Он полезет драться с отцом, и тогда отец убьет Дина. Шарлин должна защитить Дина, она обещала матери, что всегда будет делать это.

Девушка поднесла руки ко лбу, отбросила назад волосы, словно таким образом могла выбросить всю мерзость из своего сознания, и начала медленно надевать юбку и блузку, тщательно приготовленные для важного случая. Трясущейся рукой Шарлин пыталась подкрасить губы перед зеркалом, прибитым к стене кухни, затем на минуту остановилась, возвращая себе спокойствие. «Боже, помоги мне», – молила она. Всю неделю Шарлин мечтала о сегодняшнем вечере с Бондом Джемисоном и не собиралась позволить чему-либо разрушить ее планы.

Она приготовила из остатков вчерашней еды скромную закуску, накрыла ее алюминиевой фольгой и написала записку Дину, объясняя, как разогреть обед, и сообщая, что идет в школу на танцы. Она ничего не упомянула о Бойде и свидании с ним.

Вернувшись к зеркалу, Шарлин осмотрела себя, чтобы убедиться, что не осталось следов отцовского нападения. Внешне все было в норме, только болел зад и все еще дрожали руки. Шарлин выглядела почти отлично. Тогда она вышла из трейлера, чтобы ждать Бойда снаружи.

5

Тереза О'Доннел всемирно известна почти тридцать лет. Мы знаем о ее кинокарьере, ее особняке, ее неудачном замужестве, ее скольжении вниз, и многие из нас знают о ее известных пьянках. Но даже не верится, что всего три года назад никто ничего не знал о ее дочери – Лайле Кайл. Очарование стиля жизни состоятельных людей фиксировало наше внимание на парфюмерии, которой пользуется Тереза, и на ее требованиях. Но не на ее дочери.

Читатель, который уже знает о том, что случилось с Мери Джейн и Шарлин, возможно, заинтересуется вопросом, что объединило этих двух девушек, если Лаура Ричи не потеряет нить своего повествования. Но вы, дорогой читатель, достаточно сообразительны, чтобы с самого начала понять, как они оказались связаны в самом начале пути к славе. И конечно, вы заинтересуетесь последней из троицы – наиболее знаменитой.

«Роллс корних» миновал западные ворота Бел Эйр, легко взобрался на холм, медленно продвинулся вдоль извилистой дороги и остановился. Лайла Кайл открыла дверцу, выскочила наружу и стала быстро подниматься, перешагивая через широкие мраморные ступеньки, к огромной деревянной двери. Войдя, она оглядела фойе с огромными стеклянными светильниками, лестницу…

– Неплохо, – пробормотала Лайла и посмотрела наверх. Экономка матери вышла из гостиной, ее лицо выражало сочетание удивления и раздражения.

– Лайла, – крикнула Эстрелла, – не хлопай дверью. Я сотни раз тебе говорила.

Лайла остановилась, крепко сжав рукой алебастровые перила. Она медленно повернулась к Эстрелле, закинув через плечо набитую сумочку. Лайла была дочерью не только всемирно известной матери. Ее отцом был Керри Кайл – концертный идол сороковых и пятидесятых. Она собиралась столкнуться с этой сукой – снова. Глядя на мексиканку сверху вниз, Лайла сказала:

– Вы указывайте мне, что я должна делать, Эстрелла? В моем доме? – Лайла медленно спустилась на одну ступеньку, помолчала, потом добавила. – Вы перешли все границы. Так или иначе, вы всего лишь экономка, помните это. Да и мне не девять лет. – Лайла видела, как покраснела Эстрелла. Казалось, на ее лице появились признаки большего расположения к Лайле. Как у той продавщицы в лавке. Смущена от напоминания о том, что она всего лишь прислуга. Много лет назад Лайла решила, что не может дружить с этими сучками, но может внушить им уважение к себе. Плохо, что ее мать никогда не смогла усвоить этот урок.

Удовлетворенная тем, как поставила Эстреллу на место, Лайла повернулась и снова пошла наверх. И, поднимаясь, бросила через плечо:

– И пришлите мне что-нибудь поесть после плавания. Вы знаете, что мне нравится. Позаботьтесь об этом, Эстрелла.

Лайла прошла в свою спальню. Она швырнула сумку на кровать, сняла джинсы и пошла в ванную. Сразу повернула в сауну. Пока та нагревалась, Лайла подошла к двери огромного туалета, надела свой любимый халат, обернулась в него и спустилась через холл в гостиную в противоположной части дома, чтобы посмотреть на бассейн. Она сморщила нос от запаха плесени, царившего в нежилой сейчас комнате. Лайла задумалась. Почему у нее так все складывается? Ведь дело не в деньгах – Лайла знала это. Боже, только Эстрелла и Пьер хозяйничают в доме. И большую часть времени Эстрелла просиживала на своей толстой заднице перед телевизором вместе с Терезой. «Ладно, это не мои проблемы», – решила Лайла.

Через окно она видела контур бассейна. Вид был отличный. Закрывая окна, Лайла посмотрела на здание около бассейна, в котором Тереза уединялась с мистером Демпиллем.

Дом был построен в тридцатые годы. В те дни, когда он еще отличался изяществом и красотой, дом чем-то напоминал Голливуд. В зените своей карьеры Тереза О'Доннел купила участок и построила дом, но это было так давно.

Теперь Тереза О'Доннел была в тени. Ни музыкально-комедийных ролей, ни путешествий, ни выступлений на телевидении, ни даже записей – не осталось ничего, ее очарование было в прошлом. Кое-кто говорил, что Тереза ушла со сцены, но только не Эстрелла, ее неизменная наперсница, и не мужчины, составляющие «Двор Королевы» – тетушка Робби называл так тех, кому доводилось присутствовать при одевании Терезы. Косметика, парик. Платья и туфли. Попытки изменить свою внешность. И подражание Джуди Гарлэнд. С завершающим штрихом – песенкой «Милейшая девочка в мире».

Лайла разглядывала стулья, расставленные по периметру. «Хорошо, – решила она, – что здесь никого нет. Никого из материнских прихлебателей и попрошаек» (хотя, и Лайла это отлично знала, их ряды сильно поредели за последнее время). Но появились новые – нелепо одетые пугала с пустыми карманами и в очках, желавшие написать что-нибудь о комедиях Фрэнка Тэшмена. Они строили глазки Лайле и поклонялись ее матери. Единственное, чего хотела сейчас Тереза, это сидеть и бесконечно просматривать свои старые ленты. «Женщина в красном», «Путешествие в Буэнос-Айрес» – всю старую чепуху, которую Лайла видела добрую сотню раз. И, конечно, «Рождение звезды».

Кэвин был другим. Он приходил интервьюировать Терезу, но увидел Лайлу и остановился с ней поболтать. Парень работал в «Акла», но совсем не походил на киношника. Кэвин смотрелся замечательно – стройный и очень красивый. И он был печален. Он приехал откуда-то с востока и успел прочитать миллион книг. Он дал Лайле «Восточный Эдем», и она прочитала его, хотя видела раньше постановку. Кэвин был интересным человеком, он занимал внимание Лайлы и играл с ней в теннис. Он заставлял ее встряхнуться, плавал с ней от Лонг Бич Марина в Каталину. Кэвин был вежлив с Терезой, но всегда слушал высказывания Лайлы о ней и соглашался. И однажды он обнял Лайлу…

Это было замечательно. Он был выше и даже стройнее. И это было приятно – принадлежать ему. Это было то, чего они оба хотели.

Когда же Тереза заговорила об их свадьбе, Лайла пришла в ярость. Кэвин был ее тайной. К тому же в семнадцать лет ей было рано выходить замуж.

Ее смущало и то, что Кэвин, возможно, не так уж и заинтересован в ней. Но все было обговорено и устроено.

Тереза выбрала дату, оглядываясь на телевизионные программы. Жена Джека Вагнера должна была заняться заготовкой продуктов.

Правда, девушка не знала, что дороги назад не будет. Тереза занималась всем этим серьезно.

Лайла не знала, где сейчас Кэвин, но предполагала, что он на теннисном корте со своим тренером. Даже если бы Лайла сейчас рожала, она бы хотела остаться одна. Девушка была не в настроении, и люди, даже Кэвин, угнетали ее. Лайла вернулась в комнату, сняла трусики и вошла в сухое пекло сауны. За толстой дверью она чувствовала себя спокойно. Капельки пота начали стекать по ее роскошной груди. С десяти лет Тереза давала Лайле гормоны. И сейчас ее груди были почти совершенны – круглые и упругие, с задранными вверх розовыми сосками. Лайла не хотела, чтобы их кто-нибудь касался, кроме ее самой. Она снова подумала о Кэвине и свадьбе. Молодой человек никогда не ласкал ее груди. Даже не пытался. Или сделать что-нибудь еще. Иногда Лайле казалось, что он знает о ней то, чего она сама о себе не знает. Может быть.

Больше всего Лайла хотела убраться из этого дурацкого дома, подальше от матери и всего этого сумасшествия. Ей нужна была поддержка Терезы до тех пор, пока она не сможет распоряжаться собственными деньгами – до двадцати одного года. Одна из плохих услуг, которые оказал Лайле отец, – невозможность распоряжаться деньгами еще четыре года. Все это время девушка зависела от матери. И замужество было единственной возможностью избавиться от этой зависимости. «Около девушки должен быть мужчина, голубушка. Чтобы отгонять волков от двери, – говорила Тереза. – И никто не сможет сказать, что я не смотрела за тобой, что я не была идеальной матерью».

Да, от Терезы и ее амплуа, видит Бог, Лайла хотела сбежать как можно дальше. Но она еще и боялась. Кэвин, конечно, был лучшим из всех, кого она встречала. Молодой человек был не таким, как все, возможно, в силу своей молодости и приятной внешности. Остатки же «Двора Королевы» состояли из вялых безобразных существ преклонного возраста. Что же с ними случилось? Что искривило их губы в постоянной усмешке? Лайла не хотела такой же трансформации Кэвина.

«Но, Боже, я не хочу замуж. Я хочу заниматься любовью подальше отсюда, но я не хочу замуж», – думала Лайла. Кэвин хороший и понятливый. Она могла разговаривать с ним, но не откровенно. И вообще, кроме тетушки Робби, ей не с кем было поговорить, но тот была старше и любил ее мать. А Кэвин любил кинофильмы и всю эту чушь. И это тоже объединяло жениха с ее домашними. Мать сказала, что Кэвин никогда не будет принуждать ее что-то делать. Он будет очень нежным и при желании будет оставлять ее одну.

Иногда Лайла чувствовала себя марионеткой, как Кенди или Скинни. Однажды она возненавидела и отвергла их. А сейчас почти чувствовала себя виноватой перед ними.

Лайла медленно встала, вытерлась пушистым полотенцем и вышла из сауны. Она подошла к бюро и открыла его ключом, который носила на шее. Девушка вынула три пузырька пилюль. Не глядя на этикетки – она помнила пилюли с того времени, когда ей не было одиннадцати, различала их по форме и цвету, – Лайла достала их из пузырьков и наполнила стакан водой.

Одна из пилюль была очень горькой. Лайла прополоскала рот эликсиром, вернулась в спальню, убрала пузырьки и надела свой любимый купальник. Девушка посмотрела в зеркало и попыталась улыбнуться себе. Затем вышла из комнаты и направилась к бассейну.

Лайла лежала в шезлонге около бассейна. Горячая сауна и быстрое плавание сняли с нее напряжение. На закрытые веки легла чья-то тень, и девушка почувствовала, как участился ее пульс.

– Кэвин? – спросила она, открывая глаза и защищая их рукой от послеполуденного солнца.

– Нет, мисс, только Пьер. – Лайла узнала последнего и старейшего дворецкого своей матери.

– Вы видели Кэвина?

– Нет, мисс. Он был здесь около часа назад, но потом ушел. Я не знаю, куда, – и добавил: – Если вы не возражаете, я подстригу здесь кусты, мисс Лайла?

– Вы хотите здесь работать? Сейчас? Идите, найдите себе другое занятие. Сейчас не время для демонстрации трудолюбия. – Пьер вызывал у Лайлы судороги, его глаза всегда преследовали девушку, когда она была на улице. Казалось, ему всегда нужно работать около нее. Лайла просила уволить Пьера, но напрасно: никто не работал лучше Пьера. Но Лайла не могла его выносить.

Обычно в это время Кэвин был в бассейне. Утром он час играл в теннис, потом два часа занимался с тренером, которого наняла Тереза, затем плавал в бассейне. Лайле нравилось то, как он заботится о своем теле. Упражнения. Витамины. Она любила видеть его в теннисных шортах, в купальном костюме. Кэвин поднимался к ней в полдень по дороге в душевую, чтобы поменять теннисную одежду и поцеловать, оставив соленый привкус пота на ее губах. Раньше он иногда встречал Лайлу после школы. Каждая девчонка в школе ненавидела ее за это. Парень был великолепен!

Но сейчас Лайла была одна! Где он трахается? Девушка встала и накинула халат. Она решила вернуться в дом и поискать жениха. Чтобы не нарваться на мать, Лайла пошла кружным путем, мимо солярия, через кухню. Дверь в солярий, которым уже давно не пользовались, была закрыта, но оттуда доносились приглушенные голоса. «Пьер?» – подумала Лайла.

Короткий смешок звучал приглашающе. Девушка толкнула дверь и произнесла:

– Кэвин?

В сумеречной тени Лайла увидела чьи-то дергающиеся тела на прогнившем деревянном столе.

– Кэвин? – спросила она снова. И все ясно увидела. Ее совершенно голый жених полулежал на столе, поддерживая себя руками. Его тренер по теннису расположился за его спиной и стоял задом к Лайле. И двигался, его белые шорты болтались около ног.

– Тебе хорошо? – спрашивал Боб, направляя удар своих бедер в зад Кэвина. – Скажи, что тебе хорошо, – дразнил Боб.

– Да, – услышала Лайла смешок Кэвина, – да, ты ублюдок. – Он всхлипнул, и то же сделал Боб.

Лайла почувствовала холодную боль в сердце, на минуту у нее перехватило дыхание. Всхлипывания продолжались, потом раздался стон.

Этот омерзительный звук подействовал на девушку. Она застонала сама. Кэвин заметил ее первым.

Они медленно разделились, тяжело дыша. Лайла тоже задыхалась. Кэвин схватил свои шорты и сказал:

– Это не то, что ты думаешь, Лайла. Я люблю тебя, крошка. Но Лайла уже визжала:

– Я могла бы убить вас обоих! – Голос пронзительно отдавался в ее собственных ушах. Ужас, нереальность происходящего были невыносимы для бедняжки. – Я ненавижу тебя, Кэвин! Мы собирались пожениться. Но ты занимаешься этим! – кричала она.

– Успокойся, крошка. Только успокойся. Я думал, ты знала. То есть, что это не сюрприз для тебя. – Кэвин попытался ее обнять, ожидая ответной реакции.

Боб подтянул шорты, пригладил потные волосы, взглянул на свое отражение в стеклянной стене и прошел мимо Лайлы. Казалось, он уже видел это раньше. Повернувшись к Кэвину, он бросил:

– Завтра в это же время. Позвони мне. – И ушел. Лайла молча содрогалась, пока ее дыхание не замедлилось.

– Я презираю тебя, ублюдок! – Лайла повернулась к двери и распахнула ее. – Ты ничем не отличаешься от омерзительных подонков, вешающихся на мою мать. Мне следовало знать это. А теперь убирайся отсюда.

Кэвин отпрянул, словно от удара. Его лицо окаменело.

– Да, ты права. Тебе следовало знать. И Тереза сказала, что ты знаешь, все было обговорено. Свобода и респектабельность – тебе, заработок мне. Я чувствую, нас обоих трахнули. Никто из нас не получит то, что хочет. Даже твоя мать. – Кэвин тряхнул головой и прошел в дверь. – Я найду работу в другом месте. Но здесь кого-то затрахали. И это, право, не я! – Он собирался закрыть дверь, но остановился и улыбнулся. – Тебе не тяжело?

Лайла захлопнула за ним дверь и замерла. Ее не трясло, у нее просто не было сил двигаться и думать. Наконец из-за спины, от другой двери в конце солярия она услышала голос Терезы.

– Лучше прими его таким, какой он есть. Он лучшее, что ты когда-либо сможешь иметь.

Лайла круто обернулась.

О, мой Бог! Почему ты мне не сказала? Ты солгала. Я ненавижу альфонсов, ты знаешь это. Ты говорила, он не такой. Ты говорила…

– Я не говорила, что он хочет тебя. – Тереза помолчала. – Он только хочет красивой жизни. Я говорила, что он даст тебе одиночество. И ты будешь в безопасности с ним.

– Почему ты не пришла и не рассказала мне? Тереза, как часто бывало, проигнорировала вопрос.

– Это было так трудно, а ты все испортила. Я делала это для тебя, Лайла.

– Но это моя жизнь!

– И мои деньги! И мой дом, и моя одежда на твоей заднице. Ты захотела бросить Вестлэйк? Хорошо, я позволила. Ты хочешь выйти в свет? Пожалуйста. Но так, чтобы кто-то постоянно заботился о тебе. Чтобы помогать тебе, пресекать всякие слухи. И я организовала это. Я нашла его, заплатила ему. И вот твоя благодарность! В конце концов, я пожертвую твоей свободой, чтобы ты была в безопасности.

– Пощади меня, мама. Ты сейчас скажешь, что Кенди и Скинни более благодарны, чем я. – Лайла глубоко вдохнула. Она не хотела плакать, поскольку была слишком зла. Но злоба была холодной, она заморозила слезы. Лайла зло смотрела на Терезу – обломки бывшей звезды. – Правда в том, что ты завидуешь мне, давно завидуешь.

– Завидую? Смешно! Я – Тереза О'Доннел. Я звезда! Я знаменита! Это ты – одна из тех, кто завидует мне!

– Я могу стать знаменитой, мама. Ты же никогда не станешь молодой.

Словно выстрелив, Тереза изо всей силы ударила Лайлу по лицу. Девушка отпрянула, схватилась за щеку, шагнула к матери, но остановилась. Голос у нее стал низким, глубоким и враждебным:

– Ты никогда не сделаешь этого еще раз. Я уверена. Потому что тогда я убью тебя, а ты не стоишь этого. Я устала от тебя. От твоих постоянных манипуляций. Я не марионетка.

Лицо Терезы побагровело.

– Как ты смеешь говорить мне такое?! – Злобная гримаса искривила ей губы.

Лайла резко повернулась и направилась к дому.

– Я ухожу.

– Не смей уезжать! Куда ты собираешься? – визжала за ее спиной мать. – Ты не можешь быть самостоятельной, у тебя нет денег. Кто их тебе даст? Не смей уезжать, Лайла! Тебе некуда ехать! Но Лайла ушла.

6

Чтобы понять эту историю, надо знать Нейла Морелли. Каждый знает его сегодня, но никто не знал его до той великой ночи, когда Эмми вручила ему приз. Сейчас Нейл пользуется сомнительной славой, но тогда, давно, он был просто одним из многих комиков, которые ищут роли в эпизоде и стремятся найти свое амплуа. Лучший друг Мери Джейн, умирающий в ожидании признания своего таланта, этот парень был одним из огромной голодной орды Нью-Йорка, страстно желавший получить свой билет в великое будущее.

Когда Нейл Морелли расстался с Мери Джейн (он не мог больше выносить унизительных сцен на подвальных подмостках), он продолжил работать. Может быть, в один прекрасный день Мери Джейн поумнеет и заметит человека, который на самом деле любит ее. Сейчас ему было недосуг переживать: он выходил из лифта на двадцать восьмом этаже небоскреба, в котором размещался Центр Рокфеллера, направляясь в одну из адвокатских контор. Актер прошел мимо администратора, сидевшего за огромным столом из вишневого дерева и окруженного антикварными столиками Шератона, мимо английских гравюр, изображающих сцены охотничьей жизни, – они висели на затянутых шелком стенах, и стремительно пересек холл, направляясь в департамент по печати. Проработав почти три года в одной из самых престижных юридических контор Нью-Йорка, Нейл разработал свою теорию «декоративности, обратно пропорциональной этническому происхождению». Он вспомнил о ней, пробегая через холл: чем больше у фирмы еврейских или итальянских партнеров, тем больше антикварной мебели в конторе. Его это всегда немало смешило. В конце концов, профессиональный комик является лучшей аудиторией для самого себя. В этой фирме – «Минстер энд Крид», очевидно, более половины партнеров составляли либо евреи, либо итальяшки. Контора выглядела так, словно сама королева занималась ее обстановкой. «О, да, – подумал Нейл, – непонятно лишь, чья королева!»

По-прежнему улыбаясь, он открыл дверь в конце коридора и вошел в комнату без окон, освещенную флюоресцентными лампами. Здесь было установлено шесть компьютеров, расположенных по три в два ряда. Шум в комнате и муравьиная работа, спартанская обстановка помещения находились в явном контрасте с той соблазнительной роскошью, которая открывалась глазам клиентов. Вот они, кулисы адвокатских контор!

Нет, это больше не кулисы, отныне это – сцена, на которой он будет действовать. Нейл ждал этого момента три долгих года.

Дана сидела, как обычно, на первом плане, за конторкой начальника. Нейл пролетел мимо нее, вздохнул: «Хи», – бросил рюкзачок на пол рядом со своим столом и приветственно помахал рукой всем коллегам. Он увидел, как Дана опустила очки на кончик своего костлявого носа и позвала его к себе, нарочито изогнув указательный палец. В этот момент она напомнила няньку, которая опекала Нейла в четвертом классе школы Святого Доминика, сестру Хельгу. Нейл добился того, что все его товарищи по учебе обращались к ней не иначе, как сестра Чертова Карга. Однажды старая ворона поставила мальчика у доски перед всем классом и спросила, как он думает, куда заведут его в конце концов его глупости. «В шоу-бизнес!» – воскликнул Нейл, и весь класс рассмеялся. Этот смех стоил того, чтобы потом получить за него трепку. Он не сожалел о своих словах.

Нейл ждал Дану. Как и Нейл, она считала, что ее место в шоу-бизнесе. В отличие от Нейла она обманывала себя. Дана с треском провалилась на нескольких прослушиваниях, и вряд ли это можно было считать удачной карьерой. Она пыталась стать актрисой, но была в одинаковой степени глупа и ленива, а теперь еще у нее испортился и характер. Первые дни его работы в фирме Дана была радушна и доброжелательна, и это продолжалось до тех пор, пока Нейл не вошел в курс работы. Но как только дело наладилось, ее отношение изменилось. Нейл стал работать не хуже других, не зря в течение семи лет он разыгрывал одни и те же комедийные ситуации во всех городских клубах. Он начинал в середине недели с обычных забегаловок, оттачивал свое мастерство и демонстрировал, на что он способен, в выходные же дни уже работал в лучших клубах. И Нейл чувствовал, как завидовала ему Дана, спрашивая, как это ему удается.

Если бы зависть была смешана с уважением, Нейл еще мог бы терпеть. Но Дана стала относиться к нему значительно хуже с тех пор, как он получил оплату по первому разряду. Когда-то их связывала дружба: однажды Нейл получил двадцать пять долларов за выступление на закрытом ужине на Лонг Айленде, и Дана, казалось, получила какое-то извращенное удовольствие от того, что сделала за него чертову работу в адвокатской конторе. Нейл продвигался по закоулкам клубов, а она продвигалась по лестнице поденной работы в конторе. Зато Дана стала Королевой поденной работы. Менеджер третьего разряда в центре по обработке информации. Большой пост! Однако она обладала достаточной властью, чтобы каждая его опечатка аккуратно регистрировалась. Статистика. Столы. Исправления. Нейл мог бы поклясться, что Дана собирала их воедино. «Двадцать пять баксов за всю эту дрянь, – думал Нейл. – Она превратила мою жизнь в сплошное унижение всего за двадцать пять баксов».

Но дело было не только в двадцати пяти долларах. Когда он получил эпизод в картине «Почтальон», Дана начала его распинать. Она использовала всю свою власть для этого. «Но всему приходит конец», – улыбался про себя Нейл.

– Ты опять опоздал, – заметила Дана, когда он подошел к ее столу.

– Я знаю, извини, – сказал Нейл.

Глаза всех сотрудников наблюдали за ним, хотя пальцы их продолжали летать по клавишам. На лице Нейла отразилось должное почтение. Никакой насмешки, никакой двусмысленности. Он знал, как вести себя перед аудиторией, и повернулся к команде за мониторами.

– Эй, ребята, какая разница между стервятником и адвокатом? – Все приготовились к очередной шутке. – Один – вшивый пожиратель падали, живущий за счет несчастных, – Нейл сделал паузу. – Другой – птица.

Все покатились со смеху. Дана даже не моргнула глазом.

– Нейл, ты опаздываешь уже третий раз за неделю. А сегодня только среда.

Нейл стоял совершенно серьезный. «Все идет отлично, подумал он, – а эта сука даже и не подозревает об этом». Дана понизила голос.

– Я не могу тебя все время покрывать и обманывать дневного менеджера, – сказала она. – Я говорю с тобой по-дружески. Давай серьезно: эта работа стоит большего, чем выступления на закрытых ужинах, съемки фильма или бесплатная выпивка в клубе комиков.

«Так-так, девочка, держи карман шире». Уже несколько недель кряду Нейл едва сдерживался, чтобы не упомянуть ей о поисках собственного амплуа. Дана решила, наверное, что его мечты умерли, как и ее собственные надежды. Она не дождется этого.

– Я знаю, – сказал Нейл, – но больше я не стану выступать на закрытых ужинах за двадцать пять долларов, Дана.

Он заметил, как радостью блеснули ее глаза. Грязная сука!

– Значит, ты все это бросаешь, наконец. Не скажу, что виню тебя за это. Я знаю, к тебе не часто обращались последнее время. Тебе лучше работать только здесь, где ты зарабатываешь и на хлеб, и на масло.

«Ах, какая ты стала сладкая», – подумал Нейл.

– Я больше не стану работать и здесь!

Пальцы Даны замедлили свое порхание. Некоторые вообще бросили печатать.

– Как? Почему? – спросила Дана.

– Потому, – сказал он, отступив шаг назад и подняв руки над головой, – что теперь у меня будет телевизионное шоу в Лос-Анджелесе!

Все сидевшие за компьютерами, такие же как он неудачники, зааплодировали, затопали ногами и начали выкрикивать поздравления. Только Дана стала необычайно мрачной. Нейл дождался тишины, принял серьезный вид и заговорил с ней в нормальном тоне. Ему незачем было кричать. Все в комнате замолчали.

– Я хочу уведомить вас о своем уходе по собственному желанию за пятнадцать минут до этого. Я закончил. – Нейл взял свой рюкзачок и направился к двери. Он повернулся и решил напоследок рассмешить своих коллег еще одной адвокатской шуткой. Нейл шутил так раз в день все шесть месяцев, что здесь работал, объясняя это желанием поквитаться за нудность работы.

– Почему в Нью-Йорке работают все адвокаты, а в Нью-Джерси ядовитые выбросы? – выкрикнул он.

Все, кроме Даны, прекратили работу и, улыбаясь, смотрели на Нейла, ожидая ответа.

– Почему? – заревели они.

– Потому что Нью-Джерси выиграл жеребьевку, – сказал Нейл и открыл дверь под раскаты смеха. Перед тем как выйти в холл, он вновь взглянул на Дану. Она выдавила из себя улыбку, но губы ее были напряжены, улыбка вышла кривая, а лицо покраснело от зависти и унижения.

Время расплаты!

– Следи, чтобы они печатали без ошибок, Дана, – улыбнулся Нейл. – Помни, что это твои хлеб и масло! – Он закрыл дверь и, насвистывая, вышел в холл.

Нейл вошел в свою квартиру, бросил рюкзачок и почту на кухонный стол, вынул пиво из холодильника. Обычно он не пил, но сегодня артист праздновал победу. Нейл вспомнил выражение лица Даны, когда он закрывал дверь, поднял бутылку пива, провозглашая мысленный тост, глотнул, потом мысленно сделал жест скрюченным пальцем. Он скинул коробку со стула, уселся и просмотрел почту. Счета, вновь счета, забавная открытка от сестры Бренды, лесбиянки. Телефон на стене зазвонил, Нейл снял трубку, продолжая перебирать конверты.

– Алло.

– Привет, Нейл, наконец-то я застал тебя. Где ты был? – спросил радостный голос.

– Кто это? – нежно протянул Нейл.

– Нейт.

– Нейт – это кто? – спросил Нейл тем же сахарным голосом.

– Нейт. Натан Фишман. Твой агент.

Голос Нейта зазвучал уже не так дружелюбно.

– Нейт Фишман. Как дела, приятель? – сказал Нейл, изображая приятное удивление. – Я не узнал твой голос. Это было так давно. Ты, должно быть, получил уже моих двадцать или тридцать посланий?

– Слушай, Нейл, я был занят. Но до меня дошли хорошие вести. Я слышал, мы получили место ведущего в программе. Правильно, мальчик? Я сказал себе: молодец!

Голос Нейта зазвучал тише.

– «Мы», мерзавец? Где было это «мы», когда я хотел получить роль? Где было это «мы», когда я хотел встретиться с продюсерами? Где было это «мы», когда я просил тебя одолжить денег на самолет в Лос-Анджелес, чтобы сделать пробу? Это «мы» только на словах, Нейт. Ты писать на меня хотел. И теперь мне нет до тебя дела.

На другом конце линии воцарилось молчание, потом раздался сдавленный смешок.

– Что ты хочешь этим сказать? Это нечестно, мальчик. После всего, что я для тебя сделал…

– Ты ничего для меня не сделал, Нейт. Пару раз давным-давно мы обедали, причем я оплатил оба обеда. Года три назад я подписал какой-то контракт, и ты имел десять процентов со всего, что я зарабатывал, включая мою чертову работу в конторе, и два доллара пятьдесят центов из двадцати пяти долларов, полученных мной за первое выступление. Ты ни разу не устроил для меня никакой работы, ты не отвечал на мои телефонные звонки, но каждый месяц ты аккуратно получал по моим чекам.

– Значит, теперь, когда ты прорвался, ты уходишь от меня? – От возмущения Нейт стал переходить на визг.

– Ты неудачник и бесчестный мерзавец, Нейт. Подумай об этом.

– Я неудачник? Это ты чертов неудачник. Ты едешь в Лос-Анджелес, чтобы вести программу? Вот уже крупное дельце! У них бывает по пятьсот ведущих в год. Почему ты думаешь, что твоя программа станет регулярной? Уже через месяц ты вернешься и будешь скрестись в мою дверь.

– Я только что получил письма, – прорычал Нейл, держа в руке два розовых конверта, как если бы Нейт мог их увидеть. – И знаешь, от кого? Сай Ортис. «Я хотел бы поговорить с Вами о представлении, как только у Вас найдется время». Сай Ортис! «Эрли Артистс»! Так называется их фирма. Они имеют дело только с талантливыми людьми и знают толк в этом деле. Два письма, Нейт. И я думаю, что их письма заслуживают ответа.

Нейл повесил трубку, глубоко вздохнул и вновь мысленно погрозил пальцем.

Он немного посидел молча, обретая равновесие. Теперь эти ублюдки выползают и заявляют, что они-то его и открыли. «Хрен с ними! Я сам всего добился. Я стучал в двери и терпел оскорбления. Мне не платили то, что мне причитается в этих чертовых клубах».

Он вспомнил о Сале Кондотти в клубе «Хоризон Стар». Однажды, когда Нейл закончил свою работу, Сал подошел к нему и пожал руку.

– Я всегда верил в тебя, Нейл. Именно поэтому я разрешил тебе выступать в воскресных представлениях. Я знаю толк в этих делах, – Сал пожал ему руку. – Как только захочешь показать что-нибудь новенькое, дай мне знать. Я дам тебе место в субботнем представлении и обеспечу рекламу по высшему разряду.

– Спасибо, Сал. Я ценю твое хорошее отношение. Но, может быть, ты и мне повысишь плату? Может быть, пятьдесят пять долларов вместо пятидесяти?

Нейл улыбался.

– Поднять плату? Боже мой! Да это ты еще мне должен приплачивать, – парировал Сал совершенно автоматически.

Всякий раз, когда заходила речь о повышении оплаты, он сразу переходил на тему «все, что я для тебя сделал».

– Я дал тебе возможность вырваться, а ты теперь намерен качать из меня деньги?

Сал улыбнулся, но при этом грустно покачал головой.

– Я прошу не «больше» денег, Сал, – сказал Нейл, – а «немного» денег. Ты не платишь мне уже три недели. Не платить мне пятьдесят пять долларов так же легко, как не платить пятьдесят долларов.

Сал засмеялся и похлопал Нейла по спине.

– Ты буян, Нейл. Хорошо, пусть будут пятьдесят пять долларов. Ты станешь от этого счастливее?

Нейл уставился в потолок, как бы обдумывая предложение Сала.

– Нет, – сказал он, делая шаг назад. – Но я скажу, что сделает меня счастливым. Я буду счастлив получить сто долларов за выступление в клубе «Поймай падающую звезду»! – Нейл направился к двери. – И поэтому в следующую субботу, Сал, я буду выступать там. А ты, дешевка, катись к черту. Заходи, если будет время, и взгляни на мою новую работу. Если они, конечно, забудут запереть дверь.

Улыбка исчезла с лица Сала, и его голос стал очень тихим.

– Послушай, дружок, не стоит сжигать все мосты. Они могут пригодиться, когда ты захочешь вернуться.

– Я никогда больше не стану играть у тебя, деревня, – буркнул Нейл и вышел на Вторую авеню.

Вспоминая об этом сейчас, Нейл вновь потряс пальцем и улыбнулся. Он подумал, что забыл пополнить список обидчиков именем Сэма Шилдза. Нейлу не хотелось покидать Мери Джейн и ее труппу, но ему было приятно продемонстрировать свою удачу. Этот ублюдок вел себя так, как будто вся труппа была его собственностью. Он унижал Мери Джейн перед всеми. Он смеялся над ней, но Мери Джейн не желала этого замечать. Нейл вздохнул.

«Почему такой тип, как Сэм, мог понравиться такой женщине, как Мери Джейн? – подумал он в семи– или восьмимиллионный раз. – Она не красавица, но она хороший товарищ и очень талантливая актриса. У нее есть душа, и она любит всем сердцем».

Нейл никогда не мог понять, почему высокомерие Сэма оказывало такое магическое воздействие на женщин. Черная одежда, артистичность. Когда в парне шесть футов и два дюйма, к тому же он еще и красив, чего ему беспокоиться?

Нейл видел десятки парней, похожих на Сэма Шилдза. Парни, которые посещали престижные школы, но претендовали на то, что они с улицы. Парни, которые писали пьесы о простых людях, но употребляли слова из лексикона закрытых учебных заведений. Нейл был уличным мальчишкой, его отец был младшим капо в одной из нью-йоркских семей. Ему было противно смотреть, как эти выскочки из обеспеченных семейств пытались изображать диалект, на котором говорят в бедных кварталах. Нейл видел, как Сэм разыгрывал из себя крутого парня, а женщины падали перед ним и сами раздвигали ноги. Поневоле можно было перестать их уважать.

Конечно, и Нейл сумел завлечь к себе в постель немало женщин, особенно если учитывать его небольшой рост и невыразительную наружность. Но он никогда не мог быть с ними достаточно жестоким, чтобы они могли его полюбить. А так как он по-настоящему любил Мери Джейн, то он тем более не мог быть к ней жестоким.

Ладно, хватит, сказал он сам себе. Хватит себя жалеть. Нейл резко встал, вошел в небольшую спальную, вывернул содержимое ящиков стола и стал все упаковывать. Мери Джейн была тем мостом, который он не собирался сжигать, и Нейл подошел к телефону, чтобы оставить забавное послание на ее автоответчике. Может быть, последняя унизительная сцена на глазах всей труппы окажется достаточной. Может быть, наконец-то Мери Джейн очнется от сна.

7

Шарлин была счастлива, счастливее, чем когда-либо. Выходить вместе – уже хорошо, дальше последует еще что-то – ей этого очень хотелось, потому что Бойд был очень милым, а они встречались с ним уже целый месяц. Она наконец-то стала как все девушки. Такой, каких показывали по телевидению. А Бойд был очень милый. Даже сидеть рядом с ним в его красной машине с поднимающимся верхом было замечательно. Когда машина неслась по грязной дороге, а фары неожиданно выхватили очертания грузовика, идущего впереди, Шарлин почувствовала, как ее сердце замирает. Она протянула руку и выключила фары, потом прижала палец к губам. Бойд остановил машину, и тишина техасской ночи окружила их. Шарлин откинула голову на спинку сиденья и стала смотреть на усыпанное звездами небо, раскинувшееся как одеяло, от горизонта к горизонту. Что она ощущала? Ощущала ли она себя по-иному или по-особенному? Шарлин ощущала себя по-особенному.

С тех пор, как они начали встречаться с Бойдом, девушка стала понимать, что испытывает к нему особенные чувства. Она видела это в его глазах, отражавших ее лицо.

Молодые люди некоторое время сидели молча. Шарлин была признательна, что Бойд не стал сразу ее лапать. Уже это отличало его от других ребят в школе. Он вел себя по-джентльменски и на сегодняшней вечеринке. Другие ребята выглядели детьми по сравнению с ним.

– Ты хорошо провела время, Шарлин? – спросил Бойд.

Она повернула к нему голову, чтобы лучше видеть его профиль.

– О, да, Бойд. Я прекрасно провела время. Спасибо тебе.

Она на самом деле прекрасно провела время. В руках у Шарлин была мягкая игрушка, которую она выиграла в одном из конкурсов на вечеринке. Когда Бойд вручил ей этого смешного пуделя, девушка поняла, что именно было в нем особенным. Он сказал:

– Я помню, ты рассказывала, что когда-то у тебя был щенок, который умер.

Бойд слушал то, о чем она ему рассказывала!

– Шарлин, ты самая красивая девушка во всей школе, ты это знаешь? – спросил он снова.

Шарлин вспыхнула от удовольствия, но почувствовала себя неловко, ожидая, что будет дальше.

– И ты пишешь чудные стихи. Это стихотворение в школьной газете было по-настоящему хорошим. – Бойд повернулся, чтобы лучше видеть ее. Шарлин напряглась. – Ты не похожа на других девушек. Ты… – он замолчал. – Шарлин, ты хочешь, чтобы мы были с тобой постоянно?

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Бойд был самым богатым мальчиком в «Ридженал». У него единственного была новая, а не подержанная машина. Он был старше нее, но у него было мальчишеское лицо, как у Дина. Рядом с Бойдом Шарлин чувствовала себя на два года старше, а не на два года моложе. Она легко коснулась пальцами его щеки. Шарлин могла бы проводить с ним не одну, а больше ночей, но отец наверняка все выяснит. Кроме того, и Дин будет скучать. Но как объяснить все это Бойду?

– Бойд, я не хочу быть постоянно ни с кем. Не потому, что ты мне не нравишься, Бойд. Ты мне нравишься. Но я не могу именно сейчас ни с кем быть постоянно. – Шарлин почувствовала, что юноша разочарован, что ему больно, и попыталась успокоить его. – Разве мы не можем оставаться просто друзьями, Бойд? Понимаешь, просто друзьями. Говорить, ходить на прогулки. Иногда. Без другого. Ты мне на самом деле очень нравишься.

Если она будет с ним постоянно, ей придется носить его кольцо. Их отношения станут известны. Отец наделает шуму. Дин станет ее, вероятно, ревновать. Шарлин наклонилась и поцеловала Бойда в губы. Она замерла, прижавшись губами к его губам. Потом мягко отстранилась.

– Шарлин, я люблю тебя. Я сделаю все, что ты захочешь. Я просто хочу быть вместе с тобой, – сказал Бойд. Ему стало легче на душе оттого, что он сказал ей эти слова.

И тут Шарлин услышала звук падающего дерева, потом удар – он пришелся прямо по затылку Бойду. Потом Шарлин увидела его, ковыляющего к ней вокруг машины, в руках он все еще сжимал бейсбольную биту. Бойд упал вперед, и стукнулся головой о рулевое колесо. Вокруг была кровь, много крови. В мгновение все сиденье было залито кровью.

– Ты, грязная сука, – прорычал ее отец. – Даешь неведомо кому! Вылезай из машины, шлюха!

У Шарлин были широко открыты глаза, она посмотрела на окровавленную голову Бойда, лежащую на рулевом колесе, потом посмотрела на отца, в ярости пытающегося открыть дверцу машины. Девочка попыталась выбраться из машины через заднее сиденье, но отец вспрыгнул на багажник, схватил ее за голень и так сильно рванул, что от боли у Шарлин перехватило дыхание. Она даже не смогла вскрикнуть. Инстинктивно бедняжка поняла, что отец вне себя и что она сейчас умрет.

Отец ослабил хватку, пытаясь перехватить ее за руку. Шарлин использовала это мгновение и ударила его обеими ногами. Он упал. Девочка выбралась из машины и побежала к трейлеру.

– Дин! Дин! – кричала она. – Помоги мне, Дин! Но отец вновь поймал ее и повалил на землю.

– Ты, маленькая сучка! Как и твоя мать! Шлюха! Я покажу тебе! Трахаешься с каждым мальчишкой, который встречается на пути!

Он скрутил ей руки, уселся на нее верхом и с размаху ударил по лицу. Шарлин знала, что теперь он ее убьет или даже хуже.

– Ди-и-и-н! Помоги мне-е-е! – закричала она так громко, как только смогла. От этого невероятного усилия ее тело резко ослабло. Отец использовал момент, задрал юбку, разорвал блузку, прижал ее к земле так, что девушка не могла дышать.

Шарлин начала тихо молиться. Это должно было случиться, она всегда знала, что это случится. Случится так, как она боялась. Шарлин закрыла глаза и только ощущала его прерывистое дыхание. Она услышала звук расстегиваемой молнии. Шарлин продолжала молиться.

Она не видела биты, не видела Дина, который держал ее, не видела дуги, которую она описала, обрушившись затем на череп отца. Она лишь услышала хруст костей, почувствовала, как насильник сполз с нее, услышала последний вздох отца. Шарлин не осознала до конца, что он мертв, пока не открыла глаза, не поднялась из грязи, не увидела его лежащим в крови. И тогда девушка испытала дикую радость.

Она одернула юбку, взглянула на неподвижно стоящего Дина и бросилась к Бойду. Ей не нужно было дотрагиваться до него, чтобы понять, что удар бейсбольной биты оказался смертельным. Лицо его было спокойным, хотя вокруг все сиденье было забрызгано красно-белой мякотью. Бойд никогда не узнает, отчего умер.

Шарлин повернулась к Дину и обняла его.

– Дин, спасибо, ты спас мне жизнь. Он бы убил меня.

Дин неподвижно смотрел на тело отца. Он не двигался, не моргал, казалось, даже не слышал ее.

Шарлин испугалась и решительно сказала:

– Дин, послушай меня. Он убил Бойда. Слушай, Дин! – она подвела юношу к машине. – Он ударил Бойда бейсбольной битой и раскроил ему череп. Он хотел убить и меня! – Шарлин пыталась согреть Дина теплом своих рук, оживляя его, как испуганное животное, своей близостью и своим знакомым ему запахом. – Ты спас мне жизнь, Дин. Теперь послушай, я позабочусь о нас обоих.

Он кивнул, потом взглянул на сестру.

– Он убил нашего щенка, Шарлин. Он бил маму. Он бил тебя, Шарлин. Он бил тебя!

– Я знаю, но теперь все в порядке. Ты тоже должен быть в порядке. Дин уткнулся ей в плечо и разрыдался.

– Я в порядке, Шарлин. Я в порядке. Я не хотел этого делать. Но я никому не позволю тебя бить. Никому. Никогда.

8

Мери Джейн сидела за столом и водила кофейной чашкой по пластмассовой поверхности кухонного стола. Маленькое тусклое окно выходило в каменный колодец, и она могла увидеть солнце, только если выглядывала наружу. Мери Джейн зацепила целую ложку йогурта, надеясь, что там будут остатки клубники, потом выбросила коробочку.

Она держала кружку обеими руками и дула на кофе. Вдруг из соседней комнаты послышались странные звуки. Мери Джейн замерла: Сэм часто бормотал во сне, но сейчас он вскрикнул, потом глубоко вздохнул, закашлялся. Заскрипела кровать.

Мери Джейн расслабилась. «Я пока не могу с ним говорить, – подумала она. – Сначала я должна все хорошо продумать. Что сказать, как сказать. Где провести ту линию, которая поможет сохранить чувство собственного уважения. Он сделал мне больно. И он сделал это на глазах у Нейла, Чака и Молли. На глазах у них всех».

Как всегда, она начала искать возможность избежать конфликта.

Прежде всего следовало найти объяснение происшедшему. Да, конечно, последнее время они переживали не лучшие времена. Вина, стыд, злость – получился славный набор переживаний, чтобы заварилась вся эта каша. И хотя они говорили об этом бесконечно, на самом-то деле ничего уже нельзя было изменить. Сэму необходимо взять этот сценарий и сделать фильм, Мери Джейн же будет там затеряна, и никто из них не сможет изменить Голливуд. Но ей была невыносима мысль потерять любовника.

Мери Джейн была невыносима мысль и о том, чтобы поехать вместе с ним в качестве безработной подружки.

Сэм злился на нее за то, что она не хотела ехать. За то, что Мери Джейн покидала его как раз тогда, когда он собирался снимать свой первый фильм. Может быть, именно поэтому Сэм и разыграл прошлой ночью эту безобразную сцену ее унижения. Чтобы поставить ее на место! Почему она не едет с ним в Лос-Анджелес? Мери Джейн покачала головой. Какими бы ни были причины, Сэм вышел за границы допустимого.

Но разве не Фрейд сказал, что шуток не существует? Возможно, что представление прошлой ночью было рассчитано на то, чтобы переделать ее? Возможно, Сэм хочет кого-то, похожего на Бетани Лейк? Или, может быть, он хочет и саму Бетани – она-то совершенно точно его хочет.

Мери Джейн встала, прошла через маленькую кухню и остановилась на пороге узкой спальной комнаты. Сэм лежал на кровати, его волосы разметались по подушке, длинная рука свешивалась с постели. Просто смотреть на его длинные жилистые руки, на мышцы предплечья, волосы на руках – это уже доставляло ей огромное наслаждение и лишало ее сил. Глядя на его длинные, до плеч, волосы, его нос крючком, Мери Джейн думала, что он похож на спящего разбойника.

С тех пор как был продан сценарий «Джек, Джилл и компромисс», а она не была включена в список исполнителей ролей, Сэм, казалось, очень сердился – но не на «Интернешенел Стьюдиоз», не на Сеймура Ле Вайна, который обещал Мери Джейн роль, Сэм сердился на саму Мери Джейн. Он не мог вынести ее горя – он называл все это хандрой. Сэм стал нетерпеливым, легко раздражался и вымещал свое настроение на всех – на ней, на Нейле, на Молли, на каждом. И сцена, разыгравшаяся прошлой ночью, просто стала пиком его настроения.

Итак, Сэм уезжал в Лос-Анджелес. «Большое дельце», – сказала Мери Джейн сама себе. Он ехал туда только ради одного фильма, ради своего сценария. Сэм всегда говорил, что Голливуд его не очень-то интересовал, он был бродвейским цыганом. Может быть, он боялся туда ехать? В любом случае, это все не могло служить извинением за его выходку прошлой ночью.

Мери Джейн отхлебнула кофе и потом вздохнула. Мысли бегали по кругу, как крыса в мышеловке. Да, она на самом деле оказалась в ловушке. Особенно прошлой ночью. Мери Джейн с трудом выдержала репетицию, не стала пить кофе в компании других артистов и сразу пошла домой, легла спать и притворилась, что спит, когда Сэм вернулся, – значительно, значительно позже.

Она взяла кружку с кофе, запахнула свой старый купальный халат и вышла в гостиную. Поставив на проигрыватель диск с записью звуков дождя в лесу, Мери Джейн откинулась в кресле-качалке. Под журчание ручья и пение птиц Мери Джейн сделала дыхательную гимнастику, которой ее научили на занятиях йогой. «Нельзя выпускать события из-под контроля. Нельзя повторять прежних ошибок, – думала она. – Я должна четко осознать, что происходит и что я чувствую».

Как всегда, она непроизвольно желала, чтобы все шло как шло: разделить его вчерашний энтузиазм по поводу шоу, все что угодно, только не вступать с ним в конфликт. Но боль была такой щемящей. Перед ее глазами промелькнули лица Молли и Бетани – лица, на которых отразилось сожаление и сочувствие. И опять ей подумалось: как он мог? Слезы застлали Мери Джейн глаза. Нет, она должна вступить с ним в конфликт.

Ее мысли прервал донесшийся из спальни голос Сэма:

– Немного кофе, крошка?

– Кофе в кофейнике, – ответила Мери Джейн.

«Пусть сам возьмет свой чертов кофе, – подумала она. – Я испортила его тем, что каждое утро приносила кофе в постель. Я так патетически благодарна за его внимание, что служу ему как верная собака. Но не сегодня!»

Мери Джейн быстро вытерла слезы. Потом ей в голову пришла каверзная мысль. Может, Сэм извинится перед ней. Сам. Будет винить во всем свой характер. Разыграет сцену раскаяния и спасет их обоих.

Сэм вошел в гостиную.

– Тебе налить еще кофе? – спросил он.

О, он знает, что виноват. Иначе он никогда бы не заметил ее пустой чашки. Сэм поставил кружку на старый кофейный столик, приютившийся рядом с софой от Армии Спасения, и Мэри почувствовала, что он не в своей тарелке. Что ж, по крайней мере ему хватает приличия, чтобы испытывать угрызения совести. Сэм взял ее чашку.

– Нет, спасибо, – сказала Мери Джейн.

«Будь поувереннее, – шепнула она сама себе. – Попробуй быть немного агрессивнее. Перед тобой противник».

Она наблюдала, как Сэм пытался разыграть небрежность. Да, конечно, никаких извинений не последует. Ей самой придется начать. Мери Джейн напомнила себе, что не станет доводить его до бешенства и спокойно расскажет Сэму о своих переживаниях. Она не хотела, чтобы их разговор превратился в перебранку. У них случались ссоры, но они оставили самые неприятные впечатления. Каждый раз Сэм уходил, хлопнув дверью, а Мери Джейн оставалась страдать в твердой уверенности, что он больше не вернется. Она смотрела, как Сэм взял газету.

– Сэм, мне надо поговорить с тобой о прошлой ночи.

– А что такое произошло прошлой ночью? – Глаза его не отрывались от вчерашней «Пост», но при этом Сэм смотрел в газету так, как будто она рассказывала о завтрашних событиях.

– Ладно, Сэм. Я говорю о репетиции. Бог мой, это было низко с твоей стороны. Ты сделал мне больно.

Сэм поднял глаза, на лице его ничего не отразилось. «Боже мой, – подумала Мери Джейн. – только не разыгрывай из себя непонятливого мальчика».

– Сделал тебе больно? О чем ты говоришь? Какое отношение имеет боль к игре? Я пытаюсь сделать настоящее шоу.

«Бог мой! Он уже занял оборонительную позицию!» Мери Джейн вздохнула. Почему мужчины не хотят признавать, что они бывают неправы? Почему они так слепы и упрямы?

– Но унижать меня, выставлять в смешном свете… так… это совершенно ни к чему. Ты специально хотел сделать мне больно?

Сэм со стуком поставил свою кружку.

– Вот что, Мери Джейн. Если тебе не нравится твоя роль, я выведу тебя из состава исполнителей. Ты раздуваешь происшествие. Я тебя не унижал.

Мери Джейн не могла поверить, что Сэм собирается свести все к заурядному происшествию. Это начало ее злить, похоже было, что он не замечал слона рядом с собой в комнате.

– Ты высмеял мою внешность. Скажи теперь, что ничего подобного не произошло. И еще скажи, что это не унизительно!

Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

«Сэм не согласится с этим, – подумала Мери Джейн, чувствуя тошноту. – Но если он не признает своей вины, мы расстанемся».

– Мери Джейн, пойми. Мне нужны были исполнители «До» и «После». Это старая классическая сцена. Ты в этой сцене могла сыграть «До». В этом нет ничего нового. Ты не можешь играть в паре с Джилл, потому что ты похожа на Мишель Пфайффер.

Мэри Джейн действительно почувствовала тошноту – как будто ее ударили кулаком в живот. Сэм вновь взял газету.

– Я не хочу, чтобы ты обвиняла меня в чем-то из-за того, что я задел твои чувства по поводу твоей внешности. Я уже говорил тебе, что лично мне ты нравишься. Мы говорили об этом сотни раз. Переживай сама, если тебе так хочется это переживать, но не надо лезть с этим ко мне.

Сэм встал и пошел на кухню. Мери Джейн слышала, как он налил себе еще кофе, но не могла даже взглянуть на него, когда любовник вернулся на свое прежнее место на кушетке. Она глубоко вздохнула.

– Я не лезу к тебе. Мне больно. Все, кто видел эту сцену прошлой ночью, или смеялись надо мной, или сочувствовали мне. Я не могу вынести ни одного, ни другого.

Но все ее вчерашние чувства нельзя было сравнить с тем, что испытывала Мери Джейн сейчас. Сэм делал вид, что ничего не произошло, и винил в происшедшем только ее! Бедняжка почувствовала слезы в глазах, горло перехватило. Но она не заплачет! Сейчас она не заплачет!

Сэм стоял на пороге и смотрел на нее.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты параноик, – сказал он и вышел в спальню.

Мери Джейн встала и пошла за ним.

– Параноик? Что ты говоришь, Сэм? Оказывается, ты не был бесчувственен? Ты не сделал мне больно?

Мери Джейн заговорила громче, на глазах показались слезы злости.

Сэм повернулся к ней, встал в дверном проеме и стал внимательно изучать отваливающуюся с потолка штукатурку.

– Очень хорошо, Мери Джейн. Ты не параноик. Ты становишься истеричкой. Я не могу разговаривать с тобой, когда ты в таком состоянии. – Он молча надел носки, свитер, который лежал на стуле возле кровати. – Я выйду, пока ты не остынешь. – Он заправил рубашку в джинсы и надел ковбойские ботинки, вынул черный кожаный пиджак из шкафа и только тогда повернулся к ней. – Не разыгрывай из себя непонятую мученицу, Мери Джейн. На меня это больше не действует.

– Сэм, не уходи. Не уходи, пока мы не разобрались во всем. Сэм подошел к двери и взялся за ручку.

– Меня это не касается. Разбирайся во всем сама. И хватит визжать.

– Ублюдок! – закричала Мери Джейн. – Ты всегда так поступаешь. Началось с выяснения моих переживаний, а закончилось тем, что я – просто карга, которая выгоняет тебя из дома!

– Как ни странно, у меня тоже есть нервы, – спокойно сказал Сэм.

– О да, ты не понят здесь, поэтому идешь к Бетани, так?

Сэм остановился, постоял без движения, не снимая по-прежнему руки с дверной ручки.

– Ну вот, Мери Джейн. Ты заходишь слишком далеко. Ты на самом деле чертова параноичка!

Он вышел и хлопнул дверью.

Мери Джейн уставилась на старую, обшарпанную дверь. Сэм так сильно хлопнул ею, что замок вывалился из паза.

– О, черт! – сказала она сквозь слезы так тихо, что никто не услышал ее слов.

9

Лайла открыла глаза, пытаясь разглядеть часы в полумраке плотно зашторенной комнаты для гостей. Маленькие светящиеся цифры показывали 11:17. Девушка присмотрелась и увидела на циферблате буквы «д.п.». Вся комната была обтянута шелком и походила на какой-то шатер из «Тысячи и одной ночи», картину дополняли седла для верблюдов и медные лампы.

Лайла лежала и пыталась собраться с мыслями. Перед ее глазами всплыл сон. Она напряглась, чтобы еще раз осознать происшедшее, но почувствовала лишь ужас и отогнала воспоминания.

Дни и ночи слились в один опаляющий ожог, боль прерывалась лишь благословенной темнотой сна. Девушка повернула голову и ощутила кожей, что подушка ее влажна. Должно быть, она плакала во сне. Лайла поднесла руку ко лбу. Какой сегодня день? Вторник? Среда? Как давно она здесь?

Семь, восемь, нет, девять дней. Девять дней назад она приехала к тетушке Робби, покинув материнский дом. Перед глазами всплыла картина – Кэвин, на столе… Опять голову пронзила дикая боль. Воспоминания о звериных стонах наслаждения, срывавшихся с его губ, дополнили картину. Лайлу затошнило и чуть не вырвало.

Послышалось какое-то странное жужжание. Оно доносилось с дальнего конца одноэтажного современного дома, построенного тетушкой Робби для себя в каньоне Бенедикта. Звук становился все громче, он приближался. Потом жужжание замерло, и Лайла услышала, как тетушка Робби повернул ручку перед тем как открыть дверь. Это должен был быть сам Робби. Жозе, слуга, обычно оставлял поднос с завтраком за дверью.

– Лишь страдание напоминало мне, что я жива!

Эти слова Робби пропел низким глубоким голосом и тут же вкатился в комнату. На уровне груди он держал лакированный китайский поднос с завтраком. Тетушка Робби резко остановился перед маленьким столиком с медными гвоздиками. Он поставил на него поднос и отдернул шторы, наполнив комнату солнечным светом, а затем опять запел строчку из песни Карли Симсон.

– Лишь страдание напоминало мне, что я жива!

– Заткнись и убирайся вон, – прорычала Лайла.

– Ладно, ладно, дорогая, девять дней уже прошли. Девять дней – вполне достаточный срок, чтобы оплакать человека, – как учит Господь.

С удивительной грацией Робби сел верхом в седло, его расшитый цветами розовато-лиловый кафтан обвился вокруг ног и закрыл ролики, которые он носил постоянно.

– Это делает меня очень легким, – объяснил он как-то Лайле. Тетушка Робби улыбнулся.

– Ну же, я попросил Жозе приготовить это специально для тебя!

Робби налил в чашку густой черный кофе из маленького антикварного русского самовара. Он клялся, что самовар был ему подарен его первым любовником, потомком низложенных Романовых.

– Лайла? – спросил педик и сделал паузу.

Ответа не последовало, тетушка Робби наклонился, взял молоточек и ударил в медный гонг, к которому тот был привязан. Девушка вскочила.

– Послушай, подружка, убирайся!

Тетушка Робби уронил чашечку лиможского фарфора на медный поднос.

Голова у Лайлы от звона гонга разболелась еще сильнее.

– Не делай этого больше, тетушка Робби. Не делай этого, пожалуйста!

– Ну-ну. Не надо хныкать. Пора нам и поболтать немного. – Он взбил подушки и устроился поудобнее на диване. Голос Робби смягчился: – Подойди и сядь рядом с твоей старой, но по-прежнему привлекательной тетушкой.

Лайла вздохнула, села и с усилием передвинулась на подушках. Это было так скверно, что она не выдержала, упала и, спрятав лицо в ладони, разрыдалась.

– Робби, я не могу больше вынести этого ни минуты.

Лайла плакала беззвучно, и педик не останавливал ее, пока девушка сама не вытерла слезы рукавом пеньюара, выданного ей Робби в день приезда. Еще через несколько минут Лайла подняла глаза и отпила кофе.

– Что мне делать?! – спросила она в тысячный раз за прошедшие девять дней.

– А что ты хочешь делать? – вопросом на вопрос ответил тетушка Робби, протянул руку через стол и потрогал Лайлу за подбородок короткими пальцами с ярко-красными ногтями. Девушка знала, что он любит ее так же сильно, как любил ее отца, хотя бедняжку и передернуло от самого факта его прикосновения, впрочем, как это случалось и от прикосновения кого бы то ни было. Но его мягкость и нежный голос выражали великое сочувствие.

– Милая девочка, я понимаю, как тебе тяжело, как тебе непонятно все это. Но нельзя же так раскисать… Я говорю это совершенно серьезно. Девять дней – достаточно длинный срок. – Робби снова подкатился к окну и легко коснулся рукой стекла. – Ты не выходила из комнаты с тех пор, как приехала сюда.

– Я ненавижу эту комнату, – ответила Лайла. Робби повернулся к ней лицом.

– Она сама устроила эту свадьбу. Моя собственная мать. Она сказала, что Кэвин никогда меня не потревожит. Но она не сказала, почему. Я не знала, пока я не узнала, что он… – голос Лайлы сорвался. Она не хотела оскорблять тетушку Робби, хотя и знала, что всегда может быть честной с ним. – Хорошо, ты же знаешь, – продолжила она. – Это было не только отвратительно, но это было неприлично. Он сказал, что любит меня.

– Что же, может быть, и любит. Ведь есть различные виды любви, ты же понимаешь. – Робби уже стоял перед большим зеркалом и поправлял свои выкрашенные в рыжий цвет волосы. – Если бы я сворачивался клубочком и не вылезал из постели всякий раз, когда один из моих приятелей вставлял бы свой конец не в ту дырку, я бы уже сошел с ума. – Робби повернулся вокруг своей оси, как бы обдумывая удачную мысль. – В принципе, я уже не в своем уме, но ты понимаешь, что я имею в виду.

Лайла с видимым усилием поднялась с низких подушек и села на стул рядом со столиком. Она посмотрелась в трюмо, взяла серебряную викторианскую щетку для волос и стала расчесывать волосы, собранные на затылке во множество узелков.

– Чего я не могу понять, так это почему моя мать совершенно не побеспокоилась о моих чувствах. Она вовлекла меня в это дело, устроила помолвку, но не ради меня!

Лайла бросила щетку, будучи не в состоянии расчесать спутанные волосы, и повернулась к тетушке Робби, который сидел на краю кровати, скрестив ноги, и слегка покачивал роликом.

– Это называется нарциссизмом, – сказал он. – Я давно знаю твою мать и люблю ее, но не могу сказать, чтобы я всегда любил ее. Видишь ли, Лайла, всегда надо иметь в виду причины, делающие людей такими, какие они есть. – Робби перестал раскачивать ногой. – Ты знаешь что-нибудь о ее детстве?

– О, дай мне немного передохнуть. Или ты будешь рассказывать мне, как Тереза пошла на свое первое прослушивание в Лос-Анджелесе босиком по снегу? – резко спросила Лайла.

– Видишь ли, Лайла, единственный способ быть хорошим родителем – это иметь хороших родителей. У Терезы не было хороших родителей, поэтому и тебя она воспитывала аналогичным способом, тем же способом, благодаря которому сделала свою карьеру, – задницей. – Лайла встала и направилась к двери. – Нет, подожди. Ты должна выслушать меня, – остановил ее Робби. – Ты думаешь, что сумеешь воспитать своего ребенка лучше? Имея в виду то, как тебя саму воспитали?

– У меня нет детей.

– А если бы были?

– Хочу надеяться, что я сумела бы о них лучше позаботиться, – ответила Лайла.

– И я так думаю. Так же думала и Тереза. И она на самом деле воспитала дочь лучше, чем ее родители воспитали ее.

Робби встал.

Оба постояли некоторое время в молчании. Затем тетушка Робби подкатился к открытому окну. Он посмотрел на своего любовника Кена, который в данный момент мыл бассейн. На нем были лишь маленькие плавки. Вдруг Робби закричал Кену:

– Мэри, что я говорил о твоем одеянии? Ты выглядишь смешно! И тут же повернулся к Лайле, как будто и не прерывал своего разговора.

Лайла улыбнулась и в свою очередь тоже выглянула в окно. Она увидела, как Кен двигал шваброй по стенкам бассейна, будто и не слышал замечания Робби. Рядом с парнем стоял еще кто-то.

– Погляди на это, Лайла.

– Как будто я никогда не видела Кена в плавках, – сказала Лайла более сварливым тоном, чем это было необходимо. – Почему ты не оставишь его в покое? Ведь он никогда тебя не слушает. – Лайла сделала паузу, взглянула на Робби и рассмеялась. – Как ты можешь утверждать, что он выглядит смешно?

– Нет, я не о Кене. Ты видишь вон ту маленькую девочку, которая сидит рядом с ним в шезлонге?

– Ты имеешь в виду маленькую черную крошку? – спросила Лайла.

– Это Симон Дюшесн, звезда телевизионного шоу «Противоположности притягиваются». И она не ребенок. Ей двадцать два года.

– Это Симон Дюшесн? Но я думала, что ей столько же лет, сколько и ее героине, – шесть или семь.

– Да, – вздохнул Робби, – все так думают. Она только выглядит как ребенок. У нее была незлокачественная опухоль на надпочечниках. Опухоль тормозила ее рост. Опухоль можно было удалить – требовалась несложная операция. Но ее родители, которые и ввели ее в шоу, решили не делать операции. Теперь уже слишком поздно.

– Почему? – спросила Лайла, хотя вязкое ощущение в желудке уже подсказало ей ответ.

– Они сказали, что слишком бедны. Если бы Симон начала нормально развиваться, то неизбежно переросла бы свой персонаж в телешоу. Родители выбрали деньги.

– Бедный ребенок. Я хочу сказать, бедная женщина, – вздохнула Лайла, и ее передернуло. – Она влюблена в Кена?

– О нет, она неразвита в сексуальном плане, – ответил Робби. – Родители лишили ее и этого, не дав согласия на операцию. Просто она привязалась к Кену, следует за ним везде, как щенок. Ты ведь знаешь, что Кен отличный слушатель. Они встретились на съемке шоу. Кен был осветителем. – Робби отошел от окна. – Она не сможет никогда работать в другом месте. Что за жизнь, Лайла!

Лайла ничего не ответила – ее молчание уже было ответом.

– Есть вещи похуже того, чтобы быть ребенком звезды. Это, например, быть ребенком-звездой. Симон лишена жадными родителями своего роста, своей сексуальной жизни и своих денег. Кен говорит, что она начала судебное дело против родителей. Но какими бы ни были результаты, она все равно в проигрыше.

– Представляю, как она себя чувствует, – прошептала Лайла.

– Тсс, ты что, мисс Пожалей-Саму-Себя? Погляди на себя в зеркало. Я не имею в виду опухшие глаза и бледное лицо. Это пройдет через пару часов. Посмотри на себя! Что ты видишь? Отнюдь не черную карлицу.

Лайла изучающе посмотрела на свое отражение.

– Я знаю, что красива, тетушка Робби! Знаю, что мужчин тянет ко мне. Но меня не тянет к ним. И вот моя мать выбрала наконец такого мужчину, которому я не нужна. И он мне тоже не нужен.

– Что же, тебе нужны девушки? – мягко спросил Робби. Лайла вздрогнула и отвернулась, как будто ее ударили по лицу.

– Нет! Я ненавижу женщин. Робби снова зашикал на нее.

– Но выбора-то нет. Ладно, может быть, тебя хотя бы утешит то, что в твоей семье смешение полов является уже давней традицией. Твой отец был единственным мужчиной, которого я любил. Ничего не имею против Кена, но твой отец сам не знал, чего он хочет. Он разбрызгивал сперму по всему Голливуду без разбора. «Все вместе – девочки, мальчики, я и мамочка О'Рурк!» Во всей семье только Тереза носила трусики. Ты должна поучиться у нее. Однажды она приняла единственно правильное решение, осознав, что твой отец сделает ее несчастной. Мне не нравится, как именно это решение отразилось на тебе, но это решение спасло ей здоровье. Тереза решила, что коль скоро ее любовная жизнь не может совпасть с ее карьерой, то она превратит свою карьеру в любовную жизнь. Она хотела этого и получила желаемое. А ты, Лайла? Чего ты хочешь?

Лайла долго смотрела на свое отражение в зеркале. Не отводя глаз от зеркала, она сказала:

– Я хочу, чтобы все меня любили, но на расстоянии.

10

За семь с половиной миль от Форта Дрэм, в Техасе, Шарлин стояла на обочине Десятой дороги. Жаркое солнце жгло ей голову, раскаленная черная земля прожигала тонкие подошвы сандалий. Шарлин знала, что находится в семи с половиной милях от Форта Дрэм, ведь она собственными ногами прошла каждый дюйм из этих семи с половиной миль. Это же расстояние прошел и Дин, но он к тому же еще нес чемодан. Вначале, когда они тронулись в путь, это показалось им лучшим выходом из положения. Но не проехали они и трех миль, и Шарлин стала подозревать, что водитель грузовика слишком уж к ней расположен. Беглецы быстренько выбрались из машины. Возможно, водитель не имел в виду ничего плохого, возможно, Шарлин поспешила, но когда он начал предлагать девушке посидеть за рулем, нежно поглаживая ей руку, она испугалась, что все это может плохо закончиться.

«Да, это было правильное решение», – рассуждала Шарлин сама с собой. Именно это посоветовала бы ей и мама, если бы она только оказалась здесь. Но хотя ее мамы уже давно не было в живых, Шарлин не хотела сделать ничего такого, за что ее маме пришлось бы краснеть. Все, что говорил отец, было ложью. Шарлин мысленно помолилась: «Благодарю тебя, Господи, за то, что Ты помог нам выбраться из Лэмсона в Форт Дрэм, за то, что мы выбрались из грузовика на эту раскаленную дорогу вместо того, чтобы оставаться в трейлере, а позже, может быть, гореть в аду». Мысль о том, что им с Дином придется гореть в аду за то, что они сделали с отцом, пришла ей в голову случайно. Но Иисус, наверное, сумеет их понять. «Дорогой Иисус, прости нас. Этого никогда больше не случится», – сказала Шарлин про себя.

Дин тяжело шагал рядом, пот стекал по его лбу и лицу, белая рубашка посерела на груди, мальчик был мокрый и от ходьбы, и от того, что нес тяжелый чемодан. Он нарушил по крайней мере две заповеди из десяти, но Шарлин была уверена, что Иисус простит его. А если Дин будет отправлен в ад, то Шарлин будет молиться, чтобы последовать за ним. «Наверное, – думала она, – в аду ненамного жарче, чем на Десятой дороге за Фортом Дрэм, в Техасе». Мимо промчался белый «шеви», но ветер от него больше походил на дыхание горячей печи.

– Шарлин, – позвал Дин. – Это был новый номер Нью-Хемпшира. Никогда еще не видел такого, что это значит – «Живи свободным или умри»?

– Это значит, что в Нью-Хемпшире никто тебя не ждет, – сказала Шарлин. Дин был еще мальчиком, поэтому он сел на обочине шоссе и стал следить за номерами машин из других штатов. Ему хотелось увидеть номера из всех пятидесяти штатов. Дома он часами просиживал у шоссе, хотя там ездили в основном техасские машины, а другие пролетали так быстро, что трудно было прочитать, что на них написано. Но Дин был очень терпеливым.

– Шарлин, я уже видел номера пятнадцати штатов: Техаса, Арканзаса, Оклахомы, Флориды, Нью-Мексико, Аризоны, Нью-Йорка, Огайо, Колорадо, Индианы, Калифорнии, Теннеси, Миссисипи, Луизианы и Нью-Хемпшира!

– Это прекрасно, Дин!

Сколько им еще идти до другого города? Шарлин не могла вспомнить, как далеко было до границы Техаса. В какой-то момент она вдруг почувствовала ужасную усталость и поняла, что больше не может сделать ни шага.

Но она должна была идти. Им с Дином придется рискнуть и проголосовать. Потому что им необходимо выбраться из Техаса и, может быть, даже из страны. Всякий раз, когда мимо проезжала полицейская машина, Шарлин была уверена, что им с Дином грозит беда.

Они перенесли тело отца в машину Бойда вместе с битой, потом столкнули машину в кювет. Шарлин произнесла молитву, так хорошо, как сумела, и попросила Бога принять обе души. Но она просто не могла себе представить, чтобы даже Иисус смог простить ее отца. Она же сама никогда не сможет. Потом они с Дином взяли мамину Библию, немного одежды и немного денег, скопленных ими и хранившихся под кухонным шкафом. Они шли всю ночь, добрались на машине до Форта Дрэм, проспали весь следующий день в парке около почты, потом сели на другую попутную машину, из которой вскоре и выбрались от греха подальше. Шарлин знала, что необходимо разработать план, хороший план, но ее мысли все время вертелись вокруг одного и того же: «Отец Небесный, прости их, ибо они не ведают, что творят».

Она услышала «это» задолго до того, как увидела. Мотор работал так мощно, что девушка остановилась и сощурила глаза, чтобы лучше разглядеть машину. В дрожащем от жары воздухе она разглядела серебристый силуэт. Шарлин не успела и понять, а машина уже оказалась рядом – первая машина за все время пути, которая шла так быстро, что невозможно было понять, что это – машина или вихрь.

Не говоря ни слова, Дин встал на обочине, подняв большой палец вверх, другой большой палец лежал за поясом. Шарлин села на чемодан, слегка укрытая от солнца тенью Дина, наклонилась вперед, локти на коленях, чтобы не привлекать внимания к изгибам своего тела.

Это был «понтиак». Большая машина с темными окнами, плотно закрытыми, чтобы не впускать в кабину горячий воздух. Шарлин увидела водителя, остановившего машину как раз рядом с ними. Пожилой мужик, лет пятидесяти-шестидесяти. Тем лучше. В машине сидела собака. Разве у извращенца может быть собака? Шарлин надеялась, что нет. Оба бросились к опустившемуся окну и впились глазами в водителя машины.

– Куда вы идете? – спросил он.

– Монтана, – ответил Дин.

– Калифорния, – ответила Шарлин. Ответы прозвучали одновременно. Водитель рассмеялся.

– Еще не решили? – спросил он, улыбаясь.

– Нет, мы знаем, куда идем. Сначала в Калифорнию, а потом в Монтану. А куда вы едете?

Решив, что в этой машине ехать можно, Дин потянулся к собаке – огромному черному Лабрадору.

– В Калифорнию и дальше. Залезайте, – сказал незнакомец и открыл дверцу.

Шарлин взглянула на Дина и села на заднее сиденье. Дин бросил рядом с ней чемодан и уселся впереди, рядом с собакой. Как только дверцы закрылись, они ощутили благословенную прохладу.

Шарлин посмотрела вокруг и заметила у себя в ногах большой чемодан водителя и канистру на пять галлонов. Наверное, далеко едет, если у него так много багажа. Девушка откинулась на спинку сиденья и погрузилась в покой. Ее приятно обвевал прохладный воздух из кондиционера, подсушивая влажную рубашку, от холода соски на груди затвердели. Дин повернулся к ней на мгновенье и улыбнулся.

– Как вас зовут? – спросил водитель.

– Я Шарлин, а это мой брат Дин, – ответила Шарлин, мягко коснувшись плеча своего брата и одновременно поправляя другой рукой спутанные волосы. – А как вас зовут?

– Доуб Самуэлс, имя ничем не хуже иных. А собаку зовут Опрах, потому что она черная и умная. Она к тому же хорошо воспитана.

Поездка продолжалась в молчании. Дин поглаживал Опраха, а Шарлин думала, убаюканная прохладным воздухом и движением машины. «Как хорошо», – думала она, благодаря Бога за ниспосланную удачу. Девушка взглянула на затылок Доуба и заметила, что у него только что подстрижены волосы. Воротничок его хлопковой рубашки был чистым и отглаженным. Шарлин взглянула в зеркало заднего обзора и убедилась, что он смотрел не на нее, а не спускал глаз с дороги.

С зеркальца свисала маленькая пластмассовая табличка, на которой было написано: «Мой хозяин – еврейский плотник». Слова были написаны каким-то церковным шрифтом. «Кто его хозяин?» – подумала Шарлин, потом поняла, что означают эти слова. Он христианин, и напряжение окончательно покинуло девушку. «Спасибо Тебе за это послание», – молилась она.

Но вот сзади появилась еще одна машина. Она шла так близко, как будто преследовала их. Шарлин почувствовала неприятное ощущение в желудке, как при просмотре фильма «Беглец», когда буквально в каждом новом эпизоде Дэвида Янсена чуть не догоняли. Девушка оглянулась и обрадовалась, увидев, что это не полицейская машина. Но, может быть, это переодетые полицейские: сердце Шарлин учащенно забилось.

– Я делаю шестьдесят пять миль в час, а парень все равно у меня на хвосте, – пожаловался Доуб.

– Грязный пес, – согласился Дин, потом взглянул на Опраха. – О присутствующих не говорят, – добавил он.

Доуб рассмеялся.

– О, она может и обидеться! – Доуб похлопал Опраха, и тот завилял своим тяжелым хвостом. – Собака – единственное существо, которое любит вас больше, чем вы ее.

Преследовавшая их машина поравнялась, обогнала их и ушла далеко вперед. Сердце Шарлин вновь забилось нормально.

Они ехали уже довольно долго, «понтиак» легко проглатывал милю за милей, а ведь они так страшили Шарлин. Беглецы уже далеко от Лэмсона. Они были похожи на семейство, проводящее свой отпуск в поездке. Может быть, полиция вообще не обратит на них никакого внимания? Уже совсем скоро они окажутся за пределами Техаса. Может быть, все будет о'кей?

Наконец Доуб прервал затянувшееся молчание.

– Мне нужно остановиться на вон той станции, впереди, – сказал он, сворачивая на одинокую заправочную станцию.

Шарлин насторожилась.

– Вы будете заправляться бензином?

«Быть может, он считает, что мы должны заплатить за бензин?»

У Шарлин с Дином на двоих было шестьдесят долларов, они не могли позволить себе расходы на бензин – только иногда немного поесть…

– Увидите, – ответил Доуб.

Он подвел машину к единственной заправочной колонке и остановил машину возле нее. Затем вышел и поприветствовал какого-то молодого человека, почти скрытого в тени.

– Хоуди, – позвал Доуб, потом открыл заднюю дверцу и вытащил канистру, стоявшую в ногах у Шарлин. Он оставил дверцу открытой, приказал Опраху сидеть на месте и сделал пару шагов в сторону веранды. Заправщик сидел на стуле, откинувшись назад, ноги его лежали на ограде. Шарлин отметила, что парень в комбинезоне до сих пор ничего не ответил.

– Вы не могли бы налить мне воды, – обратился к нему Доуб, показывая пустую канистру так, чтобы человек на веранде мог ее увидеть.

– А как насчет бензина? – спросил человек.

– Бензина не нужно, только воды.

– Я продаю бензин.

– Но мне не нужен бензин, молодой человек, только вода, – улыбнулся Доуб широко, не воспринимая обиды, даже если парень и хотел его обидеть.

Шарлин вышла из машины и стояла, заложив руки в задние карманы джинсов.

– Мы будем вам очень признательны, – сказала она. Девушка прекрасно знала провинциальные нравы: после того, как их покинула мама, они с отцом жили в самых разных городках. Шарлин не хотела скандала.

Человек на веранде поставил стул ровно и опустил обе ноги на пол. Солнце осветило его длинное лошадиное лицо, и девушка увидела, как расширились его маленькие глазки.

– Конечно, мэм, – сказал он. – Вот сюда, пожалуйста. Дин тоже вышел из машины и пошел с Доубом.

– Зачем вам вода, мистер Самуэлс? Машина не перегрета.

Дин разбирался в моторах почти так же хорошо, как в животных. Доуб наклонился, поднял шланг, повернул кран и положил наконечник шланга в канистру. – Сынок, сейчас ты увидишь чудо современной науки, – сказал он Дину, наблюдая за тем, как наполняется канистра.

– Какое чудо?

– Я налью воду в бак, брошу туда таблетку, и вода мгновенно превратится в бензин.

– Вы можете это делать? – спросил Дин, голос его от удивления стал очень высоким.

– Конечно, следи за мной. Дин позвал сестру.

– Эй, Шарлин! Доуб сейчас заправит свою машину водой. У него есть специальная пилюля.

Лицо Дина расплылось в улыбке, и он внимательно следил за каждым движением Доуба.

Шарлин тоже наблюдала за Доубом: он с видимым усилием нес полную канистру.

Что за шутки он задумал? Или Доуб – один из тех парней, которые пытаются показать свой ум, и теперь дразнит Дина? В Лэмсоне таких было полно. Она подыграет ему, но как всегда постарается защитить чувства мальчика. Впрочем, Шарлин была слегка разочарована в Доубе – так глупо шутить с Дином!

– Конечно, Дин, он может, он единственный в мире, кто это может делать! – Шарлин не выказала ни малейшего удивления, пока Доуб на самом деле не открыл канистру с бензином.

– Мистер, – сказал человек в комбинезоне, сделав два шага в их направлении. – Если вы смешаете бензин с водой, то не сможете выехать отсюда. Бьюсь об заклад – вы не можете этого сделать. Ставлю пять долларов.

Он стоял, засунув руки в карманы, и улыбался – в первый раз с того времени, как они затормозили у его станции.

– Речь идет не о воде, молодой человек. Это будет настоящее топливо, – сказал Доуб, наклоняя канистру и наливая воду в бак.

Дин и человек в комбинезоне открыли рты.

– О, что вы делаете, мистер! Вы испортите машину!

Доуб не обратил ни малейшего внимания на протесты незнакомца и продолжал заливать воду, потом он позвал Дина:

– Сынок, дай мне коробочку с таблетками, она в отделении для перчаток.

Дин кивнул, залез в машину и принес Доубу коробочку, тот поставил ее на крыло и открыл. И Дин, и парень подошли ближе, не спуская глаз с огромных красных пилюль. Доуб взял одну капсулу, медленно поднял ее против солнца и осторожно, как будто выполняя какой-то ритуал, опустил капсулу в бак и закрыл его.

Доуб наклонился к Дину и бросил ему ключи от машины.

– Заводи машину, сынок, а я пойду возьму пару бутылок воды. Он прошел мимо парня к автомату с напитками, а мотор закашлял и взревел.

Шарлин посмотрела на автомобиль, потом на Доуба. Она не была до конца уверена в том, что произошло. Что именно находилось в пилюлях?

– Где вы достаете пилюли, мистер? – В голосе рабочего заправочной станции звучал благоговейный трепет. Он был удивлен ничуть не меньше Шарлин.

– Я сам их сделал, – сказал Доуб, направляясь к машине с четырьмя бутылками холодной воды в руках. – Я изобрел способ превращения воды в бензин. – Доуб передал две бутылки Шарлин и Дину, третью отдал рабочему станции. – Меня зовут Самуэлс – Доуб Самоулс, – сказал он, протягивая парню руку. – Как зовут тебя?

Молодой человек пожал руку и взял бутылку с напитком.

– Эб Клун! – Эб подошел к машине. – И сколько галлонов идет на милю?

Доуб сделал несколько глотков, потом ответил:

– Гораздо меньше, чем если бы это был просто бензин. Один галлон воды с одной пилюлей равен трем бакам простого горючего. Шарлин, мы сегодня хоть раз останавливались, чтобы заправиться?

– Нет, это первый раз, – ответила она. Дин был взволнован.

– На самом деле, ни разу, – сказал он с гордостью.

– А ведь еще сегодня утром я был в Сан-Антонио.

– А из чего ваши пилюли?

– Это забавная штучка, Эб, если тебя можно так называть. – Эб Клун кивнул головой в знак согласия. – Это сделано из разного хлама вокруг дома. В них нет ничего, чего не было бы у тебя в кухонном буфете. Но больше я тебе ничего не скажу. Уже очень многие интересовались моими пилюлями, будь уверен.

– А сколько они стоят? – спросил Эб.

– Они не продаются, молодой человек. Я как раз направляюсь в одну крупную нефтяную компанию, чтобы показать свое изобретение. – Доуб отпил еще глоток и вернулся к автомату, чтобы взять новую бутылку. – Не могу тебе больше ничего сказать, но они весьма заинтересованы в моем изобретении.

– Я бы купил пару таких пилюль, если, конечно, цена была бы мне по зубам, – предложил Эб.

Шарлин наблюдала за тем, как Доуб нацедил напиток в бутылку, затем задрал голову, как будто размышляя над предложением.

– Ты обещаешь мне не пытаться скопировать рецепт пилюли? – спросил он. Эб быстро кивнул головой. – Что же, я мог бы продать тебе несколько штук по пять долларов за каждую, но не больше десяти. Нам ведь нужно еще добраться до Калифорнии, а потом до Монтаны, – сказал он, повернувшись к Шарлин и улыбаясь ей. У него была приятная дружелюбная улыбка. – Но тогда дайте напиться еще и моей собаке, ее мучает жажда.

– С удовольствием, сэр, – воскликнул Эб и, повернувшись, почти побежал к дому. – Берите хоть всю воду, – с опозданием крикнул он.

– Теперь запомни, – сказал Доуб после того, как Опрах выпил ведро воды, а сам он вручил десять капсул парню и получил взамен пятьдесят долларов грязными помятыми бумажками, – один галлон воды и одна пилюля равны трем бакам горючего, может быть, даже четырем. Но не пытайся получить больше! – Эб кивнул. – Иначе ты будешь разочарован.

Доуб приказал Опраху вернуться в машину и сел на освобожденное Дином место водителя; Шарлин опять уселась сзади. Доуб завел мотор, опустил стекло и вытянул руку. Эб пожал ее.

– Я уверен, что ты получишь то, чего заслуживаешь, – сказал изобретатель.

– Мистер Самуэлс, я так вам благодарен, как папа-то будет рад, – пробормотал Эб и отступил, освобождая дорогу.

– Не за что, – ответил Доуб. – Мне жаль, что не могу дать тебе больше.

Он завел мотор и тронулся, помахав Эбу на прощание рукой. Дин молчал недолго.

– Мистер Самуэлс, – сказал он, когда путешественники выехали на шоссе. – Когда мы приедем в Калифорнию, вы станете богатым человеком.

Шарлин увидела, что Доуб поглядел на нее в зеркало.

– Я уже богат, сынок, – ответил он, похлопал Опраха, и подмигнул Шарлин.

Шарлин проснулась рано, рядом с ней еще спал Дин, вторую кровать они не тронули. Девушка медленно поднялась, чтобы не разбудить брата, и вошла в маленькую ванную мотеля, где они остановились прошлой ночью. Простыни на кровати были чистыми и накрахмаленными, и Шарлин застонала от удовольствия, когда наконец улеглась вчера вечером. Усталые и счастливые, Шарлин и Дин уснули сразу же, Дин обнял ее рукой, как будто защищая. Проходя в ванную, Шарлин дотронулась до зеленого покрывала, жалея, что у нее в детстве не было такого же. Зеленые плотные шторы обрамляли окно. Ковер под ногами был мягкий, она чувствовала его босыми ступнями. Все было так красиво, так чисто – как комната в рекламном каталоге. Никогда в жизни девушка не жила в такой красивой комнате. За время недельного пути в компании Доуба это был уже четвертый мотель, в котором они останавливались, и Шарлин ни разу не почувствовала опасности. Бог заботился о них. Как добрый знак, в каждом номере гостиницы Шарлин находила Библию.

Беглецы проехали уже более тысячи миль, и наконец вчера выехали за пределы Техаса. Доуб предпочитал ехать по небольшим дорогам, иногда даже делал крюк. Раза три-четыре в день он останавливался, чтобы попросить воды – ему хотелось узнать, на сколько времени хватит его горючего. Каждый раз он наполнял бак доверху водой и продавал несколько пилюль. Все было так просто, что Шарлин соглашалась, чтобы Доуб оплачивал им еду и место в мотеле, – ведь он даже не пытался к ней прикоснуться.

Сидя на унитазе, Шарлин осмотрела маленькую, чистую ванную, выложенную белым кафелем. Для каждого висело по два полотенца, на полочке лежали два небольших кусочка мыла в обертке. Они такие красивые, что жаль было просто так использовать их только раз и оставить. Шарлин очень нравились маленькие кусочки мыла, но она не возьмет ни одного. Девушка закончила свои дела, спустила воду и хихикнула, потому что вода вышла с большим шумом. Потом сразу стало тихо.

Шарлин отдернула белую прозрачную занавеску и была удивлена, какая сильная струя полилась из душа. Там, в Лэмсоне, в трейлере, она привыкла, что вода едва льется тоненькой струйкой. Здесь лежали еще два кусочка вкусно пахнущего мыла и маленькая бутылочка шампуня. Доуб объяснил, что мыло и шампунь входили в стоимость номера и она могла оставить их себе. Но Шарлин не хотела этого делать.

«Наверное, мотель дорогой», – подумала девушка. Но насколько он дорог, она не знала. Это место лучше тех, где они уже останавливались, но все мотели были хороши. Дин был на седьмом небе от счастья.

Там, в Лэмсоне, самым большим развлечением Дина, кроме наблюдения за номерами проезжающих машин, было шоу «Энди из Мэйберри». Он смотрел все части этого шоу по несколько раз, и оно ему не надоедало. Мальчику нравилась тетушка Би, он смеялся над Гомером, огорчался вместе с Брани, депутатом. Шарлин казалось, что больше всего Дину нравится Опи – сирота, оказавшаяся в небольшом городе. Теперь, в пути, мальчик скучал по людям из Мэйберри. Поэтому он был обрадован, увидев вчера вечером в номере телевизор – как раз показывали эпизод о тетушке Би.

Перед тем как заснуть, Шарлин подумала, что им с Дином очень повезло: они встретили Доуба, ели в хороших ресторанах и спали в чистых постелях. Кроме того, они могли каждый день принимать горячий душ. Девушка насухо вытерлась и выглянула из окна – как раз в тот момент, когда Доуб Самуэлс переходил через шоссе с двумя канистрами в руках. Опрах шел за ним следом.

Шарлин наблюдала за Доубом через окно ванной комнаты. Он подошел к машине, открыл бак и, быстро поглядев по сторонам, залил бензин прямо в бак! Потом закрыл крышку бака и пошел к тому месту, куда вчера наливал воду. Он присел рядом с крылом, заглянул под него, что-то открыл. Ручьем полилась вода. Опрах стал ее лакать. Доуб залез в задний карман, достал носовой платок и вытер руки. Затем он повернулся и направился к комнате Шарлин и Дина.

Девушка отошла от окна. Что же это такое? Шарлин почувствовала, как задрожали руки. Она не была уверена, но что-то здесь было нечисто. Девушка быстро натянула джинсы и рубашку и попыталась открыть дверь до того, как постучит Доуб. Но не успела.

Дин шевельнулся на стук, и Шарлин слегка толкнула его, указывая на дверь в ванную комнату. Дверь открылась, но солнце прямо за Доубом было таким ярким, что девушка невольно прищурилась.

– Малыши готовы идти завтракать? – спросил гость.

– Я готов, – ответил Дин еще сонным голосом, направляясь в ванную.

– Тогда через десять минут встречаемся в кафе, – радостно сказал Доуб и направился к главному зданию.

Шарлин помахала ему рукой, потом закрыла дверь и крикнула Дину:

– Десять минут, делай все очень быстро.

Пока брат одевался и умывался, она заправила кровать, смахнула пыль в комнате и сложила полотенца.

Кафе было почти пусто. Только в баре сидели несколько шоферов грузовиков. Шарлин и Дин подошли к Доубу, который, поджидая их, читал газету. Девушка села напротив Доуба, Дин рядом, вытянув свои длинные ноги в проход. Подошла официантка, налила каждому кофе.

– Чего бы вам хотелось, малыши? Все, что только вам хочется – запомните. Я за все плачу, – улыбнулся Доуб и пододвинул к ним меню, даже не открывая его.

После чашки кофе Дин сразу же оживился в ожидании вкусной еды.

– Стек и яйца, – сказал он. – И еще овсянку. И еще блинов – с сиропом.

Доуб засмеялся:

– Вот это мне нравится. Мужчина, не боящийся избытка холестерина в крови. – Он взглянул на Шарлин. – И женщина тоже не должна этого бояться. Хотя, извините, мисс? – Доуб обратился к официантке. – Можно заказать бэкон без гарнира? Моя собака всегда плохо себя чувствует, если на завтрак не получит порцию бэкона. Она любит, чтобы бэкон был хорошо поджарен.

Бэкон из ресторана для собаки? Шарлин была поражена. Но в памяти всплыла сцена с баком машины. Быть может, для Доуба деньги были чем-то весьма легким, и потому легко тратились?

Они ели в тишине, слышалось лишь позвякивание кофейных чашек и вилок. Дин закончил первым. Он с шумом бросил вилку и откинулся на спинку стула, похлопав себя двумя руками по животу.

– Мой живот набит, как у гуся в корзине. Я вынесу бэкон для Опраха, мистер Самуэлс, если он уже готов. – Доуб кивнул головой. – Шарлин, я буду снаружи, – пообещал мальчик и направился к двери.

Шарлин отпила кофе и поставила чашечку на блюдце.

– Мистер Самуэлс, – начала она.

– Мистер? – спросил Доуб, и его брови поднялись. Он улыбнулся и положил газету на стол. – Похоже, у вас серьезное дело.

– Доуб, – исправилась Шарлин. Она даст ему шанс объясниться. – Я знаю, что вы очень умный и добрый человек, но с этой бензиновой пилюлей – я чего-то недопонимаю.

Шарлин заколебалась, не желая обидеть человека, но в то же время… если в его поступках было что-то нечестное, она хотела это знать. Шарлин и Дин и так уже оказались в беде.

– Чего вы не понимаете, Шарлин? – спросил Доуб. «Лучше рассказать ему обо всем», – решила девушка.

– Я видела, как сегодня утром вы заливали бензин в бак, и чувствую себя весьма неловко, – добавила Шарлин. – Я не берусь судить вас, Доуб. Не мне судить кого бы то ни было. Но, понимаете ли…

– Вот в чем дело, – пробормотал Доуб. Он заговорил тише, наклонился вперед, к Шарлин, и посмотрел ей прямо в глаза. – Я уважаю вас, юная леди. – Он сделал паузу, как будто обдумывая, что сказать. – Я всегда вижу, когда люди попадают в беду, и я вижу, что вам и Дину нужен друг. Я вижу, как вы заботитесь о мальчике, как он любит вас. Это прекрасно. Это на самом деле прекрасно. – Он снова замолчал. – Видите ли, Бог наградил меня талантом. Я использую этот талант, чтобы делать деньги. Я не знаю, почему Бог не наградил этим талантом и других людей. Я никогда не причиняю зла тем, кто делает добро. Вы наблюдательны и уже заметили это. Не правда ли?

Шарлин подумала об Эбе Клуне, о других людях, об их низости. Она кивнула головой.

– Я понимаю – но, может быть, мне и Дину продолжить путь самим?

Доуб посмотрел на нее грустно.

– Мне невыносима эта мысль. У меня есть талант, и все, что я могу сделать, – это поделиться с другими щедрым подарком Господа Бога. Кроме того, на дороге очень одиноко. Даже в компании Опраха. Поэтому я прошу вас позволить мне заботиться о вас и о Дине, пока мы не доехали до Калифорнии. К тому же Дину необходима чья-то забота.

Шарлин подумала, как хорошо, когда можно ехать в отличной машине, останавливаться в комфортабельных мотелях, спать в чистой постели, есть вкусную еду. Но Доуб говорит ей, что он делает что-то плохое. «Сгинь, сгинь, Сатана», – подумала девушка. Но Доуб, с таким добрым лицом, с морщинками, разбегающимися от глаз, не похож на сатану. Может быть, ему еще что-то от нее надо?

– Доуб, ни у меня, ни у Дина нет денег. Все, что мы можем для вас сделать, – это помочь вести машину. Ничего больше я для вас сделать не могу.

«Так, все правильно», – подумала она.

Доуб продолжал смотреть прямо в глаза Шарлин.

– Я уважаю вас. Вы мне ничего не должны, Шарлин. Мне нравится, как вы помогли мне тогда на заправочной станции своим внезапным появлением. Вы прекрасно дополнили декорацию. Вот это мне на самом деле помогает. Без вас, может быть, мне иногда вообще не дали бы воды. Не обратили бы даже внимания. Все эти ребята безумно жадные. Все, о чем я вас прошу, – всякий раз, когда мы останавливаемся, выходите из машины, как вы это уже делали. Благодаря приятной наружности можно получить то, что добрый христианин должен получать просто так.

Шарлин опустила глаза.

– Доуб, ведь эти пилюли не работают?

– Они работают на меня, Шарлин. И я никогда не продаю слишком много. К тому же это не такая уж большая приманка. Только те, кто хочет получить что-то ни за что, покупают их. Я никогда не попрошу вас лгать! Все, о чем я вас прошу, – это стоять рядом с машиной. Я не подвергну вас риску. Я никогда не задам ни вам, ни Дину такого вопроса, на который вы бы не смогли ответить честно. – Доуб помолчал минуту и продолжил: – Я доставлю вас в Калифорнию и в Монтану, если захотите, накормленными и отдохнувшими.

Шарлин долго молчала, сцепив пальцы на коленях.

– Хорошо, Доуб, если ни мне, ни Дину не нужно делать ничего плохого или лгать, мы поедем с вами.

Доуб протянул руку через стол и пожал Шарлин руку.

– Вы оказываете мне большую любезность, мэм, – сказал он и приподнял воображаемую шляпу. – Знаете, я ведь значительно старше вас и по-доброму отношусь к женщинам. Я бы вежливо попросил вас об одолжении, но понимаю ваши отношения с Дином. Вы в полной безопасности со мной. Как бы там ни было, последние несколько лет я переключил свое внимание и привязанность с женщин на собак. Человек может быть полным дураком, но собака никогда не перестанет его уважать, она лучше тоже станет дурой. – Доуб засмеялся вслед за Шарлин, потом вновь посерьезнел. – Видите ли, у меня есть проблема практического свойства. Мне не нравятся женщины, которые суют свой нос в мои дела. Черт с ними, черт со мной. Женщину я всегда мог найти. Но хорошие женщины слишком зависимы и слишком впечатлительны. Они или не хотят знаться со мной, или хотят иметь то, что я имею, но не желают знать, откуда это берется. Поэтому я одинок.

Доуб замолчал. Они сидели рядом, сквозь окно лился солнечный свет. Молчание их было молчанием друзей. Потом Доуб наклонился к ней.

– Шарлин, когда сегодня утром я шел разбудить вас, то увидел, что одна кровать осталась нетронутой. Это, конечно, ваше дело. Но позвольте мне дать вам один небольшой совет. То, что вы делаете, никого не касается. Однако большинство тех людей, которых вы будете встречать, станут совать свой нос в ваши дела. Поэтому я думаю, Шарлин, лучше вам больше не называть Дина братом. Говорите всем, что он ваш приятель. Именно это люди хотят услышать, и вам тоже будет легче.

Шарлин вспыхнула, и мысли ее заметались. О чем он говорит? Конечно, девушка поняла. Они с Дином всегда были вместе эти годы, привыкли делить тепло друг друга, утешение, которое они друг другу приносили. Но никто еще ни разу вслух ей не сказал того, что произнес Доуб. Девушка оправилась от шока. Но ей нужно было что-то сказать.

– Он на самом деле мой приятель, – сказала она, твердо смотря в глаза Доубу и ощущая, как краска все еще не отхлынула от ее лица. – Я называю его братом, чтобы люди не думали, что мы живем в грехе.

Ложь давалась ей тяжело. Вот она нарушила еще одну заповедь. Доуб выпрямился на стуле.

– Извините за неверное понимание, – сказал он, опустив глаза. Потом к столу вернулся Дин. Доуб встал и потянулся. – Пора в дорогу. Навстречу приключениям.

Он похлопал Дина по плечу, и Шарлин заметила, что этот отцовский жест понравился мальчику. Их отец дотрагивался до Дина, только когда хотел причинить ему боль.

Дин пошел вперед, к стоянке, а Доуб наклонился к Шарлин и сказал:

– Он большой жизнелюб, наш Дин. И очень добрый. У него хороший характер. Не хотелось бы, чтобы он когда-либо утратил эти качества.

Доуб посмотрел мимо Шарлин.

– Я тоже этого не хотела бы, – согласилась Шарлин. Все трое сели в машину.

11

Мери Джейн долго рыдала и наконец заснула. От Сэма не было вестей уже четыре дня. Она то сходила с ума от беспокойства, то впадала в ярость. Сейчас Мери Джейн съела два пакета печенья, допила бутылку «Джека Дэниэла» и начала новую. Она ходила по комнатам, принимала душ, пила, засыпала, но не уходила из квартиры, опасаясь, что Сэм позвонит, а ее не будет дома. Да и идти было некуда. Ей приносили еду на дом из китайского ресторана: свинину в сладком соусе и цыпленка. Мери Джейн ела это на обед и на ужин. Теперь, одна в огромной постели, она вновь заснула. Ее поднял звонок телефона. «Сэм! – подумала она, бросаясь к аппарату, – О, слава Богу!»

Мери Джейн постояла недолго рядом и подождала, пока раздастся еще один звонок, потом сняла трубку.

– Алло. – Голос звучал ровно, в нем не было ни излишней патетики, ни излишней радости.

– Хи, Мери Джейн, это Нейл. Ты в порядке?

– О, Нейл! – Она чувствовала себя так, как будто из легких откачали весь воздух. – Нет, я не в порядке. Я чувствую себя плохо.

– Ладно, – вздохнул Нейл. – Знаешь, что сказал об этом Конфуций? – «Случаются и дрянные времена».

– О, да. Протестанты говорят, что дрянные времена наступают, когда ты их заслуживаешь.

– Снова Сэм?

– Конечно. Он куда-то ушел. Я несколько дней о нем ничего не слышу.

– Ты хочешь поговорить об этом?

– Упаси Бог! Лучше развесели меня!

– Думаю, у меня есть как раз подходящий рецепт. Ты не забыла, что сегодня вечером я даю новый номер в «Комеди Клаб»? Мое последнее выступление накануне больших перемен.

«О, черт!» – подумала Мери Джейн. Конечно же, она забыла. Боже, она даже толком не знала, что за день сегодня.

– Нет, Нейл, как я могла об этом забыть? – солгала она.

– Итак, ты будешь там? Я заказал специально для тебя столик с закуской в первом ряду.

– О, конечно, я буду. – Мери Джейн знала, что думал Нейл о Сэме вообще, что он думал о ссоре, и ей не хотелось обсуждать с ним этот вопрос. Она вздохнула, несчастная, но терпеливая. Потом быстро добавила. – Когда начнется шоу?

«Вот еще одна вещь, которую надо сделать, но очень не хочется», – подумала Мери Джейн, вешая трубку. Большой белый персидский кот по кличке Миднайт вспрыгнул на кровать, прижался к ней и выжидающе заглянул в лицо. Она открыла дверцы дешевых металлических кухонных шкафов. Кошачьи консервы закончились. Мери Джейн обыскала все полки, пока не нашла банку за коробкой с окаменевшим постным сахаром.

– Ну вот, – сказала она, открывая консервную банку. – Это последняя. Иди ищи еду в городе.

Мери Джейн вошла, пошатываясь, в ванную комнату и включила душ, сделав воду такой горячей, что едва могла вытерпеть. Она только один раз успела вымыть шампунем свои густые, тяжелые темные волосы, когда зазвонил телефон. Мери Джейн откинула занавеску, не выключая воду и оставляя на полу мыльные следы, бросилась в маленький узкий холл. Она поскользнулась, когда входила в кухню, удержалась за край стола, устояла на ногах и схватила трубку.

– Алло!

– Привет. – Голос Сэма был мертв, холоден, как обычно после ссоры, но это был голос Сэма.

– Привет. Боже мой, Сэм, все было так глупо. У тебя все в порядке? – спросила она. Черт, это уже патетично.

– Да, а ты?

– Мне лучше.

– Слушай, Эм Джи. Я приношу извинения за ту ночь. Я не подумал. Ты знаешь. Только что вернулся после переговоров в Лос-Анджелесе. Столько переживаний за небольшой отрезок времени…

О, слава Богу! Он извинился! Слезы наполнили ее глаза.

– Эй, – начала Мери Джейн и замолчала. – Я понимаю. Я тоже обо многом передумала. – Она сделала паузу и набрала воздуха в легкие. – Все будет хорошо.

Сэм извинился. Она поедет с ним в Лос-Анджелес. Он будет по-прежнему любить ее. А она будет любить его.

– Я еду с тобой, – сказала она. – Роль не имеет значения. Главное – это мы. Я получу роль в другой раз. Я соберу свои мелочи, суну Миднайта в коробку и лечу в Лос-Анджелес.

На другом конце линии молчали. Молчание затянулось.

– Сэм, – спросила Мери Джейн. – Ты слышишь меня?

– Да, да, конечно… Я просто удивлен. Но это прекрасно. Это просто великолепно. Я просто очень удивлен. Эм Джи, нам надо поговорить. Я приду вечером и…

– Вечером я иду на последнее представление Нейла, – прервала Мери Джейн.

– К черту Нейла! – Сэм вновь был раздражен. Она вздохнула:

– Я скорее пошлю к черту тебя. Малыш, тебя давно не было. Послушай, я должна идти, но представление начинается в десять. К полуночи я буду дома. Приходи в это время! – Она вложила в свой голос всю нежность и теплоту.

– Хорошо, – сказал Сэм и повесил трубку.

Мери Джейн тоже положила трубку и, повернувшись, увидела свое отражение в зеркале – в волосах пена, вся она совершенно голая и мокрая. Она заставила себя смотреть на свое отражение. Ее груди висели, как баллоны, наполненные водой, доставая до ребер, на которых уже отложился слой жирка. Этот жирок, в свою очередь, сползал на круглый живот. «На жирный живот», – поправила себя Мери Джейн. Живот выдавался над покрытым волосами лобком. Ее бедра тоже были покрыты жиром, на ягодицах свисали три складки. Бедра были рыхлыми. Даже ее колени были уродливы. Да, Мери Джейн запустила себя и превратилась в толстую бесформенную бабу! Даже ее густые волосы, ее единственная истинная красота, и те уже стали седеть. Она распустилась, а этого не может позволить себе ни одна актриса. Конечно, Сэм не очень-то жаждет заниматься с ней любовью. «Боже мой, как еще кто-то может меня любить?!» Ей очень, очень повезло – она встретила Сэма.

Без четверти десять в тот же вечер Нейл увидел, как Мери Джейн входила в клуб. Глаза ее еще не привыкли к полутьме, и она не сразу его заметила. Нейл бросился к приятельнице, схватил за руку и закричал:

– Мери Джейн! Спасибо, что ты пришла! Я так нервничаю. Все ребята уже здесь и хотят разорвать меня на клочки. Время кормежки в зоопарке. Боже, они так ревнивы, что мне пришлось заказать им еды. Ты прекрасно выглядишь. Похожа на Милдред Пирс. Когда она выходит на поклон.

Он был таким добрым. Даже на гребне успеха у него было время обратить на все внимание. Мери Джейн давно коллекционировала одежду двадцатых годов. Нейл всегда узнавал персонаж или актрису, на которую она пыталась походить в тот или иной момент. Он всегда говорил, что Мери Джейн выглядела прекрасно, но она не обращала на это внимания. И еще Мери Джейн никогда не выглядела так плохо. Что же, она сделала все, что от нее зависело. Актриса сняла пальто, и Нейл провел ее за кулисы.

– О, здесь гораздо больше мест, чем я предполагала, – сказала Мери Джейн.

– Мест? Забудь об этом. Сегодня вечером здесь будут все стоять. Вся толпа работяг, все бабники округи. Они смогли бы наполнить и стадион! – Показывая на свободный столик, Нейл добавил. – Новость о том, что я буду вести программу, уже известна. И теперь мне платят больше. Здесь всегда есть место и для тебя. Ну и толпа! – Наклонившись, чтобы поцеловать ее, Нейл прошептал: – Мери Джейн, пожелай мне того, что мне нужно.

Мери Джейн потрепала Нейла по щеке.

– Я желаю тебе. Сломай ногу! А теперь, начинай, весельчак, и рассмеши меня!

Она прошла за официантом к своему столику.

Нейл хороший товарищ, и толпа, собравшаяся в клубе, тоже ей нравится. Черт, все теперь ей кажется в розовом свете. Это после того, как позвонил Сэм и Мери Джейн знает, что он будет ждать ее дома. В конце концов, Сэм извинился. Мери Джейн поерзала на стуле. Толпа вокруг была шумной. Перед объявлением очередного номера возникла пауза. Сейчас появится ее Кувшинная голова.

Уже очень давно Мери Джейн называла Нейла Кувшинной головой, а он ее – Вероникой. Еще с тех пор, когда детьми они обнаружили, что у них много общих увлечений, а среди них – комиксы об Арчи и Веронике. И вот теперь ее приятель уходит. Мери Джейн чувствовала, как внутри у нее что-то сжалось от волнения. «Нейл очень хороший, – напомнила она себе. – Все будет хорошо».

Нейл сделал три шага по сцене и прошел на авансцену. Потом он взял микрофон и поприветствовал всех. Посмотрел Нейл и на нее.

– Привет, Вероника! – сказал он. Мери Джейн улыбнулась, и он начал свой номер. – Привет, ребята! Отличная толпа сегодня собралась. Вы, по-моему, богатеи! Вы, сэр, – Нейл указал на хорошо одетого джентльмена в первом ряду, – вы выглядите так, будто ваши дела идут отлично. Как вы зарабатываете себе на жизнь?

Что это? Мэри Джейн знала, что Нейл никогда не вовлекал толпу в свои номера. Он говорил, что это для любителей и дилетантов. Сейчас же Нейл смотрел на избранный объект, на него смотрели и все остальные зрители. Мери Джейн поерзала на стуле. Неужели он будет мучить беднягу?

– Я работаю в инвестиционном банке! – в ответе слышалось самодовольство.

– На самом деле? – удивился Нейл. – А чем занимался ваш отец?

– Мой отец? – парень помолчал. В голосе уже не было самодовольства. Скорее смущение. – Мой отец был школьным сторожем.

Послышались смешки.

– Школьным сторожем? – переспросил Нейл. – То есть мусорщиком?

Кое-кто засмеялся, но большинство аудитории безмолвствовало.

«Что он делает? – думала Мери Джейн. – Здесь не над чем смеяться. Он заставляет человека стыдиться своих родителей. Он потеряет аудиторию».

Мужчина подвигался на стуле и наконец сказал.

– Да, вы, пожалуй, правы. Он мусорщик, – и вынудил себя засмеяться.

– Это он подыскал вам работу?

Аудитория начала хихикать, но скорее от смущения, чем от замешательства. Все чувствовали себя не в своей тарелке.

«К чему это все приведет?» – вновь спросила себя Мери Джейн. Она начинала нервничать.

– Как он мог бы найти мне работу, я же сказал, что он мусорщик. Я сам нашел себе работу.

– Я тоже, – согласился Нейл. – У нас с вами есть что-то общее. Я сам нашел себе работу, а этого больше не случается в шоу-бизнесе. Как в кино подрастает новое поколение Фонда – уже внуки. Можете ли вы поверить этому? Мне кажется, что дело дрянь. По мне, так уже и первого их хренового поколения было бы достаточно. Зачем нам на голову обрушились Джейн и Питер? Папаша был просто полной пустышкой, давайте говорить честно. Джейн же собака!

В зале раздался сдавленный смех.

– Вы думаете, что она получает роли благодаря своей внешности или таланту? Черта с два! Даже с папочкиными связями она была вынуждена начать сниматься с фильма «Босиком по парку», и против воли вышла замуж за Вадима, чтобы сняться в фильме «Барбарелла». Неужели вы думаете, что в этой комнате не найдется десятка девчонок, более красивых и более талантливых, чем она? Но ладно, поговорим о Питере. Вот уж кто истинный дегенерат! Чем он обычно занимается?

А теперь еще появился и его ребенок – и мы вынуждены будем любоваться его дочкой! Они называют это династией шоу-бизнеса! Черта с два! Это не династия. Это узаконивание бесталанного собачьего дерьма! Это не династия, это заговор! Эта страна, кажется, является демократической страной! Но тогда нам нужно бороться с непотизмом! – Нейл сделал паузу и оглядел аудиторию. – Предполагалось, что в Америке каждый будет получать согласно своим заслугам. Вы так и полагали, но вы не знаете истинного положения вещей. Кто знает, кем был отец Томаса Джефферсона? Или Джорджа Вашингтона? Дело в том, однако, что это уже не частное дело. Вы хотите, чтобы ваш сын стал водопроводчиком, – вам и карты в руки. Но есть радио. Есть телевидение. Волны, которые принадлежат нам всем, но эти черти закрыли их для нас. Нам ничего не оставили! Уже давно шоу-бизнес перестал быть тем американским идеалом, когда награды раздавались в соответствии с талантом, вернее, единством тяжелого труда и таланта. Разве Талия Шир была лучшей Конни, которую смог бы купить Френсис Коппола? Хорошо, может быть, нет, зато его дочь была совершенна для роли Марии в «Крестном отце-III». Когда появлялась эта сучка, целые театры сходили с ума. Кто-нибудь сосчитал количество членов семьи Коппола в его фильмах? Нет, конечно, потому что никто не умеет так хорошо считать. Вы знаете, что Коппола получил специальный приз за то, что в своем фильме снял большее количество своих родственников, чем кто-либо еще. Но у него есть и конкуренты в этой области. Давайте я расскажу вам об Анжелике Хьюстон. Нет, лучше вы мне расскажите. Огромная, некрасивая девушка, которая совершенно не умеет играть. Но Джон Хьюстон дает ей роли во всех своих фильмах, потому что Николсон не хочет на ней жениться, а ей нужны деньга. Но что мне особенно нравится, так это, когда эти ублюдки говорят, что им нужно прослушать роль, как всем остальным. Мы прекрасно знаем, как ее роль прослушивает Николсон. Я не хотел бы знать, как Анжелика прослушивает роль своего отца! Лучше не спрашивайте меня!

Аудитория уже покатывалась со смеху. Мери Джейн видела, как люди кивали головами, смех становился все громче. Сын мусорщика вопил:

– Правильно!

– Я работающий актер, но мне грустно от того, как редко мне приходится работать. А потом мы слышим этих болтунов на телевидении, когда они рассказывают Арсенио или Джей Лено, как тяжело быть дочерью Дебби Рейнолдса, потому что люди ожидают от тебя значительно большего, чем от других. Черта с два! Не поймите меня неправильно. У меня есть и снисхождение, и сострадание. Богатство, известные и могущественные родители – все это накладывает определенную ответственность в шоу-индустрии. И я уверен, что Арсенио с удовольствием пригласит меня на передачу, чтобы я рассказал, что, будучи сыном Нунцио Морелли, мне было значительно легче пробиться в кино, потому что никто от меня ничего особенного и не ожидал.

Раздался взрыв хохота. Мери Джейн с облегчением вздохнула.

Несмотря на горечь и враждебность в тексте выступления, зрители его одобрили.

– Конечно, в музыкальной индустрии все легче. Уилсон и Филиппс – это другая история. Я имею в виду, что даже если бы они и не были детьми мультимиллионера, не принадлежали к семье дегенератов-наркоманов индустрии звукозаписи, то и тогда бы они были тем же собачьим дерьмом, что и сегодня.

Аудитория вновь покатилась со смеху, шокированная, однако, его откровенностью. Но Нейл не имел снисхождения ни к кому.

– Или взять Нельсонов. Извините, просто Нельсон. Они так же часто появляются на телевидении Калифорнии, как «Милли Ванилли» в киосках. Бабушка Гарриет говорит, что они ее гордость и радость. Хорошо, нам от этого вроде бы легче. Черт, даже Рик, и тот был отвратительным музыкантом. Ну вот, вы согласны со мной, вы беситесь, но говорите, что ничего нельзя сделать. Вы утверждаете, что злоупотребления слишком широкомасштабны. Что может против таких величин поделать какой-то человек с улицы? Черта с два! Я вижу решение проблемы в прямом действии. Наподобие «Бостонской партии чая». Присоединяйтесь к Лиге Нейла Морелли «Против непотизма». Я думаю, что несколько террористических актов освободят волны.

«Боже мой, – подумала Мери Джейн. – Он зашел слишком далеко».

Несколько человек в зале охнули.

– Вы думаете, что это экстремизм? – сказал Нейл, отвечая на мысли приятельницы. – Позвольте сказать лишь одно слово, чтобы убедить вас в своей правоте. Шин. Я прав? Марта, потом Чарли и потом Эмилио. Он сказал, что не хочет выступать под фамилией отца, чтобы пробиться. Правильно. Но он уже использовал это имя и получил в наследство толстую задницу. Поэтому они все делают свой собственный семейный фильм, но об этом уже никто не знает. К черту их! Мир возблагодарит нас, я обещаю вам. Подумайте об альтернативе: Эмилио может дать следующее поколение.

Зрители бесновались, а Нейл, дав выход своей пламенной энергии, расхаживал по сцене, управляя настроением зрителей. Его жесты, точные, как жесты Мика Джаггера. Потом он повернулся к аудитории и замер.

– И еще одно. Нас нельзя винить в сентиментальности или фаворитизме. У некоторых звезд есть талантливые дети. Вспомните мальчиков Бридж. Мы должны быть честными. А есть и старые бойцы. Я знаю, вы попросите за них. Но если мы пощадим Лайзу Минелли, мы должны оставить без внимания и Лауру Дерн, и Тори Спеллинга, Мелани Гриффитс и Николаса Кейджа. Конечно, последний – особый случай. Он пробивал дорогу благодаря своей внешности. – Нейл сделал паузу, усмехнулся и вышел на финишную прямую. – К черту их! – заорал он.

Зал не утихал. Он убил их всех наповал. Мери Джейн посмотрела на столики в углу зала. Там сидели Белцер, Лири, Барри Собол и еще с полдюжины других дельцов. Даже они смеялись. В конце представления Мери Джейн поднялась, хотя овация еще не закончилась. Она прошла в заднюю комнату, заполненную людьми. Здесь были и раздевалка, и кулисы одновременно.

Теперь Мери Джейн ждала, пока Нейл примет поздравления, выпьет порцию скотча, поболтает с приятелями и поприветствует коренастую женщину, – Мери Джейн знала, что это – его сестра Бренда. Наконец он ее заметил, подошел и поцеловал в губы. От него пахло потом и алкоголем. Нейл пил редко, но сейчас возбуждение после выступления, скотч – все это пьянило его. Но он, тем не менее, оставался трезвым.

– Ты должен быть одним из аристократов, – сказала Мери Джейн, повторяя часть водевильной шутки, слишком грязной, чтобы цитировать ее целиком.

– Да, – согласился Нейл, вспоминая припев, – сегодня я посылал к черту всех подряд!

Он засмеялся.

– Ты, грязный итальяшка, – пошутила Мери Джейн, – в обоих смыслах слова!

– In vino veritas. И в юморе тоже истина. Вот почему они смеялись… Потому что это правда.

– Но слишком много правды. Слишком это низко…

– Плохой вкус? Низменные инстинкты? Провоцирующие интонации? О, ты знаешь, что случается с комиками, которые следуют в этом направлении. – Нейл сделал паузу. – Они наполняют Мэдисон Сквер Гарден. – Нейл снял с шеи полотенце и вытер пот на лбу. Он перестал улыбаться, и на минуту его тонкое, почти похожее на мордочку ласки лицо стало грустным. – Тебе не понравилось?

– Понравилось, Нейл. Но я просто беспокоюсь. Люди могут поймать тебя на слове. Это не повысит твои ставки в Голливуде.

– Какое мне дело до Голливуда? В Лос-Анджелесе не найдется и одного человека, которого бы я уважал.

– Нейл, я еду в Лос-Анджелес.

Он помолчал, помотал мокрой головой, совсем как спаниель, потом пришел в себя. Его лицо стало серьезным и усталым.

– Важные новости для меня. Важные новости для Сэма, важные новости для тебя…

Мери Джейн пожала плечами. Нейл улыбнулся, его энергия вновь взяла верх.

– Эге, мы схватим удачу-суку за обе титьки? Мы повиснем на них и не выпустим из зубов.

– Ну вот еще одни претенденты на голливудских Ромула и Рема, – сухо произнесла Мери Джейн.

– Разве они не были аристократами? – спросил Нейл. – Хотя, простите, они были результатом скрещения собаки и попугая.

– Ромул был собакой или попугаем?

– Не помню, но точно помню, что Рем был дядей.

Мери Джейн засмеялась. Она не могла не засмеяться. И Нейл был ее другом. Он улыбнулся. Его лицо буквально вспыхнуло от этой улыбки, глаза сузились. Он обнял Мери Джейн обеими руками.

– Мы их побьем, Вероника! – И Нейл был наполовину прав.

– Я беспокоюсь, как ты будешь с этими… этими американцами.

– Я пошлю их на… если они не понимают шуток. В любом случае, больше мне не надо придумывать монологов. У меня есть амплуа. Пусть теперь писатели вытуживают тексты. – Нейл остановился, и грубость высохла на его губах, как грязная вода в клоаке. – Тебе понравилось? Ты смеялась? – Он посмотрел на Мери Джейн, ожидая ее благословения. – Я был забавен, да?

– Нейл, ты был чертовски смел.

Мери Джейн ушла и сразу же поймала такси, чтобы поскорее оказаться дома, с Сэмом. Из-за стычек на репетиции и последовавшей ссоры они не были близки с тех пор, как он вернулся из Лос-Анджелеса. Мери Джейн только и могла думать о том, как прижмется к нему и почувствует его тело. Вовремя она вспомнила о коте, попросила таксиста остановиться на углу и, забежав в магазинчик, купила кошачьих консервов и бутылку вина.

Бегом преодолела Мери Джейн три этажа по холодной лестнице, но когда она подбежала к своей квартире, света из-под двери не было видно. Ее встретил Миднайт. Он стал тереться о ее ноги, и Мери Джейн почувствовала мягкую и пушистую шкурку. Она оттолкнула кота, включила свет и позвала Сэма. Неужели он заснул? Он не приехал? Внутри все сжалось от страха.

Мери Джейн прошла через кухню, прижав к себе Миднайта, заглянула в пустую гостиную, прошла через холл в спальню. «Может быть, – думала она в отчаянии, – может быть, он заснул».

Сэм вытянулся на постели. Казалось, он спал. В конце концов, это можно было понять. Как всегда, Мери Джейн была тронута его грациозностью: длинное тело было вытянуто по диагонали через всю кровать, ноги в одном конце кровати, рука закинута за голову – в другом конце. Наверное, больше всего Мери Джейн привлекали его рост и стройность. Она тосковала по рукам Сэма, по его ласкам. Но он устал. Мери Джейн даст ему отоспаться. Всегда в запасе есть завтра. Она начала раздеваться в темноте.

Но когда женщина забралась в постель так тихо, как только смогла, Сэм повернул к ней лицо. Он прижался к ее мягкой шее и зашептал.

– Я так жалею о случившемся, я так…

И вдруг она сразу смогла простить его. Полностью. Его голос, хрипловатый от грусти, и может быть, от желания, освободил ее от злости и от боли. Ему тоже было больно, и Мери Джейн могла освободить его. Извинение унесло все, она приняла его.

Потому что она очень любит Сэма.

– Хорошо, все хорошо, – сказала она ему.

– Ты любишь меня? – спросил Сэм.

Его рот у ее уха, его теплое, нежное дыхание возбуждает плоть. Мери Джейн с наслаждением ощутила теплоту его тела:

– Конечно.

– Ты нужна мне, Мери Джейн.

Она прижалась к Сэму, ее мягкость и его жесткость слились воедино. Прижимаясь плечом к его плечам, грудью к его груди, животом к его животу, бедрами к его бедрам, Мери Джейн все равно никак не могла быть ему настолько близка, насколько хотела этого. Она почувствовала руки Сэма на своих грудях, его губы на своих губах, его тело прижало ее к постели. Женщина ощутила, как его член встал, и слезы хлынули из ее глаз – слезы благодарности и наслаждения. Мери Джейн возбуждала его, и Сэм любил ее. Она была нужна ему. Он сам так сказал. А ей была нужна его любовь, он был отчаянно ей нужен, так нужен, что Мери Джейн почти боялась показать свое чувство.

– Сэм, о Сэм! – шептала она.

– Обещай, что простишь меня. – Я прощаю тебя, Сэм.

– Нет, обещай, что ты всегда будешь прощать меня. Мне нужно, чтобы ты меня прощала. – В темноте его голос звучал почти с отчаянием.

– Да, я обещаю. Я прощаю тебя.

Со стоном облегчения и боли Сэм проник в нее. Дрожь пробежала по телу Мери Джейн, но любовник оставался недвижим и сжимал ее в своих руках. Женщина почувствовала, что именно она, именно она дает ему успокоение, дает ему возможность достичь вершины наслаждения.

– Я люблю тебя, – сказала Мери Джейн.

– Я знаю!

И только значительно позже она поняла, что Сэм не сказал ей ни слова о любви.

На следующее утро Мери Джейн проснулась с улыбкой, протянула руку через постель и обнаружила, что Сэм уже встал. Она быстро поднялась, надела халат и вышла босая из спальной. Миднайт, спавший в ногах на кровати, потянулся и пошел следом за ней.

Сэма не было ни в ванной комнате, ни в гостиной. Мери Джейн не почувствовала аромата кофе, но, очевидно, он еще только готовил его в кухне.

Нет, там Сэма тоже не было. Но на столе лежала записка. Он ушел! В ужасе Мери Джейн села на диван и развернула бумагу.

«М.Д. Прежде всего прошлой ночью звонила твоя бабушка. Она очень больна и хочет тебя видеть. Кроме того, я много думал о происшедшем и полагаю, что я был не совсем в себе. Я очень сожалею. Сожалею также, но твоя идея ехать со мной в Лос-Анджелес не кажется мне блестящей. Ты знаешь, как замечательно пошли наши дела с Джеком и Джилл. Я всегда говорил тебе, что я не из тех людей, кто идет на компромисс. Что-то безвозвратно исчезло и лучше не возвращаться к этому.

Мои шелка и мои наряды,

Мои улыбки и томный вид —

Все это ушло вместе с любовью,

И только мрачное отчаяние

Приносит тебя, чтобы вырыть мою могилу.

Таков конец у истинных любовников».

Он подписал записку и добавил: «Попытайся меня не ненавидеть».

Мери Джейн стояла в маленькой мрачной комнате, не сводя глаз с записки. «Сэм трахает меня, цитирует Блейка и бросает меня», – успела она подумать перед тем, как разрыдаться.

12

Самое странное интервью, которое я когда бы то ни было брала, было интервью Терезы О'Доннел в ее особняке в Бел-Эйр. Это случилось более двенадцати лет назад. Я пришла к ней с фотографом, чтобы сделать съемку «дома». В первый раз я побывала в доме Терезы и в первый раз я встретила Лайлу Кайл.

Тереза была одета в кружевной ночной жакет и шелковую пижаму. Малышка была в соответствующем одеянии. Так же были одеты Кенди и Скинни – две участницы ее телешоу. Стол был накрыт на пятерых. Ничего себе? Если только посчитать и этих игрушечных бабенок. Во время завтрака они говорили без умолку. Тереза была очень красноречива, но я не отрывала глаз от Лайлы. Девочка – а ей было то ли пять, то ли шесть лет – играла так, как будто это было самое естественное состояние в мире. Кенди подыгрывала ей. Скинни тоже. Тереза вмешивалась, когда игра не ладилась.

Я не помню, что стало причиной последнего инцидента. Кажется, Лайла не захотела доесть свой фруктовый десерт. Тереза сказала, что она должна его доесть. Лайла возразила, что Кенди и Скинни тоже не доели свой десерт. Тереза нежно улыбнулась и сказала, что это плохо, что Лайле все-таки придется доесть свой десерт. Тогда Лайла опрокинула десерт на колени Скинни.

Скинни назвала ребенка «маленькая п…».

Мне часто приходил в голову вопрос, – как дальше пошла жизнь у этой маленькой девочки в этом большом доме. Но я увидела Лайлу лишь пять лет спустя, на ее дне рождения.

Лайла помнила тот день рождения. Он стал поворотным событием в ее жизни. И сейчас, когда перед ней встал вопрос, а чего же она хочет, девушка вспомнила тот день рождения.

Лайла долго думала. По крайней мере для нее это было много. Когда она, наконец, по-настоящему задумалась о том, чего же она хочет, то решила, что по-настоящему хочет одного – стать звездой. Могущественной звездой, пользующейся влиянием. Звездой значительно большей, чем ее мать и ее отец.

Лайла даже не задумывалась о том, а сумеет ли она играть. Ее это не тревожило. Она знала, что сумеет заставить людей смотреть на себя, заставит их желать ее, она привлечет к себе интерес. Девушка вспомнила, как на своем дне рождения, в комнате, полной звезд, она исполняла песенку «Самая прелестная девочка в мире». Все тогда замерли. Все хотели смотреть только на нее.

Лайла вздрогнула. Когда пела ее мать, она содрогалась. Дочь ненавидела, когда пела мать. Лайла Кайл знала, что она была рождена для королевства Голливуд. Но как принцесса Анна, Маргарет или даже сама бедная королева Елизавета, она прекрасно понимала, что наследственность вовсе не гарантия счастья. Но она не пойдет путем Лайзы Минелли или Нэнси Синатры и ее брата Френка, путем Джулиана Леннона и даже путем Джейн Фонды, которая никогда не сумела превзойти своего отца. Она, Лайла Кайл, будет обладать своей собственной, самостоятельной значимостью.

Много лет назад она сидела перед зеркалом, за туалетным столиком в своей спальне, наблюдая за отражением Эстреллы. Женщина стояла у нее за спиной, их глаза встретились. Может быть, с той поры они больше ни разу не посмотрели в глаза друг другу.

– Все, что я знаю, – это то, что тебе сегодня десять лет, – объяснила служанка в ответ на вопрос Лайлы. – Это то, что говорит твоя мать.

Эстрелла повернула Лайлу и внимательно осмотрела с головы до пяток.

– Но сегодня мне одиннадцать лет. Десять лет мне исполнилось в прошлом году! – Лайла хотела плакать, но боялась испортить макияж. Тетушка Робби предупреждал ее об этой опасности всю неделю, пока они репетировали. – К тому же одиннадцать лет слишком много для того, чтобы завязывать банты, – повторила она свой аргумент. Служанка лишь пожала плечами. При подобных обстоятельствах Эстрелла делала вид, что плохо понимает английский язык.

Лайла была уверена, что в прошлом году ей исполнилось десять лет. Почему же дорогая мамочка и Эстрелла говорят о том, что ей лишь десять лет в этом году? Девочка помнила свой прошлый день рождения. В отличие от этого дня рождения тогда не было большого сбора гостей. Только именинный пирог, тетушка Робби и Эстрелла. Мамочка тогда была слишком занята.

Это случилось перед тем, как было отменено мамочкино телевизионное шоу. Это было что-то ужасное, потому что мамочка с тех пор все время кричала, и невозможно было ее понять, даже если она говорила. Лайла не знала, что означает «отменено», но, видимо, это было страшнее болезни и даже смерти. По крайней мере, мамочка и тетушка Робби вели себя именно так. И так же вели себя девочки в Вестлэйке.

– Шоу твоей мамы отменено! – насмешливо сообщила ей Лоурен Калдуэлл. – Вот уж крупная звезда!

Эстрелла поправила бант в волосах Лайлы и дружески похлопала ее по плечу.

– Ну вот, теперь просто отлично, – сказала она.

Эстрелла положила щетку на голубой туалетный столик и прошла к двери. Перед тем как закрыть дверь, она сказала:

– Лайла. Послушай Эстреллу. Сегодня тебе в последний раз исполнилось десять лет, и мама попросила тебя завязать бант в волосах. Не задавай вопросов, хорошо?

Лайла секунду обдумывала просьбу Эстреллы и кивнула в знак согласия. Хотя на самом деле Лайла не любила Эстреллу, обе они хотели одного и того же – сделать мамочку счастливой.

Оставшись одна, Лайла побежала в комнату, открыла окно и поднялась на цыпочки, надеясь, что от этого на ее новых кожаных туфлях не появятся трещины. Она хотела увидеть, кто будет выходить из автомобилей, один за другим подъезжавших к подъезду дома ее матери. По мере того, как машины высаживали красиво одетую публику, Лайла называла знаменитые имена:

– Мисс Тейлор, мистер Стюарт, мистер Пек, – бормотала она.

Мама объяснила ей, чтобы дочка была очень вежливой и приветствовала каждого из гостей по имени. Некоторые были знамениты, она знала их по фильмам и по телевизионным передачам. С другими дело обстояло сложнее. Но они-то были гораздо важнее. Лайла должна была принять их отлично. Мистер Сагарьян, мамочкин агент, мистер Вагнер из Си-би-эс. Ее менеджер. И еще много толстых лысых мужчин. «Все взрослые», – подумала девочка. У Лайлы практически не было друзей в школе. Но так как это был ее день рождения, она решила пригласить и своих однокашников.

Когда мамочка начинала работать, вечеринок и приемов уже было не так много, и для Лайлы это было большим облегчением. Лайла вспомнила, как она «бывала» на телевидении вместе с мамочкой, Скинни и Кенди. Каждый вечер по пятницам Лайла садилась перед телевизором и смотрела шоу своей мамы. Тогда девочка часто играла в Золушку. У нее были две злые сводные сестры и злая мачеха, которые не позволяли ей идти на бал. «Тереза О'Доннел представляет «Шоу Кенди Флосс и Скинни Малинк». Почему она не может поехать на телевидение вместе с ними? Шоу Терезы и Лайлы. Без глупых Кенди и Скинни. Дорогая мамочка могла бы разрешить ей, если бы она вела себя очень-очень хорошо. Ну, а если бы у них было свое шоу?

Хотя теперь Лайла сомневалась, так ли уж она хотела этого шоу. Мамочка была все время дома, но иногда Лайла предпочла бы, чтобы ее не было дома. Оказывается, находиться все время с мамочкой не так уж и весело. Может быть, все станет по-иному, когда у них будет новое телешоу.

– Это важно, – сказала ей Тереза, повторяя вновь одно и то же. Она готовила Лайлу ко дню рождения и уже заканчивала репетицию. – Если бы нам только удалось заинтересовать Джека Вагнера или кого-нибудь из этих ублюдков. Я просто пойду на Си-би-эс и начну переговоры. Изменю замысел. К черту Скинни и Кенди. Меньше пения, больше шуток и пародий. Введу в программу тебя. Семейное шоу. Как у Осмондов. Никому не нужны эти вестерны и черные серии для детей.

Лайле понравилась мысль о том, что в шоу больше не будут участвовать Кенди и Скинни. Она ненавидела этих двух кукол. Когда Лайла была совсем маленькой, мамочка говорила ей, что они ее настоящие сестры. Сейчас Лайла знала, что они были просто куклами. Мама научила их говорить. Даже сейчас, в одиннадцать лет, а она была уверена, что ей одиннадцать, Лайла иногда сомневалась, может быть, эти куклы были живыми? Тем временем она делала все что могла, репетируя и репетируя с мамочкой и тетушкой Робби. Этим вечером она добьется своего.

Хотя прошло много лет, Лайла никогда не забудет тот вечер. Она отошла от окна и побежала в комнату для гостей на другом конце дома, чтобы вновь полюбоваться декорацией вокруг бассейна. Японские фонарики висели между деревьями, мягко покачиваясь от вечернего ветерка. На поверхности бассейна плавали диски, на которых стояли стеклянные контейнеры со свечами. Между ними покачивались гардении, распространяя вокруг дивный аромат. Официанты в белых пиджаках уже маневрировали в нарядно одетой толпе. Звук их болтовни привлек Лайлу, и она захотела присоединиться к ним, но вместо этого вернулась в свою комнату и стала ожидать приглашения. Так ей было сказано.

Лайла села в кресло-качалку и посмотрела на Кенди Флосс и Скинни Малинк. Они как всегда сидели за чайным столиком и беззаботно улыбались. «Легко вам, – подумала Лайла. – Только я должна быть прекрасной сегодня!» – сказала она им, отчасти гордая собой, отчасти испуганная.

Головы у кукол были откинуты назад, и Лайла увидела те места, куда мама просовывала руки, чтобы приводить в Движение их рты и конечности. Она никогда не замечала этого, когда была маленькой. Когда Лайла была маленькой и глупенькой, то думала, что они на самом деле ее сестры. Но это было огромной ложью. Шутка – так говорила ее мама. Ха-ха!

Кенди Флосс и Скинни Малинк были частью маминой жизни задолго до Лайлы.

– Я люблю их так же, как и тебя, – говорила она.

Лайла уселась, откинулась на спинку кресла и стала вспоминать те слова и те движения, которым ее так долго обучали мама и тетушка Робби. Она была уверена, что все в порядке. Девочка наклонилась и поправила платья на Кенди и Скинни. Потом расправила вокруг себя пышное розовое платье, решила не слишком откидываться в качалке, чтобы не помять бант на затылке.

Потом она услышала, как по холлу шла мама и звала ее. Лайла сразу же вскочила.

– Я. здесь, – откликнулась она.

– Девочки, я пришла забрать вас, чтобы развлекать наших гостей. Как чудно выглядят мои милые крошки!

Неужели ее милая мамочка снова собиралась говорить нараспев? Лайлу передернуло. Мамочка погладила кукол по головам, потом повернулась к Лайле.

– Дай-ка я посмотрю на тебя, – сказала она и нахмурилась. Тереза О'Доннел наблюдала, как Лайла медленно поворачивалась вокруг себя, напряженно ожидая ее комментариев.

– Прекрасно, просто прекрасно! – вздохнула наконец Тереза, и хмурое выражение ее лица уступило место телевизионной улыбке. Лайла вздохнула и тоже улыбнулась.

– Как тебе нравится моя прическа, мамочка? – А что если снять этот дурацкий бант? Эстрелла завязала мне слишком большой бант.

– Отлично, – сказала мама. – Именно так и надо. О, если бы ты только не была так чертовски высока! – Мамочка стала рассматривать ее пристальнее. – Но что это? – спросила она, указывая на медальон. – Украшение? Сними его. У Кенди и Скинни на шее ничего нет, поэтому не слишком-то честно тебе надевать этот медальон. – Тереза вновь погладила кукол. – Не волнуйтесь, Лайла снимет свой медальон.

Расстегивая медальон, Лайла поцарапала себе шею. Тетушка Робби подарил ей этот медальон на счастье. Девочка аккуратно убрала его в верхний ящик бюро. Боже мой, ну почему мамочка разговаривает с куклами?! Но Лайла помнила о своем обещании Эстрелле.

– Лайла, – очень серьезно обратилась к ней мать. – Там в зале собралось множество людей, которые очень важны для меня. Я хочу, чтобы ты вела себя так, чтобы твоя мама гордилась своей маленькой девочкой. – Повернувшись к куклам, она добавила нараспев: – Ну, а мои две маленькие куколки всегда доставляют мне радость. – Тереза поцеловала каждую куклу в раскрашенную деревянную щеку и спросила Лайлу. – Ты ведь будешь вести себя безупречно?

Лайла увидела, как мать взяла Кенди за волосы и, не отрывая глаз от дочери, сильно дернула. Девочка почти почувствовала, как это больно. Впервые Лайле стало жаль Кенди. Она совершенно бессознательно потянулась к своим собственным волосам и прошептала:

– Да, моя дорогая мамочка.

Потом Тереза отпустила волосы Кенди и мягко поправила их.

– Улыбка, девочка, мы идем! – сказала она, взяв каждую куклу под мышку и аккуратно спускаясь по лестнице. Лайла следовала за ней.

– Мамочка, пожалуйста, не упади снова!

– Я ненавижу эти чертовы лестницы, клянусь Крестом Господним! Когда они вошли в зал, Тереза сделала паузу и обратилась к собравшимся:

– Внимание! Сегодня вечером я хочу представить вам мою маленькую девочку, которая дебютирует перед вами!

Кенди наклонилась вперед и сказала:

– Она и дебютирует, и завершит дебют в течение одного выступления.

– Кенди, это не слишком вежливо, – укоризненно попеняла Тереза кукле.

– Невежливо, но справедливо, – добавила Скинни с другой стороны. – Толпа захохотала, а сердце Лайлы забилось от острых замечаний кукол. Она сначала хотела приказать им заткнуться, но потом вспомнила, что говорила ее мамочка. И ее мамочка не раз повторяла ей:

– Люби своих сестричек, они твой хлеб и твое масло. Но они-то ее не слишком любили.

– Она не будет дочерью Терезы О'Доннел, если не сможет танцевать и петь вместе с куклами, не так ли? – сказала мамочка. Все засмеялись и посмотрели на тетушку Робби Лаймон, ее ассистента в телешоу.

– Нет-нет, не с этой куклой, – засмеялась она. – Переходим в комнату для танцев.

Лайла подошла к подиуму в конце комнаты, тетушка Робби помог девочке взобраться на него и шепнул:

– Деточка, ни о чем не беспокойся. Делай все так, как мы репетировали.

Лайла села на небольшой стульчик рядом с мамой и ждала, пока тетушка Робби закончит вступление. Кенди и Скинни сидели на коленях у мамы, их головы были повернуты к зрителям, и они их пристально разглядывали. Музыка прекратилась, и Тереза заговорила:

– Скинни, Кенди, что это за маленькая хорошенькая девочка сидит рядом с нами? Она в нашей компании?

Скинни и Кенди переглянулись и пожали плечами. – Я не вижу никакой хорошенькой девочки на сцене, – сказала Кенди. – А ты, Скинни?

– Нет, – ответила Скинни, – я вижу двух хорошеньких девочек: тебя и меня, но больше – никого.

У Лайлы похолодели кончики пальцев на ногах. Это не было открытием к представлению. Мамочка забыла слова! О, Боже мой! Тетушка Робби сказал ей, что делать, если мамочка забудет слова. Она помнила также и мамины слова:

– Девочка, отныне ты – член труппы.

– Да-да, – ответила Лайла, – а вот я вижу одну хорошенькую девочку и двух кукол.

Обе куклы повернули одновременно головы к Терезе, потом поглядели на Лайлу.

Девочка услышала смех зрителей и даже удивилась, как это ей понравилось. Она отметила, как хорошо звучал ее голос в этой большой комнате, и напомнила себе, что обращаться надо к последнему ряду зрителей – так учил ее тетушка Робби.

– Ребята, извините ее, – сказала Скинни. – Она просто хочет, чтобы ее заметили и включили в программу «Варьете».

– По крайней мере, моя игра – не деревянная.

Толпа в зале опять засмеялась, Лайла приободрилась. Но ее милая мамочка заволновалась.

Представление продолжалось, и мамочка несколько раз забывала слова, но Лайла находила удачные реплики взамен. Ее захватила перепалка с Кенди и Скинни. Девочка все время помнила, что должна держать голову точно так же, как и куклы, она не раз подражала им, сидя перед телевизором. Лайла двигала ртом, как Кенди, и держала руки неподвижно, как Скинни, когда говорила слова. Наконец все закончилось и от девочки требовалось лишь сидеть и слушать песню, которую мамочка исполняла в заключение.

Когда тетушка Робби заиграл мелодию знаменитой маминой песни, та продолжала улыбаться. Улыбка ее была странной. Зрители начали перешептываться, их голоса были как ветерок в апельсиновой роще. Почему мамочка не пела? Она должна была спеть свою знаменитую песню «Самая чудесная девочка в мире». Тетушка Робби вновь сыграл вступление, и Лайла поняла, что он пытается подсказать ей. В отчаянии Лайла запела мамину песню. Она так тщательно проговаривала каждую строчку, подражая куклам, что даже не заметила, как все в зале замерли и наступила полная тишина. Все смотрели только на нее, даже ее мама. В последние строчки знаменитой песни девочка вложила все свое сердце. Лайла ни разу не репетировала песню, но она видела так много раз фильм с маминым участием «Рождение звезды», такое бессчетное количество раз, что знала песенку назубок. Когда надо было спеть заключительную, самую высокую, ноту, Лайла закрыла глаза и легко ее взяла.

Когда она открыла глаза и посмотрела на тетушку Робби, то увидела, как он аплодировал ей, стоя рядом с пианино. Вся аудитория пришла в движение, все стали кричать, хлопать, свистеть.

«Получилось! – подумала Лайла. – Я помнила все свои слова и все свои движения, а когда нужно, то вспомнила и мамину песню». Она с сияющей улыбкой посмотрела на мать. Но Тереза взглянула на дочь без всякого выражения и по-прежнему крепко держала Скинни и Кенди… Но она держала их теперь как двух кукол. Мать ни разу еще так не делала. Лайла была смущена, но продолжала раскланиваться, принимая с благодарностью аплодисменты зрителей.

Наконец, мамочка тоже вышла вперед, встала рядом с Лайлой, широко улыбнулась и поклонилась. Потом она отвела Лайлу со сцены, вернулась и раскланялась уже одна, держа Скинни и Кенди в руках, как детей. Не обращая внимания на бисирование, она сказала:

– Спасибо, но девочке уже время идти спать. У вас еще будет возможность нас увидеть.

Когда мать вела Лайлу через толпу, девочка махала всем рукой направо и налево. Ей казалось, что она не идет, а плывет.

Когда они приблизились к мистеру Вагнеру, тот взял маму под руку, и все вокруг прекратили разговаривать, чтобы послушать, что он скажет.

– Джек, дорогой, как мило, что ты пришел, – сказала мама так, что услышали все. Потом она поцеловала мистера Вагнера в щеку: – Что ты думаешь о нашем маленьком семейном представлении?

– Отличное представление. Оно дало мне идею для нового телешоу. Тебе интересно знать, какую?

Тереза широко улыбнулась мистеру Вагнеру.

– Джек, мне всегда интересно телевидение. Девочки, мы ведь не прочь сделать еще одно телешоу?

Сердце Лайлы подпрыгнуло. Имел ли он в виду и ее?

– Я имею в виду Лайлу, Тереза. Девочка так естественна. Думаю, что с ней надо заниматься каждый день по полчаса после школы, и посмотрим, что получится. – Мистер Вагнер наклонился к Лайле. – Что ты думаешь, крошка? Ты хочешь участвовать в телешоу?

– Да, конечно, мистер Вагнер! – Лайла не забыла назвать его по имени. Потом она увидела выражение мамочкиного лица и поняла, что сказала не так. – Хотя, я не знаю. Я должна посоветоваться с мамой.

Девочка вдруг поняла, что должна поскорее уйти и не говорить больше с мистером Вагнером о телевидении. Она поняла, что мамочке эта идея не показалась такой уж интересной.

Мать закрыла за Лайлой дверь комнаты и прислонилась к косяку, бросив Скинни и Кенди у ног, как кучу грязного белья. Лайла смотрела на нее с волнением.

– И кто ты теперь? – грозно спросила Тереза.

– Что ты хочешь сказать, мамочка?

– Ты унизила меня сегодня вечером перед всеми, кто хоть что-нибудь значит в этом городе, и перед самим мистером Вагнером. «О да, мистер Вагнер», – передразнила она. А затем, подойдя ближе к Лайле, мать заорала: – Ты унизила меня! – И с размаху ударила девочку по лицу.

Лайла упала на кукол. Она была ошарашена и словами, и ударом.

– Мамочка, – разрыдалась девочка, – что же плохого я сделала? Я вспомнила слова, когда Скинни и Кенди забыли их. И разве я плохо сыграла? Мистеру Вагнеру понравилось.

Лайла была в смятении.

– Заткнись, маленькая предательница. Они не забыли свои слова. Они никогда их не забывают. – Лайла увидела, как изо рта матери брызнула слюна, когда она вновь заорала: – Ты специально украла мою песню!

Тереза схватила Лайлу за волосы и притянула к себе. Девочка сквозь рыдания пыталась спросить мать, что же она сделала не так.

– Все смеялись надо мной, ты, маленькая дрянь! Ты поспешила унизить меня перед всеми! Ты меня, наверное, по-настоящему ненавидишь – специально украла мою песню и выставила меня дурой перед всеми! – Тереза уже визжала, как сумасшедшая. – Я уже никогда не смогу получить контракт, потому что ты отняла его у меня. Иначе Вагнер не стал бы меня и спрашивать. – Тереза подняла кукол и потрясла ими перед Лайлой. – Ты хочешь занять их место на телевидении? Неужели ты думаешь, что будешь получать столько же? – Мамочка не стала ждать ответа. – Ты не можешь и никогда не сумеешь. Запомни, у меня есть талант. Не ты – Лайла, а я!

Мать вновь ударила ее по лицу, но теперь девочка даже не попыталась уклониться. Она забилась в угол комнаты. Мать стояла, как вкопанная и, казалось, даже не дышала. Затем она причесалась, дыхание ее вновь стало нормальным. Тереза подошла к зеркальному столику, поправила платье и прическу.

– Я возвращаюсь к гостям и буду смотреть людям в глаза, делая вид, что моя собственная дочь не унизила меня перед всеми в моем же собственном доме. Ты останешься в комнате, пока я не позову тебя. Подумай хорошенько над тем, как ты сегодня вечером похоронила мою карьеру.

Тереза повернулась и вышла из комнаты, держа в каждой руке куклу и напоследок с треском хлопнув дверью. Лайла упала на пол и расплакалась.

– Что я сделала? Что случилось?

Девочка ни в чем не была уверена, кроме одного – она больше никогда не станет петь.

И с той самой ночи Лайла больше никогда не пела. Хотя и еще кое-что случилось той ночью. Лайла поняла также, что не она, а хозяйка кукол делала ошибки. Тем не менее наказали Лайлу.

«Я все сделала правильно, – думала Лайла, закончив плакать. – Я им понравилась. Они мне аплодировали. Зрителям понравилась я, а не Тереза О'Доннел. Мистеру Вагнеру тоже понравилась я».

И несмотря на горящие щеки и заплаканные глаза, девочка чувствовала себя великолепно.

Лайла дотронулась рукой до щеки. Она до сих пор ощущала материнскую пощечину. Девочка никогда больше не пела с той поры, но зато сейчас она знала, чего хотела. Она хотела аудиторию, и она получит ее. И первым делом ей необходимы были деньги. Хозяйка кукол не даст ей ни гроша и не поможет в карьере.

Поэтому-то Лайла и оказалась у «Муди, Шлом и Стоун», адвокатов ее покойного отца. Даже будучи мертвым, отец сможет ей помочь. Он оставил Лайле денег, и с помощью адвокатов она сможет их получить. Лайла была запугана, но не слишком. Она никогда не бывала в адвокатских конторах и была поражена пышностью обстановки. Когда речь заходила об отцовском состоянии, мистер Шлом всегда сам приходил в дом Хозяйки кукол.

В приемную вышел мистер Муди и, казалось, был искренне рад ее видеть.

– Лайла Кайл.

– Барт Муди! – он пожал ей руку. – Я встречал вас раньше, но вы вряд ли помните, – усмехнулся адвокат. – Вам было всего два месяца от роду.

Он провел Лайлу в угловую комнату, обставленную, как апартаменты из «Театр-Шедевр». Девушка присела в кожаное кресло напротив стола, положила ногу на ногу, поправив сначала юбку, и улыбнулась адвокату отца.

– Вы должны меня извинить, – сказал Муди с улыбкой, – но вы безусловно подросли с той поры, как я видел вас в последний раз.

Лайла засмеялась и вновь поправила юбку, как будто из скромности пыталась прикрыть слишком открытые ноги. Это сработало. Она увидела, что адвокат посмотрел в нужную сторону. «Ладно, от этого ни тепло, ни холодно», – подумала она.

– А вот вы совсем не изменились, – хихикнула девушка. Муди покраснел.

– Как вижу, вы унаследовали ирландскую льстивость. И в то же время лучшие внешние черты и отца, и матери. – Адвокат помолчал, потом вспомнил, что он здесь по делу и прочистил горло. – Но хватит об этом. Что я могу для вас сделать?

– Как я уже говорила вчера вашему секретарю, мне хотелось бы поговорить о текущем состоянии и обеспеченности моего опекунского фонда. Фонда, который мой отец оставил для меня.

– Да, ваш отец был необычным человеком: хотя и не слишком осторожным во многих вещах, но о вас он хорошо позаботился.

– Да, мама говорила мне об этом.

Черт бы его подрал, так говорить об отце. Ее отец был звездой, а не толстозадым адвокатом. Ладно, Лайла промолчит.

– Именно поэтому я и пришла к вам. Я понимаю, что не могу больше сосать деньга из матери. Мне хотелось бы стать независимой и посвятить себя целиком актерской карьере. Я решила, что хочу заниматься именно этим. Но я понимаю, что не могу получать доход с моего опекунского фонда, пока не достигну двадцати одного года. – Мистер Муди закивал головой. – Но я подумала, что, может быть, вы сможете сделать для меня исключение, потому что я занимаюсь как раз тем, чем желал мой отец. И моя мать, кстати, тоже. Поэтому, могли бы вы одолжить мне денег?

Адвокат улыбнулся, но это была нехорошая улыбка. Лайла пожалела, что не могла двинуть ему по роже.

– Мне очень жаль, но условия, на которых оставлен фонд, весьма специфичны, и я вынужден, по закону, им следовать. – Муди надел очки и посмотрел в записи. – Боюсь, что так как дела вел мой покойный партнер Берин Шлом, я не до конца в курсе всех подробностей. Сколько вам сейчас лет, дорогая? – спросил он, подняв глаза.

– Восемнадцать, – солгала Лайла, хотя и ненамного.

– О, время летит. Я даже и не осознал этого. По условиям завещания, с восемнадцати лет вы можете получать отчисления из фонда.

Лайла улыбнулась. «Слава Богу! Может быть, этот морщинистый старикашка не так уж и плох в конце концов?»

– И когда можно начать получать эти проценты? Прямо сейчас? Адвокат открыл ящик стола и вынул бланки. Взглянув на Лайлу, он сказал:

– Я мог бы набросать документ о том, чтобы вы начали получать деньги прямо сейчас.

Лайла улыбнулась ему своей самой солнечной улыбкой, схватила бумагу и ручку и нацарапала свою подпись. Все оказывалось значительно проще, чем она предполагала.

– Вот! А теперь вы можете все заполнить и оформить получение денег?

Адвокат вновь поглядел на нее с двусмысленной улыбкой.

– Да, сначала вы должны обратиться к исполнителю вашего отца, чтобы он оформил выдачу ваших доходов именно сейчас.

– А кто является исполнителем? – вздохнула Лайла. – Что за черт!

– Посмотрите, – сказал Муди и вручил ей документ.

Лайла посмотрела на документ, потом на Барта Муди. Она дрожала, но сделала все, чтобы не уронить бумаги.

– Моя мать? Почему она должна давать свое разрешение?

– Так предусмотрено завещанием. Для того, чтобы получить доходы из оставленного вам фонда раньше двадцати одного года, вы должны или выйти замуж, или получить разрешение своей матери.

Лайла упала в кресло и сидела, сложив руки на груди. Как мог ее отец совершить такое свинство? Отнять у нее ее собственные деньги и вручить Терезе власть распоряжаться и деньгами, и ею самой. Почему! Ведь он не любил Терезу!

Лайла наклонилась вперед, одна рука оставалась на бедре.

– Давайте на минуту забудем о Терезе. А что, если оформить заем – вроде аванса на будущее? Это вы можете для меня сделать?

Старик покачал головой, выглядел он при этом несчастным.

– Единственный человек, который может вам помочь, – это ваша мать, – сказал он. – Боюсь, что мы не можем тронуть средства фонда, не получив ее согласия.

Лайла вскочила.

– Моя мать не может помочь даже самой себе. Вы хотя бы видели ее последние десять лет? Она спилась. Сумасшедшая, высосанная жалкая старуха. Она ни за что в жизни не даст мне разрешения. Я нуждаюсь в этих деньгах, чтобы отделаться от нее.

– Лайла, вам только восемнадцать лет. По закону возраст, когда вы сможете вступить в права наследования, наступит лишь через три года. Тогда…

Лайла наклонилась над столом Барта Муди и заглянула ему прямо в глаза.

– Три года? Вы знаете, что может сделать Лос-Анджелес для женщины за три года? Сейчас я молода. Я могла бы произвести сенсацию. Я могу что-то из себя представлять. Через три года я могу умереть. Мне нужны деньги сейчас!

Барт Муди встал и прошел к двери. Держа руку на дверной ручке, он сказал:

– Тогда я советую вам поговорить с единственным человеком, который может вам эти деньги дать. – Он открыл дверь. – Всего хорошего! – сказал он.

Девушка была так зла, так расстроена, что не стала ждать лифта и пошла пешком по лестнице.

«И что же теперь? Какого черта могу я сделать?»

Вестлэйк не давал возможности своим ученикам получить какую-нибудь работу. Это было бы смехотворно. Большая часть выпускников будет работать там, где им посоветуют родители. Если Лайла вообще будет работать. Ну и даже если бы они и помогали выпускникам найти работу – разве можно подыскать работу, помогающую стать звездой?

Ей нужны деньги. Ей нужны машина, маникюр, косметика, одежда, приличное жилище. Нет. Лайла дошла до автомобильной стоянки. Ей надо идти к тетушке Робби. «Как долго я смогу выносить его? Как долго я смогу клянчить у него деньги? Он не богатый человек. И, конечно, не сможет позволить себе покупать мне одежду!»

Что же, ей придется экономить. Ладно. Косметика только раз в месяц. Педикюр она будет делать сама. На парикмахера она денег попросит. Займет у Робби, пообещает вернуть и будет жить на строгом бюджете.

Или так, или ползти на карачках к Хозяйке кукол. К черту!

13

– Когда ты вылетаешь? – спросила Мери Джейн Нейла, чтобы быть вежливой.

Она с трудом разговаривала с ним, с Молли и со всеми другими. Сэм ушел. Улетел на другую Землю. Ее жизнь потеряла смысл. Она, к сожалению, была не слишком плоха, чтобы покончить жизнь самоубийством. Она была, однако, достаточно плоха для того, чтобы сожалеть о факте своего рождения. Но Нейл, радостный, возбужденный, не сделал ей ничего плохого, и Мери Джейн делала вид, что ей интересно его слушать. Сэм ушел, Нейл уезжал, она собиралась ехать к своей бабушке – Мери Джейн чувствовала себя как на поминках.

– В девять утра, из аэропорта Кеннеди, – ответил Нейл. – Ты придешь проводить меня?

Мери Джейн заколебалась. Она страшилась этого. Это будет уже четвертое расставание с друзьями за этот год, все уехали в Лос-Анджелес, все с контрактами под мышкой. А она слышала, что Сэм уезжал с Бетани под мышкой.

Знал ли он, занимаясь любовью с Мери Джейн, что уйдет от нее? Или он принял решение позже? Или он просто хотел сказать «прощай», и просто сработал рефлекс, и он упал на нее? Или Сэм встретил кого-нибудь в Лос-Анджелесе? Тоща зачем он взял с собой Бетани? Или ему просто еще кто-нибудь нужен? Может быть, его вывел из равновесия ее первоначальный отказ? Любил ли он ее? Когда-нибудь любил ли он ее?

На все эти вопросы невозможно было найти ответ. Возможно, и сам Сэм не сумел бы на них ответить. Но Мери Джейн все равно вновь и вновь задавала себе вопрос – почему?

– Почему? Почему?

Теперь ей придется привыкать и к отъезду Нейла. Мери Джейн ненавидела расставания в аэропорту, ненавидела бесконечное путешествие в автобусе – самый дешевый вид транспорта из аэропорта в город. Полтора часа времени будет потеряно, а ведь она уже могла бы быть дома, лежать в постели, есть шоколад и смотреть видео. Боже мой, но не может же она разочаровывать Нейла. Ладно, Мери Джейн возьмет с собой книгу. А может быть, плюнет на все и поедет домой экспрессом.

– Конечно, Нейл, – сказала она. – Когда ты собираешься ехать?

– У меня хорошие новости. Мы не поедем автобусом. Продюсер оплачивает мой проезд автомашиной. Плохие новости – надо рано вставать. Выезжаем в семь утра. – Мери Джейн чуть не застонала, и Нейл продолжил: – Мы позавтракаем в аэропорту, я позабочусь об этом.

В голосе Нейла слышалась благодарность за согласие. Кроме сестры – кто еще мог бы его провожать?

– Спасибо, Мери Джейн, – сказал Нейл перед тем, как повесить трубку.

Но это было вчера. В шесть часов десять минут утра, в воскресенье все выглядело по-другому. Она жаждала лечь в постель и обо всем забыть. Чтобы избежать искушения, Мери Джейн села на тахту в гостиной, и отпивая из чашки дымящийся кофе, прислушивалась к тишине своей квартиры. Она никогда еще не чувствовала себя такой одинокой, такой усталой. Мери Джейн не задумывалась об этом прежде, но во время трех предыдущих прощаний она была единственной провожающей. Она провожала своих друзей, которые собиралась преуспеть в Лос-Анджелесе, и сегодня, она была уверена, тоже будет единственной провожающей. Конечно, у всех этих людей были еще друзья. Нейл, пожалуй, составлял исключение – он был слишком злым, чтобы иметь много друзей – остальные же пользовались популярностью в театральных кругах Нью-Йорка. Возможно, другие их друзья еще больше, чем она, ненавидели прощания. А может быть, другие люди были слишком ленивы, слишком эгоистичны, слишком завистливы, чтобы делить с друзьями удачу. Возможно, она тоже была завистлива.

Мери Джейн медленно оделась, вынуждая себя принять веселый вид, хотя ей вовсе не было весело. Сегодня был триумф Нейла. Она не позволит своим собственным чувствам омрачить его радость. Может быть, она сама виновата в уходе Сэма. Слезы опять наполнили глаза. – «О Боже! – сказала она сама себе, вставая и чуть не разлив кофе. – Черт с ним со всем!»

Мери Джейн стояла ровно в семь утра у дверей своего дома. В ожидании Нейла она изучала свое отражение в стеклах входной двери, и медленно провела рукой по густым, почти черным волосам. Да, волосы у нее были красивые. Но надо было что-то делать с сединой. Ее запахивающаяся юбка делала бедра еще более полными. Но Нейл как-то сказал, что в этой юбке она ему особенно нравится. Мери Джейн становилась похожа на Веронику из комиксов Арчи, говорил он. «В Веронику он впервые влюбился, и Вероника его сегодня провожает», – подумала Мери Джейн, пытаясь улыбнуться самой себе. На ней была также кремовая блузка с небольшими розовыми бутончиками и шарфик, который она нашла в недорогом магазине на Третьей авеню. Да, Мери Джейн была очень похожа на Веронику. К шарфику была приколота английская булавка, а на запястье поблескивал забавный браслетик. Все пластмассовое, недорогое. И школьный кардиган, с вышитыми инициалами. Дешевые туфли завершали ее костюм. Мери Джейн вновь улыбнулась самой себе.

Она только зажала сумку локтем, совсем как школьные учебники, когда увидела, как с Десятой авеню на Пятьдесят четвертую улицу выруливает темно-синий «Тель-Авив». Нейл сидел у открытого окна. Когда машина остановилась, он закричал:

– Вероника!

– Кувшинная голова! – откликнулась она и сделала небольшой пируэт, чтобы произвести желаемый эффект. Потом она села в машину.

– Ты сумасшедшая, Мери Джейн, – покатываясь со смеху, сказал Нейл, и машина отъехала от тротуара. – Вот почему я тебя люблю.

– Я сумасшедшая? – с наигранным удивлением переспросила Мери Джейн, насмешливо удивляясь. – Ты единственный известный мне человек, который был влюблен в героиню комиксов.

– То, что я чувствовал, не имеет ничего общего с любовью, – возразил Нейл. – Я просто хотел заниматься с ней любовью.

– Другие мальчики покупали для этого «Плейбой». Ты же всегда хотел от всех отличаться, – рассмеялась Мери Джейн.

Она повернулась и осмотрела Нейла с головы до пяток. Машина быстро неслась по нижнему городу вдоль Ист-Ривер Драйв к Туннелю Мидлтаун. Розовая шелковая рубашка, три верхние пуговицы расстегнуты, белые брюки, белые сандалии на босу ногу. На ком-нибудь еще это смотрелось бы хорошо?

– Послушай, по-моему, ты собираешься изобразить на какой-то костюмированной вечеринке крутого парня из Голливуда.

– Голливуд и есть костюмированная вечеринка, – весело ответил Нейл. – Или что ты себе думаешь? Я впишусь в их декорацию?

– Подожди минутку, – сказала она и стала рыться в своей сумочке. – Тебе чего-то не хватает. – Она протянула ему маленькую завернутую в подарочную бумагу коробочку. – Приятного путешествия!

Нейл поспешно разорвал бумагу и взвизгнул от смеха – в руках у него была широкая цепочка из фальшивого золота, на ней был подвешен медальон Козерога.

– Теперь ты точно впишешься в декорацию, – сказала Мери Джейн и надела цепочку ему на шею. Она удобно устроила медальон на тощей волосатой груди Нейла. – Так по-лос-анджелесски!

– Если сегодня они увлекаются ковбойским стилем или очками в проволочной оправе, то я склонен следовать традиции, – рассмеялся Нейл.

Мери Джейн наблюдала с тротуара, как водитель оттащил чемоданы Нейла к багажной машине. Обычное хмурое выражение лица Нейла исчезло, и на губах его играла улыбка. «Профиль хорька заставил бы умереть от зависти Джеми Фарра», – подумала Мери Джейн. Но, Боже мой, она будет скучать по нему.

– Давай, я помогу тебе, – предложила она.

– Делать нечего, – ответил Нейл. – Звезды не носят своих чемоданов.

Он подозвал носильщика и сказал ему номер рейса. Когда они оказались в огромном здании аэропорта, Мери Джейн позволила Нейлу взять себя под руку и повести в кафе в дальнем конце здания.

Официантка налила им кофе и приняла заказ на завтрак.

– Две «кровавые Мери», двойные порции, – сказал в добавление к заказу Нейл.

– О, Кувшинная Голова, неужели ты хочешь меня напоить? – кокетливо спросила Мери Джейн.

Нейл наклонился над столом и взял Мери Джейн за руку.

– Поедем со мной, Мери Джейн, – сказал он мягко, голос его был серьезен.

«О, только не это, не сейчас, – подумала она. – У меня просто нет силы казаться смелой. Я и так сделала все, чтобы показаться хорошим другом».

Мери Джейн ответила так естественно, как только могла:

– Я уверена, что именно это и необходимо Голливуду: толстая, уродливая шлюха, которая не может найти работу, потому что и красотки шляются безработными.

Официантка подошла к их столику и поставила напитки. Это было развлечение, которого так недоставало Мери Джейн.

– Выпьем за тебя, Нейл, и за твой успех! – Она чокнулась с ним и отпила глоток.

Нейл тоже отпил из стакана и поставил его на место.

– Я хочу успеха и намерен его достигнуть, Мери Джейн. Поедем вместе со мной. Я могу купить билет на кредитную карточку, и мы уедем. Соглашайся.

Мери Джейн поерзала на своем стуле:

– Я не могу этого сделать, Нейл. Ты же знаешь.

– Я люблю тебя, – сказал Нейл. – Я могу это сказать тебе после того, как ты рассталась с Сэмом. Я мечтаю о тебе почти каждую ночь. Я хочу касаться тебя. Я хочу заботиться о тебе.

Мери Джейн почувствовала стеснение в груди.

«Боже мой, это слишком тяжелое испытание! Это невозможно вынести! В какой-то мере это и оскорбительно. Сэм был слишком хорош для тебя, а клоун – в самый раз».

Но Нейл не просто был клоуном! Он был ее другом. Мери Джейн посмотрела на него и увидела в его глазах великую боль.

– Нейл, я думала… Я думала – мы с тобой просто хорошие друзья. Я не знала, – и Мери Джейн заплакала. – Мне так жаль, Нейл.

– Если ты не сделаешь этого для меня, сделай это для самой себя. У тебя редкий талант, Мери Джейн. Ты могла бы найти себе работу в другом месте.

Она попыталась овладеть своими чувствами и вытерла глаза салфеткой.

– Нейл, если уж я не получила роль в фильме «Джек, Джилл и компромисс», хотя играла главную роль в этом спектакле, то уже никогда не смогу получить роль ни в какой иной картине. Этот фильм был моим единственным шансом. Теперь я знаю это точно.

Мери Джейн увидела, как Нейл поник головой. Он был подавлен. Его грусть была так велика, что Мери Джейн не смогла этого снести. Она не хотела, чтобы Нейл покидал Нью-Йорк в таком подавленном настроении, и молила Бога, чтобы он не испытывал к ней таких же чувств, какие она испытывала к Сэму.

– Эй, Нейл, – сказала Мери Джейн. – Когда еще твой лучший друг одевается так, как велит твоя фантазия?

Нейл попытался улыбнуться, но ничего не ответил.

– Пора улетать, – позвала Мери Джейн и похлопала его по руке. Нейл вздохнул.

– О'кей, – сказал он. – Итак, я улетаю. А ты?

– Что я? – спросила Мери Джейн. – У меня есть театр, есть друзья. Я не знаю, но, может быть, в один из ближайших дней моя очередная роль будет иметь большой успех. А когда Сэм вернется…

– Забудь о Сэме!

– Не надо, Нейл. Я уже просила тебя.

Мери Джейн почувствовала, как к щекам прихлынула кровь. Оба молчали и выжидающе смотрели друг на друга. По радио объявляли начало посадки на рейс, которым улетал Нейл.

– Тебе пора, – сказала она и была счастлива, что сцена прощания закончилась.

Нейл взял ручной багаж. Не глядя на Мери Джейн, он повторил:

– Забудь о Сэме, Мери Джейн. Он никогда не стоил тебя. Он был просто высоким красавцем, и может быть, еще обладает хорошим концом. И он имеет обыкновение втыкать его в любой движущийся объект.

Мери Джейн поспешно встала.

– Сейчас не место и не время, Нейл. Я не хочу этого слышать. Она пошла к выходу.

– Прости, Мери Джейн, – пробормотал Нейл, догоняя ее.

Они стояли рядом и молчали. Нейл бросил сумку на пол, взял Мери Джейн за руки и повернул лицом к себе.

– Я очень люблю тебя, Мери Джейн. Но я не был бы твоим другом, если бы не сказал тебе все, что о тебе думаю. Я не люблю Сэма не потому, что он с тобой. Я не люблю его, потому что он использует людей, и он использовал тебя. Его пьеса провалилась бы, если бы не твой талант. Все его предыдущие пьесы проваливались. И я думаю, Мери Джейн, что тебя променяли на миленькую мордашку. Я, конечно, не красавец, но думаю, что тебе имеет смысл поглядеть на меня второй раз.

– Лучше бы ты не говорил этого! – Мери Джейн пристально посмотрела в глаза Нейлу. – До свидания, Нейл, и удачи тебе!

Она повернулась и пошла прочь, пытаясь подавить слезы горечи и злости.

Но Нейл вновь догнал Мери Джейн:

– Я никогда не забуду тебя, Мери Джейн, – сказал он и поцеловал ее в губы.

Это был настоящий поцелуй – его язык проник ей в рот, губы были влажными и жадными. Мери Джейн застыла. Нейл отпустил ее, потом поднял сумку.

– Я все еще лягушка, или ты сумела превратить меня в принца? – спросил он.

– Ты всегда был для меня принцем, – сказала она.

– Ты впервые солгала мне, – улыбнулся Нейл. – Знаешь, в чем дело? Я устал играть второстепенную роль в твоей жизни. Я хочу быть лидером. Почему я всегда называл тебя Вероникой, а ты меня никогда не звала Арчи? Всегда Кувшинной головой? У Кувшинной головы есть слова, но Арчи всегда имел много девчонок. Я мог видеть в тебе Веронику. Но ты никогда не могла увидеть во мне Арчи. Каждый раз, когда ты говоришь Кувшинная голова – мне больно. Каждый раз! Я очень устал от этой роли. Теперь я хочу попробовать роль Арчи. Ну, а если я провалился, то черт с тобой.

С этими словами Нейл повернулся, подошел к пропускному пункту, бросил сумку на конвейер и прошел через контроль. Он не оглянулся. И исчез.

Мери Джейн стояла на тротуаре и ожидала автобус-экспресс, чтобы добраться до города. Она вытерла глаза мягкой салфеткой, потом бросила ее в мусорный ящик и тут же увидела, как на стоянку въезжал автобус. Мери Джейн сняла глупый маленький браслет и заколку и тоже бросила их в мусор. Потом, не оглядываясь, она вошла в автобус.

Когда Мери Джейн вернулась в свою квартирку, ее встретил Миднайт. На полу лежал конверт.

«Что это еще? – подумала Мери Джейн и вскрыла его. – Меня что, выселяют, или какая-нибудь телекомпания приглашает на прослушивание безработных актрис?» Она достала письмо.

«Ваша бабушка умерла сегодня утром. Пожалуйста, приезжайте в Элмайр не позднее завтрашнего дня, чтобы выполнить необходимые формальности. Пожалуйста, пригласите Эдварда Робинсона».

Мери Джейн не отрывала глаз от письма. Ее бабушка умерла. После всех ложных вызовов и жалоб Мери Джейн решила однажды не откликнуться на очередной вызов. И вот бабушка умерла. Без слез, совершенно обессиленная, Мери Джейн смотрела на кусочек бумаги. Ее бабушка умерла!

14

Страхи Шарлин начали потихоньку убывать, ей нравилась комфортабельная и удобная жизнь в компании с Доубом. К тому же, думала она, если полиция и ищет ее с Дином, то, конечно, она не станет искать целую семью. Вместе все трое были похожи на семью. В машине было приятно путешествовать. Доуб рассказывал смешные истории, а Дин был занят наблюдением за номерами машин.

– Посмотри! Оклахома! Оклахома! «Оклахома – это о'кей!» – прочитал он девиз штата.

– Никогда не пугай меня так, – рассердилась Шарлин.

– Что же, по крайней мере, они и не претендуют слишком на многое, – мягко сказал Доуб. – Не как Луизиана!

– Рай для спортсмена! – сказал Дин с гордостью в голосе.

– Зависит от того, что именно вы считаете спортом, – жестко парировал Доуб.

Они останавливались на заправочных станциях, Доуб наполнял бак водой, продавал дюжину пилюль, и путешествие продолжалось. Они провели больше недели в Аризоне, потом переехали в Неваду. На границе каждого очередного штата Шарлин молилась и тяжело вздыхала.

В ту ночь, совсем в другом мотеле, на этот раз не доезжая Карсон-Сити в Неваде, Шарлин преклонила колени и поблагодарила Бога за то, что Он ниспослал ей помощь и благословение и позаботился о ней и Дине. Она поблагодарила Его за встречу с Доубом, который был и джентльменом, и добрым христианином. Потом она помолилась за души Бойда и папы, Шарлин встала, подошла к ночному столику и выдвинула ящик. Там была Библия. Бог вел их. Хотя, наверное, Библия была в каждой комнате мотеля, как мыло или шампунь. Девушка подошла к двери ванной комнаты, постучала и позвала Дина.

– Здесь тоже есть Библия, Дин. Ты готов?

– Что мы будем читать сегодня? – спросил Дин из-за двери. Шарлин взяла книгу в черной обложке и отложила ее в сторону.

– Я предпочитаю читать мамину Библию, – сказала она, положив Библию на место и достав вместо этого потрепанную мамину книгу. – Я еще не знаю, Дин. Ты знаешь, я люблю открывать ее наугад. Мне кажется, что так сам Бог и мама посылают нам весть о себе.

С тех пор как Доуб сказал ей о Дине, Шарлин вновь и вновь обдумывала его слова. Ложь, что Дин ей не брат, была неприятна. Но еще больше ее тревожило то, что мальчик на самом деле был ее приятелем. И лишь наполовину братом. Все это было так сложно. Дин во многих отношениях был как ребенок. Но он был и ее защитником. Шарлин заботилась о нем, но и он был ей нужен. Они были одной семьей. Дома, в Лэмсоне, ее эта проблема не беспокоила. В пути же их отношения тревожили ее по-настоящему.

Дин вышел из ванной комнаты.

– Прочти мне о Данииле и льве, Шарлин. Я люблю это место и не совсем понимаю многие другие.

Шарлин села на край кровати. Дин растянулся во всю длину, на нем были только шорты. Глаза его были закрыты, руки лежали за головой, на губах застыла мирная улыбка. Шарлин посмотрела на него, очарованная как всегда красотой и совершенством его тела. Он напоминал ей ангела, испуганного, мягкого, любящего ангела, и на ней лежала ответственность позаботиться о нем, постараться уберечь его мягкость и красоту от грубостей жизни. Шарлин знала, что не слишком-то умна, но по крайней мере достаточно умна, чтобы уберечь их обоих от множества злых людей, которые населяют Землю.

Девушка перелистала страницы затрепанной маминой Библии и открыла ее на определенной странице.

– Сегодня, Дин, мы будем читать Второзаконие, глава десятая, стих девятый. Это из Ветхого Завета, Дин, до рождения Христова. – Шарлин пригляделась к тексту и увидела, что одна из строчек была отмечена карандашом. Пометка была сделана маминой рукой. Таких пометок в Библии было много. – Дин, подумать только! Маме тоже нравился этот отрывок, она отметила его. Давай посмотрим, что она говорит нам словами Господа Бога.

Шарлин облокотилась о спинку кровати и положила Библию на колени. Когда она уселась, Дин повернул к ней лицо, прижался головой к ее бедру и перебросил руку через ее ноги. Глаза его были закрыты.

– Это место отметила мама, – сказала Шарлин брату. – «Где левит не имеет части в наследстве со своими братьями, Бог его наследство, в соответствии с тем, как твой Бог пообещал тебе».

Шарлин медленно закрыла книгу, держа палец вместо закладки и задумчиво повторяя библейские слова. Она вспомнила о том, что посоветовал ей Доуб, и по рукам у нее побежали мурашки.

– Продолжай, Шарлин, это так красиво.

– Дин, это послание от мамы, – мягко сказала она.

– Она говорит такие хорошие слова, Шарлин.

– Да, мама говорит нам кое-что очень важное. Сядь, Дин, и послушай меня.

Дин открыл глаза и уселся на кровать, прислонившись к спинке.

– Я не понимаю, что именно говорит нам мама, Шарлин. Она не говорит так, как обычно говорила дома.

– Это не совсем мамины слова, Дин. Это слова Господа Бога. Мама просто подсказывает нам, в какое именно место книги заглянуть. Сегодня вечером она посоветовала нам прочесть эти слова. Потому что она хочет сказать нам что-то очень важное. Она говорит, что левит не имеет части своего брата.

– Что это значит, Шарлин. Кто такой левит? – спросил Дин.

– Не имеет значения, кто такой левит. Главное, что он не имеет части своего брата.

Дин посмотрел на нее, и медленно, очень медленно в его чистых голубых глазах стал появляться страх. Шарлин обняла Дина за плечи и погладила его белокурые волосы, они так похожи на ее волосы.

– Дин, мама говорит нам, что отныне мы должны спать на отдельных кроватях. Мы выросли, и нам пора спать порознь.

– Но почему? Твое имя не Левит. В книге не говорится о Шарлин. И почему мама хочет, чтобы мы спали порознь? Дома она всегда укладывала нас в одну постель. Почему теперь она говорит нам спать по отдельности?

Дин чуть не плакал.

– Потому что мы не только спим. И это неправильно. Братья и сестры не должны спать в одной постели. Нельзя, чтобы они прикасались друг к другу так, как мы это делаем.

Лицо Дина искривилось. Шарлин стало больно за него.

– Значит, мы не можем быть рядом и чувствовать себя так хорошо, как обычно.

– Да, Дин. Мы можем быть близкими друзьями, но делать друг друга счастливыми, как обычно, мы не можем!

Шарлин вновь подумала о словах Доуба. О том, как он понимал их с Дином отношения. До того, как Доуб предупредил ее, Шарлин старалась не думать слишком много об этом. Ведь было так естественно ночью быть рядом с Дином, быть спокойной и счастливой рядом с ним. Да, они всегда были так близки. Шарлин и не могла спать по-другому. Это был их секрет. Но Доуб был хорошим человеком, а теперь и мама сделала им знак словами из Библии. Ее предупредили дважды.

Шарлин поднялась с постели и накрыла Дина одеялом. Она заметила, как под шортами напряглась его плоть, и быстро прикрыла мальчика.

Дин заплакал.

– Но мои сны, Шарлин. Я так боюсь. Я не могу спать без тебя, Шарлин. Я всегда спал с тобой.

Шарлин вспомнила о своих недавних еще более худших снах, наклонилась и поцеловала его в лоб.

– Я буду здесь, рядом, но в другой кровати. Ничего плохого не произойдет с нами, пока мы выполняем то, чего хочет Бог. – Она сняла покрывало с другой кровати и скользнула под одеяло, потом выключила свет, оставив мамину Библию на столике между кроватями. – Скажи молитву и спи. Бог смотрит на нас. Не забудь помолиться за Бойда и за папу, особенно за маму и поблагодари ее за доброе указание.

Дин засопел.

– Хорошо, Шарлин, я так и сделаю. Если ты этого хочешь.

Они долго лежали в тишине. Шарлин знала, что не сможет уснуть, но надеялась, что Дин, наконец, задремлет. Девушка молилась, чтобы плохие сны не посещали брата. Она тихо лежала без сна, наконец дыхание Дина стало ровным. Шарлин не хватало его тепла, но теперь она понимала слова Доуба. Расслабиться и заснуть без Дина было сложно. Глупо, ведь отец больше не мог причинить им зла. Нельзя им с Дином быть вместе. Именно об этом говорило мамино послание.

Шарлин слышала, что Дин дышит ровно, и попыталась сама заснуть. Она подремала, но как только на горизонте за окном забрезжил свет, она услышала Дина.

Он заметался по кровати, застонал:

– Нет, пожалуйста, нет!

Шарлин не могла этого вынести, но заставила себя остаться на месте.

«Это пройдет», – подумала она.

Но крики Дина становились громче, его движения в постели – более яростными.

– Нет! Папа! Пожалуйста!

Шарлин поняла, что брату снится плохой сон, но она решила исполнить волю Бога и взяла мамину Библию, надеясь найти там слова утешения. Девушка включила маленькую лампочку над кроватью и перелистала страницы книги. Дин затих, но все еще всхлипывал во сне. Шарлин закрыла глаза и молилась:

– Господи, помоги мне выполнить Твою волю и пошли Дину мирный сон. Мама, помоги мне.

Она сама начала тихо плакать, и вновь открыла добрую Книгу, Псалмы, свою любимую часть. И вновь застонал Дин.

Девушка перевернула несколько страниц и остановилась на Псалме 133. «Как хорошо, – прочитала она в полутьме, – братьям быть вместе».

Шарлин не отрывала глаз от страницы, пробегая пальцем по строчкам. Затем она положила книгу на место и сказала шепотом:

– Благодарю Тебя, Боже.

Девушка выскользнула из-под одеяла и подошла к Дину. Она мягко дотронулась до него и освободила себе место. Легла рядом, обняла его и зашептала на ухо:

– Я здесь, Дин. Все хорошо.

Дин проснулся. Не открывая глаз, он зарылся лицом в нее и сказал:

– Никогда не оставляй меня одного, Шарлин. Шарлин мягко укачивала его в своих объятиях.

– Нет, Дин. Я никогда не оставлю тебя.

15

Мери Джейн неожиданно проснулась и вдруг поняла, что не в состоянии открыть глаза. Она лежала, провалившись в привычное углубление в матрасе. Кожа пошла мурашками, в нетопленой комнате было довольно сыро.

Мери Джейн открыла на мгновение глаза, увидела что-то смутное, и поскорее зажмурилась. О Боже! Нет, она не хотела просыпаться. По крайней мере, не здесь. Неужели она ничего не может сделать правильно? Ведь она работала медсестрой. Мери Джейн лежала на кровати, без одеяла, все еще в черном платье, которое надевала вчера на похороны.

«Похороны. Я пришла сюда вчера после похорон. И потом? Потом я выпила».

И это все, что она пока могла вспомнить. Дрожь пробежала по телу, вынудив ее сесть. Резкое движение вызвало легкое головокружение. Мери Джейн повернулась на кровати и на этот раз осторожно спустила ноги. Она посидела, набираясь сил для следующего усилия. И потом ее вырвало.

Когда все прошло, Мери Джейн оглядела убого обставленную, ничем не украшенную комнату. Она чувствовала себя здесь посторонней, хотя именно в этой комнате прошло ее детство. Но Мери Джейн и тогда, в детстве, чувствовала себя здесь посторонней. Взгляд упал на дверцу гардероба. Она знала, что там внутри, в картонных коробках остались последние воспоминания ее детства. К запаху плесени примешивался запах ее рвоты. Мери Джейн медленно встала, подползла к бюро и вытерла грязь старым полотенцем. Потом открыла окно и выбросила тряпку на улицу.

Даже по прошествии стольких лет ей становилось больно от того, что бабушка упаковала все ее вещи в коробки и убрала сразу, как только девушка уехала учиться в школу медсестер. Мери Джейн никогда не могла разобраться во всей этой старой одежде, вырезках, дневниках, но она не могла не возмущаться тем, что бабушка убрала все следы ее присутствия. Негодование вновь поднялось в ней, хотя старая женщина уже была мертва.

Мери Джейн закрыла за собой дверь в спальню и спустилась по старым деревянным ступеням. Ноги в чулках легко шуршали по деревянной поверхности. В какой-то момент, в промежутке между шагами, ей показалось, что где-то мяукнул Снежок, ее старый черный кот. Он как будто бы шел рядом с ней, прыгая по ступенькам, чтобы разделить ее одинокий завтрак. Хвост его ходил из стороны в сторону от возбуждения. Кот, давно уже умерший, был когда-то единственным утешением Мери Джейн. В Нью-Йорке Миднайт тоже был ее единственным другом. «Что же, ничего не изменилось», – подумала она.

Мери Джейн вошла в кухню и оглядела царивший там хаос. Она больше возмущалась неряшливостью своей бабушки, чем бедностью духа, которая, впрочем, и обусловливала эту неряшливость.

Взяв с полки кофейник, Мери Джейн наполнила его холодной водой, насыпала кофе, поставила на огонь. Она ждала, когда кофе закипит, усевшись за старый стол и положив подбородок на руки. Ее глаза медленно оглядывали бедную комнату и остановились наконец на куче пустых консервных банок в углу. Полка над фарфоровым умывальником была уставлена дешевыми тарелками и кружками; обои выцвели, местами они отошли, возможно, из-за постоянных протечек воды, которые возникали в доме каждую весну. Зелено-коричневая эмалированная печка стояла на шести металлических ножках, поверхность ее совсем почернела от сажи, видно, не чистили уже много лет. Линолеум местами протерся, и сквозь дыры проглядывал старый линолеум. Было видно даже деревянное покрытие.

Мери Джейн смотрела сквозь тусклое окно в сумрачный день и подробности предыдущего дня начали всплывать в ее памяти. Похороны. Несколько соседей присутствовали в церкви при отпевании, хотя бабушку Мери Джейн трудно было назвать соседкой. Лишь несколько из них проводили бабушку до могилы.

Услышав, как первый ком земли ударился о крышку недоделанного соснового гроба, Мери Джейн оплатила счет мистеру Робинсону и села в такси, хотя оно и было ей не по карману. Она вернулась на покинутую ферму и потом напилась.

Мери Джейн выпила стакан, еще стакан, потом заплакала. «Наконец-то я заплакала. – И она налила себе кофе. – Но я плакала не о бабушке. Я плакала о себе».

Потом она поднялась в бабушкину комнату, собрала все таблетки, добавила к ним свои – и решила больше никогда не просыпаться. В свои тридцать четыре года у нее появилась возможность сняться в кино, в важной роли, у нее был любимый человек – и вот все это ушло. Если толстая, некрасивая актриса не смогла сделать этого в тридцать четыре года, неужели ее шансы станут больше в сорок шесть? В пятьдесят? Но самоубийство не удалось. Ирония судьбы – медицинская сестра не смогла составить правильный рецепт для самоубийства. Было много разных пилюль, было ее снотворное. Мери Джейн потеряла сознание, какое благословенное ощущение! Она надеялась, что это продлится вечно!

Но Мери Джейн проснулась: вновь увидела свое уродство, свою грязь, грязь окружающего ее мира.

«Вот откуда я пришла и, невзирая на мою работу, этим я и осталась. Мусор остался мусором».

Не будет больше другого Сэма, другой роли, похожей на Джилл, другого друга, как Нейл, другой театральной труппы, как та, в Нью-Йорке. Мери Джейн сидела за столом, настолько разбитая и усталая, что не могла даже плакать. Она вспомнила поэму Дороти Паркер о самоубийстве и добавила свою строфу:

Пилюли имеют отвратительный вкус,

Рвота воняет,

Но я сделала открытие —

Самоубийство думает.

Заурчал кофейник, и Мери Джейн пошла в кладовку посмотреть, нет ли там еды, чтобы успокоить свой больной желудок. Она исследовала полки, большая часть горшков и кувшинов были заполнены сухими бобами и фасолью, там же были законсервированные овощи, которые бабушка с религиозным фанатизмом заготавливала каждый год, но никогда не ела. Ряды и ряды старых томатов, моркови и фасоли. Узкий простенок был заполнен банками со скоропортящимися запасами – каждая была закрыта бумажкой и плотно завязана вокруг горлышка. Мери Джейн разглядела крекеры и поняла, что это единственная еда, которую она здесь найдет. Взяв одну из банок, Мери Джейн развязала веревочку и вернулась на кухню, к столу.

Она налила себе еще одну чашку кофе, открыла пачку крекеров, но едва попыталась откусить кусочек, как тут же с отвращением выплюнула его. Мери Джейн решила попробовать еще одну непочатую коробку и почти уже разорвала бумагу, когда заметила, что внутри что-то было. Не мышь. Она разорвала бумагу и чуть не задохнулась от удивления. На столик выкатился сверток. Мери Джейн некоторое время смотрела на него, а потом выкрикнула только одно слово:

– Деньги!

Бумажки были упакованы так плотно, что у Мери Джейн заняло некоторое время, чтобы рассортировать их и пересчитать. Шестьсот тридцать семь долларов. Волнение от неожиданного открытия заставило ее выпрямиться на стуле. Откуда это? На мгновение Мери Джейн пожалела, что бабушка не знала о деньгах. Потом она поняла: это бабушка положила их в коробку с крекерами.

«Бабушка, дорогая, что же ты собиралась делать с этими деньгами?»

Затем Мери Джейн стала кричать на старую сумасшедшую женщину за то, что та не истратила эти деньги, накопленные, очевидно, за всю ее жизнь.

Слезы катились из глаз, она отпивала теплый кофе и пыталась обдумать все. Как долго копила старуха эти деньги? Ведь у нее были ничтожнейшие доходы!

Раньше Мери Джейн никогда не задумывалась, на какие деньги жила ее бабушка. Она всегда воспринимала это как факт: они были нищими. Бабушка много раз повторяла ей, что Мери Джейн жила у нее из милости: «У меня едва хватает денег для себя». Но было ли это правдой? После того, как мать Мери Джейн убили, а отец стал инвалидом, бабушка, конечно же, получала на внучку какое-то социальное пособие. А разве давно уже умерший дедушка не работал на железной дороге? Мери Джейн никогда не приходило в голову, что ее бабушка могла получать дополнительные деньги, сдавая землю своей фермы в аренду соседям. Она была уверена, что денег им едва-едва хватало. Но так ли это было? И платила ли вообще ее бабушка какие-то налоги? Мери Джейн, как в полусне, бродила по дому и качала головой. Идея показалась ей сумасшедшей, но, тем не менее, она направилась в кладовку.

Мери Джейн разорвала еще одну упаковку крекеров.

«Ничего. Конечно. Глупая идея. Посмотри на это место. Твоя бабушка была нищей. Ну, а если деньги еще есть? Что еще есть в кладовке? В доме?»

Женщина с трепетом стала изучать содержимое всех банок и кувшинов. Одна из банок в последнем ряду показалась ей отличной от других. Мери Джейн вернулась в кухню, смыла с банки грязь и посмотрела. Потом поспешно открыла крышку и достала упакованную в целлофан пачку денег. Сердце учащенно забилось, руки дрожали… Мери Джейн считала деньги. Почти две тысячи долларов!

Она налила себе свежего кофе, с размаху села на стул. Более двух тысяч долларов! И наверняка деньги есть еще!

Теперь Мери Джейн могла твердо сказать: «Моя бабушка никогда не любила меня. Она взяла меня, когда умерла мать, а отец попал в инвалидный дом. Она была моей единственной родственницей, но она не любила меня. Я всегда чувствовала себя бременем на ее плечах». Мери Джейн вспомнила, как она просила у бабушки денег – это делают все дети – на кино, на конфеты, на игрушки, а бабушка всегда отказывала ей: «Нет, я не могу тебе этого позволить. Мне надо кормить два рта. Ты сидишь у меня на шее».

Поэтому в конце концов Мери Джейн перестала просить деньги и перестала чего-либо ждать. Она чувствовала, что сидит у всех на шее, как некий бессловесный груз. Когда же Мери Джейн потеряла школьную стипендию, потому что вынуждена была работать ночью, чтобы посещать школу медсестер, она без вопросов приняла слова бабушки: «Ничем не могу тебе помочь. Я едва могу прокормить себя».

Мери Джейн ударила кулаком по столу. Старуха лгала. Откуда иначе эти деньги? А что, если есть еще? Она встала и оглядела комнату: перед ней валялась куча старых пустых консервных банок. Мери Джейн пнула их ногой, и они с грохотом раскатились по полу.

– Черт бы тебя взял, бабушка! Как ты могла? Я была хорошей девочкой. Как же ты могла лишить меня моих денег? Как же ты могла не любить меня хотя бы немного?

Взгляд Мери Джейн упал на какое-то вздутие под обоями. Она поспешно взяла нож и разрезала бумагу в этом месте. Подобие тайника было затянуто прозрачной пластмассой, вроде той, что употребляют в фотоальбомах. Мери Джейн увидела облигации. Это были старые облигации. Она пересчитала их. Одиннадцать тысяч долларов. В старых облигациях.

И тогда Мери Джейн буквально разобрала дом по кусочкам. Это заняло у нее массу времени. Она осматривала картины, обивку мебели, половицы, остатки консервов. В холодильнике она нашла почти четыре тысячи долларов, замороженных в куске льда. В ванной комнате, в коробке из-под стирального порошка – очень старой коробке – лежало семьсот шестьдесят долларов.

Когда Мери Джейн крушила дом, она рыдала. Она рыдала, осматривая дюйм за дюймом грязного, отвратительного домишки, в котором была вынуждена расти.

За ночь Мери Джейн собрала кучу денег и старых облигаций общим достоинством шестьдесят семь тысяч долларов. К утру она поднялась в свою комнату. Шла медленно, вымотанная поисками, злостью, слезами. Проходя мимо термостата, стоявшего у подножия лестницы, она взглянула на градусник. Шестьдесят пять градусов, это самое большее, что ставила бабушка. Мери Джейн резко повернула ручку до семидесяти пяти градусов. Она поднималась наверх с охапкой денег и твердо знала, что сегодня ночью будет спать в тепле.

16

За 25 лет жизни в Голливуде я, Лаура Ричи, убедилась в одном: существуют лица, которые любит камера, которые оживают, проецируются и расцветают при обращенном к ним внимании. И дело не просто во внешности, хотя фотогеничность помогает. Нет, здесь требуется более редкое качество: у Софи Лорен оно было, у Джины Лоллобриджиды – нет. У Гарри Купера – да, у Грегори Пека – нет. У Берта Рейнолдса – было, у Тома Селлека – не было. Этому нельзя научиться или научить. Оно так же естественно, как то, что вы дышите. Люди хотят наблюдать за вами, это присущая вам способность приковывать внимание людей к персонажу, который вы играете. Как? Каким образом? Почему? Никто не знает. И это не просто манера исполнения. Некоторые великие актеры не обладали такой способностью. Когда-то, в 30-е годы, «Шенкс», «Гудвинс» и «Уорнерс» называли ее «свойство звезды». И это наиболее точное определение. Поверь мне, дорогой читатель, оно так же редко встречается и не менее высоко ценится, чем черный алмаз.

Лайла подкатила на своем «мустанге» с откидным верхом к стоянке автомобилей позади низкого серого строения в Западном Голливуде. Выскочив из машины и перебросив сумочку через плечо, она с развевающимися на ветру рыжими волосами быстро подошла к боковому подъезду и взбежала по лестнице. По доносившимся сверху голосам она поняла, что дверь в класс все еще открыта. «Вовремя», – подумала девушка, она терпеть не могла опаздывать на занятия по актерскому мастерству. Джордж Гец находил какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы публично распинать опоздавших, разглагольствуя на тему их ответственности перед «компанией», как он называл их маленькую группу «претендентов». Правда, ему ни разу не удалось смутить Лайлу. Напротив, Джордж обычно так лебезил перед дочерью Терезы О'Доннел, что Лайлу от этого тошнило. Девушка оглядела похожую на пещеру комнату без окон, с серым ковровым покрытием от стены до стены. С одной стороны стояло несколько рядов обитых серым откидных стульев. Рядом валялась куча мягких диванных подушек. Одна из стен была полностью зеркальной. Лайла прошла мимо группы юных девушек, которые поздоровались с ней. Как и Вестлэйк! Она по-прежнему оставалась популярной девчонкой, поскольку ей было на это наплевать. Лайла даже не взглянула в сторону приветствовавших ее, но, открывая дверь в туалетную комнату, сказала общее «хелло». Там она достала щетку и провела по своим рыжим волосам, распутывая прядки, сбитые ветром, во время поездки в открытой машине, в машине Кена. Тетушка Робби уговорил Кена одолжить ей автомобиль. Лайле в принципе не нравились «форды», а цвет ее волос не гармонировал с темно-бордовым цветом машины, но, как говорится, нищим выбирать не приходится.

Дверь у нее за спиной распахнулась, и Лайла увидела в зеркало, как в туалетную комнату вбежала девушка-блондинка. «По-моему, ее зовут Бенди», – подумала Лайла и снова занялась волосами. Она была настроена дружески: все здесь были по доброму расположены к девушке, потому что хоть раз да видели ее и мать, и Кенди, и Скинни. Они делали вид, что знакомы с ней и что, может быть, знаменитая Тереза О'Доннел замолвит за них словечко. Да, таким же образом, как она помогла себе самой! Или своей собственной дочери!

– Привет, Лайла, – воскликнула Бенди, бросая сумочку на столик перед зеркалом и роясь в ней. – Знаешь что, – продолжила она не дожидаясь ответа Лайлы, – Мне дали рекламный ролик. Национальную рекламу! – Бенди наконец отыскала золотистую помаду и теперь красила губы.

– Прямо не верится. Было шестнадцать претенденток, а получила роль я.

– Поздравляю, – сказала Лайла. Несмотря на то, что у нее были трудности с деньгами, она никогда не делала рекламу. Зато для многих ее соучениц получить роль в рекламе было настоящим событием. Доход от национальной рекламы был для многих существенной поддержкой: он облегчал финансовые проблемы с расчетами за учебу в актерском классе, в ораторском классе, на уроках пения и танцев. Не говоря уже об одежде, машинах, персональном шофере, персональных тренерах, услугах гримерш и костюмерш, а также о корректирующем прикосновении скальпеля хирурга. Но Бенди, как и многие другие, действительно считала участие в рекламных роликах актерской работой. Для большинства это означало редкий шанс реально предстать перед зрителями. Лайла пожала плечами. Уж она-то никогда не стала бы рекламировать по телевидению мастику для полов или душ. Лайла вспомнила случай, когда ее маму попросили запустить в продажу какую-то дрянь – вроде моющих средств. Тереза тогда здорово взбеленилась. «Звезды не стирают и не снимаются в рекламных роликах», – орала она на Ару Сагарьяна, своего агента. Лайла слышала множество определений, которые мать давала звездам. Хозяйка была хитрой стервой, пьяницей, настоящей занозой в заднице и полной сумасшедшей, но она действительно была звездой. А к этому-то и стремилась Лайла – быть звездой, то есть не иметь при себе наличных; всегда ездить на лимузине; никогда не открывать дверь самой; не курить на публике; никогда не отказываться дать автограф; помнить всех по именам; никогда не носить на публике туалета больше одного раза; обращаться к своим директорам «мистер»; убеждать остальных называть ее «мисс»; не фамильярничать с технической обслугой; никогда собственноручно не делать никаких заказов; пожимать руки с приветствиями вместо поцелуев; звать своих продюсеров по именам; иметь секретаря; присутствовать на мероприятиях с участием других звезд; знать, как отказать мужчине, не обижая его; поздно приезжать и рано уезжать; сидеть на лучших местах на приеме и ждать, когда к ней подойдут; не обслуживать себя саму в буфете; знать, что должно быть в контракте; и никогда не сходить со сцены. Цель Лайлы была стать еще большей звездой, чем ее мать. А значит, никаких чертовых рекламных роликов. Она повернулась к Бенди и спросила с вежливым интересом:

– Что за товар?

– Первосортная туалетная бумага, – с триумфом сказала Бенди. «Минуй меня, Господи», – подумала Лайла, а вслух произнесла:

– Поздравляю, – и убрала расческу в сумочку.

– Я сразу же позвонила мистеру Гецу. Он так гордится мной. Великолепно! Их учитель актерского мастерства гордится, что его студентка продает подтирку для задницы. Лайла вздохнула. Робби клялся, что у Геца есть связи, а Лайле все равно надо было где-то начинать.

Девушка вернулась в открытый класс и плюхнулась на пуфик. Она посмотрела на остальных студентов и в который раз поразилась количеству присутствовавших здесь красивых мужчин и женщин. Это было лос-анджелесское «клише». Целое нашествие отлично выглядевших манекенов. Здесь, в одной комнате, собрались самые красивые юноши из Деббинс, штат Южная Дакота; Лейк Виниша, штат Висконсин; Портланд Бей, штат Орегон; Чарлстон, штат Западная Вирджиния; Кудахи, штат Айова; Вудбриджа, штат Массачусетс; Шревепорта, штат Луизиана; а также наиболее прекрасные девушки из Шедли, штат Миссисиппи; Гучланда, штат Вирджиния; Бэрр, штат Вермонт; Стендиша, штат Род-Айленд; Блек Спрингс, штат Огайо; Инид, штат Оклахома. Внешность делала их особенными, служила пропуском в новую жизнь, к которой им так хотелось приобщиться, но здесь, в Голливуде, даже самым красивым гарантировалась лишь работа официанта, парковщика машин, в общем, всякая ерунда. Лайла покачала головой.

Дверь открылась, и в комнату вошел чрезвычайно полный мужчина лет пятидесяти, с длинными седыми волосами, собранными сзади в конский хвостик. Раздалось несколько отдельных хлопков, в основном от новичков, потом наступила тишина. Джордж Гец тяжело рухнул на пуф, принесенный ему одним из студентов. Вокруг него образовался полукруг, и только Лайла не сдвинулась с места. Пока Джордж сидел, скрестив ноги, и листал какие-то заметки, Лайла изучала его. Брюшко преподавателя лежало у него на коленях; тоненькие белокожие ножки напоминали спички, торчащие из шорт «хаки», ступни прятались в черных кожаных сандалиях. На нем была белая вылинявшая футболка с надписью «Спасите китов», причем она здорово деформировалась на его внушительном брюхе. Линзы очков-«велосипедов» были весьма толстыми, поэтому казалось, что его маленькие глазки постоянно смотрят на мир с удивлением. Что ж, в конце концов Джорджа Геца ей посоветовал тетушка Робби, а мнение Робби об учителях актерского мастерства было хорошо известно. Главное, можешь ты играть или нет. Если нет, никто не сможет тебя научить; если же «да», все, что требовалось, это чтобы кто-нибудь показал тебе пару приемов, дабы развить талант. Впрочем, Джордж, казалось, был менее других способен на это. К тому же он все еще находился под пятой у нескольких высокопоставленных продюсеров и директоров.

Сейчас Джордж поднял голову, призывая класс к порядку, и скользнул глазами по лицам собравшихся. Лайла напряглась. Все здесь собрались, чтобы учиться у этого человека, но они знали, что заплатить за это придется высокую цену. Джордж редко хвалил чьи-нибудь успехи и получал удовольствие от унижения молодых в их попытках показать свое мастерство.

– Так, все сели на пол… Избавьтесь от этих пуфиков… Так, чтобы вокруг вас было большое свободное пространство… Это будет групповое усилие. Сосредоточьтесь, закройте глаза, делайте дыхательные упражнения.

Лайла считала все это дешевым дерьмом.

– Теперь сядьте, глаз не открывайте. Подтяните колени к груди, обхватите их руками. Дышите. Дышите. Теперь, внимание. Я хочу, чтобы вы убедили меня в том, что вы – тающее на солнце ванильное мороженое. Я хочу, чтобы вы стали этим тающим ванильным мороженым. Забудьте о времени. Я скажу вам, когда остановиться. Начинайте.

Лайла задержала дыхание. Чистая чушь собачья! Девушка считала, что хорошая игра приходит от способности воображать и потом представлять суть характера, но мороженое? Во всяком случае, Лайла не собиралась быть актрисой. Она собиралась стать звездой. Голос Джорджа нарушил тишину.

– Кори, продолжай упражняться, но не открывай глаза. Класс, откройте глаза и посмотрите на Кори.

Лайла взглянула и вздохнула. Она поняла, что сейчас произойдет, и с негодованием ожидала насмешливого замечания, потрафляющего эгоизму Джорджа.

– Что вы видите, класс? Продолжай, Кори. Вы видите тающее на солнце ванильное мороженое? НЕТ! – неожиданно заорал Джордж. Класс подпрыгнул. – Он похож на кучку картофельного пюре. А картофельное пюре, как известно, не тает, а, Кори?

Кори открыл глаза и извиняющейся улыбкой попытался оправдаться перед Джорджем; потом он покраснел, заметив, что весь класс смотрит на него.

– Юноши и девушки, вот вам пример того, как не надо делать. – Джордж посмотрел по сторонам. Все, кроме Лайлы, отвели взгляд.

– А, Лайла, выйди-ка сюда. Я хочу, чтобы ты продемонстрировала, как следует это делать. Наблюдайте за ней, – сказал Джордж и отступил назад.

Лайла уже привыкла к тому, что Джордж выделял ее таким образом. Но что значила вся эта ерунда с мороженым? Инстинктивно Лайла знала, как стать центром внимания. Она перестала осознанно думать о чем-либо и легко подпала под настроение. Теперь, как учил Джордж, она расслабилась, сначала мышцы шеи, потом плеч, затем рук. Все не сводили с нее глаз. И она могла удерживать их в таком напряжении усилием воли. Текло время; потом до нее донесся голос Джорджа, прозвучавший в тишине.

– Вот ванильное мороженое, которое тает на солнце, – сказал он, обращаясь к классу, потом снова обратился к девушке: – Лайла, ты уже поработала над монологом Порции?

– Конечно, Джордж.

Это было их задание на прошлой неделе.

– Тогда продемонстрируй его нам, Лайла. Сегодня мне необходимо настоящее действие.

Джордж прислонился спиной к стене и прикрыл глаза. Студенты устраивались поудобнее на своих местах, словно изменение позы заставит утихнуть муки зависти. Лайла поднялась, мысленно произнесла несколько первых фраз, затем что-то внутри нее включилось, и она стала подобно притягивающему к себе магниту. К сожалению, девушка многого не понимала в монологе, но Робби натаскал ее, и все это осело в голове. Лайла играла эту сцену для Кена, и тому она очень понравилась. Теперь, безо всяких колебаний, Лайла превратилась в героиню пьесы Шекспира, и странные слова и их мелодичность текли из ее уст бурным потоком. У нее была хорошая мимика и отличная память. Девушка точно запомнила, в каких местах Робби понижал голос и затаивал дыхание. На мгновение Лайла заметила выражение лиц у студентов. Они беззвучно повторяли за ней строчки, глаза их при этом горели завистью и обожанием. В эту секунду Лайла любила их всех, всех этих отчаявшихся, грустных, симпатичных и потерянных маленьких людишек, и изливала свою любовь в каждом слове или жесте. Ей хотелось дать им часть себя самой, дать им то, чего у них не было, не могло быть, никогда не будет, поэтому она мысленно потянулась к ним и впустила их в свое сердце. Она произносила слова не для целой группы, а для каждого в отдельности. Хорошо, когда тобой восхищаются, но только пусть это будет во время ее игры на сцене.

Когда последние слова были произнесены, в классе воцарилась тишина. Затем, когда Лайла вышла из роли, все они разразились криками и бурными аплодисментами. Лайла скупо улыбнулась, низко поклонилась и вернулась на свое место, избегая встречаться глазами с одноклассниками. Приятное ощущение прошло. Девушка чувствовала себя почти опустошенной, нет, скорее мертвой. Сидевшая рядом с ней Бенди протянула руку и, поздравляя, потрепала Лайлу по плечу. Лайла отдернула руку и прикоснулась к горлу, стараясь сдержать подкативший ком отвращения. От презрения руки покрылись мурашками. Джордж похвалил ее:

– Учится в моей группе всего четыре месяца, а посмотрите, как себя держит. Вы все должны брать с нее пример. Это – метод Геца.

После этого он перешел к другой теме и что-то монотонно забубнил. Лайла искоса бросила взгляд на восторженно внимавших Джорджу студентов. «Неужели они думают, что могут научиться тому, что есть у меня?» Девушка чуть не рассмеялась. Все они были красивыми, но Лайла знала, что она все-таки лучшая в группе. Она также знала, что одна только внешность не сделает ее звездой. Даже родственные отношения с Терезой, если бы ей удалось каким-то образом использовать их, здесь не помогут. Ни Робби, ни бедный Джордж тоже не помогут ей в этом. Не принесет ей пользы и многомесячное просиживание в классе. Полгруппы надеялось, что в один прекрасный день в дверь войдет Сай Ортис и сделает из них открытие. Что ж, Лайла должна огорчить их: он не придет. Поэтому единственное, что ей необходимо делать, это работать над той же мечтой, что и эти недоумки. Как сделать так, чтобы это произошло?!

17

Мери Джейн уехала от бабушки на следующий же день и остановилась у мистера Слейтера, работавшего адвокатом в Элмайре, чтобы обсудить продажу дома и обстановки. Согласно завещанию бабушки ей достался дом, но доверенность находилась у отца, чье пьянство свело в могилу мать Мери Джейн и превратило его самого в бесчувственное животное. Мери Джейн попросила Слейтера утвердить завещание и как можно скорее продать все имущество. Потом она пересекла границу Массачусетса и оформила облигации на предъявителя, и только после этого отправилась в долгую поездку обратно в Нью-Йорк. Как могли шестьдесят семь с лишком тысяч долларов (незаявленных и не облагаемых налогом) изменить к лучшему ее жизнь? Чего она хотела? Денег было недостаточно, чтобы купить дом в «Хэмптонс» или хотя бы кооператив в Нью-Йорке. Не могла Мери Джейн купить себе на них и дело, да в общем-то и не хотела. Она могла пока жить на эти деньги, но что будет потом, когда они кончатся? Назад в Элмайр, «шивас» и куча булавок в руках?

Мери Джейн полагала, что в жизни ей хотелось только две вещи: Сэма и карьеру актрисы. Ну что ж, деньги не вернут Сэма и не купят ей театра. Она продолжала катить по шоссе, радио наигрывало какую-то дурацкую музыку семидесятых годов. Мери Джейн остановилась у отвратительной придорожной забегаловки выпить кофе, села за столик и решила еще немного поразмышлять. И вдруг ей в голову пришла мысль. Именно то, чего она по-настоящему хотела и в чем нуждалась.

Ей нужно стать красивой! И почему она не подумала об этом раньше? У Мери Джейн был талант, необходимый, чтобы стать актрисой, и пробы в «Джек, Джилл и компромисс» подтвердили это, и у нее была любовь, чтобы пользоваться успехом у мужчины. В конце концов, несмотря на ее внешность, Сэм желал ее. Это была лишь внешняя сторона Мери Джейн, бренная оболочка, которая мешала, ограничивала, разрушала ее. Она пыталась избавиться от нее, но с ней ушло бы и все остальное: ее талант, ее способность дружить, любить.

Пока Мери Джейн сидела за оранжевым столиком, а мимо продолжали проноситься машины, она почувствовала, как дрожат ее пальцы, сжимающие чашку с кофе. Почему бы ей не использовать шестьдесят семь тысяч долларов, лежавших в сумочке рядом с ней, на покупку нового лица и тела? Стать новым человеком, хотя бы внешне? На всем протяжении истории мужчины покупали с помощью денег женскую красоту. Какая-нибудь Телл Гуин могла выйти на улицу и торговать своими прелестями. Теперь же впервые женщина может позволить купить себе красоту, и сделать это ради самой себя. У нее, Мери Джейн Морган, были деньги, чтобы купить новое лицо и, возможно, даже гибкое, великолепное тело. Она знала, что такая технология существует. Это было возможно! Мери Джейн почувствовала, как дрожь пальцев перешла на руки и охватывала все тело. Она попыталась глубоко дышать, надеясь, что никто не обратит на нее внимания, но, сидевшая за соседним столиком толстая, взвинченная мамаша с тремя капризничающими детьми и пожилой мужчина, расположившийся через проход от Мери Джейн, уже поглядывали на нее. Она оттолкнула чашку и на мгновение закрыла глаза. Неужели это возможно? Хватит ли ей смелости сделать это?

Мери Джейн плохо помнила возвращение в Нью-Йорк. Она выключила радио, выжала до отказа педаль газа и оставалась в каком-то странном состоянии, сродни страху и восторгу. Все эти годы Мери Джейн не работала по специальности – сиделкой. Поэтому, когда она вернулась назад в Нью-Йорк с шестьюдесятью семью тысячами долларов наличными, завернутыми в целлофан, уложенными в коробочку из-под духов «Шанель № 13» и надежно спрятанными в недрах ее чемодана, она начала свои поиски. Конечно, Мери Джейн была знакома с доктором Уолденом из «Докторс Хоспитал», а также с Джоном Армстронгом из «Коламбиа Пресбитериан». Они были в том числе и хирургами-косметологами, услугами которых пользовался бомонд для тонкого, но исключительно необходимого вмешательства. Эти врачи пользовались великолепной репутацией, однако Мери Джейн требовалось нечто большее. Она никому не рассказывала о деньгах или о своем плане, если это можно было назвать планом. По правде говоря, она вообще не виделась ни с кем из своих друзей. Прежде всего Мери Джейн необходимо было завершить поиски. Она позвонила Нэнси Нортон, своей бывшей однокласснице, работавшей теперь медсестрой в ожоговом центре «Гора Синай». После тяжелых ожогов часто требовалась пластическая операция. Мери Джейн переговорила и с Бобби Уоткинсом, чернокожим актером, подрабатывавшим санитаром в «скорой помощи» и видевшим множество тяжелых последствий различных несчастных случаев. Она просиживала часами в библиотеке «Корнел Медикал Сентр», изучая «Ланцет», «Журнал Американской Медицинской Ассоциации» и специализированные бюллетени по пластической хирургии. Все фамилии она проверяла по справочнику «Кто есть кто».

Выбор пал на четверых: на Роберта Данкера из Майами, внедрившего десятки рацпредложений в своей области во время работы на Гаити и в Доминиканской Республике, где он экспериментировал на бедняках, которые не могли позволить себе подать на него в суд; на Уильяма Ридса, практиковавшего в Лос-Анджелесе и считавшегося лучшим хирургом по носам; на Джоне Коллинзе, типе с Парк-авеню; и на Брюстере Муре, главном пластическом хирурге в «Космополитан Хоспитал» в Нью-Йорке. Последний был военным доктором, работавшим с ветеранами Вьетнама, и занимал пост главного пластического хирурга клиники уже около десяти лет. Однако у него единственного не было обширной частной практики. Мура знали в медицинских кругах как «врача врачей» и поговаривали, что он исправлял ошибки, допущенные другими хирургами.

Мери Джейн лежала в постели, в своей постели, которая с уходом Сэма казалась теперь такой большой и такой пустой, и задумчиво смотрела в потолок. Миднайт вспрыгнул ей на живот, громко мурлыкая от удовольствия, и Мери Джейн машинально погладила его, продолжая раз за разом прокручивать в голове свой план. Неужели на самом деле возможно перестать быть обыкновенной прежней Мери Джейн, с ее талантом, спрятанным под грузной оболочкой, и возникнуть не просто более симпатичной или хорошенькой, а прекрасной? Возможно ли теперь, в тридцать четыре, со значительным опозданием присоединиться к сообществу женщин, заставляющих оглядываться на них, когда они идут по улице, которые, входя в комнату, вызывают замешательство или даже благоговейное безмолвие, чьи образы возникают в мечтах, романтических фантазиях, снах только из-за взгляда, улыбки, поворота головы? Что это будет за ощущение: перестать бороться со своими бесформенными щеками, большим носом, скошенным подбородком? Никогда больше не видеть гримас, когда она заходит на перекличку актерского состава, встречается с директором, знакомится с мужчиной. Как она будет смотреться в амплуа инженю, добычи для мужчин? Не невидимки, которой Мери Джейн так часто себя чувствовала, а женщины, которую раздевают взглядом, как Бетани и другие красотки? Неужели это возможно? Сколько потребуется искусства и науки, чтобы вылепить из бесформенной глины классический точеный профиль, поднять ее обвислые груди, сделать тоньше ее мощные бедра, убрать выпуклость живота – в общем, придать ей тот облик, который считают красивым мужчины? Сколько это будет стоить? Как долго продлится операция? Будет ли очень больно? Да и вообще, возможно ли?

Медицинское образование давало Мери Джейн начальные знания о названии и технологии процедур, которые ей потребуются. Но согласится ли хирург провести их? Ведь это должен быть не просто хирург, но художник, согласный работать месяцами, может, дольше, относящийся к ней со всей серьезностью, стремящийся провести изменение, реконструкцию, но не на человеке, пострадавшем от ожогов или болезни, а на физически здоровой, но мечтающей стать красивой женщине. Врачи должны думать, что Мери Джейн избалованная или даже чокнутая. Она знала, что первое к ней не относится, но не была абсолютно уверена насчет второго. Возможно, она и есть сумасшедшая. И все равно, Мери Джейн решилась. Что еще может изменить ей жизнь к лучшему? Денег, бабушкиных денег, было недостаточно, чтобы тем или иным образом устроить ее жизнь. Конечно, Мери Джейн могла завести кредитные карточки, поехать в путешествие, но что будет, когда она вернется назад, к реальной жизни. А жить прежней жизнью она уже не могла. Поскольку Мери Джейн жила в Нью-Йорке, она начала со встреч с Коллинзом и Муром. Дрожащими руками набирала она номер на стареньком дисковом телефоне, возможно, последнем на Манхеттене, и все же назначила эти встречи. Это было нелегко. Мери Джейн пришлось использовать имя знакомой администраторши из клиники, чтобы договориться на скорейший прием у Коллинза. Сначала Коллинз, потом Мур. А после она подумает еще.

Офис доктора Коллинза располагался в очень внушительном здании на Парк-авеню Шестьдесят четвертой улицы. Пол подъезда был выложен белыми и черными квадратными мраморными плитами, расположенными в шахматном порядке. Он блестел, словно только что вымытый, а золотые пуговицы на униформе швейцара сияли не меньше начищенной таблички с именем на дверях офиса. Оробевшая Мери Джейн вошла, стыдясь своего объемного длиннополого пальто и набитой черной сумки. Вид секретарши не придал ей уверенности. Женщина была худенькой, блондинкой, к тому же красивой, а волосы она заплетала сплошной «французской» косой, которую Мери Джейн ни разу не удавалось воспроизвести на своих волосах. Интересно, не потрудился ли над этой женщиной доктор Коллинз? Если нет, его можно было обвинить в ложной рекламе. Мери Джейн потратила почти полчаса, заполняя различные бланки. И опять у нее дрожали руки. Наконец секретарша проводила ее по длинному, покрытому толстым ковром коридору в кабинет Коллинза. Когда Мери Джейн вошла, доктор поднялся ей навстречу, и молниеносно окинул взглядом с головы до ног.

– Итак, мисс Морган, чем могу служить? Мери Джейн прочистила горло.

– Я – актриса.

– Правда? – Голос его поднялся на конце слова, как будто Коллинз сомневался в правдивости ее слов. Быстрым жестом Мери Джейн протянула ему документы.

– Вся трудность в том, что я не могу получить работу. Из-за своей внешности.

Боже, как тяжко! Мери Джейн посмотрела на доктора. Лицо его оставалось бесстрастным; глаза внимательны, но холодны. Мери Джейн не смогла продолжать.

– Вы думаете о пластической операции? – спросил он.

– Да.

– Сколько вам лет?

– Тридцать четыре. Почти тридцать пять.

– Что именно вы хотите?

– Все! Все, что нужно, – выпалила Мери Джейн.

– Не понимаю. Ринопластику? Или…

– Все, что нужно, чтобы сделать меня красивой! Коллинз с сожалением посмотрел на нее и вздохнул.

– Я – доктор, мисс Морган, а не волшебник.

Мери Джейн провела два дня в постели и едва не пропустила прием у доктора Мура. Однако в конце концов она решила, что может снести еще одно унижение, прежде чем покончить с собой. Сестра, работавшая с доктором Муром, мисс Хеннеси, была одной из тех воинственно настроенных дам, которых Мери Джейн во множестве повидала за эти годы. Приехала она из Квинса и была, без сомнения, настоящей сплетницей.

– Доктор не проводит пластические операции. О чем конкретно вы хотели бы поговорить? О курсе процедур? – спросила мисс Хеннеси по телефону.

– Я хочу видеть доктора, – решительно заявила Мери Джейн и заставила женщину замолчать, хотя голос у нее был при этом кислый.

Когда через два дня Мери Джейн появилась в офисе, кислое выражение переместилось на лицо мисс Хеннеси. Она молча проводила Мери Джейн в огромный, спартанского стиля кабинет. Брюстер Мур оказался маленьким, темноволосым человечком, не выше пяти футов шести дюймов. Кожа у него была бледная, но здоровая, с розовым отливом, подчеркнутым черными волосами и темно-карими глазами. На нем был темный костюм, белая рубашка и синий галстук. Мери Джейн никогда прежде не видела такого аккуратного человека: худощавый мужчина с начинающейся прямо ото лба лысиной и спокойными, выдержанными, профессиональными манерами. Она сидела перед доктором Муром, потупив глаза, сложив руки на коленях, чувствуя себя хуже, чем на приеме у доктора Коллинза, нервничая больше, чем на любом прослушивании. Боже, что же ей следует сказать? Как добиться симпатии и сострадания от хирурга? Если хирурги вообще испытывают подобные чувства!

– Чем могу помочь? – спросил Мур, и к своему величайшему изумлению и стыду, Мери Джейн разрыдалась. Она долго плакала, а доктор сидел молча и неподвижно, лишь пошевелившись, чтобы подвинуть к ней коробку с бумажными салфетками. Наконец после вздохов, высмаркиваний носа и вытирания глаз Мери Джейн посмотрела на него.

– Я – актриса!

Мур заинтересованно кивнул. Лицо его при этом не сморщилось в гримасу, но и ничего не выражало.

– Я – очень хорошая актриса. – Мери Джейн достала из кармана пальто теперь уже помявшиеся рекомендации. – Вы должны мне поверить.

Мур просмотрел «рекомендательную характеристику» и вернул ей.

– Большинство моих пациентов – смелые люди, мисс Морган. Чтобы войти в эти двери, необходима смелость. Расскажите мне, пожалуйста, чего вы хотите.

Она так и сделала. Спокойно. Как могла профессионально. Закончила Мери Джейн выражением разочарования по поводу «Джека, Джилл и компромисса».

– Поэтому, как вы понимаете, мне нужна операция. Много операций. Ради своей работы. Но я не знаю, возможно ли это и сколько это будет стоить.

Мур уже в который раз внимательно посмотрел на нее. Наконец он заговорил:

– Я понимаю вашу проблему, мисс Морган.

Доктор поднялся и обошел вокруг стола. Он осторожно коснулся ее подбородка, приподнял ей голову вверх и повернул сначала налево, потом направо.

– Плоть не камень, мисс Морган. Она непредсказуема и подвижна. Она отвисает, покрывается шрамами. Ваше лицо лишено четких очертаний. Щеки неровные, а здесь, – Мур коснулся ее носа, – отсутствует решительность. Подбородок – слаб. Между вашим носом и верхней губой отсутствует расстояние, соответствующее канонам красоты. Конечно, подбородок и нос представляют наименьшую проблему, но хирург не может по-настоящему изменить овал лица или форму головы. А красота зависит от сочетания множества отдельных частей. – Он помолчал. – Безусловно, я могу произвести некоторые улучшения. Но не уверен, что могу пообещать сделать вас красавицей. И берегитесь хирургов, утверждающих обратное.

Мери Джейн вспомнила слова Коллинза, облизнула губы, глубоко вздохнула и сказала:

– Доктор, я не ищу волшебника, но мне не нужно небольших улучшений. Я не хочу миленький курносый носик. Я ищу художника. Я слышала о вас. Я видела ваши работы. Я думаю, вы можете сделать то, что мне нужно.

– Спасибо. Я также видел вашу работу. В «Джек, Джилл и компромисс» вы играли просто замечательно. Вы действительно великолепная актриса.

– Но могу ли я хорошо выглядеть?

– Знаете, в коммерческом понимании существуют очень узкие рамки для стандартов красоты, – ответил Брюстер, глядя на серый день за окном. – В этой стране существует эстетическая нетерпимость к этническому, несовершенному, необычному. Хотя, конечно, настоящая красота всегда необычна. Поэтому-то мы и преклоняемся перед ней.

Мур устало вздохнул, словно размышляя над очень старой проблемой, которую он неоднократно рассматривал, и повернулся к Мери Джейн.

– Я экспериментировал над трупами на протяжении всей своей жизни. Я рассек почти четыреста носов, пытаясь отыскать магическую формулу. Что делает нос красивым? Какая магическая пропорция, какое соотношение с остальными частями лица, какая линия, изгиб являются основными? Потом я воссоздал каждый заново, пытаясь достичь совершенства.

Достиг ли он его? Мери Джейн очень хотелось это узнать, но она слишком боялась! Боялась услышать отрицательный ответ. Он повернулся от окна.

– Я считаю, что общество больно. Оно создало ложное, почти невозможное представление о женской красоте, а потом стало склонять женщин к достижению искусственного идеала. Ни одной из них этого еще не удалось. В моем кабинете побывали красивейшие женщины мира, и они были испуганы, потому что не ощущали себя достаточно красивыми.

– Это едва ли можно назвать моей ситуацией, – сухо заметила Мери Джейн.

– Нет, конечно. Но большая часть пластических операций делается в угоду больному обществу. Женщины, ставшие неврастеничками из-за того, что считали, будто их грудь должна быть больше, а носы – меньше. Или женщины, у которых мужья придерживаются подобной точки зрения. Или те, кто хочет, чтобы их мужья так считали. Профессия медика годами служила интересам больного общества: мы изгоняем естественное, создавая искусственное.

– Тогда почему же вы продолжаете заниматься этим?

– Ну, это не основное мое занятие. В основном я занимаюсь реставрацией, восстановлением. Но в моей работе есть привлекательные моменты, я солгал бы, отрицая это. И конечно, очень, очень хорошие деньги. Я сам могу выбирать, что мне по душе. Да и сама пластическая хирургия – дело для избранных.

– Для некоторых людей, – безжизненным голосом произнесла Мери Джейн.

– Ну, для клиентов с подтяжкой кожи на лице, например. Семь тысяч долларов, и все будет сделано примерно за два часа. Этого хватит на операцию двум детям в моей клинике. Или на новую операцию в нашем маленьком гондурасском госпитале.

– Вы работаете в Гондурасе?

– Да. Очень много огнестрельных ран. Я отдаю предпочтение бедным, неразвитым странам. В Гондурасе нет никаких пластических подтяжек кожи на лице. Там долгая жизнь заслуживает уважения, а операции проводятся только в случае необходимости; никаких увеличений груди.

– И, наверное, никаких случаев рака силиконовых грудей? – спросила Мери Джейн.

Брюстер Мур покачал головой.

– Доу всегда был врагом народа. Первые по-настоящему настораживающие документы по имплантации силикона были опубликованы уже в 1979 году. Но, очевидно, женщины в Америке согласны рисковать, чем жить с маленькой грудью. А доктора предпочитают деньги честному исполнению своего долга. Смертельная погоня за красотой.

– Ладно, доктор, – сказала Мери Джейн, глядя прямо ему в глаза. – Теперь мы оба понимаем ситуацию. Итак. Что нужно, чтобы сделать меня красивой?

Мур вновь посмотрел в окно. – Понадобится большое хирургическое вмешательство, – начал он и снова посмотрел на Мери Джейн. – И на теле останутся шрамы. Шрамы, которые никогда не исчезнут и которые ничем не скрыть. Могут образоваться келоиды, тогда они сделают вас бесформенной. Я сам не провожу пластические операции, но могу порекомендовать хирургов. – Он помолчал. – И вы будете ощущать дискомфорт. Нет, постоянную боль. Настоящую боль. Непереносимую. Понадобится время. Время для многочисленных процедур, и заживление в промежутках. Нет никакой гарантии. Работа в таком масштабе всегда трудна. И дорогостоящая.

– Но вы можете это сделать? Это возможно? – Ее голос на мгновение сорвался. Мери Джейн помолчала, вздохнула и продолжила. – Все сказали, что вы единственный. Что вы творите чудеса. Вы можете сделать меня красивой?

Доктор взял в руки лежавшую на столе папку.

– Еще слишком рано что-либо говорить. Мне нужно видеть предварительный рентген и результаты полной работы. – Он осторожно прикоснулся к ее голове, повернул ее слева направо и справа налево. – Я не исключаю такой возможности.

Мери Джейн снова вздохнула и, собравшись с духом, спросила:

– Займет ли это более двух лет и будет ли стоить дороже шестидесяти семи тысяч долларов?

– Не уверен. Вполне возможно. При условии, что все это вообще можно сделать. А почему вы спрашиваете?

– Потому что у меня столько времени и денег в запасе, – сказала Мери Джейн и толкнула через стол к нему свою потрепанную сумочку. Мур посмотрел на нее. Потом снова на Мери Джейн. Впервые за весь их разговор он улыбнулся.

– Я рад, что у вас есть деньги, хотя это несколько преждевременно. Это далеко не пустячная операция, мисс Морган, да и клиника никогда не подпишется под этим. И она будет дорогостоящей. А вы будете нетрудоспособной в перерывах между процедурами. Вы определенно не сможете работать.

Мери Джейн рассмеялась.

– У меня уже сейчас нет работы. – Смех у нее получился горьким. – Но это не будет стоить дороже того, что у меня есть?

– Наверное. Я не знаю. Но со временем мы сможем решить этот вопрос. На данный момент мне необходима серия подробных рентгеновских снимков, а также записи вашего дантиста. И мне хотелось бы, чтобы вы обдумали всю серьезность вашей просьбы. Тогда мы вновь с вами встретимся.

– Да, да! Спасибо, спасибо, доктор!

– Не стоит благодарности, мисс Морган.

– Итак, вам необходим аванс? Я имею в виду чек или что-то в этом роде?

Мур посмотрел на нее через стол оценивающим взглядом.

– Дайте мне сорок фунтов, – сказал он, и на мгновение Мери Джейн решила, что он говорит об английских деньгах. Впервые за весь разговор женщина почувствовала, как у нее пылают щеки.

– Мы даже не поймем, над чем придется работать, пока вы не похудеете, – продолжал доктор Мур. – Потом придумаем что-нибудь получше.

Сорок фунтов! Мери Джейн знала, что всегда была грузной, толстой в талии и бедрах, но сорок фунтов! Да, она действительно распустилась. В этом проявилось горе от потерянной роли, от потери Сэма. Сорок фунтов! Если она их сбросит, то будет весить сто пятнадцать. Таким ее вес был еще в Школе в Скьюдерстауне. Боже, даже десять фунтов потерять очень нелегко, а уж сорок! И все же Мери Джейн сделает это, чего бы ей это ни стоило. Она перестанет есть, будет делать зарядку, даже бегать, если придется. Она покажет свою решимость. Она собирается изменить себя, свою жизнь. Мери Джейн кивнула и поднялась со стула.

– Сорок фунтов, мисс Морган. Тогда мы сможем увидеть, из чего же вы сделаны.

Мери Джейн снова кивнула и, спотыкаясь, вышла из кабинета.

18

– Куда мы едем? – спросил Дин, возбужденный обещанием Доуба кое-что им показать.

– Увидишь, парень. Еще несколько миль.

Шарлин удобно устроилась, облокотившись на спинку сиденья Дина.

– Ну, что ты и Опрах приготовили на сегодня, Доуб? – поинтересовалась она с улыбкой. Ей было грустно от того, что им с Дином придется завтра расстаться со своим спутником. Завтра они прибудут в Бекерсфилд. Доуб был настоящим джентльменом в течение всего путешествия, ни разу не просил ее лгать и вел себя по отношению к ней вполне пристойно. Но Шарлин знала, что Доуб ошибался, и наступит время, когда они с Дином уже прочно встанут на ноги. Она не знала, как именно им удастся осуществить это, но Господь должен им помочь. Разве не позволил он им добраться до Калифорнии? Конечно, они были грешниками. Они нарушили две заповеди, о которых Шарлин очень хорошо знала и теперь каждый вечер молила Иисуса о прощении. И еще она помнила последние слова мамы… Ей нужно было заботиться о Дине. Шарлин не знала, как будет управляться со всем без Доуба. Девушка чувствовала, что он тоже нарушил несколько заповедей. Ей вспомнилась притча о путнике, подвергшемся нападению воров и спасенном Добрым Самаритянином. Но что говорилось в Библии, когда Самаритянин и вор были одним и тем же лицом?

– Приготовил? – переспросил Доуб с преувеличенным удивлением. – Почему, леди, вы решили, будто я что-то приготовил?

Он посмотрел на отражение Шарлин в зеркале заднего обзора.

– Шарлин, это нехорошо. Извинись перед Доубом. Он так много для нас сделал, – сказал Дин, обернувшись к сестре. – Опрах ведь ничего не задумал, правда, Доуб?

– Мне жаль, если я задела тебя, Доуб, – лукаво вздохнула Шарлин, прикоснулась к плечу Дина и улыбнулась.

Доуб снова стал следить за дорогой и наконец затормозил. – Мы на месте.

– Посмотрите на их машины! – воскликнул Дин. Поблескивающая на здании вывеска гласила: «Честный Эйб! Десять акров подержанных автомобилей».

Дин выскочил из машины следом за Доубом. Шарлин последовала за ними. Доуб помахал мужчине за раскрашенным окном и двинулся вдоль длинного ряда автомобилей. Разноцветные флажки хлопали над головами на теплом калифорнийском ветру. Доуб остановился перед машиной, на левой стороне ветрового стекла которой было написано: «1999 долларов».

– Похоже, пора покупать, – сказал Доуб. – Похоже на калифорнийскую модель.

Это был спортивный серебристый «датсун 2802».

Шарлин стояла рядом, пока Доуб с Дином разглядывали автомобиль. Дин обошел вокруг, постучал по крыше и пнул ногой каждую шину.

– Чудесно, Доуб, – сказал он. – Серебристый. Как твоя машина. Как лошадь одинокого Рейнджера.

– Конечно, она чудесна, – согласилась Шарлин. – Это зарубежная модель, да?

– А зачем тебе еще одна машина, Доуб? – спросил Дин. – Твоя еще очень хорошая. Тебе и Опраху ведь не нужен более просторный салон.

– Это не для меня. Я подумал, может, автомобиль понравится тебе.

– Мне? – вытаращил глаза Дин.

– Конечно. Почему бы нет? Мы с Опрахом хотели бы перед расставанием купить тебе и Шарлин какой-нибудь подарок. Ведь вы так мило поддержали компанию старику. – Доуб повернулся к Шарлин. – И в Калифорнии вам обязательно потребуется машина. Я слышал, они там арестовывают и высылают людей, которые не имеют собственных колес.

Перед тем как Шарлин смогла заговорить, перед тем как она смогла отказаться, они услышали сзади чей-то голос, обернулись и увидели невысокого, толстенького человечка с большим животом и в напоминавшей печную трубу шляпе. Он направлялся к ним.

– Если бы я не мог вам помочь, то очень бы вас обидел. О, это опять вы, мистер Самуэлс. А это ваш сынок, о котором вы мне рассказывали? – спросил Честный Эйб Доуба, отводя взгляд от Шарлин.

Девушка подошла к Доубу, тронула его за плечи и мягко произнесла:

– Ты уже так много сделал для нас, Дуоб. С тех пор, как встретились с тобой, мы живем, как богачи, и питаемся лучше, чем на деревенских похоронах. Ты настоящий джентльмен. Не нужно делать нам подарки. Ты уже достаточно одарил нас.

Доуб посмотрел на свои ботинки.

– Я был по-настоящему счастлив, Шарлин, – сказал он. – Это было прекрасное время для меня. Вы словно мои родные дети. И вы оказали мне огромную помощь. Вы заработали деньги.

– Шарлин, – вмешался Дин, – эта машина просто прелесть. Ты же знаешь, я все налажу, если что-нибудь в ней сломается.

Девушка услышала в его голосе мольбу.

– Но если я переступаю границу, так сказать, – продолжал Доуб, – и никаких чувств…

В глазах Шарлин показались слезы. Со времени смерти мамы, уже очень давно к ней никто так не относился, никто не заботился о ней. Спустя мгновение Шарлин произнесла:

– Спасибо тебе, Доуб. Мы очень благодарны. И когда-нибудь вернем тебе все сполна.

Доуб повернулся к Эйбу:

– Вот эту, – сказал он, взяв торговца за руку, отвел его в сторону и что-то прошептал на ухо.

Когда мужчины вернулись, Доуб протянул ключи Дину.

– Ну, сынок, заводи ее, – воскликнул он, открыл дверцу для Шарлин, забрался на крошечное заднее сиденье вместе с Опрахом и наклонился вперед. – Как она?

Дин включил зажигание, нажал на акселератор, затем слегка отпустил педаль.

– Отлично, Доуб. Великолепная машина.

– Теперь она ваша, дети. Это делает наше прощание намного более приятным.

Шарлин подумала, нужен ли какой-нибудь документ для полиции, когда покупаешь автомобиль. И еще она подумала, что шериф Лэмсона наверняка занес их имена в компьютеры, чтобы выследить их.

Когда Эйб с Дином отвели машину в сторону, Доуб сказал:

– Мне кажется, Шарлин, с тех самых пор, как я вас увидел, что вы в бегах. – Он поднял руку. – Я ничего не знаю и не хочу ничего знать. Но я знаю, что при этом испытываешь. Честное слово. Я зарегистрировал автомобиль на свое имя. Ну… на имя Доуба Самуэлса. Здесь все чисто. Считай это долгом. Когда-нибудь я попрошу возмещения. И не запачкай свой нос, ладно?

Шарлин сглотнула и молча кивнула. Затем она наклонилась и поцеловала Доуба в его загорелую щеку.

Вернувшись в мотель, Шарлин и Дин забросили свой чемодан на заднее сиденье «датсуна». Доуб стоял, засунув руки в задние карманы брюк, пока Дин возился с машиной, гордый, как енот, поймавший рыбу.

– Шарлин, могу я дать тебе один маленький совет? – очень тихо спросил Доуб.

– Конечно. Ты умный человек. И хороший.

– Ну, а ты не просто симпатичная, Шарлин. Ты прекрасна. А жизнь для красивой девушки может оказаться либо очень легкой, либо очень трудной. Тебе уже не удастся сделать ее очень легкой. Смотри, не сделай ее очень трудной. – Доуб заглянул ей в глаза. – Если ты когда-нибудь должна будешь сказать кому-то «да», убедись сначала, что не совершаешь ошибку.

Шарлин кивнула, не вполне уверенная, что поняла, о чем говорит Доуб. Она решила, что, так же как некоторые места из Библии, смысл сказанного станет ей ясен позже. Девушка встала на цыпочки, снова поцеловала Доуба и крепко обняла его.

– Спасибо тебе за все, Доуб. Подошел Дин и тоже обнял Доуба.

– Мне будет не хватать тебя. Кроме Шарлин, мне теперь будет не с кем поболтать о лицензионных табличках. Спасибо за машину, Доуб. И за жратву. И за постель. – Дин покраснел, опустился на колени перед Опрахом и обнял собаку. – Позаботься о нем, слышишь? – сказал он псу, и тот лизнул мальчика в лицо.

Затем Доуб позвал Опраха, и пес впрыгнул в машину. Дин захлопнул дверцу, а Доуб развернул свой серебристый «понтиак» и выехал со стоянки мотеля. Шарлин послала ему вслед воздушный поцелуй.

Дин шмыгнул носом.

– Доуб так по-доброму отнесся к нам, Шарлин, – сказал он. – Я хотел попросить у него немного бензина для запасного бака, но раз он не предложил, то посчитал, что это будет бестактно. Правильно, Шарлин?

– Правильно, дорогой, – ответила девушка положила руку на плечо брата.

19

Мери Джейн сидела на столе у окна и глядела на улицу. С тех нор, как она два дня назад встретила доктора Мура, ей едва удалось заснуть хотя бы на пять часов. Она подключила к телефону автоответчик и проводила время, шагая или лежа на старой двухспальной кровати, старательно рассматривая потрескавшуюся штукатурку на потолке.

Как, спрашивала себя Мери Джейн, она могла сделать это? Она знала, что сделает это или умрет во время попытки. Но как выжить после такой трансформации?! И не только физически. Обыкновенная, практически невзрачная в течение всей своей жизни, как она сможет сыграть роль прекрасной женщины? Ведь без действия, как ей было известно, ни одна роль не имеет успеха. Как много видела Мери Джейн симпатичных девушек, неуверенных в своей красоте и не умевших убедить в ней других? И как много ей попадалось совершенно обыкновенных женщин, способных создать вокруг себя ореол очарования? Тут одних правильных имиджа, одежды, макияжа и манер недостаточно. Необходимо иметь характер прекрасной женщины. Как же Мери Джейн, с точки зрения женского обаяния представляющей собой абсолютный нуль, удастся роль красавицы? Не будет ли она выглядеть нелепой? Не провалится ли? Мери Джейн снова встала и прошлась по маленькой комнате. Сколько дурных предчувствий возникает у старой толстой гусеницы, когда она начинает заматываться в кокон? Известен ли ей генетический сценарий роли бабочки, или это происходит спонтанно? Мери Джейн такого сценария не имела. А поскольку она никогда не имела успеха в импровизации, теперь ей придется написать сценарий самой.

Мери Джейн подошла к столу и посмотрела на скрепленный проволочной спиралью блокнот. На первой странице она написала четыре заголовка: «Финансовый план», «Социальный План», «План карьеры» и «Физический план». Прежде всего Мери Джейн определила, что не должна покидать свою квартиру, пока не рассмотрит все категории проблем и не придет к четким решениям. Ей всегда хорошо удавались наблюдения и имитация – азы актерской профессии. И теперь Мери Джейн использовала свою способность создавать осязаемые образы, чтобы найти свой путь к новой роли. Но как стать обновленной, благополучной, красивой дамой, когда твой возраст попадает в категорию среднего?

Мери Джейн знала одно: она не может пройти процесс преобразования на глазах своих друзей или врагов. Если весь мир был готов стать для нее сценой, она не могла подвергать опасности свою новую роль, позволив посторонним заглядывать в костюмерную. Молли, например, сказала бы, что она красива и так. Окажись рядом Бетани, она, несомненно, отнеслась бы ко всему с пониманием и оказала бы поддержку. От этих мыслей по коже Мери Джейн побежали мурашки. Отец Дамиан предложил бы ей в качестве помощи молитву или какое-нибудь лекарство, выводящее его обычно из депрессии. Чак Дэрроу посоветовал бы примитивную терапию. Нейл, если бы он простил ее и если бы она могла оказаться рядом с ним, лишь с мудрым видом кашлянул бы и поднял ее на смех. Но Мери Джейн знала, что любовь друзей и примитивные крики мира не изменят ее внешности и не дадут ей того, чего она хотела. Если она не предпримет этот решительный шаг и не добьется успеха, ей никогда не занять ведущую роль. Ни Сэм, ни кто-нибудь другой никогда не полюбит ее такой, какая она есть. Друзья Мери Джейн ошибались, когда говорили ей обратное. Их забота и ложь были бесполезными. Та Мери Джейн, которую знали ее друзья, умерла в одиночестве в этом милом доме в северной части Нью-Йорка.

Она вскочила со стола и опять принялась ходить по комнате. Если бы в старом ковре уже не было дыр, они протерлись бы сейчас. Мери Джейн обхватила себя руками и продолжала ходить из угла в угол. Она решила, что должна исчезнуть. Это не очень трудно: нужно просто уехать и не оставлять адреса. Нью-Йорк большой город. Кроме того, у нее нет семьи, которая начала бы розыски. Ссора с Нейлом будет отличным объяснением ее молчания. Кто знает, может, он никогда ей больше и не позвонит. Сэм, очевидно, не планирует назначить ей свидание. Значит, Мери Джейн нужен всего-навсего относительно правдоподобный предлог для отъезда. Она могла просто сказать Молли, Чаку и другим друзьям, что нашла работу, потом уехать и не вернуться. Возможно, позже, когда Мери Джейн выберется из своего кокона и убедится, что может летать, ей захочется позвонить им, все объяснить и увидеться снова. Но не сейчас. Если они осудят ее или начнут разубеждать, у Мери Джейн не хватит смелости продолжить задуманное. А если она ничего не изменит, то не захочет больше жить.

Господи, как мелодраматично звучит все это! Мери Джейн улыбнулась сама себе, но получилась мрачная ухмылка призрака. Она приблизилась к маленькому поцарапанному зеркальцу, висевшему над книжной полкой, посмотрела в собственные темные глаза, на свое бледное, бесформенное лицо и поежилась. Ей показалось, будто она смотрит на голову трупа.

Мери Джейн отвернулась, подошла к окну, открыла верхний ящик стола и стала искать там чековую книжку. Если уж решаться, то лучше рассмотреть все пути достижения цели. На порванной пластиковой обложке потускневшей позолотой было нанесено ее имя. За это Мери Джейн заплатила лишних четыре доллара. Ну, теперь у нее долго не будет лишних четырех долларов, и ей нужно новое имя. Мери Джейн бросила обложку в корзину для мусора, стала листать книжку дальше. У нее на счету оказалось сорок семь долларов. Еще у нее была банковская расчетная книжка со сбережениями. Мери Джейн открыла страницу с последним вкладом. Три тысячи пятьдесят четыре доллара. Не очень большое состояние.

Конечно, рассчитывать на деньги бабки не стоило. Она положила их на депозит в Боувери-Банк. Они понадобятся ей для операций, и Мери Джейн решила не трогать их для другого. Но поскольку она не собиралась работать в течение следующего года или около того (и, возможно, не сможет работать во время процесса восстановления), ей потребуется гораздо большая сумма, как ни экономь.

Начать Мери Джейн могла бы со свободной торговли. Конечно, раз она почти никогда не имела денег, ей можно украсить помещение атрибутами Армии Спасения и обшарпанной мебелью с улицы. Это большой прибыли не принесет, но вполне реально продать книги и пластинки. Затем стоило бы избавиться от стереопроигрывателя и телевизора. Это должно принести несколько сотен. И одежда тоже должна уйти.

На какое-то мгновение Мери Джейн вдруг ощутила острую боль. В течение многих лет она собирала шелковые платья, сумочки из крокодиловой кожи, юбки, в поисках шмотья без устали рыскала в магазинах, на распродажах, на аукционах и в дешевых лавках. Мери Джейн сама с любовью стирала их, гладила, обметывала швы, штопала дырки. Но собирала и носила она все это не для того, чтобы отвлечься от своего существования. Разве это не жалкая работа? Смотрите на мою одежду, но не смотрите на меня. Кое-что из гардероба Мери Джейн стоило хороших денег. Ладно, сейчас ей не нужна одежда! Она отдаст Молли кашемировый жакет, который та обожает, а остальное отнесет в Сохо знакомому торговцу. Это даст ей по крайней мере еще несколько тысяч.

И еще можно сдать квартиру. Несколько сотен человек из театральной среды легко согласятся. Мери Джейн даст им гарантию на два года, зато жильцы получат свободное и чистое помещение. Мери Джейн взяла ручку и под заголовком «Финансовый план» написала:

1. Свободная торговля.

2. Продать книги (пластинки), одежду торговцам.

3. Поместить объявление о сдаче в аренду.

Мери Джейн произвела быстрые вычисления. Вероятно, в сумме получится около одиннадцати тысяч долларов. Но ведь она еще немного должна. Мери продлила список:

4. Заплатить за квартиру.

5. Внести деньги в Союз медсестер.

У нее оставался еще один ценный вклад. Мери Джейн заглянула на дно ящика стола в поисках бюллетеня Меррилл Динч. У Мери Джейн там хранилось около восьми тысяч долларов, но если их обналичить, то придется платить налог. И тогда у нее не будет ни гроша на время ее уединения. Ах, ладно. На кой черт будут нужны восемь тысяч долларов, когда ей стукнет шестьдесят пять? Наверняка не удастся оплатить месячное пребывание в доме для престарелых. И кто захочет жить такой жизнью в уединении? Мери Джейн играла с высокими ставками, поэтому лучше закладываться на все или вообще спасовать. Она снова взяла ручку.

6. Сумма по бюллетеню.

7. Закрыть все банковские счета. Открыть новые. Поскольку кассиры хорошо знали ее, Мери Джейн не хотела давать им повода обсуждать изменившийся облик клиентки, синяки вокруг глаз или бинтовые повязки.

8. Установить бюджет на еду, такси и прочее.

9. Не выходить за рамки этого бюджета.

10. Ничего не покупать.

11. Найти отель с небольшой недельной платой.

Мери Джейн обдумала написанное. Квартира в наем где-нибудь в районе Колумбии обошлась бы еще дешевле, и там уж точно нельзя было встретить никого из друзей, но Мери Джейн не хотела связываться с хозяевами домов с их бесконечными вопросами и любопытством. Окружение людей было необходимо ей, как медицинская помощь. Однокомнатный номер в отеле подходил как нельзя лучше. Случайные постояльцы ее не заметят, а дежурные не задают вопросов, пока им платят за проживание. Можно подыскать что-нибудь в Бруклине, и до дорогого отеля будет всего несколько шагов. Если все-таки придется немного поработать, она попытается найти что-нибудь связанное с ночной деятельностью и будет всегда ходить через мост.

Под заголовком «Физический план» Мери Джейн написала:

1. Сбросить вес.

2. Тренировка.

Она перестала писать и улыбнулась. Да. Легче сказать, чем сделать. Но Мери Джейн поселится в номере без кухни. И не будет соблазна стряпать целые кастрюли. И никаких вылазок в бары. Отныне следование инструкциям доктора Мура – ее единственная работа. После разрыва всех отношений она должна сфокусировать свою волю на самой себе. Мери Джейн всегда имела лишние пятнадцать фунтов и всю жизнь боролась с ними, теряла их и набирала снова. У нее был десятый размер, а требовался восьмой. Потом около года назад фунты вдруг стали стремительно нарастать. Сорок фунтов. Сколько же времени уйдет на избавление от них? На запасных листочках блокнота Мери Джейн делала математические вычисления, которым научилась в школе медсестер. В одном фунте заключалось около тридцати пяти сотен калорий. Если терять по два фунта в неделю, принимая на семь тысяч калорий меньше, чем она тратит, пройдет двадцать недель до того, как она опять встретится с доктором Муром. Но если сбрасывать чуть побольше калорий, появится постоянное чувство голода, возможно, даже слабость.

Она должна сбросить лишний вес движением. Но Мери Джейн ненавидела залы для физических упражнений, теперь еще и не могла себе позволить посещение клубов здоровья. Чтобы сбросить вес, нужно просто побольше ходить. Прогулки пешком – это аэробика. Мери Джейн любила их, и они ничего не стоили. Вдобавок, если много ходить, можно беззаботно есть эклеры. Она вычеркнула второй пункт «Тренировка» из своего списка и заменила его.

2. Прогулки минимум по 10 миль в день.

Двадцать кварталов в миле. Значит, двести кварталов. Это почти от моста Джорджа Вашингтона до Гринвич Виллидж. Ну, она могла бы привыкнуть к этому. И еще можно каждый день менять маршрут. Определенно, за четыре месяца вес удастся сбросить. Как медсестра, Мери Джейн знала, что более быстрые темпы были бы опасны. Она также знала, что должна составлять свои планы предельно точно и конкретно. Ведь можно было просто записать: «Стать знаменитой великой актрисой и завоевать любовь красивого мужчины» – и на этом успокоиться. Мери Джейн опять взяла ручку и добавила к списку:

3. Планировать еду на каждый день.

4. Записывать все, что съедено.

5. Не держать еду дома.

Над заголовком «План карьеры» она задумалась, но потом записала то, что придумала раньше.

1. Подвести новый итог.

2. Написать в театры Вест-Коаст.

3. После операции сделать новые фотографии.

4. Выбрать новое имя.

Если Мери Джейн изменит имя и получит новое удостоверение личности, ей придется потерять свои акции. Она так много работала, чтобы получить их, и акции, казалось, каким-то образом утверждали ее в жизни. Отказаться от них было сейчас, пожалуй, самым тяжелым. Мери Джейн пожала плечами. Обладание акциями не сделало ее той, кем она хотела быть. Подводить ложный итог было ни к чему. Она знала множество покойных театральных деятелей, могла обронить вскользь упоминания о нескольких именах, чтобы заставить любого поверить, что ей давали роль Элизы Дулиттл в новой постановке «Пигмалиона» в театре в Оак-Злафф, штат Миссури. Или Эмили в «Нашем городке». Или Лауры в «Стеклянном зверинце». Конечно, у нее никогда не было ни одного шанса сыграть эти роли. «Вечно характерная актриса и никогда инженю», – злобно напомнила себе Мери Джейн. Но теперь все должно измениться!

Конечно, отныне она должна отказаться от своего триумфа в создании образа Джилл. И пора прекратить упоминать о своей любимой Олбани. Мери Джейн может использовать свой талант. Хорошей внешности должно оказаться достаточно, чтобы предпринять еще один штурм горы. Но теперь Мери Джейн необходимо здорово поработать над собственным обновлением. Она обязана научиться играть роль прекрасной, полной надежд, преуспевающей женщины. Да, она читала интервью с подобными дамами, смотрела фильмы с такими персонажами. Мери Джейн знала, как изучить эту роль. Это будет ее величайшее достижение, гораздо более сложное, чем создание на сцене образа толстой, неряшливой Джилл.

Мери Джейн оперлась о дубовую спинку стула и поднялась. На улице сгущались сумерки. Количество прохожих увеличилось. Люди приезжали с востока, выходили из станции и направлялись на запад по своим домам. Их ждали семьи? Их ждали горячий ужин и, возможно, даже несколько шуток после тяжелого рабочего дня? Мери Джейн на мгновение почувствовала, как жалость к себе начинает охватывать ее, словно влажная, холодная накидка. А что, если она не сможет избавиться от веса, который поймал ее в ловушку и держит крепче савана? Что, если доктор Мур не станет ею заниматься? Что, если у него ничего не получится? Мери Джейн сбросит вес, доктор Мур займется ею, а если нет, то это сделает какой-нибудь другой врач. «А что, если ты опять потерпишь поражение, и на этот раз не из-за своей внешности? В конце концов, кем ты себя считаешь? Сколько симпатичных девушек пытались добиться успеха и обивали пороги приемных в Сан-Диего? И много ли находилось работы для новых звезд? Кем ты себя считаешь?»

И вдруг в сгустившихся сумерках Мери Джейн услышала голос своей бабки: «Хочешь роль в серьезной пьесе? А кто ты такая? Слушательница драматической школы? Или ты считаешь себя Сарой Бернар? Кто ты? Кем ты себя возомнила?» Мери Джейн закрыла уши руками, но голос бабки звучал очень громко.

– Я не знаю, кто я или кем я стану. Но я не та, кем была, – в отчаянии выкрикнула она. – Я не та, кем была!

20

В лучах послеполуденного солнца длинные тени пересекли веранду, окружавшую бассейн тетушки Робби. Лайла лежала на животе на кушетке в открытом купальнике, чтобы принимать все тепло жаркого светила, хотя над ней был навес, способный защитить от взрыва водородной бомбы. Ее шелковистые рыжие волосы, покрытые толстым слоем крема, были обернуты полотенцем. Скоро Жозе должен был принести ей огромный ледяной бокал лимонада, приготовленного из натуральных лимонов и диетического сиропа. Он даже наверняка бросит туда листик настоящей мяты. Жизнь здесь, у Робби, хотя это и был тормоз во всех смыслах этого слова, представляла определенную выгоду. И тетушка Робби давал дельные советы. «Реши, чего ты хочешь, и хватай это со скорлупой», – деликатно выражался он. И Лайла скоро начнет сбор орехов. Она больше не сомневалась в том, чего хотела. Ей было необходимо кино, кино, более прекрасное, чем то, в котором работала ее мать. Ракета, чтобы запустить ее в глаза публики. Лайла услышала чьи-то приближающиеся мягкие шаги, слегка приоткрыла глаза и увидела тетушку Робби без роликовых коньков и в огромной соломенной шляпе. Было странно видеть его не плавно скользящим, а шагающим вразвалочку.

– Что такое, Робби? – спросила Лайла с лучшим образцом южного акцента, глядя на голую ногу, выглядывавшую из-под аквамаринового с розовым халата. – Что случилось с твоими коньками?

Тетушка Робби тяжело опустился рядом с ней на кушетку.

– Эта сука Жозе. Он спрятал их от меня, я уверен.

– Зачем? – удивилась Лайла. Она стала привыкать к их постоянным схваткам и даже иногда получала удовольствие, слушая, как два противника огрызаются друг на друга.

– Он ненавидит коньки. Говорит, что ему за меня стыдно. Ты можешь поверить? – Робби обтянул подол халата вокруг ног. – Я ему говорю: «Дорогой, если мне не стыдно, то почему стыдно тебе? Ведь это Голливуд».

Робби рассмеялся, воздев к небу свои дряблые руки, затем нахмурил брови, попытался придать лицу грозное выражение и громким театральным голосом выкрикнул:

– Если он не вернет мне их сегодня, клянусь, я позвоню в службу эмиграции. – Затем Робби откинулся назад, чтобы поля шляпы заслонили его глаза от солнца. – Могу я узнать, что ты делаешь на этой жаровне? – спросил он, оглядывая полуобнаженную фигуру Лайлы, намазанную маслом для загара. – Разве ты не знаешь о дырах в озоновом слое? Получишь рак кожи. Если свалишься со своей болезнью мне на голову, я тебя убью. Заруби себе на носу. И никакого траура. В черном я похож на говно.

– Мне нужен загар.

– Кажется, тебе нужен здравый смысл.

– Это Голливуд, – усмехнулась Лайла. – Вот чем здесь занимаются люди.

– Нет, дорогая, они занимаются гораздо большим. Они еще делают себе карьеру, – Робби повернулся к дому и рявкнул – Жозе!

Из-за двери кухни появился маленький смуглый человечек, вытер руки о фартук и направился в их сторону. Наконец он остановился, уперев руку в бок.

– Что пожелаете, мисс?

Робби проигнорировал обращение Жозе и приветливо произнес:

– Я люблю ледяные напитки. Принеси, пожалуйста, диетического лимонада. – Он хлопнул в ладоши. Жозе развернулся и заковылял к дому. – Теперь самое время еще поговорить о карьере. Тетушка Робби много думает о твоем будущем, Лайла. У меня есть парочка отличных идей.

Лайла слышала все это от него уже не один раз. Он хорошо соображал, но его идеи никуда не годились. Робби не имел никакого отношения к бизнесу, который не желал ничего слышать о вчерашних новостях. И еще меньше о новостях пятидесятых годов.

– Фильм? – в притворном волнении спросила Лайла. – Один из твоих друзей снимает фильм?

– Дай мне передышку, подружка. Ты добилась бы больших успехов на телевидении.

– Я не работаю на телевидении, – пробормотала Лайла и села. Верхняя часть купальника упала, обнажив ее красивую грудь. Робби определенно было на это наплевать. – Я хочу работать в кино. Телевидение слишком приближает тебя к публике. Там нет настоящих звезд. Только знаменитости.

– Господи, что за пара кувалд! – воскликнул тетушка Робби. – Немного побольше приличий, пожалуйста.

– Кто бы говорил! – огрызнулась Лайла, но отвернулась на секунду, скорчила Робби гримасу и поправила купальник. – Ты сам заявил, что телевидение второстепенно. Ты всегда так говоришь Кену.

– Потому что Кен работает на телевидении. И я считаю телевидение отправной точкой. Многие звезды начинали именно там.

– Назови хотя бы одну. Робби на секунду задумался.

– Роб Райнер.

– Он не звезда… а режиссер, – возразила Лайла. – И Рон Ховард тоже. Назови женщину. – Она сделала паузу. – Даже не напрягай свои мозги, тетушка Робби. На телевидении нет звезд.

– Кэрол Барнетт.

– Это тоже не звезда. Никто не станет ей платить, чтобы увидеть ее на киноэкране.

– Шелли Лонг.

– Кто?

– Ну, та блондинка из развлекательной программы.

– Точно. Назови хотя бы один из ее фильмов. Забудь!

– Салли Филд.

– О Господи! У нее никогда не было ни одной картины. Тетушка Робби, у этих женщин нет блеска. Они – ничто. Я хочу услышать про фильм. Про солидный фильм.

– Мэри Тайлер Мур.

– Чудесно. Что она сделала? «Обычное кино»? Если бы там не работал Редфорд, картина подохла бы, как собака. Нет. Никакого телевидения! – Лайла начала терять терпение. – Продолжай, Робби. Я хочу быть такой же, как моя мать. Даже больше, чем она. Ты отлично знаешь, что я имею в виду.

Вернулся Жозе с напитками и вазочкой орехов.

– Мы прыгаем впереди себя, Лайла. Прежде всего ты должна найти агента, – сказал Робби, запихивая в рот целую пригоршню орехов.

– Кого ты предлагаешь, Робби? Одного из твоих приятелей? Первого ассистента у первого ассистента кого-то? Прости меня, Робби, но я думаю кое о чем более грандиозном.

– Все, о чем ты думаешь, не стоит и кучи дерьма, не так ли, дорогая? Пора кончать думать и начинать действовать. Я знаю одного человека, который тебе сгодится. Он большой мыслитель. Как раз то, что тебе нужно.

Лайла помолчала, затем произнесла:

– Подожди. Я знаю, что ты хочешь сказать.

– Нет, не знаешь.

– Знаю. Не предлагай Ару. Он агент моей матери. Ему сто четыре года. И у него дыхание больного пса. Плюс он никогда не видел меня, потому что этого не хотела Тереза. Вообще, он одной ногой уже в могиле.

– Клянусь, это патология! Ты сходишь с ума из-за своей матери. Если бы она была такой чертовски всемогущей, не думаешь ли ты, что она подыскала бы сейчас себе партию получше? Тереза не собирается останавливать тебя. И Аре всего восемьдесят один. Если одна его нога в могиле, то вторая прочно стоит в Голливуде. У Ары Сагарьяна такие связи, что он будет работать даже после смерти.

– Но я его ненавижу, – выкрикнула Лайла.

– Конечно, – терпеливо согласился Робби. – он агент. Но он работал с Джимми Стюартом, Фрэнком Синатрой, Джоан Крауфорд и с твоей матерью. У него еще есть много солидных личностей. Хэчман и Майкл Китон. Целая куча других.

– О, Дж. Р. и Битлджюс. Теперь меня это впечатлило!

– Ладно, смейся, если хочешь, но Ара Сагарьян крупная фигура на телевидении. Пусть он утверждает, что студии выглядели точно так же в сороковых годах. А на твоем горизонте я ничего вообще не вижу, мисс. Я могу тебе помочь. Тогда ты его очаруешь.

– Ладно. Возможно, я смогу поговорить с ним, – согласилась Лайла и рассмеялась. – Мне нужно только прийти и сказать, что я хочу главную роль? Что я не люблю телевидение и желаю стать звездой кинематографа?

Даже если перед ним явится дочь Терезы О'Доннел, старик не собирается трепетать перед очередной негодницей из Беверли-Хиллз. Если бы он видел ее…

Лайла не хотела признавать это, но Робби здесь кое-что мог, и если он мог гарантировать ей помощь… Ара был большим человеком. Робби предлагал выгоднейший контакт.

– Ты уверен, что он встретится со мной? Я имею в виду не простой звонок вежливости.

– О, об этом не беспокойся, – успокоил ее Робби. – Ара мой крестный отец в голливудской мафии. Он сделает для меня все. Если ты согласна, я поговорю с ним. – Робби наклонился и посмотрел Лайле в глаза. – Только скажи, что ты хочешь поработать на телевидении, и я позвоню ему.

Лайла сделала глоток лимонада, затем ответила:

– Хорошо, Робби, но только мини-сериалы и главная роль, даже если это моя первая съемка.

– Господи, мисс! Ну разве мы не привередливы? – воскликнул Робби и закатил глаза.

– Привет! – услышала Лайла крик Кена, шедшего к ним от гаража. – Я вкалывал весь день, как раб под софитами, а вы тут прохлаждаетесь?

Робби взглянул на часы.

– Не понял, почему так поздно?! – сказал он.

Он заковылял к дому, собрался было уже взреветь на Жозе, но вдруг увидел идущего навстречу маленького человечка с серебряным подносом, на котором стоял бокал с ледяным лимонадом для Кена. Робби вернулся на кушетку.

– Ну, самое время! Присаживайся, Кен, и попей холодненького. – Тетушка Робби вытянул свои толстые ноги, освобождая немного места.

– Так о чем вы тут беседовали? – спросил Кен, сделав глоток. Лайла улыбнулась.

– Я прослушала лекцию о раке кожи и получила несколько советов тетушки относительно моей карьеры. И то, и другое нежелательно.

– Обычно он дает хорошие советы. Не очень хорошая голова, но советы неплохие.

– О! Сопляк! – взревел Робби, и началась перебранка.

В это время Лайла решилась. Она увидится с Арой. Что она потеряет?

– Хорошо, Робби, – согласилась Лайла. – Устрой это дело. Но не с каким-нибудь дерьмовым ассистентом. С Арой. С ним самим.

21

Мери Джейн составила бюджет: девятьсот калорий и девять долларов в день на питание в течение трех следующих месяцев. Первые два дня нового режима она провела в кровати, в основном во сне, но изнеможение постепенно начало проходить, и стало ясно, что при таком образе жизни успеха не добьешься. Дом, кровать – это те места, где Мери Джейн ела. Ей было необходимо куда-то выходить. Чтобы сбросить вес, обязательно требовался моцион. А она должна избавиться от лишних фунтов до новой встречи с доктором Муром или его леди-драконом мисс Хеннеси. Мери Джейн были необходимы результаты! Поэтому в среду, ровно через две недели после похорон бабки, Мери Джейн надела старый серовато-коричневый плащ и после завтрака, состоявшего из вареных яиц, двух тостов и маленького стаканчика томатного сока, тяжело выкатилась за дверь. Был холодный мартовский день, но не было обычного в это время года пронизывающего ветра, и Мери Джейн направилась на восток. Сорок первая улица в течение дня никогда не выглядела привлекательной, но по утрам она представляла собой совсем удручающую картину. По Одиннадцатой авеню еще двигалась вереница машин, на тротуарах лежали кучки грязного, покрытого слоем сажи, тут и там политого собачьей мочой снега, создающего ужасные неудобства для пешеходов. Мери Джейн прошла до Десятой улицы мимо сырых многоквартирных домов, затем вышла на Девятую с ее винными лавками и кучами мусора возле ресторанов, миновала Восьмую авеню и оказалась на Бродвее. «Господи, здесь еще хуже», – подумала она.

Парни в строгих костюмах сновали туда-сюда, вцепившись в свои кейсы и отводя глаза от безвкусных постеров на мрачных домах и дверях магазинов, торгующих порнографическим товаром. Мери Джейн не была уверена, что именно повергает ее в депрессию: парни в костюмах, бегущие по своим неведомым тропам, или дегенераты, уже вцепившиеся в магазинные решетки в ожидании своей утренней сексуальной поддержки. О Боже, представить только публику на девятичасовом сеансе порнофильма. Кто эти ребята? Мери Джейн поежилась и поспешила на юг. Она замерзла, поэтому остановилась на пересечении Седьмой авеню и Тридцать восьмой улицы, в сердце индустрии моды, выпить чашечку кофе. Один доллар из запаса ушел, зато не добавилось ни одной калории. На стойке лежала бульварная газета, и Мери Джейн пробежала ее глазами. Обычные поножовщина, стрельба и похищения детей. Она нашла колонку сплетен, содержащую типичную для Нью-Йорка смесь театральных, общественных и голливудских имен. Ширли Маклейн, очевидно, писала очередную книгу об одной из своих прошлых жизней, в то время как ее брат проводил большую часть своей настоящей в постели с новой восходящей звездочкой.

Наконец Мери Джейн увидела это. «Крайстал Плинем так любит свою работу, что берет ее на дом. Начались съемки ее нового фильма «Джек, Джилл и компромисс». Отличное качество. Режиссер, очевидно, Сэм Шилдз. Крайстал и Шилдза видели вместе в Спаго у мистера Моу и за завтраком в Поло Лонже». Мери Джейн сначала вспыхнула, затем ощутила озноб. Она боялась, что упадет с высокого табурета возле стойки. У нее кружилась голова, словно она покрутилась на табурете, как любила делать это в детстве. «Странно, – подумала Мери Джейн, бросив на стойку доллар и выйдя на улицу. – Сэм был моей жизнью и моей страстной, безграничной любовью более трех лет, и вот теперь ушел. – Она посмотрела на часы. – Вероятно, в эту самую минуту он спит с Крайстал Плинем, получившей мою роль».

Мери не знала, что задевает ее больше: потеря роли или Сэма. Мери Джейн плакала, пока шла из центра до Двадцать четвертой улицы, затем перестала, но продолжала идти и зашла, наконец, в туалет Челси-отеля умыться. Это унылое место со снующими повсюду в течение десятилетий писателями и художниками было по обыкновению мрачным. «Ну, – сказала себе Мери Джейн, глядя на свое отражение в старом, поцарапанном зеркале над раковиной, – если доктор Мур не возьмется за тебя или план не сработает, ты всегда сможешь вернуться в Роч-мотель, где очень удобно совершать самоубийства». Она будет не первой. Только эта мысль успокоила ее.

Мери Джейн прошла вниз по Седьмой авеню на Восьмую улицу, заглянула в букинистический магазин, убила там час, потом съела половину канталупы в греческом трактире (никакого творога, только сорок калорий, но возмутительная цена в три с половиной доллара) и направилась на Хьюстон-стрит. Там ее внимание привлекла афиша кинотеатра. Это был фильм с Май Ван Трилоинг, который она видела бесчисленное количество раз. Ей нравились немецкие фильмы тридцатых годов, а Май была самой прекрасной актрисой всех времен. Мери Джейн присоединилась к группе таких же потерянных, толпившихся в ожидании первого сеанса. За шесть долларов она купила две двухчасовые серии забытья, насладилась настоящей игрой, потом пошла домой, пожевала салат и наконец завернулась в простыню. Ей нельзя было позволять себе думать о Сэме.

Итак, план был выработан: выход из дома в девять, прогулка в течение восьми часов с перерывом на кино и чашечку кофе (черного), если последняя необходима. Мери Джейн никому не звонила, не отвечала на звонки, не разговаривала даже с Молли. Через неделю она отключила автоответчик, нашла, кому сдать квартиру, продала вещи и отыскала дешевое жилье на Девятнадцатой улице. Но друзья не могли смириться с ее исчезновением. Поэтому Мери Джейн нанесла последний визит Молли, зажав кашемировый жакет в одной руке и пластинки в сумке в другой. Как ни странно, но утрата пластинок вызвала в ней более сильное чувство одиночества. Мери Джейн бродила вверх-вниз по Манхеттену, голодная, страшась взвешиваться или читать газеты. Ее комната была мрачной. Не место для житья. Мери Джейн избегала зеркал и часто посещала библиотеки, книжные лавки и магазины с театральными или киноизданиями. Она разорилась и купила несколько дешевых черно-белых снимков лиц, которые так любила на экране. «Смогу я сделать себе рот, как у Жанны Моро? Подбородок Гарбо? Нос Май Ван Трилоинг? Скулы, как у Хепберн – и Катарины, и Одри?» Мери Джейн была не очень разборчивой. В основном она ходила пешком, а когда уставала, то отдыхала на Центральной станции или в фойе маленьких отелей – временных жилищ людей, покинувших Манхеттен.

Во время прогулок к Мери Джейн возвращались воспоминания о бабке, о Скьюдерстауне, о школе медсестер. Но больше всего она вспоминала Сэма. Все их разговоры. Ночи, проведенные в ее квартире. День, когда он пригласил ее на роль Джилл. Удивительную вечеринку по поводу дня рождения, которую она обрушила ему на голову. Занятия любовью. Иногда Мери Джейн шла, и слезы катились по ее щекам. К счастью, вокруг был Нью-Йорк, и никто ничего не замечал.

Она обнаружила кое-что новое для себя: если иметь цель, достичь ее не так уж трудно. Когда пришлось затянуть пояс на джинсах на целых три дырочки, Мери решила позвонить Хеннеси, ведьме доктора Мура. Она покажет ему собранные фотографии, взвесится. Но достаточно ли сброшено веса? Докажет ли это ее старания? Воспримет ли он ее серьезно? Когда Мери Джейн позвонила, мисс Хеннеси была холодна, но без возражений записала ее на прием на следующую неделю. В течение шести дней Мери по-настоящему морила себя голодом. Вдруг доктор не станет больше ее осматривать, вдруг не пошлет больше на рентген, если она не покажет достаточно желания добиться успеха? Мери Джейн пришла на прием почти на час раньше назначенного времени и исходила весь вестибюль клиники, после чего наконец набралась смелости войти в лифт.

Одетая в больничный халат, она встала на весы, и медсестра взвесила ее. Мисс Хеннеси что-то пробормотала, заглянула в медицинскую карту Мери Джейн и снова посмотрела на шкалу.

– Разве такое может быть? – спросила она. – За семь недель вы сбросили двадцать один с половиной фунт!

– Я? – отозвалась Мери Джейн и подумала: «Достаточно ли этого?»

Когда Мери Джейн прошла мимо мисс Хеннеси и вошла в кабинет доктора Мура, она чувствовала себя так, будто уже успешно прошла курс лечения. Врач рассматривал предварительные рентгеновские снимки.

А если он скажет, что не сможет достичь таких результатов, каких она хочет? Если доктор Мур скажет, что это возможно, но опасно? Рискнет ли она? А если он просто скажет, что все сделает? Мери Джейн решила идти вперед, но сейчас, нужно было признаться, остолбенела.

Доктор Мур стоял перед светлым экраном, рассматривая рентгеновский снимок. Когда Мери Джейн вошла, он поднял глаза, жестом указал на мутноватую пленку и произнес:

– Лицо бесконечно очаровательное. Когда я учился на хирурга, меня пророчили в кардиологии. Там работают самые талантливые специалисты. Но их оказался избыток, и я смотался на практику в Айдахо, а потом попал в тупик. Моя профессия показалась лично мне скучной. Это продолжалось до тех пор, пока я не поговорил со специалистом по пластическим операциям, и все вдруг изменилось.

Доктор опять взглянул на снимок.

– Это мой? – спросила Мери. Он кивнул.

– Подойдите и посмотрите.

Мери Джейн приблизилась к Муру, с удивлением обнаружив, что она выше его, и молча взглянула на пятна на пленке. Она не могла заставить себя опять задавать ему вопросы, подбирать слова, заверения. Словно прочитав ее мысли и не отводя глаз от снимка, доктор ответил:

– Да, думаю, я смогу сделать вас прекрасной. Вам повезло. Для вас это будет стоить только времени и денег. Конечно, никаких гарантий, но мне необходимо понять обширность и риск выработанной мной программы.

Мери кивнула, чувствуя, что у нее перехватило дыхание. Она была благодарна не только за ответ, но и за дружелюбие, выраженное на его лице. Доктор стоял совсем рядом. От него пахло мылом и еще чем-то неуловимым… Ванилью?

– Полагаю, мы начнем с изменений в скелете: краешки костей, которые необходимо убрать; скулы, в которые требуется имплантировать дополнительные части; работа над вашим подбородком, которая должна привести к нужным пропорциям.

Доктор говорил и указывал на снимок, переходя от бровей к скулам и наконец к подбородку. Только после этого он взглянул на Мери, и та согласно кивнула, но по-прежнему не могла сказать ни слова.

– Работа с костями займет от шести месяцев до года в зависимости от скорости восстановления. Затем мы займемся мягкими тканями.

– Что это? – с трудом выдавила из себя Мери Джейн.

– Перемещение и приспособление вашей кожи к новому скелету. С глазами, полагаю, будет просто. Мешков у вас под ними нет, только небольшие отклонения наверху. Нам просто нужно расплавить жир, скопившийся там, а это можно сделать с помощью процедуры, которую я уже разработал. Я введу туда иглу… – доктор очень осторожно прикоснулся к веку Мери, но она все же моргнула, – и нагрею ее, чтобы расплавить жир. Это даст вам чистое веко красивой формы. И почти никаких следов, никаких шрамов. – Он прикоснулся к ее шее и осторожно провел по ней пальцами. – Здесь мы сделаем эффектный изгиб. Я говорю не о простом вытягивании лицевой кожи, а об отделении полоски кожи отсюда. – Доктор переместил руку на грудную кость Мери Джейн. – Затем надо будет натянуть ее и отрезать излишек.

– Это оставит шрамы, – пробормотала Мери Джейн.

– Вы ничего не заметите. Я все спрячу выше линии волос, поэтому они все скроют.

– Значит, вы обреете мне голову? – в ужасе спросила женщина. Ее пышная шапка волос была единственным достоинством, которым можно было гордиться. Сэм так любил их.

– Нет. Мы стерилизуем их. Я никогда не заносил инфекцию в скальп. – Доктор направился к своему столу и указал пациентке на стул. – Я рад, что вы уже добились таких успехов с весом. Это говорит не только об эластичности ваших тканей, но и о вашей решимости.

Он внимательно посмотрел на Мери Джейн. Пациентка постаралась не смутиться под его взглядом, подумав, какой недостаток он в ней ищет. Но в то же время Мери Джейн чувствовала благодарность и странную близость к нему. В конце концов, существовал мужчина, от которого ей не нужно было ничего скрывать. Опять, словно прочитав ее мысли, как структуру черепа, Мур сказал:

– Знаете, в этом проекте есть большая интимность. Сначала обольщение, потом замужество. Мы будем работать вместе. Многое будет зависеть от ваших тканей, способности добиваться выполнения своих желаний, соблюдения режима. Остальное будет зависеть от меня и моего таланта. Лицевая хирургия – это дар. За техникой должно существовать видение, способность разглядеть возможные варианты. Чтобы хорошо сделать работу, я должен любить свой проект.

– И вы любите? – спросила Мери Джейн.

За окнами хлестал дождь. Единственными шумами в комнате были стук капель о подоконник и слабая вибрация рамы, на которой висел рентгеновский снимок.

– Да, – ответил доктор, и женщина почувствовала стеснение в груди. – Очаровательный проект! – он подошел к ней очень близко. – Вы никогда не курили?

– Нет.

– Хорошо. И не начинайте. И нельзя бывать на солнце. Никогда. Только под тентом.

Мери взглянула на холодный дождь и пасмурный день.

– Никогда, доктор? Мур улыбнулся.

– Ну, кроме вечера. И еще вам нельзя пить спиртного.

– Даже вина?

– Даже пива. Ладно, давайте так: я знаю, что вы будете пить, поэтому договоримся о честности. Это не очень полезно для вашей кожи. Я вижу, как вы теряете в весе, и солнце тоже немного вредно для вас.

– Я никогда не могла позволить себе отпуск, поэтому на пляж меня не тянет.

– Это очень удачно.

Доктор помолчал, взял Мери Джейн за руку, и ей показалось, что он собирается сказать ей нежные слова. Вместо этого Мур ущипнул ей ладонь и проследил, как снова разгладится собранная кожа.

– Для женщины вашего возраста у вас потрясающая эластичность. Это здорово поможет. Какова ваша диета?

Мери Джейн рассказала.

– Прекрасно. Но я хочу, чтобы вы ели побольше овощей. И гораздо больше жидкости. Сухость губительна для кожи. Чтобы сохранить этот в общем-то неестественный вес и помочь операции, вы можете есть только два раза в день. Вы стараетесь достичь ненатурального идеала, практически невозможного для женщины, вышедшей из юного возраста. Теперь большая грудь добавляется к высокой, предельно тонкой фигуре. Почти ни одна женщина не имеет форм, пригодных для хорошего начала.

– Но ведь если нужно, вы делаете такие груди молодым, тонким фигурам? – спросила Мери Джейн.

– С телом я не работаю. Только лицевая хирургия. И я не знаю ни одного хирурга-мужчину, который делал бы красивую грудь. Рекомендую вам врача-женщину: Сильвию Райт. Женщина лучше разбирается в таком деле, чем мужчина. – Доктор Мур улыбнулся. – Но Райт не делает имплантаций. Девять дней назад авторитетный журнал публиковал материалы о проблемах применения силикона. Во всяком случае, вам имплантация не нужна. Вам требуется лишь поправить форму и подтянуть.

Мери Джейн посмотрела на свою вялую грудь. Несмотря на потерю веса или как раз по этой причине грудь ее стала выглядеть еще хуже. «Ладно, – сказала она себе, – всему свое время. Самое главное, доктор Мур не отказался».

И Мери Джейн верит, что он может творить чудеса.

22

Шарлин въехала на купленном ей и Дину Доубом «датсуне» на покрытую гравием стоянку на Хинг-авеню и затормозила. Она сидела в машине, держа в руках свернутый номер «Бекерсфилд Таймс» и обдумывала, что ей следует сказать. «Проклятье, – думала она, – все говорят: нужен опыт. Восемь владельцев кафе сказали сегодня: только с опытом работы». И каждый сделал ей предложение, если она действительно хочет найти работу. Шарлин подумала о Доубе, о том, что он говорил о ее красоте. Возможно, она могла бы сладить с мужчинами, но не хотела попадать в еще одну переделку с Дином. «Господи, ну сколько опыта нужно иметь, чтобы подавать вареные яйца и хэш водителям грузовиков? Я ела в подобных местах столько раз, что могу выполнить эту работу даже во сне», – сказала себе девушка.

Нет работы, нет денег. Что она могла сделать? Если не позволять этим парням притрагиваться к себе или врать, Шарлин не знала, что делать. Если бы она на самом деле имела опыт… Девушка щелкнула пальцами. «Вот, – подумала она. – Я набралась опыта, питаясь в этих забегаловках. Может, все-таки этого будет достаточно?» Шарлин посмотрела на свое отражение в зеркальце заднего обзора и ущипнула себя за щеки, как делала ее мать, когда не могла позволить себе макияж. Процедура вызвала румянец на коже. Девушка крепко сжала губы, пока они не стали красными, как вишня, затем ощупала край своей белой блузки и оттянула его вверх. Блузка сползала с плеча. «Господи, помоги мне!»– взмолилась Шарлин. Она выбралась из машины, захлопнула дверцу, потуже затянула пояс, глубоко вдохнула и обхватила талию пальцами. «В порядке», – подумала девушка, потерла туфли на высоких каблуках об штанины джинсов, решила, что готова, и с солидным видом направилась к двери кафе. Шарлин слегка виляла бедрами и покачивала соломенной сумочкой на случай, если хозяин наблюдал за ее приближением. Она не успела взяться за ручку двери, как легкая деревянная панель распахнулась, и на пороге появился такой толстяк, каких Шарлин еще никогда не видела.

– Я жду тебя, – произнес он. – Должен сказать, я молюсь за тебя.

Мужчина отступил в сторону, придерживая дверь и давая девушке пройти внутрь. Та заколебалась, затем пожала плечами и вошла в прохладный шумный зал. Сидевшие там мужчины, две женщины и официантка повернулись к ней. «Значит, меня заметили, пока я шла», – решила Шарлин.

– Меня зовут Джек, а это мое местечко. Местечко Джека. Нравится? – Толстяк провел ее мимо нескольких занятых столиков.

Шарлин не смогла сдержать улыбки.

– Конечно, Джек. Держу пари, вы решили, что я здесь из-за…

– Ты принята на работу. Теперь выбрось эту газету, выпей со мной чашечку кофе и расскажи о себе.

Он прошел за стойку и вернулся с парой белых чашечек кофе и с подносом, полным орешков.

– Подождите, Джек. Что вы имеете в виду, говоря, что я принята на работу? Вы даже не спросили, есть ли у меня опыт. Ваша реклама требует именно «опыт».

«Может быть, не придется лгать или флиртовать», – подумала Шарлин с облегчением. Такой толстый мужчина, как Джек, не стал бы охотиться за ней около стойки. Джек положил свои огромные, пышные руки на столик и улыбнулся.

– Леди, я смог разглядеть ваш опыт, когда вы направились сюда. Черт побери, все здесь заметили это.

Шарлин почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Каждый мог видеть ее смущение, но Джек его не заметил. Он просто смотрел вниз на свой кофе, потом взял орешек и продолжил:

– И каждый сказал, что ты принята на работу до того, как ты открыла дверь. – Он указал на нескольких бизнесменов за столиками и на шоферов за стойкой. – Это мои завсегдатаи, и я люблю доставлять им удовольствие. – Джек запихнул в рот половину ореха и пробормотал.

– Итак, все в порядке. Как тебя зовут?

Шарлин села и улыбнулась. Господь делал таинственные вещи. Она огляделась по сторонам. Подоконник украшали пластмассовые цветы на проволоке, когда-то белые, а теперь посеревшие от грязи и жира. Столики в зале были покрыты клеенчатыми скатертями. В центре каждого стояло искусственное растение, окруженное сахарницей, солонкой, перечницей, стаканчиком с салфетками и бутылочкой соуса. Стулья были обтянуты оранжевым дермантином, кое-где порванным и затянутым серебристой липкой лентой. У стены стоял музыкальный аппарат со списком песен – смесь вещичек в стиле «кантри». Взгляд девушки упал на длинную голубую стойку, как бы соединявшую собой две стены. В зале стоял шум. Темами бесед были бейсбол, состояние дорог и охота. Две посетительницы разговаривали только между собой. Плотная женщина в розовой униформе официантки бегала на кухню и возвращалась обратно, вынося большие тарелки с едой, все время выкрикивая повару-мексиканцу приказы пошевеливаться в крошечной кухоньке. В окошке в стене виднелись ожидающие своей очереди блюда. «Ну, – подумала Шарлин, – здесь лучше, чем в «Макдоналдсе». По крайней мере, будут чаевые».

Джек вытер тыльной стороной ладони шелуху с губ и повторил:

– Как тебя зовут?

– Шарлин, Джек. Когда приступать?

23

Пациент: Мери Джейн Морган.

Страховка: Нет

Возраст: Тридцать четыре.

Адрес: 749, Ист, 19

Дата рождения: 22.09.58 Нью-Йорк, XV

_____________________________________

Дата:22 июля 199

Процедура: ABDOMINOPLASTY.

Доктор: Б. Зильберман.

Стоимость: 7425 долларов

Процедура: Подтяжка лица

Доктор: Б. Мур

Стоимость: 4300 долларов

Дата: _января 199_

Процедура: Подтяжка ягодиц и боковая резекция.

Доктор: Б. Зильберман

Стоимость: 3830 долларов


Дата: 20 апреля 199_

Процедура: BLEPHAROPLASTY.

Доктор: Б. Мур

Стоимость: 1540 долларов


Дата: 28 сентября 199_

Процедура: LIPESTOMY.

Доктор: Б. Зильберман.

Стоимость: 1950 долларов


Дата: 28 февраля 199_

Процедура: MASTOPEXY.

Доктор: С. Райт

Стоимость: 4300 долларов


Дата: ___апреля 199_

Процедура: DERMABRASION.

Доктор: Б. Мур.

Стоимость: 1750 долларов


Дата: 3 июня 199_

Процедура: RHINOPLASTY.

Доктор: Б. Мур

Стоимость: 4100 долларов

____________________________

(Из документов Лауры Ричи)

Когда предварительные операции закончились, Брюстер Мур составил для Мери Джейн график, поручил другим хирургам подтяжку живота и груди и внимательно следил За их работой. Со многими из них он работал вместе в клинике, организованной им для детей бедняков.

– Такая работа не вызывает депрессию? – спросила Мери Джейн.

– Меньшую, чем разговор с дамой из высшего света, умоляющей сделать ей третье по счету лицо, – ответил Мур. – Хотите увидеть мою постоянную работу?

Мери Джейн почувствовала себя польщенной и приняла предложение. Впервые за недели их знакомства доктор заговорил о чем-то, относящемся лично к нему и к его интересам. Мери Джейн начала привыкать к хирургам, к их холодности, но Мур не был похож на них. Он был весьма самоуверен, но в то же время обладал странной смесью отчужденности и сострадания. Наконец Мери Джейн разгадала этот секрет. Клиника была его страстью. Во всем мире рождались дети с такими ужасными нарушениями, что были обречены либо на инвалидность, либо на смерть.

– Вы можете это понять, – доверительно сказал ей Брюстер Мур. – Мы реагируем на каждую детскую улыбку. Некоторые из этих детей не имеют даже рта, чтобы улыбнуться. И образованные родители сталкиваются с подобным. Представляете, что происходит в семье перуанского батрака?

Доктор познакомил Мери с Уинтропом, канадским мальчиком, чьи родители погибли в авиакатастрофе, а он выжил. Теперь у него было новое лицо, сконструированное из кожи, взятой с его ягодиц. И с Линдой, трехлетней белокурой девочкой, оставленной в бременской церкви на второй день после рождения. Сейчас ее заячью губу поправили, но ей еще требовался нос. И с Раулем, двенадцатилетним мальчиком из Гондураса, чьи яркие глаза и каракули на бумаге были для него единственными средствами общения, поскольку он родился без языка и нижней челюсти.

Палаты выглядели уютными, оборудование было новейшим, а персонал самым опытным в стране.

– Как вы все это содержите? – спросила Мери Джейн, оглядевшись.

Доктор Мур пожал плечами.

– Немного государственных дотаций, большая часть пожертвований от частных лиц, а остальное из моего заработка. Я делаю косметические операции состоятельным и влиятельным людям. – Мур улыбнулся. – Они оказывают хорошую поддержку.

– Все это, кажется, делает меня мелкой, – сказала Мери Джейн. Доктор остановился в холле и внимательно посмотрел на нее.

– Не нужно. Не покупайтесь на пуританскую идею предопределения или на старомодную мораль, утверждающую, будто внешность – это суета. Некоторые вещи не изменились со времен сотворения мира. Ваше лицо – это ваша фортуна. Эти дети могут подтвердить мои слова.

Мери Джейн полностью доверяла ему. «Глупо! Глупо!» – говорила она себе. Ведь она работала медсестрой и провела в больнице много лет. С тех пор Мери Джейн стала нервной. И она очень нервничала перед «первой процедурой», как выражалась мисс Хеннеси. Мери Джейн никогда еще не была пациенткой. «Здоровая, как лошадь», – говорила она порой, хлопая себя по широким бокам.

Первое посещение хирургического отделения получилось ужасным. Долгая поездка на каталке по коридорам, на лифтах, которыми пользовались посетители, и ребята с букетами цветов, и медики, была унизительной. Обычно тот, кто вез ее, толкал каталку, словно та была простой корзинкой на колесиках, как в супермаркете. И еще он, наверное, был главным в клинике, поскольку останавливался и разговаривал с каждым, кто проходил мимо. Мери Джейн почувствовала настоящее облегчение, когда ее ввезли в операционную. Возможно, если бы это не была избирательная хирургия, возможно, если бы это было реанимационное отделение, Мери Джейн не ощутила бы презрения, которое, казалось, лучилось из санитаров, доставивших ее, очередной кусок мяса, под нож. «Пластическая операция, – словно усмехались они. – Самодурство. Самовлюбленная дура!»

Мери Джейн потеряла тридцать восемь фунтов, живот у нее опал, но вместо того, чтобы стать плоским, он повис безобразной складкой дряблой кожи. Теперь его следовало подтянуть. Операция считалась довольно серьезной, но доктор Мур решил сделать ее первой, чтобы оставить время на восстановление сил пациентки. Абдоминальная брюшная хирургия была главной процедурой.

– Вы потеряли в весе почти столько, сколько требовалось, – сказал ей Брюстер Мур. – И вы должны держать его.

– Но я выгляжу ужасно! – Мери Джейн поднялась и бессильно уронила руки. Жировые складки заколыхались.

– Вполне типичная картина.

– Это так называется?

– Ага. Наглядно, а? Но диета не поможет. Дальше тренировки и хирургия. Вам следует укрепить мышцы живота, поэтому мы их разрежем, немного укоротим и удалим излишки кожи.

– А что будет с моим пупком?

– Ну, мы его отрежем. Не волнуйтесь, я все предусмотрю. Зильберман сделает вам новый и очень красивый.

– Новый? Как это?

– Это лишь внутренний элемент. Если, конечно, вы не хотите наружного вместо внутреннего. Стоить это будет дороже.

Глаза Мери Джейн расширились, но она наконец поняла, что доктор дразнит ее. Несмотря на косметические цели, это была настоящая операция с семи-десятидневной реабилитацией в больничных условиях, назначенная тридцать седьмой по счету хмурым утром во вторник. Накануне вечером к Мери Джейн пришел санитар, чтобы побрить ее.

– Все участки кожи, которая будет рассечена, и прилегающие к ним должны быть выбриты, чтобы не произошло занесения инфекции и чтобы было удобнее работать инструментами, – заявил он со скучающим видом.

Единственным утешением для Мери Джейн было то, что она практически потеряла сознание. Традиционная шутка гласит: в больнице санитары будят вас, чтобы дать вам снотворное. Но в то утро, на которое назначили операцию, Мери Джейн разбудили, чтобы сделать успокоительную инъекцию. Препарат сработал, и когда ее поднимали на лифте в операционную, ей казалось, будто она плывет. Довольно странно, но инъекция немного уменьшила смущение, которое обычно мучило Мери Джейн в лифте, пока вокруг стояли люди в обычной одежде и старались не обращать на пациентку никакого внимания. Никто не смотрел ей в глаза, и Мери Джейн едва сдержала улыбку, вызванную нелепостью ситуации.

Доктор Мур не стал делать операцию сам, но хирурга подыскал лично. Он навестил Мери Джейн накануне вечером, и она была растрогана таким вниманием.

– Боб Зильберман хороший парень. У ваших мышц отличная эластичность, и шрамов почти не останется. Но для работы над грудью я выбрал Сильвию Райт. Она разбирается в этом лучше любого мужчины.

Мери Джейн хихикнула, и доктор Мур покраснел. Он был очень официозным человеком, но Мери Джейн пыталась получше узнать его и уже увидела за официальностью скрытый юмор. Доктор улыбнулся. У него была очаровательная улыбка.

– Вы знаете, что я имею в виду, – сказал он.

По дороге в операционную Мери Джейн не сводила глаз с потолка, наблюдая за лампами. Она знала, что будет нервничать, но благодаря инъекции потеряла все свое смущение и волнение. Санитар остановил каталку перед операционной в своеобразном алькове, но поскольку Мери Джейн не хотела поворачивать голову, она не могла говорить. Время шло. Трудно было сказать, сколько прошло минут. «Всего несколько? Час?» – спрашивала она себя. Или все кончилось? Подошла медсестра и назвала ее по имени.

– Сейчас, мисс Морган, – сказала она и вкатила каталку в бледно-зеленую комнату с огромными ослепительными лампами на потолке.

Мери Джейн заметила группу людей в какой-то странной одежде, которая, как она потом вспомнила, состояла из обыкновенных зеленых хирургических халатов. Казалось, они стояли вокруг стола, которого на самом деле в комнате не было, но вдруг Мери Джейн оказалась на нем под взглядами этих людей.

– Привет, Мери Джейн, – донесся откуда-то голос доктора Мура. – Вам удобно?

Она не ожидала увидеть его здесь.

– Я очень спокойна.

– Считайте в обратном порядке, – сказала ей человек в маске. – Начните с сотни.

Мери Джейн попыталась подумать о шутке, остроумном ответе, но едва смогла считать.

– Сто, девяносто девять… Следующее число она вспомнить не смогла. Слава Богу, все закончилось.

– Теперь можете спать, – сказала медсестра.

Мери Джейн попыталась произнести слова благодарности, но не смогла ничего выговорить вслух. Позже она опять открыла глаза, но не могла двигаться. Во рту было очень сухо, и язык напоминал наждачную бумагу. В животе ощущалась страшная боль. Казалось, ей всадили туда нож. Мери Джейн попыталась кого-то позвать, но не издала ни единого звука. Она начала кричать про себя, но даже малейшее движение лишь усиливало боль, поэтому бедняжка захныкала. Надрез в области таза казался рваной раной, а под грудью все было связано в тугой узел, словно туда нанесли миллион ударов. Затем опять нахлынула пустота. Мери Джейн поняла, что спала. Или теряла сознание. Она опять открыла глаза и на этот раз увидела себя на больничной кровати. Боль еще продолжалась, но больная знала, что кто-то скоро это исправит, так скоро, как только она даст знать о своем пробуждении. Но Мери Джейн не могла это сделать. Не могла двинуть ни одним мускулом. Пока не могла.

К ее плечу осторожно прикоснулась чья-то рука.

– Привет. Теперь вы хотите проснуться? Давайте, Мери Джейн, пробуждайтесь. Как вы себя чувствуете?

Ее призывали к пробуждению. Медсестра настойчиво выводила ее из дурмана наркоза. Мери Джейн попыталась помочь ей и смогла лишь сказать:

– Воды.

Она хотела еще пожаловаться на боль, но лишь крепче закрыла глаза. Медсестра поняла просьбу, и Мери Джейн возблагодарила ее, почувствовав укол иглы и затем… медленное, медленное ослабление страданий. Она почувствовала блаженство. Последнее, о чем она подумала перед тем, как снова провалиться в черноту, была мысль, что одна операция сделана, и осталось всего восемь. Швы чесались ужасно, но когда сняли бинты, живот Мери Джейн оказался плоским, как у подростка. Женщина в изумлении посмотрела на него. Это ее тело? Такое гладкое и упругое? Мери Джейн забыла о боли, о цене, о мыслях, что часть ее плоти отрезана и куда-то выброшена. Вместо этого она созерцала свой собственный новый пупок.

Операция по подтягиванию груди оказалась страшнее, хотя доктор Мур уверял, что боль будет гораздо меньше, чем после надрезов на животе.

– Мы срезаем только жир, а не мускулы. У вас эластичная грудь. Просто она находится слишком низко.

– Приятный разговор. Правда? Доктор Мур застонал.

– Мери Джейн, это самый дикий каламбур, какой я когда-либо слышал. Итак, завтра доктор Райт сделает новый карманчик из кожи, наполнит его плотью и переместит соски в центр…

– Переместит соски? Вы хотите сказать, что отрежете мне соски?

– Да. Я думал, вы это поняли. Новые будут из материала, который подобрала доктор Райт. – Мур вздохнул. – Она, наверное, говорила вам. Но шрамы будут спрятаны в…

Мери Джейн ощутила приступ тошноты.

– Но когда их переместят, они смогут действовать? Я имею в виду… – Она в смущении умолкла. – Смогу я что-нибудь чувствовать?

– Ну, конечно, кормить ребенка вы не сможете, но чудеса иногда происходят. По моему личному мнению, нервы не восстанавливаются. Я думал, вы все поняли. Конечно, вы должны решить, стоит ли приносить жертву. Некоторые женщины после операции получают сексуальное удовольствие, полагаю, благодаря гордости за свою внешность. Знаете, мозг – самый важный сексуальный орган.

– Но вы не оперируете мне мозг, доктор.

– Знаю. И надеюсь, вы знаете, как я восхищен… вашим мужеством.

– Эй, это дети вроде Рауля или Уинтропа или те, кто потерял половину лица из-за рака, мужественны. Но мне нравится ваша мысль. И я согласна. Доктор Райт может срезать мне соски, если взамен она сделает мне настоящую грудь, а вы сделаете мне нос, как у Май Ван Трилоинг.

– Вы поставили перед нами трудную задачу, Мери Джейн, – улыбнулся доктор. – Я посмотрю, что можно будет сделать.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Да, доктор, я снова о сосках. – Мур как всегда с сосредоточенным лицом обернулся. – Вы уверены, что доктор Райт не забудет вернуть их обратно?

24

Привет, это Лаура Ричи. Пока Мери Джейн боролась с болью в Нью-Йорке, я уверена, что забыта здесь, в Голливуде. Не удивительно. У Голливуда короткая память. В этом городе все заняты бизнесом. Люди, как акулы, плавающие в океане. Никто не может позволить себе остановиться.

Всеми движет голод и страх. Голод и страх является также топливом, на котором работают отношения агента с клиентом. Молодые звездочки боятся агентов, словно те боги в пантеоне под названием Голливуд. Агенты могут устроить или погубить карьеру.

Но страх – это улица с двусторонним движением. Когда их признали талантами и знаменитостями, звезды бросают своих агентов.

Лайла ощутила запах страха, витающий в приемной Ары Сагарьяна и очень сильно надеялась, что он исходит не от нее. Здесь находилось полдюжины молодых людей, один красивее другого. Каждый постукивал пальцами по подлокотнику кресла, бегло просматривая последние номера «Верайти». Только неудачники должны ждать, поэтому Лайла ждать не любила. Она была уверена, что ни одному из присутствующих Ара не назначал встречу. И еще она предположила, что перед ней обломки Индустрии, регулярно посещающие приемные агентов в надежде на пятиминутный разговор, который даст им работу, назначение на роль или даже заветный приз: новое утверждение в мире кино.

Потому что в Голливуде актер без агента, все равно что актер без шанса.

– Мисс Кайл? – спросила молоденькая секретарша, и все повернули головы к Лайле. – Мистер Сагарьян сейчас встретится с вами. Идемте со мной.

Лайла улыбнулась, словно с ней и должны были обращаться по-особенному, подняла стоявшую на полу рядом с креслом сумочку, повесила ее на плечо и последовала за секретаршей в длинный, устланный коврами холл. Стены были увешаны фотографиями в рамках и с автографами. Лайле показалось, что она разглядела Фрэнка Синатру, Сэмми Дэвиса, Люсиль Балл, Дюка Уэйна, Джона Крауфорда и дюжину других. «Аре», – так начинался каждый автограф.

– Здесь есть фотография вашей мамы, мисс Кайл. Это снимок из «Рождения звезды». Лайла вспомнила эту фотографию. Она видела ее много раз в доме матери. Эту и сотни других мать приклеивала на стены библиотеки.

– Кабинет мистера Сагарьяна, – сказала секретарша, с почтением указав на дверь из красного дерева.

Лайла занервничала, но напомнила себе, что Ара Сагарьян не тот, кем был раньше. Он уже не представлял Синатру, Дэвиса, Уэйна, Крауфорда или Балл. Одни его клиенты сошли, другие умерли. Ему требовалась свежая кровь, но не тех неудачников, которые сидели в приемной. Ему нужны были Мадонна, Том Круз, Лайла Кайл. Суперзвезда или кто-то со способностями ею стать. Ему нужна была Лайла Кайл! По крайней мере, так она сказала сама себе.

– Входи, входи, – произнес Ара, когда дверь открылась, и Лайла переступила через порог кабинета. Сколько лет прошло с их последней встречи? Пять? Десять? Она не была готова увидеть заковылявшую ей навстречу фигуру. Когда-то высокий, мощный Ара Сагарьян теперь стал худее и ниже. Его левая рука неподвижно висела вдоль тела, а левая нога тянулась за правой. Левая часть рта была практически парализована, и слова приветствия прозвучали неразборчиво. Все в нем из того, что помнила Лайла, почти исчезло. «Конечно, я тогда была маленькой, и, возможно, он не был таким уж большим и сильным, как мне казалось. Но он определенно сдал. Похоже, он перенес сильный удар».

– Мистер Сагарьян, как мило, что вы пригласили меня. Я знаю, как сильно вы заняты.

Лайла быстро подошла к старику, протянув руку. Он пожал ее пальцы, затем приложил ко рту, из которого сочилась слюна, носовой платок.

– Совсем нет, моя милая. Я рад видеть тебя снова. Я не видел тебя с… Дай вспомнить. Тебе было лет семь или восемь, и ты устраивала дома представление вместе с мамой и ее куклами, – старик внимательно посмотрел на Лайлу. Ты здорово выросла с тех пор. Садись сюда. – Ара указал на софу рядом с собой и откинулся на плюшевые подушки. – Как поживает твоя мама?

– Хорошо, мистер Сагарьян. Она шлет вам свою любовь, конечно. Она так благодарна, что вы нашли время принять меня и поговорить о моей карьере. Как говорит мама, если ты не упросишь мистера Сагарьяна представлять тебя, то ты не попадешь в шоу-бизнес.

– Пожалуйста, зови меня просто Арой. Мы практически родственники. Итак, чем я могу помочь твоей карьере? – спросил старик и опять вытер рот.

– Я актриса, – ответила Лайла и вдруг почувствовала себя очень молодой. Боже, она должна сделать это. – Мама говорит, что у меня талант от рождения и в течение многих лет проталкивает меня в свой бизнес. – Лайла нервно одернула юбку и продолжила – И вот я здесь.

Девушка одарила Ару своей самой очаровательной улыбкой.

– Действительно, ты здесь. И ты очень красива, должен добавить. Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?

Лайла испугалась. Вся решимость, появившаяся по дороге сюда, куда-то исчезла. Несмотря на удар, несмотря на возраст, Сагарьян был таким, таким… уверенным в себе. Таким солидным. Лайла не была готова к разговору! Он должен был знать, чего она хочет, и это, конечно, не новость. Он играл с ней? Лайла почувствовала вспышку гнева, но попыталась остаться спокойной.

– Ну, я… Я хотела попросить вас взять меня к себе клиентом. Понимаете, я думала начать с телевидения, но на самом деле меня больше интересует кино. – Она выбросила фальшивые банкноты, ведь ей еще не удавалось провести перед камерой ни минуты.

Ара поднял брови.

– Мне очень жаль зря занимать твое время, Лайла. Я не берусь за новые таланты. Ничего личного. Я уже не в том возрасте. Знай я цель твоего визита, то избавил бы тебя от хлопотной поездки. Но может быть, я найду тебе другой путь? Может, посоветовать тебе другого агента? – Лайла была близка к панике. Все вышло не так, как она планировала. И ей не был нужен липовый агент из конторы Уильяма Морриса, который имел связей не больше, чем она сама. Может быть, лесть сработает?

– Но я не хочу обращаться к другому агенту, Ара. Мне необходимы именно ваши услуги. Мама всегда говорила, что вы понимаете душу актера лучше, чем кто-либо другой, лучше любого режиссера! – Лайла опустила глаза, как бы сдерживая слезы разочарования. – Я хочу работать с вами, мистер Сагарьян.

– Я уверен, что ты придаешь этому слишком большое значение, – отозвался старик, – и что твоя мама приготовила тебя к некоторым ловушкам на пути к нашей карьере. Но позволь мне рассказать об истории создания карьеры в Голливуде. Все происходит приблизительно так: «Кто Глен Форд?» «Дайте мне Глена Форда». «Дайте мне характер Глена Форда». «Дайте мне молодого Глена Форда». И потом: «Кто такой Глен Форд?» Знаю, что звучит это цинично, но так устроен мир! – Ара еще раз вытер губы. – Ты видишь, что должна была сделать твоя мама, чтобы достичь вершины и остаться там надолго… И остается до сих пор. Конечно, ты не хочешь проходить через все это?

О Господи, не собирается ли он давать ей родительские советы? Почему бы старикашке просто не заткнуться, вытереть рот и отослать ее к Спилбергу, Лукасу или Роберту Альтману? Лайла глубоко вздохнула. Ей нужно было солгать.

– Кажется, мама захотела этого задолго до того, как желание появилось и у меня. Я готовилась для жизни в качестве госпожи этого бизнеса.

– Значит, твоя мама полностью за тебя? – спросил Ара, подняв брови. – Она полагает, что у тебя достаточно таланта и упорства, чтобы заниматься такой работой? – Перед тем, как продолжить, он опять воспользовался носовым платком. – Смешно, но я не помню. И дело не в моей памяти. Понимаешь, я уважаю мнение Терезы. В свое время она обладала уникальным талантом. Я должен поблагодарить ее за то, что она открыла несколько очень важных ребят, с которыми я потом работал. Именно Тереза прислала ко мне Мерилин и Джеймса Дина. Поэтому если она считает, что у тебя есть все необходимое для данной профессии, то мне стоит подумать над своим решением. Конечно, здесь присутствует материнская любовь, но Тереза не легкомысленная женщина. Я стар и плох, люблю уединение. Но, возможно, еще один разок…

Ара сделал паузу.

Лайла стала успокаиваться. Что за черт? Он купился на лесть, и девушка знала, что, если старик пошлет ее хотя бы на одну пробу, роль и поддержка будут принадлежать ей. Лайла улыбнулась.

– Мама на сто пятьдесят процентов за меня. Мы провели много часов, обсуждая все за и против в моем решении, и она была необычайно твердой в своем решении.

– Тогда я прошу прощения, Лайла, но мне нужно сделать один телефонный звонок, – сказал Ара, протягивая руку к телефонному аппарату, стоявшему на маленьком столике рядом.

Сердце девушки подпрыгнуло. «Иисус Христос, неужели это так просто? Он сделает только один телефонный звонок, и я на пути к успеху?»

Лайла возблагодарила Бога за удачу, которая, как она чувствовала, витала над нею, и едва сдержала улыбку триумфа. Затем послышался голос Ары.

– Доброе утро, Эстрелла. Это Ара Сагарьян. Могу я поговорить с миссис О'Доннел? – Он взглянул на Лайлу, едва заметно улыбнулся и опять вытер рот носовым платком. Девушка на мгновение задержала дыхание. Дерьмо!

– Тереза, дорогая. Как твои дела? Мы не виделись с тех пор, как я вышел из больницы. С твоей стороны было очень мило навестить меня тогда. Нет, нет, вовсе нет. Но, судя по тому, кто сидит сейчас рядом со мной, большое тебе спасибо. – Ара несколько секунд молча слушал. – Лайла, твоя дочь. Спасибо, что ты прислала ее ко мне, дорогая. Думаю, я смогу помочь ей. – Лайла следила за тем, как менялось выражение лица Ары, пока он слушал Терезу. Оно стало очень серьезным. Лайла почувствовала, как кровь прилила к ее лицу, а мышцы живота напряглись. О Господи! Что эта Хозяйка Кукол говорила? Не стоило приходить сюда. Не стоило слушать Робби.

– Извини, что побеспокоил тебя, дорогая. Должно быть, я недопонял. Кстати, мы увидимся на приеме у Эмми, не правда ли? – Ара опять сделал паузу и кивнул. – Хорошо. Без тебя это будет не прием. Старик положил трубку, поднялся, проковылял к столику, открыл верхний ящик, взял маленький пузырек, достал таблетку, налил в стакан воды из серебряного графина, стоявшего на столе, и проглотил таблетку. Затем он повернулся к Лайле и наконец взглянул ей в глаза.

– Вам должно быть ясно, мисс Кайл, что я родился не вчера. Вы уже почти вытолкнули меня без весел в реку с дерьмом. Ваша мать не только не присылала вас ко мне, она вообще решительно против вашего выбора этой профессии. – Ара медленно обошел стол и опустился в кресло. – И еще она считает, что у вас проблемы с природными эмоциями, поэтому вам противопоказана открытая жизнь. И что у вас нет ни Капли таланта или опыта. Поэтому она просит вас продолжить обучение в колледже и выбрать какое-нибудь другое поприще. Но если честно, ничто не беспокоит меня так, как факт, что вы мне солгали.

– Ара, мистер Сагарьян, позвольте мне все объяснить! – Голос Лайлы стал деревянным из-за охватившей ее паники.

– Нет нужды ничего объяснять. Я все прекрасно понимаю. Но я не стану помогать вам по двум причинам. Вы подвергаете опасности мои очень старые и добрые отношения с одной из моих самых главных звезд. Это во-первых. А во-вторых, вы недооцениваете меня! – Теперь Ара не отнимал ото рта носовой платок, поскольку слюновыделение усилилось. – Учитывая эти причины, мисс Кайл, считайте себя счастливой, что я просто выгоняю вас из своего кабинета, а не из бизнеса вообще. – Старик нажал на кнопку, и дверь кабинета мгновенно открылась.

– Мисс Бредли, проводите мисс Кайл к лифту. И еще, мисс Бредли, мисс Кайл больше никогда не будет назначаться встреча со мной. Наша совместная деятельность закончена. – Ара Сагарьян развернулся в кресле к окну и взял телефонную трубку. Лайла молча последовала за мисс Бредли. Когда они подошли к лифту, двери открылись, и девушка вошла в кабину.

– Мне очень жаль, мисс Кайл, – проговорила мисс Бредли. – Я всегда очень любила вашу маму.

Двери лифта закрылись.

В пустой кабине Лайла закрыла лицо руками и разрыдалась.

25

Если вам нужен город, в котором вы хотите затеряться, то нет ничего лучше Нью-Йорка. Мери Джейн поняла, что здесь удивительно легко исчезнуть из предыдущей жизни, превратившись в мираж. Почти все время она проводила в одиночестве. Это были дни бесконечных прогулок, когда ничего не покупаешь, ничего не ешь, ни с кем не разговариваешь, и, кроме комнаты, нет места, которое можно назвать домом. «Но, – снова и снова говорила себе Мери Джейн, – нужно время, если хочешь чего-то нового. Что же легче: родить или родиться?» Она общалась также с воспоминаниями. Вспоминала, как они смеялись вместе с Нейлом, делали покупки вместе с Молли, вспоминала и о Сэме. Его она не могла забыть. Казалось, чем дольше разлука, тем больше Мери Джейн думает о нем. И о том, как он направил ее на «Джек, Джилл и компромисс», о репетициях и о начале дела. Как Сэм говорил, как он смотрел. Может быть, оттого, что Мери Джейн было так одиноко, воспоминания приобретали все большую силу. Она голодала, занималась упражнениями, предпринимала одну операцию за другой, и все эти одинокие занятия было трудно выносить. Но на этом Мери Джейн училась. Она научилась тому, что, оказывается, можно перенести почти все, и можно добиться почти всего намеченного, если придерживаться единственной цели. Она не думала о том, чтобы кого-то встретить, найти друзей, получить роль, выбрать наряд, покупать книги или просто хорошо питаться. Мери Джейн сосредоточилась только на совершенствовании своего тела и на том, что таким образом она должна была стать красавицей. И если одиночество в Нью-Йорке иногда даже душило ее, то все же благодаря ему она не отвлекалась.

К третьей операции Мери Джейн немного расслабилась. Доктор Мур объяснил ей, что рубцов видно не будет. Мери Джейн уже не так боялась операции, но синяки, кровоподтеки и опухоль после нее страшили, и женщина долгое время избегала зеркал. Это было слишком жутко. Ну и, конечно, надо было себя убедить. Это поможет хирургу лучше понять, как расположить кожу на лице. Брюстер Мур рассказывал ей об этом, она знала это, но не знала, каково ей будет видеть лица-маски, слышать, как трещит кость или как гудит сверло. Но Мери Джейн решилась идти вперед, к своей цели, и уже были какие-то признаки прогресса. Теперь она свободно могла носить шестой номер, а груди стали острыми и дерзко торчали под блузкой. Правда, Мери Джейн еще оставалась сама собой. Она знала, что хуже будет оральная операция. Это уже не просто какая-то там неприятность. Тут Мери Джейн потребовала перкодан и получила его. Вытащили восемь зубов: четыре зуба мудрости и четыре совершенно здоровых рядом – чтобы оставить пространство во рту для остальных улучшений.

– Не то чтобы у вас слишком большие зубы, – говорил доктор Клейман, – но рот у вас очень маленький.

– Слышала бы вас моя бабушка, – проворчала Мери Джейн, вспоминая, что ее всегда называли большеротой. Зубы болели, челюсть была вся разворочена, сначала ее восстанавливал доктор Мур, а потом Клейман, мастер ортодонтоза. По крайней мере, уже не одну неделю Мери Джейн не могла есть и потеряла еще девять фунтов. Теперь, когда нечем было заняться, она, задерживая дыхание, могла пересчитать себе ребра. Итак, Мери Джейн приняла перкодан и залезла на неудобную гостиничную койку, после чего стала постукивать по ребрам, пока не отпустила боль. И тогда она забылась тяжелым сном. Хуже зубной боли был электролиз. Француз Мишель работал над ее волосами и бровями, по плану доктора Мура выжигая корни волос тонкой иглой, которую он приставлял к ее лбу. Это была мука, а запах заставлял зажимать нос.

– Легче поднять ваши волосы, чем хирургически нарастить лоб, – говорил доктор Мур, – а волосы у вас красивые. – Он впервые похвалил свою пациентку, и Мери Джейн покраснела от удовольствия.

– Моя бабка говорила, что у меня волосы, как у индианки. Они такие густые и тяжелые, что мне было стыдно за них.

– С медицинской точки зрения ваша бабушка выглядит как олух, – сказал доктор Мур. И Мери Джейн рассмеялась, несмотря на неприятное положение. Доктор ей нравился, даже очень. И за все время длительной и болезненной госпитализации, осмотра у него в кабинете, даже его звонков, Мур был к ней… добр. Относился с симпатией. Как будто бы Мери Джейн была тяжелым пациентом, как Рауль или Уинтроп, или та маленькая девочка, что обожгла лицо в автомобильной катастрофе, или тот подросток, которого родители держали в подвале, или кто-то еще из всех ужасно пострадавших, кто надеялся получить человеческое лицо, которое положило бы конец позору и одиночеству. Но стальная непоколебимая решимость столкнулась с финансовыми проблемами. После одиннадцати процедур Мери Джейн поняла, что исчерпалась. Она не работала уже почти двадцать два месяца, самый долгий «отпуск» в ее жизни. И за все это время операций она ни разу не отдыхала на самом деле. Брюстер Мур называл ее удачливой и говорил, что нужны только деньги и время. Ну, с прошлым было уже давно покончено, а теперь приходил конец деньгам. Теперь Мери Джейн можно было рассчитывать только на ферму в Скьюдерстауне, но вот уже больше двух лет после смерти бабушки продолжалась запутанная тяжба: бабушка упрямо оставила ее своему сыну, отцу Мери Джейн, хотя он больше тридцати лет считался недееспособным. Мери Джейн все же рассчитывала на получение этих денег. «Даже после смерти бабушка может разрушить мои планы», – думала она. Адвокат Слейтер все еще пытался разобраться в вопросе завещания. Но длилось это слишком много времени, и, возможно, весь доход от маленькой фермы уйдет на его гонорар. К тому времени, когда с деньгами все устроится, Мери Джейн, может быть, тоже умрет от старости. Она старалась тратить все меньше и продала обручальное кольцо, полученное от матери. Но четыреста долларов, которые оставались, не протянутся долго. Когда последняя тысяча подходила к концу, выбора не оставалось, и она пошла к доктору Муру. Мери Джейн опять сидела перед ним в его чистом кабинете.

– Я хочу пока прекратить операции, – сказала она, стараясь не выдать себя дрожанием губ или чем-то еще. Мери Джейн помнила о той неудаче, которая постигла ее здесь же во время первого разговора. – Мне придется немного подождать.

– Почему? – спросил доктор.

– По личным причинам, – ответила она. Ей действительно нравился доктор Мур, его понимание и симпатия, но Мери Джейн не хотела обсуждать с ним свои проблемы.

– Ну, я знаю, что все, чем вы занимаетесь, очень трудно. Идентификация, самооценка, эстетика, боль, тревога, страх… Вы взяли на себя очень большой труд. Может быть, я или мой персонал можем больше вам помогать? Мери Джейн видела его беспокойство. «Зря. Господи, он может подумать, что у меня есть какие-то задние мысли!»

– У меня кончились деньги, – пробормотала Мери Джейн.

– Это все? Господи, я думал, вы сожалеете или у вас какие-то психологические проблемы… Вопрос только в деньгах?

– Только?

– Ну, я хочу сказать, что если это дело только финансовое, то мы можем что-нибудь придумать.

– Но мне надо найти работу. У меня действительно кончились сбережения. А работа не даст мне столько, чтобы платить за жилье и за операции. Мне придется ждать, пока устроится дело с поместьем бабушки. – Глаза Мери Джейн наполнились слезами. Она так долго держала себя в руках. Сколько еще может быть отсрочек и разочарований? Но доктор Мур был спокоен.

– А что если вам пойти работать у меня медсестрой?

– Вместе с мисс Хеннеси? Нет, спасибо! – мысль об этой даме вызывала у Мери Джейн неприятное чувство. Она понимала, что этой женщине не нравится их сближение с доктором Муром. Как будто бы в этом было что-то большее, чем профессиональный интерес. Однажды или даже два раза Мери Джейн тоже подумывала, не хотелось бы и ей чего-то большего. Может быть, сестра Хеннеси сама хочет доктора?

– Ну, она не так уж плоха.

– Вы так говорите, потому что она обожает вас.

– Но ведь это прекрасно, если кто-то вами восхищается, даже если это всего лишь мисс Хеннеси! – Мур рассмеялся. – Я хочу предложить вам работу в клинике с детьми.

– С Раулем и другими?

– Да.

– Вряд ли я справлюсь…

– Думаю, для них это было бы очень хорошо. Хотелось бы, чтобы ребята видели людей, удачно прошедших операции. Конечно, ваш случай не такой тяжелый, как у них, но как ролевая модель, вы бы подошли. А они бы к вам хорошо относились. К тому же мне нужна помощь, а вам нужна ринопластия. Хороший обмен, во всяком случае.

– Но все равно ведь долго придется копить деньги.

– Знаете что, мы пока что продолжим процедуры, а вы заплатите мне из вашего наследства или будущим заработком. Кроме того, если вы – служащая клиники, то я могу добиться отсрочки.

И снова у Мери Джейн выступили слезы на глазах. Мур так добр! Это просто жалость? Или профессиональная гордость за всю программу, которую он хотел завершить? Мери Джейн решила не задаваться вопросами, а просто быть признательной. Так состоялась сделка.

Сегодня вечером Мери Джейн собиралась впервые на работу в клинику Брюстера, и поэтому волновалась. Ведь ей придется иметь дело с самыми тяжелыми увечьями лица. Что подумают эти несчастные пациенты, если увидят ее – такую нормальную, которая прошла серию операций? Она посмотрела на тарелку. Еда всегда служила для нее подавлением тревоги, не более. Сейчас порция состояла из вареных овощей и небольшого количества коричневого риса. На клеенке был изображен китайский гороскоп. Мери Джейн родилась под знаком Собаки: «Щедрость и терпимость, у вас есть возможность хорошо взаимодействовать с другими. Совместимость с Лошадью и Тигром. Ваш антипод – Дракон. 1910.1922.1934.1946.1958.1970.1982.1994». Она родилась в 1958 году. Ну да, пожалуй, она была щедрой и терпимой, и хорошо работала с другими, например, с Брюстером, если не с ревнивой мисс Хеннеси. Мери Джейн посмотрела год рождения Сэма. 1952. Да, он был Драконом. Значит, китайцы знали, что их отношения были обречены с самого начала. Сказано, что он сильный и страстный, а жизнь его полна сложностей. Дракон совместим с Обезьяной. Несмотря на долгие месяцы разлуки, на боль и одиночество, его улыбка, медленные движения его длинных рук, его смех, когда он качал головой… Как бы там ни было, Мери Джейн все еще скучала по Сэму, как в первый день. А он скучал о ней? Интересно, когда родилась Крайстал Плинем? Годы Обезьяны: 1944, 1956, 1968. Эта сука двумя годами старше ее или десятью годами младше? Какие у нее были операции? Как она умела лгать? Итак, Мери Джейн решила, даже изменив возраст, остаться Собакой, если не по виду, то по китайскому гороскопу. Но она будет Собакой не 1958 года, а 1970 года. Да, может позволить себе остановиться на двадцати четырех годах. Проделанная работа и радикальное изменение лица уничтожили морщины, а коже придали эластичность, и она уже не кажется растянутой! Теперь Мери Джейн пугал только нос. Как всегда, она страшно не любила смотреть на себя в зеркало. Мери Джейн казалась более уродливой, чем когда-либо. Она избегала зеркал. Обратная стена в ресторане как раз была зеркальной, и женщине пришлось отвернуться.

Доктор Мур настаивал на том, что ринопластия должна быть последней. Мери Джейн доверяла ему, но несмотря на маленькое тело, которое хорошо выглядело в облегающих джинсах, на более женственные брови, скулы, исправленную линию волос, работу с зубами, и даже на цветные контактные линзы, выглядела она отнюдь не привлекательной. Может ли операция носа привести все это в порядок? Мери Джейн вздохнула. Быть может, работа в палате придаст ей чувство равновесия? К концу первой ночи Мери Джейн поняла, что так оно и будет. Доктор попросил ее поработать ночной сестрой. Обязанности были немногочисленны: своевременно давать болеутоляющее детям, недавно поступившим после операции, и ухаживать за всеми детьми, особенно за теми, кто плохо спал. Мур говорил, что с ними необходимо разговаривать, что прежде всего им нужно внимание. А кроме того, надо на них смотреть. Ведь люди обычно избегают этого. Не надо на них глазеть, но пусть взгляд будет как подарок. «Взгляд как подарок». Да, когда на тебя хорошо смотрят, это как подарок. Располагая новым изящным телом, Мери Джейн иногда слышала восхищенные свистки, только сзади и только от некоторых здоровых строительных рабочих. Но было бы неправдой сказать, что это не заставило ее приятно поволноваться. Сколько времени ее не замечали? Тридцать шесть лет – слишком долгий срок! Мери Джейн будет смотреть на детей и дарить им приветливые взгляды. Она поклялась, что не будет вздрагивать.

Детей было несколько десятков, и у всех у них были страшные травмы лица. И как все другие дети, они были невинны, ранимы, любопытны и оживленны. Конечно, у Мери Джейн появились любимчики: четырнадцатилетняя Саали, жертва краниосиностоза. Она перенесла более дюжины операций, чтобы исправить страшные деформации головы и челюстей. Дженнифер, негритянка трех с половиной лет, которую брахицефалия сделала пучеглазой, как бывает при болезни Крузона. Но больше всех с первой же ночи ее привлек Рауль. Двенадцать лет Рауль мог разговаривать только глазами. Он родился без нижней челюсти, его нельзя было кормить грудью, ведь бедный мальчик своим исковерканным ртом не мог сосать. Рауль был брошен после рождения, и сейчас, с новым ртом и новой челюстью, мальчик старательно учился говорить. Рауль умел смешить Мери Джейн. Ему было двенадцать, и он был очень живым ребенком. Мальчик перенес уже шесть больших операций рта и языка и готовился к седьмой. Три первых года он провел в больнице, потом еще два в приюте, но, несмотря ни на что, в нем была сильная искра жизни и любви. Рауль мог произнести еще мало слов, но зато почти все мог писать и рисовать. Мери Джейн без конца играла с ним в крестики-нолики и приносила ему книжки, где надо было соединять точки. Это Раулю так нравилось, что он сам стал делать такие рисунки.

На вторую неделю работы Мери Джейн мальчик дал ей картинку, где надо было соединить точки. Она взяла карандаш и стала чертить. Выходила медсестра в полной форме и с биркой имени, но когда Мери Джейн дошла до лица, она поняла, что это ее портрет, ее щеки, ее глаза, ее ужасный и смешной нос. Она кивнула и попыталась улыбнуться, а Рауль взял карандаш и написал: «Линда Мери Джейн», глядя на нее глазами, полными любви. На минуту женщина смутилась, а потом вспомнила, что «Линда» по-испански значит «хорошенькая». Она посмотрела на его искалеченное лицо, но не увидела в нем никакой иронии. Это был первый мужчина, который ее так назвал. «Не надо так себя жалеть, – думала она. – Посмотри на Рауля». И Мери Джейн продолжала дежурить ночь за ночью. Со временем рубцы на лице мальчика перестали казаться ей ужасными, она воспринимала его как нормальное и добродушное. Часто по вечерам доктор Мур заходил к детям или встречался с перепуганными, ошеломленными родителями и обязательно старался найти время для Рауля. Потом он обычно пил кофе с Мери Джейн. Она уже ждала этого. Когда Мур не появлялся, Мери Джейн испытала странное разочарование. «Замечательно, – думала она, – моя жизнь настолько сузилась, что мне постоянно действует на нервы мой нос, и я влюбилась в хирурга. Ну и что же тут такого? И все-таки мне следует думать о том, чтобы бороться за жизнь». Впервые Мери Джейн привязалась к работе медсестры, к доктору Муру и к детям. Ее одолевало беспокойство, что с ними придется расстаться. «Лучше уйти, – говорила она себе, – пока ты не попала в ловушку. Лучше не ждать, пока не выдержат нервы».

Итак, однажды ночью после операции Мери Джейн решилась: она вспомнила о Калифорнии. Настало время отправиться в путь. В течение двух лет ее жизнь становилась все уже и уже. Пришло время расширяться. Мери Джейн понадобилось новое имя. Ее новый возраст – двадцать четыре года, год Собаки, но уже другой. У нее будет та же самая карьера, но, как она надеется, более успешная, чем в первом воплощении. Мери Джейн, конечно, боялась нового поражения, но у нее было время, чтобы справиться с этим опасением. И вот у нее появился новый нос. «Что сказать о хирургических улучшениях? Думаю, что лучше было бы спросить меня об этом, когда мне было двадцать. Может быть, тогда я сказала бы «да», но теперь, когда видела такие ужасные результаты, скажу «нет». Это была цитата из интервью Эммы Сэмс журналу «Пипл». Мери Джейн швырнула журнал на пол. Ей было смертельно тошно читать про то, как поддерживается естественная красота женщины. «Пейте побольше минеральной воды», «никогда не ешьте непрожаренного мяса», «простые упражнения йоги и медитация помогут вам проявить вашу внутреннюю красоту». Е…ть внутреннюю красоту! Она никогда не приносила ей ни счастливого случая, ни роли. И столько везде всякого барахла, как будто Перье сможет изменить ваши кости или очистить вашу кожу. Это новая инженю, Феба ван Гелдер, клянется, что она соблюдает диету для долголетия, но несколько лет назад Мери Джейн узнала от Нейла, что эта тощая сука большую часть времени сидит на наркотиках и что у нее была большая операция носа. Конечно, новая диета Фебы ван Гелдер: морковка и кокаин.

За последние месяцы Мери Джейн перечитала все это дерьмо. «Как похудеть на пять фунтов за выходные», «Десять секретов предотвращения старения», «Секреты лучших моделей. Советы для вас». Конечно же, лучший совет был такой: будьте молодой, высокой и роскошной, с совершенным строением костей. Ну, теперь-то Мери Джейн знала настоящий секрет для обычных женщин. Красота означает боль, расходы, хирургию и почти постоянное напряжение. И, конечно, при этом не остается времени для дневной работы. Мери Джейн посмотрелась в зеркальце, которое носила в сумочке. Синяки под глазами почти прошли. Она отвернулась. Прошло несколько недель, но Мери Джейн еще не похорошела. А нос казался еще страшнее. Но доктор Мур говорил, что нужно время, чтобы прошла опухоль. Осталась последняя часть ринопластии – «очищение», как говорил Мур. Мери Джейн заметила, что он не говорил «ваш нос», а – просто «нос».

– Большинство косметических операций происходят по фазам, – объяснял он. – По финансовым и психологическим причинам большинство хирургов не очень спешат со средним классом. Во всяком случае, – подмигнул он, – мисс будет выглядеть намного лучше, когда эта шишка пройдет. Требуются месяцы, чтобы опухоль совсем спала. Большая часть хирургов – мясники. Они разрезают хрящ, а это вызывает временные опухоли. Единственное средство добиться того, чтобы ткани обрели новую форму и кожа пришла в порядок, – ждать и еще «очищение», часто это, правда, означает новую операцию. Но большинство женщин не хотят новой процедуры. Итак, данный нос. Что до вашего лица… – Брюстер стал объяснять Мери Джейн, что он усовершенствовал носовую хирургию и теперь разделывать нос не требуется. – А это значит меньшую опухоль и ненарушение цвета. Но я не хочу работать на носу, пока не пройдет время и все не будет подготовлено. И хочу еще иметь случай поработать над кончиком носа.

Между тем, пока не спала опухоль, Мери Джейн постоянно ощущала во рту вкус крови, сон у нее был неспокойный. Очищение? Она рассмеялась про себя, но и улыбаться было трудно. Впрочем, нет, это ведь не называется «боль», это называется «дискомфорт». Последняя операция прошла удивительно быстро, меньше чем за час. Мери Джейн встала со стола, ей было только немного дурно, и на лице у нее, и над новым носом была марлевая повязка. После беспокойного сна она провела следующий день в сборах и сказала в отеле, что уезжает. Впрочем, персонал здесь все время менялся, и на ее отъезд не обратили особого внимания. В клинике Мери Джейн доработала последнюю неделю и попрощалась с детьми.

Закончились месяцы мучений, ожиданий и доброты доктора Мура. Сейчас Мери Джейн увидит, на что он способен. Надо было жить с новым лицом. Было тревожно, даже не хотелось оставаться при этом одной. Надо было снять повязку, и Мери Джейн избегала смотреть на свое отражение в окнах. Она уже давно завесила зеркало в гостинице. Надо бы было просто доверять этому маленькому доктору, единственному своему другу. Мери Джейн назначила последнюю встречу вечно холодной мисс Хеннеси. Ну вот, наступило наконец время раскрыться. Она нервничала и хотела попросить, чтобы Мур держал ее за руку. Словно почувствовав ее состояние, доктор подошел вплотную. Положив руки на плечи Мери Джейн, он отвел ее в угол комнаты, повернул лицом к зеркалу и снял повязку. Мери Джейн посмотрела в зеркало. Оттуда на нее смотрела прекрасная незнакомка. Видеть ее было странно. Почти правильное овальное лицо, твердая линия подбородка, широкий гладкий лоб, но нос! Он был длинным, но совершенно прямым, с узкой переносицей, замечательно заостренной линией над верхней губой. Это было красиво. Все изменилось. Она теперь стала красивой. Изменилось все, кроме глаз. Поэтому у Мери Джейн вдруг возникло паническое чувство, что ее собственные глаза как будто попали на какое-то чужое приятное лицо, ее же собственное лицо по эту сторону зеркала не изменилось. Непроизвольно она подняла руку, пальцами касаясь своего, но другого и странного лица. Это было дико, но теперь Мери Джейн убедилась, что лицо действительно было ее. Доктор Мур дал ей много времени, она все смотрела и удивлялась, веря и не веря. Наконец он нарушил молчание:

– Вы довольны?

Мери Джейн с трудом отвела глаза и посмотрела на хирурга.

– Спасибо, я благодарна вам, как никому!

И снова посмотрела в зеркало, с которым теперь подружилась, коснулась руками лица, а потом протянула руку доктору.

– Вы дали мне новую жизнь. Теперь я могу уехать. Вы дали мне новый шанс. Я всегда буду вам благодарна.

Мур отвернулся. Может быть, Мери Джейн смутила его? Потом он повернулся с улыбкой:

– Вы приготовились к новой жизни? Она гордо кивнула:

– Я все подготовила, даже новое имя. Доктор поднял брови:

– Галатея? – спросил он.

Мери Джейн улыбнулась в свою очередь и покачала головой.

– Джан, – сказала она. – Я всегда терпеть не могла имя Мери, но всегда боялась быть просто Джейн. Теперь я буду Джан.

– Значит, Джан Морган?

И вновь она отрицательно покачала головой и сказала:

– Не Морган. Я бы предпочла новую фамилию на ту же букву. Например, Мур. – Мери Джейн покраснела. – Если вы не возражаете.

– Я буду рад. Это комплимент.

– Еще, доктор Мур! – она помолчала. – Можно вам писать при случае? И Раулю? Я знаю, как вы заняты. Вы ведь не сможете ответить?

– Нет, я рад буду ответить. – Маленький доктор улыбнулся. Джан продолжала стоять. Оказалось, что прощаться труднее, чем она думала. Она чувствовала очень многое к этому художнику, целителю, к этому хорошему врачу.

– Я собираюсь попрощаться с Раулем.

– Он ждет этого.

– Надеюсь, он узнает меня.

– Он художник. Он видит больше, он узнает, но больше никто.

– Это точно?

– Мери Джейн, вам двадцать четыре года, и вы прекрасно выглядите. У вас длинные ноги, плоский живот, высокая грудь и совершенное лицо. Не говоря о носе, совсем как у Май Ван Трилоинг. Так кто же может вас узнать?

– Никто, – согласилась Мери Джейн.

– М.Дж.! – Вскрикнул Рауль, увидев, как она входит в палату. Они подружились. Мальчик рисовал для нее красивые картинки, а она носила ему кое-какие лакомства. Мери Джейн будет по нему скучать. Его речь сильно улучшилась с тех пор, как она начала работать в клинике. Однако когда Мери Джейн подошла к нему, лицо Рауля изменилось. В глазах погасла искорка, улыбка исчезла с губ.

– Буэнос диас, Рауль! – сказала Мери Джейн. – Что случилось? – В эту минуту что-то екнуло внутри нее. Может быть, что-то не так, может быть, он разочарован? – Что случилось, Рауль?

– Это доктор с вами сделал? – спросил мальчик. Понимать его было трудно, но Мери Джейн научилась. Она кивнула. Господи, может быть, Брюстер солгал ей. Может быть, все не так хорошо, как ей кажется? Рауль отвернулся.

– В чем дело?

– Теперь вы уйдете.

– Откуда ты знаешь?

– Но ведь у вас теперь красивое лицо, – сказал он, и глаза его наполнились слезами.

– О, Рауль, – прошептала Мери Джейн, обнимая мальчика.

– Мистер Слейтор, это Мери Джейн Морган.

– Простите, мисс Морган, я все собираюсь вам позвонить. К сожалению, с завещанием нет прогресса. Я подумываю о том, чтобы утвердить вашего отца, как наследника, и дать вам права опекуна. Это могло бы…

– Мистер Слейтор, – перебила Мери Джейн. – У меня к вам предложение. Когда с завещанием будет покончено и ферма продана, сколько, по-вашему, она будет стоить?

– Ну, положение на рынке не очень хорошее. Возможно, сорок или пятьдесят тысяч долларов, может быть, меньше.

– Согласны ли получить ферму вместо гонорара? И просто прислать мне чек на десять тысяч долларов?

На другом конце провода минуту молчали. Была ли это борьба жадности с моралью?

– Ну, это довольно странно… И трудно сказать, когда все будет устроено и ферма продана.

– Знаю. Вот почему я и претендую на немногое. Это рискованное дело?

Мери Джейн поняла, что адвокат попался. Все эти адвокаты в маленьких городах похожи. Теперь, когда Слейтор сам заинтересован, он закончит дело за неделю. В конце концов, ей сейчас нужны деньги, чтобы начать новую жизнь.

– Ну, я постараюсь сделать все, что от меня зависит.

– Еще одно, мистер Слейтор. Я хотела бы также изменить в документах мое имя. Это важно для моей карьеры.

– Это не проблема, поскольку вы не замужем. Мне потребуется ваше свидетельство о рождении и некоторые документы.

– Да, конечно, я их вам немедленно вышлю. Но я также ожидаю скорейшей присылки чека.

– Никаких проблем, – ответил адвокат. Действительно, теперь их не осталось.

Мери Джейн шла по Первой авеню, освещенная солнцем. Шагала она широко и твердо, покачивая бедрами. «Надо учиться походке», – думала она. С рождения Мери Джейн не отличалась сексапильностью, она была актрисой и еще наблюдала за Бетани. Поэтому Мери Джейн еще не может понимать красоту, но сыграть ее она может. Ушедшая внешность помешать этому уже не может.

Мери Джейн остановилась у банковского автомата на Шестьдесят четвертой улице, достала карточку и присоединилась к небольшой очереди нетерпеливо ожидающих людей. Какой-то моложавый толстяк перед ней собирался вытащить карточку из бумажника. Он остановился и посмотрел на Мери Джейн. Потом сказал:

– Прошу вас. – И показал на место впереди себя.

– Нет, нет, спасибо!

– Прошу вас, – повторил и покраснел.

Мери Джейн встала впереди него, принимая дань привлекательной от непривлекательного. Она вставила свою карточку в компостер, запросив свой баланс. На экране появились цифры «694, 68». Мери Джейн изъяла двадцать долларов и вынула карточку.

– Спасибо, – сказала она услужливому малому.

– Вам спасибо, – ответил он.

Вдохновленная Мери Джейн, сыграла свою роль и направилась в авиакассу. Там было пусто, только одна женщина-агент сидела за центральным столом. Это была хорошенькая блондинка. Мери Джейн направилась прямо к ней.

– Чем могу быть полезна? – спросила женщина, оглядывая ее с головы до ног как соперницу.

– Пожалуйста, меня зовут Джан Мур. Мне нужен один билет до Лос-Анджелеса.

Часть вторая

ОТКРЫТИЕ

1

Теперь, если вы, читатель, не провели последние два года в качестве заложника в какой-нибудь враждебной стране третьего мира, вы знаете, как сошлись вместе три такие разные женщины, как Лайла, Шарлин и Джан. Впрочем даже вы, любезный читатель, не знаете, как.

Помните, я рассказывала, что все произошло из-за губной помады. Может быть, это и упрощение, но это правда.

В течение нескольких десятилетий, которые многим показались бы тысячелетием, Хайрам Фландерс подчинялся своей матери. Моника была королевой косметики, председателем Совета Фландерс-Косметикс и боссом своего сына Хайрама. Понятно, что Хайрам ненавидел сильных женщин.

Когда он наконец-то стал президентом, Хайрам начал искать. В отличие от своей матери, он искал не новые типы продукции. В конце концов Хайрам знал, что все барахло, которое они продают, очень похоже между собой. Новоявленный бизнесмен искал возможности сократить расходы на рекламу. Красота продавалась с помощью рекламы, и если можно сохранить нынешний объем и сократить огромный рекламный бюджет, Хайам будет героем для всех.

Для всех, кроме матери. Моника отвергала каждое предложение по сокращению расходов на рекламу. Выглядело это так, будто она сама верит в нее так же, как покупатели. А Хайрам наблюдал дальнейший рост расходов и в то же время все большее дробление рынка. Было двадцать с лишним различных подразделений для очень молодых, не очень молодых, людей средних лет, не воспринимающих себя так, кто воспринимают себя так, и так далее, до бесконечности.

Хайрам впервые заговорил с Ле Мершаном, главой сети, о том, чтобы спонсировать шоу, рассчитанное на телезрительниц всех поколений. Телевидение в отличие от кино имеет большую женскую аудиторию. Хайрам вместе с ответственным за рекламу Брайаном О'Малли рассмотрели эту идею. А Ле Мершан, опасавшийся падения популярности фирмы, проработал эту идею с Саем Ортисом, одним из лучших составителей программ Голливуда. Сай, хотя и неохотно, сообщил ее Марти Ди Геннаро, директору, который никогда не ошибался, но и никогда не работал для телевидения.

Ну, читатель, вас не удивляет, наверное, что большая часть того, что передают по телевидению, имеет целью что-нибудь вам продать. Возможно, вы еще недостаточно стары и не помните, что раньше телевизионщики устраивали программы просто для того, чтобы их смотрели. А потом программу просто называли именем спонсора: Кемпел, Халмарк.

Это еще случается, правда довольно редко. Реклама, ценные бумаги и все такое прочее. Поэтому, когда Моника Фландерс сказала сыну, что потребительский сектор можно обслуживать только отдельно, он решил, что следует найти иной путь.

– Не надо зря тратить время, – фыркнула мать. – Ни одна женщина не будет пользоваться той же помадой, что и ее мать.

Сейчас Голливудом управляют агенты. Агенты контролируют звезд, сводят их с режиссерами и сценаристами, которые тоже являются клиентами агентов, и составляют программы, которые пытаются продать студиям. Агентам с самой большой конюшней звезд завидуют больше всего, больше всего подражают, их больше всего ненавидят в Лос-Анджелесе. А среди всех агентов Сай Ортис вызывал наибольшую зависть, ему больше всех подражали и его больше всех ненавидели.

Сай Ортис вытянулся, откинувшись, в кожаном вертящемся кресле у огромного цвета электрик стола в центре конференц-зала. Он отвернулся от разбросанных на столе фотографий и подошел к окну, выходящему на бульвар Ла Сьенега. Господи, он так устал от этих бестолковых задниц! И не то чтобы Вайнберг или Глик ничего не понимали, ведь оба относятся к числу лучших агентов Лос-Анджелеса. Ортис обернулся к Мильтону Глику.

– Объясняю тебе еще раз, – сказал он. Ортис говорил медленно, и его высокий голос был почти визгливым. – Марта – гений, и Марта нужны три чистых карты. Новенькие денежки. Свежее мясо. Не показывайте мне эти двадцатишестилетние типажи, которые продаются тут и там на голливудском бульваре. Марта нужны новые. А то, что нужно Марта, нужно и мне.

Глик облизал тонкие губы, нервно кивнул, и заскользил пальцами по своим явно откуда-то пересаженными редким волосам с мелкими кудряшками. Сай отвернулся не из деликатности, но, скорее, из-за присущей ему слабости желудка. «Господи, откуда они пересажены? С его спины? Из-под мышек? С лобка? Почему бы этому типу не надеть шляпу, чтобы порядочных людей не тянуло рвать, когда они на него смотрят?» Все молчали, молодые калифорнийские дельцы смотрели на свои ноги, словно ответ заключен не у них в голове, а в промежности. Затем Мильтон прокашлялся.

– Я думаю, это можно сделать, Сай.

– Но не надо обращать внимание на это дерьмо! – рявкнул Ортис, смахивая рукой несколько десятков фотографий улыбающихся красоток 8 на 10. Этим жестом он пресекал многие надежды. Никто из дельцов не двинулся.

Сай Ортис бесспорно был самым могущественным агентом Голливуда и одним из пяти самых могущественных людей шоу-индустрии. Он работал как зверь, до кровавого пота. Многие в Голливуде сделали бы все что он ни попросит, просто так, ради уважения. А теперь Ортис сидел перед компанией идиотов и даже предлагал им плату за помощь.

– Вот видите, – продолжал он медленно, словно разговаривая со слегка неполноценными, – Марта Ди Геннаро никогда не работал для телевидения. Сейчас он собирается делать грандиозное шоу, создает нечто совершенно новое и называет это «спонтанным шоу». Телевидение дает ему карт-бланш.

Лицо Ортиса покраснело, голос стал придушенным. Он устраивал дело между Ди Геннаро и телевидением, и это было беспрецедентно. Но Марта настаивал на полной секретности, так что, черт возьми, некому будет и восхититься работой Сая. Никто не оценит ее по-настоящему. Ортиса называют самым мощным человеком за кулисами Голливуда. С такими параноиками секретности, как Марта, он и будет за кулисами!

Сай быстрым разочарованным взглядом окинул взволнованные лица.

– Мы начинаем новое дело, понятно? Это значит, никаких острых орудий, никаких беженцев из Бадвейзера, никаких крыс-бюргеров из картин про всякую всячину. Речь идет о Марта Ди Геннаро, а не о Роджере Кормене. Марта нужна свежая кровь, и мы должны сделать нечто исключительное. Понимаете, о чем я говорю?

Коротышке было трудно дышать, голос его почти срывался на визг. Господи, он задыхается! Ортис вытащил из кармана пиджака ингалятор и присосался к нему, как жадный младенец. Это не новый приступ астмы. Мадонна! Это давление! И запах долины сегодня не помогает. Ортис сердито подумал: «Город ангелов. Этакая дыра! При таком воздухе здесь мог бы работать только ангел смерти». Но здесь его бизнес, и Сай не стал бы самым влиятельным агентом Индустрии, если бы спокойно дышал воздухом в Скотсдейле, в Аризоне.

«Это все дерьмовый Мильтон! – подумал Сай, глотая воздух. – Итак, новый проект Марта Ди Геннаро. Марта, пожалуй, самый престижный и богатый кинодиректор в Голливуде. Это класс и касса, и он настолько сумасшедший, что связывается с телевидением. Телевидение! Гетто индустрии развлечений, кишащее сюжетами и актерами, но Марта хотел этого. И эта сумасшедшая идея, хипповое свободное телешоу, с тремя девицами, скитающимися по Америке. Какого х…! Конечно, Марти – гений и самый могущественный клиент, но из-за этого приходится нервничать».

– Марти говорил: я хочу быть свободным от сюжета. Никаких этих чертовых повестей и рассказов. Нужно забыть о темах, нужно что-то новое.

«Новое, новое! Но почему не сказать: опасное, рискованное, убыточное».

Если Ди Геннаро угодно спускать по-крупному за столами в Вегасе, Сай тут не причем. Но какого… Марти втягивает его в свои азартные игры? Талант? Таланты любят за…рать мозги.

Что еще хуже, Марти не использовал клиентов Сая. Полная конюшня звезд, все желают путаться с телевидением и работать с Марта, а он отказывает. Есть полный набор для шоу, только делай дело и собирай проценты, а он говорит: «Хочу кого-нибудь нового». Охренеть можно от этого. Поэтому-то Ортис здесь, вместе с Вайнбергом и Гликом, сосет ингалятор и ожидает неоткрытой банки. «Если это быстро не устроится, Марти уйдет на сторону, и я потеряю контроль над Индустрией». Сама мысль о потере контроля заставила Сая сосать усерднее. Наконец дыхание успокоилось. Дельцы сидели как замороженные, бесполезные, как точки на мониторе. Ортис повернулся к Глику, который все еще нервно облизывал губы.

– Мильтон, – сказал он, – эти девочки имеют огромное значение. Они должны быть на обложке «Ти Ви Гайд» и «Пиплз Тунайт», «Арсенио» и «Леттерман». Они должны войти в «Сатердэй найт лив», это для начала. Если все пойдет хорошо, вокруг них создастся о…енная индустрия. Поэтому они должны быть новыми и свежими. Никаких обнаженных из «Пентхауза», никаких отработанных сезонных девушек в Канкали, никакого порно, никаких агентов, чеков, никаких мужей, никаких проблем. Новизна и свежесть – вот что нам нужно. Так что, Мильт, не считай меня идиотом. Не надо мочиться на мою спину и говорить, что я вспотел. Дайте мне новые лица.

Сай повернулся и пошел к двери, затем на минутку задержался в дверях.

– И если ты этого не сделаешь, Мильт, то это сделает Пол Грассо. – Сай заметил, как передернулся при этих словах Глик, услышав имя экс-партнера, а теперь смертельного врага. – До четверга.

– Я это сделаю! – заверил Мильтон уже вслед Саю.

Когда Сай Ортис придирался к Глику, он уже не сомневался, что в ближайшее время будет атакован сам. А нападать будут Ле Мершан – глава телесети, Брайан О'Малли из «Банион-О'Малли» – крупнейшей в мире рекламной фирмы и Моника Фландерс со своим сыном. В их обществе он чувствовал себя самой маленькой рыбкой. Да, неприятно чувствовать себя рыбешкой в этом пруду. Здесь нет человека, чья сеть стоила бы меньше пятидесяти миллионов долларов. А Сай ничто так не уважал, как деньги. Мысль о грубой силе пятидесяти миллионов вызывала у него дрожь в коленях. Когда-нибудь такой капитал будет и у него, и тогда Ортис не станет связываться с этим дерьмом. Сай, как обычно, шел быстро, но, как ни странно, то же делали и другие. В отличие от шоу-бизнеса, большой бизнес привязан к дисциплине и графику. Сай, улыбаясь, пожимал протянутые руки. Никто не улыбнулся в ответ. Вот еще одно отличие.

Встреча проходила в конференц-зале фирмы «Банион-О'Малли», и Сай представлял там своего клиента Ди Геннаро. Оба они решили, что так будет лучше. В конце концов сделка заключается, и это может надолго обрадовать и спонсора, и телесеть. Сегодня инициатива была у Сая. Наступил черед О'Малли. Сай чуть не ругнулся, садясь на свое место.

– Ну, джентльмены и вы, мадам Фландерс, – начал Брайан О'Малли. Это был здоровый ирландец в отличном костюме от Сэвил Роу. А его подбородок был закамуфлирован рубашкой Турнбелл и Ассел. Моника Фландерс, виновница встречи, дама лет восьмидесяти, сделала разрешающий жест. О'Малли кивнул. – Думаю, вам понравиться то, что вы увидите.

Моника Фландерс посмотрела на сына, – президента международной косметической фирмы. Тот кивнул. Ле Мершан, высокий мужик с большой головой и белыми волосами, прокашлялся. Сай полагал, что сегодняшняя встреча – простая формальность, что с фирмой «Фландерс» все в порядке, и Хайрам даст свою подпись. Но теперь увидел, что все покрыты испариной: а вдруг старая карга не одобрит сделку?

– Итак, вы знаете данные демографии, – продолжал О'Малли. На стене за его спиной вдруг вспыхнул неоновый график, освещенный из невидимого источника. – Мы видим, что женский рынок становится все более фрагментарным, а самый большой сектор составляют женщины среднего возраста, к ним примыкают два подсектора: женщины в климаксе и старше и более молодые, до тридцати лет.

О'Малли повернулся, чтобы посмотреть на график, и после этого сектор «климакс и старше» исчез.

– Если не считать пожилых женщин, которые в большей степени ограничены в смысле покупательной способности или же которых исключают из числа потребителей болезнь и смерть, львиная доля приходится на два других сектора.

Сай заметил, как Моника Фландерс вздрогнула, когда О'Малли упомянул о смерти. Тут заговорил ее сын:

– Брайан, львиная доля совсем не обязательно означает самый большой кусок, и нам все это известно.

– Да, но дело в том, что средний рынок отстает в отношении покупки косметики, хотя есть кое-какой прогресс с покупкой препаратов против старения. В то же время молодежный рынок просто не имеет такой же покупательной способности. Отсюда возникает необходимость узких целенаправленных и дорогостоящих телевизионных и печатных кампаний с целью увеличения продажной стоимости продукции.

– Брайан, я напомню вам, что целенаправленные кампании вы уже устраивали нам более десяти лет назад, – проворчала Моника Фландерс.

– И не без причины. Не было альтернативы. Но что если я вам скажу, что можно охватывать сорок-пятьдесят миллионов женщин молодежного и среднего рынка, неделю за неделей, и все через одну кампанию.

Моника Фландерс нетерпеливо поморщилась:

– Ну, тогда я скажу, что вы сошли с ума! Дочери не покупают такой же помады, как их матери.

– А если я вам скажу, что они будут это делать?

– Джентльмены, я старая женщина и знаю свой бизнес. Брайан, сколько видов помады производит «Ревлон»?

Тот помедлил и пожал плечами.

– Сто семьдесят! Бестселлер у них – «Вэйн виф эврисинг» (вино во всем). «Эсти» производит девяносто пять видов, у них бестселлер – «Старлит пинк», а раньше это были «Розвуд» и «Фростид эприкот», даже «Шанель» производит шестьдесят восемь цветов. Это потому, что рынок по своей природе разнообразен. И дочери не покупают помады, которой пользуются их матери. Моника встала:

– Хайрам, не вызовешь ли машину?

– Мама, пожалуйста, подожди еще минутку.

Моника посмотрела на лысого толстого шестидесятидвухлетнего сына и передернула плечами. Ничего не сказав, она села.

– Миссис Фландерс, представьте себе великолепное шоу – еженедельная телепрограмма, которая привлечет огромную женскую аудиторию – и юного, и среднего возраста. Что, если бы мы создали программу, учитывающую демографические гарантии обеих групп?

– Если бы желания были лошадьми, большинство людей увязло бы в конском навозе, – ответила миссис Фландерс. – Молодежный рынок следит за молодыми людьми! А старший возраст ходит на неделе в кино – это или нечто сорокалетнее, или толстые домохозяйки.

Она вздрогнула при мысли о Роз Энн Арнольд, когда ее аристократические плечи поднимаются к ушам, как края меховой накидки.

– А что, если мы покажем шоу с привлекательными молодыми женщинами…

– Этот возраст не будет его смотреть, – жестко отрезала Моника.

– Ну, а если перенести их в шестидесятые, когда они сами были молодыми?

Она некоторое время сидела молча и неподвижно. Около полувека Моника Фландерс продавала американским женщинам красоту. Она начала готовить кремы у себя на кухне, а сейчас контролировала примерно треть ежегодного шестимиллиардного рынка, и поэтому отлично знала, что будет работать, а что нет, и до сих пор лучше всех придумывала названия своей продукции.

Тут впервые заговорил Ле Мершан. Его телесеть теряла в последние десять лет кабельную аудиторию, но он работал над программой ее возрождения. Ради этого Ле Мершан был готов на любые ставки. Во всяком случае, ему был нужен могущественный партнер. Хайрам уже в принципе согласился финансировать шоу, но Ле был достаточно умен, чтобы понять, что ему необходима поддержка Моники.

– Моника, подумайте. Это отличная программа с молодыми красивыми девушками. Надо заставить женщин в возрасте вспомнить свою юность, а юных – пожелать красоты. Это должны быть особые, удивительные девушки, Моника.

Старуха терпеть не могла ошибаться и богатство свое накопила отнюдь не глупостью. Она сидела, молчала и думала. И все присутствующие замерли. Прошла минута. Две. Три. Все молчали.

– Это может сработать, – признала Моника, кивнув древней головой.

Несмотря на искусство хирургов и опыт макияжа, Моника больше всего была похожа на маленькую крашеную обезьянку, вернее, на могущественную крашеную обезьянку. О'Малли улыбнулся, а Ле Мершан продолжал:

– Речь идет об исключительном деле. Директором будет Ди Геннаро. За каждый эпизод – полтора миллиона. И новые таланты.

– Сколько девушек?

– Три. И они бродяжничают по стране.

– Мне нужны блондинка, брюнетка и рыжая. С каждой – контракты на три года для печатной рекламы. Создаются новые модели. Мы не сможем платить больше пятисот тысяч по каждому контракту, но так как мы добавляем рекламу сигарет, то можно сказать, что с каждой – миллионная сделка. Дополнительно мы включим макияж и заботу о коже. Больше ничего! С камерой или без нее. И никакого бродяжничества. Это вздор. Посадите их на мотоциклы. Это сексуально. Кроме того, так мы получим мужскую аудиторию. Мы продадим им духи для их подружек к Рождеству.

– Какие, мама? – спросил Хайрам.

– Новые ароматы. По имени трех персонажей. Как там, к черту, их зовут?

– Кара, Кримсон и Кловер. – отважился вступить Сай.

– Замечательно, – усмехнулась Моника.

– Но, мама! Стоимость! Создавая три новых запаха в год… Я не планировал.

– Если у тебя нет времени, Хайрам, я сама это сделаю, – отрезала Моника.

Ле Мершан улыбнулся.

– Хотите посмотреть сценарий?

– Покажите Хайраму. Я устала.

Моника поднялась и стала выходить из-за стола. Ее морщинистая рука ухватилась за трость с золотым набалдашником. Какое-то время она стояла к ним спиной.

– У нас есть право на инициативу. Никаких наркоманок и проституток. Нужны чистые. Достаньте их из Канады, если нужно. По-моему, там еще остались девственницы.

Потом она развернула свой маленький зад, одетый в «Шанель», и вышла из комнаты.

2

После того как Джан извлекла из багажа свой единственный саквояж, она направилась к пункту проката машин. В кошельке у нее было немногим меньше шести тысяч долларов. «Конечно, надо рассчитывать на самую дешевую сделку», – подумала новоявленная красавица. В Нью-Йорке автомобиль – роскошь, но Джан знала, что в Лос-Анджелесе это необходимость. Она подошла к служащим за стойкой.

– Позвольте вам помочь? – высокий седой мужчина в синем костюме попытался перехватить у Джан саквояж.

– Спасибо, – сказала она, улыбка ее работала теперь безотказно.

– Боб, – велел чиновник своему помощнику, – пропустите леди.

– О, в этом нет необходимости. – Подражая даме, она играла, как Хепберн в «Завтраке у Тиффани». Впереди стояла какая-то женщина, также ожидавшая, когда ее обслужат. Она была коренаста, одета в серо-зеленый костюм четырнадцатого размера. Этот цвет ей явно не шел.

– Чем могу вам помочь? – спросил мужчина за стойкой у Джан. Вторая женщина обиделась.

– Я стою первая, – сказала она, очень неодобрительно посмотрев на Джан.

– Совершенно верно, – согласилась Джан.

Клерк заколебался и повернулся к недовольной женщине.

– Есть ли у вас бронь? – спросил он.

– Нет.

– Тогда, боюсь, не смогу вам помочь. Мы не располагаем машинами, кроме как для клиентов с зарезервированной бронью.

Женщина пошла к другой стойке. Тут, облегченно улыбаясь, клерк повернулся к Джан.

– Чем могу служить? – спросил он.

– Боюсь, что ничем, – ответила она. – Мне нужна была машина, но у меня тоже нет брони.

– А какая машина? – поинтересовался клерк.

– Самая дешевая, – ответила она.

– Ну, для вас я, может быть, смогу найти что-нибудь специальное. На какой срок?

– Лучше всего на две недели, – ответила Джан, и, хотя чувствовала себя неловко, вновь улыбнулась улыбкой Одри Хепберн.

Гостиница «Упавшая звезда» имела только два преимущества: чистая комната и всего двести шестьдесят восемь долларов в неделю, плата вперед. Это была одна из тех конструкций, которые кажутся как бы брошенными около шоссе. Пожилая седоволосая женщина за столиком в фойе сказала Джан, что это не роскошное заведение, и действительно, так оно и оказалось. Комната Джан – номер 29 – десять на девять футов, с двумя кроватями, встроенной полкой вроде ночного столика и висящей на стене вешалкой имела еще телевизор, привинченный к висевшему на стене кронштейну. Была там еще ванна из стекловолокна, немногим больше, чем закрытый гроб. Но зато в номере было чисто, и на дверях двойной замок. Здесь, видимо, обслуживали по большей части туристов с семьями, но по ночам не было большого шума и драк. Кроме того, по соседству, в комнате номер 28, жил симпатичный длинноволосый блондин. Во всяком случае, могло быть хуже.

Джан лежала на кровати, а на другой валялись «Дейли варьете», «Уикли варьете», «Голливуд рипортер» и другие издания. В руках у нее были ручка и записная книжка, купленные за доллар и двадцать девять центов у Джиффи Март. С одной стороны страницы девушка делала записи обо всех прослушиваниях и звонках, а с другой – свои комментарии. Странно было после стольких лет чтения объявлений сосредоточиться на заметках, касающихся молодых привлекательных инженю.

Очень хотелось пить, но в гостинице не было даже автомата. Всего минута требовалась, чтобы пройти через стоянку в магазин услуг. Страница была уже почти полностью исписана, хотя Джан не ожидала особого толка от всех этих объявлений. Однако она аккуратно раскладывала карточки с соответствующими записями на обороте. В Нью-Йорке Джан истратила почти две тысячи из полученных денег на фотографа, который блестяще оправдал каждый цент. На фоне темных волос лицо ее выглядело просто замечательно, даже сейчас Джан с удивлением отмечала гипнотизирующее действие фотокарточек. Если не удастся завязать прямые контакты, то можно рассылать их повсюду. Она продолжала изучать «Голливуд рипортер». Там перечислялись рейтинги телевизионных шоу. Джан нашла «Президентские причуды» – это было шоу Нейла – и вздохнула. Она смотрела его несколько раз, но впечатление было жутковатое. Во всех крупных планах в глазах Нейла было отчаяние. По иронии судьбы он и Сэм оказались теми людьми, которых она здесь только и знала, но позвонить им невозможно, одному – потому что он ее любил, а другому – потому что не любил.

Тут в дверь постучали, Джан спрыгнула с кровати и быстро посмотрела, на запоре ли ее дверь. Слава Богу, дверь была заперта. Джан медленно приоткрыла ее. Там, опираясь на стенку, стоял блондин из соседнего номера.

– Привет! Я – Пит Уоррен, – сказал он. В руках у него была бутылка пива.

– Хотите?

– Нет, спасибо!

Пит был похож на ребенка примерно двадцати двух лет, с красивыми зубами, которые можно увидеть только в Калифорнии.

– Ладно, не стесняйтесь. Это лучшее пиво, – сказал он, вручил ей бутылку и повернулся: – Пока!

У него были широкие плечи, а под майкой были видны мускулы спины.

– Спасибо, – крикнула Джан ему в спину и закрыла дверь. Благодарно потягивая пиво, она подумала: «Интересно, а этот Пит Уоррен заметил бы Мери Джейн? Да нет, не заметил бы. Быть и молодой, и привлекательной достаточно, чтобы получить напрокат дешевый автомобиль и бесплатное пиво».

Интересно, заметят ли ее голливудские агенты или ассистенты режиссеров во время прогулок? Глядя на карточки, Джан сама пожелала себе удачи.

Если предыдущие два года, да и то, что было раньше, напоминало кошмар, то настоящее было похоже на сон. После темного Нью-Йорка постоянно освещенный солнцем Лос-Анджелес, напоминал Венецию. Но главная перемена произошла с ней – Джан выглядела высокой, стройной и совершенной, если не считать нескольких седых волос. Она чувствовала себя хорошо, просыпаясь и одеваясь, делая макияж, вообще, если не считать редкого зуда там, где были шрамы, все было прекрасно. И вселяло надежду.

У нее установился определенный порядок дня. Каждое утро Джан ехала к колледжу и бегала по дорожке три мили, потом возвращалась в гостиницу, принимала душ, бросала в шейкер банан, обезжиренное молоко и пивную закваску и пила этот коктейль во время макияжа. Затем она одевалась и начинала заниматься тем, чем хотела. В час Джан обедала в открытом кафе «Димсан» или в «Чинчин», где был куриный салат. И в обоих местах она по обыкновению сидела в одиночестве не больше десяти минут. К ней довольно скоро подсаживались мужчины и предлагали заказать обед или приглашали на ужин, или пытались представить ее какому-нибудь агенту. Предлагали также показать колонию Малибу или часть своей анатомии. Надо сказать, что эти предложения поражали ее. Не то чтобы Джан была очень стыдливой, но к вниманию надо было привыкнуть. Она уже давно поняла, что внешность сильно влияет на ее жизнь. В прошлом она разрушила ее. Но молодость и привлекательность все значительно облегчают. В ближайшие десять лет Джан почти не придется есть и пить в одиночестве.

Все, что было нужно – это найти толпу, сесть, выбрать какого-нибудь мужчину и смотреть на него, пока он не обернется. В восьми случаях из десяти достаточно было улыбнуться, чтобы к ней подошли. Красотка как бы говорила взглядом: «Вы знаете, о чем я думаю».

И это срабатывало. В одном случае требовалась не улыбка, а серьезный взгляд. Джан стала выделять таких людей. Они обычно носили черное. Один из десяти вовсе не отвечал ей. Но Джан рассчитала, что в толпе всегда есть честные мужья. Она не воспринимала это как личную обиду. После голодных лет все это выглядело как праздник.

Ее тело играло! Сколько времени прошло со времени знакомства с Сэмом? Ведь с тех пор ни один мужчина не касался ее. Пусть Джан и выглядела на двадцать четыре года, но на деле ей было тридцать шесть, и то, что говорили мужчины, почти вызывало у нее смех. Все они были продюсеры, друзья продюсеров, или занимались неизвестно чем «в независимой кинокомпании». Среди них не было электронщиков, страховых агентов или банковских служащих. Все были заняты в Индустрии. Джан болтала и кокетничала. В конце концов это хорошая репетиция. Только вот друзей у нее не появилось. Можно сказать, что пока не было ничего реального. А роль красавицы днем и особенно вечером трудно было играть. Ночью надо было отдыхать.

Сосед Пит Уоррен продолжал заходить. Ему было двадцать четыре года, он был из Энсино и работал помощником оператора. Его отец был оператором и оставил ему профсоюзный билет. Пит был очень молод и по-калифорнийски весьма хорош собой. Он частенько заходил по вечерам и они пили пиво и смотрели телевизор. Пит жил здесь по субаренде до конца работы. С ним было легко, но как-то странно. Он ведь считал, что Джан его ровесница, и она не возражала. Но Джан порой не учитывала разницу между своим и его возрастом, между психологией Нью-Йорка и Калифорнии.

Пит рассказал ей о театре Меллроуз – модной труппе в западном Голливуде. Его сестра работала там осветителем и могла бы организовать для Джан прослушивание. Джан изъявила желание. Итак, она проводила дни, гуляя, рассылая фотокарточки и молясь, чтобы ее заметили. Она действительно была представлена в театре Меллроуз, и вскоре последовал ответный звонок. Джан была занята в пивной рекламе, и снялась на «венецианском побережье». Это было уже кое-что.

С Питом они подружились. По вечерам Джан рассказывала ему о своих приключениях. Парень был оптимистом. Он не сомневался, что Джан получит роль. И еще Пит был неназойлив, как другие мужчины.

Однажды молодой человек попытался ее поцеловать, и Джан его оттолкнула. На следующий вечер Пит не пришел, и она очень жалела об этом. Джан вдруг почувствовала себя одинокой и с удовольствием вспоминала его сильные руки, сжимающие бутылку. Когда через два вечера Пит все-таки постучался в дверь, красавица улыбнулась ему одной из своих лучших улыбок.

– Как дела? – спросил Пит.

– Хорошо, – ответила она.

Парень вошел с обязательной бутылкой пива и сел на край второй кровати.

– Джан, можно вас кое о чем спросить? Она кивнула.

– Хотите со мной спать? Джан улыбнулась:

– Нет, друг мой!

– Вы ни с кем не гуляете. Я вам не нравлюсь?

– Нравитесь, Пит. Но не настолько, чтобы спать с вами.

– А насколько я вам должен нравиться?

Он не злился и не упорствовал. Он был просто удивлен. Джан засмеялась:

– Точно не знаю.

– Джан, вы мне на самом деле нравитесь. Давайте вместе поедем ко мне домой?

– О, Пит, я вас едва знаю и вы меня не знаете!

– Ну вот и будет случай узнать друг друга.

Молодой человек встал и нежно обнял ее за плечи. Потом наклонился и поцеловал. Джан почувствовала, как забилось ее сердце. Пит снова поцеловал ее, и хотя Джан понимала, что не надо, но поцеловала его в ответ. Это было непреодолимо. Его тело под майкой было теплым и пахло молодостью. На мгновение Джан вспомнила о Сэме. Затем она позволила Питу нежно уложить ее на кровать.

3

Лайла с неделю дулась и зализывала раны, а потом опять обратилась к Робби. Было больше крика и споров, но все же общение наладилось.

– Я никогда в жизни не переживала такого унижения, – вопила Лайла.

– Да нет же, переживала, – сказал Робби. – Просто ты не хочешь вспоминать.

Прекрасные глаза Лайлы сузились.

– Я бы тебя убила! Ты выглядишь таким важным, уверенным, как будто знаешь людей. Как будто перед тобой открыты двери. Конечно! Этот Джордж Джнец! И выходная дверь Ары Сагарьяна! Это все, что ты в силах мне предложить.

– Лайла, успокойся! Откуда я мог знать, что Ара собирается пригласить Терезу? Я не заставлял тебя врать. Вот с чего началось. Он, может быть, взял бы тебя, если бы ты не соврала. Я дал хороший совет.

– Не тебе ругать меня! Это был твой план, и очень глупый. Моя мать – по-прежнему фаворитка Ары. А ты – жирный гомосексуалист, из бывших. Ты липнешь ко всем, кто был знаменитостью. Вроде моей мамаши. – Вдруг ей пришла в голову ужасная мысль. – Я знаю, вы с ней все еще видитесь.

Лайла замолчала. А вдруг у Робби какие-то интриги с Кукольной Фавориткой! Вдруг они оба против нее. Лайла почувствовала, что ей плохо. Она ухватилась за край кофейного столика.

– Лайла, я встречаюсь с твоей матерью, потому что мы друзья, и я ей нужен. И тебе я нужен.

– Мне никто не нужен, – сплюнула Лайла.

Тут вошел Кен, с болезненным выражением лица:

– Да прекратите вы оба!

– У меня новая идея, – сказал Робби, не обращая внимания на Кена. – Мы забыли об агентах. Мы зациклились на том, что тебе нужна роль. Тебе надо искать агентов. Даже – того же Ару.

– Черт с ним. Когда-нибудь он будет ползать.

– Разве что на той неделе. Сейчас он едва может двигаться, – пошутил Кен.

Робби дернул плечом, словно Кен был назойливым насекомым.

– Я хочу, чтобы Лайла начала карьеру на телевидении. Я верю, что нам удастся для нее кое-что подобрать. – Робби повернулся к любовнику. – Пусть она послушается меня, Кен. Так она получит больше пользы, но она твердит, что звезды не работают на телевидении. Как будто она звезда!

Лайла уничтожающе взглянула на Робби. Чтобы рассеять тучу, Кен вмешался.

– Почему нет, Лайла? Если Марти Ди Геннаро считает возможным работу с телевизионщиками, то и тебе можно.

Лайла и Робби уставились на него.

– Ди Геннаро там не работает, – сказала Лайла.

– Теперь работает.

– Марти Ди Геннаро – на телевидении? – спросил Робби. Кен кивнул.

– Откуда ты знаешь? – спросила Лайла.

– Разве ты не в курсе всего, что касается бизнеса? В интервью «Варьете» он сказал, что смотрит на телевидение как на новое средство. Он видит, что со времени кабельной революции телевидение больше волнует, чем кино, и дает больше творческих возможностей.

– Почему один из кинодиректоров решил заняться телевидением? – спросила Лайла.

– Бог его знает. Но это факт. А Ди Геннаро держит руку на пульсе Индустрии.

– Господи, все бы я отдала, чтобы с ним работать, – сказала Лайла.

– У него что, уже готово шоу? Сценарий, актеры? – спросил Робби.

– Должно быть. Им нужны техники. Он обращался ко мне.

– Марти Ди Геннаро обращался к тебе, приглашал работать на своем телешоу?

– Ну, не он, Дино, его ассистент.

– Это впечатляет, – заявил Робби.

Он взглянул на Лайлу, мол, а я что говорил? И откинулся на диване, надвигая шляпу на глаза.

– Мой случай, – сказал он. – Хотя я бывший гомосексуалист и не имею связей, у меня еще кое-что есть в запасе.

Он помолчал. Затем пожалел ее.

– Может быть, нам удастся тебя свести с ним через Пола Грассо. А может – через Дино или еще кого-нибудь из итальянцев. Еще я знаю секретаря у Целлеров. Они имеют дела с Ди Геннаро. Может быть, удастся что-нибудь с контрактом. И я однажды приятно проводил время с одним парнем в офисе у Ортиса. Он – партнер Марти. Может, удастся с ним это обговорить.

Лайла хранила молчание. Что за хреновина! А может, телебизнес и правда поможет? Все зависит от того, как себя поставишь. Все бывает.

– Боже, что бы я только не отдала, чтобы с ним работать, – повторила она.

– Что за шоу? – спросил Робби.

– О, это – секрет фирмы. Про каких-то трех девушек, которые путешествуют по Штатам.

– Три девушки? – спросила Лайла, неизвестно почему вспомнив Тощую и Конфетку.

Пол Грассо устало окинул взглядом ресторанчик. Директор все говорил. Та-та-та… Господи, хоть бы вернулось немое кино, лишь бы не слушать этого нытика еврейчика. Ну да, речь идет о разговорах внутри индустрии. Публика не должна их слышать. Он и сам бы заплатил, лишь бы не слушать… Он вздохнул. Не везет. Платят за то, чтобы слушать этого А. Джоэля Гроссмана, а зарабатывать надо.

– Нам нужно что-то абсолютно свежее. Совершенно волнующее. Но не то, чего ожидают. Нужен взгляд, я бы сказал, видение, как бы это сказать… невинность, но знающая, чистота, понимающая порочность…

Пол отвернулся. Как и всем, этому А.Дж. Гроссману нужны свежесть и красота, чтобы продавать свою продукцию. Почему бы так прямо не сказать? И почему это он А. Джоэль? И почему этот тип говорит с нажимом? Его голос при этом – как у какого-то е…иного гомосексуалиста. Все эти придурки коммерческие директора такие: не могут просто делать свою сраную работу, а должны делать вид, что это искусство. Как будто это так важно, если продаешь «бьюик» или крем для бритья или там джинсы, как сейчас. Господи, разве они не знают, что все это дерьмо… самые большие дела в Голливуде представлены директорами, вроде этого. Пол не мог смириться с тем, что он должен рекламировать какие-то вонючие бутерброды у Геллера.

Господи, вся индустрия направляется такими еврейчиками. Шпильберг, Овиц, Целлер, Ортман, Эйприл Айронз, экс-партнер Пола, Мильтон Глик. Невозможно что-нибудь купить, заключить контракт, снять фильм, распродать без участия еврея.

Ну, пусть он озлоблен. Но разве это не значит, что он может быть прав? Было когда-то время, когда он работал с Мильтоном, и сам был одним из участников. Тогда у них были большие замыслы, и снять новый фильм считалось настоящим делом! Но это в прошлом. Сошлись пути Мильта и этих его еврейчиков. В работе появились нервозность и азарт, словно он был нечестным игроком… Марка Грассо по-прежнему высоко ценилась в городе. Но он вытолкнул меня. А потом Мильтон и все они сомкнули ряды. Образовался клан.

Конечно, Мильт гнилой и этот директорчик тоже, все они гнилые. Он не знал ни одного еврея, который мог бы делать тяжелую работу, кроме разве Джимми Каана, но это такой чудной, что он может быть не в счет. Пол оглянулся на директора, который все еще говорил.

– …И вся компания основана на этом. Женская сущность! Нам надо продать это с большой чувствительностью. Здесь необходимо чувство ответственности. Имидж, даже, если хотите, больше чем имидж. Это обусловливает…

Экое говно! Этот тип действительно сказал «обусловливает»? Он что, е…лся? Думает, что он какой-нибудь сэр Ральф Ричардсон в коммерции? Или хочет быть новым Шпильбергом? Проснись и нюхай кофе, дергунчик. Была возможность для одного тощего еврейского директора коммерческого телевидения стать гигантом, но место уже занято. Возвращайся к себе на Ямайку или с какого-то там еще х… востока ты приехал. Грассо видит, что все эти типы всегда хвастаются своим вкладом в науку и искусство. Какое дерьмо! Он вновь задумчиво занялся сэндвичем.

– …Сублимационно. Ведь это поистине нечто большее, чем коммерция. Нам есть что сказать не только о продукции, но и о себе самих.

Пол засунул в рот последний кусок сэндвича с пастрами и кивнул. Пускай себе этот дергунчик тарахтит. Но тот остановился. Он смотрел на Пола. Вот именно сейчас, когда у него полный рот пастрами и ржаного хлеба, этот жалкий малютка минетчик хочет, чтоб ему ответили. Пол резко глотнул. Господи! Острый край ржаной корки едва не задушил его. Глаза его увлажнились. А тот протянул руку и похлопал его по руке. Пол смог, однако, все проглотить. Господи, этот тип действительно гомосексуалист или что-то вроде? Полу была нужна работа, но не такая паршивая.

– Благодарю вас за то, что вы разделяете мои взгляды. – Сказал директор. – Я действительно могу оценить подобную честную реакцию. Ведь вы еще способны плакать над тем, что другие сочтут ерундой.

О чем там бормочет этот проклятый маленький ублюдок? Он что, действительно подумал, что я, Пол Грассо, плачу над его концепцией создания новых джинсов? Пол оглядел ресторан. Кто еще был свидетелем его унижения? Это слишком. Он глубоко вздохнул и встал. Если бы он не продул последние монетки на своем последнем празднестве, он послал бы этого А.Джоэля на… Это, конечно, его последний визит в Вегас. Безусловно. Он попытался улыбнуться директору.

– Думаю, я знаю, чего вы ждете. Надо посмотреть на девчонку, – выдавил он.

Пол Грассо посмотрел на послания, разбросанные на столе. В основном от кредиторов и угрожающее письмо от Эггса, «кредитора» со сломанными ногами. И еще одно – от Робби Лаймона. Интересно, чего нужно этой старой царице? Надо думать, внимания. А.Джоэль прокашлялся. Пол повернулся к грузной женщине в босоножках на высоких каблуках, которая стояла в дверях кабинета, нервно постукивая ногой.

– Она там, – объяснила женщина Полу, жестом показав на ванную, и передернула плечами. Пол посмотрел вниз и заметил лакированный ноготь большого пальца ее ноги, а под желтым кончиком ногтя была каемка из грязи. Он вздрогнул. Экое свинство! Но тут он увидел девушку, и она ему понравилась. Может быть, это было решение проблем молодого Эйзенштейна. Он оглянулся на А.Джоэля.

– Я думаю, она вам понравится. В ней есть что-то, что трудно определить.

Конечно, лучший зад – и один из самых плоских животов в Лос-Анджелесе. Кроме того, пара острых титек. Лицо в порядке. Достаточно смазливо, чтобы выбрали королевой, но по здешним понятиям менее чем заурядное. Ну, для новой модели коммерческих джинсов зад сработает на продажу. И если принять во внимание всю эту рекламную мишуру, она будет очень хороша. Плохо, однако, что этой сучке только пятнадцать лет, а может, и меньше. Мать принесла свидетельство о рождении, но Пол уже вляпывался в такое дерьмо. Когда они подлетки, то возникают всякие проблемы с лос-анджелеским бюро благосостояния детей. Надо постараться найти наставника для двухдневной съемки. Ну, для подобной рекламы это стоит того. Все, что зависит от этого директора А.Джоэля, это все на нем. Также можно свалить на Бенни Эггса и несколько долларов положить в банк.

Девушка вошла. Она опустила голову, но несмотря на эту паршивую позу, Пол смог разглядеть ее зад, длинные ноги и пару хороших сосудов. В талии она была восемнадцать дюймов, может быть, девятнадцать. И, конечно, ей нет еще пятнадцати. Господи, хотя бы четырнадцать исполнилось! Он посмотрел на своего клиента. Этот сосунок молчал и глазел. Грассо чуть улыбнулся. Ну, тут можно все-таки неплохо заработать. Нет, он не утратил своего чутья.

– Могу я посмотреть в профиль? – спросил он.

Девчонка медленно повернулась. Лицо ее заслоняли каштановые волосы, но видна была мягкая округлость ягодиц, подчеркнутая поджарость живота.

– Итак, Адрианна, можно ли нам продолжить? Девушка только подняла голову.

– Миссис Годовски, я хочу попросить Адрианну снять рубашку и брюки, – обратился он к матери.

– Она сделает все, что вам от нее нужно, мистер Грассо. – ответила женщина спокойно и повернулась к девочке. – Ты слышала, что сказал этот человек, Адрианна?

«Очень хорошо, очень по-матерински, миссис Годовски, – подумал Грассо, пока Адрианна расстегивала блузку. Она была голубой и дешевой с рядом рюшек на груди. Девчонка сбросила ее на пол. У нее был кружевной красный лифчик, подчеркивающий линию грудей, похожих на два грейпфрута на блюде. Грассо покосился на клиента. – Все идет хорошо».

Девчонка отработанным движением сбросила туфли и взялась за застежку на белых джинсах. Она потянула за нее, и металлический звук был единственным в комнате. Она начала стаскивать их неуклюже, но застежка, наверное, зацепилась за трусики, так как они тоже слетели. От пояса она оказалась голой. Опершаяся одной рукой о ящик с карточками, она казалась невозмутимой и открытой. Прелести ее тела взметнулись белым фонтаном над джинсами, лежащими у ног. Ее зад не портили ни морщины, ни какие-нибудь пятна, так же как ее бедра и живот.

Этому завидовали в Тенафли, Нью-Джерси. Четырнадцатые размеры мечтали быть похожими на это. На этом продавались джинсы. Девчонка прямо смотрела на двух мужчин. Пол Грассо выжидающе повернулся к директорчику.

– Слишком много лет, – сказал Джоэль Гроссман.

4

Шарлин жонглировала тарелками, а другой рукой захватила кофейник. Она бросилась к стойке навстречу трем полисменам. Сердце ее колотилось.

– О'кей, ребята! – сказала она сделанной жизнерадостностью. – Жареная картошка и пюре с луком, жареный цыпленок для вон того красавчика в углу.

Она расставила тарелки и стала разливать кофе, пытаясь установить зрительный контакт. Парни начали расставлять перепутанные заказы, не поправляя ее. Шарлин надеялась, что Джек не заметил, что она опять перепутала. Ей всегда не везло со сторонами и направлениями.

– Извините, ребята, – сказала она.

Она боялась полиции. Она дребезжала, как фарфоровая чашка на полке.

Молодой полисмен в углу, как она видела, глазел на нее. Она опустила голову, но знала это.

– Не видел ли я тебя раньше? – спросил он. Она, стараясь успокоить дрожь в руках, наполнила последнюю чашку и пыталась быстро вытереть то, что пролила.

– Конечно, видел – ведь я все время здесь, – пошутила она.

– Нет, еще раньше, не здесь.

Шарлин почувствовала, что бледнеет, но попробовала поднять глаза и осмелилась на него взглянуть. Теперь надо было схитрить, чтобы переключить его внимание.

– Нет, красавчик, я так не думаю. Уж тебя бы я запомнила. Другой полицейский свистнул и переступил с ноги на ногу. Она хотела уйти, но фараон подошел и взял ее за руку.

– Нет, я тебя видел раньше. Ты нравишься всем полисменам в стране.

Шарлин почувствовала холод в руке. Она вырвала ее.

– Я? – сказала она слабым голосом. – Боюсь, что ты меня с кем-то спутал.

– Да нет, лапочка, я думаю о тебе все время. Как и другие наши парни в Бекерсфилде. Мы все тебя хотим.

Двое других засмеялись.

– Он в тебя влюбился, – сказал толстяк. – Разве ты не видишь?

У Шарлин перехватило дыхание.

– Ну ладно, ребята, ведь нас двое. Я люблю своего мужа, – сказала она и удалилась через вертящуюся дверь.

Она прислонилась к грязной стене жаркой кухни. Карло, повар, уставился на нее, потом отвернулся. Она налила воды из-под крана и быстро выпила стакан. «Держись! – подумала она. – Забудь о Лэмсоне. Это было давно и далеко».

Шарлин вновь вышла к стойке и подняла салфетку, чтобы вытереть пот, забыв, что подняв руки, она подняла также и выставила вперед и груди. Когда она опустила руки, то заметила, что на нее смотрит вошедший мужчина. О Господи, на сегодня хватит! Почему постоянно со мной связана какая-то тревога? Шарлин вздохнула, опустила глаза, взяла меню и пошла к нему. Она видела, что он продолжает наблюдать за ней. Но он не был похож на обычного посетителя. Около пятидесяти лет, маленькие глаза за толстыми стеклами очков, но выглядит не так, как обычно в этом возрасте. Редкие волосы гладко зачесаны назад. Густой загар. Белый пиджак свободно сидел поверх серой шелковой футболки, брюки тоже белые. Он не был похож на торговца или маклера. Шарлин не могла точно сказать, что это за человек, но это не был обычный бекерсфилдский шофер.

– Меню?

– Нет, спасибо, я знаю, чего я хочу. Яичница-болтунья. Хлеб не поджаривать, картошки не надо. Помидоры ломтиками, черный кофе.

– Конечно, – сказала Шарлин и пошла на кухню передать заказ повару. Но она почувствовала, что все забыла. Пришлось вернуться. Он все еще смотрел на нее.

– Какую вы сказали яичницу? – спросила она. С дрожью Шарлин услышала сзади вздох Джека. Господи Боже, прошу тебя! Сделай меня хорошей официанткой.

Когда Шарлин поставила еду перед новым гостем, она, пользуясь передышкой во время обеда, решила заняться сахарницами. Этот тип ел быстро и попросил еще кофе. Пока Шарлин наливала его, она заметила, что он прочел имя на ее бирке.

– Шарлин, – прочел он. – Хорошее имя! Вы актриса, Шарлин? Шарлин обернулась и рассмеялась:

– Актриса! О нет, что вы! Я просто официантка. – Она поставила кофейники и продолжала: – Но однажды я работала на родео, на Юго-Западе. Там что-то вроде шоу-бизнеса. Кажется, так?

Мужчина засмеялся, но беззлобно.

– Ну, конечно, кажется, так. Но я хотел спросить: играли ли вы когда-нибудь на сцене?

Она снова засмеялась, поворачиваясь в сторону кухни:

– Да нет.

– Никогда не снимались для рекламы, не участвовали в фильме?

– Только мечтала.

– И в журналах не было ваших фотографий?

– Один мужик на родео как-то снимал меня, но карточку не прислал. Ничего такого никогда не было.

– А вы хотели бы, Шарлин?

Она помолчала. Ей не хотелось, чтобы Джек снова набросился на нее, что она болтает вместо того, чтобы работать, но этот малый был интересный. Он был какой-то другой и разговаривал по-другому. Тихо и веско, как богатый человек. Но все же нужна осторожность.

– Что вы делаете в Бекерсфилде? – спросила она. – Ищете актрис?

– Да, я занимался этим, но повредил машину. Теперь жду буксира. – Он обернулся, и она увидела белый «мерседес», стоящий в пыли. Дин, чтобы только дотронуться до него, не пожалеет десятка долларов. – Но сегодня у вас удачный день.

– Да?

– Меня зовут Мильтон Глик. Я подбираю актрис для телешоу. Я думаю, что вы подойдете на роль. Что скажете? – он ждал.

Наверное, он думает что она глупее, чем Дин. Сейчас он скажет, что сделает ее богатой. Она спросила:

– Сколько за это заплатят?

Мильтон откинулся, но чуть не соскользнул со стула. Он, кажется, наслаждался сам собой.

– Много, – ответил он. – Больше, чем вы можете подумать. Шарлин приблизилась к нему:

– Что нужно, чтобы получить эту работу? – спросила она, слегка наклонив голову и скрестив руки на груди.

– Ничего, – ответил он, отодвигаясь и вставая, чтобы расплатиться. – Всего лишь прийти на просмотр в офис на следующей неделе и побеседовать с несколькими людьми. – Он выложил деньги из кошелька на прилавок. – Никаких гарантий, но можно реально получить роль в телешоу.

Он вручил Шарлин визитную карточку со словами:

– Это надежное дело, Шарлин, и не надо беспокоиться. Она приняла карточку, сказав:

– О'кей, мистер Глик. Если я решусь играть на телевидении, я вам позвоню.

Она быстро отошла, так как хмурый Джек собирался поговорить с ней.

– Сделайте это, Шарлин. – сказал Глик ей в спину, – и вы станете очень, очень богатой.

5

Джан выехала из гостиницы с помощью Пита. Правда, не в его город. Она нашла жилье совместное с двумя девушками. Переезд был трудным, и когда она добралась до своей новой кровати, которую установили, она благодарно упала на нее. Она спала одна, у Пита с утра была работа. Спала, как человек очень уставший.

Джан открыла глаза и глядела на освещенный солнцем потолок и улыбалась. Да, это Калифорния! Новое место рядом с Меллроуз авеню. Тут вместе с ней живут еще две актрисы из труппы.

Все вышло так легко, но очень странно. Все, кто рождаются на земле, с самого начала получают лицо, тело и имя. Она изменила все это, так никто прежде не делал. Это было болезненно, смело, опасно. Но это уже позади. Она улыбнулась и потянулась. Теперь все иначе. Не то что там волосы, лицо, тело, но все. Она просыпается с улыбкой на приятном лице. Она встала с постели. Одеваться было приятно. Все выглядит хорошо на девушке пяти-шести футов ростом и весом в сто двадцать один фунт. Джинсы скользнули по ее тонким длинным бедрам. Футболка хорошо подчеркивала круглые груди. Хорошо смотреться в зеркало, но лучше, когда смотрят на тебя. А на нее смотрели. Кажется, каждое ее движение производит на них впечатление. Покачивание головой, изгиб спины, потягивание. Весь этот язык тела она использовала в соревновании с другими привлекательными женщинами.

Но теперь это происходило рефлекторно. Она сама не замечала, как скрещивала ноги, переставляла ступни, подчеркивала линию бедер или просто облизывала свои красивые теперь пухлые губы. Она знала, как играть роль секси. Она знала, что теперь это работает.

Она также знала, что женщины следят за ней. Не так прямо, но не меньше, чем мужчины. Она стала участницей соревнования, а не наблюдательницей. Конечно, это представляет для них проблему, они искоса следят за ней. У кого лучше грудь, нос, волосы, ее оценивают, измеряют, взвешивают.

Когда-то раньше Бетани просто как бы игнорировала ее. Или не замечала, или относилась дружелюбно, но во всяком случае, смотрела сверху вниз. Джан не возражала против того, чтобы сейчас некоторые женщины ненавидели ее просто за одно появление. Это было приятно, это было как признание.

Ведь для женщины быть привлекательной – это настоящий ключ, способный открыть не меньше дверей, чем лампа Алладина или фонд Онассиса. Господи, возьмите бедную Кристину! Она подавлена своей жалостью и взглядом на этого своего отца и всех людей. Как жаль, что ей не встретился доктор Мур! Лучше всего, что прослушивание, устроенное сестрой Пита, вполне себя оправдало. Конечно, немного странно играть на сцене в Лос-Анджелесе, где кинокамера – королева. Но театр «Меллроуз» был достаточно модным, и там бывали агенты, директора картин, иногда – продюсеры и режиссеры. И что могло быть для нее лучше, чем голливудский дебют на сцене! Как будто нарочно.

И она легко получила роль. Это была перекроенная версия «Кукольного дома». Персонажи были приспособлены для преуспевающего голливудского продюсера и его жены. Удивительно, но старая тема Ибсена о мужском господстве и женской зависимости до сих пор работала. Действительно грустно.

По иронии судьбы она, женщина, никогда не имевшая роскоши, зависимости от мужчины, играла Нору. Ну, это роль, которая стоит любых усилий. Она была очень рада, что справилась с ней. Пусть платят всего 175 долларов в неделю, меньше, чем нью-йорскому безработному, но если ей повезет, можно обратить на себя внимание значимых людей.

Джан встала, отбросив простыню. Она спала в длинной бесформенной хлопчатобумажной рубашке, а теперь надела белый купальный халат, которым пользовалась и как полотенцем. Что ей по-прежнему доставляло беспокойство – так это шрамы. Она не хотела их показывать и не любила смотреть на них сама. В душе она сразу становилась под воду, а в других случаях была одетой. Она продолжала принимать витамин Е и была рада, что никогда не было келлоидов. Но шрамы продолжали зудеть. Иногда ей казалось, что они светятся в темноте. С Питом она всегда была в темноте, а если ей захочется спать с другим мужчиной, то надо будет как-то преодолеть это препятствие. Но это вряд ли. Сейчас в свои тридцать шесть лет она вела себя, как подросток. Игра нравилась ей больше, чем результаты.

Гектор, режиссер театра, был человек веселый и, к счастью, не проявлял к ней никакого интереса, кроме профессионального. Ему нравилась ее работа, а не внешность. Ее приняли сразу. Гектор был не гений, и слушать его не очень удачные указания было болезненно: она вспоминала Сэма.

Ну, если говорить честно, она все время скучала по нему. Это было второе, что омрачало ее: воспоминания, как они гуляли вместе и что они делали, возвращались к ней, как бесконечная петля в голове. Хуже того, ведь теперь она была в Калифорнии, где бывал и он. И новые вещи заставляли тосковать о нем. Она покачала головой. «Вот апельсиновое дерево. Я стою рядом и могу сорвать апельсин прямо с ветки. Может быть, и Сэм сейчас стоит под апельсиновым деревом». Такие глупые мысли все время лезут в голову. Она была смешна самой себе. Конечно, и может быть, апельсин, тяжелый, как пушечное ядро, упадет ему на голову. Но все же ей не хватало его, и мысль о том, что они никогда не стояли вместе под апельсиновым деревом, вызывала слезы.

– Господи, я – неисправимая мазохистка, – сказала она вслух.

А эта мысль была самой тяжелой, даже думать об этом не хотелось. Если бы она тогда выглядела, как теперь, Сэм бы ее бросил? А если нет? Значит ли это, что он ее еще любит? И раз он ее бросил, значит ли это, что никогда не любил? А сейчас как бы она ему понравилась? Достаточно ли она красива, чтобы он перестал шляться и навсегда был удовлетворен? Узнает ли он ее?

Ну, наконец, это просто смешно! Но эти мысли все возвращались. И одна еще, самая коварная – теперь, когда она нравится, когда Пит привязался к ней, когда мужчины улыбаются, а женщины завидуют, то им нравится Мери Джейн или Джан Мур? Если раньше ее никто не любил, то следует ли ей проявлять к кому-то взаимность? Она застонала и отогнала эти мысли. Она ведь получила то, что хотела, но и сейчас сумеет себя уничтожить!

Она закончила одеваться и посмотрела на себя в зеркало. На нее смотрела эта новая, длинная, гибкая, совершенная женщина. У нее было достаточно понимания, чтобы знать, что она не умела одеваться. Да и откуда у нее были время и деньги, чтобы научиться этому? Гардероб состоял из трех пар слегка обрезанных «Левис», нескольких белых рубашек, пары свитеров и одного большого розового кашемирового свитера. Он и еще сапоги были ее единственной гордостью. Она купила пару высоких сапог из хорошей мягкой коричневой кожи, с трехдюймовыми каблуками. Когда она их надевала, то получалась хорошая высота и наклон. Она завязала пояс из дешевой коричневой кожи и все было готово. Конечно, не это нужно ей на самом деле. Но она носила это, стараясь, играя роль, выглядеть как можно лучше, – ведь она все время была на сцене. Она играла роль молоденькой хорошенькой девушки и не отступала от роли. Только по ночам после любви с Питом она расслаблялась, успокоившись в его объятиях перед сном. Их любовь была атлетической. Пит не знал тонкостей, присущих более старшим и опытным любовникам. Он набрасывался на нее и, кажется, не думал о том, что нужно женщине. Но он проделывал все это с энтузиазмом, после первого оргазма он быстро восстанавливался, и потом он занимался ей сколько ей было нужно. Она выжимала его. Тогда в темноте, чувствуя его прекрасное молодое тело, она удивлялась: что с нею произошло и куда делась несчастная Мери Джейн?

А днем у нее не было для этого времени. Она делала лицо, с которым было бы легко работать, также и в театре, несколько больше макияжа для вечеров и праздников. Не то чтобы ей было куда пойти, она находила толпу в театре скучной и клановой. Но в конце концов они все лет на пятнадцать моложе, хотя бы она и была похожей на них, но она не была тем, чем казалась. Она видела, как хорошенькие девушки встречаются не с теми парнями, ставят не те цели и делают не то. Она узнала теперь то, что нужно было знать. Она поняла, пройдя сквозь все это дерьмо, на что способна тридцатишестилетняя женщина в овечьей шкуре.

6

Сэм оторвался от сценария на столе. Было темно. В Лос-Анджелесе сумерки быстро сгущаются и становятся фиолетовыми. Кажется, в этом здании свет был только у него.

Сеймур Ле Вайн, один из прислужников Эйприл, предоставил ему офис и секретаршу Риту. Пока он работает над картиной, эта часть голливудских владений принадлежит ему. Он посмотрел на низкий потолок и белые деревянные стены. Когда-то здесь была писательская секция международной студии. Еще когда десятки писателей работали, чтобы выпустить три фильма в неделю. Кто работал здесь? Бенчли, Эйджи, может быть, Билл Фолкнер потягивал здесь виски? Интересно, что писали в этой комнате, и, между прочим, что он сам сможет здесь написать? Сэм покачал головой, пытаясь сосредоточиться. Примерно половина работы над первым фильмом, а он уже думает о новой работе. «Это какой-то бред», – подумал Сэм, но не волноваться не мог. Он уже представлял две пьесы Эйприл, но она, кажется, их не заметила. Сэм видел, что было с директором и продюсером здесь, в студии, когда кончилась их работа: они оставили свои офисы и личные стоянки, упаковались и уехали.

Но Сэм не хотел уезжать. Уже почти два года он проталкивал «Джек, Джилл и компромисс» сквозь всю эту адскую кухню, и теперь ему хотелось стать частью этого города. Да и куда возвращаться? Воспоминания о Нью-Йорке, сером и холодном, вызывали у него самого неприятный холодок. Претензии труппы, мелкое производство вдали от Бродвея. Разве можно возвращаться к такой убогой жизни, часами корпеть в одиночестве в темной комнате? И о чем он будет писать? Историю голливудского неофита на пределе?

Сэм Шилдз действительно был на пределе. Хотя он уже и заканчивал сценарий, хотя он делал все возможное, чтобы усвоить технику кинопродукции, это было так. И дело было не только в фильме. Женщины сводили его с ума.

Он был не просто уязвим, он боялся, каждый раз просыпаясь в четвертом часу утра в холодном поту. Он вышел из бюджета и отставал от графика первую неделю. И Эйприл уже дважды набрасывалась на него.

Ее первый сердитый звонок поразил его. Ведь они, хоть и недолго, были любовниками. Но он с начала репетиций начал спать с Крайстал. Когда позвонила Эйприл, он уже ждал сцены из-за этого.

– Какого х… ты там делаешь? – холодно спросила его Эйприл.

У Сэма наготове были извинения. У них с Эйприл не было обязательств, просто получилась какая-то реакция между ним и этой актрисой. Он виноват и хочет извиниться. Эйприл Айронз обижать не следовало. В конце концов у него были основания ее бояться.

– Прошу прощения, я не хотел тебя обидеть, Эйприл, так получилось. – Даже сам он слышал, что все это звучало нелепо. Нужно постараться.

– Какого хрена ты имеешь в виду? – спросила она.

Неужели она об этом не знает? Быть того не может! Об этом, кажется, знали все, кроме мужа Крайстал, а Эйприл такого не пропускает. А если и пропустила, то Сеймур, конечно, передал. Официально он был ассоциативным продюсером, но скорее коллективным шпионом. Его отец был председателем интернациональной студии и боссом Эйприл. Она не могла не знать про Крайстал. Зачем бы она тогда звонила. Но, может быть, ей нужна исповедь? Некоторые женщины это любят.

– Мы с Крайстал… Так получилось…

– О Господи! Это? Да она спит со всеми директорами, кого это волнует? Но какого х… ты на целых два дня отстаешь от графика? Известно, сколько это стоит? Даже еще не начали снимать! Сеймур говорит, что мы задержимся не меньше чем на неделю!

Сэм попытался исправить положение. Он сказал:

– Это можно вычесть из моего жалованья.

– Прекрасное предложение! Но это уже в два раза больше, чем жалованье. Разве неизвестно, сколько стоит день на студии? Эти профсоюзные сосунки съедят нас живьем, если мы позволим… никаких сверхурочных! И на кой черт нам нужно все это репетиционное время! Здесь не Бродвей!

– Майк Николс всегда репетирует на площадке. И Крайстал как актрисе тоже нужно…

– Ты, Сэм, не Майк Николс! А Крайстал – не актриса. Занимайся этим вонючим фильмом, ладно? – Она повесила трубку.

С тех пор он стал бояться выходить из бюджета. Пусть он Майк Николе или нет, но Крайстал Плинем действительно не актриса. Эта звезда, которая, как Сэм начал понимать, была чем-то другим. Она на каждом шагу сопротивлялась, когда он пытался сделать из нее действительно актрису. Она хотела играть свою роль Джилл в полном голливудском макияже и с макияжем на руках, крупным планом. Она молила о роли, она дралась за нее, но она хотела изменить ее, превратив в некое подобие самой Крайстал.

Но это действительно было опасно и могло принести им много трудностей. Только теперь, когда им было что терять, он ощутил парализующий страх неудачи. Крайстал и все прочие не были под контролем. Только в постели он мог подчинить ее, успокоить и уговорить бросить все это. Он держал ее в объятиях, ласкал ее и снова, и снова объяснял, как следует делать и какой большой актрисой она может стать. Ночь за ночью в кровати он убеждал ее быть актрисой, играть роль неудачницы, говорил, что у нее есть талант и так далее.

А с утра на площадке ее парикмахер, гример и костюмер начинали все сначала. В виде, нужном для роли, она сниматься не хотела.

– Господи! Я выгляжу как дерьмо! – говорила она, как зачарованная глядя в зеркало.

– Ты выглядишь точно как Джилл, – говорил ей Сэм.

– Я выгляжу старухой, – отвечала она.

– Но это же прекрасно! Ты больная, ты одинокая, у тебя жизнь не получилась. Вот как ты выглядишь!

– Надо попробовать парик. – Она касалась темных корней своих светлых волос. – Я знала, что с моими волосами не получится.

– Крайстал, не надо парика. Все прекрасно. – Он брал ее лицо руками и заставлял отвернуться от зеркала. – Все действительно прекрасно. Ты ведь должна их всех разжалобить. Ты должна сыграть целую жизнь.

– Правда? – Иногда, когда она так смотрела на него, он понимал, что перед ним просто маленькая девочка, которая всегда была хорошенькой и из этого исходила. Она понимала, что кроме этого ничего не может дать.

– Правда, – отвечал он, стараясь не думать о потерянном получасе.

Но когда Крайстал посмотрела первые снимки, произошел двухдневный кризис. Она так плакала, что еще целые сутки и даже еще целый день они не могли ничего снимать, потому что у нее распухли нос и глаза.

– Господи! Я такая старая! Я такая страшная! – стонала она.

– Ты выглядишь, как нормальная пожилая женщина, – объяснял ей Сэм, но она только продолжала плакать.

– Но я же не пожилая, – хныкала она.

– Не ты, а Джилл, – напоминал он.

– Я так не могу. Это вонючая работа для Фара Фоссет, но я не хочу потратить свою карьеру на то, чтобы играть разбитых женщин в телефильмах, о Господи!

Он успокаивал ее, он ласкал ее, и он придумал новые правила: никому не показывать того, что было снято, кроме него, Сеймура и директора картины. Он закрыл площадку. Он следил за бюджетом и дважды за ночь занимался любовью с Крайстал. Это был жесткий график, но он справлялся.

И, несмотря на давление, на все проблемы, на страх, он все-таки чувствовал, что он у руля. Теперь он, наконец, увидел то, что будет волновать миллионы, а не сотни людей. И это будет долговечным, как кинопленка. До какой-то степени он даже становился бессмертным. Казалось, что Нью-Йорк далеко позади. Ему пока еще было неудобно из-за своего обещания вернуться, но мысль обо всем этом сброде актеров не вызывала эмоций. Он откладывал ответные звонки для Чака, пока звонки почти не перестали появляться. Может быть, они почувствуют себя преданными, скажут, что он их продал, но они неудачники, и он не собирался возвращаться к этому. Если бы у них была возможность, они бы тоже захватили это. Сейчас он стал игроком. Пока что у него есть офис в международной студии, у него есть секретарь и есть Крайстал Плинем, кинозвезда и любовница. Да, в это трудно поверить. Его раздражало все же, что она замужем, "но Крайстал объяснила, что этот брак – только одно название и что это никак не осложнит дела. Так же, как ее четырехлетняя дочка.

Конечно, это значило, что ему пришлось избавиться от Бетани. Но это с самого начала было ошибкой. В конце концов он ничего ей не обещал, она смогла приехать в Лос-Анджелес, и у нее было где жить. Она даже получила небольшую бесконечную роль в «Хьюстоне» – одной из этих смертельно скучных мыльных опер. Ей не на что жаловаться. Хотя, конечно, она жаловалась. Они всегда жалуются.

Исключением была Мери Джейн. Она вновь появилась перед его мысленным взором. С тех пор как он уехал из Нью-Йорка, чувство вины или что-то вроде не позволяло ему позвонить ей. Что прошло, то прошло, как говорил отец. Но и после всего этого, к его удивлению, он все еще вспоминал и скучал по ней. Они бы очень над многим посмеялись в Лос-Анджелесе. Кроме того, все остальные женщины, казалось, истощали его, только одна Мери Джейн наполняла его уверенностью и успокаивала его.

Но вместе с тем он не мог общаться с ней сейчас, когда все это происходит с Крайстал. И так слишком много всего, тем более что это поглощает все время. Фильм и роль Крайстал были для него жизненно значимы, площадка, съемки, труппы составляли его мир. Во все месяцы подготовки и последние два месяца съемок он забыл обо всем остальном. Да, нагрузка велика, но он надеялся, что вознаграждение будет стоить того. Он добьется от Крайстал такого, что все будут удивляться. Ее имя обеспечит кассу, а его руководство сделает все остальное. Его работу заметят. И теперь, если останется время, чтобы писать, будет очень хорошо.

7

Джан ушла со сцены в театре «Меллроуз» после последнего вызова. Аплодисменты еще звучали у нее в ушах. Она готова была почти прыгать по сцене, и тут встретила руководителя постановки Беверли, который всучил ей газету.

– Обозрение, страница 36. Читай и радуйся, Джан. Ты должна быть счастливой, как жаворонок.

Она закрыла дверь гримерной и прислонилась к ней, пытаясь справиться с дыханием. Ей хотелось громко смеяться. Сегодня было пятнадцатое представление с Норой. И каждый раз число вызовов увеличивалось. Сегодня их было уже восемь. Восемь! И Джан была без ума от радости. Вот оно все, наконец! – говорила она себе. Аплодисменты, любовь и почтение публики. Конечно, это всего-навсего театр в западном Голливуде, и публика здесь не отличает Ибсена от Ионеску, но все же… Она едва сдерживала радостный крик.

Она раздевалась, стоя перед большим зеркалом. Она вытянула руки вдоль бедер и поворачивалась так и эдак. Некогда маленькие, не стоящие груди, теперь были высокими. Соски поднимались к потолку. Странно думать, что была операция, которая создала ощущение остроты и подчеркнутой линии груди. Тут она взглянула на рубцы и быстро кинулась проверять, закрыта ли дверь. Она всегда проверяла, когда одевалась или раздевалась. Все было в порядке. Нельзя было допускать случайности.

Линия надреза внизу живота уже начала тускнеть, превращаясь из темно-красной в светло-коричневую прямо над лобком. Но два рубца в центре груди от сосков до ребер были еще красными. Она каждый день мазала их витамином Е, но они выделялись. На эти линии трудно было смотреть, но когда она поднимала руки, то были виды также шрамы между локтями и под мышками. Также было и с теми, которые были с внутренней стороны бедер и под ягодицами. Никто, кроме Пита, не видел ее голой, а она по-прежнему настаивала на полной темноте.

Доктор Мур говорил, что у нее хорошие ткани, и действительно, все надрезы быстро заживали, но ведь шрамы останутся навсегда. Они напоминали ей о Нью-Йорке и о ее прошлой жизни. Она их терпеть не могла.

Она надела кимоно, приглушила реостат и стала изучать сама себя.

– Ты красивая, – говорила она сама себе, – красивая и талантливая. – Да, так и есть. Она уселась в шезлонг, предназначенный только для звезд, и развернула газету, которую дал Беверли. Речь шла о театральной секции, и она сразу увидела обозрение Блицштейна. Он писал: «История театра «Меллроуз» во всяком случае есть история театра на западном побережье. И поскольку это не Лун-фонтан, не зимний сад на Бродвее, «Меллроуз» все-таки может похвастать известными успехами. И можно позавидовать открытию таланта, речь идет не просто об успехе – в этом западноамериканском театре. Вновь в этом театре смело взялись за современную версию «Кукольного дома», пьесы, не знающей равных. Но решил дело выбор главной роли. Джан Мур, самая подходящая актриса, и притом удивительно красивая. Как женщина Голливуда, сформированная стилем Беверли-Хиллз, но желающая освободиться от золотой клетки Лос-Анджелеса, она вызывает пафос и симпатию. При том, что она так хороша собой, а ее жизнь так удачлива. Это не так просто, но талант Мур побеждает трудности, и пусть постановка пьесы небезупречна, зато безупречна ее игра».

Джан читала, и хотя это ревю было похоже на многие другие, она открыла рот. Правда, в других не говорилось так положительно о пьесе, но все соглашались, что Джан Мур – настоящий талант. Но это все-таки был автор «Лос-Анджелес Таймс». Это привлечет внимание Голливуда. В порыве чувств она смяла газету, но тут же старательно ее разгладила. Надо положить ее в тетрадь вырезок. Тут за шумом газеты ей послышался стук в дверь. Стучали тихо, но это ее озадачило. Она переоделась в платье и спросила:

– Кто там?

– Марти, – сказали в ответ. – Марти Ди Геннаро.

Джан улыбнулась и стала открывать. Успех подействовал на нее, и иногда он играл с ней шутки.

– Я не слыхала про Марти Ди… – она осеклась. В дверном проеме стоял низенький человечек. – Черт побери! Мистер Ди Геннаро! Простите! Я думала, кто-нибудь меня разыгрывает. Знаете, как это бывает, когда мы делаем хит? Ну, конечно, вы знаете. – Она чуть не захихикала. Кто же, если не Марти Ди Геннаро, знает подобные вещи!

– Разрешите войти? – спросил он, а глаза его улыбались. Он выглядел как типичный нью-йоркский итальянец. Он вошел, уселся на стул и молча смотрел на нее. Джан, не зная, что сказать, тоже смотрела на него. Они молчали.

– Мистер Ди Геннаро, прошу вас простить меня. Я чувствую себя как Фанни Брайс, когда она открыла дверь гримерной и увидела Арнштейна. У меня немного кружится голова. Может быть, хотите чего-нибудь выпить?

– Нет, ничего, Джан. И, пожалуйста, называйте меня Марти. Я пришел увидеться с вами… У вас было сегодня замечательное представление. Я не хотел идти в ваш театр, меня притащили друзья. Знаете, бывает, друзья говорят: посмотри на такую-то, она великая, а потом разочаровываешься. – Он помолчал, глядя на нее темными проницательными глазами. Она даже подумала, что они похожи на рентген. Интересно, не видит ли он рубцов под одеждой. Директор улыбнулся.

– Но сегодня я не был разочарован. Вы действительно талантливы, как об этом говорят. Я согласен с театральными критиками на сто процентов. Какое удовольствие видеть, как вы играете!

Он встал, и Джан наконец заговорила.

– Я прямо не знаю, что сказать. Да, конечно, спасибо вам, вы понимаете, что для меня это значит? Ведь ваше мнение я уважаю, как ничье. Если вы так говорите… Спасибо вам. – Она засмеялась, голос ее понизился и стал сверхсерьезным. – А вы действительно Марти Ди Геннаро? Или просто похожи на него? Это все не шутка?

– Ну, кто там может быть на меня похож! – засмеялся он в дверях, почти уже покинув Джан. Но он задержался, полез в карман, вытащил карточку и дал ей. – Позвоните мне завтра. Мой личный номер на обороте. Я хочу работать с вами. – И он ушел.

Джан постояла у открытой двери, а потом окликнула помощницу на сцене. – Эй, Сюзана! – А затем громко позвала сестру Питера и всех остальных. – Беверли и все, слушайте! – Несколько человек остановились, прекратив работу и глядя на нее. Мери объявила во всеуслышание: – Слушайте, – и она помахала визиткой, – Марти Ди Геннаро сейчас сказал, что хочет со мной работать!

Беверли растерянно улыбнулся, повернувшись к остальным.

– Кто же такой этот Марти Ди Геннаро?

После спектакля Джан обычно оставалась вечером одна, и только пару раз была у Пита. Обычно они готовили пару буррито. Потом они пили пиво и занимались любовью. Его тело было сильным, лицо красивым, он сочетал страстность и нежность. В это время они никогда не разговаривали, и он не возражал против полной темноты. Если он и нащупал какие-то рубцы, то никогда об этом не говорил.

Но в этот вечер после визита Марти она пригласила его на ужин. Она угощала.

– В конце концов это в честь моего прослушивания.

Они пошли в дешевое итальянское кафе на той же улице. В честь праздника она заказала бутылку «Чианти».

– Что это такое! – спросил Пит.

– Итальянское вино, – ответила она почти со вздохом. Ну, он молод и он калифорниец. Откуда ему знать о европейских винах? Но все же его юность и неопытность заставляли ее иногда чувствовать одиночество.

– По-твоему, он об этом говорил серьезно? – спросила она, кокетничая но и действительно немного боясь. – Он действительно может дать мне роль?

– Конечно, может, – ответил он.

Его уверенность должна была подкрепить ее собственную. Она спросила:

– А почему? – она хотела от него анализа ее сильных и слабых сторон, индустрии и особенно – Ди Геннаро.

– Потому что ты такая хорошенькая, – просто сказал он. Она почувствовала, что настроение падает. Он не дал ей подтверждения.

Они ужинали, и она пыталась поддержать разговор. Но она чувствовала, как волнение быстро истощается. Она пила «Чианти», рассерженная тем, что его рюмка была полной.

– Тебе не нравится? – спросила она.

– Не очень, – признался он.

– О Господи, ну закажи «Корону». – Не удивительно, что она с ним никуда не ходила, подумала она. Он невыносим. Интересно, сколько еще будут продолжаться эти отношения. И еще сможет ли она обходиться без его успокаивающей физической силы. Она взглянула на него и спросила:

– В чем дело?

– Ни в чем, – ответил он, передернув плечами.

– Ну так пойдем.

– Все так, как говорила мне сестра. Ты достигнешь с моей помощью настоящего успеха, а потом меня бросишь.

Ее уязвило это обвинение. Тем хуже, что она и действительно думала о чем-то подобном. Она всегда была лояльной, из тех, кого бросают, а не кто сам бросает. С удивлением она почувствовала слезы на глазах. Пит всегда был так добр к ней. И эти его опасения были признаком более глубокой страсти. Как милая большая собака, Пит принимал ее общество, а теперь он боялся, что его оставят.

– Может быть, им потребуется оператор? – сказала она мягко. – Я могу поговорить с Марти, если он примет меня.

– Да, он тебя примет. – Сказал Пит грустно, хотя улыбался. А его улыбка напомнила Джан, как улыбался Лэб или кто-то еще из медленных, но страстных юнцов.

8

Пол Грассо сидел у себя в конторе, погруженный в уныние. От неисправного кондиционера под пыльным окном внезапно повеяло ветерком, порыв воздуха перевернул листки настольного календаря на несколько месяцев назад. Это заставило Пола оторвать взгляд от потолка, на котором он искал пути решения своих проблем. Он отнял руки от затылка, перестал качаться на стуле и начал приводить календарь в порядок, радуясь хоть какому-то занятию. Но пустые листки глядели на него с укоризной, напоминая ему о том, что его беспокойство действительно не лишено оснований.

Ничего! За целые месяцы ничего новенького. О'кей, если по-честному, то почти за год. Тридцать лет занятия этим бизнесом коту под хвост. Все зависит только от того, как ты провел свою последнюю сделку, а это было слишком давно. Черт, как он ненавидел Киноиндустрию!

С ним это случалось в такие периоды, как сейчас, когда он, как самая ничтожная «мокрая спина» хватался за любую работу, просто чтобы удержаться на плаву. Конечно, так бывало не всегда. Он привык быть лучшим. Они с Мильтоном Гликом, его бывшим партнером, занимались распределением актеров для самых популярных телепередач, кинофильмов, да что угодно. Тогда и речи не было ни о каких дерьмовых рекламах, ни о каких кинодешевках. Тогда у него каждую ночь были разные девочки. Офис с прекрасным видом из окон. Апартаменты в Сэндс для преуспевающих дельцов, где он действительно мог расслабиться.

Да, он, Пол Грассо, преуспевал. Купался в успехе. Черт, у него все было прекрасно. Было? Слово отрезвило его. Неужели он начал думать о себе в прошедшем времени? Боже правый, он не должен этому поддаваться. Потому что, несмотря на разрыв с Мильтоном, несмотря на свои теперешние никудышные дела, его песенка еще не спета. В тот день, когда Мильтон разругался с ним, он сказал, что ему еще придется вернуться к нему. Мильтон кричал, говорил, что он, Пол, не оставляет ему никакого выбора, но Пол был уверен, что Мильт вернется. Чтобы дело пошло, ему необходим именно я. Чтобы пошло действительно большое дело.

– Подумаешь, проигрался, наделал долгов, – сказал он. – Брось. Не напрягайся, Мильт. Без меня ты пойдешь ко дну.

Но Глик не пошел ко дну. Он выплыл благодаря толстяку Уэйнстайну, а теперь компания «Уэйнстайн энд Глик Кастинг инк.» – в первых рядах. Вам нужны актеры для качественного фильма – обращайтесь к «Уэйнстайну энд Глику». Это знали все на бульваре.

Если вам нужно отснять дерьмовую рекламу джинсов, звоните Грассо, а потом можете послать его к черту. Кто пошел ко дну, так это Пол Грассо.

Итак, он снова оказался без гроша. Теперь не то чтобы он совсем ничего не зарабатывал; это не так. Но то, что ему удавалось сделать, едва хватало на жизнь. И ему никак не удавалось заключить действительно выгодную сделку, как бывало раньше. Но скоро удача вернется к нему, говорил он себе, и тогда он откупится от Бенни Эггса и других акул и снова вернется в список главных компаний. Черт, ему непременно нужно подписать какой-нибудь необыкновенный контракт. Потому что, если узнают, что Пол Грассо терпит поражение, для него будет все кончено. Акулы соберутся на кровожадный пир. А он не может допустить этого. И не столько ради самого себя, сколько ради того, чтобы этот зануда Мильтон Глик не имел бы возможности посмеяться над Полом Грассо. Никто не смеялся над Полом Грассо.

Позвонила секретарша и сообщила, что явилась Лайла Кайл.

– Пусть подождет. – Вот как оно получается. То приходят с разными просьбами, то являются бездарные никчемные отпрыски кинозвезд в надежде получить малюсенькую роль, то режиссеры, рассчитывающие на дармовщинку.

Теперь он должен тратить время и силы на девчонку Терезы О'Доннел. Что ж, он не мог разочаровать Робби Лаймона. У него с Терезой было о чем вспомнить.

Кроме того, он бы не отказался взглянуть, что получилось из ребенка красавицы Терезы и шального киногероя Керри Кайла, снимавшегося в фильмах типа В – некоторые утверждали, что он был красивее Тайрона Лаузра и гораздо более элегантен.

Он нажал кнопку вызова секретарши и велел ей проводить Лайлу к нему, напомнив девушке позвонить ему снова через пятнадцать минут. Этот порядок был ей знаком. Он решил, что пятнадцати минут хватит, чтобы не обидеть посетительницу. Черт побери, даже если бы девица оказалась Джулией Робертс, он ничего не смог бы ей предложить. Открылась дверь, вошла Лайла, и Пол не сразу смог подняться ей навстречу. Великий Боже! Какая красавица! Грудь на месте, ноги от ушей, водопад рыжих волос до самой задницы. И никакой неряшливости, небрежности, свойственной современной молодежи. Эта девушка была безукоризненно одета. Она была само совершенство, она сияла, как королева красоты.

– Лайла. Лайла Кайл. Я не знал, что тебя так зовут. Я всегда думал, что тебя зовут О'Доннелл, пока Робертс наконец не сказал моей секретарше. Лайла Кайл. У меня нет слов. Ты действительно выросла. Сколько же теперь тебе лет? Двадцать один, два? – Он рассмеялся, потому что вопрос прозвучал нелепо. – Черт, ты просто красавица, Лайла.

– Спасибо, Пол. Ты почти не изменился. Все так же куришь душистые сигары, немного располнел в талии, но все же еще мужчина хоть куда, – Лайла улыбнулась и сложила свои ножки в тонких чулках крест накрест.

Ну-ка, ну-ка, ну-ка. Полегче на поворотах. Правда, вряд ли это поможет. Что же, придется убавить пыла, а то она еще нажалуется матери, что я приставал к ней.

– Лайла, я был уверен, что ты будешь красивей, чем твои родители. И зови меня просто дядя Пол! – Черт, может и не стоило этого говорить… Никогда не знаешь, насколько осведомлены эти голливудские детки. Он подался вперед, поставил локти на стол. – Ты была очаровательным ребенком, но тебе недоставало роста, ты была слишком коротенькой, ну ты меня понимаешь. А сейчас, – он развел руками перед сидящим напротив очевидным фактом, – такая красавица, что с ума сойти.

Он вспомнил о Керри Кайле, тоже безумном красавце, и снова улыбнулся, следя за тем, как Лайла воспринимает его комплименты. И глазом не моргнула. Вежливо выслушала, ей уже давно известны все эти песни. О'кей, перейдем к семейным темам.

– Между прочим, как поживает твоя мать?

– Я пришла сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям, Пол. Ни я, ни ты этого не любим, поэтому я сразу перехожу к делу. У меня есть деловое предложение, которое будет полезным как для меня, так и для тебя.

Он откинулся на спинку стула и снова зажег потухшую сигару, которая лежала на краю щербатой пепельницы фирмы «Стойбен». Рождественский подарок от Мильта. Ему нужно было какое-то действие, чтобы иметь возможность подумать минуту. Это не было похоже на обычный визит дитя Бел-Эйр, которое ищет работу. Она начиталась слишком много детективных романов. Кем она себя воображала, Мери Астор? Он выпустил клуб дыма и сказал:

– О'кей, чем же ты можешь быть мне полезна?

– Для начала сведи меня с Марти Ди Геннаро.

Пол широко улыбнулся и сложил руки на животе. Все та же старая песня. Ему все стало ясно. Она или влюбилась, или хотела, чтобы Ди Геннаро сделал из нее звезду, или то и другое вместе.

– А каким образом это должно помочь мне? Лайла подалась вперед со своего стула.

– Марти Ди Геннаро собирается делать телевизионный сериал, и он ищет новых актрис. В старом стиле, которых еще никто не видел.

Пол громко расхохотался.

– Черт бы меня побрал, извини за грубость. Марти Ди Геннаро не делает телевизионных сериалов. – Последние два слова он произнес так, будто это было уличное ругательство. У девочки в голове опилки вместо мозгов.

Ее лицо изменилось, как будто она прочитала его мысли.

– Я не для того целых три недели добивалась этой встречи, чтобы Пол Грассо обращался со мной так, будто у меня вместо мозгов опилки. Если ты выслушаешь меня, может быть, узнаешь кое-что новенькое для себя – о'кей, дядя Пол? Марти Ди Геннаро собирается делать телевизионный сериал; у него есть сценарий, общая идея, структура, все – кроме актеров на главные роли. Я видела контракт. Ты мне не веришь?

Он отрицательно покачал головой. В этом городе можно хранить тайну, но не столь важную. А это очень важная тайна. Девушка вспыхнула, нагнулась и стала копаться в своей большой кожаной сумке.

– Вот, – она высыпала на стол бумаги… Выпрямившись, она стала ждать, пока Грассо посмотрит их.

Это действительно был контракт. Он выглядел настоящим. Какая сделка! Пол понял, что теряет лицо, но она одержала верх. Черт, он годами раз в месяц играл с Марти в карты, а еще с Джонни и Джампом и другими ребятами-земляками. Они регулярно наведывались вместе в Вегас, хотя последний раз были там довольно давно. Имел ли контракт законную силу? И как она узнала о нем, в то время как ему самому не было ничего известно?

– Если бы Марти решил заняться телевидением, он бы обратился ко мне, Лайла. Не может быть, чтобы кто-то другой занимался подбором актеров. Не может быть, чтобы я не знал, что он собирается делать. Он и я, мы слишком давно знаем друг друга.

– Все правильно, Пол, кроме того, что Марти Ди Геннаро не смотрит в прошлое, он смотрит в будущее. Ему нужны три актрисы на главные роли. Новые лица. Все новое. – Она показала на стену, увешанную фотографиями актеров, в большинстве черно-белыми, которые получили роли через Грассо. Ни одна из этих фотографий не была свежее трехлетней давности. – С чего бы это Марти обращаться к тебе за актерами? Что ты можешь ему предложить? Разве он тебе обязан?

Зазвенел звонок на столе, и Пол рявкнул в микрофон:

– Прошу меня не беспокоить. – Он чувствовал, что у него сейчас крыша поедет. Или эта девчонка знала, о чем говорит, или она не в своем уме, да еще из него делает полного идиота. Она ждала, что он ей скажет, не сводя с него глаз. Нет, она в своем уме, решил он. – О'кей, если все это правда, и если я сведу тебя с Марти и ты ему понравишься и получишь роль, то как это поможет мне?

– Сейчас, – продолжала Лайла, – твой старый приятель Мильтон Глик имеет исключительное право на подбор актеров для сериалов. Ортис делает их фотографии. В общем, прошел слух, что на прошлой неделе Уэйнберг и Глик ничего путного Ортису предложить не смогли, и тот рассвирепел. Он выбросил в мусор все описания, фотографии и видео. Дело запахло жареным. – Пол начинал видеть Лайлу в новом свете. Она оказалась пожестче, чем Мери Астор. А при упоминании имени Милтона Пол почувствовал, что его начинает пожирать медленный огонь.

– Поэтому, – продолжала она, – они сейчас оказались по уши в собачьем дерьме, и если они не найдут вовремя каких-то новых девушек, они могут распрощаться с этим контрактом. Ты знаешь, что Сая Ортиса лучше не подводить, – Лайла картинно наморщилась, поддразнивая его. – Но ты, Пол, должен все это знать, не правда ли? Я хочу сказать, что ты был очень близок с Марти Ди Геннаро. – Лайла ждала, что он скажет.

Мозг Грассо теперь заработал с большой скоростью. Она хотела жесткую игру? Он согласен. – Как же я сведу тебя с ним? Понимаешь, что каждый дальний родственник пытается познакомить Марти с той или иной девушкой. И что будет, если и я туда же? Ты совершенно очаровательна, Лайла, но Марти предлагают таких девушек пачками. Чем ты можешь поразить его?

– Я прочитала все, что когда-либо было напечатано о Марти Ди Геннаро, гениальном режиссере. Он вырос в эпоху старых картин и старых кинозвезд. Ты знаешь о его личной коллекции самых первых фильмов, вошедших в классику? Это, возможно, самая лучшая коллекция в мире. А угадай, какой фильм его самый любимый?

Пол пожал плечами, делая вид, что это не имеет значения, хотя прекрасно все понял. «Почему я не знаю, какой старый фильм Марти любит больше всех?» – подумал он.

– «Рождение звезды», тебе о чем-то говорит это название? Точно. Она права. Марти говорил об этом фильме. Он очень любил этот первый большой успех Терезы О'Доннел. Да, теперь Пол вспомнил. Однажды Марти сказал, что смотрел «Рождение звезды» пятьдесят два раза, или назвал другую, но такую же безумную цифру. Из-за Терезы О'Доннел. Говорил, что она из самых последних прирожденных красавиц с талантом в Голливуде. Ну-ка, ну-ка, ну-ка. Пол никогда не прислушивался к трепу насчет киноискусства. Но Марти это любил. А тут, напротив него, сидела ее дочь – прирожденная красавица.

Сейчас эта дочь встала и, перегнувшись через стол, смотрела на Пола сверху вниз.

– Все, что мне нужно, это встретиться с ним за ужином. Провести всего один час. Сделай это, Пол. Ты же не подведешь?

К Полу вернулось прежнее настроение. Удача сама плыла к нему в руки. Но я же мог сам подумать об этом, пронеслось у него в голове.

– Я знакомлю тебя с Марти. Что дальше? Лайла заговорила терпеливым голосом.

– Предоставь остальное мне, Пол. И поверь мне, когда мы это провернем, Марти будет очень благодарен, что ты сделал для него то, чего не смог сделать Мильтон. Очень благодарен. Сериал потребует много актеров. Еженедельные серии. По часу. Подумай об этом. – Пол подумал, провел языком по губам. – Позвони Марти Ди Геннаро, пригласи его на ужин, возьми меня в компанию. Одна просьба. Не говори ему, кто мои родители. Ни слова. Это мое условие.

– Ты ненормальная? Это же твой козырь.

– Послушай меня: даже не заикайся о том, как меня зовут. Я должна быть просто женщиной, с которой ты встречаешься. Скажи ему, что я терпеть не могу говорить о бизнесе, что ты хочешь всего лишь переспать со мной. Просто я очередная девочка с Беверли-Хиллз, которой надоели все дела. Никаких честолюбивых мыслей, ни таланта, ни иллюзий. Понял?

– Понял, но зачем все это?

– Это нужно для того, чтобы Марти сам открыл меня. Если он подумает, что ты хочешь познакомить меня с ним, или же выполняешь мое желание, он и не посмотрит на меня. Ты взял меня с собой только потому, что имеешь на меня виды. А ничего не получается. О'кей?

– Понятно. О'кей.

Она направилась к двери, но остановилась и вернулась к Полу, который все еще сидел за столом. Она нагнулась и поцеловала его в макушку, потом снова пошла к двери. Открывая ее, она сказала:

– Пол, никто уже не увешивает стены фотографиями. Они выдают тебя. Избавься от них. У тебя появился еще один шанс.

Несколько минут Пол неподвижно смотрел на закрывшуюся дверь, потом на телефон. Пусть будет так, сказал он себе. Черт, пусть так и будет, приказал он себе и снял трубку. Он набрал номер Марти Ди Геннаро по памяти.

9

Шарлин лежала на скомканной постели, прислушиваясь к дыханию спящего Дина. Обычно, когда сон не шел к ней, его близкое присутствие успокаивало ее, но в эту ночь он безумно раздражал ее. Она не хотела включать свет. Когда она сделала это вчера утром, она увидела разбегавшихся по углам тараканов. Ей хотелось, чтобы утро никогда не наступило. Сквозь прорехи в дырявом навесе пробивался красный неоновый свет от рекламы мотеля. Шарлин знала, что скоро его сменит красный свет зари, зари еще одного тоскливого дня.

Она встала с кровати и на цыпочках прошла в ванную, закрыла дверь и села на крышку унитаза. В нос бросился запах плесени, поэтому она вытряхнула сигаретку из пачки, лежащей на зеркальной полочке, закурила и, прислонившись к стене, выпустила длинный белый дымок. Какая вонючка этот Джек, подумала она. За что он уволил меня? Конечно, я не такая опытная официантка, как Тельма, но он не дал мне возможности научиться. Господи, я проработала всего один месяц.

Она знала, что это дело рук Тельмы. Джек проговорился. Шарлин вздохнула. Женщины ненавидели ее, как бы хорошо она к ним не относилась. Она хорошо относилась к Тельме. Но это не помогло. Она испугалась, что я отобью ее жирного мужа. Шарлин поражалась этому. Если бы только Тельма знала, какое тошнотворное впечатление производил на нее Джек. Но если бы она призналась в этом Тельме, та бы обиделась на нее. Шарлин вздохнула, еще раз затянулась сигаретой и закашлялась. Она не умеет курить по-настоящему. Она купила сигареты только потому, что нервничала, а мама всегда говорила, что курево успокаивает. Во всяком случае Шарлин от них тошнило.

Они с Дином мотались по стране за родео. Дин прекрасно работал с животными и с машинами, но когда к ней начинали приставать парни – а они всегда приставали, – Дин ввязывался в драки. Поэтому им приходилось срываться с места. Она подрабатывала в закусочных, а однажды, больше месяца, они сели на такую мель, что жили только с доходов от своей машины. Они измучились, изголодались и заросли грязью, когда она нашла работу у Джека, а сейчас пришлось потерять и это. Она еще раз затянулась сигаретой и закашлялась.

Ну, довольно; так что же ей теперь делать? Работы нет, Дин зарабатывает два восемьдесят пять в час на бензоколонке. Господи, укажи мне путь. Шарлин курила и смотрела в потолок.

Как-то неуважительно обращаться к Богу и курить в одно и то же время, подумала Шарлин, поэтому она тщательно загасила сигарету, бросила ее в открытый бачок и опустилась на колени на грязный линолеум, положив голову на крышку унитаза.

Господи, я знаю, что мы нагрешили, и я знаю, что ты наказываешь нас, начала она. Но, пожалуйста, дорогой Иисус, я так устала. Я так устала от грязи, устала от переездов, устала от старой одежды, устала от страхов, устала от скверных мотелей, от драных полотенец, жирной еды.

Слезы начали появляться на нижних веках ее прекрасных лазурных глаз и скатываться по нежным щекам, вдоль милого носика и собираться на розовой пухлой верхней губе. Она по-детски слизала их и продолжала.

О, прошу тебя, дорогой Иисус. Укажи мне путь. Она достала Библию матери, которую держала в ящичке для лекарств, и снова уселась на унитазе с книгой на коленях. Я открою ее и узнаю, что мне делать, сказал она себе. Тыльной стороной ладони она вытерла лицо, шмыгнула носом и глубоко вздохнула.

Быстрым движением она заложила ногтем святую книгу и открыла ее наугад. Она развернулась на Новом завете, первой странице книги Деяний.

Она уставилась на напечатанное большими буквами заглавие. Деяния. Действовать. Она посмотрела на тонкий облупленный потолок ванной.

Что сказал этот тип Мильтон на прошлой неделе? Что я могла бы получить работу на ТВ и хорошо заработать? Но этого не может быть. Она встала и тихонько прошла к туалетному столику ванной комнаты, взяла свою соломенную сумочку и вернулась снова на унитаз. Как следует порывшись в ней, она нашла обрывок бумаги, который искала. «Мильтон Глик, компания «Уэйнстайн энд Глик Кастинг», 25550, бульвар Ла Сьенега, Голливуд, Калифорния».

– Пути господни неисповедимы, – пробормотала она.

Поездка из Бекерсфилда в Лос-Анджелес оказалась для Шарлин далеко не приятной. Кондиционер воздуха в их «датсуне» барахлил, раза два они сбивались с дороги. Когда она позвонила, мистер Глик рассказал, как ехать, дал ей адрес, но это не помогло, потому что она никогда не разбиралась как следует в карте. Кроме того, Лос-Анджелес оказался гораздо больше и оживленнее, чем Бекерсфилд.

Они запутались в районе города, который выглядел не слишком привлекательно. Когда наконец они выбрались на Ла Сьенегу, она вздохнула с облегчением. Она постаралась приодеться – неплохая юбка от Дж. С.Пенни, новая голубая блузка с белым кружевом и серебряными блестками на манжетах и воротничке. На ней были старые белые лодочки, но она затерла трещины кремом для обуви, которым пользовалась, когда работала официанткой у Джека. Она думала, что выглядит хорошо, но когда вышла из машины, то чуть не заплакала. Юбка вся измялась, и ее невозможно было расправить, блузка потемнела на спине и подмышками. Лицо раскраснелось от жары, волосы развились от влажности.

– Дин, подожди меня здесь, о'кей?

– Конечно, Шарлин. Ты надеешься получить работу? – Что если этот тип обманул ее? Что если он заманивал ее, чтобы изнасиловать? Дрожащими руками она захлопнула дверцу машины и посмотрела на Дина:

– Надеюсь, милый.

Она пошла ко входу в офис. Он выглядел большим, новым, с мраморными полами и сверкающим металлом, которым было облицовано все, что не было стеклом и зеркалом. Прохладный воздух овеял ее, когда она проходила через вращающиеся двери. Она почувствовала как покрывается «гусиной кожей». Да, она волновалась. Что делать, если она не получит работу? Она зажала в руках лакированную сумочку. У нее было всего семьдесят шесть долларов и немного мелочи, оставшейся от чаевых.

Что если мистер Глик не отличался от других мужчин? Так же, как они, подкатывался к ней и напрашивался на неприятности? Она вспомнила, о чем предупреждал ее Доуб. Войдя в лифт, нажав кнопку двадцатого этажа, она молилась богу, чтобы предложение оказалось честным.

– Какому святому я должен молиться, чтобы добиться от тебя честной работы? – спрашивал Сай Ортис Мильтона Глика.

– Сай, я уверен, девушка тебе понравится.

– Дай Бог. И дай Бог, чтобы она понравилась Марти. А если нет, тогда он берет ту стерву из Нью-Йорка, и удача тебе больше никогда не улыбнется. – Сай был вне себя от того, что Марти подумывал о том, чтобы взять Бетани Лейк, ничтожество с восточного побережья. Ее представляла Джуди Пристли, так что Сай оставался в стороне. А если он останется в стороне, то и Мильтону этого не избежать. Это он ему может гарантировать.

В некоторых случаях отчаяние может изменять способность к восприятию. Даже если бы Шарлин Смит и не была бы самой красивой молодой женщиной на Земле, именно такой ее восприняли бы эти два отчаявшихся человека. Но когда ее провели в конференц-зал, никогда еще она не выглядела более привлекательно. Дешевая одежда, спутанные волосы, вспыхнувшее лицо, все это только усиливало впечатление неотразимой свежести и чувственности.

– Мистер Глик? – спросила она. – Вы меня помните? Шарлин, из Бекерсфилда.

– Но не родом из Бекерсфилда, – сказал Сай Ортис. – Если только ваш акцент не искусственный.

– Разве у меня есть акцент? – Мужчины рассмеялись. Ну, может, это и к лучшему.

– Волосы настоящие? – спросил Ортис, произнеся слово волосы на ее манер.

– Простите?

Сай Ортис встал и подошел к ней. Поскольку сесть ей никто не предложил, она так и стояла. Сай обошел вокруг девушки и глянул на Мильтона.

– Совершенно светлая блондинка. Некрашеная. Монике Фландерс она понравится. Ну, по крайней мере есть надежда, – сказал он Мильтону. – Волосы. Это ваши волосы, Шарлин из Бекерсфилда?

– Да, конечно, мои волосы. – Только она произнесла слово «волосы» по-своему.

– Покажи ей сценарий, – к радости Мильтона попросил Ортис. Мильтон дал девушке голубую папку, показал, где читать.

– Попробуем несколько строчек, о'кей? Вы читаете роль Кловер.

– О'кей, – согласилась Шарлин, что на их слух прозвучало, как «оу кай».

Милтон прочел свою часть, затем Шарлин неуверенно одолела свою. Потом Мильтон прочел еще раз.

Сай почти не слушал. Ему было известно, что Марти первейшее значение придавал внешнему виду, а здесь внешний вид был в порядке. Пользовалось ли это существо косметикой? Но это не имеет значения. Он видел, что если бы они пожелали, она намазала бы свою задницу губной помадой, только бы им понравиться. Он смог бы подписать контракт с Фландер и, возможно, договориться с ней на сумму меньше ста тысяч долларов. Возможно, он сможет взять с нее такую же сумму как гонорар за находку.

Взволнованный, но слишком опытный, чтобы показывать свое волнение, Сай снял телефонную трубку и набрал несколько цифр. Ничего не выражающим взглядом он уставился в пространство пока слушал, пока поднимут трубку телефона, установленного в машине. Он сказал «хелло», потом нажал кнопку громкоговорителя и положил трубку.

– Марти?

– Да, Сай?

– Марти, не хочешь ли ты поздороваться с твоей новой Кловер?

– Конечно.

Сай сделал знак рукой, чтобы Шарлин подошла.

– Скажите «хелло» мистеру Ди Геннаро, – велел он.

– Хелло, мистер Ди Геннаро.

Марти фыркнул, этот звук сопровождался потрескиванием на линии.

– Откуда взялась эта куриная лепешка? – спросил он.

– Из уст самой красивой девушки, какой ты еще не видел. – Вдруг у него мелькнула страшная мысль. Не попались ли они на приманку? Алчный родитель мог пойти на все ради контракта. – Madre di Dios! Он повернулся к Шарлин. – Сколько вам лет?

– Девятнадцать, – сказала она, но все трое мужчин услыхали «дейвятнадцать». В громкоговорителе раздался смех Марти.

– Вы меня дурачите.

– Приезжай сюда и посмотри сам, – сказал Сай. – Пусть она сама тебя дурачит. – Впервые за этот месяц Мильтон Глик улыбнулся.

– Сай, я убью тебя своими руками, если понапрасну в это время буду гнать машину, – пригрозил Марти.

– Не понапрасну, – пообещал Сай.

Целый час они читали с ней текст. Шарлин начала волноваться насчет Дина, но не смела спросить у них, можно ли ей уйти. Они задавали ей вопросы о том, какой у нее адрес, как долго она живет в Бекерсфилде, откуда она родом, есть ли у нее рекомендации, замужем ли она. И еще кучу вопросов. Она стояла в своих дешевых туфлях на высоких каблуках уже больше часа. У нее болели икры.

– Можно ли мне сесть? – наконец попросила она.

– Конечно, – сказал Мильтон Глик.

До Сая Ортиса дошло, что девушка до сих пор боялась попросить разрешения сесть. Он глубоко вздохнул.

– Мильтон, – сказал Сай, – она совершенство.

К тому времени, когда приехал третий, Шарлин совсем измучилась. Она робела спросить, дадут ли ей работу, сколько будут платить, и займет ли это времени больше, чем одна-две недели. Она читала текст, как ее научили, старалась не сбиться из-за мистера Ди Геннаро, который так и крутился вокруг нее, то подходил совсем близко, то отступал подальше, иногда садился на корточки, а один раз даже придвинул стул, прыгнул на него и стал смотреть на нее сверху вниз.

– Невероятно, – наконец сказал он. – Она хороша в любом ракурсе. С какой стороны ни целься.

Шарлин, услыхав последнее слово, сделала шаг назад. А вдруг эти типы гангстеры? В конце концов «Ди Геннаро» очень подходило к какому-нибудь мафиози. Она провела языком по губам, собралась с храбростью и наконец спросила:

– Так вы берете меня на работу или нет?

– О, да, вы получите работу. Я не сомневаюсь в этом, – сказал мистер Ди Геннаро.

10

К этому времени вы, наверное, забыли Нейла Морелли? Почему бы и нет? Ведь сделали же это несколько миллионов людей, которые в свое время настраивали свои телевизоры на «Президентские причуды», где он играл главную роль.

Я – Лаура Ричи – брала интервью у Нейла задолго до того, как это шоу выдохлось. Он был на вершине успеха и вел себя необыкновенно самоуверенно. Он говорил о том, как он «собирается дать под зад Синфилду», у него была самая дорогая машина, у него был роман с партнершей, секс-бомбой блондинкой, с которой нужно было репетировать каждую реплику. Картина была неприглядная.

Не то чтобы замысел всего шоу страдал от недостатка юмора. Юмора хватало. Речь шла о полоумном астрологе, который втерся в доверие президента и был назначен на созданный для него пост министра астрологии. Шоу «Президентские причуды» могло действительно быть первоклассным, если бы сценаристы были способны придумывать шутки. Но они не были на это способны. Что можно ожидать от тех, в чьи литературные подвиги вошел «Начальник Чарльз»? Нейл знал, что у него бы лучше получилось. Да и на самом деле, у него получилось лучше, только никто не захотел прочитать, что он предлагал изменить, тем более признать, что текст не работал. Этот сценарий состряпали литературные поденщики из группы Ортиса, неудачники, опустившиеся люди и бездельники. Но ведь Ортис представлял и его самого. Тогда в чем же проблема, черт возьми?

Нейл отвернулся от перил и упал в шезлонг. Чертов продюсер тоже спятил, думал он. Через голову директора Нейл обратился к нему и показал свои предложения, как изменить сценарий. О'кей, может быть, это было не совсем дипломатично. Может, он слишком навязывал свое мнение, не пользующееся большим весом, но тип явно переиграл.

– Убирайся к чертовой матери из моего кабинета, – заорал Ленни, швыряя в него сценарием. – Можешь сегодня не являться, – вопил он. – Я принимаю здесь решения, а не ты. Таких, как ты, пруд пруди, и если ты не в состоянии выполнять то, что тебе велено сегодня, можешь завтра не приходить.

Это его не на шутку испугало. Он был в этом поганом шоу все-таки звездой. Тогда где же было соответствующее обращение с ним? Он думал, что наконец-то чего-то добился, что достиг той высоты, где можно рассчитывать на уважительное отношение. На некоторую власть. Опять ошибся, дурная башка. Когда он выезжал с площадки, ему стало холодно от мысли, что он не сможет вернуться обратно. Ведь он приехал сюда, завоевал Голливуд, сжег все мосты. Потерять все это было нельзя.

Но сценарий был никудышным, а роль Президента совсем пустой, а другую главную роль – Первой леди – дали тупой шлюхе, которая получила ее через постель. Если у нее не получится в этом шоу, она раздобудет другую роль таким же способом. А что же он? Куда ему деваться? И похоже на то, что до конца сезона ему ничего не светило.

Нейл понимал, что для него наступило время решать – продолжать с этим делом или покончить раз и навсегда. Может, ему не следовало орать, как сумасшедшему на секретаршу Сая Ортиса; может, ему стоило еще поговорить с тем типом, мини-агентом в офисе Сая, Брэдом, Тедом, Тоддом или Тодом, который вел его дела. Но этот тип был всего лишь еще одним ничего не знающим, ничего не делающим хлыщом в костюме от Армани, который специализировался на затаскивание в постель дур, толпившихся у его двери.

В своей колонке я немного коснулась его неприятностей. Но, что же, здесь не было ничего нового. Каждый год выпускается более четырехсот постановок. Из них в серии идут десятка два. В свою очередь из них только одна или две выдерживают более года. Не густо. Нейл просто попал в эту статистику.

Коварная штука – перемены в жизни. Не всякие перемены, конечно. Давайте смотреть правде в глаза, не слишком трудно привыкнуть Жить в доме, на пляже, иметь «БМВ», прислугу, которая приходила бы к вам стирать, готовить еду, гладить одежду. К этому не трудно привыкнуть после целой жизни, полной лишений. Принять эти перемены не составляло труда для Нейла Морелли. Дом в Малибу, «БМВ», хорошенькая подружка, секс в горячей ванне, прислуга – все это как будто сопровождало его всю жизнь. Нет, это не те перемены в жизни, к которым Нейлу было трудно привыкнуть.

Его подкосили те перемены, с которыми ему пришлось столкнуться за последние несколько месяцев, когда его сериал прикрыли. Еще раз ему пришлось привыкать к убогой квартире в Энсино, грязному белью, которое не стиралось само по себе, и к каждодневной работе.

Проклятая работа, рабская, грошовая. За чаевые! Нейл Морелли возвращался домой усталый и подавленный. Когда «Президентские причуды» прикрыли, Нейл не удивился, поскольку с самого начала ему было ясно, что сценарий дерьмо, что сценаристы третьесортные. И в самом деле, с самого начала он предвидел провал, если не будут сделаны кардинальные изменения. Он делал все, чтобы улучшить шоу, удержать его на плаву, но он был в этом так одинок, как не был бы одинок на необитаемом острове. Казалось, что никто не видел приближающейся катастрофы, что всем, кроме него, было наплевать. И продюсеру, и директору и даже его партнерше, которая, Нейл был уверен, была или родственницей или спала с каким-нибудь боссом киноиндустрии.

Но знать о том, что когда-нибудь в будущем шоу провалится, не значит быть готовым к тому, когда это действительно произойдет. В первые несколько недель после закрытия шоу, он названивал в контору Сая Ортиса любому, кто был согласен его выслушать. Тодду, Тэду, Брэду, все равно. Через некоторое время он услышал из офиса Ортиса неизбежное «Не звоните нам, мы сами позвоним». А большой человек и вообще отказывался говорить с ним. Ни разу не снизошел. Это было просто, как из фильма тридцатых годов. Да кто такой этот Сай Ортис?

Он пытался, как всегда, обратиться за помощью к юмору. Вспомни, говорил он себе, мусульманскую поговорку: если случается гадость, то такова воля Аллаха. Еще он вспоминал реплику Вуди Аллена насчет Голливуда: «Есть вещи похуже, чем грызня собак: это когда одна собака не отвечает на звонки другой». Но шутки не помогали. Рядом с ним не было Мери Джейн и вообще никого, кто бы посмеялся вместе с ним. Тогда им овладевало одиночество и апатия. Он понимал, что нужно что-то делать. Деньги его кончались, планов не было никаких, агент его бросил, а он не мог – не хотел – возвращаться в Нью-Йорк с поджатым хвостом. Поэтому он стал заниматься тем, что только и умел делать. Он продолжил работу над своим номером. Он писал и переписывал. Но придумывать шутки, когда ощущаешь себя клочком газетной бумаги для кошачьего туалета, не так-то просто. Юмор не шел ему в голову, шутки не казались смешными.

Ему чудилось, что всего за одну ночь он оказался вместо Малибу в Энсино, из арендованного «БМВ» пересел в старую «хонду», вместо главной роли в телевизионном сериале у него оказалась работа официантом в комедийном клубе. Как будто его переехал автомобиль. Шли месяцы, он только мог повторять: «Что же случилось?»

Случилась гадость, вот что случилось, думал он. Нейл бросил белую рубашку и черную бабочку на кучу одежды рядом с раскладывающимся диваном, который он никогда не удосуживался складывать, и упал на голый матрас. Лежа на животе, он скинул свои поношенные черные мокасины фирмы «Гуччи» с дырами на подметках и услышал, как они с глухим стуком упали на кучу грязной одежды. Звук ему понравился – это был единственный звук в четыре утра.

Затхлый запах матраса заполнил его ноздри и вынудил перевернуться на спину. Не было никого, с кем он мог бы поделиться, никого, кто бы не злорадствовал. Даже его сестра Бренда предложила бы ему деньги и свое сочувствие и посоветовала бы вернуться домой. Черт! Ему было стыдно, как побитой собаке. Когда он лежал в ночной тиши, он стал думать, как это часто бывало, о Мери Джейн. Только она одна поняла бы его, утешила бы его. Никто не понимал его так, как она, и он тоже понимал только ее. Если она еще сохранила способность к пониманию, ведь прошло столько времени, подумал он.

Но когда он попытался позвонить ей, всего через несколько месяцев после того как приехал в Лос-Анджелес, то обнаружил, что ее телефон отключен. Пара открыток, которые он послал ей, вернулись обратно. Она уехала и не оставила адреса. Нейл все еще скучал по ней. Потерпев поражение, он тосковал о ней сильнее, чем когда был на вершине.

Он встал, расстегнул брюки, они упали на пол. Он ногой отбросил их к дальней стене, туда же последовали и шорты. Побрел в ванную, открыл горячую воду и зашел в закуток – хозяин квартиры называл его кухонькой. Он достал пиво из холодильника, чтобы скоротать те десять минут, пока вода в душе нагреется. Он сбросил скопившиеся старые газеты с единственного стула в комнате и рухнул на него, вытянув ноги. Ему было приятно, что еще темно, что рассвет еще не наступил. Он надеялся уснуть до того, как в комнату начнет проникать дневной свет и откроет все это безобразие, которое пока еще скрыто в темноте.

Он знал, что дыра, протертая в акриловом ковре, никуда не делась, а так и зияла перед входной дверью. Темнота скрывала трещину в стене над раковиной, которая получилась из-за протечки с верхнего этажа. На горелках плиты застыл жир. Все вокруг дышало запустением, которое не могла скрыть никакая темнота. Только хмельной дух пива, которое он поднес к самому носу, слава богу, хоть как-то смягчал весь этот упадок.

Он снова вернулся в ванную, включил верхний свет и попробовал воду. Горячая. Точно через десять минут, единственная надежная вещь в этой жизни. Он добавил немного холодной, отодвинул липкую жесткую занавеску и стал под душ. Он потянулся за мылом и выругался, когда увидел, что остался один обмылок. Шампунь тоже кончался, он это знал, потому долго там не задержался. Полотенце, которое он сдернул с обратной стороны, попахивало, но по крайней мере, это был его собственный запах. Он наскоро вытерся, бросил полотенце в сырую кучу на полу и вернулся в комнату.

Он полез в холодильник за еще одной банкой пива, но обнаружил только диетическую «кока-колу» и сгнившее яблоко. Нейл захлопнул холодильник и снова бросился на постель. Он закрыл глаза и молил бога, чтобы хоть эта ночь прошла спокойно. Но он знал, что этого не будет.

Некоторое время он дышал ровно; но когда почти совсем заснул, это началось снова. Казалось, что слова входили через его левое ухо, пронизывали мозг и поражали спинной нерв. Это была его шуточная сценка в ночном клубе, и он переживал ее снова и снова, даже против своего собственного желания.

Так продолжалось уже несколько месяцев. Каждый вечер он шел на работу, обслуживал столики в ожидании своего выхода в последнем, третьем отделении. Потом обратно домой, в душ, в постель и, не успев уснуть, снова прослушивал весь текст. Он обычно записывал его на магнитофон, но сейчас в этом не было никакой необходимости. Текст проигрывался у него в голове, бесконечно. Иногда ночи проходили почти совсем нормально и Нейл спал относительно спокойно. Но чаще он кричал, что все не так, вставал, писал и переписывал текст, пока не добивался улучшения, добавляя здесь, убирая там. Потом снова спать, может быть, несколько часов, пока не настало время идти в клуб обслуживать столики, и потом выступать с переделанным текстом. Наконец снова домой для ревю в газетном порядке, как он стал это называть.

По крайней мере, сегодняшнее ревю было удачным. Он прослушал кусок, добавленный им насчет голливудских агентов, и мог слышать смех публики. Да, это получилось неплохо. После нескольких бесплодных месяцев что-то начиналось. Это хорошо, и я могу еще лучше. У меня будет еще один шанс, думал он. Он вытянулся без сил на кошмарном матрасе. Я не собираюсь всю жизнь провести в этой дыре в Энсино, говорил он себе. Когда-нибудь, думал он… когда-нибудь… белье надо постирать.

И он уснул.

11

Подъехав к «Студии Рейли» Джан старалась держаться спокойно. У въезда ее «тойоту» остановил охранник и нашел в списках ее имя.

Как бы вы стали готовиться к случаю, который выпадает раз в жизни? Она отправилась к самому лучшему парикмахеру в Лос-Анджелесе. Вьендра носил обтягивающий коротенький красный халатик и лакированные ботинки одиннадцатого размера. Он посмотрел на тяжелые волосы Джан.

– Что у нас тут? – ухмыльнулся он. – Как насчет короткой стрижки? У вас для этого подходящее лицо.

– Стрижки не надо. Можете ли вы закрасить седину? – спросила она. Белые пряди ярко выделялись на фоне ее темных волос.

– Гм, – задумался он, танцующей походкой обошел вокруг кресла и покачал головой.

– Нет. От краски потускнеют остальные волосы. Нет ничего хуже, чем крашенные черные волосы. У меня другое предложение. Мы подсветим их голубым.

– Голубым? – спросила она, у нее, должно быть, задрожал голос, но он все спокойно объяснил. Голубой только сделает ее серые волосы еще темнее и придаст им блеск. Она решилась попробовать.

Теперь она откидывала волосы перед охранником. Они красиво блестели.

– Проезжайте прямо к зданию номер три, – сказал он. Она въехала на территорию. Когда-то здесь были павильоны звукозаписи, где были отсняты «Я люблю Люси» и другие телевизионные постановки. До этого студия принадлежала «Селзник Интернэшнл Пикчерс». Джан свернула за угол и оказалась прямо перед «Тарой», плантаторским домом из селзниковского фильма «Унесенные ветром». Она раскрыла рот, как голливудская туристка, и тут увидела табличку «Здание 3». Она вспомнила, что Селзник использовал этот дом под свои офисы. Ей предстояло войти туда. Не как туристке, а как настоящей актрисе, так, как входили туда Ингрид Бергман, Оливия де Хавилэнд и Вивьен Ли. Она поближе подъехала на своей арендованной «тойоте» и несколько раз глубоко вдохнула. Руки ее дрожали. Эта роль оказалась немного труднее, чем она ожидала. Она повернула зеркальце в салоне машины и внимательно посмотрела на свое отражение. Она действительно красива, разве что немного бледна. Волосы ее блестели как вороново крыло. Ей вспомнилось, как Пит шептал ей на ухо: «Ты такая красивая. Ты просто очень красивая». Естественно, если бы это было не так, Марти Ди Геннаро никогда бы не пригласил ее.

– Ты и правда красива, – прошептала она своему отражению. – Ты красива. Ты талантлива. Пойди и покажи ему это. Пойди и покажи ему, как ты красива и талантлива. – Она никак не могла унять дрожь в руках. – Не бойся, – сказала она себе. – Смотри на это, как на приключение. – Она глубоко вздохнула. Сама себе не слишком могла помочь, но к ней вернулся отзвук голоса Пита: «Ты так красива». Этому голосу можно было поверить.

Она вышла из машины и по дорожке пошла к «Зданию 3», потом, следуя указаниям администратора, направилась в апартаменты, где находились офисы Марти. Хорошенькая женщина с короткой стрижкой встретила ее у входа. Интересно, где она стриглась, у Вьендры?

– Джан? – спросила она. – Марти ждет вас.

Молча Джан шла за ней по длинному коридору, по которому до нее ходили десятки, сотни, тысячи актеров. Она еще успела сказать себе: «Ты Джан Мур, ты талантлива и красива», как ее ввели в кабинет.

Марти Ди Геннаро сидел свернувшись на большой кожаной софе в окружении спутанных проводов, камер, осветительных приборов. Когда она вошла в комнату, он вскочил и взял ее за руку. Он был такой нервный, маленький, гибкий, что напомнил ей борзую, особенно когда он сделал скачок с софы через всю комнату.

– Садитесь, Джан.

Она опустилась в низкое бежевое кожаное кресло напротив него. Жестом руки он обвел несколько человек, возящихся с аппаратурой.

– Это Билл, Стив и Дино, Джан. Если не возражаете, они будут записывать наш разговор.

Прекрасно, подумала про себя Джан. Интересно, как бы он поступил, если бы я сказала, что возражаю, но это не входило в правила игры. Она почувствовала влажность на ладонях и под мышками. Она знала, что могла бы произвести на него впечатление на прослушивании или даже на первом чтении, но играть роль Джан Мур было не так просто. Она вскинула голову, пожала плечами и улыбнулась.

– Как скажет босс.

Он рассмеялся, это был не смех, а писклявое хихиканье. С тех пор как он снял два фильма, которые ежедневно приносили десять миллионов дохода, почти весь Голливуд стал называть его «боссом».

– Что вам известно о шестидесятых годах, Джан? – спросил Марти.

– Это когда были хиппи и «лучше цветы, чем ракеты»? – в свою очередь спросила она.

– Именно! – воскликнул он с таким воодушевлением, что оно показалось ей неискренним.

– Ну, – продолжала она, – кажется это была эпоха «битлов». – Она быстренько стала соображать, какие знания о шестидесятых годах требуются от двадцатичетырехлетней. И как немного задурить голову Марти. – Кажется, Пол Маккартни стал «битлом» еще до того, как служил в ВВС? – спросила она с невинным видом.

– Ух! – взвизгнул Марти, а один из парней за камерой застонал.

– Сразу чувствуешь себя старым, правда, Дино? – спросил Марти. – Что еще вы можете сказать нам, Джан?

– Ну, – сказала она, уже успев продумать ответ, – Бобби Кеннеди был президентом, пока его не убили. – Она улыбнулась и провела языком по нижней губе. – И, кажется, где-то шла война.

Они не сразу поняли, что она дурачит их.

– О'кей, о'кей. Вы очень сообразительны. – Марти улыбнулся ей. Он встал, обошел ее с левой стороны, где было окно.

Она повернула голову к нему, но камера следила только за ней. Что же, если это была кинопроба, она могла играть перед камерой не хуже, чем перед зрителями в театре «Меллроуз».

– Джан, я дитя шестидесятых, я обожаю это время. Но я уверен, что не только я один, а все те, кто родился в эпоху подъема рождаемости, и те, кто желал бы тогда родиться, но родился позже. Вам известно, что такое ПОП?

– Нет, – призналась она.

– ПОП – это Программа определения популярности тем. Каждый год ИДТ – институт домашнего тестирования – проводит опрос среди телезрителей о степени популярности планируемых телепрограмм. Телеканалы используют эти данные для прогнозирования будущих зрительских симпатий. Проверке подверглась моя идея шоу в стиле шестидесятых. Она набрала самое большое число голосов в самых разных возрастных группах, от шестидесяти – до двадцатипятилетних. Такого никогда еще не было. Я хочу сделать постановку в стиле того периода. Я могу использовать музыку, моды тех лет, я могу включить и политические страсти. Масса возможностей вызвать ностальгические воспоминания, но не только. Можно провести параллели с сегодняшним днем и я думаю, что мне это по плечу. – Он снова подошел к креслу напротив нее. Она кивнула, встряхнула головой, продолжая следить за камерой, и повернулась к нему.

– Вы когда-нибудь видели «Лихого наездника»?

– Конечно. Это первый фильм Джека Николсона.

– Да. Так вот, я хочу в своей работе по-новому взглянуть на эти странствия: обретение себя, обретение Америки. Для этого мне нужны три девушки. Три девушки на мотоциклах.

– Звучит заманчиво, – сказала она. Господи, ей никогда не приходилось ездить ни на чем солиднее мопеда Нейла. Она положила ногу на ногу, улыбнулась в камеру и сказала: – Как жаль, что я не оделась в свою спортивную форму.

Марти улыбнулся:

– У меня полно идей. Я хочу, чтобы это шоу отличалось от всех других. Мы будем снимать простой камерой – никаких видеозаписей. Мы будем много выезжать для съемок. Эти девушки проедут по всей Америке. Я буду использовать «мазки», «подкат» и двигающуюся камеру. Это будет необычный телесериал. Я уже подписал контракт с лучшими техническими специалистами в этой области.

Джан кивнула, хотя не имела ни малейшего представления, что могут означать «мазки» и «подкат».

– Какой косметикой вы пользуетесь?

Она захлопала глазами, растерялась. Почему он спрашивает об этом? Неужели заметен шрам на лице? Что-то такое, что только он, знаменитый режиссер, смог увидеть в отличие от других?

– Самой обычной. «Ланком», кажется…

– Не возражаете подписать контракт-обязательство пользоваться косметикой только определенной фирмы?

– Нет, – она изо всех сил старалась ничем не выдать своего облегчения.

– Эй, Дино, – сказал Марти. – Как мы выглядим?

– Прекрасно, босс, – сказал Дино.

Джан еще раз ослепительно улыбнулась в камеру.

– Итак, что дальше? – спросила она.

Марти дал ей десяток ничем не скрепленных страниц.

– Не хотите ли почитать вот это? Роль Кары.

Она взяла сценарий. Молодая девушка рассказывает другой о своем бывшем дружке, о родителях, об обществе, о жизни. Немного сентиментально, но трогательно. Все это прикрывает тонкий налет грубости, которая необходима молодым для того, чтобы их не считали детьми.

Она подняла глаза.

– О'кей. Кто будет читать со мной?

– Я буду давать вам реплики за камерой, – сказал Марти. Итак, она начала. Она сделала голос немного потоньше, чтобы он звучал моложе, зато еще острее подчеркивал грубость. Монолог об отце она прочитала очень быстро – почти скороговоркой, – как будто ей надо было сказать это вслух, но она не хотела, чтобы ее услышали. Она закончила сцену – там, где она спрашивает: «Ты понимаешь, что я хочу сказать?» – шепотом и прямым взглядом в камеру. Она знала, что читала хорошо. По-настоящему хорошо. Но, может, этого было недостаточно?

«Дорогой доктор Мур, вы прекрасно вылечили мое тело, чему я теперь так рада, но каковы вы в качестве психиатра? У меня так много новостей, что я не знаю, с чего начать.

Я очень рада, что вы получили вырезки, – я стараюсь не обращать слишком внимания на то, что пишут критики, но та, которая из «Таймс», упоминает много народу из Лос-Анджелеса, включая Марти Ди Геннаро. Нет, это не мои фантазии. Он зашел за кулисы и наговорил массу комплиментов, но это было только начало! Он просил меня сделать пробу, а вчера он предложил мне одну из главных ролей в его новом телесериале.

О'кей. Я знаю, что вы скажете мне: неужели вы так намучились и потратили столько сил только для того, чтобы стать очередной Ванной Уайт? Но доктор Мур – Брюстер – ведь речь идет о Марти Ди Геннаро. А сериал в самом деле нечто совершенно новое. Он называется «Трое в пути», и я видела отрывки сценария. Это что-то особенное. Три девушки (да, я вполне гожусь на роль девушки!) едут по стране на мотоциклах. Весь фокус в гениальных диалогах и операторской работе – ракурсы, затемнения. Это настоящее искусство.

О Господи, я сейчас перечитала написанное. Может показаться, что я совсем сошла с ума. Знаете, я ужасно волнуюсь, ведь дело еще не закончено. Марти (подумать только, я называю Марти Ди Геннаро просто «Марти») сказал, что ему нужно собрать всех трех героинь, чтобы увидеть, как мы смотримся все вместе, и что моему агенту надо приступить к работе над контрактом! Когда я сказала, что у меня нет агента, он чуть не упал в обморок! (Сколько восклицательных знаков наставила я в этом письме! Боюсь, что я превысила свою норму.) Тогда он сказал, что пристроит меня к Саю Ортису, его собственному агенту. Сай Ортис! (Это мой последний восклицательный знак.) Это самый влиятельный агент в этой области.

Однако, до меня дошли слухи и о том, что Сай Ортис отъявленный негодяй и что он выкидывает любого, кто не обеспечивает ему постоянного успеха. Не то, что ваш мистер Роджерс. Впрочем, среди здешнего народа не слишком много мистеров Роджерсов.

Кстати, я присматриваю себе собственное жилище – буду арендовать, конечно, – и Рокса Грили (которая занимается недвижимостью для кинозвезд) нашла для меня очаровательное бунгало с двумя спальнями, выходящее к морю. Ей обо мне сообщил Марти. Все здешние знаменитости знают друг друга. Я не буду говорить вам об арендной плате, потому что она просто убила бы вас, но я не буду ничего подписывать до тех пор, пока не подпишу контракт с Марти.

К слову о деньгах – это не поддается моему собственному воображению. Они говорят о тридцати трех тысячах за каждый эпизод, а контракт предусматривает их восемнадцать! Я не в состоянии перемножать такие суммы. Первый же мой чек, который я выпишу, будет предназначен на выплату вам оставшейся части гонорара, я еще раз хочу поблагодарить вас за безграничное терпение и доверие.

Доктор Мур – Брюстер, – вы знаете, что всем этим я обязана вам. Вы знаете, кто я на самом деле – толстая, некрасивая, старая Мери Джейн Морган, поэтому вы понимаете, чем я обязана вам. Я никогда не смогу отблагодарить вас в полной мере.

Сейчас больше всего меня поражает эффект, который производит на всех моя внешность. Благодаря ей я могу преодолевать барьеры, привлекать к себе людей, одним прыжком перемахивать через дома. Ну хорошо, последнее я, конечно, не могу, но все остальное мне под силу. Это невероятно.

Как поживает Рауль? Как его восстановленный нос? Передайте ему мою любовь, но немного из этого оставьте себе. Привет другим ребятам.

Я, во всяком случае, чувствую себя ребенком – счастливым ребенком в кондитерском магазине. Пишите! С любовью, Джан».

12

В этом секторе Голливуда, где находятся киностудии, есть несколько ресторанов, в которых можно увидеть столько актеров, сколько не увидишь и в театре «Меллроуз». Один из таких ресторанов – конечно, «У Мортона», здесь обедают создатели звезд. Поговаривали и том, что Питер Мортон терпит убытки, но не закрывает свое заведение только ради того, чтобы продолжать вращаться в этом обществе. А вот «Ле-Доум», известный в среде хиппи как «Ле-Дамп». Это место сборищ мафии «голубых». Молодые звезды обедают в «Айви» – здесь на поздний завтрак по воскресеньям подают сплошные салаты и крошечные порции вегетарианских протертых супов по пятьдесят долларов. Ну и, конечно, «Спаго».

Туристы всегда бывают им разочарованы. И правда, со стороны он выглядит как пригородный магазин по продаже ковров. Но внутри действительно сияют звезды. Именно этот ресторан выбрал Марти для встречи с Полом Грассо.

Марти сидел на банкетке, пока старший официант устанавливал лучший стол в «Спаго» на место. Сделав обязательные остановки у столиков звезд и их создателей, Марти исхитрился по-дружески обнять Вольфганга, хозяина ресторана, и учтиво ждал, пока мэтр не усадит за столик его спутницу Бетани. И только после этого он уделил ей свое внимание.

– Извини за ожидание, но ты знаешь, каковы здесь порядки. – Он обвел глазами ее красивое лицо, прекрасные плечи, глубокий вырез, нежную, как у ребенка, кожу с ровным загаром.

– Ты сегодня очень красивая, Бетани, – машинально сказал он и снова подумал о том, как они все похожи друг на друга, эти калифорнийские искательницы счастья. Он подумывал взять ее на роль в фильме «Трое в пути», но его одолевали сомнения. Она была хороша, даже красива, но в ней не было изюминки. Только что он нашел блондинку – не он, правда, Сай и Мильтон нашли ее – невероятно свежую девушку, какая-то Шарлин, сказочно хороша. Брюнетка у него есть. Джан Мур практически подписала контракт и прошла испытания у команды Фландерс и О'Малли. Шарлин на ее ярком ослепительном фоне будет прекрасно смотреться. Станет ли Бетани последней участницей этой троицы? Ему нужна была рыжая девушка – а Бетани блондинка, – но Бетани с радостью перекрасится в любой цвет. Черт побери, она бы выбрила голову наголо, чтобы получить роль. Но она далеко не новичок во всех смыслах этого слова, она уже участвовала в нескольких телешоу и никаким образом не представляла новое лицо. От подбора актрис зависел весь план, и ему надо было решать, а время поджимало.

Он открыл серебряный портсигар, тот самый, которым пользовался Кэри Грант в «Филадельфийской истории», вытащил сигарету, постучал ею по старинной крышке и зажал между губ. Марта не курил по-настоящему, никогда не затягивался, но ему всегда была нужна психологическая развязка. Внезапно возникший официант поднес огонь к сигарете и ему не пришлось делать много усилий, чтобы закурить.

Сегодняшний вечер в честь старой дружбы должен пройти незаметно и приятно. Может, даже весело. Он взял себе за правило поддерживать старые связи – никто никогда не смог бы его упрекнуть в том, что Марти Ди Геннаро забыл старых приятелей, но в последнее время он избегал встреч с Полом Грассо. Пол слишком увлекся игрой, это уже начинало накладывать на него отпечаток, как запои неотвратимо накладывают отпечаток на алкоголиков. Марти достаточно насмотрелся на прожигателей жизни в этом городе, которые начинали скатываться под уклон под влиянием наркотиков, секса, денег, плохой компании, и не удивлялся, когда кто-то оступался. Но к Полу у него было другое отношение. Он знал его с тех пор, когда они жили по соседству, когда были детьми. Поэтому он не мог сразу порвать с Полом, хотя по опыту знал, что если кто сошел с круга, то его уже не остановить.

Однако Марти всегда было весело в компании Пола. Здесь Пол никогда не подводил: он постоянно угощал его смешными историями, яркими воспоминаниями. А поскольку Пол не обратился к нему ни с какой просьбой, когда позвонил по телефону, Марти мог предположить только самое приятное: а именно, что Пол просто хотел провести вечер в компании старого друга. Пол никогда не клянчил работу у Марти. Он был слишком горд для этого, и кроме того, знал, на какой риск он пошел бы, если бы попытался.

Еще Пол заверил Марти, что его девушка, с которой он приедет, не относится к искательницам удачи. Пол расхваливал ее красоту, но подчеркнул, что у девочки свой собственный приличный доход, и она терпеть не может все эти дела, поскольку сама происходит из семьи, связанной с киноиндустрией. Пол просто хотел затащить ее в постель. Как это похоже на Пола Грассо. Если она настолько красива, как он утверждает, ему следовало бы предлагать ее любому продюсеру в городе, вместо того чтобы тратить всю свою энергию только для того, чтобы переспать с ней.

Размышления Марти прервала Бетани.

– А кто еще будет, Марти? Я их знаю? – Что в переводе означало: «Могут ли они быть мне полезны? Кто-то, кого я могу использовать в своих целях?» Но Марти мог быть снисходительным к женщинам, если они красивы. А Бетани была настоящей красавицей.

– Нет, не думаю, что ты его знаешь. Мой старый друг Пол Грассо со своей девушкой. Тебе, Бетани, он никак не может быть известен, потому что уже давно он ничего ни для кого не делал.

Марти взглянул на свои старые золотые часы «Филипп Паттек», которые он купил на распродаже в «Эррол Флинн». На крышке изнутри было выгравировано «Е.Ф. от его Ш.Т». Он часто задумывался, кем могла быть эта Ш.Т. Больше всего ему нравилось предположение, что это Ширли Темпл. Когда он поднял глаза, то обратил внимание на вход в зал и заметил, что в том же направлении смотрят и другие посетители.

Он увидел одиноко стоящую женщину, – очень красивую женщину, – она двумя руками держала маленькую черную шелковую сумочку перед собой на фоне черного шифонового платья. На первый взгляд – одни великолепные ноги, впечатление, усиленное короткой юбкой, прозрачными черными колготками и черными туфлями на высоком каблуке. Верх платья обтянутый, с низким декольте на тоненьких бретельках, натянувшихся под тяжестью полной груди. Господи, вот это рост! Может, шесть футов, но на каблуках она казалась выше. А как назвать цвет ее волос? Не рыжий, не просто рыжий. Ее волосы были с глубоким оттенком, гораздо более живым, чем обычный рыжий. Из драгоценностей на ней был один-единственный бриллиант на шее и сверкающие бриллиантовые серьги. В городе, где красавиц было хоть отбавляй, где любая официантка могла быть если не первой, то второй на конкурсе красоты в штате Теннеси, где совершенство было обычным явлением, она поражала, она заставляла забиться сердце. Кроме того, в ней было нечто знакомое, как будто он ее где-то видел. Может, они где-то встречались? Но нет, у Марти была прекрасная зрительная память. И конечно, ни у кого не было такой идеальной, такой чистых линий фигуры.

Хотя он заметил, что она полностью осознает, что привлекает внимание всего зала, он также заметил и то, что она в отличие от известных и хорошо знакомых ему красивых женщин относится к этому вполне равнодушно. Спокойствие – нет, отчужденность – отличало ее от них. Тут от мэтра отошел мужчина, взял женщину под локоть и их провели в зал.

Черт возьми! Марти увидел, что этот человек не кто иной, как Пол Грассо. Такая женщина и Пол Грассо? Марти посмеялся про себя, следя глазами, как они приближаются к нему. Ну, вот же сукин сын! Эта девушка не принадлежала к обычному кругу Пола – как правило, это была какая-нибудь танцовщица из Лас-Вегаса или вообще уличная девка.

Пол определенно потерял голову. Пока Марти смотрел на них, к нему снова вернулось назойливое ощущение, что он ее где-то видел. «Она мне должна быть знакома, – подумал он, – или, может быть, мне просто этого хочется?»

Бетани, как и другие хорошенькие женщины в зале, тоже наблюдала за этим впечатляющим выходом. Сейчас она что-то говорила ему. Не переставая.

– Что? – переспросил Марти.

– Я сказала: кто эти люди, что только вошли? – Бетани знала, что не могла позволить себе хныкать, но была на грани. После того как ее надул этот мерзавец Сэм Шилдз, у нее не было намерения упускать Марти. Она знала правило выживания в Голливуде – «спи с тем, кто главнее». Только тот, у кого было столько власти, сколько у Марти, мог позволить спать с теми, кто стоял ниже. Они с Сэмом, пробиваясь наверх, нуждались в более могущественных партнерах, таких, как Крайстал Плинем и Марти Ди Геннаро. Чего ей не нужно было, так это конкуренции со стороны этой амазонки.

– Почему я не знакомлю вас? – Марти встал, протянул руку Полу и все время смотрел на молодую женщину, которая кого-то ему напоминала. – Пол, я рад видеть тебя. Это Бетани Лейк, Пол Грассо. Это один из моих самых старых друзей.

Рукопожатие Пола было энергичным, он явно был в хорошем настроении – Марти Ди Геннаро, Лайла Кайл… Бетани… Лейк, правильно?

– Да, – сказала Бетани, но ее неудовольствие так и сквозило в кратком ответе. «Черт! Ну почему именно такая девка должна сидеть целый вечер напротив Марти? – спрашивала она себя. – Ну почему ей так не везет?»

Мэтр пододвинул стул для Лайлы напротив Марти, и она изящно на него опустилась.

– Я должна извиниться за то, что из-за меня Пол опоздал, мистер Ди Геннаро. – Она посмотрела на Бетани, потом на Марти и улыбнулась.

– Марти. Прошу называть меня просто Марти, Лайла. Очень мило с вашей стороны брать на себя ответственность за опоздание Пола. Хотя я так и знал, что он опоздает. – Улыбаясь Полу, он добавил: – Мы с Полом давно знаем друг друга.

Марти заметил, что Лайла внимательно всматривается в лицо Бетани, которая скованно замерла на банкетке.

– Бетани Лейк. Это не вы играли роль Леоры в «Хьюстоне» в прошлый сезон? – Бетани кивнула, немного агрессивно. – Вы вовремя ушли из этого шоу, – продолжала Лайла. – После этого сценарий стал совсем неинтересный.

Марти заметил, что Бетани немного отпустило, но не спускал глаз с Лайлы. По правде говоря, он просто не мог оторвать от нее глаз. Изящна, очень изящна, думал он. Все знали, что Бетани сделала жуткую глупость, бросив удачный телесериал ради серенького фильма, который не пошел. Ее агент и менеджер пытались отговорить ее, просили подождать годик. По она и слушать ничего не хотела. Типичный случай, когда разевают рот на кусок, который не могут проглотить. Бетани была не готова, и это практически погубило всю ее карьеру. Если только он не предоставит ей еще один шанс. Глядя на божественную золотую головку, он подозревал, что Лайла тоже знала об этом. Марти с трудом заговорил:

– Я заказал калифорнийский «Мерлот», если никто не возражает, – сказал он, когда официант разливал вино.

Лайла прикрыла рукой свой бокал.

– По правде говоря, я предпочитаю «Манхеттен», если вас не затруднит. – Она повернулась к официанту и сказала: «До верха и смешать», – потом опустила глаза и щелчком раскрыла сумочку. Марти сделал знак официанту, потом заметил сигарету, которую Лайла поднесла к изогнутым губам длинными пальцами левой руки. Он тут же протянул ей свою зажигалку «Данхилл», которую доставал в очень редких случаях, и опередил официанта в борьбе за сигарету Лайлы.

Она глубоко затянулась, сигарету держала в поднятой кверху руке, придерживая локоть другой. Где он видел этот жест? Господи, это сведет его с ума! Она подняла лицо кверху и медленно выпустила длинную струю белого дыма, потом опустила голову и обронила, ни к кому не обращаясь:

– Надеюсь вы не будете возражать, если я курю?

Он знал ее, он был уверен, что знал. Ему были знакомы ее жесты, ее голос. Это в самом деле сводило с ума, с одной стороны, он как будто знал ее раньше, с другой – он никогда ее не видел. И если видел, то как он мог забыть ее? Ему очень не хотелось прибегать к заезженной фразе, но он ничего не мог поделать.

– Я где-то, кажется, вас видел, – сказал Марти. – Не встречались ли мы раньше? Вы кажетесь мне очень знакомой.

Бетани с бокалом вина у губ, подавилась, поставила свой бокал, чуть не пролив его, и стала откашливаться, чтобы прочистить горло.

– Слишком крепко? – спросил Пол, и постучал ее по спине. Лайла улыбнулась, подняла свои дивные брови в ответ на вопрос Марти, это движение говорило само за себя.

– В школе для девочек у Вестлэйка? – спросила она. И отвернулась, как будто ей было скучно. – К сожалению, я должна сказать «нет». Мы никогда не встречались. – Но прибавила, снова посмотрев на него, как будто она чуть не позабыла о правилах приличия: – Очень мило, что вы спросили об этом. – «О Господи», устало подумал Марти. Он смотрел, как она потягивает свой коктейль, держа бокал за ножку. Это удлиняло ее пальцы, и он почувствовал жар при мысли о том, что еще может обхватывать ее рука. Но он все еще пребывал в полном тумане.

– Вы где-нибудь играете? Я уверен, что где-то вас видел. – Она была очень знакома ему… и все же своеобразна.

– Единственное, чем я не хочу заниматься, так это быть актрисой. Мама пыталась заставить меня, но я…

– Эй, мы договорились об этом сегодня не говорить, – напомнил Пол Марти. Он стал изучать меню. – Итак, Бет, чего бы ты хотела?

Бетани только на секунду отвернулась от Марти и Лайлы. Она понимала, что не может себе этого позволить. Марти еще несколько минут изучающим взглядом всматривался в Лайлу, не обращая внимания ни на Пола, ни на Бетани.

– А чем занималась ваша мама, Лайла?

– В каком смысле? – промурлыкала она.

Он засмеялся. Ему нравилась эта женщина, и он видел, что рядом с ней и Пол стал почти как прежний. Только Бетани в этот вечер было не по себе. Она почти не поддерживала разговор. Что же, подумал он, почти сочувствуя ей, она теряла шанс, который бывает раз в жизни. Любой на ее месте был бы не в себе.

Марти улыбнулся Лайле и перебросил мячик беседы через сетку.

– В смысле свободы, погони за счастьем. И в смысле чековой книжки – или она сразу родилась богатой?

– Она родилась бедной, но стала богатой. А я родилась богатой и намерена такой и оставаться. Но я еще не придумала, что для этого мне следует делать. У мамы был талант. А я просто похожа на нее. – Движением головы она сделала знак официанту, чтобы он наполнил ее бокал.

Марти обалдел от того, что ему был знаком этот жест – вычурный, почти театральный, и все же такой естественный. Лайла взглянула на него.

– А вы родились бедным и стали богатым, и Пол родился бедным и стал богатым, потом опять бедным, и снова богатым, – сказала она, легонько толкая Пола в бок. Она рассмеялась низким мурлыкающим смешком.

– Ты бы смогла играть, Лайла, я всегда тебе об этом говорил, – сказал Пол. – Твоя мать тоже не во всем всегда действовала правильно, помнишь? Уж я-то знаю. А ты точно такая же. Даже когда она была совершенно на мели, мне было гораздо труднее заставить ее взять роль, чем заставить продюсера взять ее на роль.

Тогда и пролился свет. Конечно! Сходство было не только с матерью, но и с ее легендарным отцом, слишком красивым для мужчины. Марти улыбнулся, поставил бокал на стол и сказал:

– Дочь Терезы О'Доннел. – Он был почти смущен. Все было бы гораздо легче, если бы Лайла не делала из этого тайны. Она явно не подходила к распространенному типу дочки, у которой «мама звезда».

– Я бы предпочла, чтобы люди говорили, что она мать Лайлы Кайл, но все никак не придумаю, как этого добиться. Во всяком случае, я также дочь Керри Кайла, – обведя глазами стол, она сказала, ни к кому определенному не обращаясь. – Я умираю с голода. Может, кто-нибудь зарежет для меня жирного теленка?

– «Дни и рыцари», тысяча девятьсот сорок девятый, – сказал Марти. Это была реплика из первого фильма Терезы. Она играла в нем водевильную танцовщицу.

– Тысяча девятьсот сорок восьмой, – поправила Лайла. – Но откуда вы знаете? Этот фильм немного устарел для такого современного человека, как вы. – Он увидел удивление на лице Лайлы.

– Он был снят в сорок восьмом, но вышел только в сорок девятом.

– Ну, что б мне провалиться, – сказала Лайла, явно под впечатлением.

– И по-моему, именно снимаясь в этом фильме, она впервые встретилась с Керри Кайлом. – Он увидел, как Лайла откинулась на спинку стула, изумляясь все больше. Раскрыв меню, он просмотрел его и сказал: – Боюсь, что телята кончились, дорогая. Может, подойдет барашек?

Восторженное восклицание Лайлы доставило ему удовольствие. Он знал не только слова Терезы, но и ответы Керри Кайла. Лайла перегнулась через стол, взяла его лицо в обе руки и поцеловала в лоб. Кожа в том месте, где она коснулась ее губами, загорелась.

– О, спасибо! – воскликнула она. Бетани издала звук, похожий, как показалось Марти, на фырканье.

– Всякий раз, как этот фильм показывали по телевизору, я старалась не пропустить его, – говорила Лайла. – Так я познакомилась со своим отцом. Он умер, когда я еще была маленькая. И я смотрела все фильмы мамы по многу раз. Я думаю, это помогало мне не скучать по ней, когда она бывала в отъезде. Но откуда вы знаете все эти слова?

Официант, который довольно долго тактично стоял у стола, наконец прочистил горло. Они сделали заказ, им принесли закуски, они ели и болтали. Вернее, они ели, а он болтал. Он вспомнил все фильмы в Голливуде и пятидесятых, и шестидесятых. Он сделал паузу, когда им принесли заказанные блюда.

– Печально, знаете ли, что эта эпоха прошла. Но я благодарен судьбе, что мне удалось сохранить оригиналы этих фильмов. – Он пожевал и подумал немного. – Тед Тэрнер, конечно, заслуживает порки хлыстом.

Пол, который никогда ничем, кроме игры, не интересовался – он играл в самых главных залах Вегаса (а как бы еще он так быстро сделал деньги), – спросил:

– А что такого тебе сделал Тед Тэрнер? Лайла возмутилась.

– Тед Тэрнер взял «Голубого мальчика» Гейнсборо и поменял цвет на зеленый.

– Ну и что? – пожал плечами Пол. Марти посмотрел на него с содроганием. Смотреть, как ест Пол, было все равно что смотреть фильм ужасов: хочешь закрыть глаза, а не можешь. Марти попытался объяснить:

– Знаешь, Лайла хотела сказать, что нельзя вносить изменения в произведения искусства, когда оно уже создано. Тэрнер берет сотни классических черно-белых лент и с помощью компьютера делает их цветными.

– Да, конечно, Марти, это ужасно. Но знаешь, ты не совсем меня убедил. Что-то последнее время меня не слишком тянет смотреть черно-белое кино.

Марти и Лайла рассмеялись. К ним поспешила присоединиться Бетани. Но ее смех звучал похоронным звоном, подумал Марти. Он чувствовал, как ей необходимо вступить в разговор.

– Так что же, Лайла, каково быть дочерью Терезы О'Доннел и Керри Кайла? – спросила Бетани. – Тебе наверное, дали особенное воспитание?

– Ну, если честно, когда я была маленькой, я не думала, что чем-то отличаюсь от других детей. А когда я подросла и стала учиться в школе, то у нас учились такие же дети, как я, знаете, мальчики Тори Спеллинга и Нельсона, дочь Кэри Гранта – так что и там я ничем не отличалась от остальных. – Марти смотрел, как Лайла разломила булочку и намазала маслом маленький кусочек.

– Когда я стала постарше, ничего не изменилось. Нет, неправда, к этому времени я стала читать о жизни иной, чем в голливудском гетто, но все равно, это казалось мне ненастоящим. Я думаю, меня слишком оберегали, – сказала она и откусила кусочек от булочки. – Но многое я принимала как само собой разумеющееся. Я могу вспомнить действительно интересные случаи. – Марти видел, как она оглядела стол, чтобы удостовериться, что всем интересно, что она рассказывает. – Однажды дядя Кэри переоделся Санта Клаусом у нас дома, и я сидела у него на коленях. Я сразу поняла, что это был Кэри Грант. Моя мама держала в доме все его фильмы, в каждом журнале были фотографии и статьи про Кэри Гранта. У него были серебряные волосы, он постарел, но все еще выглядел великолепно. И все равно я была разочарована, потому что мне хотелось настоящего Санта Клауса, а не старого актера. Я заплакала и сказала: «Ты не Санта Клаус, ты просто дядя Кэри». Я спрыгнула с его колен и ушла. Я тогда не понимала, почему все гости стали так громко смеяться.

Бетани сказала за всех:

– Кэри Грант приходил к вам домой играть для тебя Санта-Клауса? – Помолчав, она деланно рассмеялась, гортанным смехом и сказала: – Не рассказывай, Лайла, – и отпила немного из своего бокала.

Лайла смутилась, ее прозрачная белая кожа моментально вспыхнула. Ее красота не укрылась от профессионального взгляда Марти, большую часть вечера он смотрел на нее, как из объектива камеры. Она красивее своей матери, глаза унаследовала от отца, кожа у нее, как у Мерл Оберон, голос, как у Лорен Бэколл, а фигура, как у Анн-Маргарет, только она выше ростом. Ну и букет!

Лайла повела плечом. Элегантное движение.

– Так всегда получается, когда я рассказываю о детстве. Люди завидуют.

Бетани почему-то не рассмеялось.

– Завидуют? Я не завидую. Я просто не верю, Я просто не могу себе представить, что Кэри Грант приклеил бороду Санта Клауса и качает на колене пухлого ребенка из Беверли-Хиллз. Зачем ему все это?

– Затем, что он хотел переспать с моей матерью. А это было условием, – сказала Лайла. – Во всяком случае не слишком тяжелым. Когда один из ребят Манкиевича заперся в ванной, потребовалось организовать целое представление на лужайке, чтобы он оттуда вышел.

С этого момента Марта забыл о Бетани. Он не мог оторвать глаз от Лайлы. То, что он видел, было больше чем красота. У нее была стать, ум и – подсказывал ему инстинкт – талант. И лицо, которое можно снимать камерой и которое будет желанным в каждой американской гостиной. И в каждой спальне. У него промелькнула мысль, не сговорились ли они с Полом разыграть перед ним комедию с упирающейся невинностью. А если и да, то что с того? Селзник никогда не жаловался на то, что агент подсунул ему Вивьен Ли в ту ночь, когда начали снимать «Унесенных ветром». Марти мог воспользоваться удачей независимо от того, откуда она свалилась.

– Лайла, я думаю, Пол прав. Я бы посоветовал тебе серьезно подумать о съемках на телевидении.

– Но ТВ – это же халтура, – сказала она.

– Не тогда, когда за дело берусь я.

– Вы не имеете дело с телевидением.

– Сейчас имею. И собираюсь навсегда его изменить.

Марта смотрел, как Лайла, не отрывая глаз от его лица, положила вилку. Наконец она сказала:

– Вы не шутите, нет?

– Нет, не шучу. А если серьезно, то если вы позвоните мне завтра утром, я смогу кое-что вам предложить.

Лайла схватила горло рукой, закинула назад голову, позволив своим длинным рыжим волосам упасть водопадом на спинку стула. Казалось, она хотела найти слова на потолке «Спаго».

Пол Грассо, слишком долго сохранявший спокойствие, сказал:

– Ради Бога, Лайла, просто скажи: «Спасибо, мистер Ди Геннаро» и поцелуй меня в задницу за то, что я взял тебя на этот ужин.

Лайла с улыбкой сказала:

– Спасибо, Марта, подумаю об этом. – И обернулась к Полу Грассо. – Не слишком ли рано требовать поцелуев в задницу, Пол? В конце концов, я еще не съела десерт.

13

После вечеринки по поводу окончания работы над фильмом «Джек, Джилл и компромисс» Сэм Шилдз ехал со студии один. Он ликовал, поскольку понимал, что в законченном виде картина получилась удачной, и даже могла стать великой. Его охватило чувство, свойственное всем художникам, когда, оценивая свое творенье, они находят его удачным. Его слова обрели плоть, и эта плоть была прекрасна.

Конечно, труд потребовал определенной доли страданий и мук. И компромисса. Это, безусловно, требовалось для работы с названием «Джек, Джилл и компромисс», говорил он самому себе. В конце концов, вся жизнь – это компромисс. Не эту ли мысль старался он выразить? И попытку прожить жизнь?

На какой-то миг, но только лишь на миг, он подумал о перевоплощенной в роль Джилл Мери Джейн Морган. Просматривая эпизод с ее участием и созданным ею образом, снова и снова он вспоминал ее. Были времена в Нью-Йорке, когда он чувствовал, что ее лицо, ее простое пухленькое лицо, буквально озаряло сцену. Да, ему удалось добиться хорошей игры от Крайстал Плинем. Это была не такая напряженная и прочувствованная игра, как у Мери Джейн, но она была сносной. Крайстал никогда не работала в качестве актрисы сцены; это только теперь, когда ей было уже за тридцать и она сыграла целый ряд ролей инженю в картинах, ей захотелось попробовать себя на сцене. И Сэм с гордостью заметил про себя, что это он создал ее.

Выведя свой «БМВ» на скоростную линию, он с удовольствием улыбнулся. Даже сейчас, столько месяцев спустя, когда он готовился стать преуспевающим директором, он удивлялся на самого себя: он – Сэм Шилдз, спал с кинозвездой Крайстал Плинем.

Да, надо признать, какой восторг охватывал его, когда он всматривался в ее совершенные и утонченные черты, занимаясь любовью. Это было то же лицо, какое он уже видел в экстазе на экране, когда ее любили звезды, такие, как Мел Гибсон, Уоррен Битти, Кэвин Костнер. Теперь же это был он сам и в реальной жизни. Ее шелковистая кожа, ее совершенной формы грудь, ее длинные ноги – все это для него. Это, безусловно, усиливало наслаждение, осознание того, что она, возможно, одна из самых желанных звезд во все стране, а может быть, даже в целом мире. И он владел ею.

Он владел ею и ее образом в отснятой пленке. Бессмертие, заключенное в слово. Многое еще необходимо было сделать. Многому научиться. Предстояло редактирование материала, кое-что необходимо было порезать и, наконец, склеив все окончательно, озвучить. Даже кредитные карточки подготовить. А без участия состава съемочной группы легче будет обучиться очередным хитростям ремесла. С этого момента и до выпуска ленты он и горстка профессионалов будут работать без свидетелей их ошибок или возможных глупых вопросов, которые могут возникнуть. А затем – момент выпуска. Он мельком взглянул в зеркало заднего обзора и увидел в нем отражение своего лица с улыбкой, все еще хранившей следы триумфа. Ну что ж, почему бы и нет? У него получилось, и он был почти уверен, что снимет еще в качестве директора. На какой-то миг он ощутил дрожь возбуждения, которая могла испортить ему день: он пока не чувствовал ничего, чтобы можно было продать, вдохновившись и создав это новое.

Но это не должно беспокоить его: в самом деле он и слова не написал с той поры, как появился в Лос-Анджелесе. Однако мысль о завершении фильма и удалении затем в спокойный уголок дома, который он арендовал, чтобы целый год в одиночестве заниматься писаниной, тоже его не радовала. Да, но этот мост он пересечет потом. А пока, надо готовиться к триумфу.

Пришлось признать, что часть удовольствия будет состоять в показе фильма своим матери и отцу. Они никогда особенно не интересовались его сценической карьерой: для них театральный успех означал Бродвей. Теперь они находились под впечатлением. Он пригласил их прилететь из Флориды на неделю в период съемок. Они остановились тогда в его доме на Лорель Кэньон, плавали в его бассейне, приходили на студию, наблюдали, как он работает в качестве директора по озвучиванию. Его мать, совершенная и безупречная как никогда, несмотря на свой возраст и действие спиртного, была все еще почти красива и спокойно все перенесла. Он жаждал немного тепла, какого-то знака одобрения: объятия, поцелуя или любящего взгляда. Наконец, уже в аэропорту, его мать взглянула на него глазами полными слез и дрожащим голосом произнесла: «Ты не такой, как твой отец». Это едва ли было объятие, но Сэм воспринял слова как благословение.

Отец взял его руку в свою и так, чтобы не слышала мать, просто одобрил льняной костюм сына, солнце Лос-Анджелеса, пальмы и лимузин, на котором они прибыли в аэропорт, он сказал: «Не возгордись». Это не было подтверждением его уверенности в себе, а просто своего рода одобрением.

Ну, уж если что и было, чего Сэм не собирался делать, так это не возноситься. Смешное дело: чем выше поднимался он из забвения, попадая в солнечный свет успеха Лос-Анджелеса, тем более росла и крепла в нем решимость не отступать ни на шаг назад. Он жаждал не только успеха, но и всех внешних атрибутов: ему нужен был соответствующий столик в зале «Поло», счет в банке Мортон, и чтобы люди моментально отзывались на его приглашения. О деньгах он беспокоился мало – это было хорошо, но он жаждал власти и всего, что сопутствовало ей.

Теперь Сэм ехал по извилистой дороге к месту Лорель Кэньон. Подъездной путь к его дому был скрыт жестким подлеском и сосновыми деревьями, которые отсюда смотрелись как естественный пейзаж. Дом его был небольшим, но отличался качеством: снаружи он был из необожженного кирпича кремового цвета, а внутри декорирован в стиле Санта-Фэ, укомплектован предметами индейских ремесел, цветными коврами и шалями, керамической утварью. Возле выложенных плиткой террас и бассейна расположены были огромные кадки с растениями и даже рос камыш. Сейчас он прошел мимо них, вошел в гостиную через стеклянные двери; из нее открывался вид на бассейн с голубой водой, и, сняв пиджак, бросил его на диван. Как обычно, он направился к бару, но задержался, чтобы включить автоответчик. Прослушивая запись, он налил себе «Абсолют», бросил несколько кусочков льда и сел, чтобы насладиться любимым занятием: напитком в одиночестве и записями, оставленными для него.

Лента прокрутилась, издав напоследок свои привычные гудки и скрипящие звуки. Затем переключилась на прокручивание записи. «Привет, Сэм. Мне дали роль в работе Марта Ди Геннаро, но у меня тут заминка, и я бы хотела воспользоваться твоим именем, можно? Послушай, позвони-ка мне…»

Сэм с помощью дистанционного управления прокрутил запись вперед, чтобы услышать следующее сообщение. С этим он уже давно покончил и за версту чуял грядущее сборище. Ну, а что, если это была правда? Сэм с уважением относился к Марта Ди Геннаро, большим, чем к любому другому американскому режиссеру. Ну, а Бетани знала об этом и этим пользовалась. Это было омерзительно. Лучше забыть.

«Контора Эйприл Айронз. Позвоните, пожалуйста, ей вечером, в семь часов…»

Сэм было набрал ее телефон. Он собирался провести этот вечер с Крайстал, отмечая завершение его работы, но он мог позвонить Эйприл по дороге.

«Сэм, это Молли. Я давно не говорила с тобой, просто хотелось узнать, как ты, и, может, ты случайно что-нибудь слышал о Мери Джейн…»

Сэм вздохнул и прокрутил остаток этого сообщения. Черт с ней. Молли и Чак были утомительны и вечно навязывали чувство вины за то, что он их оставил, и служили ему напоминанием о том, какой ничтожной была его жизнь однажды.

Еще один звонок. «Сэм. Это Крайстал. Я сегодня, боюсь, не смогу. В другой раз как-нибудь».

На какое-то мгновение он почувствовал наплыв разочарования. Это было разочарование и что-то еще. Был ли это страх? Но у Крайстал была тяжелая жизнь: у нее был ребенок, был муж. Она уже и прежде внезапно отменяла встречи. Однако он все же заново прокрутил запись.

«Сэм. Это Крайстал. Я сегодня, боюсь, не смогу. В другой раз как-нибудь».

Он почувствовал себя неуютно. В конце концов, он разбирался в диалогах. Он, слава Богу, был сценаристом. Что-то в этой записи было. Слишком официально, чересчур. А это «в другой раз как-нибудь» звучало и вовсе небрежно. Он снова прокрутил запись. Черт возьми, это не было простым его воображением. Он видел, что-то произошло. У него было развитое чувство интуиции. Оно способствовало тому, что он стал хорошим директором. Он поднял трубку телефона и набрал номер Крайстал. Ответила ее напарница и пыталась отделаться от него, но, наконец, ему удалось заставить Ингу соединить их.

– Крайстал, я о вечере, – начал он быстро. – Только что звонила Эйприл, мне необходимо поехать к ней. Могли бы мы отменить или, может, ты приедешь позже?

– Разве ты не получил мое сообщение?

– Нет. Я только что вошел.

– Ну, так я сказала, что не смогу.

– Отлично. Это удобно. Позвоню завтра. Последовала пауза.

– Не думаю, Сэм, что это хорошая мысль.

Он почувствовал, как увлажняются его ладони, от этого трубка стала выскальзывать из рук. На краткий безумный миг перед ним предстало лицо его матери, словно вспышка, в тот момент, когда они прощались тогда в аэропорту. Он буквально тряхнул головой, чтобы избавиться от этого образа; четкий голос Крайстал сказал:

– Слушай, Сэм, было здорово, но, мне кажется, все кончено, как по-твоему? – услышал он ее слова. – Я хочу сказать, глупо все время ходить вокруг да около, верно?

Во рту у него пересохло, ладони увлажнились, но он собрался и спокойно, даже с прохладцей, задал ей вопрос:

– Вот так, все просто, Крайстал?

– Ну, – пояснила она, – в конце концов, съемки кончились. Материал готов, Сэм, так?

14

Лайла проснулась рано утром, вчера она подписала контракт на роль Кримсон одновременно с участием в сделке с известной фирмой «Фландерс Косметикс». Ее изображение вместе с двумя другими такими же занимало целую третью страницу издания «Дейли Вэрайети», а Арми Арчед набросал заметку. Она налила себе стакан апельсинового сока и, взяв беспроводный телефон, перенесла его на веранду. Деньги от косметической фирмы были бы очень кстати. Конечно, она и минуты не собиралась пользоваться этой дешевой чепухой, ну так что же? Зато у нее будет приличная машина, новые наряды и собственное жилье. Плюс она начнет, наконец, отдавать долги. И она знала, с кого начать. Она набрала номер. «Ару Сагарьяна, пожалуйста. Это Лайла Кайл».

После паузы Лайла сказала:

– Я знаю, что сказал Ара, мисс Бредли. Но если вы сообщите ему, что я звоню, чтобы принять решение о репрезентации, думаю, он поговорит со мной. Нет, я подожду.

Лайле не пришлось ждать долго.

– Доброе утро, Лайла. Я немного удивлен, не ожидал снова тебя услышать.

– Я слишком злоупотребляю вашим доверием, мистер Сагарьян, простите мне это. Но я хотела бы, чтобы вы это решили. Я не буду просить вас об одолжении, мне нужен лишь ваш совет. Вам известно, что я получила роль у Марта Ди Геннаро в его новом ТВ-шоу? Так вот, я почти уже подписала контракт с Саем Ортисом, но я надеялась получить прежде ваше одобрение. Это правильно, что я решила?

Лайла слушала, как дышал на другом конце Ара. Пауза была долгой. Попадется ли он на удочку?

– Ты мне ничего не должна, Лайла. Это шоу-бизнес. Просто я рад за тебя, рад, что получила эту роль, что у тебя такой престижный представитель в лице мистера Ортиса.

– Вы настоящий джентльмен, Ара. – Она лишь оттягивала момент.

Он клюнул и задал вопрос. Она улыбнулась.

– Нет, еще не подписала с Саем.

– Лайла, это очень важный шаг. Разреши пригласить тебя пообедать сегодня, знаешь, чтобы извиниться за то, что я так обошелся с тобой. Устроит тебя зал «Поло» в час?

– Отлично. Тогда до встречи, – сказала она и, улыбаясь, повесила трубку.

Годами зал «Поло» был местом деловых завтраков и обедов. Но когда гостиница «Беверли-Хиллз» закрылась на ремонт, многие его покинули, даже после того, как она возобновила работу, обновленная.

Ара Сагарьян остался. Ара гордился своей преданностью всему отличному.

Ара сидел за когда-то самым желанным для всех угловым столиком, когда в десять минут второго появилась Лайла. Он с большим трудом поднялся, чтобы поприветствовать ее, и Лайла грациозно поцеловала его во впалую щеку.

– Благодарю за приглашение, Ара. Я боялась, что оттолкнула вас от себя. – Она наклонилась к нему. – Я не могла этого перенести. Я такого высокого мнения о вас.

Ара улыбнулся. Но он сгорал от любопытства, и ему было не до болтовни:

– Лайла, как ты добилась того, что Марта Ди Геннаро дал тебе роль в своей новой серии?

Она откинула голову и засмеялась. – Так уж вышло, Ара, – сказала она.

Через минуту Ара смеялся вместе с ней.

– Похоже, что ты хорошо справляешься со всем самостоятельно. Едва ли тебе нужен представитель.

– Да, но кроме этого, многое еще предстоит сделать… Я уверена, что гвоздем программы будут серии Марта, это привлечет дополнительную поддержку, последуют сделки с кино, лицензирования – это же миллионы. Мне говорили. Это не просто новые серии, Ара. Это могло бы стать целой индустрией. И уже есть вкладчики. Мне нужен кто-то, на кого я могла бы положиться. Кто-то, в ком я была бы уверена, что он действует в моих интересах. Это так, как вы поступили в отношении моей матери. – Лайла опустила глаза. – Ара, Сай Ортис такой человек?

Он протянул свою ручищу и взял ее руку.

– Я бы побоялся сказать тебе «да», дорогая, – сказал он. Лайла заморгала.

– Я этого боялась! Знаете, мне не понравилось сначала, как вы обошлись со мной, но когда я пришла в себя, ну, в общем, я ценю верность вашу по отношению к моей матери. Даже когда она уже не приносит вам столько денег, вы все еще на стороне своего клиента. – Лайла посмотрела прямо в глаза Аре и добавила: – Мне это по душе.

Лайла смотрела, как поудобнее Ара усаживался на своем стуле. Он взял безупречно чистую льняную салфетку и деликатно приложил ее к губам, стирая крошки. Очередь была за ним, и она видела, что он это понимает.

– Не уверен, что подобное можно ожидать от Сая Ортиса, – с нежностью сказал он. – Но ты говоришь, что еще не подписывала с ним контракт?

– Еще нет, – открыто сказала Лайла и принялась за салат.

– Тогда… – нерешительно сказал Ара. Лайла продолжала молчать. Она не хотела облегчить ему этот шаг.

– В общем… – снова начал Ара. Он облизнул губы. «Да, – подумала Лайла. – Да. Старый негодяй клюнет на это, он решится. Он и не так уж стар и болен, чтобы пройти мимо. Когда это было в последний раз, чтобы ему предложили сделку с молодым горячим талантом?» – Поскольку с Саем Ортисом ты ничего еще не заключила, самое время поговорить о наших взаимоотношениях. – Ара окунул ложку в свой суп и дрожащей рукой поднес ее ко рту.

– Давай разберемся, как ты говоришь, уже есть поддержка, есть планы будущих картин. Начнем зондировать почву, искать что-нибудь, чем занять тебя. Потом пойдут контракты, контракты, контракты. О, список бесконечный. Между прочим, кто-нибудь читал уже твой контракт с Марта? Там должны быть указаны все условия. Есть несколько таких ситуаций-оговорок, которые невозможно учесть, если только это не человек с многолетним опытом, прошедший через все это.

– Кто-то вроде вас? – спросила Лайла, ради того, чтобы проверить, крепко ли он сел на крючок, и затем начать тянуть.

– Да не кто-то вроде меня, а я сам, дорогая. Я! – сказал Ара и промокнул уголок рта салфеткой.

– Но я думала, моя мать будет против. Она придет в ярость, – сказала Лайла.

– Я улажу с Терезой, – сказал ей Ара. – В конце концов, она уже не столь активна сейчас, конфликта не будет.

– Боюсь, что все завершится словами «я, или она», Ара, – сказала Лайла и почувствовала приятное чувство упоения. – Неужели все настолько…

– Тереза никогда не будет так глупа, чтобы управлять мною.

– Я не о Терезе говорю, Ара. Речь идет обо мне. Если вы собираетесь стать моим агентом, придется бросить Терезу О'Доннел.

Ара положил ложку и прикоснулся ко рту своей салфеткой. Он с удивлением смотрел на Лайлу. На какой-то чудовищный миг ей показалось, что он ускользает от нее. Но наживка была очень жирной, а крючок уже слишком глубоко сидел. Ара, старая акула, уже почувствовал запах свежей крови в воде. Лайла едва не засмеялась вслух, видя, как он борется и затем сдается.

– Понимаю, Лайла. Конечно, я сделаю все как можно тактичней. Лайла подарила Аре блестящую улыбку, затем повернулась на стуле и подозвала находившегося рядом официанта. – Принесите телефон для мистера Сагарьяна.

Лайла продолжала смотреть на него, когда был принесен телефон и помещен справа от него.

– Меня деликатность особенно не волнует, Ара, больше волнует время. Мне бы хотелось увидеть проявление преданности. Именно теперь, Ара. Позвоните ей сейчас. Номер ее вы знаете.

Ара, почти загипнотизированный, смотрел на Лайлу; он поднял трубку, набрал номер, затем полез в карман и вынул еще один безупречно чистый платок, чтобы приложить его к уголку рта. Наконец он отвел глаза. Увидела ли она стыд в них? Лайла отклонилась назад и стала слушать, все еще сохраняя на лице улыбку. «Пожалуйста, Терезу», – почти прошептал он, а Лайла представила себе, как Эстрелла идет к своей хозяйке с телефоном. Лайла слушала сторону Ары, будто чудесный сон наблюдала. Это было так сладко, слаще, чем популярный в «Поло» мусс из белого шоколада.

Когда Ара закончил и повесил трубку, Лайла нагнулась над ним и потрепала его за щеку.

– Ну вот, с этим покончено, – с удовлетворением сказала она. – Что вам хотелось бы на десерт?

15

Это была мышиная возня, так думал Сай Ортис, выезжая из каньона. Тут были разные мыши всех мастей. По этому поводу у Сая была наготове целая теория. Он поделил всех на группы: их было всего три.

К первой группе относились обычные люди, их было большинство – те, кто работал с девяти до пяти, занимаясь скучным делом, страховые агенты, официанты и официантки, продавцы «IВМ», работники красильных и иных мастерских – все относились к этой неприметной массе людей, они были потребителями продукции, которую производила машина, создававшая для них мечту, машина, придуманная, в том числе, и Ортисом. Эти люди смотрели на своих больших и малых экранах, как сбываются мечты или осуществляются кошмары других людей, когда они сами живут своей скучной жизнью и не способны даже самостоятельно мечтать. Их в Голливуде называли «перелетными» – это массы между берегами.

Таланты – другая группа, – принадлежали к числу клиентов Ортиса. Это были особые люди, которые могли мечтать так, что завораживали обычных. Так много обычных и так мало талантов. Боже, как это скучно, когда слышишь от большинства: «Мне ночью приснился прелюбопытнейший сон». Только таланты с их экстравагантностью, экзотичностью и их представлениями были на самом деле интересны. Ортис работал с самыми необычными людьми в мире. С писателями, создавшими великие мечты, актерами и актрисами, похожими на эти великие мечты, и директорами, которые могли, соединив это воедино, воплотить великие мечты.

Да, иногда с ними, с этими талантами приходилось трудно, они могли пристраститься к кокаину, могли погрязнуть в долгах, у них возникали семейные проблемы, да, но они производили. Сай знал к ним подход. Но он ничего не мог поделать с обычными людьми.

Но больше всего неприятностей доставляли ему те, кто относился к средней группе. Это были люди, считавшие себя талантами, они были примитивны и мучали до те пор, пока их не сбросишь, как ненужную шелуху. Самой большой заботой Сая было избавиться от того, кого он по ошибке принимал за талант, а самым жутким для него кошмаром был недооцененный ошибочно талант и его месть. Теперь его беспокоил Морелли. Типичный середнячок. Дошел до определенной степени, не вышло, сошел с дистанции. Так почему бы не заползти в свою дыру, из которой выполз? Вместо этого пристает, донимает Сая своими звонками и дурацкими письмами и засадами вне пределов конторы. Он и подобные ему.

Но Морелли все же не был такой проблемой. Сай был уверен, что этот человек – настоящий середнячок. Пока это ничтожество не добралось до пистолета, Сай может не реагировать на его мысли и слова и послать его к черту.

Иное дело Эйприл Айронз, вот она относилась к талантам. Большим талантам. Таким большим, что уже почти достигла международных студий, одна из последних больших талантов в мире кино. И вот Сай, к стыду своему и печали, не отличил ее от середняка. Он плохо обошелся с ней, отдав на откуп Марти Ди Геннаро, но в те времена можно было спокойно отослать ее и продолжать себе жить, однако ведьма этого не забыла. Боже, но тогда откуда ему знать, чем это чревато?

Итак, хотя он и будет ставить последнюю картину с участием Крайстал Плинем, созданную Эйприл, он знал, что окажется в грязном болоте. И это несмотря на то, что он был агентом Крайстал и, он напомнил себе, самым могущественным человеком за пределами сцены во всем Голливуде. Все дело в том, что Эйприл была всемогуща тоже, и эта ведьма ничего не прощала и не забывала. Конечно, Сай тоже. Но он был во власти своих талантов. Такова была тяжкая доля агента. И этот Марти перешел ему дорогу, его человек, гениальный директор, теперь он не только готовил новую телепрограмму, но оторвался и нанимал одну из тех ведьмочек для этой чертовой затеи, даже не посоветовавшись с ним. Последняя находка Марти, как он слышал, была представлена уже ему старой стрекозой Арой Сагарьяном. Ара представлял раньше ее мать. Теперь Сай ничего уже не мог поделать, только кусать себе локти. Он потянулся за ингалятором, лежавшим рядом. Уж он заставит отплатить за все Мильтона Глика. Допустим, Мильт привел эту блондинку и они ее впутали, но сам Марти нашел другую актрису, ту, в Нью-Йорке. Сай безусловно должен был подписать контракт с ней: два из трех обеспечили бы ему большинство, если не полное единство, о котором он мечтал.

Ну, хоть Глик пробился с этой девственницей. С ней, как видно, было и будет все очень легко. Здесь подпиши, сделай это, туда подвинься, улыбнись. Но почему нельзя, чтобы всегда было так просто?

В его машине зазвонил телефон, он поморщился, потянулся и снял трубку. Боже, до чего он ненавидел говорить по телефону и одновременно вести машину. Это нервировало его и усиливало астму. Он вздохнул.

– Алло? – сказал он.

– Мистер Ортис? Майкл Маклейн на линии, – сказала его собственная секретарша. – Соединять?

– Да. – Последовали щелчки. Сай едва не наехал на бордюр на выходе к Бербэнку. Иисус!

– Мистер Ортис? На линии Майкл Маклейн. – На этот раз это была секретарша Майкла. Майкл заставлял ждать себя. Ну, да ладно, кончатся скоро и эти дни, если он справится с такой штучкой, как «Аккбар».

– Черт возьми, я знаю! Эй, старый испанский перец, как дела? – Сай резко повернул, чтобы не наскочить на «тойоту», которая едва не срезала его. Он чуть не выронил телефон, подхватил его, и попытался сделать вдох.

– Что случилось, Майк? – спросил он. Он знал, что Майкл ненавидел, когда его называли Майк.

– Слушай, я хотел узнать, что там с Рексом Аддисоном и сценарием, который мне понравился.

Сай вздохнул. Рекс Аддисон не собирался снимать Майкла в своей следующей картине, в своем боевике. Упаси Боже, Рексу было всего двадцать восемь. Он вырос на фильмах Майкла Маклейна. Для Рекса Майкл был старым перцем. А ерунду, в которой Майкл сам исполнял все трюки, охотно брали, но у Рекса был здравый смысл.

– Слушай, мне кажется, мы бы сделали это гораздо лучше, – сказал Сай. – У сценария нет стиля, нет изюминки.

– Черт с изюминкой. У Аддисона в последних трех были ножки. Я могу дать ему стиль.

– Черта с два. Слушай, Майк. У меня есть нечто получше, приятель. Я видел на неделе, это отлично.

– И кто там ведущий? – с подозрением спросил Майкл.

– Рикки Данн.

– Кто?

Майкл отлично знал, кто такой Рикки Данн. С его участием уже были сняты две картины, имевшие невероятный успех. Журнал «Пипл» присвоил ему титул «самого сексуального из всех живущих». Сай вовремя вступил, чтобы не дать возможность устроить истерику.

– Он подписался на роль архитектора в новой вещи Бенсона.

– Отлично. А я тот, кто покажет ему, как возводить небоскреб? К черту.

– Майкл, приходит час в карьере человека, когда он должен расширить…

– Я наибольшие сборы даю. Мое имя на заголовках, одно…

Сай знал, что это невозможно. Черт, возможно, Майкл тоже знал, что это невозможно. Хотя нельзя ничего предвидеть: это этих людей так велико, что они теряют ощущение действительности. Сай потянулся к ингалятору.

– Слушай, старче, почему ты хочешь пробиться таким путем? Мог бы заодно прихватить всех поклонников Рикки Данна.

Сай знал, что Рикки ни за что не сдался бы и не уступил свое первое место. К чему это? С другой стороны, Майкл вот уже три года не участвовал в боевиках. Он должен быть благодарен за такую возможность. Сай знал, как склонять его в этом направлении. Поскольку, если он сможет таким образом продать Майкла, он целое состояние сколотит себе в результате этой сделки – еще он представил Бенсона, своего клиента, и сценарий.

– Майк, – начал он убеждающим тоном, – это настоящая возможность. Боб Редфорд просил посмотреть сценарий.

– Слушай, не говори мне, что играть новичку вторую роль – это называется расширением. – Майкл кричал.

– Возьмем Пола Ньюмена, – снова начал Сай.

– Пол Ньюмен, ему уже почти семьдесят. Мне же сорок шесть.

– Майкл, тебе пятьдесят три, и все это знают, кроме тебя.

– Слушай, я по-прежнему играю как всегда хорошо. И любовь кручу не хуже. Даже лучше.

– Благодарю небо, мы этого не узнаем, – сказал Сай. Он резко нажал на тормоза, чуть не пробив своей головой ветровое стекло и едва не въехав в хвост впереди идущего «бенца». «Madre di Dios, дороги наводнены середняками!»

– Слушай, сделай одолжение. Подумай о картине Рикки Данна. Это то, что тебе надо сейчас.

– Иди к черту! – закричал Майкл и бросил трубку. Madre di Dios, неужели надо было доходить до этого? Майкл в последнее время сдал, он начал стареть, но он все еще был необходим, он нужен был Саю как клиент, по крайней мере еще год или два. Сай почувствовал нехватку воздуха и снова потянулся через сидение за ингалятором. Ну, хорошо, допустил он. Он расстроен. Обычно такие вещи его не волновали. В конце концов, он уже достиг высот. Он был непревзойденным составителем сделок, славился на весь Голливуд. Возможно, Эйприл Айронз и была могущественной и даже заметно, но она не входила в его лигу. Никто не входил. Еще в двадцатые Индустрией заправляли такие люди, как Лески и Мейер: это были шефы, хозяева и султаны студий, они держали во власти жизнь и смерть на экране через своих исполнителей. Затем, во второй половине сороковых, все стало меняться. Становились независимыми звезды, система студий начала распадаться. Но ни одна звезда, какой бы известной она ни была, не обладала сверхмиллионной властью. Уорнер и Мейер удержались лишь потому, что управляли дюжинами их, и никакие студии не осилили бы содержание дюжины крупных звезд.

Но агенты звездам не платят. Это они оплачиваются звездами. Такая постановка была отличной. Чем более крупн