Book: Сборник рассказов



Харуки Мураками

Сборник рассказов

Принцессе, которой больше нет

1988

Перевод с японского: В. Смоленский


Красивая девушка, хватившая родительской любви и избалованная настолько, что последствия уже необратимы, имеет особый талант портить настроение другим людям.

Я был тогда молод (двадцать один год, а может двадцать два), и эта ее черта меня неприятно задевала. По прошествии лет думаешь: наверное, делая по привычке больно другим, сама себе она тоже делала больно. А может, еще просто не научилась управлять собой. Если бы кто-нибудь сильный, стоящий на земле тверже, чем она, умело вскрыл бы ее в нужном месте и выпустил наружу ее «эго», ей наверняка полегчало бы. Она, если разобраться, тоже нуждалась в помощи.

Но вокруг нее не было ни одного человека сильнее, чем она. А я — что я… В молодости до таких вещей не додумываешься. Мне было неприятно — вот и все.

Когда она по какой-либо причине — а часто безо всякой причины — преисполнялась решимости кого-нибудь уделать, этому не мог сопротивляться даже собравший всю свою армию король. Яд ее был безотказен — на глазах у всей публики она мастерски заманивала свою жертву в глухой угол, припирала там к стене и красиво размазывала по ней лопаткой, как хорошо разваренную картошку. Останки бывали не толще папиросной бумаги. Даже сегодня, вспоминая это, я признаю ее несомненный талант.

И не то, чтобы она была классным, искушенным в логике оратором — нет, просто она моментально чуяла, где у человека самые уязвимые места. Подобно дикому зверю, она припадала на брюхо в ожидании подходящего момента, а когда он наступал, вцеплялась жертве в мягкое горло, чтобы разорвать его. Очень часто ее слова были умелым жульничеством, ловкими натяжками — так что уже после, перебирая в памяти проигранную битву, как самому несчастному, так и нам, сторонним наблюдателям, оставалось только чесать в затылках. Но главное — она завладевала чувствительными точками, после чего становилось невозможным пошевелиться. В боксе это называется "остановка ног" — ситуация, когда остается лишь рухнуть на маты. Сам я, к счастью, экзекуции не подвергся ни разу, но созерцать это зрелище пришлось не единожды. Его нельзя было назвать спором, перебранкой или ссорой. Это было просто кровавое, зверское убийство — только что не физическое.

Я терпеть ее не мог в такие минуты, а парни вокруг нее по той же самой причине высоко ценили. "Девчонка способная, не дура", — думали они — и тем самым поощряли ее наклонности. Получался порочный круг. Выхода не было. Как в той сказке про негритенка, где три тигра бегали друг за другом вокруг пальмы, пока не расплавились.

В компании были и другие девчонки, но что они про нее говорили или думали — мне, увы, неизвестно. Я не был своим в их кругу, имел скорее статус «гостя» — и ни с кем не общался настолько тесно, чтобы выведать потаенные мысли этих девчонок.

По большей части их объединяли горные лыжи. Необычная эта компания была сбита из членов горнолыжных клубов трех университетов. В зимние каникулы они уезжали на долгие сборы, а в другое время собирались для тренировок, выпивки и поездок к морю. Было их двадцать два человека, а может двадцать три — и все симпатичные ребята. Очень симпатичные и доброжелательные. Но сейчас я пытаюсь вспомнить кого-нибудь одного из них, хотя бы одного — и не могу. Они все перемешались у меня в голове, стали как растаявший шоколад, никого не выделить и не различить. Она одна стоит особняком.

Меня лыжи не интересовали, можно сказать, совершенно. Но один мой школьный друг был близок с этими ребятами — а я в силу некоторых причин целый месяц дармоедом жил у него в квартире, познакомился там с ними, и они меня сразу стали считать за своего. Думаю, здесь сыграло роль еще и то, что я умел сосчитать очки при игре в маджонг. Так или иначе, относились они ко мне очень по-доброму и даже звали с собой кататься. Я отказывался, говорил, что мне ничего не интересно кроме отжиманий от пола. А сегодня думаю, что зря так говорил. Они были по-настоящему добрыми людьми. Даже если бы я и вправду любил отжимания гораздо больше лыж, говорить так не стоило.

Приятель, у которого я жил, был от нее без ума — с самого начала и до тех пор, покуда хватает моей памяти. Она и в самом деле принадлежала к тому типу, который сводит с ума большинство мужчин. Даже я — встреться мы с ней при немножко других обстоятельствах — мог бы влюбиться с первого взгляда. Изложить на бумаге, в чем состояла ее привлекательность — задача сравнительно нетрудная. Для исчерпывающего представления о ней достаточно отметить три момента, а именно: (a) ум, (b) переполненность жизненной силой и (c) кокетливость.

Она была невысокая, худенькая и отлично сложенная, а энергия из нее так и била. Глаза блестели. Рот был прорезан одной упрямой прямой линией. На лице обычно держалось будто бы недовольное выражение, но иногда она приветливо улыбалась — и тогда весь воздух вокруг нее моментально смягчался, точно произошло какое-то чудо. Я не пытался питать никаких чувств к ее наружности, но мне нравилось, как она улыбается. Так что нельзя утверждать, что я не влюбился бы в нее ни при каких обстоятельствах. Совсем давно, еще школьником, я видел в учебнике английского такую фразу: "схваченный весной" (arrested in a springtime) — так это как раз про ее улыбку. Смог бы разве кто-нибудь ругать теплый весенний денек?

Своего парня у нее не было, но трое из компании — и мой приятель, конечно, среди них — горели к ней страстью. Она же никого из троих особенно не выделяла, умело манипулировала всеми тремя в зависимости от обстоятельств. Да и сами эти трое, по крайней мере внешне, друг другу на ноги не наступали, вели себя вежливо и казались вполне веселыми. К этой картине я привыкнуть не мог — но, в конце концов, то были чужие проблемы, меня не касавшиеся. Я не лезу куда попало со своим мнением.

С первого взгляда она мне сильно не понравилась. В вопросах испорченности, как мне и полагалось, я был большим авторитетом, и определить, до какой степени она испорчена, никакого труда не составило. Ее и баловали, и нахваливали, и оберегали, и задаривали — всего этого было с лихвой. Но проблема тем не ограничивалась. Разные потакания и деньги на карманные расходы еще не есть решающий фактор в том, чтобы ребенок испортился. Самое главное в том, кто несет ответственность за оберегание ребенка от излучений всевозможных деформированных эмоций, которые вызревают в окружающих взрослых. Если все отступились от этой ответственности и ребенок видит вокруг одни умильные лица, то такой ребенок определенно испортится. Это как сильные ультрафиолетовые лучи, поджаривающие обнаженное тело на полуденном летнем пляже — нежному, новорожденному «эго» наносится непоправимый вред. Вот в чем основная проблема. А то, что ребенка балуют или дают слишком много денег — это всего лишь побочный, сопутствующий элемент.

Когда мы с ней первый раз увиделись и обменялись двумя-тремя словами, а после я немножко за ней понаблюдал — мне, откровенно говоря, стало совсем тошно. Пусть даже причина и не в ней, думал я, а в ком-то другом — все равно не надо так себя вести. Пусть даже человеческие «эго» сильно разнятся и в принципе уродливы по определению — ей все-таки стоит сделать хоть какое-то усилие. Так что я тогда решил если и не избегать ее, то хотя бы не сближаться больше, чем это нужно.

Из разговора с одним человеком я узнал, что семейство ее с токугавских времен держит знаменитую первоклассную гостиницу — в префектуре Исигава или где-то в тех краях. Ее брат был намного старше, и поэтому ее воспитывали бережно, как единственного ребенка. Отличница и к тому же красавица, любимица учителей и предмет внимания одноклассников — вот что за жизнь была у нее в школе. Разговор этот я вел не с ней самой, так что неясно, где тут кончается истина — но все довольно правдоподобно. Кроме того, еще маленькой она начала учиться на фортепиано и здесь тоже дошла до приличного уровня. Только раз у кого-то в гостях я слышал, как она играет. В музыке я разбираюсь не слишком хорошо и кроме эмоциональной глубины исполнения мне трудно что-либо оценить. Она касалась клавиш отрывисто, как танцуя, и ни в одной ноте не было ни малейшей ошибки.

Само собой, окружающие прочили ей консерваторию и карьеру профессиональной пианистки, как вдруг она, вопреки всем ожиданиям, без сожаления забросила фортепиано и поступила в художественный институт. А там стала изучать дизайн и окраску кимоно. Для нее это была совершенно незнакомая сфера, но ее выручала интуиция, впитанная с детства — ведь она росла, окруженная старинной одеждой. И в этой области она обнаружила талант, и здесь ее заметили. Короче говоря, за что бы она ни бралась, у нее все получалось как-то лучше, чем у остальных. Лыжи, плавание, парусный спорт — везде она была на высоте.

И по этой причине никто вокруг не мог ткнуть пальцем и сказать: вот здесь у нее слабое место. Ее нетерпимость объясняли артистическим темпераментом, а истерические наклонности списывали на повышенную сенсибильность. Так она стала в компании королевой. Жила в Нэдзу, в стильном многоквартирном доме, где ее отец в порядке борьбы с налогами снимал четырехкомнатную квартиру, якобы для работы. Когда случалось настроение, молотила по фортепьяно; а шкаф был битком набит новыми нарядами. Стоило ей хлопнуть в ладоши (выражаясь фигурально, конечно), как несколько любезных поклонников оказывались рядом, чтобы помочь. Многие верили, что в будущем она добьется изрядных успехов в своей специальности. Тогда казалось, что не существует решительно ничего, что могло бы помешать ее движению вперед. «Тогда» — это примерно в семидесятом или семьдесят первом году.

Один раз, при странных обстоятельствах, я ее обнимал. Это не значит, что я занимался с ней сексом — просто физически обнимал, не более. Дело было так: мы напились и спали вповалку, а потом оказалось, что она как раз возле меня. Ситуация самая обычная. Однако даже сейчас я помню все на удивление отчетливо.


Я проснулся в три часа ночи и вдруг увидел, что она лежит со мной под одним одеялом и сладко посапывает. Было начало июня, самый сезон для спанья вповалку — но, поскольку за неимением матрацев мы улеглись прямо на татами, то все суставы теперь ныли, несмотря на молодость. К тому же моя левая рука была у нее вместо подушки — я не мог ей даже пошевелить. Жутко, безумно хотелось пить, но скинуть ее голову с руки не было никакой возможности. Тихонько обнять ее за шею, приподнять голову и высвободить руку тоже никакой возможности не было. В самый разгар этой операции она могла бы проснуться и истолковать мои действия совершенно неверно — разве смог бы я такое вынести?

В общем, немножко поразмыслив, я решил ничего не делать и подождать, пока ситуация изменится. Вдруг она будет ворочаться? Я тогда изловчился бы, вытащил бы из-под нее руку и сходил бы попить. Но она даже не вздрагивала. Повернувшись лицом ко мне, она дышала размеренно и методично. Ее теплое дыхание увлажняло рукав моей рубашки, производя странное щекочущее ощущение.

Думаю, я прождал так пятнадцать или двадцать минут. Она все не шевелилась, и в конце концов я примирился с невозможностью дойти до воды. Терпеть жажду было трудно, но смерть от нее пока не грозила. Изо всех сил стараясь не шевелить левой рукой, я повернул голову и, заметив чьи-то сигареты и зажигалку, валявшиеся в изголовье, потянулся за ними правой. После чего, прекрасно понимая, что это только усилит жажду, закурил.

На самом же деле, когда я кончил курить и засунул окурок в ближайшую банку из-под пива, случилось чудо — жажда слегка ослабла. Я вздохнул, закрыл глаза и попытался снова уснуть. Рядом с квартирой проходила скоростная автострада; звук плоских, словно раздавленных, шин полночных грузовиков за тонким стеклом окна слегка сотрясал воздух в комнате, проникая в нее и смешиваясь с сопением и похрапыванием нескольких человек. Меня посетила мысль, которая обычно посещает проснувшегося посреди ночи в чужом доме: "А что я, собственно, здесь делаю?" В самом деле — не было никакого смысла, ну просто полный ноль.

Вконец запутавшись в отношениях со своей подругой, я оказался на улице и нагрянул жить к приятелю. Не занимаясь лыжами, влился в какую-то непонятную лыжную компанию. И теперь, в довершение всего, рука моя служит подушкой девчонке, которая нравиться мне никак не может. Подумать обо всем этом — и впадешь в уныние. Думаешь: да разве этим надо сейчас заниматься? Но когда дело доходит до вопроса, чем же именно надо заниматься, то никакого ответа не вырисовывается.

Я отказался от мысли заснуть, снова открыл глаза и бездумно уставился на фонарик светлячка, болтавшегося под потолком. Тут она заворочалась у меня на левой руке. Однако, руку не выпустила, а наоборот, как-то скользнула в мою сторону и тесно ко мне прижалась. Ее ухо пришлось на кончик моего носа; чувствовался еще не выветрившийся аромат одеколона и едва заметный запах пота. Слегка согнутые ноги ее лежали у меня на бедре. Дышала она так же, как и раньше, спокойно и методично. Теплое дыхание долетало до моего горла, а в такт ему поднималась и опускалась мягкая грудь, упиравшаяся мне в бок. На ней была облегающая рубашка из джерси, заправленная в юбку-клеш, и я мог четко прочувствовать все линии ее тела.

Положение было странное до невозможности. При ином раскладе, с другой девчонкой, разве не смог бы я от души порадоваться такому повороту? Но с ней я впадал в смятение. Честно говоря, я вообще понятия не имел, что придумать в подобных обстоятельствах. Да тут и никакая придумка не помогла бы — слишком уж дурацкой была ситуация, в которую я попал. К тому же, еще больше усугубляя картину, мой пенис, прижатый ее ногой, начал понемногу твердеть.

Она все сопела в том же духе — но, думал я, она ведь должна прекрасно улавливать изменения формы моего пениса. Чуть погодя, будто бы нисколько и не просыпаясь, она тихонько просунула руку и обняла меня за спину, а потом чуть повернулась у меня на руке. Теперь ее грудь еще теснее прижалась к моей, а пенис прижался к мягкому низу ее живота. Положение стало хуже некуда.

Загнанный в такую вот ситуацию, я, конечно, в известной мере на нее злился — но вместе с тем объятие с красивой женщиной несет в себе элемент некоего жизненного тепла — и меня всего обволакивало это одуряющее, газообразное чувство. Мне уже было никуда не убежать. Она отлично чувствовала все мое душевное состояние, и от этого я снова злился — но перед лицом чудовищного дисбаланса, который являл мой распухший пенис, злость теряла всякий смысл. Плюнув на все, я закинул свою свободную руку ей за спину. Теперь окончательно получалось, что мы обнимаемся.

Однако и после этого мы оба делали вид, что крепко спим. Я чувствовал своей грудью ее грудь, она ощущала областью чуть ниже пупка мой твердый пенис — и мы долго лежали, не шевелясь. Я разглядывал ее маленькое ухо и линию мягких волос, она не сводила глаз с моего горла. Притворяясь спящими, мы думали об одном и том же. Я представлял, как мои пальцы проскальзывают в ее юбку, а она — как расстегивает молнию на моих брюках и дотрагивается до теплого, гладкого пениса. Чудесным образом мы могли прочитывать мысли друг друга. Это было очень странное ощущение. Она думала о моем пенисе. И пенис мой, о котором она думала, казался мне совершенно не моим, а чьим-то чужим. Однако, что ни говори, то был мой пенис. А я думал о маленьких трусиках под ее юбкой и о жаркой вагине под ними. И возможно, что она ощущала свою вагину, о которой я думал, так же, как я ощущал свой пенис, о котором думала она. Хотя кто его знает — может, девчонки ощущают свои вагины совершенно иначе, чем мы свои пенисы? В подобных вещах я не очень разбираюсь.

Но и после долгих колебаний я не сунул пальцев в ее юбку, а она не расстегнула молнии на моих штанах. Тогда казалось, что сдерживать это неестественно, но в конечном счете, я думаю, все было правильно. Я боялся, что если дать ситуации толчок к развитию, то она загонит нас в лабиринт неминуемой страсти. И она чувствовала, что я этого боюсь.

Обнявшись так, мы лежали минут тридцать, а когда утро осветило комнату до самых дальних углов, оторвались друг от друга. Но и оторвавшись от нее, я чувствовал, как в воздухе вокруг меня плавает запах ее кожи.


С тех пор я с ней ни разу не встречался. Она нашла квартиру в пригороде, переехала туда и так отошла от этой странной компании. Я бы даже сказал, очень странной — но это исключительно мое мнение; сами-то они, наверное, никогда себе странными не казались. Думаю, в их глазах мое бытие выглядело куда более странным.

После этого я несколько раз встречался с моим добрым товарищем, давшим мне приют, и мы, конечно же, говорили о ней — но я не могу вспомнить, что это были за разговоры. Боюсь, просто бесконечные переливания из пустого в порожнее. Товарищ этот закончил университет, уехал к себе в Кансэй, и мы с ним перестали видеться. А потом прошло двенадцать или тринадцать лет, и я постарел ровно на столько же.



У старения есть одно преимущество: сфера предметов, вызывающих любопытство, ограничивается. Вот и у меня в ходе старения стало гораздо меньше поводов для общения со всякого рода странными людьми. Бывает, по какому-нибудь внезапному поводу я вспоминаю таких людей, встречавшихся мне раньше, но воодушевляет это не больше, чем обрывок пейзажа, зацепившийся за край памяти. Ничего ностальгического, и ничего неприятного.

Просто несколько лет назад я совершенно случайно встретился с ее мужем. Он был моего возраста и работал директором фирмы по торговле пластинками. Высокого роста и спокойного нрава, он казался человеком неплохим. Волосы его были пострижены ровно, как газон на стадионе. Встретился я с ним по делу, но когда деловой разговор закончился, он сказал, что его жена раньше меня знала. Потом назвал ее девичью фамилию. Эта фамилия ни с чем не увязалась у меня в голове, но после того, как он назвал университет и напомнил про фортепиано, я наконец понял, о ком идет речь.

— Да, помню, — сказал я.

Так обнаружились ее следы.

— Она говорит, господин Мураками, что видела вас на фотографии в каком-то журнале и сразу узнала. Была очень рада.

— Я тоже рад, — сказал я. На самом деле, тот факт, что она меня помнит, вызывал у меня не столько даже радость, сколько удивление. Ведь мы с ней виделись совсем короткое время и лично почти не разговаривали. Как-то удивительно вдруг встретить собственную старую тень. Я потягивал кофе, и мне вспоминалась ее мягкая грудь, запах волос и мой эрегированый пенис.

— Она была очаровательна, — сказал я. — У нее все хорошо?

— Да ничего… Скажем так, сносно. — Он говорил медленно, как бы выбирая слова.

— Что-то не в порядке? — поинтересовался я.

— Да нет, нельзя сказать, что совсем здоровья нет. Хотя сказать, что все в порядке, тоже несколько лет уже как нельзя.

Я не мог установить, до каких пределов его можно расспрашивать, и поэтому ограничился неопределенным кивком. Да по правде сказать, я и не собирался у него выпытывать про ее дальнейшую судьбу.

— Как-то я не по существу сказал, да? — Он слабо улыбнулся. — Довольно трудно рассказать это с толком и по порядку. Хотя вообще-то ей полегчало. По крайней мере, сейчас гораздо лучше, чем раньше.

Я проглотил остатки кофе и, находясь в некотором недоумении по поводу сказанного, решил все-таки задать вопрос:

— Извините, может быть я поднимаю щекотливую тему — с ней что-нибудь случилось? А то я вас слушаю, но как-то не все понимаю.

Он достал из кармана брюк красную пачку «Мальборо» и закурил. Ногти на указательном и среднем пальцах его правой руки были пожелтевшими, как у заядлого курильщика. Некоторое время он их разглядывал.

— Ладно, — сказал он. — Я этого от людей не прячу, да тут и не настолько все плохо. Просто несчастный случай. Однако, может нам поговорить в другом месте? Как вы думаете?

Мы вышли из закусочной и, пройдя немного по вечерней улице, зашли в маленький бар недалеко от станции метро. Видимо, бывая там часто, он сел за стойку и по-свойски заказал двойной шотландский виски "он зе рок" в большом стакане и бутылку французской соды. Я попросил пива. Он плеснул немножко соды в свой "он зе рок", слегка размешал и одним глотком выпил полстакана. Я отхлебнул пива и, наблюдая, как в кружке пузырится пена, ждал рассказа. Удостоверившись, что виски прошло вниз по пищеводу и как следует улеглось в желудке, он приступил:

— Десять лет, как я женился. А познакомились мы на лыжном курорте. Я уже два года работал в этой фирме, а она закончила университет и болталась без дела, толком ничем не занимаясь. Иногда в ресторане подрабатывала на фортепиано. В общем, поженились. С женитьбой никаких проблем не было. И ее семья, и моя семья брак одобрили. Она была очень красивая и сводила меня с ума. Короче, банальная история, как у всех.

Он закурил. Я снова отхлебнул пива.

— Банальная женитьба. Но меня вполне удовлетворяла. Я знал, что у нее до брака было несколько любовников, но для меня это было не столь важно. Я, если разобраться, большой реалист — может, в прошлом там что-нибудь и было, но раз уж вреда от этого нет, то мне, можно сказать, все равно. Я вообще считаю, что жизнь в сущности — штука банальная. Работа, семья, дом — если к чему-то этому есть интерес, то это интерес к банальному. Так я думаю. Но она так не думала. И потихоньку все начало идти наперекосяк. Конечно, я ее состояние понимал. Она была еще молода, красива и полна энергии. Короче, привыкла требовать от других и получать. Но то, что я мог ей дать, было сильно ограничено — смотря чего и смотря сколько.

Он заказал еще "он зе рок". У меня была выпита только половина пива.

— Через три года после женитьбы родился ребенок. Девочка. Самому хвалить неловко, но чудная была девочка. Была бы жива, сейчас бы уже в школу ходила.

— Она что, умерла? — спросил я.

— Да, — сказал он. — Через пять месяцев после рождения умерла. Довольно часто бывает. Ребенок ворочается во сне, запутается лицом в покрывале и задохнется. Никто не виноват. Просто несчастный случай. Если бы повезло, может предотвратили бы. Но получается, что не повезло. И винить некого. Некоторые ее винили, что она ребенка оставила одного и пошла в магазин — да она и сама себя винила. Но ведь это судьба. Я буду в такой ситуации смотреть за ребенком или вы — все равно несчастный случай произойдет с той же вероятностью. Я так думаю. Вы согласны?

— Да, наверное, — согласился я.

— А как я вам уже говорил, я большой реалист. Если даже кто-то умирает, то через недолгое время я к этому успеваю привыкнуть. У меня почему-то в роду было много смертей от несчастных случаев, все время происходит что-нибудь такое. Поэтому то, что ребенок умер раньше родителей, для меня не очень большая редкость. А для родителей нет ничего хуже, чем потерять ребенка. Кто этого не испытал, тот не поймет. Но при этом самое серьезное — в тех, кто остается жить. Я теперь стал все время так думать. То есть, проблема не в моих переживаниях, а в ее. Она такой эмоциональной закалки никогда не получала. Вы ведь ее знаете?

— Знаю, — просто сказал я.

— А смерть — событие совершенно особое. Мне иногда кажется, что человеческую жизнь определяют довольно большие сгустки энергии, которые вызываются смертями других людей. Это можно еще назвать чувством потери или как-нибудь по-другому. Но у нее против этого не было выстроено никакой защиты. В сущности, — сказал он, соединив ладони над стойкой, — она привыкла серьезно относиться только к самой себе. И поэтому даже не могла вообразить боль от потери другого человека.

Я молча кивнул.

— Но я ведь… Я не знаю, как это сформулировать… Ну, в общем, я ее любил. Пусть даже она делала больно и себе, и мне, и кому попало вокруг — желания расстаться с ней у меня не было. Семья есть семья. Весь следующий год прошел в бесконечных дрязгах. Целый год без надежды на спасение. Нервы истощились, на будущее перспектив никаких. Но, в конце концов, мы этот год пережили. Сожгли все, что напоминало о ребенке, и переехали на новую квартиру.

Он допил второй "он зе рок" и глубоко вздохнул с явным облегчением.

— Я вот думаю: если бы вы сейчас встретились с моей женой — хорошо бы вам была разница заметна? — Он сказал это, не отрывая взгляда от стены напротив.

Я молча допил пиво и взял горсть арахиса.

— Ну, так я вам в частном порядке скажу: сейчас она мне больше нравится, — сказал он.

— А ребенка больше не будете заводить? — спросил я, чуть помолчав.

Он помотал головой:

— Наверное, уже никак. Я-то может и хотел бы, но жена не в том состоянии. Хотя меня, в общем-то, устраивает и так и так.

Бармен предложил ему еще виски. Он категорически отказался.

— Позвоните моей жене как-нибудь. Я думаю, ей полезна будет такая встряска. Жить-то еще долго. Вы как думаете?

На обороте визитной карточки он написал шариковой ручкой номер телефона и вручил мне. Взглянув на код, я с удивлением узнал, что они живут со мной в одном районе. Но ничего не сказал ему об этом.

Он оплатил счет, и мы расстались у станции метро. Он пошел обратно на работу что-то доделывать, а я сел на поезд и поехал домой.

Я до сих пор не позвонил ей. Во мне еще живет ее дыхание, тепло кожи, прикосновение мягкой груди — и все это повергает меня в смятение, совсем как в ту ночь четырнадцать лет назад.

Рвота

1988

Перевод с японского: Дмитрий Коваленин


Он был из тех немногих, кто обладает уникальной способностью долгие годы, не пропуская ни дня, подробно записывать все, что бы с ними ни происходило; именно поэтому он смог очень точно сказать, когда началась и когда прекратилась его странная рвота. Впервые его вырвало 4 июня 1979 года (солнечно), и перестало рвать 15 июля того же года (пасмурно). Несмотря на молодость, он считался неплохим художником-иллюстратором, и как-то раз мне довелось сделать с ним на пару рекламный макет по заказу одного журнала.

Как и я, он коллекционировал старые пластинки, а кроме того — обожал спать с женами и любовницами своих друзей. Был он на два или три года моложе меня. И к моменту нашей встречи действительно успел переспать с любовницами или женами очень многих друзей и знакомых. Частенько он просто приходил к кому-нибудь в гости и, пока хозяин бегал за пивом или принимал душ, успевал позаниматься сексом с хозяйкой. О подобных случаях он рассказывал с особенным вдохновением.

— Секс второпях, доложу я вам, — страшно занятная штука! — говорил он. — Выполнить все, что нужно, почти не раздеваясь, и как можно скорее… Большая часть человечества сегодня старается этот процесс только продлить, вы заметили? Я же вижу особый смысл в том, чтобы время от времени стремиться и в обратную сторону. Слегка меняется взгляд на привычные вещи — и целое море удовольствия!..

Разумеется, подобный сексуальный tour de force не занимал его воображения целиком; в размеренно-неторопливом, солидном половом акте он также находил высокий смысл. Как угодно — лишь бы все это происходило с любовницами или женами его друзей.

— Только вы не подумайте — планов отбить жену или еще каких дурных помыслов здесь нет и в помине! Наоборот: в постели с чужой женой я становлюсь очень ласковым, домашним — как бы членом их же семьи, понимаете? Ведь, в конце концов, это просто секс и ничего больше. И если не попадаться, то никому, совершенно никому от этого не плохо…

— И ты ни разу не попадался? — спросил его я.

— Нет, конечно! О чем говорить… — ответил он с каким-то сожалением в голосе. — Связи такого рода в принципе не разоблачаются — если, конечно, сам себя не выдашь. Всего-то нужно — не терять головы, не делать идиотских намеков и не строить таинственных физиономий у всех на виду… А главное — с самого начала четко определить характер ваших отношений. Дать ей понять, что все это — только игра, благодаря которой можно полнее выразить вашу взаимную симпатию. Что никакого продолжения не последует, и что ни одна живая душа от этого не пострадает. Как вы понимаете, объяснять все это приходится в более иносказательных выражениях…

Мне было трудно поверить, что подобое «ноу-хау» безотказно срабатывало у него всегда и везде. Тем не менее, он не походил на любителя прихвастнуть ради дешевой славы — и поэтому я допускал, что, возможно, так все и было.

— Да в большинстве случаев женщины сами стремятся к этому! Почти все эти мужья и любовники, они же мои же друзья, — гораздо круче меня. Кто манерами, кто мозгами, кто размерами члена… Но я вам скажу: женщине все это до лампочки! Чтобы стать ее партнером, достаточно быть в меру здравомыслящим, нежным, чувствовать ее в мелочах — и все о'кей. Женщине действительно нужно одно — чтобы кто-то вышел, наконец, из статичной роли мужа или любовника и принял ее такой, какая она есть. Хотя, конечно, внешние мотивации — зачем ей все это — могут быть очень разными…

— Например?

— Ну, например, отомстить мужу за его «подвиги» на стороне. Или развеять скуку однообразной жизни. Или же просто доказать самой себе, что, кроме мужа, ею еще могут интересоваться другие мужчины… Такие нюансы я различаю сразу — достаточно посмотреть ей в глаза. И никакого «ноу-хау» здесь нет. Скорее, тут какая-то врожденная способность. Одни умеют, другие нет…

У него самого постоянной женщины не было.

Как я уже говорил, мы оба были заядлыми меломанами, и время от времени обменивались старыми пластинками. И он, и я собирали джаз шестидесятых-семидесятых годов, но вот в географии этой музыки наши вкусы едва уловимо, но принципиально расходились. Я интересовался белыми джаз-бэндами Западного Побережья, он собирал, в основном, корифеев мэйнстрима вроде Коулмэна Хоукинс или Лайонела Хэмптона. И если у него появлялось, скажем, "Трио Питера Джолли" в закатке фирмы «Викт_р», а у меня — какой-нибудь стандарт Вика Диккенсона, то очень скоро одно обменивалось на другое к великой радости обеих сторон. После этого весь вечер пилось пиво, ставились очередные пластинки, и за дебатами о качестве дисков и достоинствах исполнителей совершалось еще несколько удачных «сделок».

О своих странных приступах рвоты он рассказал мне в конце одной из наших «пластиночных» встреч. Мы сидели у него дома, пили виски и болтали о чем попало. Вначале — о музыке, потом — о виски, ну а болтовня о виски уже перетекла в просто пьяную болтовню.

— Однажды меня рвало сорок суток подряд! — сообщил он мне. — Ежедневно — ни дня передышки. Да не с перепою, и не от болезни какой-нибудь; здоровье — в полном порядке. Просто так, безо всякой причины желудок раз в день выворачивало наизнанку. И так — сорок дней, представляете? Сорок! Чуть с ума не сошел…

Впервые его вырвало четвертого июня в восемь утра. Однако в тот, самый первый раз особых претензий к рвоте у него не возникло. Поскольку до этого он весь вечер накачивал желудок виски и пивом — вперемешку и в больших количествах. И потом занимался сексом с женой одного из своих друзей. Потом — то есть, в ночь на четвертое июня 1979 года.

Поэтому когда наутро он выблевал в унитаз все, что съел и выпил накануне, это показалось ему совершенно естественным — дескать, всякое в жизни бывает. Конечно, с тех пор, как он закончил универститет, подобного с ним не случалось. И тем не менее, в том, что человек блюет наутро после пьянки, ничего странного он не увидел. Нажав на рычаг сливного бачка, он отправил омерзительное месиво в канализацию, вернулся в комнату, сел за стол и принялся за работу. Самочувствие нормальное. День выдался на редкость ясным и жизнерадостным. Работа спорилась, и ближе к полудню ему захотелось есть.

На обед он съел пару сэндвичей — один с ветчиной, другой с огурцом — и выпил банку пива. Не прошло и получаса, как с ним случился второй приступ рвоты, и оба сэндвича до последней крошки перекочевали в унитаз. Тщательно пережеванные куски хлеба и ветчины плавали на поверхности и никак не хотели тонуть. При этом он не испытывал ни малейшего недомогания. Не чувствовал ничего неприятного. Просто блевал — и все. Сначала показалось, будто что-то застряло в горле; но стоило наклониться над унитазом и откашляться — все, что только было в желудке, принялось выпрыгивать наружу с той же легкостью, с какой кролики, голуби и флаги разных стран мира вылетают из шляпы иллюзиониста. И при этом — никаких неприятных ощущений.

— Я помню, как меня полоскало спьяну в студенчестве. Как на море укачивало, или в автобусе… Но я вам скажу: на этот раз блевалось совсем, совсем по-другому! Не было даже того особого чувства — ну, знаете, точно желудок подымается к горлу… Просто все проглоченное тут же выскакивало обратно. Нигде не задерживаясь и не застревая. И ни тошноты, ни запаха рвоты, ничего!.. Тут-то я и спохватился. Второй раз за день — это уже не шутки! Само собой, испугался — и на всякий случай решил в ближайшее время не пить ни капли спиртного…

Однако уже не следующее утро его вывернуло в третий раз. Жареный угорь, съеденный вечером накануне, и английские блинчики с джемом, которыми он позавтракал только что, вывалились обратно на свет божий.

Отблевавшись, он направился в ванную и начал чистить зубы, когда зазвонил телефон. Он прошел в комнату и взял трубку. Незнакомый мужской голос очень внятно произнес его имя, затем раздался щелчок — и связь оборвалась. Так, будто лишь ради этого и звонили.

— Какой-нибудь ревнивый муж или парень девчонки, с которой ты переспал? — предположил я.

— Как бы не так! — покачал он головой. — Голоса всех своих приятелей я знаю отлично. А тот, в трубке, слышал впервые в жизни. Ох, и мерзкий же голос, должен сказать!.. И вот, представьте: точно такие же идиотские звонки начинают раздаваться в моей квартире буквально каждый день. И продолжается это с пятого июня по четырнадцатое июля… Не улавливаете? Почти идеально совпадает с периодом моей рвоты!

— Что-то я не пойму. Какая связь между телефонным хулиганством и чьей-то рвотой?!



— Вот и я не пойму, — вздохнул он. — И до сих пор, как ни пытаюсь понять, в голове только каша какая-то. Звонки эти звучали всегда одинаково. Какой-то кретин произносил мое имя и сразу же — бац! — бросал трубку. И так — строго раз в сутки. Время, правда, выбирал, как ему вздумается. Иногда звонил поутру, иногда после обеда, а бывало, что и среди ночи. В таких ситуациях, конечно, проще всего — не брать трубку. Но, во-первых, у меня работа без телефона остановится, а во-вторых, в любой момент может дама позвонить — ну, вы же понимаете?

— Да уж, — только и сказал я.

— И вот, я каждый день продолжал блевать. И выблевывал практически все. Только сблюешь — сразу есть хочется страшно, а поешь — тут же все и выблевываешь. Замкнутый круг! Ел я три раза в день — а на ногах держался лишь потому, что хоть один раз из трех желудок что-то там переваривал. Если б не это, боюсь, пришлось бы кормить меня как-нибудь внутривенно, чтобы только Богу душу не отдал…

— А в больницу не ходил?

— К врачу-то? А как же, наведался в местную поликлинику. Весьма приличную, надо заметить! Мне там рентген сделали, анализы взяли. Даже на рак проверили — вероятность, сказали, высокая… И, поверите — никакой, даже самой завалящей болезни! Здоровяк, говорят, каких мало! Думали-думали, да и поставили диагноз: "Хроническая желудочная дисфункция и общий стресс"… Надавали таблеток от живота да домой отправили. Только меня не проведешь! Что такое желудочная дисфункция, я знаю. Надо быть форменным ослом, чтобы заработать себе хроническую желудочную дисфункцию — и об этом не подозревать! При дисфункции — тяжесть в желудке, изжога в горле стоит и напрочь аппетит пропадает. А блевать если и тянет, то после того, как все симптомы налицо! У меня же было все наоборот: ТОЛЬКО рвота — и ничего больше! И если не считать, что желудок выворачивало то и дело, в целом — здоровье, как у быка, и самочувствие лучше некуда…

Что же касается стресса, то я даже представить себе не мог, где и когда я мог бы его получить. Конечно, работать иногда приходится много. Но чтобы здоровью вредить — увольте! Вот и в постели с девчонками — всегда все о'кей. Каждые три дня в бассейн хожу, плаваю в свое удовольствие… Ну, откуда тут взяться стрессу, судите сами?!

— М-да… Действительно, — протянул я.

— Просто блевал, потому что блевалось, и все!..

Две недели подряд его рвало каждый день, и странные звонки продолжали раз в сутки раздаваться в его квартире. На пятнадцатый день он не выдержал, забросил работу и, чтобы избавиться хотя бы от звонков, заказал номер в отеле и переселился туда, решив провести недельку-другую с детективом в руках и телевизором перед носом.

В первый день все шло довольно успешно. На обед он съел ростбиф и салат со спаржей — и организм воспринял проглоченное совершенно спокойно. Смена ли обстановки оказала благотворное действие, неизвестно — но пища спокойно улеглась на дно желудка, как бы обещая перевариться вскорости без особых проблем. В полчетвертого, встретившись, как условлено, в кофейном зале отеля с любимой женщиной своего лучшего друга, он отправил в желудок кусок вишневого пирога и запил кофе без сахара. Как и в прошлый раз — никаких ужасных последствий. Затем он привел ту женщину к себе в номер и переспал с нею. Занимаясь сексом, ни малейших затруднений не испытал. К вечеру он проводил даму и решил поужинать где-нибудь в одиночестве. В миниатюрном ресторанчике по соседству с отелем он съел соевый творог, макрель, жаренную в уксусе «по-киотосски», и чашку риса. При этом, как и прежде, не выпил ни капли спиртного. Когда он закончил ужин, часы показывали половину седьмого.

Вернувшись в номер, он посмотрел по телевизору новости и взялся читать новый роман из серии "Полицейский Участок 87". Наступило девять часов, а рвота так и не давала о себе знать — и он, наконец, позволил себе вздохнуть с облегчением. Впервые за две недели он наслаждался ощущением сытости. Уж теперь-то, обрадовался он, все изменится к лучшему, и жизнь вернется в нормальное русло… Захлопнув книгу, он включил телевизор, поиграл кнопками дистанционного управления, переключая каналы, и остановился на старой западной теледраме. Ровно в одиннадцать драма закончилась, и началась заключительная программа новостей. Он просмотрел все новости до конца и выключил телевизор. Страшно хотелось выпить, и он даже подумал, не подняться ли в бар наверху принять немного виски на сон грядущий — но тут же отказался от этой затеи. Что ни говори, а настолько ЧИСТО прожитый день не хотелось замутнять алкоголем. Он погасил торшер у кровати и закутался в одеяло.

Телефон зазвонил среди ночи. Он открыл глаза — на часах 2:25. Спросонья он долго не мог сообразить, какого дьявола в таком месте вообще звонит телефон. Изо всех сил помотав головой, он почти бессознательно поднес к уху трубку.

— Слушаю! — выпалил он.

Хорошо знакомый голос внятно произнес его имя, затем раздался щелчок — и в ухо впился долгий гудок освободившейся линии.

— Но ты же никому не сообщал, где находишься? — удивился я.

— То-то и оно — ни единой душе! Кроме, конечно, той девчонки, с которой спал накануне…

— А она не могла кому-нибудь рассказать? -

— Да зачем же ЕЙ об ЭТОМ кому-то рассказывать?!.

С такой постановкой вопроса было трудно не согласиться.

— А сразу после этого я отправился в туалет — и долго выблевывал то, что съел за прошедшие сутки… И рис, и рыбу, и все остальное… Будто по этому чертову звонку внутри у меня открылись какие-то шлюзы — и все, что копилось и сдерживалось там до сих пор, рвануло наружу…

Проблевавшись, я присел на край ванны и попытался сообразить, что же, черт возьми, происходит. Первое, что приходило в голову: какой-то шутник с садистскими наклонностями долго и с наслаждением издевается надо мной. Как он вычислил, что я остановился именно в этом отеле, — конечно, отдельный вопрос. Но все это — коварный замысел чьей то жестокой фантазии.

Второе возможное объяснение: я страдаю слуховыми галлюцинациями. Хотя сама мысль: "я — жертва собственных галлюцинаций" — и казалась бредом, отвергать ее полностью тоже нельзя. То есть, что получается? Сначала мне кажется, будто звонит телефон, и я снимаю трубку — а потом мне мерещится, будто там, в трубке, кто-то произносит мое имя. На самом же деле не происходит ничего… Ведь в принципе такое возможно, правда?

— Н-ну, в общем-то… — протянул я.

— Я тут же позвонил администратору отеля и попросил проверить, не звонил ли мне кто-нибудь в номер в последнее время. Бесполезно. Коммутатор у них устроен так, что регистрировались только исходящие звонки — из отеля в город, но не наоборот! Так что был звонок или нет — неизвестно: никак улик не осталось…

Вы просто не представляете, сколько мыслей я передумал той ночью в отеле! Про рвоту свою, про звонки… Во-первых, я больше не сомневался, что оба эти явления прямо ли, косвенно, но связаны между собой. Во-вторых, стало окончательно ясно, что и та, и другая проблема — гораздо серьезнее, чем казалось вначале…

Проведя в отеле еще одну ночь, я вернулся домой. И рвота, и звонки продолжали донимать меня, как и прежде. Раз-другой, уже чисто в порядке эксперимента, я оставался на ночь в гостях у друзей. Но проклятые звонки и там доставали меня! Причем раздавались они, как по заказу, точно тогда, когда все выходили куда-нибудь на минутку — и я оставался в комнате совсем один! У меня даже волосы на голове шевелиться начали. Появилось четкое ощущение, будто кто-то невидимый стоит у меня за спиной, наблюдает за каждым моим движением, звонит по телефону, точно зная, когда я один, и раз в сутки тычет мне пальцем в желудок забавы ради… А ведь это уже симптомы параноидальной шизофрении, вы не находите?

— Ну, насколько я знаю, параноидальные шизофреники не рассуждают, шизофреники они или нет…

— Совершенно верно! Тем более, что параноидальная шизофрения никогда не сопровождается рвотой. Это мне один психиатр объяснил в больнице при университете. Но вообще эти психиатры со мной возиться не захотели. Сразу сообщили, что за случаи с такими "размытыми симптомами", как у меня, они, в принципе, не берутся. Что людей с такими же "расплывчатыми болезнями" — от двух до пяти на каждый вагон городского метро. И что, дескать, ни у какой больницы не хватит ни сил, ни времени заниматься каждым в отдельности… Рвота? Идите к терапевту. А с жалобами на телефонных хулиганов обращайтесь в полицию…

Но, как вы, возможно, знаете, на свете есть два вида преступлений, пострадав от которых, вы не добьетесь от полиции большого участия и любви. Первый — телефонное хулиганство, второй — угон велосипеда. И у первого, и у второго количество случаев так велико, а реальный ущерб столь ничтожен, что если каждым делом заниматься всерьез — весь полицейский аппарат страны просто парализует! Так что и меня там выслушали, даже глаз не подняв от бумажек… "Что у вас? Аноним звонит?.. Ну, и что же он вам говорит?.. Имя ваше произносит? И все?… Так, заполните вот этот бланк, бросите вон в тот ящик. Начнет произносить еще что-нибудь — немедленно сообщайте…" Вот и весь разговор. Откуда этот тип всегда знал, где я, и прочие странности никому уже не интересны. А будешь упорствовать, еще и за сумасшедшего примут…

В общем, понял я, ни от медицины, ни от полиции мне помощи не дождаться. Кроме как на свои силы, надеяться больше не на что. Когда я окончательно это осознал, шел уже двадцатый день моей телефонно-рвотной эпопеи. И хотя я всегда считал себя человеком довольно крепким — признаюсь, к этому времени и нервы мои, и здоровье стали сдавать…

— Ну, а с той женщиной, любовью твоего друга, все по-прежнему шло нормально?

— С ней-то? О, да! Друг как раз в командировку на Филиппины укатил. Аж на две недели… Помню, мы с ней сла-авно тогда порезвились!..

— Ну, а пока вы… резвились, телефон ни разу не звонил?

— Да, вроде, нет… Можно, конечно, лишний раз в дневнике посмотреть. Но вряд ли. Я же говорю, этот тип звонил, только когда я был совсем один! И рвало меня тоже когда я один. Я ведь тогда и начал задумываться: а как получается, что столько времени в жизни я — совершенно один? Ведь если посчитать, в среднем двадцать четыре часа в сутки я провожу в одиночестве! Жизнь у меня холостяцкая. Работаю дома — с сослуживцами встречаться незачем, а с клиентами все вопросы решаю по телефону… Женщины, с которыми сплю, — вечно чьи-нибудь женщины. Еду мне никто не готовит; выбегу поесть куда-нибудь — и тут же обратно домой… Даже спорт выбрал себе — одиночные заплывы на дальние дистанции! Единственное хобби — пластинки доисторические с музыкой, о которой сегодня никто и не вспоминает. По работе одиночество мне необходимо, чтобы сосредоточиться; новых знакомств поэтому и не завожу, а друзья юности, если какие и остались, в этом возрасте уже все по горло в своих заботах: раз в полгода встретишь случайно на улице — считай, повезло… Да что я рассказываю — вам, небось, и самому такая жизнь хорошо знакома, не так ли?

— Н-ну, в каком-то смысле… — согласился я.

Он добавил себе еще виски, пальцем разболтал в стакане лед и отпил глоток.

— В общем, я тогда очень крепко задумался. Что же делать и как жить дальше. Что, возможно, я теперь до конца своих дней обречен блевать каждый день в одиночестве да звонки от идиота выслушивать…

— Ну, завел бы себе женщину постоянную, чтобы рядом все время была!

— И об этом я тоже думал. Все-таки уже двадцать семь за плечами — можно и остепениться, и семью завести… Только не могу я так! Сдаться так просто? Да я бы потом всю жизнь себя изводил! Не тот характер, чтобы из-за паршивой рвоты да звонков от придурка привычки свои ломать и жизнь вверх дном переворачивать!.. В общем, собрал я все силы — физические, душевные, какие еще оставались, — и решил противостоять этой гадости до конца…

— Хм-м-м! — протянул я.

— Ну, а вы — как бы ВЫ поступили, господин Мураками?

— Ну, как… Не знаю. Даже примерно не представляю, ей-богу! — ответил я. И в самом деле, я даже примерно не представлял.

— В общем, как я и сказал, с той ночи в отеле и рвота, и звонки продолжались. И еще я начал страшно худеть. Вот погодите, сейчас даже точно скажу… Четвертого июня я весил шестьдесят четыре килограмма. Двадцать первого — шестьдесят один, а десятого июля — пятьдесят восемь… Пятьдесят восемь кило! Это при моем-то росте? Одежда на мне уже болталась, как на вешалке. Штаны на ходу поддерживал, чтобы не потерять…

— Погоди. А ты не пытался тот в голос в трубке на магнитофон записать?

— И тем самым показать ему, что я испугался? Что я паникую и ночами не сплю, думая, как от него избавиться? Ну, нет! Я так решил: посмотрим, кто первый сломается! Или я сдохну — или ему надоест… И со рвотой так же: просто начал считать, будто у меня теперь идеальная, совершенно восхитительная диета. А что? До крайности организм не истощается: живу себе и работаю так же, как и всегда… Даже пить снова начал. Утром пива баночку, вечером — виски, сколько душе угодно. А какая разница? Выпьешь — блюешь, не выпьешь — тоже блюешь. Так лучше уж пить, все душе легче… В общем, снял я приличную сумму в банке, пошел и купил отличный костюм по новой фигуре да две пары брюк. Там же, в магазине, глянул в зеркало, смотрю — а худоба-то мне даже к лицу! Понимаете? Выходило, что ничего особо ужасного в моей рвоте нет! От каких-нибудь геморроя или кариеса люди мучаются гораздо сильнее; а что касается щекотливости темы — так тот же понос обсуждать, согласитесь, куда неудобнее… Пищу организм раз в день, но усваивал, и кроме потенциальной возможности раком заболеть, не о чем беспокоиться до самой старости… Да в Америке таблетки рвотные прописывают желающим похудеть!..

— Ну-ну, и что было дальше? — спросил я. — Четырнадцатого июля и рвота, и звонки прекратились, так?

— Минутку, сейчас уточним… Ага! В последний раз я блевал четырнадцатого июля в девять тридцать утра жареным хлебцем, салатом из помидоров и молоком. А последний анонимный звонок раздался в десять двадцать пять вечера того же числа. В это время я пил совершенно роскошный бренди — «Сигрэм» особой выдержки, клиенты презентовали — и слушал "Концерт у Моря" Эррола Гарнера… Вот видите, господин Мураками, как все-таки здорово, когда есть дневник!

— М-да, удобная штука! — поддакнул я. — И что, после этого вообще все прошло?

— В том-то и дело — как рукой сняло! Как в том фильме, «Птицы» Хичкока, помните? — наутро дверь в дом распахивается, а внутри никого, будто и не было всех этих кошмаров… Ни рвота, ни звонки меня больше не донимали. Очень скоро я поправился до своих шестидесяти трех кило, а новые костюм и брюки перекочевали навечно в шкаф. Как сувениры на память о пережитом…

— А этот тип в трубке так ничего нового и не сказал? — спросил я.

Он чуть заметно покачал головой. Но тут же задумался.

— Хотя, впрочем… В последний раз было чуть-чуть по-другому… Вначале он произнес мое имя. Это как всегда. А потом и говорит: "Вы поняли кто, я такой?"… Сказал — и молчит. Я тоже не отвечаю, сижу и жду. Так мы молчали с ним секунд пятнадцать. Ну, а потом он трубку повесил: щелк! — и длинный гудок пошел…

— Что, прямо так и сказал? "Вы поняли, кто я такой"?

— Именно так, слово в слово. Очень внятно и вежливо. Совершенно незнакомый человек. По крайней мере, за последние пять лет я никого с таким голосом не встречал, это факт. Друзья юности? Представить себе не могу, чтобы кто-то из них мог молчать столько времени, а потом объявиться и мстить непонятно за что. Никому в жизни я, насколько помню, ничего дурного не сделал. Приличный человек, среди коллег и знакомых врагов себе не нажил и дурной славой не пользуюсь. Да и куда уж там, невелика птица… Конечно, по женской части есть свои слабости, что говорить. Это я признаю. Все-таки двадцать семь лет на свете прожил, и ангелочка из себя строить не собираюсь… Но всех, кого я мог бы этим задеть, я знаю как облупленных! По одному голосу сразу бы понял, кто это…

— И все-таки приличный человек не устраивает в постели конвейер из женщин своих друзей! — заметил я.

— Другими словами, — оживился он, — вы, господин Мураками, полагаете, что где-то глубоко в моем сознании — так глубоко, что я и сам не заметил, — поселился некий комплекс ужасной вины, который, не найдя другого выхода, проявлялся в виде рвоты с галлюцинациями? Вы об этом говорите?

— Это не я говорю. Это ты говоришь, — поправил я.

— Хм-м-м!.. — протянул он, отхлебнул виски и уставился в потолок.

— А может, все гораздо проще. Муж или любовник очередной твоей девчонки нанял частного детектива, выследил вас и, чтобы проучить тебя или припугнуть, заставлял сыщика каждый день звонить тебе по телефону. А рвота — обычное недомогание, случайно совпавшее с этим по времени, вот и все…

— А что? Обе версии звучат убедительно! — оживился он снова. — Вот что значит мозги писателя!.. Правда, во втором варианте зависает одна деталь. Спать-то я с той девчонкой все-таки продолжал! Почему же тогда телефон перестал звонить? Неувязка получается.

— А может, ему действительно надоело! Или, скажем, деньги кончились, чтобы дальше сыщика держать… Да что угодно! Все равно это только версии. Нравится ковыряться в версиях — могу насочинять их тебе хоть сто, хоть двести! Главное — какую из них ты выберешь, чтобы с нею дальше жить. Ну и, конечно, чему ты захочешь у всей этой истории научиться…

— Научиться? — переспросил он удивленно. Затем прижал полупустой стакан к щеке и застыл, размышляя. — Чему же здесь, по-вашему, можно научиться?

— Господи! Да тому, что делать, если все опять повторится! А ну, как в следующий раз одним месяцем не обойдется? Ведь ты не знаешь, почему оно началось, почему закончилось, так? Откуда ж тебе знать, что оно не начнется снова?

— Да ну вас, скажете тоже! — хихикнул он. И тут же помрачнел. — Хм, странно, однако! Пока вы не сказали, мне и в голову не приходило… Ну, что ТАКОЕ может вообще повториться… Вы думаете, оно еще раз случится, да?

— Да откуда я знаю? — пожал я плечами.

Какое-то время он молча потягивал виски, то и дело встряхивая стакан, чтобы скорее растаял лед. Когда же стакан опустел, он со стуком поставил его на стол, достал из пачки салфетку и шумно высморкался в нее несколько раз подряд.

— А что, если… — проговорил он наконец. — Случиться-то оно еще случится, только уже не со мной, а с кем-то другим, а? Вот, хотя бы и с вами, господин Мураками?.. Почему бы и нет? Наверняка ведь и вы, пусть даже известный писатель, — тоже не ангел с крылышками?

Мы до сих пор иногда встречаемся с ним, обмениваемся пластинками — стареньким, «доавангардным» джазом, — пьем виски, болтаем о чем попало. Не так, чтобы очень часто — два или три раза в год. Сам я дневника не веду, и сколько раз мы встречались — сейчас уже не припомню. Знаю одно: после того разговора, слава Богу, ни его, ни меня приступы рвоты и анонимные звонки пока еще не беспокоили.

Авария на Нью-Йоркской шахте

Что же спасатели? Неужели

Бросили нас, ушли.

Разуверились, не сумели

К нам пробиться сквозь толщу земли?

Из песни "Авария на Нью-йоркской шахте" Группа "Би джиз".

Всякий раз как надвигается тайфун и вот-вот хлынет дождь, он направляет стопы в зоопарк. Чудной привычке он подвержен уже лет десять. Человек этот — мой друг. Когда весь честной люд перед ненастьем закрывает ставни и проверяет, на месте ли транзисторы и карманные фонарики, он заворачивается в плащ-накидку, которая досталась ему из запасов американского обмундирования времен вьетнамской войны, рассовывает по карманам банки с пивом и выходит из дому.

Если не повезет, ворота зоопарка окажутся запертыми.

"Зоопарк закрыт по случаю непогоды".

В этом, пожалуй, есть резон. Ну кто, в самом деле, явится в такую скверную погоду, да еще под вечер, чтобы поглазеть на зебру или жирафа?

Он принимает это как должное, присаживается на каменную белочку — их изваяния рядком стоят перед воротами, выпивает тепловатое пиво и возвращается домой.

Если повезет, ворота открыты,

Заплатив за билет, он входит внутрь, не без труда раскуривает размокшую сигарету и прилежно, одну за другой, обходит клетки с животными.

Животные ведут себя по-разному: то боязливо наблюдают за дождем из домиков, то, когда ветер крепчает, начинают возбужденно метаться но клетке, если же резко меняется атмосферное давление — впадают в панику или приходят в ярость.

Обычно он устраивается перед клеткой бенгальского тигра — этот больше других негодует на стихию и выпивает здесь баночку пива. Потом еще пару банок в обезьяннике, где помещается горилла. К тайфуну она безразлична, но с неизменным сочувствием наблюдает за странной фигурой — не то человека, не то водяного, — сидящей на цементном полу с банкой пива.

Он говорит: "Чувствуешь себя так, будто оказался с ней один на один в сломанном лифте".

Впрочем, если не брать во внимание эти его вечерние прогулки в непогоду, то он в высшей степени серьезный человек.

Служит в одной иностранной торговой фирме, не слишком известной, но с хорошей репутацией; живет холостяком в чистенькой квартирке; каждые полгода меняет подружек. С какой стати он это делает, мне совершенно непонятно. Все они похожи одна на другую, как если бы возникли путем клеточного деления.

Многие почему-то забрали себе в голову, что он заурядный, недалекий тип, однако его самого это, кажется, ничуть не тревожит. У него имеется автомобиль, подержанный, но в хорошем состоянии, полное собрание сочинений Бальзака и костюм для похорон — черный пиджак, черный галстук и черные штиблеты.

Когда кто-нибудь из моих близких покидает этот мир, я звоню ему, чтобы попросить взаймы пиджак, галстук и туфли. Пиджак и туфли мне нa размер велики, но тут уж не до роскоши.

— Виноват, — говорю я, — опять похороны.

— Пожалуйста, пожалуйста, — неизменно отвечает он.

На такси до него ехать минут пятнадцать.

Когда я приезжаю, на столе уже разложены аккуратно отутюженные пиджак и галстук, башмаки начищены до блеска, а в холодильнике остывает полдюжины импортного пива. Такой вот субъект. — Я тут как-то в зоопарке видел кошку, говорит он, откупоривая пиво.

— Да, пару недель назад был в командировке на Хоккайдо, заглянул я в тамошний зоопарк, вижу небольшая такая клетка, на ней написано «Кошка», и внутри действительно спит кошка. — И что за кошка?

— Самая обыкновенная. Рыжая в полоску, с коротким хвостом, страшно толстая. Развалилась и дрыхнет.

— Выходит, кошки на Хоккайдо в диковинку? — говорю. — Да брось ты!

— А вообще-то почему бы и не держать кошку в зоопарке? — рискнул я порассуждать. Что, кошка — не животное?

Как-то не принято. В конце концов, что кошка, что собака- обыкновеннейшие твари. Специально платить, чтобы на них посмотреть? Toго не стоит, сказал он. Все равно что на людей. В самом деле, согласился я.

Когда мы выпили все припасенное пиво, он тщательно сложил галстук, пиджак в виниловом чехле и коробку с туфлями в большой бумажный мешок. Будто на пикник меня собирал.

— Твой вечный должник, — сказал я.

— Не бери в голову…

Пиджак был сшит три года назад, но вряд ли он хоть раз надевал его.

— Не умирает никто, пояснил он. — Странное дело, с тех пор как я обзавелся этим пиджаком, все до единого живы-здоровы.

— Это уж как водится.

— Вот именно, — сказал он.

* * *

У меня же в тот год случилось кошмарное количество похорон. Друзья, нынешние и бывшие, уходили один за другим. Картина была плачевная, прямо кукурузное поле, иссохшее под палящим солнцем, Было мне тогда двадцать восемь.

Все вокруг были в общем-то сверстниками. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Не те, вроде, годы, когда положено умирать.

Считается, что в двадцать один погибают поэты; революционеры и рок-музыканты — в двадцать четыре. Я был почти уверен: стоит только проскочить этот рубеж и можно дальше какое-то время жить безбедно.

А уж если ты миновал и "смертельный поворот" — тот возраст, который по народному поверью считается опасным,[1] — значит выбрался-таки из сырого с тусклым освещением тоннеля. Лети прямо к цели (даже если не больно-то хочется) по широкому шестирядному шоссе!

Все мы теперь ходили подстриженными, неукоснительно брились по утрам. Не были ни поэтами, ни революционерами, ни рок-музыкантами. Бросили в пьяном виде дрыхнуть в телефонных будках, перестали целыми пакетами лопать вишни в метро по вечерам, врубать на рассвете на полную мощность пластинки с записью группы «Doors»… Завязали мы со всем этим.

Поддавшись уговорам знакомого агента, застраховали жизнь, выпивали только чинно-благородно — в гостиничных барах, хранили счета от зубного врача, чтобы потом получить, как положено, льготу по страховке.

И как-никак мне уже стукнуло двадцать восемь…

Несусветное побоище началось неожиданно. Как гром среди ясного неба.

Живешь, не ведая беды, под ласковым солнцем. Переодеваешься, например, весь поглощен этим немудреным делом. Размер, будь он неладен, не тот, приходится закатывать рукава рубашки, натягиваешь штанину на правую ногу, а левой пытаешься попасть в несуществующую брючину… э-э, что там за грохот?

А это зловеще грянул выстрел. И началось…

Откуда-то сверху, с какого-то таинственного холма, кто-то неведомый навел на нас воображаемый пулемет- и ну поливать незримыми пулями!

Как ни крути, смерть — это смерть, и ничего другого. Так же, как заяц, например, — это заяц, неважно, откуда он выскочил — из шляпы или из хлебного поля. Или, скажем, жаркий очаг — это жаркий очаг, а черный дым из трубы не что иное, как черный дым.

* * *

Первым шагнул через мрачную бездну между бытием и небытием (или небытием и бытием) мой университетский товарищ. Он был учителем английского, три года как женился. Накануне Нового года жена уехала рожать в отчий дом на Сикоку.

В одно прекрасное январское воскресенье он купил на распродаже в универмаге немецкую бритву — ею, пожалуй, можно было бы отрезать уши слону — и два тюбика крема для бритья. Дома, пока грелась вода для ванны, достал из холодильника лед и опорожнил бутылку шотландского виски. Потом, сидя в ванне, вскрыл себе вены.

Через два дня тело обнаружила мать. Приехала полиция, место происшествия фотографировали и так и эдак. Если бы еще расставить там горшки с цветами, снимки вышли бы жизнерадостными, как реклама томатного сока.

"Самоубийство" — гласила официальная полицейская версия. Квартира оказалась запертой изнутри, ключ висел тут же. Главное же — бритву в тот день приобрел сам покойный.

Никто, однако, не мог уразуметь, зачем ему понадобился этот дурацкий крем. Да еще два тюбика! Наверное, не успел свыкнуться с мыслью, что жить осталось всего несколько часов. Или устрашился, что продавец в универмаге заподозрит, что он собирается свести счеты с жизнью?

Ни предсмертного письма, ни какой-нибудь записки — ничего не было. На кухонном столе стоял стакан, пустая бутылка, глубокая чашка из-подо льда и два тюбика крема для бритья.

Пока грелась вода, он пил рюмку за рюмкой шотландское виски со льдом и, наверное, не отрывал глаз от этих тюбиков.

"Бриться мне больше ни к чему".

Тосклива, как зимний дождь, смерть молодого человека двадцати восьми лет.

* * *

В следующие двенадцать месяцев к нему добавились еще четверо.

Один в марте стал жертвой аварии на нефтяных промыслах где-то в Саудовской Аравии, а может — в Кувейте. Двое других погибли в июне. Сердечный приступ и транспортная катастрофа. С июля по ноябрь длилось затишье, а в середине декабря опять… И тоже из разряда "дорожно-транспорчных происшествий".

Кроме самого первого, того, что ушел из жизни по своей воле, ни один человек в предсмертный миг не успел осознать, что происходит. Так бывает, когда привычно тащишься вверх по лестнице, а под ногой вдруг рушится ступенька.

"Постели мне, пожалуйста, — произнес тот, что скончался от разрыва сердца. — Какой-то шум в затылке".

Укрылся одеялом, уснул и не проснулся.

Девушке, погибшей в декабре, самой молодой из всех, единственной женщине, было двадцать четыре.

Вечер накануне Рождества был холодным и дождливым. Ее насмерть задавил грузовик какой-то фирмы, производящей пиво. Смерть настигла ее в роковом — и таком прозаическом! — месте… Это был тесный промежуток между фонарным столбом и злосчастным грузовиком.

* * *

Вскоре после похорон я упаковал пиджак, только что взятый из химчистки, и, как положено, с бутылкой виски отправился к его владельцу.

— Спасибо, выручил.

Он улыбнулся.

— Ничего, мне ведь он не понадобился.

В холодильнике остывало пиво, уютная софа освещалась слабыми лучами солнца. На столе рядом с традиционным рождественским украшением цветком эуфорбии — красовалась свежевымытая пепельница.

Он принял от меня виниловый пакет с пиджаком и уложил его в шкаф, так, будто устраивал медведя па зимнюю спячку.

— Надеюсь, пиджак не очень пропах похоронами, сказал я.

— Да ладно, для того он и предназначен. Меня больше тревожит персона, которая надевала этот пиджак.

Я хмыкнул.

Он уселся напротив, вытянул перед собой ноги и положил их на софу. Разлил пиво в стаканы.

— Вот ты, действительно, с ног до головы весь в похоронах. Скольких же ты похоронил?

— Пятерых. — Я разогнул все пять пальцев левой руки. — Но теперь все, конец.

— Думаешь?

— Мне так кажется, ответил я. Хватит. Вполне достаточно народу поумирало.

— Какое-то заклятие пирамид. "Таково расположение звезд на небе, и тень от луны закрыла солнце…"

— Вот-вот.

Покончив с пивом, мы взялись за виски. Зимнее солнце, описав плавную дугу, заглянуло в комнату. Он сказал:

— Ты выглядишь мрачным. — Вот как…

— Наверное, мысли спать не дают. Я засмеялся и посмотрел в потолок.

— А я с этими ночными думами покончил, — сказал он. И как же это?

— Когда на меня находит, хватаюсь за уборку. Включаю пылесос, протираю окна, перемываю стаканы, двигаю мебель, глажу рубашки все подряд, подушки диванные выбиваю… А потом перед сном часиков в одиннадцать выпью немного и спать. И все. Утром, когда натягиваю носки, считай, все забыто. Начисто. Часа в три ночи чего только не взбредет на ум. То одно, то другое…

— Точно.

— В такое время даже звери и те "думу думают", — сказал он, что-то вспомнив. — Слушай, а тебе никогда не случалось бывать ночью в зоопарке?

— Нет, — ответил я растерянно, — нет, конечно.

— Я был разок. Вообще-то нельзя, но я упросил одного знакомого.

— Понятно.

— Необыкновенное, я тебе скажу, переживание. Нечто неописуемое. Знаешь, кажется, будто земля лопается беззвучно и что-то выползает… И это что-то, оно вылезло из самых земных глубин, а потом, невидимое, затеяло шабаш. Этакая глыбища морозного воздуха. Глазом ее не видно… А звери чувствуют. И я чувствую, что они чувствуют. Слушай, ведь почва, по которой мы ходим, она же соединяется с самой сердцевиной земли… А в этой сердцевине как бы спрессовано время… Огромная масса времени… Я чушь мелю, да?

— Нет, — сказал я.

— Второй раз я бы гуда не пошел… Какие прогулки в зоопарк среди ночи?..

Что, в бурю интереснее?

— Пожалуй, — усмехнулся он. — Тайфун — то, что надо.

Зазвонил телефон.

Конечно же, звонила одна из тех его подружек, что возникли клеточным способом, но разговор, против ожидания, оказался не по-"клеточному" долгий.

От нечего делать я включил телевизор. Цветной телик с экраном 27 дюймов по диагонали. Легонько нажимая на кнопки ручного управления, я переключал каналы, убавив звук. Из-за того, что там было целых шесть громкоговорителей, комната стала напоминать старомодный кинотеатр, где крутят новости и мультики. Я дважды прошелся сверху донизу по клавишам и остановился на программе новостей. Вспыхивали пограничные конфликты, горели дома, поднимался и падал курс валюты. Вводились ограничения на импорт автомобилей, проходил съезд любителей плавания в холодной воде. Целая семья разом совершила самоубийство. Происшествия и события каким-то образом были связаны между собой, точно фотоснимки в школьном выпускном альбоме, я это чувствовал.

— Что-нибудь интересное? — спросил он, вернувшись на свое место.

— Да как сказать. — ответил я. — Просто давненько не смотрел телевизор.

Он подумал немного:

— У телевизора есть, по меньшей мере, одно достоинство. Его можно выключить, когда захочется,

— Можно и вообще не включать.

— Не говори, — засмеялся он с довольным видом. — Но я человек доверчивый, включаю, все надеюсь на лучшее… — Оно и видно.

— Не возражаешь? — И он нажал клавишу. Изображение мгновенно исчезло. Комната погрузилась в тишину. За окном в доме напротив зажегся свет.

Минут пять мы пили молча, исчерпав тему для разговора. Опять зазвонил телефон, но на сей раз он сделал вид, что не слышит. Телефон умолк, и он, точно вспомнив что-то, снова включил телевизор. Изображение вернулось. Комментатор программы новостей продолжал талдычить про изменение цен на нефть, водя указкой по диаграмме.

— Надо же, он и не заметил, что мы выключили его на целых пять минут…

— Точно… — сказал я.

— А почему? — Думать было неохота, и я покачал головой. — Выключаешь телевизор, и в этот момент кто-то перестает существовать. Кто — мы или этот тип?

— Можно и по-другому рассуждать, — сказал я.

— Разумеется, есть куча возможностей рассуждать по-всякому. В Индии, например, благодать, пальмы тебе кокосовые растут, а вот в Венесуэле — кошмар, там, видишь, политических преступников сбрасывают с вертолетов…

— Да…

— Что говорить о других… Бывает в жизни и так: о похоронах речи нет и мертвечиной от него не пахнет, а человек-то уже неживой. Я молча кивнул. Потрогал пальцем зеленые листья эуфорбии.

— Если честно, то у меня есть шампанское, — сказал он с серьезным видом. — Из Франции, отличная штука. Выпьем?

— Может, лучше оставить для какой-нибудь барышни? Он разлил охлажденное шампанское в чистые стаканы и поставил их на стол.

— Неизвестно, — сказал он, — зачем, собственно, его пьют? Просто бывают такие моменты, когда торжественно откупоривают шампанское.

— В самом деле.

Мы, значит, "торжественно откупорили шампанское". И принялись болтать о парижском зоопарке и его обитателях.

* * *

В конце года я попал на вечеринку. Каждый год в районе Роппонги снимали целиком ресторанчик и устраивали проводы Старого года. Там было неплохое фортепианное трио, вкусно кормили, подавали отличное вино. Знакомых почти не было, и я счел за благо отсиживаться в углу. Премилое было сборище, я благодушествовал.

Но, конечно, не обошлось без знакомств. И пошло-поехало: ax, ox, рад познакомиться, да что вы говорите, в самом деле, действительно, надо же! С любезной улыбкой я выжидал момент, когда можно было бы взять еще порцию виски и ретироваться в свой угол, чтобы продолжить глубокие размышления о судьбах государств и столиц южноамериканского континента.

Однако женщина, с которой меня познакомили, последовала за мной до моего места с двумя стаканами виски с содовой.

— Я попросила, чтобы нас познакомили, — сказала она. Она не была красавицей из тех, что глаз не оторвешь, но, как говорится, ужасно мила. Дорогое платье из голубого шелка сидело на ней великолепно. Наверное, ей было где-то года тридцать два. Впрочем, она вполне могла бы выглядеть моложе, если бы захотела, но, видно, не было в этом нужды. На пальцах у нее я заметил целых три кольца. На губах блуждала усмешка, легкая, как летние сумерки.

Я не речист и предпочел так же, как она, молча улыбаться.

— Вы страшно похожи на одного моего знакомого.

— О! — поразился я. Банальная фраза, которая была в ходу в мои студенческие годы, в пору ухажерства. Женщина же явно не принадлежала к тем, кто пользуется избитыми трюками.

— Вы похожи на него невероятно — и лицом, и фигурой, и манерой говорить… Всем обликом. Я наблюдаю за вами с тех пор, как вы появились.

— Хотелось бы взглянуть на того, с кем у меня такое сходство, — сказал я. И эта реплика всплыла откуда-то из прошлого.

— Правда?

— Да, хотя мне и страшновато.

Ее улыбка на мгновение ушла вглубь, но тут же вернулась.

— Это невозможно, — сказала она. — Уже пять лет, как он умер. Как раз в вашем возрасте. Это я его убила.

Фортепианное трио закончило очередное выступление на эстраде, вокруг рассыпались аплодисменты.

К нам подошла девица, исполнявшая на вечере роль хостессы — хозяйки.

— Вы, я вижу, увлечены беседой? — Да, — сказал я.

— Конечно, — дружелюбно подтвердила моя собеседница. Хостесса спросила:

— Хотите сделать заявку? Они могут исполнить вес. что захотите. — Нет-нет, все отлично, мне нравится, что они играют… А вам? — Мне тоже.

Хостесса с улыбкой перешла к следующему столику — Любите музыку? — спросила женщина

— Если мир вокруг хорош и музыка хороша, то да.

— В хорошем мире не может быть хорошей музыки, — сказала она. — В хорошем мире воздух ведь не вибрирует.

— Вот именно.

— Помните фильм с Уорреном Бити, где он играет на фортепиано в ночном клубе?

— Нет, не видел.

— Одну из посетительниц клуба, бедную, несчастную женщину, играет Элизабет Тейлор, и Уоррен Бити предлагает ей заказать какую-нибудь мелодию.

— И что же, — спросил я, — заказала она что-нибудь?

— Не помню… Фильм-то старый. Она отпила виски, и кольца на ее пальцах засверкали. — Неприятное слово «заявка». Чувствуешь себя каким-то ущербным. Как будто берешь книгу в библиотеке. Не успеет эта музыка начаться, как хочется, чтобы она поскорее кончилась.

Она сунула в рот сигарету, я зажег спичку.

— Да, — сказала она, — мы ведь говорили о том, кто был похож на вас.

— Каким образом вы его убили?

— Запихнула в пчелиный улей.

— Шутите, надеюсь…

— Шучу, — согласилась она.

Вместо того чтобы вздохнуть, я глотнул виски.

— По закону я, вообще-то, не убийца. — сказала она, — И по совести тоже.

— Ни по закону, ни по совести вы не убийца. — Мне не хотелось развивать эту тему, и я подытожил суть дела. Но вы убили человека.

— Да, — охотно подтвердила она. — И он был очень похож на вас. Музыкант заиграли что-то знакомое. Какую-то старую вещь, но я не мог вспомнить название.

— Дело не заняло и пяти секунд. — сказала она, — я имею в виду убийство.

Некоторое время мы молчали. Она, видно, любила помолчать.

— Вы никогда не думали о том, что же такое свобода? — спросила она.

— Иногда, — ответил я, — а почему вас это интересует? Вы смогли бы нарисовать маргаритку?

— Пожалуй… Совсем как тест на интеллектуальные возможности.

— В этом роде, — засмеялась она.

— Ну и что, я выдержал?

— Да, — засмеялась она.

— Спасибо, — сказал я. Зазвучал "Прощальный вальс".

— Одиннадцать часов пятьдесят пять минут, — сказала она, мельком взглянув на золотые часики-кулон, висевшие у нее на груди.

— Обожаю эту мелодию, — сказала она. — А вы?

— По-моему, "Мой дом на перевале" лучше. Там тебе и серна, и дикий бык.

Она ласково улыбнулась.

— Приятно было поболтать. До свидания.

— До свидания, — сказал я.

* * *

Чтобы экономить воздух, фонарь задули, и все вокруг погрузилось в кромешную тьму. Никто не издавал ни звука. Только слышно было, как с потолка мерно, каждые пять секунд, надает капля воды.

— Старайтесь не дышать… Воздуху осталось мало… — Это сказал пожилой проходчик. Голос был тихий, но все равно камни на потолке едва слышно скрипнули.

Сгрудившись во мраке, шахтеры напряженно вслушивались. Ждали одного-единственного звука. Звона кирки. Звука жизни. Сколько времени уже длилось ожидание… Мрак постепенно растворил реальность. Все, что было, происходило в далеком прошлом, в каком-то другом мире. Или — все еще будет? В далеком будущем и в ином мире?

— Старайтесь не дышать, воздуху осталось мало… Конечно, снаружи к ним пробивались. Как это бывает в кино.


Перевод с японского: Л. Громковская

Повторный налёт на булочную

1985

Перевод с японского: Андрей Замилов


Я до сих пор не уверен, стоило ли рассказывать жене про налёт на булочную. Хотя… пожалуй, это не тот случай, когда можно строить догадки — «стоило» или «нет»? Ведь бывает же так, что неправильный выбор даёт правильный результат и совсем наоборот. Чтобы избегать этой, скажем так, непоследовательности, нужно занимать позицию, при которой мы на самом деле ничего бы не выбирали. Я по большей части так и живу. Что свершилось, то уже свершилось. Чего ещё не было, того не было.

При таком подходе к жизни и происходят случаи подобные этому, когда я, сам не зная зачем, рассказал жене о налёте на булочную.

Что сказано — то сказано. Что затем случилось — уже случилось. Если эта история и покажется кому-то странной, причину нужно искать в самой ситуации вокруг неё. Но как бы я ни размышлял, ничего не изменится. Ведь, это не более чем мои мысли.

Я рассказал жене историю о налёте при стечении неких обстоятельств. Совсем не значит, что я заранее решил поведать ей об этом, или начал невзначай: "Кстати…". Я совершенно не помнил, что когда-то на булочную нападал, пока не проронил при жене фразу "налёт на булочную".

Тот налёт вспомнился случайно — во время нестерпимого голода. Мы с женою легко поужинали в шесть, а уже в полдесятого нырнули в постель и уснули, но почему-то одновременно пробудились посреди ночи. Часы показывали около двух. Тут же на нас обрушилось, как ураган из сказки "Волшебник страны Оз", жуткое чувство голода. То было сокрушающее и, можно сказать, нерезонное чувство.

При этом в холодильнике не оказалось ничего, достойного именоваться продуктами: французский салатный соус, шесть банок пива, две ссохшиеся луковицы, сливочное масло и средство для удаления запаха. Мы две недели как поженились и ещё толком не разобрались во взаимных вкусах. Признаться, в то время нам ещё много в чём предстояло разбираться.

Я работал в адвокатской конторе, жена — в школе дизайна. Мне было двадцать восемь или девять (почему-то постоянно забываю свой возраст в год женитьбы), она — на два года и восемь месяцев младше. Наша полная забот жизнь кипела в сумятице замкнутого пространства, и руки попросту не доходили до закупки продуктов про запас.

Мы встали с постели, перешли на кухню и уселись за стол друг против друга, — мы были слишком голодны, чтобы заново уснуть. В таком состоянии не то, чтобы передвигаться, лежать на боку — и то было невыносимо. Мы понятия не имели, откуда взялось это резкое чувство голода.

Я и жена несколько раз проверили холодильник — наш единственный лучик надежды. Но сколько бы мы ни хлопали его дверцами, внутри ничего не прибавлялось.

Пиво…лук…масло…соус…средство от запаха. Возникла мысль поджарить лук на масле, но эти две несчастные ссохшиеся головки вряд ли в должной мере заморят червяка. Лук хорошо есть с чем-нибудь, сам по себе он не средство от голода.

— Что, если поджарить эту штуку от запаха в соусе? — предложил я в шутку, но, разумеется, был сражён мёртвым молчанием. — Давай, что ли, поедем поищем ночной ресторан? На центральной дороге что-нибудь найдётся!

Но жена отклонила моё предложение, — она не хотела выходить из дому ради того, чтобы поесть.

— Тебе не кажется странным выходить на улицу после двенадцати ночи в поисках еды?

В этом плане она неисправимо старомодна.

— В общем-то, да, — выдавил я, тяжело вздохнув.

Может, это обычное дело сразу после женитьбы, но я воспринимал такие вот её реплики совсем как откровения. И тут я понял: охвативший нас голод — особенный, совсем не тот, что можно утолить в ночном ресторане на центральной дороге.

Что такое особенный голод?

Могу прямо сейчас обрисовать его в одной сцене.

1) Я сижу в маленькой лодке и плыву по тихому морю. 2) Смотрю вниз и вижу в глубине вершину подводного вулкана. 3) Расстояние между поверхностью воды и вершиной вулкана кажется небольшим, но утверждать это не берусь. 4) Почему? Вода слишком прозрачна и обманывает глазомер.

— Не поеду я ни в какой ночной ресторан.

— Ну, ладно, — прежде чем согласиться, в моей голове на две-три секунды возник такой вот образ. Я, конечно, не Зигмунд Фрейд и поэтому не мог найти ему объяснение. Я лишь интуитивно понял: этот образ — из разряда откровений.

Ничего не поделаешь. Мы принялись за пиво, — это, всё-таки, лучше, чем жевать лук. Жена не особенно любит пиво — из шести банок я взял себе четыре, оставив ей две. Пока я пил, она тщательно, совсем как белка в ноябре, обыскивала кухонные полки. На дне одного из пакетов нашлись четыре песочных печенья, — остатки от приготовления торта-мороженого. Печенье отсырело, потеряло форму, но мы разделили его пополам и съели, тщательно пережёвывая.

Однако и пиво, и печенье лишь стремительно пронеслись, подобно невзрачному пейзажу за окном самолёта, не оставив и следа в наших бездонно пустых желудках, похожих по форме на Синайский полуостров.

Мы читали надписи на пивных банках, то и дело поглядывая на часы, косились на дверцы холодильника, листали страницы вечерней газеты, собирали со стола краем открытки крошки печенья, однако время казалось мрачным и тупым, как свинцовое грузило в рыбьем брюхе.

— Я впервые в жизни так проголодалась, — заметила жена. — Интересно, это как-нибудь связано с замужеством?

— Не знаю, может, связано, а может, и нет.

Пока жена шарила по холодильнику в поисках новых «фрагментов» еды, я высунулся из лодки и посмотрел вниз на вершину подводного вулкана. Прозрачность окружавшей лодку морской воды ввергала меня в состояние жуткой неопределённости, — такое состояние, будто где-то глубоко под ложечкой открылась широкая пещера. Без входа и выхода, — чистой воды пещера. Это странное чувство пустоты в теле — ощущение реально существующего отсутствия — показалось мне похожим на оцепенение от страха, когда взбираешься на высокий шпиль. Такое вот сходство голода и боязни высоты стало для меня новым открытием.

Именно в тот момент я подумал, что когда-то такое со мной уже происходило. Тогда я тоже был голоден и… Что же это было?

— Налёт на булочную!.. — воскликнул я.

— Какой налёт?

Вот так начались мои воспоминания об этой истории.


— Да, когда-то давно случилось напасть на булочную, — пояснил я жене, — небольшую и совсем неизвестную, не то, чтобы очень хорошую, но и плохой тоже не назовёшь. Так, простая булочная обычного городка. Она находилась в центре торговой улицы, хозяин сам по утрам пёк хлеб, и когда всё распродавалось, закрывал магазин, — такая она была маленькая.

— Почему ты выбрал именно эту булочную? — спросила жена.

— Просто грабить большой магазин не было необходимости. Нам хотелось только хлеба, чтобы утолить голод, — мы не собирались воровать деньги. Ведь мы были налётчиками, а не ворами.

— Мы? Кто это — "мы"?

— Был у меня в ту пору один дружок. Сколько уже — лет десять прошло?! Тоже из бедной семьи. Нам не то, что на зубной порошок — на еду, и то всегда не хватало! Вот и приходилось ради еды совершать с ним на пару разные плохие поступки. Булочная — из их числа.

— Толком не пойму, — сказала она, пристально глядя мне в лицо. Её глаза будто искали потускневшую звезду на светлеющем утреннем небосклоне. — Зачем вы этим занимались? Почему не работали? Могли подрабатывать, — на хлеб уж точно бы хватило! Это в любом случае проще, чем грабить булочные.

— Да не хотели мы работать, и всё тут.

— Но сейчас ведь ты работаешь!

Я кивнул головой, отхлебнул пива и потёр ладонями глаза. Которая уже там по счёту банка начала клонить ко сну. Сон, словно жидкая грязь, нырнул в моё сознание и рассорился с голодом.

— Меняются времена, — меняется воздух, меняются и мысли человека. — Ну, ладно. Давай уже спать! Завтра обоим рано вставать.

— Не хочу я спать! Расскажи лучше про налёт.

— Да, пустячное это дело, — ответил я. — Всё намного проще, чем ты предполагаешь. Ничего особенного.


— Ну, и как завершился налёт, удачно?

Я сдался и открыл новую банку. У жены такой характер: как что начнёт расспрашивать, до последнего не отстанет.

— Можно сказать, что успешно, а можно и не сказать. Короче, хлеба мы набрали, сколько хотели, но грабёж не удался — булочник сам нам его отдал.

— Задаром?

— Нет, не даром. В этом-то вся и суть. — Сказав так, я покачал головой. — У хозяина булочной была страсть к классической музыке, и как раз в тот момент звучали увертюры Вагнера. Вот он и предложил нам сделку: прослушаем всю пластинку до конца — можем взять хлеба, сколько захотим. Мы с приятелем обсудили его предложение и решили: музыку-то можно и послушать, — никакой это не труд и дело совсем безобидное. Мы спрятали свои ножи в сумку «бостон», уселись рядом с пекарем и стали слушать увертюры к операм «Тангейзер» и "Летучий голландец".

— И потом получили хлеб?

— Ага. Забрали почти всё, что было и ели потом четыре или пять дней, — сказал я и ещё раз хлебнул пива. Сон, словно возникшая от подводного землетрясения беззвучная волна, исступлённо покачивал мою лодку.

— Конечно, — продолжал я, — цель оказалась достигнутой. Но, как ни крути, преступлением это не назовёшь. Скорее, обмен: мы прослушали Вагнера и за это получили хлеб. С позиций закона — нечто вроде торговой сделки.

— Ну, Вагнера послушать — не такой большой труд!

— Именно. Вот если бы булочник потребовал помыть тарелки или окна, тогда бы мы наотрез отказались и попросту награбили хлеба. Но он ничего такого не требовал, а лишь попросил послушать пластинку. Это-то нас и смутило. Разумеется, мы даже представить не могли, что дело дойдёт до Вагнера, который нависнет над нами проклятием. Сейчас я понимаю, нам не стоило соглашаться с его предложением, а с самого начала нужно было, как и уговорились, напугать ножом и отобрать хлеб. И никаких проблем!

— А что, возникли проблемы?

Я опять потёр веки.

— Да, но незаметные простому глазу. Просто, после этого случая многое начало одно за другим безвозвратно меняться. В конце концов, я вернулся в университет и успешно его закончил, поступил в адвокатскую контору, начал готовиться к экзамену по юриспруденции. Вот, женился на тебе и больше на булочные не нападал.

— И всё?

— Да, вся история, — сказал я и допил пиво. Все шесть банок стояли пустые, и только их жестяные язычки на дне пепельницы напоминали выпуклую чешую русалки.

На самом деле с тех пор кое-что изменилось: произошло несколько событий, заметных даже простым глазом. Только я не хотел говорить о них жене.

— А что теперь делает твой сообщник? — спросила она.

— Не знаю. После налёта дружба пошла врозь, и мы расстались. С тех пор так ни разу и не виделись. Я даже не знаю, где он сейчас живёт.

Жена молчала. Кажется, она уловила в моём рассказе некую незаконченность, но даже не заикнулась об этом.

— Выходит, налёт стал прямой причиной вашего разлада?

— Пожалуй, так. После этого случая мы были в сильном шоке и несколько дней говорили о взаимосвязи между хлебом и Вагнером, о правильности нашего выбора, но к выводу так и не пришли. Если рассуждать логично, выбор был правильным: никто не пострадал, каждый добился своего. Булочник — правда, до сих пор не могу понять, зачем, ну да Бог с ним — устроил пропаганду Вагнера, мы от пуза налопались хлеба. И всё же, мы чувствовали в этом какую-то серьёзную ошибку. Эта непознанная в корне ошибка повисла мрачной тенью над нашим бытиём. Поэтому я и использовал слово «проклятье». Это, без всякого сомнения, походило на проклятье.

— И как? Оно уже перестало висеть? Над вами?

Я сделал из лежавших в пепельнице язычков браслет.

— Этого я не знаю. Мир переполнен разными проклятьями. Поди, догадайся, какое из них за что!

— Ерунда, — сказала жена, пристально вглядываясь в мои глаза. — Если разобраться, всё станет ясно и понятно. К тому же, пока ты сам не снимешь с себя проклятье, оно, как больной зуб, будет продолжать мучить тебя до самой смерти. И не только тебя, — меня тоже!

— Тебя?

— Теперь ведь я твой партнёр! Например, наш голод сейчас из-за этого! До свадьбы я ни разу не ощущала такое острое чувство голода. Тебе не кажется это странным? Однозначно, нависшее над тобой проклятье распространяется и на меня тоже.

Я кивнул, разломал браслет из язычков и вернул их в пепельницу. Не знаю, права ли она, но чувствую, что так оно и есть.

И вдруг, пропавшее было из сознания чувство голода вернулось с удвоенной силой. Спазмы на дне желудка, как по проволоке, отдавались дрожью в голове, внутри меня всё будто перемешалось.

Я по-прежнему смотрел на подводный вулкан. Вода стала ещё прозрачнее. Казалось, лодка безо всякой поддержки плывёт по небу, и лежащие на дне камни видны так отчётливо, словно до них можно дотянуться руками.

— Я живу с тобой только полмесяца и всё это время ощущаю телом присутствие чего-то такого, — продолжая в упор смотреть на меня, она сложила пальцы в замок. — Пока ты этого не рассказал, я не догадывалась, но теперь знаю точно: ты — проклят.

— Как ты думаешь, какое оно — это проклятие?

— Ну, будто с потолка свисают не стиранные много лет пыльные шторы.

— Это — не проклятье, это я сам не стирал, — пошутил я.

Но она не засмеялась.

— Не то, не то ты говоришь!

— Хорошо, — согласился я. — Если, по-твоему, это — проклятие, что мне тогда, в конце концов, делать?

— Ещё раз напасть на булочную. И сделать это прямо сейчас, — отрезала она. — Другого способа снять его нет!

— Что, прямо сейчас?

— Да. Пока мы голодны. Добиться не достигнутого до сих пор.

— А где же мы с тобой найдём посреди ночи открытую булочную?

— Поищем! Токио — большой город, хотя бы одна ночная булочная должна быть.


Мы сели в старенькую "Тойоту Короллу" и отправились в полтретьего ночи на поиски булочной. Я рулил, жена сидела рядом, скользя острым взором хищной птицы по обеим сторонам дороги. Поперёк заднего сиденья распласталось длинное, похожее на окостенелую рыбу автоматическое ружьё «Ремингтон», в карманах накинутой на жену ветровки позвякивали друг о дружку запасные патроны. А ещё в салоне лежали две чёрные лыжные маски. Признаться, я не понимал, зачем жене нужно автоматическое ружьё. А маски? Ни я, ни она — ни разу не катались на лыжах! Однако она об этом говорить не стала, а я и не спрашивал. Только заметил про себя, странная штука — семейная жизнь.

И всё же, не смотря на полную экипировку, мы так и не смогли найти ни одной открытой посреди ночи булочной. Я ехал по пустынным дорогам от Йойоги к Синдзюку[2] и дальше по направлению к Йоцуя, Акасака, Аояма, Хироо, Роппонги, Дайкан-яма, Сибуя. В недремлющем Токио на глаза попадались разные люди и заведения, и только булочной не было, — не пекут они хлеб посреди ночи!

По пути мы дважды встретились с полицейскими машинами: одна неподвижно затаилась на обочине дороги, другая, не спеша, обогнала нас сзади. Каждый раз меня прошибал пот, а жена, не обращая на них никакого внимания, во все глаза высматривала булочную. При каждом её движении патроны издавали в кармане звуки, сравнимые с перекатыванием шелухи в подушке.[3]

— Давай бросим эту затею! — не выдержал я. — Какого чёрта булочные будут работать так поздно?! Такие вещи нужно проверять за…

— Остановись! — внезапно сказала она.

Я резко нажал на педаль тормоза.

— Будем грабить здесь.

Я облокотился на руль и осмотрелся, — никаких признаков булочной. В безмолвной тишине чернели опущенные жалюзи окрестных магазинов. И лишь похожая на косой искусственный глаз вывеска парикмахерской зябко пялилась в темноту. Метрах в двухстах впереди светилась яркая реклама "Макдональдса".

— Здесь нет никакой булочной!

Жена молча открыла бардачок, достала липкую непрозрачную ленту и вышла из машины. Я тоже вышел. Присев на корточки, она оторвала кусок ленты и залепила номер машины до неузнаваемости. Затем обошла машину и заклеила задний номер такими же отработанными движениями, будто занималась этим всю жизнь. Я рассеянно следил за её действиями.

— Нападём вон на тот "Макдональдс", — сказала она таким спокойным голосом, словно предлагала мне на ужин закуску.

— "Макдональдс" — не булочная, — заметил я.

— Но из того же рода, — парировала она и вернулась в машину. — Иногда нужно идти на компромисс. Давай, поехали!

Я сдался. Проехав двести метров, я запарковал машину на стоянке «Макдональдса», где одиноко стоял сверкающий красный «Блюбёрд». Жена протянула мне замотанное в одеяло ружьё.

— Ни разу не стрелял и не сейчас не буду, — воспротивился я.

— И не нужно, ты только держи его, — никто даже сопротивляться не станет. Значит, слушай и делай, как я скажу. Первым делом заходим внутрь. Как только работник скажет: "Добро пожаловать!" — сразу же надеваем маски. Понял?

— Понять-то понял, но…

— Ты приставляешь ружьё к работнику и требуешь, чтобы все собрались в одном месте, да поживее. Остальное я беру на себя!

— Однако…

— Как думаешь, сколько нужно гамбургеров? — спросила она. — Штук тридцать хватит?

— Наверно, — сказал я и со вздохом взял ружьё, пробуя снять с него одеяло. Ружьё оказалось тяжёлым, как мешок с песком, и чёрным, под стать ночной тьме.

— Думаешь, стоит? — вопрос был адресован наполовину ей, наполовину — самому себе.

— Стоит!


"Добро пожаловать в "Макдональдс"! — сказала с улыбочкой "а-ля Макдональдс" девушка в фирменной панаме за прилавком. А я-то думал, девушки не работают в «Макдональдсе» по ночам, и на мгновение замешкался, но тут же очнулся и махом натянул лыжную маску.

Девушка за стойкой с обалдевшим выражением лица следила, как мы спешно натягиваем на лица лыжные маски.

Ни в одной из "Инструкций по обслуживанию клиентов" не значилось, как поступать в таких ситуациях. Она было собралась продолжить фразу после приветствия, но оцепенела, не в силах произнести ни звука. И лишь её профессиональная улыбка едва зацепилась за уголки губ, подобно молодому месяцу в лучах зори.

Я как можно резче сорвал одеяло и направил ружьё в сторону мест для клиентов, однако, всех клиентов-то была одна с виду студенческая парочка, да и те крепко спали, улёгшись ничком на пластиковый стол. На столе чинно разместились в ряд две головы и два стакана из-под клубничного коктейля. Их мертвецкий сон не мог послужить для нас помехой. Тогда я перевёл дуло ружья на прилавок.

Работников было трое: девушка за прилавком, двадцатипятилетний или чуть более того управляющий с нездоровым яйцеобразным лицом и подрабатывающий на кухне студент, похожий на лишённую всяческого выражения тонкую тень. Все трое сгрудились перед кассой и внимательно следили за взятым на изготовку ружьём. Так туристы смотрят на колодцы инков. Никто из них и не подумал звать на помощь или бросаться на меня с кулаками. Ружьё оказалось жутко тяжёлым, и я опустил его поверх кассы, не снимая пальца с курка.

— Возьмите деньги, — лепетал сиплым голосом управляющий. — Только в одиннадцать сняли кассу — денег немного — забирайте, что есть. Всё равно ресторан застрахован.

— Закрой передние жалюзи и погаси свет вывески, — приказала жена.

— Постойте, — возразил управляющий, — я не могу своевольно закрывать ресторан, мне придётся тогда за это отвечать.

Жена медленно повторила свой приказ.

— Делай, как тебе говорят, — посоветовал я. Казалось, он колебался, сравнивая дуло над кассой и лицо жены, но, в конце концов, сдался, погасил свет вывески и опустил жалюзи. Я был начеку, чтобы он под шумок не нажал на кнопку вызова полиции, но, судя по всему, в ресторанах сети «Макдональдс» таких кнопок просто нет. Никому и в голову не приходил налёт на обычную гамбургерную.

Даже жуткий шум опускающихся жалюзи, который можно сравнить разве что с грохотом волочащегося по асфальту ведра, не смог разбудить спящую парочку. Я давно не видел, чтобы так крепко спали.

— Тридцать «бигмаков»… на вынос, — отчеканила жена.

— Я дам вам ещё денег, закажите эти гамбургеры в другом месте, — взмолился директор, — а то у меня касса не сойдётся. Вы знаете….

— Делай, как тебе говорят, — повторил я.


Все трое гуськом прошли на кухню и занялись гамбургерами: студент жарил котлеты, управляющий укладывал их между булок, а девушка заворачивала готовые гамбургеры в бумагу. За всё это время никто из них не проронил ни слова. Я прислонился к большому холодильнику и направил дуло ружья на противень, на котором, шипя, жарились похожие на коричневые капли котлеты. Сладкий запах жареного мяса, словно рой невидимых мошек, проник через поры внутрь тела, смешался с кровью и циркулировал по организму. И в конечном итоге собрался как раз по центру — в пещере голода, прилипнув к её розовым стенкам.

Мне хотелось взять в руки один-два из завёрнутых в белую бумагу гамбургеров и прямо тут же начать их поедать. Однако я был уверен, что подобные действия не входили в наш план, и решил дождаться, пока все тридцать без остатка гамбургеров не окажутся готовыми. На кухне стало жарко, и моё лицо под маской начало потеть.

Все трое время от времени поглядывали вскользь на дуло ружья. Я почёсывл то одно, то другое ухо левым мизинцем. Когда я в напряжении, почему-то начинают чесаться уши. Пока я боролся с зудом, ружьё неустойчиво покачивалось вверх-вниз, не давая троице покоя. Оно стояло на предохранителе и выстрелить само собой не могло. Троице это было невдомёк, а я не собирался специально распространяться.

Пока готовились гамбургеры, а я следил за процессом, жена осматривала столики для клиентов, пересчитывала готовые «бигмаки» и аккуратно укладывала их в большие бумажные пакеты, чтобы в каждый вошло по пятнадцать штук.

— Зачем вам это нужно? — спросила меня девушка. — Взяли бы лучше деньги, да купили на них, что душе угодно! Какая радость — съесть тридцать гамбургеров?

Я ничего не ответил и лишь отрицательно покачал головой.

— Вы уж извините, просто, булочные оказались все закрыты, — объяснила жена девушке. — Работала бы какая из них, напали на неё.

Я не думал, что такое объяснение поможет им разобраться в этой ситуации, однако других вопросов не последовало, и они молча жарили котлеты, укладывали их в булки и заворачивали в бумагу. Погрузив в два больших пакета все тридцать гамбургеров, жена заказала девушке два больших стакана «Кока-Колы» и заплатила за них деньги.

— Мы крадём только хлеб, — пояснила она. На что девушка странно повела головой: то ли мотая, то ли кивая ею. Может, она собиралась сделать и то, и другое одновременно? Казалось, я понимал её настроение.

Затем жена достала из кармана тонкую верёвку для багажа — чего только у неё нет! — и крепко, словно пришивала пуговицу, привязала всех троих к столбу. Они понимали, что уговоры бесполезны и молча повиновались. Жена спрашивала, не больно ли, не хотят ли в туалет, но те не проронили ни слова. Я завернул ружьё в одеяло, жена взяла пакеты. Мы поднырнули под жалюзи и вышли наружу. Парочка продолжала крепко спать, под стать глубоководным рыбам. Интересно, что же нарушит их сон?


Спустя тридцать минут езды мы завернули на стоянку какого-то здания и от души наелись гамбургеров, запивая их «колой». Я отправил в глубь желудочной пещеры шесть «бигмаков», жена съела четыре. При этом, на заднем сиденье оставались ещё двадцать таких же гамбургеров. К рассвету мы покончили с сильным голодом, который, казалось, не пройдёт никогда. Первые лучи солнца окрасили грязные стены зданий в фиолетовый цвет, ослепительно осветив огромную башню с рекламой "Sony Beta HiFi".[4] Вперемешку со щебетаньем птиц шуршали колёса дальнобойных грузовиков. На канале FEN играла музыка кантри, мы курили одну на двоих сигарету. Докурив её, жена положила голову мне на плечо.

— Думаешь, стоило так делать? — переспросил я.

— Стоило! — ответила она и, глубоко вдохнув, уснула. Её тело было тёплым и лёгким, как у кошки.

Оставшись один, я высунулся из лодки и посмотрел на дно моря, однако подводного вулкана и след простыл. Только водная гладь безмятежно отражала голубизну неба, да маленькие волны, словно шёлковая рубаха на ветру мягко бились в борта.

Я лёг на дно лодки и закрыл глаза в надежде, что прилив отнесёт меня, куда нужно

Крах Римской Империи, восстание индейцев 1881 года, вторжение Гитлера в Польшу и, наконец, мир сильного ветра

1986

Перевод с японского: Андрей Замилов

(1) Крах Римской Империи

Я обратил внимание на первый порыв ветра в воскресенье после обеда. Если быть точным, в 14:07.

В это время я, как обычно, — в общем, как это делаю регулярно по воскресеньям после обеда — сидел за столом на кухне и под звуки спокойной музыки записывал в дневник события прошедшей недели. Я каждый день делаю краткие записи, а по воскресеньям превращаю их в нормальный текст.

Как раз покончив с событиями трёх дней вплоть до вторника, я обратил внимание на резкий порыв ветра за окном. Я отложил дневник, надел на ручку колпачок и вышел на веранду снять высохшее бельё. Оно, сухо хлопая, развевалось в пространстве будто надорванный хвост кометы.

Тем временем ветер незаметно усиливался. Это к тому, что утром, — а если быть точным, в 10:48 — когда я вывешивал бельё на веранду, не было ни единого дуновения. На этот счёт у меня крепкая — как крышка домны — и отчётливая память. Я даже подумал тогда: "Ветра нет, может, и прищепки не нужны?"

И в самом деле — ни дуновения!…

…Я ловко сложил бельё в стопку и плотно закрыл все окна в квартире. Шум ветра стал почти не слышен. За окном, подобно страдающей от зуда собаке, беззвучно выгибались деревья — каштаны и гималайские кедры. Обрывки облаков, сродни шпионам с колючими глазами, наперегонки убегали с неба. На веранде дома напротив несколько сохнущих маек по-сиротски обвились вокруг верёвки, словно цепляясь за неё всеми своими волокнами.

"Чем не буря?!"

Я подозрительно раскрыл газету, — на карте прогноза погоды значка тайфуна нигде не было. Вероятность осадков оценивалась в 0 %. Судя по этой карте, воскресенье обещало быть мирным, как Римская империя в период своего расцвета.

Сделав вдох на 30 %, я закрыл газету и разложил бельё по полкам. Затем налил себе кофе и под продолжающуюся музыку опять взялся за дневник.

В четверг я переспал с подругой. Она любит заниматься сексом с завязанными глазами, поэтому всегда носит при себе наглазную повязку из комплекта для сна в самолёте.

Нельзя сказать, чтобы мне это как-то нравилось. Просто, она казалась хорошенькой в этой самой повязке, и я не возражал. В конце концов, каждый сходит с ума по-своему.

Я вывел на странице за четверг: "Принцип ведения дневника — 80 % фактов и 20 % самоанализа".

В пятницу случайно встретился на Гиндзе[5] со старым приятелем. На нём был галстук со странным рисунком: на ткани в полоску бесчисленные номера телефонов…

И в этот момент зазвонил телефон.

(2) Восстание индейцев 1881 года

Когда раздался звонок телефона, часы показывали 14:36. "Наверное, от неё" — ну, то есть, от моей подруги с повязкой для глаз, — подумал я. Мы договорились встретиться в воскресенье у меня дома, а перед приходом она обычно звонила. Ещё она должна была купить продукты: в этот день мы собирались сварить суп из устриц.

Как бы там ни было, в 14:36 раздался звонок. Дневник безупречен даже в плане хронологии, — около телефона стоит будильник, и я при каждом звонке смотрю, который час.

Однако из трубки раздавались лишь звуки резких порывов ветра.

"Ву-у-у-у ву-у-у-у", — свирепствовал в трубке ветер, как индейцы во время всеобщего восстания 1881 года. Они поджигали хижины колонистов, обрывали провода связи и грабили мелочные лавки.

"Алло!" — сказал я в трубку, однако голос поглотили бурные волны исторических событий.


"Алло!" — крикнул я громко, но — тщетно.


Я прислушался и где-то между порывами ветра еле расслышал женский голос. Хотя, может, это просто обман слуха. Во всяком случае, порывы ветра были чересчур резкими, и, похоже, поголовье буйволов непомерно сократилось.

Некоторое время я молча стоял, приложив к трубке ухо. Да так сильно, что казалось, оно прилипло и уже никогда не отстанет. Однако спустя 15–20 секунд словно на крайнем пределе спазма… будто обрывается нить жизни… "Пон!" — повисла трубка, — "пи-пи-пи…"

Гробовая тишина…, сравнимая с выбеленными трусами.

(3) Вторжение Гитлера в Польшу

Ну-ну! — ещё раз вздохнул я и опять взялся за дневник. Сдаётся мне, надо быстрее покончить с ним на сегодня.

В субботу танковые дивизии Гитлера вторглись в Польшу. Пикирующие бомбардировщики обрушили на Варшаву…

Нет, стоп! — не так. Вторжение в Польшу — событие 1 сентября 1939 года. И никак не вчерашнего дня! Вчера я, поужинав, пошёл в кино на фильм Мэрил Стрип "Выбор Софии". А вторжение Гитлера в Польшу — один из фрагментов этого фильма.

Мэрил Стрип по сюжету разводится с Дастином Хоффманом,[6] по дороге с работы знакомится в электричке с инженером-строителем, которого играет Роберт Де Ниро, и снова выходит замуж. Так, ничего себе фильм…интересный!

Рядом со мной сидела парочка старшеклассников, которые гладили друг другу школьные животы. "Школьные животы" — неплохо сказано, а!? У меня самого когда-то был "школьный живот".


(4) И, наконец, мир сильного ветра

Заполнив дневник за прошлую неделю, я уселся перед полкой с пластинками, чтобы выбрать музыку под стать свирепствующему в этот воскресный полдень ветру. В конце концов, мне показалось, что к нему подойдёт концерт для виолончели Чайковского и "Sly and the Family Stone". И я поставил обе эти пластинки.

За окном иногда пролетали разные предметы: вот с востока на запад пронеслась белая простыня в форме чародея, колдующего над зельем. Словно любитель анального секса откидывался назад хилый остов тонкой продолговатой вывески из жести.

Слушая концерт Шостаковича, я смотрел на этот пейзаж за окном, когда опять раздался телефонный звонок. Будильник показывал 15:48.

Я взял трубку, ожидая опять услышать звук ветра равный по силе шуму двигателей «Боинга-747», однако на этот раз ничего подобного не произошло.

— Алло! — сказала она.

— А-а, привет!

— Я купила продукты и иду к тебе. Хорошо?

— Нет проблем. Это самое…

— У тебя чугунок есть?

— Есть!.. Это, как там у тебя? Ветра нет?

- Нет. Он стих, когда в Накано[7] было 15:25. Наверное, скоро и у тебя стихнет!

— Может быть, — ответил я и положил трубку. Затем достал с полки чугунок и стал мыть его в раковине.


Ветер, как она и предсказала, внезапно стих в 16:05. Я открыл окно и посмотрел на улицу. Под окном большая чёрная собака ревностно обнюхивала землю вокруг себя. Она без устали продолжала своё занятие минут 15–20. Я не мог понять, зачем ей это нужно?

А в остальном облик и структура мира остались без изменений, какими они были и до начала ветра. Гималайские кедры и каштаны как ни в чём не бывало неподвижно возвышались над землёй, с верёвки колом свисало бельё, ворона, сидя на верхушке столба, махала вверх-вниз своими гладкими, как кредитные карточки, крыльями.

Тем временем пришла подруга и занялась супом. Расположившись на кухне, она промывала устриц, резала китайскую капусту, раскладывала тофу и варила бульон.[8]

Я спросил, не звонила ли она мне в 14:36.

— Звонила, — ответила она, промывая в миске рис.

— Ничего не было слышно.

— Ну, правильно — ветер!

Я достал из холодильника пиво и открыл его, присев на край стола.

— И всё же, с чего бы такой сильный ветер резко задул и внезапно утих? — спосил я, обращаясь к ней.

— Не знаю, — ответила она за чисткой креветок, стоя ко мне спиной. — Мы многого не знаем о ветре, так же, как и об античности, причинах рака, море, космосе, сексе…

— Хм.

Ответом её тираду никак не назовёшь, однако дальнейшего развития разговора на эту тему не предвиделось, поэтому я сдался и стал внимательно следить за процессом приготовления супа из устриц.

— Слышь, дай потрогаю твой живот, — попросил я.

— Потом, не сейчас.

Пока готовился суп, я сделал краткие пометки для дневника.


1) Крах Римской Империи.

2) Восстание индейцев 1881 года.

3) Вторжение Гитлера в Польшу.


Глядя на эти записи, в конце недели я мог отчётливо вспомнить все события сегодняшнего дня. Именно благодаря такой скрупулёзной системе, я не упустил в дневнике за двадцать два года ни одного события. В основе всех моих действий лежит эта оригинальная система. Дует ветер, не дует, — я живу таким вот образом.

Рождество овцы

1985

Перевод с японского: Андрей Замилов


Был самый разгар лета, когда человека-овцу попросили написать рождественскую песню. И он, и пришедший с этой просьбой заказчик обливались потом в своих летних овечьих костюмах.

Нелегко приходилось овцам в жару. А наш знакомый овца был так беден, что не мог купить себе кондиционер. И лишь лёгкий ветерок вентилятора обдувал уши собеседников.

— В нашем "Обществе овец", — начал заказчик, предварительно ослабив молнию, чтобы ветерок попадал внутрь костюма, — раз в год выбирают талантливого музыканта, который сочиняет мелодию для ублажения Его Преосвященства Святого Овцы. Мелодию играют в день Рождества. В этом году выбор пал на тебя.

— Спасибо, — поблагодарил овца.

— Но нынешний год — необычный. На него приходится 2500-летняя годовщина кончины Его Преосвященства, поэтому мелодия должна быть достойна этой даты, — сказал мужчина.

— Ах, вот что! — воскликнул овца, почёсывая за ухом. А про себя подумал: "До Рождества ещё целых четыре с половиной месяца. Времени предостаточно, чтобы написать красивую овечью мелодию". И, горделиво выпятив грудь, сказал: "Всё будет в порядке. Не беспокойтесь! Я уверен — музыка выйдет, что надо!"

Однако прошёл сентябрь, за ним — октябрь, ноябрь, а овца всё никак не мог приняться за заказ. Он днями напролёт работал в магазине пончиков и мог заниматься сочинением музыки только в редкие свободные вечерние часы. Но стоило ему сесть за инструмент, как с первого этажа приходила хозяйка дома и стучала в дверь. Так было и на этот раз.

— Немедленно прекрати! Из-за тебя не слышно телевизор.

— Извините, но не могли бы вы потерпеть до Рождества? — робко попросил овца.

— Не говори глупости, — прикрикнула хозяйка. — Не нравится, проваливай отсюда! Над нами и так смеются, что пустили тебя жить. Большего мы уже не потерпим, хватит!


Овца в расстроенных чувствах смотрел на календарь. До Рождества оставалось всего четыре дня, но обещанная мелодия не продвигалась ни на такт. А всё из-за того, что он не имел возможности играть на пианино.

С понурым видом ел он в парке обеденный пончик, когда мимо прошёл профессор-овца.

— Что случилось? — спросил профессор. — На тебе лица нет! На носу Рождество. Так не годится!

— Вот из-за этого самого Рождества все мои беды, — ответил овца и рассказал всё, как есть.

— Хм-м, — пригладил усы профессор. — В таком случае я смогу тебе помочь.

— Правда? — подозрительно спросил овца. А всё потому, что по городу ходили слухи о странных исследованиях профессора, касавшихся исключительно овец, из-за чего его считали странным учёным.

— Почему бы и нет! — сказал профессор-овца. — Приходи ко мне домой в шесть часов, и я расскажу тебе об одном хорошем способе. А пока… ничего, если я возьму вот этот пончик?

И, не услышав в ответ ни "да, конечно", ни «пожалуйста», причмокивая съел его.

Вечером овца пошёл к профессору, прихватив для него гостинец — шесть румяных пончиков. Профессор жил в очень старом кирпичном доме. Деревья вокруг дома были подстрижены в форме овец. Куда ни глянь: и дверной звонок, и колонны, и каменная дорожка — сплошные овцы. "Вот это да!" — подумал овца.

Профессор махом уплёл четыре пончика, положив нетронутые два на полку. Затем облизал пальцы и доел остававшиеся на столе крошки.

"Это же надо, так любить пончики!" — подумал овца.

Тщательно облизав пальцы, профессор достал с полки толстую книгу, на обложке которой было написано "История овец".

— Ну вот, дружище, — начал он важным тоном, — в этой книге имеется всё, что касается овец вплоть до причины, которая мешает тебе написать мелодию.

— Профессор, но я уже знаю эту причину. Просто, домохозяйка не подпускает меня к пианино. Если бы мне только позволили на нём играть…

— Нет-нет, — покачал головой профессор. — Дело не в этом. Играть на пианино — не значит сочинять музыку. Тому есть более глубокая причина.

— Что это значит?

— То, что ты — проклят, — ответил профессор-овца, понизив голос.

— Проклят?

— Именно! — он несколько раз кивнул головой. — И это проклятие не даёт тебе ни играть на пианино, ни сочинять мелодии.

— За что мне такое наказание?! — застонал овца. — Я ведь не сделал ничего плохого!

Профессор быстро пролистал книгу.

— Ты случайно не смотрел на Луну пятнадцатого июня?

— Нет. Я уже лет пять, как не смотрел на Луну.

— Тогда не ел в канун прошлого Рождества что-нибудь с дыркой?

— Разве только пончики? Я ем их каждый день на обед. Правда, какой из них был на Рождество, сейчас не вспомню. Но то, что ел — это точно!

— С дыркой?

— Ну да. Пончики — они почти все с дырками.

— Всё ясно! — закивал головой профессор. — Вот почему ты проклят! Раз ты — овца, должен, по крайней мере, знать, что в канун Рождества нельзя есть еду с дыркой.

— Впервые слышу! — сказал удивлённо овца. — А в чём дело?

— Вот тебе раз! Так ты не знаешь про День Святого Овцы?.. Да-а, современная молодёжь ничего не знает! Чему вас только учили в школе овец?!

— Ну… это… как там…? Правда, я не был хорошистом, вот…, - оправдывался овца, почёсывая затылок.

— Знаешь, ты попал в эту переделку из-за собственной невнимательности. Ну, что теперь с тобой прикажешь делать? Ладно, ты угостил меня пончиками, а я за это научу тебя уму-разуму, — успокоил профессор. — Так вот, двадцать четвёртое декабря не просто канун Рождества, а вместе с тем и День Святого Овцы. В этот день Его Преосвященство, шагая ночью по дороге, провалился в яму. Поэтому с давних пор в этот день нельзя есть продукты с дыркой: например, макароны, пончики, нарезанные кольцами кальмары и репчатый лук.

— Можно спросить, куда Его Преосвященство шагал посреди ночи, и кто вырыл яму?

— Этого я не знаю. Откуда мне знать, что было две с половиной тысячи лет назад? Однако так принято, и это — закон! Знаешь ты это, или не знаешь. Нарушишь Закон, быть тебе проклятым! А проклятый овца — уже не овца! Вот истинная причина того, что ты не можешь сочинить овечью мелодию.

— Что же делать? — понуро спросил овца. — А нет никакого способа снять это проклятие?

— Хм, — буркнул профессор. — Нельзя сказать, что способа нет. Только он не так прост. Тебя это устраивает?

— Конечно! Я сделаю всё, что угодно.

— Способ заключается в том, чтобы самому упасть в яму.

— В яму? — воскликнул овца. — Вы говорите, упасть в яму? А в какую? Или без разницы, была бы яма?

— Не говори глупости! С чего ты взял, что подойдёт любая яма? Для ямы, в которой можно снять проклятие, установлены и размер и глубина. Подожди! Сейчас попробую выяснить…

Профессор достал обветшалую книгу "Легенда Его Преосвященства Овцы" и опять зашуршал страницами.

— Та-ак. А, вот оно! Здесь написано, что Его Преосвященство упал в яму диаметром в два и глубиной в двести три метра. Значит, и тебе нужно упасть в яму такого же размера.

— Но как же! Я ведь не смогу в одиночку вырыть яму глубиной двести три метра! Да и, падая в такую яму, я умру ещё до того, как снимется проклятие.

— Погоди, не торопись! Здесь есть продолжение. "Тем, кто хочет снять с себя проклятие, можно сократить размер ямы до одной сотой реальной глубины". Таким образом, тебе будет достаточно два метра и три сантиметра.

— Это совсем другое дело. Такая глубина мне под силу, — сказал овца с облегчением.

Овца взял у профессора книгу и пошёл домой. Судя по этой книге, у ямы для снятия проклятия было много разных нюансов, которые овца один за другим записал в тетрадь.

1) Яму необходимо рыть только лопатой с черенком из ясеня (потому что Его Преосвященство пользовался посохом из ясеня).

2) В яму необходимо упасть в канун Рождества в шестнадцать минут второго ночи (потому что Его Преосвященство упал в яму как раз в это время).

3) Падая в яму, необходимо иметь при себе какую-нибудь еду без дырки.

И если с пунктами 1) и 2) ещё можно было согласиться, то зачем, падая в двухметровую яму, необходимо иметь при себе еду, овца так и не понял.

"Ладно. Раз написано, нужно выполнять", — подумал он.

До кануна Рождества оставалось всего три дня. За это время предстояло сделать лопату с ясеневым черенком и вырыть яму диаметром два метра и глубиной два метра три сантиметра. "Ну и в историю же я попал", — вздохнул овца.

Ясень был найден в лесу. Овца отпилил ветку и, потратив весь оставшийся день, выстругал из неё черенок для лопаты. А на следующий день принялся рыть яму на пустыре за домом.

Но тут появилась хозяйка дома и поинтересовалась, зачем он роет яму.

— Для мусора — ответил тот. — Я просто подумал, хорошо, когда есть куда его выбрасывать…

— Ты смотри у меня! Будешь хулиганить — вызову полицию, — ненавистно заявила она и убралась восвояси.

Овца, сверяя размеры по рулетке, вырыл яму диаметром два метра и глубиной два метра три сантиметра.

— Ну вот, хорошо, — сказал овца и закрыл яму деревянной крышкой.

И вот, настал канун Рождества. Овца принёс из магазина охапку скрученных «косичкой» пончиков без дырки и уложил их в ранец. "Пожалуй, хватит", — решил он, положил в карман своей овечьей одёжки кошелёк и маленький фонарик и застегнул молнию.

С наступлением полуночи погасли одно за другим окна окрестных домов, и пустырь погрузился во мрак. Не было видно ни луны, ни звёзд, ни даже собственных рук.

"Не мудрено, что в такую темень упал в яму даже Его Преосвященство", — бурча себе под нос, выискивал фонариком яму овца. Но было так темно, что ямы нигде не было видно.

"Что же делать? Уже скоро шестнадцать минут второго! Если я не найду яму, придётся ждать до следующего Рождества. А это никуда не годится!.." — не успел вымолвить овца, как под ногами внезапно пропала земля, и он упал в яму.

"Кто-то, пока было светло, снял крышку, — подумал овца, падая в яму. — Скорее всего, домохозяйка. Только она меня так ненавидит!"

После этих мыслей овца обратил внимание на странный факт: "Я до сих пор продолжаю падать. Этого не может быть, потому что я вырыл яму глубиной всего лишь два метра и три сантиметра.

Вдруг, он с грохотом ударился о дно ямы. Яма оказалась жутко глубокой, но ему на удивление не было больно.


Он встрепенулся, и, было, собрался посветить вокруг себя фонариком, но фонарика рядом не оказалось. "Видимо, потерял его, когда падал в яму".

— Что за чёрт! — послышался голос из темноты. — Разве сейчас не четырнадцать минут второго? Ты на две минуты опередил события. Чёрт побери! Поднимайся наверх и начинай всё заново!

— Извините, вокруг было так темно, что я ничего не понял и упал по ошибке, — сказал овца. — К тому же, я ни за что не смогу ещё раз подняться наверх такой глубокой ямы.

— Ладно, ничего не поделаешь! Чёрт побери! Ты меня чуть было не придавил. Я-то думал, что ты упадёшь в час шестнадцать. Чёрт побери!

Затем послышалось чирканье спичками, и зажёгся огонёк свечи. Зажёг свечу высокий мужчина. Его можно было назвать высоким, но до плеча он был ничем не выше овцы. Просто, у него было высокое продолговатое лицо как бы в форме скрученного «косичкой» пончика.


— Кстати, ты, чёрт побери, еду-то хоть прихватил? — спросил скрученнолицый. — Если не принёс, тебе несдобровать! Чёрт побери!

— Конечно же, принёс! — спешно ответил овца.

— Тогда доставай! Чёрт побери! Я проголодался!

Овца расстегнул ранец, достал один за другим скрученные «косичкой» пончики и отдал скрученнолицему.

— Это… это что такое? — закричал скрученнолицый, глядя на пончики. — Ты что, принёс это, чтобы поиздеваться над моим лицом? Чёрт побери!

— Нет, это ошибка! — залепетал овца, смахивая с лица пот. — Я работаю в магазине пончиков, а там из всей еды без дырки были только пончики скрученнолицей формы

— Опять за своё?! Или не ты сейчас сказал "скрученнолицый"? Чёрт побери! — присел он на корточки и заплакал горькими слезами. — Ты что думаешь, мне нравится с таким лицом караулить на дне этой тёмной ямы? Чёрт побери!

— Извините, оговорился. Я хотел сказать "скрученный косичкой пончик".

— Уже поздно! Чёрт побери! — продолжал плакать скрученнолицый.

Ничего не поделаешь! Тогда овца вынул из ранца ещё один пончик и, предварительно раскрутив его «косичку», подал скрученнолицему.

— Смотри! Видишь, он прямой! Ешь, не бойся! Он вкусный!

Скрученнолицый взял пончик, тут же, причмокивая, съел его, но плакать при этом не перестал.

Пока он, плача, поедал пончик, овца взял свечку и осмотрел дно ямы, которое представляло собой широкую комнату с кроватью и столом для сторожа.

"Раз есть страж ворот, значит, где-то должны быть и сами ворота. Иначе, если нет ворот, зачем тогда стража".

Как и предполагал овца, сбоку от кровати оказался маленький лаз, нырнув в который, он очутился в тёмном и извилистом коридоре.

"Все эти беды из-за какого-то несчастного пончика с дыркой. Угораздило же меня съесть его в канун Рождества?" — сказал сам себе овца.

Пройдя вперёд минут десять, он заметил, что вокруг посветлело. Откуда ни возьмись, показался выход из ямы — на улице ярко светило солнце.

"Странно! Я упал в яму во втором часу ночи, а уже день. Не может этого быть!" — покачал головой овца. Там, снаружи ямы расстилался широкий окружённый невиданными прежде высокими деревьями пустырь. По небу плыли белые облака, слышалось пение птиц.

"Что мне теперь делать? В книге написано, что проклятие будет снято, как только я упаду в яму. А теперь, когда всё так получилось… ничего не понимаю!" — сказал овца.

Он слегка проголодался, поэтому решил присесть и съесть один пончик.

Овца уже жевал пончик, когда за спиной послышалось: "Здравствуйте, дяденька-овца!" "Здравствуйте!" Он оглянулся и увидел двух сестёр-близнецов. Одна была одета в майку с номером «208», у другой на майке виднелся номер «209».

За исключением отличавшихся номеров они были похожи, как две капли воды.

— Привет, сестрёнки! — сказал овца. — Давайте вместе есть пончики!

— Ух, ты, классно! — воскликнула сестра с номером 208.

— Да, выглядят аппетитно! — подхватила та, что с номером 209.

— Конечно, аппетитно! Я ведь их сам делал!

Тогда сёстры сели рядом с овцой, и они вместе, причмокивая, ели пончики.

— Спасибо, — сказала 209-я.

— Первый раз в жизни ем такие вкусные пончики! — 208-я.

— Вот и хорошо! Кстати, вы случайно не знаете способ, как снять с меня проклятие? Я слышал, что стоит только сюда прийти…

— Бедненький! — воскликнула 208-я.

— Наверно, нелегко жить с проклятием? — спросила 209-я.

— Жутко тяжело! — вздохнул овца.

— Что если спросить у тётушки-кайры? — предложила 208-я 209-ой. — Тётушка-кайра, пожалуй, должна знать!

— Точно! Кому же, как ни ей знать про проклятия? — поддержала 209-я.

— Тогда отведите меня скорей к этой самой тётушке-сайре? — попросил овца.

— Не сайре, а — кайре! — хихикнула 208-я.

— Тонкоклювой кайре! — 209-я.

— Не путай, кайра и сайра — совсем разные вещи! — 208-я.

— Вот именно! — 209-я.

— Простите, простите! — извинился овца. — Не могли бы вы отвести меня к этой тётушке-кайре?

— Запросто! — воскликнула 208-я.

— Идите за нами, — обратилась к овце 209-я.

И овца с сёстрами-близнецами зашагали втроём по лесной тропинке. По пути сёстры запели песню.

Будь у ветра двойник,

На восток дул бы он, и на запад,

Будь у ветра двойник,

Он налево направо бы дул.

Так они прошли минут десять-пятнадцать, пока не закончился лес, и, насколько хватало глаз, не раскинулось синее море.

— Видите избушку на вершине вон той скалы? Это — дом кайры, — показала пальцем 209-я.

— А нам дальше нельзя — мы не можем выходить за пределы леса.

— Большое вам спасибо! Вот уж выручили! — поблагодарил овца, и достал из ранца по одному скрученному пончику.

— Спасибо и вам, дяденька овца! — сказала 208-я.

— Хорошо, если получится снять проклятие, — добавила 209-я.


Непростая это была задача — взобраться к дому кайры. Неприступно возвышались скалы, от дороги было одно лишь название. Вдобавок ко всему, сильный ветер норовил сдуть изо всех сил цеплявшегося за скалы овцу.

— Хорошо кайре — она умеет летать. Ей бы побывать в шкуре тех, кто ходит пешком, — бурчал себе под нос овца.

Он с грехом пополам взобрался на вершину скалы и постучал в дверь дома кайры.

— Что нужно? Деньги за газеты? — послышался из дома раскатистый громкий голос.

— Нет. Меня зовут человек-овца…

— Надеюсь, тебе от меня ничего такого не нужно? — сказал резкий, похожий на крик кайры голос.

— Сущий пустяк. Откройте, пожалуйста, дверь!

— Что, правда, не за деньгами?

Внезапно распахнулась дверь, и выглянуло лицо тётушки-кайры. Она была очень высокого роста с заострённым, как подвесной мост кончиком клюва.

— Сёстры-близнецы сказали мне, что тётушка-кайра знает способ снятия проклятий, — промолвил, дрожа от страха, овца.

Ещё бы — стоило кайре слегка клюнуть его таким огромным клювом в макушку, как дух сразу вон.

Тётушка подозрительно посмотрела на овцу в упор, а затем сказала:

— Ну, заходи. Выкладывай, что там у тебя.

— В доме царил жуткий беспорядок. Весь пол в пыли, на столе — толстый слой соуса, в углу — переполненное мусорное ведро.

Овца рассказал по порядку всё, что с ним приключилось до сих пор.

— Хорошего мало, — сказала кайра. — Ты вышел не из того выхода.

— Что ж мне, возвращаться обратно?

— Бесполезно! Обратной дороги уже нет, — покачала клювом кайра. — Но я могу посадить тебя себе на спину и отвезти в то место, где у тебя снимется проклятие.

— Вот было бы хорошо! — обрадовался овца.

— Правда, ты тяжеловат для меня, — осторожно заметила тетушка-кайра.

— Я не тяжелый! Всего-навсего сорок два килограмма, — уменьшив свой вес на три кило, сказал овца.

— Ладно, давай сделаем так, — предложила кайра. — Приберешься в этой комнате, отвезу тебя в нужное место.

— Согласен.

Но овце потребовалось немало времени, чтобы навести порядок в комнате. Еще бы — если в ней не прибирались уже несколько месяцев! Овца вымыл грязную посуду, протёр стол, помыл пол моечной машиной, выстирал полотенца, собрал и выбросил мусор. А когда закончил работу, почувствовал, что сильно устал.

— Из-за этого проклятия сплошные беды на мою голову! — потихоньку, чтобы не услышала кайра, ворчал овца.

— Ну-ка, посмотрим!.. Молодец, хороший навел порядок! — похвалила с довольным видом тетушка-кайра. — Примерно так и нужно прибираться в доме.

— Теперь вы отвезете меня в то место?

— Конечно?! Я свое слово держу. Забирайся на спину!


Не успел овца влезть на спину кайры, как она взмыла в небо. Овца впервые в жизни летел по небу и крепко вцепился в шею кайры.

— Эй, слушай, ты меня задушишь! Не сжимай так сильно шею! Я же совсем не могу дышать, — закричала кайра.

— Простите, пожалуйста! — извинился перед кайрой овца.

С неба открывался изумительный пейзаж. Насколько хватало глаз, простирались зеленый лес и темно-синее море, между которыми поясом тянулась полоска белого песка. То был великолепный пейзаж!

— Красиво, — сказал овца.

— Правда? Видел бы ты это каждый день, тебе бы надоело, — ответила кайра, поскучнев лицом.

Кайра, как бы проверяя свои крылья, как есть — с овцой на спине облетела несколько раз дом и камнем приземлилась на лужайке в считанных метрах от него.

— Что случилось, тетушка, вам плохо? — спросил в волнении овца.

— Кто тебе такое сказал, а? — разминая затекшую шею, спросила тетушка-кайра. — С чего бы мне стало плохо? Или ты не знаешь, что я — сама бодрость в этой округе?

— Просто я подумал, что вы спустились в таком месте…

— Так это и есть то место!

— Как же? Мы не удалились от дома и на сто метров! — с изумлением воскликнул овца. — Зачем было сажать меня на спину, если такое расстояние можно запросто пройти пешком?

— Тогда ты не прибрался бы у меня в доме.

— Ну, допустим.

— К тому же, я не говорила, что лететь далеко?! Просто предложила сесть на спину.

— Так-то оно так, — сокрушался овца.

Тогда тетушка-кайра, смеясь, поднялась в небо и полетела домой.


Овца огляделся по сторонам и увидел посреди лужайки одинокое дерево, по стволу которого поднималась веревочная лестница. Больше идти было некуда, и он решил забраться на дерево.

Лестница покачивалась, из-за чего взбираться было неудобно. Но стоило овце, обливаясь потом, взобраться на тридцать или сорок ступенек, как из-за веток послышался веселый голос: "Эй, что тебе здесь нужно?"

— Простите, я пришел, чтобы снять с себя проклятие. Вы ничего не знаете об этом? — сказал овца, обратившись в сторону, откуда раздался голос.

— Что! Проклятие? Ха-ха-ха! Ну, ладно! Иди сюда, — сказал голос.

Овца аккуратно, чтобы не поскользнуться, раздвинул ветви и увидел, как перед напоминающим деревянный грот домиком сидел и брился огромной опасной бритвой скрученнолицый.

— Вот так-так! — сказал овца. — Не тебя ли я видел на дне ямы?

— Нет, не меня. Ха-ха-ха-ха! — рассмеялся скрученнолицый. — А моего брата. Видишь, я закручен вправо. А мой брат — тот влево. Брат чуть что, сразу плачет. Или бранится на людей. Эхе-хе-хе.

Правоскрученный посмотрел направо, повернув при этом подбородок в левую сторону. Посмеиваясь, он продолжал бриться ловкими движениями.

— Хоть вы и братья, но какие разные по характеру, — восторженно вымолвил овца.

— Сам понимаешь, правый и левый… Противоположные. Фу-фуфу, — произнес правоскрученный, приставляя бритву к правому виску. — Фу-фуфу-фуфу!

— Кстати, как мне быть с проклятием? — поинтересовался овца.

— Ничего я тебе не скажу! Хе-хе-хе.

Овца, рассердившись, слез с дерева.

— Что за место?! Одинаковые право- и левоскручнные, своенравная тетушка-кайра…

Овце уже было все равно, и он зашагал по дороге, расстилавшейся под ногами. Спустя время он увидел красивый источник и остановился попить воды и съесть пончик. А, съев пончик, захотел спать и прилег на лужайке.

Когда он открыл глаза, солнце уже клонилось к горизонту. В небе сияли белые звезды, насвистывал ветер, изредка донося отзвуки волчьего воя.

— Что же делать? Заблудиться непонятно где! Так и не сняв с себя проклятие… — разговаривал овца сам с собой.

— Насколько я понял, у вас трудности с проклятием, — внезапно раздался из темноты робкий голос.

— Кто там? И где я? — удивлённо спросил овца.

— Положим, у меня нет имени, — смущённо сказал тот же голос.

Овца посмотрел по сторонам, но было так темно, что он ничего не разглядел.

— Не ищите меня! Я на самом деле ничего собой не представляю. Никчемное создание.

— Выходи, поедим вместе пончики, — предложил овца. — А то мне одному скучно.

— Мне даже пончик давать не стоит. Нет, правда, — сказал Никчемуха, — мне достаточно уже только этих слов.

— Ладно тебе! Пончиков много. Выходи. Если стыдишься, я могу отвернуться в сторону, а ты подойди — поешь…

— Спасибо, — поблагодарил Никчемуха. — Мне достаточно половины самого маленького.

Овца положил на траву пончик и отвернулся в сторону. Вскоре послышались торопливые шаги, и кто-то, громко чавкая, начал есть пончик.

— Вкусно! Нет, ну, правда, вкусно! — сказал Никчемуха и сразу же добавил. — Только не оборачивайтесь!

— Я-то не оборачиваюсь, а ты расскажи, если знаешь, что-нибудь про проклятия, — поинтересовался овца.

— Проклятия, говорите? М-м-м. Ням-ням. Знаю! — сказал Никчемуха. — Вкусно. Ням-ням.

— Тогда скажи, где их можно снять? — спросил овца.

— Всё очень просто! Ням-ням. Нужно прыгнуть вон в тот источник, — ответил Никчемуха.

— Но я ведь не умею плавать!

— Совсем не нужно уметь плавать. Всё будет в порядке! И всё-таки, какой он вкусный! Ням-ням.

Овце уже стало всё равно. Он подошёл к краю источника и, не раздумывая, нырнул. В этот самый момент в источнике исчезла вода, и овца ударился головой о его дно. Потемнело в глазах.

— Ну, извини! — сказал кто-то. — Откуда мне было знать, что ты будешь нырять головой?!

Овца открыл глаза и увидел перед собой старичка маленького роста. Было в нём сантиметров сто сорок.

— Ой, больно, — сказал овца. — А ты кто такой?

— Я — Его Величество Святой Овца, — ответил, приветливо улыбаясь, старец.

— Так значит, это ты наложил на меня проклятие? Зачем ты это сделал? Я, ведь, не сделал ничего плохого. За что мне такие мучения? Прямо не знаю… у меня уже сил нет. Смотри, вон какая шишка на голове! — сказал овца, показывая Святому Овце свою шишку.

— Ну, извини, извини. Не со зла! Хотя, всему есть свои причины, — сказал Его Величество Святой Овца.

— Хотелось бы услышать, какие? — продолжая сердиться, спросил овца.

— Ладно. Только первым делом иди сюда. Мне есть что тебе показать.

Его Величество Святой Овца зашагал быстрыми шагами вглубь ямы, и овце ничего не оставалось, как пойти за ним вслед, кивая головой. Его Величество Святой Овца вскоре оказался перед каким-то входом и распахнул дверь.


"С Рождеством!" — закричали все.

Все — это правоскрученный с левоскрученным, 208-я с 209-ой, тётушка-кайра с Никчемухой. Овца понял, что это и есть Никчемуха по крошкам от пончика вокруг его рта. Был даже профессор-овца.

По центру комнаты стояла большая, украшенная игрушками Рождественская ёлка, под которой громоздились перевязанные ленточкой коробки с подарками.

— Что всё это значит? И почему все здесь собрались? — удивлённо спросил овца.

— Мы вас ждали, — сказала 208-я.

— Долго-долго! — добавила 209-я.

— Это значит, что я пригласил тебя на празднование Рождества, — сказал Его Величество Святой Овца.

— Но я же проклятый. Поэтому…, - начал было овца.

— … а проклятие наложил специально, чтобы ты пришёл сюда, — сказал Его Величество Святой Овца. — Так-то оно таинственней, а всем остальным — развлечение.

— Да, в самом деле, весело, — сказала тётушка-кайра.

— Вот и повеселились! Чёрт побери, — вставил слово левоскрученный.

— Было приятно. Фу-фуфу-фуфу, — вторил ему правоскрученный.

— И вкусно. Ням-ням, — добавил Никчемуха.

Овца какое-то время продолжал дуться за то, что его разыграли, но затем и сам развеселился, глядя на счастливые лица окружающих.

— Ладно, раз уж такое дело, — снисходительно кивал головой овца.

— Дяденька овца, сыграйте на пианино, — попросила 208-я.

— Вы же хорошо играете! — подхватила 209-я.

— А здесь есть пианино? — поинтересовался овца.

— Есть! Есть! — сказал Его Величество Святой Овца и сорвал большую накидку, под которой стояло белое пианино в форме овцы. — Сделано специально для тебя. Играй сколько душе угодно!

В эту ночь овца был как никогда счастлив. Инструмент звучал просто прекрасно, в голове одна за другой всплывали красивые и весёлые мелодии.

Правоскрученный с левоскрученным пели дуэтом, 208-я танцевала с 209-ой, тётушка-кайра с криками летала по комнате, а профессор-овца соревновался с Его Величеством Святым Овцой, кто больше выпьет пива. И даже Никчемуха катался от радости по полу.

Затем все ели Рождественский торт.

— Как вкусно, ням-ням, — приговаривал Никчемуха, доедая третий кусок.

— Мир и счастье миру овец, — пожелал Его Преосвященство…


Открыв глаза, человек-овца увидел, что лежит на кровати в собственной комнате. Казалось, будто всё произошло во сне, но он-то знал, что это не сон. На лбу красовалась шишка, на овечьих брюках — масляное пятно, старое пианино исчезло, а вместо него стояло белое. Всё это было на самом деле.

За окном шёл снег. Он лежал на ветках деревьев, на почтовых ящиках, на оградах домов — белый снег.

В тот же день после обеда овца пошёл навестить жившего на окраине профессора-овцу, но того дома уже не было. На месте дома зиял пустырь. И деревья в форме овец, и колонны на входе, и каменная дорожка, — всё пропало.

— Я больше никогда не встречусь с ними всеми, — подумал овца, — ни с двумя скрученнолицыми, ни с сёстрами 208 и 209, ни с тётушкой-кайрой, ни с Никчемухой, ни с профессором-овцой, ни с Его Преосвященством Святым Овцой…

От одной этой мысли на глаза овцы навернулись слёзы. Ещё бы, он с ними так сдружился!

Вернувшись в общежитие, он обнаружил в почтовом ящике Рождественскую открытку с картинкой овцы. В ней было написано: "Мир и счастье миру овец".

Дремота

1981

Перевод с японского: Андрей Замилов


Я начал клевать носом прямо за тарелкой супа.

Выскользнула из руки и со звоном ударилась о край тарелки ложка. Несколько человек обернулось в мою сторону. Слегка кашлянула сидевшая рядом подруга. Чтобы как-то спасти положение, я раскрыл правую ладонь и сделал вид, будто рассматриваю её то с одной, то с другой стороны. Ещё не хватало опозориться, уснув за столом!

Секунд через пятнадцать я закончил свои наблюдения, глубоко вздохнул и вернулся к кукурузно-картофельному супу. Тупо ныл занемевший затылок. Так больно бывает, когда натягиваешь козырьком назад тесную бейсбольную кепку. Сантиметрах в тридцати над тарелкой неторопливо покачивалось белое газообразное тело в форме яйца и шептало мне на ухо: "Хватит тебе маяться. Давай, засыпай!"…Причём, повторяло это уже не в первый раз.

Газообразное тело периодически тускнело и опять становилось чётко различимым. И чем дольше я пытался подметить мельчайшие изменения его контура, тем тяжелее становились веки. Разумеется, я несколько раз тряс головой, крепко зажмуривался, а затем внезапно раскрывал глаза, пытаясь прогнать это тело. Но оно не пропадало, продолжая всё также парить над столом. Боже, как хочется спать!

Тогда, поднося ко рту очередную ложку, я попробовал мысленно произнести по буквам словосочетание "кукурузно-картофельный суп".

corn portage soup

Нет, слишком просто — никакого эффекта.

— Скажи какое-нибудь длинное слово, — обратился я к подруге. Она преподаёт в средней школе английский.

— Миссисиппи, — ответила она тихо, чтобы никто не услышал.

"MISSISSIPPI", — разложил я в уме. Странное слово! По четыре буквы «S» и «I», две — «P».

— А ещё?!

— Ешь молча, — возмутилась она.

— Я спать хочу.

— Вижу. Только прошу тебя — не засни. Люди смотрят.

Нечего было идти на эту свадьбу. Как вам нравится: мужчина за столом подружек невесты? К тому же, она мне совсем не подружка. Нужно было однозначно отказаться, — лежал бы сейчас в своей постели и видел уже седьмой сон.

— Йоркшир терьер, — внезапно сказала она. Но я не сразу понял, к чему это?…

— Y-O-R-K-S-H-I-R-E T-E-R-R-I-E-R, — произнёс я на этот раз вслух. Сколько себя помню, всегда хорошо сдавал тесты на спеллинг.

— Вот так, прекрасно. Потерпи ещё час. Через час я сама тебя уложу.

Покончив с супом, я три раза подряд зевнул. Несколько десятков официантов, толпясь, убирали суповые тарелки, подавая вместо них салат и хлеб. Хлеб, как казалось, прошёл неблизкий путь, прежде чем оказаться на столе.

Не унимались бесконечные речи, которые, на самом деле, никто не слушал. И темы такие: о жизни, о погоде… Я опять начал засыпать, и тут же получил по щиколотке носком её туфли.

— Извини, но мне впервые в жизни так сильно хочется спать.

— А что ты делал ночью?

— Размышлял… от бессонницы… о разных вещах.

— Ну, тогда поразмышляй и сейчас. Только не засыпай! Ведь, свадьба моей подруги.

— Но не моей, — возразил я.

Она вернула на тарелку хлеб и молча уставилась на меня. Я смирился и принялся за гратин из устриц, напоминавших по вкусу доисторических животных. Поедая устриц, я превратился в великолепного птеродактиля, в мгновенье ока перемахнул через первобытный лес и окинул пронзительным взором пустынную поверхность земли.

Там, по виду средних лет учительница фортепьяно делилась своими воспоминаниями о детских годах невесты: "Она была самой настоящей «почемучкой» и заваливала вопросами, пока не надоест. В остальном же ничем не отличалась от своих сверстников". А в конце как никто другой душевно сыграла на пианино. "Хм-м", — подумал я.

— Ты, наверное, думаешь, что эта женщина — скучная? — спросила она. — На самом деле — прекрасный человек!

— Хм-м.

Остановив занесённую ко рту ложку, она впилась взглядом в моё лицо.

— Правда-правда! Может, ты не поверишь…

— Верю, — ответил я. — Вот высплюсь, проснусь — тогда смогу верить ещё сильней.

— Она и в правду чуточку банальна, но банальность — не такой уж и порок.

— Точно — не порок, — кивнул я головой.

— Не думаешь, это лучше, чем, как ты, искоса смотреть на мир?

— Ничего и не искоса! — запротестовал я. — Просто меня полусонного потащили для ровного числа на свадьбу совсем незнакомой девчонки. Только потому, что она, якобы, подруга моей подруги. Я вообще ненавижу свадьбы. Сидят сто человек и едят паршивые устрицы!..

Она, не проронив ни слова, аккуратно опустила ложку в тарелку и вытерла рот краем белой салфетки. Кто-то запел. Несколько раз сверкнула вспышка.

— А тут ещё эта дрёма, — добавил я. Ощущение, будто меня бросили одного в незнакомом городе и без чемодана. Я сидел, скрестив руки, когда принесли стэйк, над которым, как и следовало ожидать, распласталось газообразное тело. "Представь, что здесь белая простыня", — заговорило оно. — "Шикарная белая простыня — только из стирки. Ну как? Ныряй в неё! Сначала покажется зябко, но это сразу пройдёт. Там пахнет солнцем!"

…Её маленькая ручка коснулась моей кисти. Едва заметно запахло духами. Тонкие прямые волосы скользнули по моей щеке… Я открыл глаза, как будто от толчка.

— Уже скоро конец. Потерпи. Прошу тебя! — сказала мне на ухо подруга. Белое шёлковое платье отчётливо выделяло форму её груди.

Я взял в руки нож и вилку и медленно порезал мясо Т-образными линиями. За столами веселились гости. К их громким беседам подмешивалось клацанье вилок о тарелки. Стоял шум прямо как в метро в час пик.

— Если честно, я засыпаю на всех без разбора свадьбах, — признался я. — Причём всегда. Будто так нужно.

— Да ну!

— Я не вру. Ну, правда. Не знаю почему, но ещё не было ни одной свадьбы, где я бы не заснул.

Она, отчаявшись, хлебнула из бокала вино и закусила жареным картофелем.

— Может, комплекс какой?

— Даже не знаю.

— Точно — комплекс!

— А ещё я постоянно вижу во сне, как хожу с белым медведем по битым оконным стёклам, — пошутил я. — Но на самом деле виноват пингвин. Это он насильно кормит нас с медведем конскими бобами. Такими большими зелёными конскими бобами

— Замолчи, — как отрезала она, и я замолчал.

— Но засыпаю я на свадьбах на самом деле. Один раз опрокинул бутылку пива, другой раз трижды ронял на пол вилки и ножи.

— Беда мне с тобой, — сказала она, аккуратно отрезая от мяса жир. — Но ты же сам хочешь жениться?!

— Поэтому и засыпаю на свадьбах других людей.

— Это — месть!

— Хочешь сказать, мне воздаётся за скрытое упование?

— Ага!

— Тогда как быть с теми, кто постоянно засыпает в метро? Упование шахтёрами?

Она не обратила внимание на эту фразу. Мне вскоре надоело возиться со стэйком. Я достал из кармана сигарету и закурил.

— Одним словом…

— Ты хочешь навсегда остаться ребёнком! — перебила она.

Мы молча съели смородиновый щербет и принялись за горячий "эспрессо".

— Всё ещё хочешь спать?

— Немного.

— Будешь мой кофе?

— Давай.

Я выпил вторую чашку кофе, выкурил вторую сигарету и в тридцать шестой раз зевнул. А когда поднял голову, газообразное тело уже куда-то улетучилось.

Вот так всегда!

Как только исчезает газ, по столам начинают разносить коробки с пирожными. И сонливость как рукой снимает.

Комплекс?

— Поехали куда-нибудь искупаемся, — предложил я.

— Прямо сейчас?

— А что, солнце ещё высоко.

— Это — ладно. Как быть с купальником?

— Купим в гостиничном бутике.


С коробками пирожных в руках мы прошли по коридору гостиницы до бутика. Воскресенье. Вторая половина дня. В холле царила неимоверная сутолока свадебных гостей и родственников.

— Кстати, в слове «Миссисиппи» действительно четыре буквы "S"?

— Спроси что полегче, — послышалось мне в ответ. От неё приятно пахло духами.

Зомби

1989

Перевод с японского: Андрей Замилов


Он и она шли по дороге. Вдоль кладбища. В полночь. Окутанные мглою. Они совсем не собирались идти в таком месте и в такое время. Но по разным причинам им пришлось пойти. Они спешно шагали, крепко взявшись за руки.

— Прямо как в клипе Майкла Джэксона, — заметила она.

— Да! Осталось только надгробиям зашевелиться, — подхватил он.

И в этот самый момент послышался скрип, будто где-то рядом двигали тяжёлый предмет. Они остановились и, не сговариваясь, переглянулись.

Он рассмеялся: "Не бойся! Это, наверное, ветка. От ветра".

Но ветра не было. Она вздохнула и оглянулась по сторонам. Возникло дурное предчувствие. Словно сейчас произойдёт что-то неладное.

Зомби?!

Но ничего не было видно. Похоже, в эту ночь мертвецы и не думали воскресать. И они пошли дальше.

Показалось, будто его лицо приняло непривычно грубое выражение.

— Что у тебя за походка, — неожиданно спросил он.

— У меня? — удивилась она. — Что, плохая?

— Ужасная.

— Правда?

— Ноги колесом.

Она закусила губу. "Да, есть немного. Даже подошва обуви стёрлась по бокам. Но не настолько, чтобы нарочно обращать на это внимание".

И промолчала. Потому что любила его. Как и он её. Они собирались через месяц пожениться, и совсем не хотелось ссориться по пустякам.

— Да, у меня ноги немного кривые. Ну и что из того?

— Просто, у меня не было раньше женщин с кривыми ногами.

— А-а! — растерянно рассмеялась она… "Может, он пьян. Да нет, сегодня, вроде, не пил".

— А ещё у тебя в ухе целых три родинки!

— Да ну! — воскликнула она. — И в каком?

— В правом… Прямо внутри уха. И такие мерзкие!

— Тебе не нравятся родинки?

— Ты найди хоть одного человека, кому бы они нравились? Я ненавижу мерзкие родинки!

Она ещё… ещё сильнее закусила губу.

— Кстати, у тебя иногда воняет подмышками, — продолжал он. — Меня это давно раздражает. Если бы мы познакомились летом, то вряд ли уже встречались.

Она тяжело вздохнула и отпустила его руку.

— Зачем ты так? По-моему, ты говоришь лишнее? Ты никогда себе такое…

— У тебя даже воротник блузки грязный. Вот этой. Которая на тебе. Какая ты всё же неряха! Ведь, ничего толком сделать не можешь!

Она продолжала молчать. Она так рассердилась, что не могла проронить ни слова.

— Слышишь? Я тебе многое хочу сказать: ноги колесом, волос подмышками, грязный воротник, родинки в ухе, — это только начало. А, вот ещё! Почему ты носишь серьги, которые тебе не идут? Ты в них выглядишь как шлюха. Да нет, шлюха — та приличней будет. Раз уж цеплять, тогда сразу кольцо в нос. Оно как раз подойдёт к твоему зобу. Вот ещё вспомнил — зоб! У твоей матери он как у свиньи. У толстой хрюкающей свиньи. Это же ты спустя лет так двадцать! Ты и жрёшь совсем как мать. По-свински! Как из голодного края. А папашка твой! Даже иероглифы толком не умеет писать! Недавно прислал письмо моему старику, так все со смеху попадали. Про почерк я, вообще, молчу. Он ведь и начальную школу не смог закончить?.. А твой дом?! Культурная рухлядь. Её бы облить бензином да пожечь. Чтобы сгорела синим пламенем. Вот.

— Если я тебе не нравлюсь, зачем тогда собрался жениться?

Он не ответил, выкрикнув только: "Свинья!", чтобы тут же продолжить.

— А твоё это самое?! Я давно смирился и вставляю, как есть. Но там уже всё как дешёвая растянутая резинка. Чем иметь тебя такую, лучше умереть. Плевать какой смертью. Подохнуть и всё тут. Чем жить в таком стыде.

Она растерянно стояла рядом.

— Как ты смеешь так…

В этот момент он внезапно схватился за голову. Затем скорчил болезненную гримасу и присел на корточки. Разодрал ногтями виски. "Мне больно, — пожаловался он. — Голова раскалывается… Нет, я не выдержу… Кто бы знал?.."

— Что с тобой? — невольно спросила она.

— Сама не видишь? Я больше не могу терпеть! Кожа расползается, как от ожога.

Она коснулась руками его лица. Оно пылало. Тогда она попыталась потереть лицо, и вдруг… кожа сползла, будто её содрали. Затем показалась красная гладкая плоть. Она ахнула и отпрянула назад.

А он поднялся и ехидно улыбнулся. И начал отдирать с лица оставшиеся ошметки кожи. Повисли зрачки. Нос превратился в два тёмных отверстия. Исчезли губы. Оскалились в жуткой усмешке зубы.

— Я был всё это время с тобой, чтобы когда-нибудь сожрать… как свинью. Думаешь, ты нужна для чего-то другого? Или не понимаешь даже этого?! Ты — дура? Ты — дура. Ты — ду-ра! Хе-хе-хе.

И кусок облезлого мяса погнался за ней вслед. Она бежала, что есть силы. Но убежать от мясной туши так и не смогла. На краю кладбища склизкая рука схватила её за воротник блузки. Тогда она закричала, что было мочи.


Её тело обнимал мужчина.

Пересохло в горле и хотелось пить. Мужчина с улыбкой смотрел на неё.

— Что с тобой? Кошмар?

Она приподнялась и осмотрелась по сторонам. Они вдвоём лежали в постели. В номере расположенной на берегу озера гостиницы. "Бр-р-р", — потрясла она головой.

— Кричала? Я?!

— Дурным голосом, — ответил он, улыбаясь. — Такой вопль! Вся гостиница, поди, слышала. Лишь бы не подумали, что здесь убивают.

— Прости, — попросила она.

— Ладно. Делов-то… Что, страшный был сон?

— Ты даже представить себе не можешь!

— Расскажешь?

— Не хочу, — как отрезала она.

— Лучше кому-нибудь рассказать. Сразу полегчает, иначе так и будешь дрожать от страха.

— Ну и пусть. Не хочу я сейчас ничего рассказывать.

И они замолчали. Она опять оказалась в его объятиях. Вдалеке квакали лягушки. Медленно, но ритмично билось его сердце.

— Дорогой, — заговорила она, будто о чём-то вспомнив, — скажи…

— Что?

— У меня нет случайно в ухе родинки?

— Родинки? — переспросил он. — Это не той ли уродливой, что с правой стороны?

Она закрыла глаза. Кошмар продолжался…

Конкурс трех переводов одного рассказа

Фестиваль морских львов

1981

Перевод с японского: Андрей Замилов


Морской лев объявился в час дня.

Я курил после обеда, когда в коридоре раздался звонок. Открываю дверь, а там — он! Ничем неприметный и совершенно обычный морской лев, — такого можно встретить где угодно! На нём не было ни тёмных очков, ни костюма от "Брукс Бразерс". Морские львы вообще похожи на китайцев из недавнего прошлого.

— Здравствуйте, — сказал морской лев. — Хорошо, если я вам не помешал.

— Да, в общем-то…нет, — ответил я рассеянно.

Дело в том, что морским львам присуща некая характерная только для них одних беззащитность, которая и заставляет меня постоянно смущаться сверх всякой необходимости при каждой встрече с ними.

— Не могли бы вы уделить мне десять минут?

Я машинально взглянул на часы, что, в принципе, было бессмысленно.

— Я не отниму у вас много времени, — добавил он вкрадчиво.

Так и не понимая, что к чему, я впустил его в комнату и предложил охлаждённого ячменного чая.

— Что вы, что вы, не беспокойтесь, — смутился, было, морской лев. При этом с наслаждением отпил половину стакана и закурил. — Ну и жара!

— Да уж.

— Благо, хоть утром и вечером прохладно!

— Ну, правильно — сентябрь.

— Однако!.. Вот… Бейсбольный турнир школьников завершился, у профи — «Гиганты» на полшага от победы. А больше — ничего интересного!

— Это точно.

Мой собеседник с умным видом кивнул головой и обвёл взглядом комнату.

— Извините, вы один живёте?

— Нет. Просто жена уехала в турпоездку.

— Ого! Супруги отдыхают порознь? Забавно! — сказал он и весело хихикнул.


В конце концов, я сам виноват. Да хоть и пьяный — нечего было давать визитку сидевшему рядом со мной в баре на Синдзюку незнакомому морскому льву. Все это знают, и ни один уважающий себя человек никогда не даст морскому льву визитку.

Это будет неправильно истолковано и приведёт к одним неприятностям. Нельзя сказать, что я не люблю морских львов. Я даже считаю, что их нельзя не любить. Однако заяви мне в один прекрасный день младшая сестра о своём решении выйти замуж за одного из них, я непременно попытаюсь объяснить, что лучше выбирать партнёра по уму, но не стану противиться этому яро. Если любят — так или иначе, поженятся.

Но протянутая морскому льву визитка — совсем другое дело. Как вам известно, морские львы обитают в безбрежном океане символизма. «А» является символом «Б». "Б" — символом «В». "В" — общим символом для «А» и «Б». Примерно так! Сообщество морских львов строится на основе такой вот пирамиды символизма… или хаоса. И на самой вершине… или в центре восседает визитка.

Именно поэтому в портфеле морского льва непременно имеется визитница, толщина которой символизирует его место в сообществе. Это почти так же, как некоторые птицы собирают бисер.

— Вы дали на днях моему приятелю визитку, — сказал он.

— Да что вы говорите! — попытался я свалять дурака. — Так напился — ничего не помню.

— Приятель был очень рад.

Я потягивал холодный чай и придумывал отговорки.

— М-м, э-э, извините за бесцеремонность… Даже неудобно обращаться с просьбой… Конечно, визитка тоже сыграла определённую роль…

— С просьбой?! — переспросил я.

— Да, совсем пустячной. Хотелось бы попросить сэнсэя о символической помощи в наш адрес. Только и всего!

Морские львы зовут всех собеседников преимущественно сэнсэями.

— Символическая помощь?!

— Да! Забыл представиться! — морской лев с шелестом вынул из сумки и протянул мне визитку. — Пожалуйста!

— Председатель Оргкомитета фестиваля морских львов, — прочёл я вслух должность.

— Надеюсь, вам приходилось слышать о нашем фестивале?

— Частенько, но давно… и только одно название.

— Этот фестиваль — очень важное и в каком-то смысле символическое событие для морских львов. И не только для нас, но и, можно сказать, для всего мира!

— А-а!

— Иначе говоря, морские львы считаются на сегодняшний день в высшей степени ничтожными существами. Но… в этом и есть "но", — эффектно оборвал он фразу и с силой затушил в пепельнице тлеющую сигарету. — Но морские львы обладают одним несомненным духовным фактором, лежащим в основе мироздания.

— Ну, эта тема…

— Наша цель — ренессанс морских львов. Ренессанс, который должен одновременно стать возрождением всего мира. Именно поэтому мы хотим в корне изменить до сих пор предельно закрытый фестиваль морских львов и сделать его обращением к миру, своеобразным мостом.

— Ясно. И что конкретно…

— Фестиваль — как и любой праздник: пышный и красочный, но лишь один из, так сказать, результатов последовательных действий. В этой самой последовательности, иными словами, работе по отождествлению морских львов и заключается его истинный смысл. Таким образом, фестиваль — не более чем ратификация этих действий.

— Ра-ти-фи-ка-ци-я дей-ствий?!

— Грандиозное дежа-вю!

Я кивнул головой, так и не улавливая, что к чему. Типичный трюк морских львов — их обычная манера речи. Остаётся только дать ему выговориться. А говорят они так без злого умысла. Просто, их несёт.

В конечном итоге морской лев угомонился чуть позже полтретьего. Я к тому времени уже походил на выжатый лимон.

— Ну, как, — поинтересовался он и залпом допил уже тёплый чай, — вы уловили суть?

— Короче говоря — пожертвование?

— Моральная поддержка, — поправил морской лев.

Я достал из кошелька и положил перед ним две купюры по тысяче иен.

— Извините, конечно, что мало, но сейчас больше нет: утром пришлось заплатить за страховку и газеты.

— Ничего-ничего, — отмахнулся он, — дело не в сумме, а участии.


Морской лев ушёл, оставив после себя тонкий журнал "Вестник общества морских львов" и наклейку. На наклейке красовалась фигура животного с надписью "Морской лев — как метафора". Я не знал, куда её деть, и приклеил по центру лобового стекла красной «Селики», припаркованной поблизости в запрещённом месте. Ох, чувствую, пришлось тому водителю повозиться, чтобы её отодрать!

Праздник сивучей

Перевел Вадим Смоленский


Сивуч явился в час дня.

Я только успел затянуться сигаретой после легкого обеда. Зазвонил звонок в прихожей, я открыл дверь — и там стоял сивуч. Ничего особенного в нем не было, сивуч как сивуч. Самый обыкновенный, заурядный, каких полно везде. Ни тебе темных очков, ни шикарной тройки… Более всего этот зверь напоминал мне старомодного китайца.

— Здравствуйте, — сказал сивуч. — Если я вам не очень помешал, то не возражали бы вы…

— Да-да, конечно, я как раз свободен, — ответил я в некотором замешательстве.

В отношении сивучей я как-то уязвим, и это вечно заставляет меня нервничать больше необходимого. Буквально всегда. С любым сивучом.

— Был бы вам крайне признателен, если бы вы нашли для меня минут десять.

Я рефлекторно поднял руку и взглянул на часы — хотя на самом деле никакой необходимости в том не было.

— Я не злоупотреблю вашим вниманием, — учтиво добавил сивуч. Он видел меня насквозь.

Все еще плохо понимая, что к чему, я впустил сивуча в комнату и налил ему стакан остывшего ячменного чая.

— Ну что вы, что вы, — сказал сивуч. — Обо мне не беспокойтесь. Давайте лучше сразу к делу. После этих слов он с видимым удовольствием отхлебнул полстакана, достал из кармана зажигалку и закурил. — А жара-то все никак не спадает, — произнес он.

— Да уж…

— Хотя утром и вечером более-менее терпимо.

— Ну да, ведь сентябрь…

— Вот именно. Школьный кубок закончился, с высшей лигой тоже все ясно — «Гиганты» практически победили. Теперь ничего интересного.

— Согласен.

Он важно, всепонимающе покивал. Оглядел комнату.

— Совсем один живете?

— Нет, жена уехала ненадолго.

— О-о-о… Раздельный отпуск — это славно!

И сивуч ухмыльнулся.


В конце концов, виноват я сам. Как бы я ни напился в этом баре на Синдзюку, давать свою визитную карточку сидевшему рядом сивучу было нельзя. Это знает всякий. Никакой приличный человек не станет давать сивучу своей визитной карточки.

Боюсь быть неверно истолкованным. Не следует понимать мои слова так, словно я отношусь к этим животным неприязненно. Ничего подобного — я даже готов признаться в известной к ним симпатии. Вот, скажем, будь у меня сестра и объяви она мне в один прекрасный день, что выходит замуж за сивуча, — разве стал бы я бегать за ней с перекошенным лицом и пытаться этому воспрепятствовать? Конечно, нет — я лишь подумал бы про себя: мол, зачем вы, девушки… А вслух сказал бы: ну что ж, раз у вас любовь, то и на здоровье. Примерно так.

Но попавшая к сивучу визитная карточка — это же совсем другое дело! Как всем известно, эти животные обитают в огромном символическом море. В море, где «A» является символом «B», "B" является символом «C», а «C» является совокупным символом «A» и «B». Сообщество сивучей занято тем, что воздвигает над Хаосом свою символическую пирамиду. Вершиной ее — точнее, центральным элементом — служит Визитная Карточка.

Поэтому в портфеле у сивуча всегда таится толстое портмоне со специальными карманами, по которым распиханы визитные карточки. Толщина портмоне символизирует положение сивуча в сообществе. Этим сивучи схожи с некоторыми видами птиц, которые любят собирать бусинки.

— Один мой приятель получил вчера от вас визитную карточку, — сказал сивуч.

— Ага… Понятно, — пробормотал я. — Вы знаете, вчера я был несколько нетрезв и не очень помню…

— Но приятель был крайне рад!

Я отхлебнул чаю, стараясь не терять придурковатый вид.

— Так вот. Видите ли… Мне, право же, крайне неловко, что я так внезапно ворвался к вам со своей просьбой — но ведь мы теперь как бы знакомы, хотя и заочно, потому что визитная…

— С просьбой?!

— Да-да. Впрочем, ничего экстраординарного. Речь идет всего лишь о том, чтобы вы, сэнсэй, оказали символическую поддержку делу сохранения сивучей.

Почему-то сивучи всех зовут сэнсэями.

— "Символическую поддержку"?

— Ах простите, я ведь не представился… — сивуч порылся в портфеле, достал оттуда свою визитку и сунул мне. — Тут написано.

— Праздник сивучей. Председатель исполнительного комитета, — прочел я.

— Вы, конечно же, слышали о празднике сивучей?

— Ну… — сказал я. — Разговоры какие-то помню…

— Для сивучей этот праздник является событием крайне важным — можно даже сказать, символическим. Да что там для сивучей — для всего мира!

— Ого…

— Взгляните сами: сивучей сегодня ничтожно мало. И тем не менее, — здесь он эффектно прервался, чтобы смачно раздавить окурок, чадивший в пепельнице, — тем не менее, известный фактор духовности, на которой наш мир зиждится, привносится именно сивучами.

— Знаете, это все очень хорошо, но…

— Мы ставим своей целью сивучий ренессанс. Который должен одновременно стать ренессансом всего мира. Именно поэтому мы хотим коренным образом реформировать проведение праздника сивучей, бывшего доселе мероприятием в высшей степени закрытым. Теперь это будет выглядеть, как обращение к мировому сообществу. Либо же как подготовка к такому обращению.

— В целом понятно, — сказал я. — Но нельзя ли поконкретнее?

— Это праздник, — сказал сивуч. — Не более, чем праздник. Пусть даже пышный сам по себе, он будет всего лишь одним из итогов продолжительной и напряженной деятельности. А именно: продолжительной и напряженной деятельности по подтверждению нашей идентичности, нашей сивучности. Иными словами, по отношению к этой деятельности праздник следует рассматривать как акт ратификации. И не более того.

— "Акт ратификации"?!

— Да, такое величественное дежавю.

Я кивнул, мало чего понимая. Типичная сивучовая риторика. Сивучи всегда изъясняются в такой манере. Тем не менее, я даю им выговориться до конца. Они ведь делают это не по злобе — им просто хочется поговорить.

Когда сивуч наконец закончил, была половина третьего, даже больше. Меня уже покидали последние силы.

— Вот так, если в общих чертах, — подытожил сивуч и невозмутимо допил совсем уже холодный чай. — Надеюсь, мои объяснения не были чересчур сбивчивыми?

— Насколько я смог понять, вы ждете от меня каких-то пожертвований.

— Моральной поддержки! — поправил меня сивуч.

Я вытащил из бумажника две тысячеиеновые банкноты и положил перед сивучом.

— Простите, что так мало, но сейчас большего не имею. Завтра страховой взнос, газетная подписка…

— Что вы, что вы! — замахал руками сивуч. — Это ведь символически, сколько сможете…


После его ухода я обнаружил на столе тоненький "Вестник сивуча" и фирменную наклейку. Наклейка содержала изображение сивуча и подпись: "Метафорический сивуч". Не зная, как с ней поступить, я налепил ее на лобовое стекло красной Сэлики, которая без разрешения припарковалась в нашем дворе. Сработана наклейка была на совесть — думаю, владельцу Сэлики пришлось здорово помучиться, чтобы ее отодрать.

День тюленя

Перевел Дмитрий Коваленин


В час пополудни ко мне заявился тюлень.

Я только что перекусил и раскуривал сигарету, когда он пришлепал. "Дин-дон!" — пропел мне звонок в прихожей. Подхожу к двери, открываю, смотрю — тюлень. С виду — ничего примечательного. Обычный тюлень, каких пруд пруди. Ни тебе темных очков, ни костюма-троечки, как в каком-нибудь цирке. Хотя, должен сказать, все тюлени похожи на китайцев семидесятых годов.

— Позвольте представиться! — сказал мне тюлень. — Если вы не заняты, и я не нарушаю никаких ваших планов — нельзя ли мне вас немного побеспокоить?

— Да нет, в общем… Не то чтобы очень занят… — пробормотал я, смутившись. В этих тюленях я всегда ощущаю какую-то робкую незащищенность, которая заставляет меня смущаться с ними сверх всякой необходимости. Вечная история. С каким бы тюленем ни встретился.

— Если это возможно… Не могли бы вы уделить мне десять минут?

Я машинально взглянул на часы. Хотя никакой нужды следить за временем не испытывал.

— Я вовсе не задержу вас! — словно прочитав мои мысли, очень учтиво добавил тюлень.

Все еще в замешательстве я пригласил тюленя в комнату, налил стакан холодного ячменного чая и протянул ему.

— Право, не стоит так беспокоиться! — сказал на это тюлень. — Я уже совсем скоро пойду…

Проговорив это, он взял у меня чай, с явным удовольствием выдул полстакана, после чего достал из кармана пачку «Хайлайта» с зажигалкой и закурил.

— Однако, жара не проходит! — заметил он.

— Да уж…

— Хотя по утрам-вечерам уже чуть полегче…

— Ну, все-таки сентябрь на дворе…

— М-да… Вот и юниоры бейсбольный сезон отыграли… И у профессионалов «Гиганты», ясное дело, опять всех побьют. И уже как бы ничего интересного…

— И не говорите.

Тюлень со знанием дела покивал головой — и окинул взглядом мое жилище.

— А вы, простите, один тут живете?

— Жена в путешествие уехала, нескоро вернется.

— О-о! Муж с женой отдыхают врозь… Ловко вы это придумали!

И он радостно захихикал.


В общем, я сам во всем виноват. Напиваться можно хоть до зеленых чертей — но дарить свою визитку тюленю, подсевшему к тебе в баре на Синдзюку, не следует никогда. Это знают все. И никто — ни один нормальный человек — тюленю своей визитки дарить не станет.

Впрочем, я не хочу, чтобы меня понимали превратно. Неприязни к тюленям я не испытываю. Наоборот — не могу найти ничего, за что бы я их ненавидел. Конечно, если бы мне сказали, что моя родная сестра выходит замуж за тюленя, я бы, пожалуй, немного расстроился — из чисто эстетических соображений. Но спорить с пеной у рта не стал бы. Если двое любят друг друга — пускай, кому от этого плохо? Вот примерно так я к тюленям и отношусь.

Однако визитка, подаренная тюленю — это проблема совершенно иного свойства. Как известно, тюлени живут в огромном океане с совершенно иной, океанской системой символов. Если А у них символизирует В, а В символизирует С, то уж С символизирует А и В вместе взятые. Приблизительно так. И все отношения между тюленями в тюленьей общине строятся именно по принципу такой вот пирамиды, а точнее — по принципу хаоса. На вершине же пирамиды, если не сказать — в сердцевине ее, и располагается самый важный тюлений символ: Визитная Карточка.

Вот почему в портфеле у каждого тюленя — толстенное портмоне, набитое визитками до отказа. Толщина портмоне и определяет положение хозяина в тюленьей общине. Как у тех птиц, уж не помню какой породы, что всю жизнь собирают бисер: кто больше собрал, тот главней.

— Несколько дней назад вы подарили моему приятелю визитную карточку, — сказал тюлень.

— Да? А-а… Возможно, — произнес я рассеянно. — Наверное, пьян был, ничего не помню.

— Тем не менее, он очень обрадовался.

Стараясь не поддаваться на провокацию, я молча прихлебывал чай.

— Собственно, я потому и осмелился так внезапно навестить вас с небольшой просьбой… Мне, право, ужасно неловко, но… Раз уж нас связала ваша визитная карточка…

— С какой же просьбой?

— О, сущие пустяки… Нам бы хотелось, чтобы Сэнсэй оказал символическую поддержку существования тюленей.

Своих собеседников тюлени частенько называют сэнсэями.

— Символическую поддержку?

— Ах, я совсем забыл!

Он полез в саквояж, извлек оттуда собственную визитку и протянул мне.

— Вот. Прошу любить и жаловать… Там все написано.

— "Председатель Комитета по проведению Дня Тюленя", — прочел я на визитке.

— Я полагаю, вы уже достаточно слышали о таком событии, как День Тюленя?

— Ну, в общем… — промямлил я. — Слыхал в разговорах…

— День Тюленя — чрезвычайно важное, в каком-то смысле — символическое событие для всех тюленей. И, уверяю, вас, не только для тюленей — но и для всего мира в целом!

— Что вы говорите!..

— Дело в том, что сегодня на свете осталось катастрофически мало тюленей. Однако несмотря ни на что — да-да, несмотря ни на что!.. — мой гость выдержал очень вескую паузу и с силой ввинтил в стеклянную пепельницу окурок "Хайлайта", — Несмотря ни на что, тюлени по-прежнему являются одной из важнейших составляющих в психологической организации мироздания!..

— Вот об этом я, признаться, еще ни разу…

— И потому наша цель, — перебил он меня, — это Тюлений Ренессанс! Возрождение тюленей — и Возрождение всего мира в целом! И сегодня как никогда мы прилагаем все усилия, чтобы День Тюленя — до сих пор такое камерное, кулуарное событие, — претерпел поистине революционные изменения и начал наконец выполнять свою великую Миссию на Земле!..

— Да-да, я вас очень хорошо понимаю… Что же конкретно требуется от меня?

— …Разумеется, любой праздник — это всего лишь праздник. Шумный, веселый, который и проводят-то больше по привычке — дань традиции! Но истинный смысл этого Дня Осознания Нами Самих Себя — как раз в том, чтобы поддержать Традицию и в очередной раз подтвердить самобытность тюленьего существования. Празднование Дня Тюленя — это наша акция подтверждения собственного бытия.

— Акция подтверждения?

— Если угодно — Великое Дежа-вю!!

Мало что понимая, я с готовностью закивал головой. Стандартный тюлений приемчик — вот так забалтывать собеседника. Ладно, черт с ним. Все-таки зла никому не желает, а хочет поболтать — так и пусть его…

Когда тюлень закончил болтать, на часах перевалило аж за полвторого, и я чувствовал себя как выжатый лимон.

— Вот, примерно так! — подытожил тюлень, совершенно неожиданно угомонился и с кротким видом допил оставшийся чай. — Я надеюсь, теперь вы представляете данную проблему во всей ее полноте…

— То есть, речь идет о пожертвованиях?

— О моральной поддержке, — мгновенно поправил меня тюлень.

Я достал из бумажника две тысячеиеновые банкноты и положил перед ним на стол.

— Уж извините, что так немного — больше сейчас просто нет. С утра заплатил страховку, на газеты подписался, и вот…

— О, что вы, что вы! — замахал он на меня плавниками. — Главное — что от души…


Спровадив тюленя, я обнаружил на столе толстенный журнал "Тюлений Вестник" и красочную наклейку — тюленья физиономия с надписью: "Метафорический Тюлень". Совершенно не представляя, что делать с наклейкой, я в конце концов налепил ее на лобовое стекло красной пижонской «селики», что нелегально парковалась прямо у меня под окном. Наклейка прилипла вмертвую — могу спорить, хозяин «селики» проклял все на свете, отдирая ее.

Примечания

1

В Японии, по традиции, считается опасным возрастом для мужчин 25 лет и 42 года а для женщин — 19 лет и 33 года. (прим. перев.)

2

имеются в виду центральные районы Токио. Упомянутый здесь маршрут представляет собою практически замкнутую петлю протяжённостью 14–15 километров.

3

в Японии издревне набивали подушки шелухой гречихи. Они не отличались особой мягкостью и при любом движении издавали звук, отдалённо похожий на скрип снега под ногами. В настоящее время вместо гречихи используются наполнители из пластмасс.

4

видеомагнитофон формата «Бета», разработанный фирмой «Сони» в 70-х годах. Этот формат одно время пользовался спросом в Японии, однако, со временем был вытеснен форматом VHS. До сих пор используется в профессиональной видеоаппаратуре фирмы "Сони".

5

в старину торговый ряд Токио, ныне — квартал-скопление самых престижных универмагов и магазинов столицы.

6

с Дастином Хоффманом Мэрил Стрип «разводится» в фильме "Крамер против Крамера".

7

район в западной части Токио.

8

у этого выражения имеется другое значение: создавать предлог.


home | my bookshelf | | Сборник рассказов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 27
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу