Book: Лорд Безупречность



Лорд Безупречность

Лоретта Чейз

Лорд Безупречность

Посвящаю Уолтеру

Глава 1

Египетский зал, Пиккадилли, Лондон

Сентябрь 1821 года

Он стоял у окна. Все, кто находился в выставочном зале, могли беспрепятственно любоваться высокой, прекрасно сложенной фигурой в дорогом костюме. Сложив руки на груди, он пристально смотрел на улицу, хотя через толстое стекло Пиккадилли казалась причудливо размытой и изломанной.

Во всяком случае, было совершенно ясно, что сама выставка – те чудеса, которые Джованни Бельцони обнаружил в Египте, – нисколько его не интересовала.

Тайно наблюдавшая дама решила, что незнакомец являет собой совершенную модель скучающего аристократа.

Непоколебимо уверен в себе. Абсолютно спокоен и уравновешен. Безупречно одет. Высок. Темноволос.

Он слегка повернул голову, и теперь появилась возможность рассмотреть профиль, который обязан был выглядеть изысканно-надменным.

Все оказалось иначе.

Дама едва не задохнулась.

Бенедикт Карсингтон, виконт Ратборн, отвернулся от окна и от той искаженной картины, которую открывало взгляду толстое стекло. На Пиккадилли текла обычная жизнь: лошади, экипажи, пешеходы. Виконт вздохнул и обратил взгляд темных глаз в зал, где была выставлена сама смерть.

Выставка «Гробница Бельцони» представляла те находки, которые несколько лет назад исследователь привез из Египта. Открылась она первого мая и с тех пор вызывала постоянно растущий интерес публики. Бенедикт, сам того не желая, стал одним из тысячи девятисот посетителей первого выставочного дня. Сегодня он пришел в третий раз, хотя предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь.

Древний Египет не привлекал его так, как привлекал многочисленных родственников. Даже взбалмошный брат Руперт, и тот поддался чарам; возможно, его привлекали многочисленные возможности с трудом постижимого, а порой и вообще фантастического ухода от смерти. И все же вовсе не ради Руперта лорд Ратборн решил провести в Египетском зале еще один долгий день.

Причина визита находилась в дальнем конце зала: именно там сидел племянник и крестник Бенедикта, тринадцатилетний Перегрин Далми, граф Лайл, единственный наследник маркиза Атертона, зятя виконта. Мальчик прилежно срисовывал модель внутреннего помещения второй пирамиды, вход в. которую Бельцони обнаружил три года назад.

Учителя Перегрина сказали бы любому – как, впрочем, неоднократно говорили его отцу, – что прилежание вовсе не являлось яркой чертой характера молодого лорда Лайла.

Однако едва дело касалось египетских древностей, Перегрин проявлял необычайную настойчивость. Вот уже два часа кряду интерес его не ослабевал. Любой другой мальчик уже полтора часа назад сорвался бы с места и убежал прочь, на свежий воздух.

Но с другой стороны, будь на месте Перегрина другой мальчик, и самому Бенедикту не пришлось бы торчать в Египетском зале. Он просто послал бы в качестве сопровождающего одного из слуг.

Перегрин выглядел как истинный ангел. Красивое безмятежное лицо. Льняные волосы. Чистые серые, совершенно бесхитростные глаза.

В июле, во время коронации короля, для поддержания порядка была специально нанята команда боксеров под руководством Джентльмена Джексона. Возможно, если бы эти ребята как следует постарались, им удалось бы сохранить видимость покоя там, где присутствовал наследник лорда Атертона.

Помимо боксеров – ну и, наверное, подразделения королевской гвардии, – на молодого лорда Лайла мог повлиять лишь дядя Бенедикт. Это если не считать отца Бенедикта, графа Харгейта. Однако лорд Харгейт обладал способностью наводить страх на кого угодно, кроме собственной жены, и считал ниже своего достоинства обращать внимание на озорных мальчишек. Надо было взять книгу, подумал Бенедикт. С трудом подавил зевоту и принялся в очередной раз рассматривать репродукцию барельефа с гробницы фараона. Очень хотелось понять, что в этом изображении так привлекает толпы зрителей и в том числе Перегрина.

Три ряда примитивно нарисованных фигур. Верхний ряд составляла вереница мужчин с бородами, концы которых загибались вверх. Все фигуры наклонились вперед и сжали руки. Над головой у каждого маячил столбик иероглифов.

В среднем ряду четверо сидели в лодке, держали весла и везли еще троих. Неподалеку то ли летали, то ли плавали какие-то очень длинные змеи. И опять иероглифы над головами. Может быть, все эти люди разговаривали, и иероглифы представляли собой всего лишь древнеегипетскую версию тех «пузырей», в которых потом начали изображать слова героев карикатур?

Внизу, опять-таки под колонками иероглифов, шагала еще одна вереница фигур. Эти люди отличались от остальных и чертами лица, и прическами. Скорее всего, иностранцы. А замыкало вереницу божество, которое Бенедикт узнал: бог по имени Тот с головой ибиса – покровитель учения и учености. Бога Тота узнал бы даже Руперт, хотя потраченные на его обучение огромные деньги лорд Харгейт мог с таким же успехом закопать в землю.

Смысл таинственных фигур дарил воображению богатую пищу, а собственное воображение, как, впрочем, и многое другое, Бенедикт предпочитал держать под строгим контролем.

Он переключил внимание на другую половину зала и принялся наблюдать за тем, что происходило там. Для большей части бомонда выставка уже утратила привлекательность новизны, и люди куда охотнее провели бы прекрасный солнечный день в парке, чем здесь, среди содержимого древних гробниц.

Бенедикт ясно и отчетливо увидел ее.

Слишком отчетливо.

На какое-то мгновение он даже зажмурился – так, как это делает человек, который в солнечный день выходит из пещеры на свет.

Она стояла в профиль, как и фигуры на стене за ней. Она внимательно разглядывала статую.

Бенедикт увидел спускающиеся из-под полей светло-голубой шляпки черные локоны. Длинные черные ресницы и бледную, жемчужную кожу. Пухлые, словно спелая слива, губки.

Взгляд скользнул ниже.

На сердце опустилась невыносимая тяжесть.

Он едва не задохнулся.

Правило гласит: в упор разглядывают лишь дурно воспитанные, вульгарные и невежественные люди.

Огромным усилием воли он заставил себя отвернуться.


Возле Перегрина остановилась девочка. Он старался не обращать на нее внимания, но она загораживала свет. Перегрин на мгновение поднял глаза и тут же снова опустил взгляд в блокнот. Доли секунды оказалось вполне достаточно, чтобы заметить, что незнакомка стоит со сложенными на груди руками, сосредоточенно сжав губы, и внимательно, слегка нахмурившись, рассматривает рисунок. Он прекрасно знал это выражение; оно всегда появлялось на лицах учителей.

Девочка, должно быть, восприняла взгляд как приглашение к общению, потому что сразу заговорила.

– Сначала никак не могла понять, почему ты решил рисовать именно пирамиду, – произнесла она критическим тоном. – В ней ведь только углы и прямые линии. Ничего интересного. Мумии в саркофагах куда забавнее. Но теперь мне уже ясно, в чем дело. У тебя явные нелады с рисованием.

Перегрин очень медленно, словно нехотя, поднял голову и внимательно посмотрел на девочку. Посмотрел и даже испугался: у нее оказались такие большие и яркие синие глаза, какие бывают только у кукол.

– Прошу прощения? – произнес он тоном ледяной вежливости, который перенял у дяди. Отец Перегрина носил титул маркиза и почетное звание пэра королевства, а дядя пока что мог похвастаться лишь титулом учтивости – виконт Ратборн. Однако именно Бенедикт Карсингтон отличался особой строгостью и обладал неоспоримым искусством читать впечатляющие нотации. Кроме того, он славился умением поставить на место кого угодно. Говорили даже, что в состоянии крайней вежливости лорд Ратборн способен заморозить кипящее масло причем на расстоянии пятидесяти шагов.

Впрочем, в исполнении Перегрина ледяная вежливость действовала далеко не так эффективно.

– В книге синьора Бельцони представлено прекрасное поперечное сечение пирамиды, – заявила девочка таким тоном, словно ее умоляли продолжить монолог. – Может быть, лучше зарисовать на память одну из мумий? Или богиню с львиной головой. Моя мама могла бы сделать для тебя превосходную копию: она блестяще рисует.

– Не хочу «на память», – бескомпромиссно заявил Перегрин – Я собираюсь стать путешественником и исследователем, так что когда-нибудь привезу домой целую кучу подобных вещей.

Девочка перестала хмуриться. Учительский взгляд тут же исчез.

– То есть ты станешь ученым, как синьор Бельцони. – уточнила она. – О, это очень почетно!

Как ни старался Перегрин, ему не удалось скрыть энтузиазм так, как это умел делать лорд Ратборн.

– Ничего почетнее и быть не может, – с готовностью согласился он – Нил тянется на тысячи миль, и все это пространство необходимо исследовать. Больше того, знающие люди утверждают, что увидеть можно лишь вершину айсберга, а основные сокровища скрыты песком. А когда удастся прочитать иероглифы, то можно будет узнать, кто построил пирамиды и когда именно. Сейчас история Древнего Египта подобна истории Средневековья: все скрывается под пологом тайны. Но я непременно стану одним из тех, кто разгадает все загадки и секреты. Уверен: именно мне удастся открыть новый мир.

Синие кукольные глаза распахнулись еще шире.

– О, в таком случае, это уже не просто исследование. Это – настоящее благородное испытание! Ведь тебе предстоит пролить свет на историю Древнего Египта! Я тоже готовлюсь к испытаниям. Когда вырасту, непременно стану рыцарем.

Перегрин решил, что ослышался, и даже хотел засунуть палец в ухо, чтобы проверить, в порядке ли слух. Однако вовремя вспомнил о присутствии дядюшки и, едва представив тот взгляд, которым наградит племянника лорд Ратборн, опустил руку. Вместо этого просто вежливо уточнил:

– Извини, ты действительно сказала, что собираешься стать рыцарем – то есть человеком в сверкающих латах?

– Да, именно это я и сказала, – подтвердила девочка. – Таким, как рыцари Круглого стола. Благородный Сэр Оливия – вот как меня будут звать. Опасные испытания, благородные дела, борьба со злом…

– Смешно, – заметил Перегрин.

– Вовсе нет, – возразила девочка.

– Еще как смешно, – повторил Перегрин спокойно и терпеливо. Ведь она девчонка и понятия не имеет о логике. – Во-первых, вся эта чепуха насчет короля Артура и рыцарей Круглого стола – просто выдумка, миф. В ней столько же исторической правды, сколько в древнеегипетских сфинксах и богах с головами ибиса.

– Миф? – И без того огромные глаза округлились и засияли еще ярче. – Но как же тогда крестовые походы?

– Я не говорил, что рыцари вообще не существовали, – заметил Перегрин. – Существовали и существуют. Но магия, чудовища и чудеса – всего лишь сказка. Беда Достопочтенный даже не упоминает о короле Артуре.

Он продолжал выдержанно и последовательно отстаивать свою точку зрения, ссылаясь на исторические свидетельства о простом воине, который мог послужить, а мог и не послужить прототипом легендарного Артура. Перегрин подробно объяснил, как на протяжении веков складывалась красивая романтическая сказка; как она обрастала подробностями о мифических существах и чудесах, как наполнялась религиозными ассоциациями: ведь церковь обладала огромной силой и повсюду распространяла свое влияние.

Затем молодой граф Лайл перешел к изложению собственных взглядов на религию – тех самых, из-за которых его выгоняли из всех школ по очереди. Впрочем, снисхождение к слабому и недостаточно образованному женскому уму заставило ограничиться упрощенной и сокращенной версией стройной теории.

Когда же наконец он на мгновение остановился, чтобы перевести дух, девочка насмешливо заметила:

– Но ведь это всего лишь твое мнение. Наверняка ты ничего не знаешь. Вполне возможно, что существовали и Святой Грааль, и Камелот.

– Зато я твердо знаю, что драконов не было. Так что и убивать было некого. Если нет драконов, ты их просто не сможешь убить!

– А рыцари все равно были! – закричала она. – И я смогу стать рыцарем!

– Нет, не сможешь, – с еще большим терпением заключил Перегрин: собеседница так печально заблуждалась. – Не сможешь потому, что ты девочка. Девочки рыцарями не бывают.

Незнакомка выхватила из его рук блокнот и швырнула прямо в голову.


Несчастья не случилось бы, если бы Батшеба Уингейт постоянно следила за дочерью.

Увы, она этого не делала.

Она изо всех сил старалась не смотреть на скучающего аристократа… на длинные ноги, которые так любовно облегало дорогое сукно модных брюк… на изящные сапоги, темный блеск которых гармонировал с блеском глаз… на широкие плечи, почти заслонявшие окно… на упрямый, решительный подбородок и надменный нос… на мрачные, опасно скучающие глаза. Качалось, Батшеба вновь превратилась в сумасбродную шестнадцатилетнюю мисс, хотя на самом деле была здравомыслящей матроной в два раза старше. Казалось, она впервые в жизни встретила красивого аристократа, хотя на самом деле повидала их немало, и за одного даже вышла замуж. Внезапно она потеряла себя и превратилась в кого-то… она и сама не знала, в кого. Да, впрочем, какая разница?

Она долго стояла, безуспешно пытаясь переключить внимание с неожиданного видения на мумии и не замечая, как проходит время; А в эти самые минуты Оливия едва не воплотила в жизнь самые душераздирающие сцены из Апокалипсиса.

Да и вообще, стоя вот так, словно в ловушке, с отчаянно бьющимся сердцем и срывающимся дыханием, Батшеба совсем забыла, что у нее есть дочь.

Вот потому-то она заметила неприятность, когда было уже слишком поздно.

Стук, отчаянный вопль, а потом крик до боли знакомого голоса:

– Дурак! Идиот!

Все звуки свидетельствовали о том, что произошло нечто крайне нежелательное. Но шум разрушил опасные чары. Батшеба поспешила на крик и, к счастью, выхватила блокнот из рук Оливии еще до того, как тот успел улететь в другой конец зала и по пути разбить какую-нибудь бесценную реликвию.

– Оливия Уингейт, – тихо произнесла Батшеба, надеясь ограничить круг свидетелей, – я поражена, потрясена!

На самом деле слова не содержали ни капли правды. Батшеба была бы поражена лишь в том случае, если бы дочери удалось провести полчаса в цивилизованном обществе и при этом не устроить впечатляющего спектакля.

Она повернулась к мальчику со светлыми льняными волосами – невольной жертве Оливии. Тот неподвижно сидел на полу возле опрокинутой табуретки и смотрел на мать и дочь настороженными серыми глазами.

– Я сказала, что, когда вырасту, обязательно стану рыцарем. А он ответил, что девочки рыцарями не бывают, – срывающимся от гнева и обиды голосом пояснила Оливия.

– Лайл, такое вопиющее пренебрежение основополагающим жизненным правилом вызывает искреннее изумление, – раздался неподалеку спокойный, удивительно глубокий голос. Казалось, звук его покатился по позвоночнику вниз, а потом снова поднялся к чувствительному узелку на шее. – А ведь я уже неоднократно предупреждал, – продолжал звучать голос, – что джентльмен ни в коем случае не должен противоречить леди.

Батшеба взглянула в направлении голоса. Ах, ну конечно.

Из всех мальчиков мира Оливия выбрала своей мишенью именно того, который пришел с этим человеком.


Она относилась к числу тех женщин, которые провоцировали несчастные случаи даже тогда, когда просто переходили улицу.

Она относилась к числу тех женщин, появлению которых должен предшествовать предупредительный знак.

На расстоянии она выглядела просто умопомрачительно.

Сейчас она стояла совсем близко.

И…

Однажды, во время одной из юношеских проделок, Бенедикт упал с крыши и на некоторое время потерял сознание.

Сейчас он упал прямо в темно-синие, словно морская пучина, глаза и потерял разум. Мир куда-то улетел, мысли тоже куда-то испарились, осталось лишь видение: жемчужная кожа, пухлые яркие губы, бездонная синева, в которую он неумолимо погружался… а потом розовый отсвет, словно рассвет окрасил изысканно очерченные скулы и нежные щеки.

Румянец. Она покраснела.

Усилием воли виконт заставил себя вернуться к действительности.

Вежливо поклонился.

– Прошу прощения, мадам, – заговорил он. – Вынужден признать, что этот юный зверь, к сожалению, еще не полностью поддался воздействию цивилизации. Поднимитесь с пола, сэр, и немедленно попросите у дам прощения за причиненные волнения.

С видом крайнего возмущения Перегрин встал на ноги.

– Но…

– Извинения абсолютно излишни, – возразила красавица. – Я уже тысячу раз объясняла Оливии, что физическое нападение – отнюдь не достойная реакция в случае разногласий, если, конечно, не существует непосредственной угрозы для жизни.

Она повернулась к девочке, веснушчатому рыжеволосому созданию, лишь глазами напоминающему мать – если, конечно, это была мать.

– Твоя жизнь оказалась под угрозой, Оливия?

– Нет, мама, – сверкнув глазами, ответила девочка, – но он сказал…



– Этот молодой человек выглядел крайне опасным? – спокойно продолжала мать.

– Нет, мама, – повторила упрямица, – но…

– Вы просто разошлись во мнениях? – настаивала красавица.

– Да, мама, но…

– Ты потеряла самообладание. Что я говорила насчет утраты самообладания?

– Что в подобных случаях необходимо сосчитать до двадцати, – послушно ответила дочка. – А если после этого не удастся взять себя в руки, то надо сосчитать снова.

– Ты это сделала?

– Нет, мама. – За честным ответом последовал тяжкий вздох.

– Извинись, пожалуйста, Оливия. Как можно вежливее.

Оливия угрюмо насупилась. Потом глубоко вздохнула, медленно выдохнула и повернулась к Перегрину.

– Сэр, нижайше прошу простить, – заговорила она. – Я поступила отвратительно, низко и мерзко. Надеюсь, что неожиданное падение с табуретки не причинило вам большого вреда. Я глубоко раскаиваюсь, потому что не только напала на невинного человека, угрожая его здоровью, но и опозорила собственную мать. Все дело в моей безумной вспыльчивости – недостатке, который преследует меня с самого рождения.

Она упала на колени и двумя руками сжала ладонь Перегрина.

– Умоляю, благородный сэр, проявите милосердие и простите!

Молодой граф Лайл растерянно слушал страстный монолог. Пожалуй, впервые в жизни он от удивления утратил дар речи.

Мать страдальчески закатила невероятно синие глаза.

– Встань же, Оливия!

Склонив голову, Оливия крепко сжимала руку Перегрина. Тот в панике взглянул на Бенедикта.

– Возможно, теперь, граф Лайл, вы поймете, насколько глупо противоречить даме, – невозмутимо заметил Бенедикт. – Так что не ищите у меня помощи. Надеюсь, сегодня вы получили хороший урок.

Бессловесность была абсолютно чужда характеру Перегрина, а потому он довольно скоро пришел в себя.

– О, встаньте, пожалуйста, – строго обратился, он к Оливии. – Это был всего лишь блокнот.

Оливия не пошевелилась. Немного понизив голос, он добавил:

– Дядя прав. Я тоже должен извиниться. Ведь мне давно известно, что нельзя противоречить женщинам и старшим. Правда, не понимаю, с какой стати. Никто ни разу не потрудился объяснить логику этого странного правила. Как бы там ни было, а вы ударили совсем не больно. Упал я потому, что потерял равновесие, когда резко наклонился. Ничего страшного. Вряд ли девочка способна причинить мне серьезный вред.

Оливия мгновенно подняла голову. В глазах вспыхнули опасные искры.

Перегрин продолжал, как обычно, не замечая, что происходит вокруг.

– Видите ли, все дело в практике, в тренировке, ау девочек с этим проблема. Если бы вы регулярно тренировались, то хотя бы напрягли руку, когда ударили меня. Вот потому-то драка так хорошо получается у учителей.

Оливия смягчилась. Предмет явно развлек и заинтересовал ее, и она даже поднялась с колен.

– Папа рассказывал мне об английских учителях, – заметила она. – Что, они действительно часто бьют учеников?

– Постоянно, – ответил Перегрин.

Собеседница пожелала услышать детали, и он туг же подробно их изложил.

Тем временем Бенедикт пришел в себя. Во всяком случае, так ему показалось. Пока дети мирились, он позволил собственному вниманию обратиться к умопомрачительной мамочке.

– В извинениях не было необходимости, – заговорил он. – И все же они оказались весьма… э-э… волнующими.

– Девчонка поистине несносна, – ответила леди. – Я уже несколько раз пыталась продать ее цыганам, да они отказываются брать.

Неожиданный ответ удивил. Красота так редко сочетается с остроумием. В подобной ситуации любой другой мужчина предпочел бы отмолчаться, однако Бенедикт за словом в карман не полез:

– Ну, в таком случае его они тоже не возьмут. Правда, он принадлежит не мне, так что даже не имею права предлагать. Перегрин – мой племянник. Единственный отпрыск Атертона. А я – Ратборн.

Что-то изменилось. На лице красавицы появилась тень.

Возможно, он знал, в чем дело. Разумеется, она могла быть прекрасной, как сам первородный грех, но это вовсе не исключало строгой приверженности определенным принципам.

– Наверное, будет лучше, если кто-нибудь по всем правилам представит нас друг другу, – заметил Бенедикт и внимательно оглядел выставочный зал. Кроме двух взрослых и двух детей, в нем оказалось еще три человека. Никого из них он не знал, да и не хотел знать. Заметив пристальный взгляд, все трое предпочли поскорее отвернуться.

В этот момент разум проснулся, и Бенедикт спросил себя, какое значение имеет официальное знакомство. Леди замужем, а у него на сей счет имеются строгие правила. И если он попытается продолжить знакомство, то непременно их нарушит.

– Сомневаюсь, что у нас с вами могут обнаружиться общие знакомые, – заметила она. – Дело в том, что каждый вращается в своем собственном кругу, милорд.

– И все же мы здесь, – возразил виконт, изо всех сил стараясь обойти строгий свод правил общения с замужними женщинами.

– Да, и Оливия тоже. По глазам вижу, что ровно через девять с половиной минут она осуществит одну из своих идей, а это означает, что через одиннадцать минут нас ожидает настоящий кошмар. Я должна немедленно увести ее.

Незнакомка отвернулась.

Смысл высказывания был совершенно ясен. С таким же успехом можно было выплеснуть в лицо ведро ледяной воды.

– Вижу, что совершенно свободен, – заметил Бенедикт. – Что же, достойная реакция на мою дерзость.

– Дерзость здесь абсолютно ни при чем, – возразила красавица, не оборачиваясь. – Все дело в инстинкте самосохранения.

Она взяла дочь за руку и покинула Египетский зал.

Он едва сдержался, чтобы не пойти следом.

Немыслимо.

И все же истинная правда.

С тяжело бьющимся сердцем Бенедикт уже сделал было несколько шагов, но в этот момент в вихре ленточек, рюшей и перьев в зал впорхнула леди Ордуэй и полетела прямо к нему. Украшения вкупе с весьма заметной беременностью делали ее похожей на взволнованную наседку.

– Скажите, что передо мной не одна из этих штук, – затараторила она. – Ну, тех, которые бывают в пустыне. Не оазисы, Ратборн, а те, которые видят, а на самом деле их нет.

Бенедикт бесстрастно взглянул в хорошенькое глупо-жизнерадостное личико.

– Полагаю, вы имеете в виду мираж.

Леди Ордуэй кивнула, отчего ленточки, рюши и перья на шляпке с готовностью затрепетали.

Казалось, они знакомы уже целую вечность. Она была на целых семь лет моложе. А восемь лет назад он едва не женился на ней, а не на Аде, сестре Атертона. Бенедикт вовсе не был уверен в том, что если бы не сработало это самое «едва», обстоятельства сложились бы более счастливо. Обе леди были в равной степени миловидны, обе происходили из прекрасных семей и обладали значительным состоянием. И ума им отмерили в равном количестве. Надо признаться, последняя из категорий значительно уступала остальным.

И все же мало кто из женщин обладал такой же способностью активизировать мыслительную деятельность. Во всяком случае, Бенедикт в полной мере отдавал должное покойной супруге.

– Вот-вот, я думала, это был мираж, – тут же подхватила леди Ордуэй. – Или сон. В окружении всех этих странных созданий вполне можно решить, что спишь. – Она обвела рукой зал. – И все же это действительно была Батшеба Делюси. Она вышла замуж раньше меня. Да вот только Уингейты так и не признали этот брак. Для них невестка просто не существует.

– Как скучно, – устало заметил Бенедикт, автоматически отметая незнакомые имена. – Без сомнения, семьи никак не могут забыть какой-нибудь мелочный раздор двухсотлетней давности.

С Уингейтом он учился в школе. Кажется, это была фамилия графа Фосбери. А вот что касается Делюси, то ни с кем из них он не встречался. Правда, отец был знаком с главой семейства, графом Мандевиллом. Старый лорд Харгейт знал всех, кого стоило знать, а также все, что стоило знать о них.

– Какой угодно, только не мелочный, – горячо возразила леди Ордуэй. – И ради Бога, не говорите, что не по-христиански переносить на детей грехи предков. Ведь если принимаешь детей, то предки тоже непременно появятся, а это, сами понимаете, просто ужасно!

– Право, мне не доводилось встречаться с этой леди прежде, – заметил Бенедикт. – И ровным счетом ничего о ней не известно. Случилось так, что дети поссорились, и нам пришлось вмешаться. – Виконт взглянул на Перегрина. Мальчик как ни в чем не бывало вернулся к рисованию. Что и говорить, юность на редкость гибка и отходчива.

Сам же Бенедикт до сих пор едва дышал. Батшеба. Значит, ее зовут Батшеба. Вполне подходящее имя.

Леди Ордуэй тоже посмотрела на племянника виконта, после чего понизила голос и добавила:

– Она происходит из обедневшей ветви Делюси.

– В каждой семье свои трудности, – заметил Бенедикт. – У Карсингтонов, например, головная боль с моим братцем Рупертом.

– А, этот бездельник! – воскликнула леди Ордуэй с той мечтательной улыбкой и тем снисходительным тоном, которые мгновенно появлялись у дам, едва речь заходила о Руперте. – Те, кого в обществе называют ужасными Делюси, – совсем другое дело. Репутация крайне сомнительна. Только представьте, что стало с лордом Фосбери, когда второй из его сыновей, Джек, вдруг заявил, что женится на одной из них. Примерно то же, что произошло бы с лордом Харгейтом, если бы вы сказали, что женитесь на цыганке. Да она, собственно, и осталась цыганкой, как ни пытались они сделать из нее леди.

Тот, кто старался сделать из Батшебы Уингейт леди, определенно не зря тратил и силы, и время. Ни в манере держаться, ни в речи Бенедикт не заметил ничего банального или вульгарного, а уж он-то сразу видел те едва уловимые оттенки, которые безжалостно выдавали даже самых хорошо обученных самозванцев и лицемеров.

Лорд Ратборн решил, что разговаривает с особой своего круга. С леди.

– Несомненно, таким способом им удалось заманить бедного Джека в лапы священника, – продолжала лопотать леди Ордуэй. – Да вот только свадьба не принесла семье того благосостояния, на которое они рассчитывали. Едва Джек женился, лорд Фосбери тут же лишил сына причитающейся доли наследства. В итоге молодые оказались в Дублине. Там-то я и встретила их в последний раз, незадолго до его смерти. Должна сказать, ребенок – точная копия отца.

Здесь достойная леди сочла необходимым перевести дух и слегка обмахнуться веером. К сожалению, эти меры не принесли желаемого облегчения, поэтому она опустилась на ближайшую скамейку и пригласила Бенедикта присоединиться. Повторять приглашение не пришлось.

Леди Ордуэй была глупенькой, излишне манерной и редко говорила что-нибудь стоящее. И все же собеседнику приходилось безропотно сносить нелепую болтовню, поскольку особа принадлежала к немалому числу сплетниц, которые искренне считают, что слова «беседа» и «монолог» – синонимы. С другой стороны, она была давней знакомой Бенедикта, принадлежала к его кругу и вышла замуж за одного из политических союзников.

А главное, сама того не сознавая, она помешала ему согрешить и против правил приличия, и против здравого смысла.

Ведь он едва не вышел из Египетского зала вслед за Батшебой Уингейт.

И тогда…

И тогда даже трудно предположить, что бы он мог сделать в том состоянии полного ослепления, в котором находился.

Унизился бы до такой степени, что вынудил бы ее сказать имя и адрес?

Опустился бы настолько, что начал бы преследовать ее тайно?

Еще час назад он отказался бы верить, что способен на столь предосудительное поведение. Так поступают лишь влюбленные мальчишки. Конечно, в юности и ему довелось испытать положенный набор увлечений. Больше того, вел он себя, как и полагается в таких случаях, ужасно глупо. Но ведь с тех пор можно было и повзрослеть.

Во всяком случае, Бенедикт считал, что ему это удалось.

И вот сейчас он раздумывал о невероятном количестве важнейших правил, которые готов был нарушить. То, что она оказалась вдовой, а не замужней дамой, не имело никакого значения. На какое-то время он перестал быть самим собой и превратился в сумасшедшего, одержимого.

Импульсивное поведение – удел поэтов, художников, артистов и вообще тех, кто не способен держать в узде собственные чувства.

Вот потому-то виконт Ратборн терпеливо сидел рядом с леди Ордуэй и слушал, она перескочила на следующую тему – вовсе не интересную – и на следующую – еще менее интересную. Он приказывал себе испытывать благодарность, потому что своей нудной бестолковой болтовней она разрушила колдовские чары и спасла его от неминуемого позора.

Глава 2

Батшеба дождалась, пока за ней закрылась дверь Египетского зала, и немедленно призвала дочь к ответу. Она давно поняла, что дети подобны собакам. Если наказание или выговор не следуют непосредственно за проступком, то потом о них можно не вспоминать, потому что провинившийся наверняка забудет, в чем именно состоит его вина.

– Знаешь, это было уж слишком. Даже для тебя, – выговаривала миссис Уингейт Оливии как раз в тот момент, когда обе переходили оживленную улицу. – Ты обратилась к незнакомцу, хотя миллион раз слышала, что леди может это делать лишь в том случае, если ее жизнь в опасности и требуется немедленная помощь.

– Получается, что леди может сделать что-нибудь интересное только перед смертью, – заявила Оливия. – Но ты же сама говорила, что дозволено помогать человеку, если он нуждается в помощи. Этот мальчик выглядел таким хмурым, словно у него крупные неприятности. Вот я и подумала, что могу помочь. Если бы он лежал без сознания в канаве, вряд ли ты посоветовала бы подождать формального представления.

– Во-первых, он вовсе не лежал в канаве, – возразила Батшеба. – А во-вторых, насколько мне известно, удар блокнотом не входит в число актов милосердия.

– Он показался мне огорченным, – оправдывалась Оливия. – Хмурился, кусал губы и качал головой. Ты сама видела почему. Рисует как маленький. Или как старик, у которого руки трясутся. Он учился в Итоне и Харроу, представляешь? И это еще не все. Даже в Рагби и Вестминстер-Скул. И Винчестерском колледже. Все знают, что эти школы стоят кучу денег. Да и чтобы попасть туда, нужно быть шишкой. И все же ни одна из этих великих школ так и не смогла научить его прилично рисовать. Можешь поверить?

– Это совсем не то, что школы для девочек. В дорогих частных школах учат греческий, латынь, а больше почти ничего. Но как бы там ни было, сейчас речь идет не об образовании этого юного джентльмена, а о твоем несносном поведении. Я же миллион раз объясняла…

Батшеба не договорила. Из-за угла, рискуя перевернуться, вылетел блестящий черный фаэтон и понесся прямо на них. Пешеходы и уличные торговцы бросились врассыпную. Батшеба успела оттащить дочку на тротуар и в ярости посмотрела вслед, мечтая швырнуть что-нибудь в пьяного богатея и сидящую рядом с ним развеселую девицу.

– Ну а что ты скажешь насчет этого, с красоткой? – поинтересовалась Оливия. – Настоящая шишка, разве не так? Сразу видно. По одежде. По тому, как они ездят. Никто им не указ.

– Настоящие леди понятия не имеют о «красотках» и никогда не употребляют слова «шишка», – процедила сквозь зубы Батшеба. Она медленно и методично считала до двадцати, потому что все еще горела желанием догнать фаэтон, стащить хозяина на землю и как следует стукнуть головой о колесо.

– Это слово означает всего лишь то, что у человека много денег или что он очень знатный, – пояснила Оливия. – В нем нет ничего плохого.

– Настоящая леди назвала бы такого человека джентльменом. Понятие «джентльмен» включает в себя мужчин, относящихся к кругу дворянства и аристократии. Ну и, конечно, пэров королевства.

– Знаю, – серьезно согласилась девочка. – Папа говорил, что джентльмен – это парень, который не зарабатывает себе на жизнь.

Джек Уингейт никогда не зарабатывал себе на жизнь. Он просто не смог бы этого сделать, даже если бы пришлось выбирать между работой и голодом. До встречи с Батшебой все происходило само собой: кто-то другой оплачивал все счета, брал на себя ответственность за слова и поступки, улаживал неприятности, устранял трудности и препятствия. А остальную часть его недолгой жизни этот «кто-то другой» перевоплотился в Батшебу.

И все же во всех иных отношениях Джек Уингейт оказался самым лучшим мужем на свете и лучшим из отцов. Оливия обожала его и, что еще важнее, прислушивалась к его мнению.

– Если бы ты заговорила о «шишках» с папой, то он наверняка поморщился бы и укоризненно сказал: «Ну право, Оливия!», – заметила Батшеба. – Приличные люди не употребляют таких слов.

Батшеба с благодарностью вспомнила, с какой легкостью Джек находил самый короткий путь к уму и сердцу дочери, и принялась объяснять, что определенные слова могут быть истолкованы по-разному. А то, о котором идет речь, способно настроить слушателей против говорящего, так как указывает на его низкое происхождение. Наверное, уже в тысячный раз она поведала дочери, что подобные суждения относятся к числу неблагоприятных и влекут за собой практические и нередко весьма болезненные последствия. Лекция закончилась призывом:



– Будь добра, исключи это неудачное слово из своего лексикона.

– Но ведь все эти джентльмены могут делать что заблагорассудится, и никто даже не думает ругать их или осуждать, – отстаивала собственную правоту Оливия. – И даже леди ведут себя также. Пьют без меры, бездумно проигрывают деньги мужей, ложатся в постель с чужими мужчинами и…

– Оливия, что я говорила тебе насчет чтения скандальной хроники?

– А я уже давным-давно не читаю – с тех самых пор, как ты запретила. Просто ростовщик Ригглз рассказал о леди Дорвинг. Она снова заложила бриллианты, чтобы оплатить карточные долга. А о том, что лорд Джон Френч – отец двоих детей леди Крейт, известно абсолютно всем.

Батшеба не могла решить, следует ли отвечать на подобную декларацию. Ригглз вовсе не принадлежал к избранному кругу, да еще и отличался безмерной болтливостью. К сожалению, почти с самого рождения Оливии пришлось общаться с подобными людьми. Джек постоянно к ним обращался: ростовщики и процентщики окружали Уингейта жадной стаей. И он всегда и везде водил с собой дочку – ведь даже каменное сердце не могло устоять против невинного взгляда огромных синих глаз.

Когда Джек заболел, на Батшебу свалилось безмерное количество забот. Оливии тогда только исполнилось девять, но ей пришлось взять на себя все финансовые переговоры. Дочка по собственному усмотрению закладывала, перезакладывала, выкупала и снова закладывала еще не проданные драгоценности, столовое серебро, посуду, одежду. У нее это получалось даже лучше, чем у отца. В характере юной мисс Уингейт благополучно слились отцовское обаяние и материнское упрямство. К сожалению, к этим качествам добавилась и характерная для всех ужасных Делюси склонность к обману и различного рода мистификациям.

В свое время семья переехала в Ирландию именно для того, чтобы избавить девочку от дурного влияния родственников с материнской стороны.

И все же Оливию как магнитом тянуло ко всевозможным жуликам, мошенникам, бродягам, обманщикам и тунеядцам. Если не считать учительницу и одноклассниц, то ростовщики оказывались самыми респектабельными лондонскими знакомыми решительной и самостоятельной девочки. Постепенно основным занятием Батшебы стало противодействие тому «воспитанию», которое дочка получала на улицах. Переезд в более приличный район превратился в первоочередную задачу.

Единственное, чего не хватало для ее решения, – это увеличения дохода – хотя бы на несколько шиллингов месяц, – а потому основной вопрос заключался в том, где раздобыть деньги.

Батшебе предстояло или брать больше заказов, или увеличить число уроков рисования.

Однако для художницы – в отличие от художника – привлечение заказов и учеников было делом не самым легким. Конечно, всегда оставалось шитье, но за него платили куда меньше, да и условия работы плохо сказывались на зрении и здоровье. К сожалению, должными навыками в иных респектабельных видах деятельности Батшеба не обладала.

Но ведь отсутствие респектабельности неизбежно навредит Оливии: дочка не сможет удачно выйти замуж.

Позже, приказала себе Батшеба. Да, о будущем она как следует подумает позже, когда Оливия ляжет спать. Во всяком случае, эти размышления отвлекут от мыслей о нем.

Из всех мужчин на свете Батшебе не давал покоя лишь один-единственный – тот, который оказался наследником лорда Харгейта.

Не просто скучающий аристократ, а знаменитый скучающий аристократ.

В обществе этого человека называли «лорд Безупречность», потому что виконт Ратборн ни разу в жизни не сделал неверного или хотя бы сомнительного шага.

Если бы он не назвал себя, Батшеба не ретировалась бы так поспешно. Трудно было противостоять всемогущему мужскому обаянию. Особенно притягивали темные глаза, хотя невозможно было объяснить, в чем именно заключался секрет их магической силы.

Единственное, что она знала наверняка, – это то, что бездонные глаза едва не заставили ее утратить самообладание и обернуться.

Но зачем?

Знакомство не сулило ничего хорошего. Ведь лорд совсем не похож на ее покойного мужа. Джек Уингейт был младшим из сыновей графа. Чувство ответственности обошло его стороной, да и привязанность к семье он испытывал не больше, чем она сама, хотя по иным причинам.

Лорд Ратборн был человеком совсем иного склада. Он тоже принадлежал к одной из самых знаменитых английских семей – с той лишь разницей, что был связан с ней тесными и крепкими узами. Больше того, все рассказы об этом человеке сводились к единственному выводу: виконт воплощал тот благородный идеал, которому так редко соответствовали аристократы. Высокие моральные устои, глубокое чувство долга… О, да разве детали имеют какое-нибудь значение? Имя виконта никогда не фигурировало в скандальной хронике. Если уж оно появлялось в печати – а надо заметить, что это случалось достаточно часто, – то исключительно в связи с каким-нибудь благородным или смелым деянием или высказыванием.

Он был поистине безупречен. Само совершенство.

И вот внезапно этот идеал воплотился в живого человека, совсем не похожего на тот напыщенный и скучный образ, который рисовало воображение.

Для этого аристократа – так же как и для всех остальных высокопоставленных и ответственных джентльменов – она могла стать только любовницей. А это означало, что следует как можно быстрее о нем забыть. Навсегда.

Мать и дочь уже подошли к району Холборн. До дома совсем недалеко. Надо еще купить еды, а денег едва хватает на чай. Значит, следует изловчиться и растянуть запасы с таким расчетом, чтобы их хватило на ужин, да еще и на завтрак осталось. Мысль о собственной бедности – вкупе с горьким воспоминанием о темных глазах, широких плечах, длинных ногах и глубоком голосе – заставила говорить резче, чем обычно.

– Не стоит забывать, что в отличие от леди такой-то и лорда такого-то ты не обладаешь никакими привилегиями, – строго и назидательно обратилась Батшеба к дочери. – Если хочешь, чтобы тебя принимали в респектабельном обществе, подчиняйся общепринятым правилам. Ты уже достаточно взрослая, хватит вести себя как сорванец. Через несколько лет ты сможешь выйти замуж. И все твое будущее будет зависеть от мужа. Ни один серьезный, ответственный человек с прочным положением в обществе не захочет связать свое счастье и счастье своих детей с дурно воспитанной, невежественной, безалаберной особой.

На лице Оливии появилось подавленное выражение.

Внезапно Батшебе стало жалко дочь. Оливия росла умной, смелой, энергичной, изобретательной. Подавлять сильную творческую натуру не хотелось. Но выбора не было.

Приличное образование и достойные манеры в сочетании с некоторой долей удачи помогут найти подходящего мужа. Нет, конечно, не из аристократов, об этом не может быть и речи. Сама Батшеба нисколько не раскаивалась в том, что связала судьбу с человеком, которого полюбила, но чтобы и дочь испытала все трудности мезальянса? Ни за что!

Мечты Батшебы выглядели куда скромнее. Она хотела видеть дочь любимой, окруженной вниманием и достойно обеспеченной. Адвокат, врач или человек иной уважаемой профессии оказался бы лучшей партией. В крайнем случае мог сгодиться и приличный торговец – например, льняными товарами, книгами или канцелярскими принадлежностями.

Что же касается богатства, то будет вполне достаточно, если брак избавит дочь от финансовых забот и волнений, а главное, от постоянной унизительной необходимости растягивать до невозможных размеров мизерный доход.

Если обстоятельства сложатся удачно, то Оливии никогда не придется бороться с подобными трудностями.

Но это может произойти лишь в том случае, если удастся как можно скорее переехать в респектабельный район.


Как и следовало ожидать, леди Ордуэй немедленно, не теряя ни минуты, занялась распространением новости о появлении Батшебы Уингейт на Пиккадилли.

Когда ближе к вечеру Бенедикт приехал в свой клуб, там все только об этом и говорили.

И все же, едва тема всплыла дома, в Харгейт-Хаус, он оказался совсем к ней не готов.

Обедали все вместе – родители, Бенедикт, брат Руперт, его жена Дафна и Перегрин.

После обеда семья перешла в библиотеку, и Бенедикт с удивлением услышал, как Перегрин просит лорда Харгейта взглянуть на зарисовки из Египетского зала и вынести суждение: приемлемы ли они для того, кто собирается стать археологом и антикваром?

Бенедикт независимо прошел через всю комнату, небрежно взял со стола последний выпуск «Куотерли ревью» и принялся перелистывать страницы.

Лорд Харгейт не привык церемониться с членами семьи. А поскольку, как и все Карсингтоны, он считал Перегрина своим, то не пожелал поберечь чувства мальчика.

– Твои рисунки просто убоги, – прямо заявил его сиятельство. – Руперт и тот нарисовал бы лучше, а Руперт – идиот.

Руперт рассмеялся.

– Он всего лишь притворяется идиотом, – вступила в разговор Дафна. – Для него это просто игра. Таким образом удается с легкостью обманывать всех вокруг, но, честно говоря, не верится, чтобы удалось обмануть вас, милорд.

– Он так искусно изображает слабоумного, что вполне может им быть, – заметил лорд Харгейт. – И все же способен рисовать так, как положено истинному джентльмену. И даже в возрасте Лайла умел прилично себя вести. – Он взглянул на сидевшего в глубоком кресле Бенедикта. – Как ты мог пустить дело на самотек, Ратборн? О чем думал все это время? Мальчику срочно нужен достойный учитель рисования.

– То же самое сказала и она, – заметил Перегрин. – Сразу же заявила, что мои рисунки ровным счетом никуда не годятся. Но она девочка, а потому не известно, разбирается в чем-нибудь или нет.

– Она? – заинтересованно переспросила леди Харгейт. Брови удивленно поднялись, а темные глаза вопросительно обратились к Бенедикту.

Руперт смотрел на брата с таким же выражением, но, помимо удивления и вопроса, во взгляде ясно читалась насмешка.

Братья очень походили на мать, а издалека и друг на друга. Трое других сыновей – Джеффри, Алистэр и Дариус – унаследовали золотисто-каштановые волосы и янтарные глаза отца.

– Девочка, – небрежно ответил Бенедикт, хотя сердце сразу застучало, словно молот. – В Египетском зале. Они с Перегрином не сошлись во мнениях.

Ответ никого не удивил. Перегрин не сходился во мнениях ни с кем и никогда.

– У нее волосы такого же цвета, как у тети Дафны. Зовут эту девочку Оливия, и ее мама – художница, – с готовностью пояснил Перегрин. – Она вела себя глупо, а вот ее мама показалась вполне разумной.

– Ах, так там была и мама! – воскликнула леди Харгейт, все еще глядя на Бенедикта.

– Думаю, Бенедикт, ты даже не заметил, была ли мама хороша собой, – невинно проговорил Руперт.

Бенедикт оторвал глаза от журнала. Лицо ровным, счетом ничего не выражало, словно он был полностью поглощен чтением.

– Хороша собой? – переспросил он. – На самом деле куда больше. Настоящая красавица.

Он снова уставился в «Куотерли ревью».

– Леди Ордуэй узнала ее и даже назвала фамилию. Уиншо. Или Уинстон? А может быть, Уиллоуби.

– Девочка сказала, что ее фамилия Уингейт, – не смолчал Перегрин.

Казалось, в это мгновение метеор проломил крышу и упал в комнату.

После короткого, но весьма выразительного молчания лорд Харгейт переспросил:

– Уингейт? Рыжеволосая девочка? Но это же наверняка дочка Джека Уингейта.

– Насколько я помню, ей сейчас должно быть лет одиннадцать-двенадцать, – вставила леди Харгейт.

– А меня так больше интересует мама, – заметил Руперт.

– Странно, почему меня это нисколько не удивляет? – спросила Дафна.

Руперт невинно взглянул на жену.

– Но Батшеба Уингейт – знаменитость, дорогая. Она подобна тем неотразимым женщинам, которые, по словам Гомера, заманивают моряков прямо на смертельные скалы.

– Это сирены, – тут же вставил Перегрин. – Но они ведь мифические существа, как и русалки. Считается, что они привлекают внимание моряков какой-то музыкой. Смешно. Не понимаю, как музыка может кого-то куда-то заманить. По-моему, она способна только навеять сон. К тому же, если миссис Уингейт убийца…

– Никакая она не убийца, – перебил лорд Харгейт. Невероятно, но Руперт использовал в речи метафору, причем на редкость яркую.

– Трагическая любовная история, – насмешливо заметил Руперт.

Перегрин скорчил физиономию.

– Ты можешь пойти в бильярдную, – пришел на помощь Бенедикт.

Мальчика как ветром сдуло. Руперт прекрасно знал, что, по мнению Перегрина, не может быть ничего отвратительнее любовной истории, а уж тем более трагической.

Едва племянник закрыл за собой дверь, Руперт подробно рассказал жене, как прекрасная Батшеба Делюси околдовала второго, самого любимого сына графа Фосбери и сломала ему жизнь. Бенедикт же выслушал жалостливую историю по меньшей мере в десятый раз за вечер.

Все пришли к общему мнению, что Джек Уингейт сошел от любви с ума. Полностью поддался колдовским чарам Батшебы Делюси. И любовь убила его. Лишила семьи, положения – всего на свете.

– Так что видишь, она как раз и оказалась той самой сиреной, которая заманила беднягу Уингейта на роковые скалы, – заключил Руперт. – Совсем как в древнегреческом мифе.

– Все это и так очень похоже на миф, – презрительно возразила Дафна. – Не забывай, что общество считает чудовищами даже ученых женщин. Взгляды света порой преступно ограниченны.

Дафна говорила со знанием дела. Хотя она и вошла в одну из самых влиятельных семей Англии, большинство ученых-мужчин упорно отказывались воспринимать всерьез ее попытки расшифровать египетские иероглифы.

– Но только не в этом случае, – возразил лорд Харгейт. – Помнится, все началось еще во времена моего деда. В начале прошлого века. Каждое поколение рода Делюси дарило Англии талантливого мореплавателя, героя. Эдмунд Делюси, второй из сыновей и успешный морской офицер, подавал огромные надежды. Но однажды умудрился провиниться настолько, что его уволили со службы. Он оставил девушку, с которой был обручен, и подался в пираты.

– Должно быть, шутите, отец? – не поверил Бенедикт. Он уже до тошноты наслушался рассказов о трагической любви Джека Уингейта, но историю семьи Делюси слышал впервые.

Однако, как оказалось, граф говорил вполне серьезно, а подробности драмы звучали поистине ужасно.

По словам лорда Харгейта, в отличие от большинства пиратов Эдмунду удалось дожить до весьма почтенного возраста. На каком-то отрезке своей биографии он даже женился и родил нескольких детей. Все до одного унаследовали характер отца и передали его дальше, своим детям. Отличительной чертой представителей этой ветви старинного рода оказалась способность находить себе спутника или спутницу жизни из почтенного семейства, но с весьма вольными взглядами на мораль.

– Эти Делюси порождают лишь мошенников, шулеров и жуликов, – сделал суровый вывод граф. – Они абсолютно не достойны доверия и прославились бесконечными скандалами. Причем из поколения в поколение история повторяется. Двоеженство, разводы – все это для них вполне обычное дело. Сейчас живут преимущественно за границей, чтобы скрыться от кредиторов и при случае обчистить всякого, кто попадется в сети. Позорная семья.

Вот, оказывается, как обстояло дело. А Бенедикт едва не пошел следом за одной из них.

Но, даже взяв себя в руки и обуздав порыв, он не смог избавиться от наваждения: весь день все вокруг разговаривали о ней и только о ней.

Она казалась настоящей сиреной, роковой женщиной. Но она прогнала его. Впрочем, прогнала ли?

«Дерзость здесь абсолютно ни при чем. Все дело в инстинкте самосохранения».

Что скрыто в этих словах – требование оставить в покое или призыв?

Не то чтобы ответ на вопрос имел огромное значение. Да Бенедикт никогда и не узнает ответ, потому что и не подумает выяснять.

Даже до свадьбы все романы Бенедикта Карсингтона были очень спокойны. В браке же он отличался безукоризненной верностью. После смерти Ады выждал положенное время и лишь после этого завел любовницу, да и то связь хранилась в строжайшей тайне.

А Батшеба Уингейт представляла собой ходячую легенду. Голос отца вывел Бенедикта из глубокой задумчивости.

– Ну, Бенедикт, что же ты собираешься делать с Лайлом?

Виконт попытался определить, какую часть разговора пропустил, задумавшись. Понял, что не может восстановить логическую цепочку, а потому ответил как можно более обтекаемо:

– Будущее мальчика не в моих руках.

С этими словами он встал и положил журнал на место.

– Не говори ерунды, – категорично заявил граф. – Кто-то же должен взять на себя ответственность.

«Да, конечно, должен. И разумеется, как обычно, это обязан сделать именно я», – подумал Бенедикт.

– Ты же знаешь, что Атертон не в состоянии заниматься делами, – вступила в разговор мать. – Перегрин не только уважает тебя, но и искренне любит. Так что тебе и предстоит исполнить родственный долг. Если не вмешаешься, ребенок совсем отобьется от рук.

Бенедикт с грустью подумал, что вся жизнь представляет собой бесконечную цепь обязательств, и тут же упрекнул себя за крамольную мысль. Он любил Перегрина и лучше всех остальных знал, какой вред наносят мальчику Атертон и его жена – отец и мать.

Больше того, Бенедикт знал, что Перегрину необходимо для нормальной жизни, и вполне мог удовлетворить потребность в логике, спокойствии, понятных и простых жизненных правилах.

Бенедикт и сам верил в эти ценности, особенно в правила.

Без правил жизнь становилась непостижимой и необъяснимой. Без правил верх одерживали страсти, прихоти, причуды и капризы, а само существование выходило из-под контроля.

Он пообещал вмешаться и найти учителя рисования, а впоследствии, возможно, и настоящего мастера-наставника.

Когда вопрос наконец сочли решенным, Перегрину разрешили присоединиться к взрослым.

Остаток вечера прошел вполне спокойно. Угроза миру возникла один-единственный раз – в тот момент, когда Дафна осмелилась поспорить со свекром по поводу скандального обращения Британского музея с синьором Бельцони. Никто не захотел вмешаться, хотя разногласия достигли критического накала. Леди Харгейт с интересом наблюдала за поединком, а Руперт с гордостью взирал на отважную супругу. Даже Перегрин молчал и внимательно слушал. Египет был чрезвычайно дорог его сердцу.

По дороге домой, в экипаже, Бенедикт спросил племянника, почему тот ни разу не поинтересовался его мнением относительно злосчастных рисунков.

– Боялся, что проявите тактичность. А лорд Харгейт сказал чистую правду: мне срочно нужен учитель рисования.

– Обязательно найду, – пообещал виконт.

– Мама рыженькой девочки – учительница рисования, – подсказал Перегрин.

– Неужели?

Перед Бенедиктом во весь рост предстало искушение. Оно одарило улыбкой сирены и поманило пальчиком.

Уже тысячу раз он поворачивался к искушению спиной. Значит, сможет выдержать и это испытание.


На следующий день лорд Ратборн стоял в Холборне у витрины магазинчика, в котором продавались гравюры и эстампы, и внимательно смотрел на объявление. Лицо оставалось непроницаемым, однако сердце едва не выпрыгивало из груди.

И все из-за какого-то клочка бумаги.

Это нелепо и смешно. Поводов для волнения просто не существовало.

В объявлении указывались только первая буква ее имени и фамилия покойного мужа. Объявление было не печатное и не гравированное, а всего лишь написанное от руки. Правда, удивительно красивым почерком.


«Уроки акварели и рисования с почасовой оплатой. Опытная преподавательница, обучавшаяся на, континенте. Можно ознакомиться с образцами работ.

Просьба обращаться за разъяснениями».


Бенедикт взглянул на Перегрина.

– Веснушчатая девочка сказала, что это здесь, – заметил племянник. – Здесь, в витрине, должна быть работа ее мамы. Она сказала, что я смогу сам решить, достойна ли ее мама меня учить. Только непонятно, как я могу судить, если, по ее же словам, ничего не смыслю в рисовании. – Он нахмурился. – Если честно, я и сам подозревал ужасную правду даже, до того, как она сказала. Так что лорд Харгейт вовсе не удивил, когда обозвал мои рисунки убогими и ничтожными.

Перегрин принялся с энтузиазмом разыскивать среди выставленных в витрине разнообразных художественных опусов работу миссис Уингейт, а Бенедикт поймал себя на мысли о том, что отцу не мешало бы хоть изредка выбирать выражения.

Если бы граф не отозвался о творческих усилиях Перегрина так убийственно-строго, парень не стал бы требовать немедленных уроков рисования. Он буквально сгорал от нетерпения и нельзя было терять ни минуты. Леди берет учеников; она разумна и приветлива, так что же еще требуется?

Бенедикту следовало ответить, что о занятиях с Батшебой Уингейт не может быть и речи.

Но он этого не сказал, а уступил настойчивости племянника. Из любопытства. Глупая слабость.

Действительно, Атертон отнюдь не утруждал себя подробностями учебы сына… собственно, также, как и подробностями его жизни. Он всего лишь выразил желание, чтобы сын посещал достойную школу, и уехал, предоставив секретарю сотворить это чудо.

В настоящее время супруги Атертон пребывали в фамильном шотландском поместье и в этом году возвращаться в Лондон не собирались.

Собственно, подобное поведение не слишком отличалось от поведения других родителей-аристократов.

Вот только Перегрин коренным образом отличался от других аристократических отпрысков. Он вписывался в тот мир, в котором умудрился родиться, ничуть не лучше, чем вписался бы в клетку для канарейки тот самый сокол-сапсан (по-английски – перегрин), в честь которого, очевидно, и получил свое редкое имя.

Смысл его жизни вовсе не ограничивался добросовестным следованием примеру отца, деда и бесконечной цепочки предков из рода Далми.

Бенедикту никогда не приходила в голову даже мысль о возможности чем-то отличаться, а потому он не мог не уважать честолюбивых устремлений племянника и его преданности убеждениям и поставленной цели.

И все же лорд Ратборн не мог внятно объяснить, почему оказался именно здесь, в одном из самых унылых кварталов Холборна.

Он намеревался найти Перегрину учителя рисования. Но Батшеба Уингейт не могла занять этот почетный пост. Маркиз Атертон ни за что не согласится, чтобы его сын брал уроки у представительницы ужасного семейства Делюси, а тем более такой представительницы.

– Вот она! – Перегрин с восторгом показывал на акварель, изображавшую пейзаж Хэмпстед-Хита.

Бенедикт взглянул и вновь почувствовал странную тяжесть в груди. Казалось, кто-то очень сильный сжимал в кулаке сердце.

В небольшой работе сосредоточилось все, что составляет смысл акварели: линия, форма, свет и тени, а главное – творческий дух, настроение. Казалось, художница просто остановила мгновение жизни.

Пейзаж был прекрасен – мучительно, маняще прекрасен. Бенедикту хотелось его получить.

Слишком остро хотелось.

Само желание не имело ровным счетом никакого значения. Важно было то, что автор работы не мог учить Перегрина. Впечатлительным детям не нанимают в наставницы столь известных особ.

Лорд Харгейт велел нанять учителя, а не учительницу.

– Ну что, как вам? – встревоженно поинтересовался Перегрин. – Нравится?

«Скажи, что работа не выдерживает критики. Скажи, что акварель посредственна, скучна, малоинтересна. Скажи все, что угодно, кроме правды, и сможешь уйти и забыть о ней».

– Блестяще, – ответил Бенедикт.

Помолчал, пытаясь восстановить нарушенную связь между мозгом и языком.

– Думаю, даже слишком хорошо, – наконец продолжил он. – Вряд ли такая художница будет тратить время на обучение непослушных детей. Она наверняка ищет взрослых учеников, которые уже что-то умеют и хотят отточить мастерство. Не сомневаюсь, что девочка говорила искренне. Очень мило с ее стороны предложить услуги матери. Однако…

В этот момент дверь магазина открылась. Из нее поспешно вышла женщина и начала спускаться по ступенькам крыльца. Взглянула в сторону Ратборна и… споткнулась.

Виконт инстинктивно бросился на помощь и успел поймать даму как раз вовремя, не позволив упасть.

Она оказалась в его объятиях.

Он посмотрел вниз.

Шляпка по-разбойничьи сбилась набекрень.

Перед его взором оказалась непокрытая голова – кудрявая, иссиня-черная, блестящая в лучах предвечернего солнца макушка.

Дама слегка откинула голову, и он взглянул в огромные синие глаза, бездонные, как сама морская пучина.

Его голова склонилась. Ее губы раскрылись. Он крепче сжал ее в объятиях. Она едва слышно вздохнула.

Он вдруг ощутил собственные руки на ее плечах, тепло ее кожи, которое не могли скрыть даже одежда и перчатки… дыхание на своем лице – ведь оно оказалось всего лишь в нескольких дюймах от ее лица.

Он поднял голову. Заставил себя успокоиться. Нормально дышать, нормально думать…

Он отчаянно искал правило – какое угодно, лишь бы это правило помогло вернуть мир из хаоса и восстановить пусть не сам порядок, а хотя бы видимость порядка. Юмор способен сгладить любую неловкость.

– Добрый день, миссис Уингейт, – произнес он. – А мы как раз говорили о вас. Как мило с вашей стороны выпасть из дома в нужный момент!

Наконец-то он отпустил ее. Батшеба выпрямилась и водрузила шляпку на место, однако непоправимое все-таки произошло. Даже муслин и шерсть не смогли защитить от тепла его рук. Она все еще чувствовала на губах дыхание, почти ощущала его вкус. Запах дразнил обоняние – мужественный, терпкий, волнующий. Она постаралась отвлечься, сконцентрироваться на куда более спокойных запахах крахмала и мыла.

Он пах чистотой, безукоризненной чистотой. Как давно она не оказывалась так близко к безупречно чистому, накрахмален ному, идеально отглаженному мужчине.

Теперь она знала, что под подбородком у него маленький шрам – чуть ниже левого уголка рта. Тоненький, слетка изогнутый, длиной примерно в три четверти дюйма.

Она вовсе не хотела знать ни о шраме, ни о запахе свежести, мыла и крахмала. Не хотела знать ровным счетом ничего. Все три года после смерти Джека она едва замечала мужчин, а до этого не замечала никого, кроме Джека. И лишь изощренность судьбы заставила обратить мучительно пристальное внимание на лорда Безупречность.

– Лорд Ратборн, – заговорила Батшеба, все еще слегка задыхаясь и сгорая от смущения. Да, судьба распорядилась так, что она упала именно в его объятия.

– Вы сказали, что каждый из нас вращается в собственном кругу, – заметил Бенедикт. – И все же, как видите, эти круги пересеклись.

– Да, но мне необходимо срочно уйти, – с этими словами Батшеба отвернулась.

– Дело в том, что мы ищем учителя рисования.

Она повернулась и удивленно взглянула на виконта.

– Да, именно так. Для Лайла, моего племянника. Того самого молодого человека, который вчера так неудачно… э-э… вызвал раздражение мисс Уингейт. Собственно говоря, вот и он сам. – Виконт кивнул в сторону мальчика.

– Та девочка сказала, что мои рисунки всего лишь не очень хороши, – пояснил лорд Лайл. – А насколько они плохи на самом деле, скрыла. Но лорд Харгейт утверждает, что рисунки просто убоги.

Виконт молча взглянул на племянника, и тот торопливо добавил:

– Я имею в виду мисс Уингейт. Она была так добра, что высказала свое мнение. И как выяснилось, проявила излишнюю снисходительность.

Судя по всему, вчера Батшеба ошиблась, предположив, что ровно через девять с половиной минут Оливии придет в голову очередная идея. На самом деле оказалось, что дочка уже работала над ее осуществлением.

Определить ход творческой мысли было совсем не трудно: «Этот джентльмен, определенно, шишка, и у него куча денег», Подобно предкам из рода Делюси, молодого лорда Лайла она восприняла как «знак».

Батшеба уже не торопилась уйти. Напротив, одного лишь упоминания о занятиях рисованием оказалось достаточно, чтобы она остановилась и начала считать, сколько уроков и по какой цене позволят переехать в приличный район не позже, чем через месяц.

– У Оливии на все имеется собственное мнение, – заметила она. – Но хуже всего то, что она никогда не держит его при себе.

– И все же она права, – возразил Ратборн. – Парень совсем не умеет рисовать. И если не научится, то не сумеет осуществить собственные честолюбивые замыслы.

– Честолюбивые замыслы? – словно эхо, повторила Батшеба. Слова так удивили, что она даже перестала считать. – Неужели для этого недостаточно просто жить?

Она обратилась к молодому лорду Лайлу:

– В один прекрасный день вы проснетесь маркизом Атертоном. И тогда сможете рисовать, писать картины, даже ваять скульптуры – и делать все это как угодно плохо. Никому не придет в голову искать недостатки. Знакомые будут восхищаться вашей чувствительностью или скажут, что вы по-своему видите и понимаете прекрасное. Они будут выпрашивать произведения, а потом пристроят их в конюшне или в комнате, которую обычно отводят нежеланным гостям – чтобы те поскорее уехали. Так зачем же, ради всего святого, вам утомляться и скучать на уроках?

– Я знаю, что когда-нибудь ко мне перейдет титул маркиза Атертона, – ответил мальчик. – Но ведь этого мало. Я хочу стать настоящим исследователем, путешественником и изучать сокровища Египта. А исследователь обязательно должен уметь рисовать.

– Вы сможете нанять художника, и он будет выполнять все необходимые зарисовки, – не сдавалась миссис Уингейт.

– Думаю, тебе стоит прислушаться и понять намек, – вступил в разговор Ратборн. – Судя по всему, леди вовсе не сгорает от нетерпения давать тебе уроки.

– Вы не слишком внимательно слушали, – возразила Батшеба. – Я сказала совсем не это.

– Прекрасно понимаю, что вы имели в виду, – тут же отозвался Перегрин. – Боитесь, что я отнесусь к занятиям несерьезно.

– Да, тебе предстоит удостовериться в серьезности собственных намерений, – согласилась Батшеба и постаралась трезво взглянуть на ситуацию, убрав с переднего плана ярко сияющую кучу денег. – Лорд Ратборн наверняка понимает, что для тебя придется создать определенные условия. Как бы там ни было, а продолжать дискуссию здесь, на крыльце, не самый лучший вариант.

Она позволила себе посмотреть на виконта и встретила прямой, открытый взгляд. Казалось, в темных глазах блеснула искра облегчения.

Конечно, отсвет тут же погас, но все же это было своего рода чувство, разве не так?

Она должна понимать: если Ратборн узнал ее имя, значит, узнал и все остальное. Вряд ли хоть один представитель британского бомонда сомневался относительно репутации Батшебы Уингейт.

Раз так, разговор об уроках не мог идти всерьез: виконт ни за что не наймет ее в качестве учительницы. А сюда явился лишь для того, чтобы удовлетворить каприз племянника… или, возможно, свой собственный.

Вероятно, он думал об отношениях иного плана, а племянник всего лишь дал удобный повод.

Никто не ожидает от мужчины, пусть даже и безупречного, соблюдения обета безбрачия. Свет будет считать его воплощением благородных идеалов даже в том случае, если он заведет любовницу, но сумеет сохранить связь в секрете.

– О каких определенных условиях вы говорите? – поинтересовался юный лорд Лайл.

– Мы занимаем время леди и отрываем ее от других учеников, – перебил Ратборн. – Давай обсудим тему в другое время, Перегрин.

– Да, будьте так любезны, – поддержала Батшеба, гордо подняв голову. – А если все же решите брать уроки, напишите мне на имя мистера Попхема, хозяина этого магазина. Всего доброго.

С пылающим лицом и полными слез глазами она поспешно удалилась.

Глава 3

Батшеба оказалась права: Оливию действительно посетила идея, а лорд Лайл выступил в качестве знака.

Идея постепенно зрела в голове уже около года – с тех самых пор, как мать и дочь приехали в Лондон.

В Лондоне оказалось совсем не так весело, как в Дублине. Здесь мама сразу установила множество правил. Теперь приходилось каждый день ходить в школу и скучать на уроках сухих нудных учительниц.

В Дублине, пока был жив папа, жизнь шла куда интереснее. Мама не была такой строгой. Больше смеялась. Придумывала интересные игры и рассказывала забавные истории с продолжением.

Как только папа умер, все сразу изменилось. Он просил их не горевать, потому что, по его собственным словам, никогда не жил так весело, как с женой и дочкой. И все же его так не хватало! Оливия плакала куда больше, чем он мог бы одобрить. Да и мама не отставала.

Прошло уже три года, а мама до сих пор не стала прежней. Оливия прекрасно понимала почему: они были слишком бедны, а бедные люди, как правило, несчастны. Им приходится часто голодать, страдать от болезней, ночевать в ужасных каморках, работных домах и даже в тюрьмах для должников. Другие, плохие бедняки их обманывают, обкрадывают, а иногда даже нападают. Плохих бедняков сажают в тюрьму, высылают или вешают. Хорошим же выпадают такие страдания, словно они плохие.

Бедность казалась не только неприятной, но и постыдной. У аристократов дела обстоят совсем иначе. Их не преследуют волнения и неприятности. Они делают все, что душе угодно, и никто не собирается их арестовывать. Никто даже не возражает, если они ведут себя совсем плохо. Они живут в огромных домах, и за ними ухаживают сотни слуг. Аристократы никогда не работают. Если кому-то из них вдруг приходит в голову написать картину, то потом вовсе незачем стараться ее продать, чтобы заработать деньги. И им не приходится давать уроки рисования капризным избалованным детям торговцев, как это делает мама.

И все же мама тоже аристократка, настоящая леди. Ее прапрадедушка был графом, и его праправнук жил неподалеку от Бристоля, в огромном и богатом поместье под названием Трогмортон, в прекрасном доме с сотнями слуг. Мамина мама была дочерью какого-то сэра, а бабушка – троюродной сестрой какого-то лорда. Получалось, что в венах почти всех маминых родственников текла голубая кровь.

Беда заключалась в том, что род Делюси почему-то разделился на две части: на хороших Делюси и плохих Делюси. Мама, к несчастью, родилась на плохой стороне.

Ее родственниками оказались те самые ужасные Делюси, которых избегали все остальные лорды, леди и сэры, потому что… ну, они и на самом деле вели себя крайне отрицательно. Порочно.

Мама вовсе не была порочной, и в этом заключался корень и источник всех ее бед, страданий и горестной бедности.

Эти обстоятельства сделали ее Печальной дамой – совсем такой же, как в тех историях, которые лорд Лайл назвал мифами.

Впрочем, Лайл ничего не понимал.

Истории вовсе не были мифами. А если бы этот самонадеянный тупица знал историю маминой жизни, то и вообще не говорил бы таких невыносимых глупостей.

И рыцари тоже существовали на самом деле, только они далеко не всегда носили сияющие доспехи и совсем не обязательно были мужчинами. Оливия была самым настоящим рыцарем. Именно ей предстояло спасти маму.

В этом и заключалась идея.

Рыцарственная Оливия еще не знала, как воплотить идею в жизнь. Ясно было лишь одно: важнейшую роль в жизни играют деньги.

Вот почему в. Египетском заде, едва остыв после вспышки гнева и вновь обретя способность трезво; рассуждать, она решила вплотную заняться посланным судьбой знаком – лордом Лайлом.

После смерти паны он оказался первым из аристократов, с кем удалось поговорить. Следующий подобный шанс мог выдаться не скоро, так что следовало срочно принимать меры.

Как и ожидалось, мама не одобрила инициативу.

В среду вечером она вернулась домой очень недовольной и рассерженной.

– Сегодня возле магазина Попхема я встретила лорда Ратборна и лорда Лайда, – сухо сообщила она, снимая потрепанный плащ.

– Лорда Ратборна? – переспросила Оливия, сделав вид, что с трудом вспоминает, о ком идет речь.

– Тебе прекрасно известно, кто это, – не поддалась на хитрость мама. – Ты напала на его племянника. А потом, пыталась завербовать на уроки рисования.

– А, этот… – небрежно протянула дочка. – Не я же попросила прощения. А что касается уроков, то мальчик просто вызывает искреннюю жалость. Уроки ему действительно крайне необходимы.

– А нам действительно крайне необходимы деньги, – продолжила мама. – Плохо только, что собака лает не на то дерево.

Оливия начала быстро накрывать на стол. Мама все еще сердилась. Она выглядела такой усталой: бледная, под глазами темные круги, возле губ горькая складка. Бедная мама!

– Да, мамочка, ты права, – попыталась успокоить Оливия. – Всем известно, что аристократы не любят оплачивать труд тех, кто им служит. Мне следовало догадаться, что и учительнице они не будут платить по заслугам.

– Дело не в этом, – возразила Батшеба. – Ты уже достаточно взрослая и должна понимать наше положение. Не забывай: мы прокаженные, отверженные, и дверь в большой мир перед нами наглухо закрыта.

– Но когда ты разговаривала с лордом Ратборном, он вовсе не выглядел недовольным и раздраженным, – стояла на своем Оливия. И правда, джентльмен смотрел на маму так же, как когда-то смотрел папа. Так, что мама даже покраснела.

– Он просто притворялся, – заметила Батшеба. – Этот человек – безупречный джентльмен, а безупречный джентльмен всегда вежлив. На самом же деле он позволит мне обучать своего драгоценного племянника рисованию с той же долей вероятности, с какой пригласит твоего лучшего друга-ростовщика давать уроки математики.

Ответ оптимизма не внушал.

Однако Оливия не собиралась сдаваться после первой же неудачи. Ведь теперь ее действиями руководила идея.


Письмо пришло в четверг и было доставлено тайно, чтобы сразу возбудить любопытство адресата. Молодой лакей потихоньку сунул конверт Перегрину в руку и шепнул, что его светлость наверняка разгневается, если узнает, но он просто не мог отказать юной леди.

Слуга описал внешность «юной леди». Интеллект выше среднего помог Перегрину без особого труда соединить внешность с именем. Тайное появление письма заинтриговало почти до болезненного нетерпения. И все же не стоило вскрывать конверт в присутствии посторонних. Кто-нибудь из любопытных слуг мог увидеть и рассказать дворецкому. А уж дворецкий непременно доложит лорду Ратборну.

Перегрин сунул письмо во внутренний карман куртки и в течение нескольких часов мужественно терпел страшные мучения. Он распечатал конверт лишь после того, как смог уединиться в своей комнате и запереть дверь.

Письмо оказалось написано крупным, манерным и неаккуратным почерком. Бумаги явно ушло немало.


«Милорд.

Чрезвычайно преждевременно и ошибочно для молодой леди обращаться к молодому джентльмену с частным письмом. И все же я склоняю голову перед настойчивой необходимостью открыть правду. Знаю, что рискую заслужить дурное мнение о себе. Разумеется, я не смею даже вообразить, что можно думать обо мне хуже, чем думаете Вы, ведь Вам наверняка известно, что трагические обстоятельства превратили меня в прокаженную и отверженную, наглухо закрыв дверь в большой мир, к которому принадлежите Вы. Пока не спадет семейное проклятие (вычеркнуто). Моя дорогая мама рассказала о вчерашней встрече с Вами и его сиятельством, Вашим почтеннейшим дядюшкой в магазине Попхема. Отругала меня за дерзость и объяснила, почему не следовало предлагать Вам учиться рисованию. Больше того, мама строго-настрого запретила встречаться с Вами впредь. Понимаю, что это обстоятельство не имеет для Вас никакого значения: ведь я всего-навсего незначительная девочка, с которой Вы едва знакомы и вряд ли захотите познакомиться ближе. И все же наша встреча произвела на меня сильное впечатление. Поскольку старшие запретили нам встречаться, мне пришлось взять на себя смелость и тайно сообщить о своем искреннем восхищении Вашим благородным и честолюбивым стремлением стать великим путешественником и исследователем, вместо того чтобы превратиться в очередного праздного аристократа. От всей души желаю успеха в попытках научиться рисовать.

Искренне Ваша,

Оливия Уинтейт.

P.S. Пожалуйста, не пытайтесь связаться со мной. Когда-нибудь семейное проклятие спадет, и тогда (вычеркнуто) В Индии существует каста людей, которых называют неприкасаемыми. Вы должны считать меня одной из них».


Письмо выглядело отвратительно даже для девочки. Она напичкала страницы завитушками и вензелями. Огромное количество совершенно ненужных подчеркиваний, заглавных букв и злоупотребление жирным шрифтом выдавали излишнюю сентиментальность, излишне романтический настрой и бурный, чересчур эмоциональный темперамент.

Точно такими же были родители Перегрина, а бабушка и дедушка по отцовской линии и того хуже. Все Далми постоянно устраивали полные драматизма сцены и заставляли Перегрина испытывать чувство вины, даже не понимая, в чем эта вина состоит. Но в мыслительном процессе родственников логика отсутствовала начисто. Впрочем, иногда Перегрин сомневался, что присутствовал и сам мыслительный процесс.

Именно в этом и заключалась одна из множества причин, заставивших Перегрина предпочесть дом и компанию дяди. Лорд Ратборн отличался спокойствием. Спокойствие царило и в его доме. Если он вдруг раздражался, то не впадал в страстный пыл. Не метал громы и молнии и не извергал бессмысленные, полные ярости тирады. Никогда не терял самообладания, хотя порой, пусть и редко, сердился. В эти минуты более заметным становилось характерное протяжное произношение, а лицо казалось таким спокойным и непроницаемым, что можно было принять его за мраморное изваяние. Но он никогда не устраивал суеты, шума и суматохи. Ни разу в жизни. Ни по какому поводу.

Рядом с дядей не приходилось жить в постоянном напряжении и ожидании следующего извержения вулкана. Рядом с дядей всегда было ясно, что к чему и что сулит будущее.

То есть так было до вечера среды.

Перед тем как отправиться в свою комнату, чтобы переодеться к выезду, лорд Ратборн заглянул в кабинет, где Перегрин старательно выполнял упражнение по греческому языку. Исправив пару ошибок, его сиятельство внезапно заявил, что миссис Уингейт «не подойдет» в качестве учительницы рисования.

Удивленный и озадаченный, Перегрин упорно пытался постичь логику неожиданного решения.

– Не понимаю, сэр, – заговорил он, – чем именно она не подойдет? Разве не вы назвали ее акварель блестящей? Восхищение казалось абсолютно искренним. И вы находили ее любезной и обходительной. Разумеется, трудно сказать, когда вы вежливы потому, что хотите быть вежливым, а когда лишь подчиняетесь долгу джентльмена. Когда это делаю я, разница бросается в глаза. Но миссис Уингейт не выглядела ни скучной, ни глупой. Совсем наоборот. Для женщины она необычайно умна, вы так не считаете?

Лорд Ратборн не ответил ни на один из сложных вопросов. Лицо обрело спокойствие мраморного бюста. Когда он заговорил, слова зазвучали медленно, растянуто.

– Я сказан, что она не подойдет, Лайл. Этого вполне достаточно.

– Но, сэр…

– Трудно представить что-нибудь более утомительное, чем нотации тринадцатилетнего мальчика, – произнес лорд Ратборн.

Перегрин прекрасно знал этот тон откровенной скуки. Он означал, что вопрос закрыт и дальнейшего обсуждения не предусмотрено.

Решение оказалось неожиданным ударом. Обычно его светлость вел себя как самый разумный и логичный представитель взрослого населения Британии.

Если бы Перегрин не ощущал полнейшего замешательства, то не смотрел бы так пристально. А если бы не смотрел так пристально, то не заметил бы одной странной особенности: судорожного подергивания мускула. Лишь однажды, очень быстро и легко, почти возле правого уха.

Перегрин сразу повял, что существовало Серьезное Препятствие (как написала бы Оливия), и препятствие это касалось миссис Уингейт.

Если лорд Ратборн отказывался говорить, в чем дело, значит, дело действительно обстояло серьезно.

А если не скажет он, не скажет никто из взрослых. И если Перегрин по наивности спросит у кого-нибудь, то этот «кто-нибудь» непременно ответит:

– Если бы тебе следовало это знать, лорд Ратборн обязательно рассказал бы сам.

Всю пятницу и всю субботу Перегрин старался выбросить из головы письмо. Девчонка была глупой – одно желание стать рыцарем чего стоит! А раз они никогда больше не встретятся, то и семейные тайны не имеют никакого значения.

Проблема заключалась в том, что его призвание состояло именно в разгадывании всевозможных загадок и тайн. Недавно он вернулся к изучению латыни и греческого и проявил невиданное рвение. А все потому, что понял важность этих древних языков для раскрытия секретов древних египтян. Тетя Дафна – на самом деле она не была ему родной тетей, но вся семья Ратборнов приняла лорда Лайла в свой круг, – так вот, тетя Дафна пообещала позаниматься с Перегрином коптским языком, одним из ключевых в деле расшифровки египетских иероглифов. Но для этого требовалось с честью преодолеть творения Гомера.

Так что к воскресенью Перегрин уже не сомневался, что сойдет с ума, если не выяснит, почему Оливия Уингейт назвала себя прокаженной и отверженной и в чем именно заключается семейное проклятие.

Вот почему воскресной ночью, после того как дядя пожелал Перегрину спокойной ночи и отправился на светский раут, а все в доме легли спать, юный лорд Лайл сел писать письмо, адресованное мисс Оливии Уингейт.


Письмо от лорда Ратборна пришло на имя хозяина магазина гравюр и эстампов мистера Попхема в пятницу вечером. Лишь вернувшись домой, Батшеба трясущимися руками сломала печать.

Письмо написал секретарь. Кратко и исключительно вежливо он сообщал, что в ее услугах не нуждаются.

Поняв смысл жестоких слов, Батшеба долго смотрела на листок невидящим взглядом. Кровь словно превратилась в лед – знакомое чувство. Потом нахлынула горячая волна, и лицо запылало.

Она пыталась убедить себя, что это совсем иное, и все-таки память обжигала, словно была совсем свежей, словно не прошло трех долгих лет.

Это произошло через три месяца после того, как она похоронила Джека. От имени свекра пришло написанное секретарем письмо. А к нему прилагалось длинное послание, которое, как полагал лорд Фосбери, прислала невестка. Послание это, которое Батшеба никогда не писала, содержало бессвязные рассуждения по поводу смерти Джека и судьбы «его любимой дочери Оливии». Автор искал прощения и примирения. Ну и, разумеется, денег. Письмо оказалось поистине ужасным: «Давайте помиримся в память о Джеке и ради его ребенка», и так далее в том же духе. Бесконечные страницы одна за другой изливали безвкусное, пошлое нытье и жалкие в своей унизительности просьбы. Все вместе являло бесстыдную попытку извлечь выгоду из горя отца, потерявшего любимого, пусть и отвергнутого сына.

Письмо было написано рукой матери Батшебы.

Миссис Делюси даже не сочла нужным обратиться от собственного имени. В этом случае дочь никогда бы не узнала о просьбах и не пережила бы мучительного позора.

Но нет, матушка предпочла скрыться за именем самой Батшебы.

А потому именно миссис Уингейт получила лаконичный ответ лорда, Фосбери. И унижение пришлось терпеть именно ей.

Батшеба написала матери и получила тот самый ответ, которого ожидала: «Я сделала это ради тебя, дорогая, потому что ты слишком горда и щепетильна».

Это письмо оказалось последней весточкой от матери. Родители уехали в Санкт-Петербург, где отец умер от болезни печени. Вдова вскоре вышла замуж и отбыла в неизвестном направлении, не поставив в известность никого, даже родную дочь. Батшебе искренне хотелось бы скучать по родителям, однако ничего похожего на теплые чувства она не ощущала. Детство изобиловало случаями, подобными этому неуместному письму лорду Фосбери. Поэтому не приходилось удивляться, что Батшеба готова была вынести что угодно, лишь бы уйти из семьи и оказаться рядом с Джеком.

– Что случилось, мама? – спросила Оливия.

Миссис Уингейт подняла глаза. Она даже не слышала, как дочь вошла в комнату.

– Ничего. – Она разорвала записку секретаря лорда Ратборна на мелкие кусочки и бросила в огонь.

– Но ты плакала, – заметила наблюдательная Оливия.

Батшеба торопливо отвернулась.

– Наверное, что-то попало в глаз.

Она изо всех сил пыталась убедить себя, что не произошло ничего плохого. Так и должно было случиться. Всего лишь одним учеником меньше. Ну и что? Наверняка найдутся другие. Никакого унижения, в отличие от письма лорда Фосбери. Так что просто смешно испытывать разочарование… сердиться… обижаться.

Посещение Египетского зала было первой вылазкой в светскую часть Лондона, в тот мир, который принадлежал бомонду. А короткий диалог с лордом Ратборном оказался первым разговором с джентльменом за три года – с тех самых пор, как умер Джек. Новый опыт на некоторое время лишил самообладания, вот и все.

Объяснение, конечно, нельзя было считать полностью удовлетворительным, однако оно помогло пережить пятницу, субботу и воскресенье.

В понедельник, как обычно, состоялся урок рисования – в комнате, которую она арендовала двумя этажами выше магазина гравюр и эстампов. Когда урок закончился, Батшеба, как всегда, спустилась в магазин, чтобы узнать, не интересовался ли кто-нибудь ее объявлением.

У прилавка она сразу заметила знакомую высокую фигуру. Остановилась как вкопанная и уставилась, как девчонка, даже понаслышке незнакомая с правилами приличия. Взгляд сам собой измерил широкие плечи, спустился по спине и задержался на длинных, наверное, не меньше мили, мускулистых ногах, а потом снова поднялся по элегантной, безупречной и мужественной спине. Словно завороженная, Батшеба неподвижно созерцала ослепительно белую полоску шейного платка над воротником сюртука. Из-под шляпы спускались густые темные волнистые волосы, а поля шляпы оставляли на ухе небольшую изогнутую тень.

– А вот и сама миссис Уингейт, – раздался голос мистера Попхема. Батшеба вздрогнула и очнулась. Высокая аристократическая фигура совсем закрыла маленького человечка.

Джентльмен обернулся. Да, разумеется, Ратборн собственной персоной. Кто же еще может выглядеть так… безупречно, даже со спины? Кто еще способен рассматривать ее так сдержанно, без искры удивления и тени намека на недостойный интерес?

Нет, он не таращился, как обычный простак.

– Миссис Уингейт, – произнес он. – Вы появились как раз вовремя. Мы с мистером Попхемом едва не подрались.

– О, что вы, милорд, как можно, – засуетился встревоженный торговец. – Всего лишь неуверенность с моей стороны, поскольку я не знал наверняка… – Он совсем растерялся и замолчал.

– Я выразил желание взглянуть, как проходит ваш урок, – пояснил его сиятельство. – Мистер Попхем сказал, что класс наверху.

– Урок уже закончился, – ответила Батшеба. – Мне казалось, занятия не вызвали у вас интереса. Во всяком случае, я получила записку именно такого содержания. Или, может быть, это лишь приснилось?

– Вы раздражены, – спокойно заметил виконт. – Должно быть, считаете, что если человек принимает какое-то решение, то обязан строго его придерживаться.

Казалось, в правом уголке рта мелькнул отвратительно бледный намек на улыбку.

– Так что же способно помочь принять окончательное и бесповоротное решение? Урок закончен. Следующий состоится в среду. Готовы ли вы совершить еще одно утомительное путешествие на обратную сторону луны, чтобы составить о нем собственное мнение?

– Холборн – вовсе не обратная сторона луны, – возразил лорд.

– Но это вовсе не те края, которые входят в ваш обычный маршрут, – съязвила Батшеба.

– Может быть, милорд, пока вы разговариваете с миссис Уингейт, мне стоит заняться упаковкой картины? – вклинился в разговор мистер Попхем. – Тогда она будет готова к моменту вашего отъезда. Или вы желаете, чтобы я прислал ее позже?

– Возьму с собой, – последовал лаконичный ответ. Пристальный взгляд темных глаз ни на мгновение не покидал лица Батшебы.

Торговец скрылся в соседней комнате.

– Ваша акварель, пейзаж Хэмпстед-Хита, – пояснил Ратборн. – Из-за этой работы я и приехал в Холборн. И ей же обязан собственной нерешительностью. С прошлой среды не дает покоя. Вряд ли удастся найти другого столь же ярко одаренного наставника. Большинство истинно талантливых художников посвящают свое время созданию и демонстрации собственных произведений. Те, кто попроще и поскучнее, зарабатывают на жизнь уроками. Вот я и подумал, что стоит воспользоваться удобным моментом, пока вы не одумались и не перестали тратить и время, и талант, на обучение юных лодырей вроде моего племянника.

Комплимент собственной внешности Батшеба выслушала бы совершенно спокойно и невозмутимо. Хотя она и сознавала, что период расцвета остался позади, все же настолько привыкла получать лестные оценки, что относилась к ним с полнейшим безразличием. Внешность – вовсе не ее заслуга.

Творчество – иное дело. Она упорно работала. А пейзаж Хэмпстед-Хита вызывал особую гордость. Так что похвала угодила прямо в сердце.

Батшеба покраснела, запылала, как самая скромная из школьниц.

– Мои обычные ученики ни в малейшей степени не напоминают вашего племянника, – заметила она. – Да и сама классная комната совсем не такая, к каким он привык. А талант, что в нем толку? Мы оба знаем, что я не подхожу на роль наставницы. Может быть, вы и осмелитесь посмотреть сквозь пальцы на мое происхождение, но с родителями мальчика случится припадок.

– С его родителями постоянно случаются припадки, – заметил Ратборн. – А потому приходится обращать на них как можно меньше внимания. Не будете ли вы настолько любезны, чтобы показать мне классную комнату? Попытаюсь представить ее заполненной учениками. Я не художник, и мое воображение ограничено. Надеюсь, класс невелик.

– По понедельникам занимаются восемь человек, – пояснила Батшеба. – Что же, пройдемте сюда.

Она вывела настойчивого джентльмена из магазина и направилась вверх по узкой лестнице.

– Представить восьмерых я еще могу, – заметил виконт. В тесном помещении глубокий голос звучал еще ниже. – И кто же они? Мальчики? Девочки? Или и те, и другие?

– Только девочки.

Подъем занимал два лестничных пролета, но Батшеба давно к нему привыкла, а потому не должна была так задыхаться. К счастью, больше вопросов не последовало. Наконец она отперла дверь в класс.

Почти пустая комната оказалась просторной и благодаря большим окнам хорошо освещенной.

– Как видите, со светом здесь все в порядке, – с профессиональной гордостью поведана художница, – особенно после полудня. И всегда очень чисто. Комнату мы снимаем совместно с еще несколькими женщинами и используем по очереди. Оплачиваем очень добросовестную уборщицу.

Потом Батшеба показала на аккуратно составленные в угол мольберты.

– Мои ученицы – дочери преуспевающих торговцев. Некоторые немного избалованы, но все же мне удается объяснить, как важно соблюдать порядок на рабочем месте.

Бенедикт подошел к окну, сложил руки за спиной и посмотрел вниз, на улицу. Только сейчас Батшеба заметила, что шляпы на его голове нет. Оглянулась и увидела ее на стуле. Должно быть, виконт снял головной убор, едва войдя в комнату. Она не могла понять, чему так удивилась. Да и можно ли считать удивлением то чувство, которое она испытывала? Предвечерний свет причудливо играл на чистых, свободных от помады и пудры волосах. Слегка волнистые, под дождем эти волосы наверняка становились кудрявыми.

«Не смей представлять его с мокрыми волосами», – скомандовала себе Батшеба.

Глубокий голос не позволил скатиться в опасную пропасть воображения и вернул к действительности.

– Чему еще вы их учите? – поинтересовался виконт. – В чем суть вашего метода?

Батшеба объяснила, что начинает курс с простых упражнений в натюрморте: просит учениц принести из дома какие-нибудь предметы и расположить их по собственному усмотрению.

– Например, какие-нибудь яркие фрукты или чашку с блюдцем. Позже сама создаю композиции – скажем, шляпку, пару перчаток и книгу. Когда позволяет погода, отправляемся на пленэр. Рисуем деревья, дорожки и аллеи, интересные фасады домов.

– Вы не ходите в Королевскую академию художеств, чтобы копировать работы других художников? – спросил Бенедикт, все еще глядя в окно.

– Для моих учениц это не лучший путь, – спокойно, уверенно ответила Батшеба. – Ведь они не собираются становиться профессиональными художницами. Их цель – приобрести навыки, которые общество считает необходимыми для леди. Родители хотят поднять дочерей в глазах света. Я учу девочек видеть. Обучаю простым техническим приемам. Одновременно в процессе работы они начинают грамотно оценивать качество. Полученные на моих уроках знания и навыки вполне могут применять и в других занятиях, в иных увлечениях.

Она попыталась представить, что вынесет с подобных занятий юный отпрыск аристократического рода.

– Короче говоря, на своих уроках вы даете основы художественного мастерства, – обобщил лорд Ратборн.

– Так оно и есть.

– Это именно то, чего так не хватает Перегрину, – заключил виконт и наконец-то отвернулся от окна. Солнечные лучи сверкнули на волнистых волосах и осветили чеканное лицо. – Мальчику необходима база. Он брал уроки рисования, но, судя по всему, методика прежних учителей оказалась недостаточно эффективной. Возможно, ваша подойдет больше.

– Но молодому графу потребуются индивидуальные занятия, – заметила Батшеба, безжалостно подавляя пробивающийся в душе росток надежды. Ведь он всего лишь сказал «возможно». Сугубо дипломатическое выражение. Скорее всего комната кажется ему убогой, методика обучения чересчур простой и непрофессиональной, а ученицы недостойными. – Я не смогу учить вашего племянника в одном классе с девочками. Его присутствие не пойдет им на пользу. Кто-то из учениц начнет смущаться, кто-то, напротив, излишне возбудится. И все будут вести себя глупо.

– Присутствие Перегрина всегда оказывается разрушительным, – сказал лорд Ратборн. – Причем совершенно безразлично, кто именно находится рядом с ним – мальчики, девочки или взрослые. Учителя, члены семьи, матросы, военные, члены парламента – кто угодно. Мой племянник – истинный Фома неверующий. Требует доказательства абсолютно во всем. Любознателен, крайне логичен и последователен и невозможно упрям. Вопрос «почему?» звучит каждую минуту, а может быть, и чаще. Так что если вы не повысите цену за урок по крайней мере втрое, то совершите непростительную ошибку.

Это наверняка шутка! Утроить гонорар? За уроки с одним-единственным мальчиком? Даже если лорд Лайл очень постарается, он все равно не сможет оказаться сложнее Оливии – до какой бы степени ни разбаловали его родители. Оливия слишком многое унаследовала от ужасных Делюси.

– Раз так, я, пожалуй, назначу цену вчетверо выше обычной, – предположила Батшеба.

– Парень не зря назвал вас разумной леди, – заключил лорд, отходя от окна. – Значит ли это, что вы согласны заниматься с ним, даже несмотря на мое предупреждение?

Батшеба и глазом не моргнула. В свое время отец научил ее хранить непроницаемое выражение при игре в карты.

– Так вы приняли решение? – в свою очередь, спросила она.

Он обвел глазами комнату.

– Бомонду это не понравится, – просто сказал он. – Симпатии общества на стороне семьи вашего покойного мужа.

– О, – едва слышно выдохнула миссис Уингейт. Внезапно навалилась усталость. Она чувствовала себя Сизифом, который изо всех сил пытался затащить на высокую гору огромный камень. Этим камнем было прошлое; оно навалилось на росток надежды и сломало, раздавило его. Сейчас Батшеба чувствовала себя так же, как в среду перед крыльцом художественного магазина, когда имя семьи закрыло перед ней очередную дверь.

– Все эти допотопные правила и предрассудки так утомительны, – продолжил Бенедикт. – Если родители Перегрина узнают, что его учите именно вы, то немедленно впадут в истерику. Эмоциональная несдержанность и экстравагантность у них в крови. Увы, этого не исправишь. Может быть, именно поэтому они не в состоянии воспитывать собственного ребенка. Удалились в шотландское поместье, а Перегрина поручили моим заботам. Но если родственники жены положились на меня, то должны беспрекословно принимать все мои решения. – Лорд Ратборн посмотрел Батшебе в глаза и едва заметно улыбнулся. – Все, что требуется, – это принять окончательное решение. Знаете, вы сейчас выглядите точно так же, как ваша дочь, когда она рассердилась на моего племянника. Наверное, вам тоже очень хочется стукнуть меня альбомом для рисования?

– А это поможет?

На сей раз виконт улыбнулся по-настоящему. Лицо осветилось, и Батшеба подумала, что лучше бы этот человек оставался серьезным. Перейдя из состояния намека в реальность, улыбка моментально заставила сердце биться сильнее, но зато замедлила работу ума.

– Я решил, что мальчику необходимы ваши уроки, – просто заключил он. – Решил, что его успехи куда важнее глупых предрассудков и надуманных скандалов.


Бенедикт считал, что пришел в себя.

Он почувствовал ее появление в магазине еще до того, как она действительно вошла. Слышал легкие шаги, ощущал ее присутствие. Обернуться сразу было невозможно – сначала требовалось взять себя в руки.

Наконец он собрался с силами и взглянул. Чары развеялись.

Она вовсе не выглядела самым прекрасным существом на свете, как ему казалось до этого момента. Уже не казалась слишком молодой для мамы ровесницы Перегрина. Лицо, которое Бенедикт считал несравненным и незабываемым, сейчас вдруг оказалось утомленным, озабоченным и бледным, а глаза не ослепляли блеском.

Следовательно, можно было не сомневаться, что он поступает именно так, как подсказывает совесть, не обращая внимания на мнение великосветских сплетников и не думая о сцене, которую непременно устроит Атертон, как только узнает возмутительную новость. Главным аргументом должны выступать интересы молодого лорда Лайла.

Едва Бенедикт мысленно произнес эти слова, как перестал сомневаться в правильности принятого решения.

Но вот чего он не ожидал, так это отражения верности поступка во всем существе художницы. Сначала зажглись глаза, потом смягчилось лицо, а в следующее мгновение плотно сжатые губы приоткрылись и изогнулись в очаровательной, соблазнительной улыбке. Выражение усталости и озабоченности улетучилось и унесло с собой намек на возраст. Глаза засияли ослепительно синим светом, таким ярким, что хотелось зажмуриться. Да и все ее существо словно заискрилось.

Капризное воображение могло бы подсказать, что, сам того не зная, виконт произнес какое-то таинственное заклинание, которое и послужило причиной удивительного перевоплощения. Но он никогда не позволял собственному воображению капризничать.

– Вы действительно безупречны, – задумчиво произнесла Батшеба.

Безупречен. Так говорили о нем все. Как же низки стандарты совершенства!

– Да, и это ужасно нудно, – согласился Бенедикт. – Следовало бы ответить: «Никто не безупречен», но, согласитесь, это еще тоскливее. Единственное, что утешает, так это надежда: как только люди узнают об опрометчивом поступке, сразу перестанут называть меня безупречным. Замечательно! Наконец-то и у меня появится изъян.

– Понятия не имела, что недостаток так трудно приобрести, – заметила Батшеба. – К счастью, вы обратились как раз по адресу. Наверное, вам доводилось слышать, что моя ветвь рода Делюси очень богата недостатками и даже пороками.

– Если понадобится еще что-нибудь в этом роде, не замедлю явиться снова, – парировал виконт.

– Рекомендую для начала как следует освоиться с первым приобретением, – посоветовала Батшеба. – Пока что это тайный изъян. Некоторые люди считают его самым ценным.

– Один недостаток – один секрет, – заметил Бенедикт. – Уже начинаю чувствовать себя неисправимо беспутным.

– Польщена тем, что способна помочь. Но вернемся к делу. Сможет ли лорд Лайл приезжать на уроки сюда? Знаю, что путь неблизкий, но это может оказаться немалым достоинством. Здесь меньше вероятности встретить знакомых.

– Это достоинство уже пришло мне в голову, – согласился лорд Ратборн. – Вполне можно присылать его в сопровождении слуги. – «Неболтливого», – добавил он про себя. Вслух же уточнил: – И думаю, лучше пешком.

– Но ведь отсюда до Кавендиш-сквер не меньше двух миль.

– Вы знаете, где я живу?

– Кто же не знает?

«Действительно, кто?» – спросил себя Бенедикт. Жизнь проходила на виду у всего города. Уединение оставалось непозволительной роскошью.

– Две мили – сущий пустяк. Перегрину полезно двигаться, особенно сейчас. Не так давно он осознал, что знание латыни и греческого крайне необходимо будущему археологу и антиквару. В результате целыми днями сидит над книгами классиков. А если парень действительно стремится в Египет, то физическая выносливость понадобится ему не меньше, чем широкая эрудиция и специальные знания. А кроме того, не помешает привыкнуть к обществу людей, которые не «вращаются в тех же кругах», как принято выражаться.

Сказав это, виконт позволил себе улыбнуться. Если новая учительница считает его чужаком в Холборне, то просто многого не знает и о нем самом, и о Лондоне. Усилием воли Ратборн перевел взгляд с удивительного светящегося лица на окно, в раме которого виднелось лишь здание на другой стороне улицы. Все ради Перегрина. Необходимо думать только о племяннике.

Миссис Уингейт казалась целиком сосредоточенной на деле. Перечислила дни и часы, когда классная комната была свободна для индивидуальных занятий, составила перечень необходимых учебных принадлежностей, выяснила имя и адрес поверенного лорда Ратборна, которому предстояло регулярно посылать счет.

Наконец все вопросы были улажены, а поводы для присутствия исчерпаны, Еще десять минут ушло на то, чтобы забрать у Попхема приобретенную акварель. В конце концов виконт откланялся и направился в соответствующее заведение к западу от Холборна, где предстояло заключить произведение искусства в паспарту и подобрать достойную раму. Он решил, что повесит пейзаж в собственной спальне.

Глава 4

Прошло десять дней и четыре урока. За все-это время Бенедикт ни разу не переступил порог магазина мистера Попхема.

Очевидной кандидатурой на роль сопровождающего для молодого графа оказался лакей Томас, которого Бенедикт привез в Лондон из Дербишира. Лишь ему можно было поручить столь ответственную миссию. Все остальные слуги доверия не внушали.

Скромно одетый в повседневную одежду вместо расшитой золотом ливреи, Томас дожидался окончания урока в ближайшей кофейне. В назначенное время верный страж встречал подопечного у дверей магазина гравюр и эстампов.

Задача оказалась Томасу по силам, поскольку Бенедикт четко изложил племяннику простое правило:

– Тебе предстоит спокойно приходить на уроки рисования и так же спокойно уходить. Если случится хотя бы одно происшествие – до занятий, во время занятий или после них, – уроки тут же прекратятся. Понятно?

– Да, сэр, – лаконично ответил юный граф.

Виконт отпустил племянника, не сомневаясь в том, что правило сработает без сбоев. Все, что имело непосредственное и решающее значение для избранного жизненного пути, пользовалось безраздельным, несокрушимым вниманием Перегрина. Так что миссис Уингейт прекрасно справлялась с учеником и вовсе не нуждалась в присутствии лорда Ратборна.

Обуздывать пришлось самого Бенедикта. На одиннадцатый день, в пятницу, его внезапно охватили опасная скука и странное беспокойство.

Нельзя сказать, что он страдал от безделья. В суде ожидало расследования запутанное криминальное дело. В парламенте предстояло произнести речь в поддержку предложения о создании в столице особого полицейского подразделения. Требовала внимания и светская жизнь: хотя значительная часть бомонда уже уехала из Лондона в ближние и дальние поместья, город все-таки не превратился в пустыню. Недостатка в приглашениях на обеды и танцы не ощущалось, равно как и призывов посетить лекции, концерты, спектакли, оперы, балеты и выставки.

И все же скука томила и изнуряла.

Жизнь вдруг оказалась настолько скучной, что Бенедикт дважды поймал себя, на том, что беспокойно шагает по комнате, а ведь он считал эту привычку свойственной лишь истеричным, эмоционально неуравновешенным женщинам.

Животное в клетке ходит из угла в угол. Дети не могут усидеть на месте. Джентльмен неподвижно стоит или спокойно сидит.

Бенедикт основательно устроился в кабинете в удобном кресле за письменным столом. Грегсон, секретарь, сел напротив. Предстояло разобрать корреспонденцию последних десяти дней.

Его сиятельство слишком скучал, чтобы заняться этим раньше. Да и сейчас дело отнюдь не вызывало интереса. Но если продолжать игнорировать необходимую процедуру, то небольшие стопки писем и открыток скоро превратятся в огромные неаккуратные кучи. Подобное безобразие регулярно допускали безответственные люди – такие, как братья Руперт и Дариус.

Ответственный джентльмен должен держать корреспонденцию в полном порядке.

– Письмо от лорда Атертона, сэр, – произнес Грегсон, протягивая толстый конверт. – Может быть, предпочтете вскрыть собственноручно?

– Разумеется, нет, – ответил Бенедикт. – Ведь в этом случае непременно увижу, что находится внутри. Зять всегда умудряется всунуть в письмо в три раза больше слов, чем того требует предмет рассуждений. А какое изобилие тире и восклицательных знаков! Будьте так добры: прочитайте и изложите суть.

– Конечно, сэр. – Грегсон вскрыл конверт и принялся изучать письмо. – «Хочу рассказать о чрезвычайно неприятной встрече», – прочитал он вслух.

– Никаких неприятных встреч. Дальше, – прервал Бенедикт.

Грегсон снова углубился в содержание послания.

– «С ужасом и гневом узнал…»

– Не надо ужаса и гнева, – заключил его сиятельство. – Дальше.

– «Мать Присциллы…»

– Ради Бога, Грегсон, только не надо читать о матушке леди Атертон, умоляю. Лучше кратко изложите главное.

Грегсон быстро просмотрел несколько последующих страниц.

– Он нашел место для лорда Лайла.

Бенедикт оцепенел.

– Какое еще место?

Грегсон начал читать:

– «Ты наверняка испытаешь такое же чувство облегчения, как и мы, когда узнаешь, что мой непутевый сын наконец-то определен. Школа Хериота в Эдинбурге согласилась его принять…»

– Школа Хериота, – механически, словно не понимая, о чем идет речь, повторил виконт. – В Эдинбурге.

– Через две недели его сиятельство пришлет слуг, чтобы они забрали лорда Лайла и отвезли в новую школу, – сообщил Грегсон.

Бенедикт встал из-за стола, подошел к окну и замер, глядя вниз, в сад. Созерцание пышных хризантем, лениво кивающих при каждом дуновении легкого сентябрьского ветерка, помогало сохранить самообладание. Душевная буря ни в коем случае не должна проявляться внешне.

Разумеется, он не сказал, о тем думает. Он вообще редко раскрывал собственные мысли. Несмотря на годы упорной муштры, размышления о ближних и их поступках порой принимали неистовый, неуправляемый характер. А внутренние монологи обилием излишеств зачастую не уступали самым цветистым тирадам зятя Атертона.

Однако в отличие от Атертона Бенедикт научился скрывать собственные чувства и мысли. То немногое, что он себе позволял, ограничивалось лишь сухими наблюдениями, саркастическими замечаниями и недоуменно или вопросительно поднятой бровью.

Жизнь – это не опера. Сцены уместны в театре.

Бенедикт не начал бегать по кабинету. Не стал бранить пустоголового зятя на чем свет стоит. Он просто распорядился:

– Отправьте Атертону письмо, Грегсон. Скажите, чтобы не утруждал понапрасну слуг. Через две недели я сам привезу мальчика в Эдинбург.

А спустя полчаса лорд Ратборн отправился в Холборн.

Из-за напряженного уличного движения Бенедикт попал в магазин гравюр и эстампов уже после того, как урок закончился и Перегрин ушел домой. Мистер Попхем сообщил, что миссис Уингейт тоже покинула классную комнату.

Бенедикт пытался убедить себя, что лучше всего написать учительнице письмо. Но все-таки отверг идею – так же, как по пути отверг немало других идей.

Письмо никак не годится. Вполне достаточно того, в котором отвергались ее услуги.

Бенедикт вспомнил, как презрительно художница упомянула об унизительном отказе, как упрямо подняла подбородок, как гневно сверкнула синими глазами. Ему же захотелось рассмеяться, склониться к этому прекрасному рассерженному лицу и…

И сделать то, чего делать не следует.

Виконт обратился к Попхему:

– Я должен немедленно поговорить с миссис Уингейт. Дело срочное, не терпит отлагательств. Касается одного из ее учеников. Может быть, вы будете так добры и сообщите ее домашний адрес?

Мистер Попхем мучительно покраснел.

– Право, надеюсь, что ваше сиятельство не обидится, но я не вправе сообщать адрес леди.

– Не вправе, – бесстрастно повторил Бенедикт.

– Нет, не вправе, ваше сиятельство. Прошу простить, ваше сиятельство. Надеюсь, вы сумеете понять. Существуют трудности… молодая вдова… живет одна… мужчины порой оказываются так навязчивы… нет, разумеется, речь не о вас, ваше сиятельство, но все-таки… трудность заключается в том, сэр, что я твердо обещал леди не делать никаких исключений… сэр.

Бенедикту очень хотелось протянуть руку, схватить маленького человечка за волосы и бить головой о прилавок до тех пор, пока тот не станет сговорчивее.

Но вместо этого он произнес:

– Подобная щепетильность делает вам честь, сэр. Вполне понимаю. Будьте так добры, отправьте миссис Уингейт записку с просьбой принять меня. Я подожду.

После этого он устроился на стуле возле стола и принялся внимательно разглядывать собранные в папку литографии.

– Был бы счастлив услужить, сэр, – запинаясь, пробормотал Потеем. – Однако дело в том, что помощник отправился доставлять покупку, а сам я не могу оставить магазин.

– Ну так отправьте рассыльного, – распорядился лорд Ратборн, не поднимая головы.

– Слушаюсь, ваше сиятельство. – Попхем вышел на крыльцо, посмотрел направо, потом налево, но рассыльного не заметил. Вернулся в магазин. Через некоторое время вышел снова, потом еще раз и еще.

Магазин был маленьким. Крупный, высокий Бенедикт Карсингтон занимал в помещении слишком много места. Больше того, в этом квартале Холборна аристократы появлялись чрезвычайно редко, а потому казалось, что виконт Ратборн создает страшную тесноту и напряжение.

Он отвлекал покупателей: те засматривались на необычного посетителя и забывали, зачем пришли. А некоторые вообще тут же выходили в полной растерянности, так ничего и не купив. Но это еще было далеко не самое неприятное последствие затянувшегося визита.

Виконт приехал не в собственной карете. Чтобы не привлекать лишнего внимания к собственной персоне, он нанял извозчика, оплатив время ожидания. И вот теперь наемный экипаж торчал на мостовой, мешая движению. Прохожие останавливались, чтобы поболтать и узнать, с какой стати он тут стоит. Другие возницы высказывали свое мнение, не стесняясь в выражениях и достаточно громко – так, чтобы было слышно в магазине. В результате с каждой минутой Попхем все больше краснел и возбуждался.

Так прошло примерно полчаса. Помощник до сих пор не вернулся, и хозяин магазина все-таки сдался и сообщил лорду Ратборну нужный адрес.

* * *

Из Холборна возница свернул на Хаттон-Гарден, а потом направился прямиком на Чарлз-стрит. Здесь, возле паба под названием «Разбитое сердце», Бенедикт вышел из экипажа. На сей раз он попросил возницу подождать чуть дальше, чтобы не затруднять движение.

Перешел на другую сторону улицы и остановился возле узкого прохода, ведущего во двор.

Квартал выглядел удручающе убогим. И все же лорд Ратборн не был совершенно чужим в бедных районах Лондона. Он участвовал в нескольких парламентских программах по изучению жизни низших слоев общества, а потому знал о бедных районах не только из книг и газет.

Не мешал ему и страх перед заразными болезнями – даже несмотря на то, что супруга скончалась из-за скоротечной лихорадки, подхваченной во время одной из евангелических миссий – в месте, подобном этому.

Остановился виконт потому, что неожиданно вновь обрел способность рассуждать.

Что он сможет сказать такого, что не мог бы изложить в письме? Разве важно, как именно воспримет известие миссис Уингейт? Не придумал ли он повод, чтобы увидеть ее? Не позволил ли сумбуру мыслей и чувств руководить поступками?

Последний вопрос заставил изменить направление.

Бенедикт пошел по Чарлз-стрит в обратном направлении. Шагал быстро, целеустремленно, глядя прямо перед собой и твердо держа мысли в узде. Это просто деловые отношения. Он напишет миссис Уингейт письмо. Поставит в известность о том, что племянник возвращается в школу, а потому не сможет продолжить занятия. Разумеется, учительница получит оплату за весь предполагаемый курс. Письмо будет содержать благодарность за те успехи, которых достиг мальчик. Наверное, можно будет позволить себе несколько слов сожаления о внезапности…

К черту Атертона! Неужели он не способен вести себя логично? Неужели непременно надо воздевать руки и кричать о полной беспомощности, а потом…

В это мгновение что-то произошло: Бенедикт ощутил удар, услышал короткий возглас, увидел, как рассыпались вокруг свертки, почувствовал, что в подбородок уперлись поля шляпки, а пальцы вцепились в рукав сюртука. Все это случилось одновременно.

Он успел поймать ее. Это, несомненно, была дама. Уже в следующий момент он понял, кто именно, хотя и не смог разглядеть лицо.

Если бы Батшеба не таращилась на лорда Ратборна во все глаза, а внимательнее смотрела на дорогу, то ни за что бы не споткнулась. Он не смотрел в ее сторону, полностью сосредоточившись на собственных мыслях. Если бы она не совершила непростительную оплошность, то виконт пролетел бы мимо и она бы не опозорилась.

Снова.

Она заметила, как расширились его глаза, едва он узнал ее. Выражение этих глаз обдало жаркой волной.

Лорд Ратборн быстро поставил Батшебу на ноги. Однако убирать руки совсем не спешил. Тепло сильных, затянутых в тонкие перчатки ладоней лишь усиливало наплыв жарких волн, Да и все большое твердое тело всего лишь в нескольких дюймах от ее собственного излучало огненную энергию. Были прекрасно различимы мягкая шерсть сюртука и тонкое полотно рубашки, а контраст цветов создавал яркий живописный эффект: насыщенный зеленый против ослепительно белого. И снова сочетание ароматов хорошего мыла и крахмала, с которыми переплелся экзотический тон терпких мужских духов. А главное, едва уловимый дразнящий запах – его собственный.

– Миссис Уингейт, – произнес виконт, – я так надеялся, что наши пути пересекутся.

– Было бы куда разумнее с вашей стороны не просто надеяться, но и смотреть по сторонам, – ответила она. – Не обладай я силой духа броситься вам под ноги, так вы наверняка пробежали бы мимо.

Объятие стало откровеннее. В это мгновение Батшеба осознала, что до сих пор крепко держится за его руку, чуть выше запястья. Наверное, такое же впечатление оставляет теплый мрамор.

Батшеба разжала пальцы, отвела взгляд и посмотрела на разбросанные вокруг свертки. Корзинка уже успела погибнуть под колесами проезжавшего мимо экипажа.

– Можете отпустить меня, – заметила она. – Хочу собрать покупки, прежде чем какой-нибудь предприимчивый мальчишка не сбежал с ними.

Бенедикт освободил ее и собрал пакеты.

Батшеба наблюдала, как с присущим ему изяществом сдержанной силы виконт выполнял не слишком благородную работу. Сюртук сидел как влитой и даже не натянулся по швам. Скорее всего, работа самого Вестона. А той суммы, которую его сиятельство заплатил за костюм, им с Оливией наверняка бы хватило на год безбедной жизни. А может быть, и на два, а то и на три.

Собравшаяся вокруг толпа наблюдала за необычным для этих мест человеком с нескрываемым любопытством. Батшеба несколько запоздало придумала объяснение.

– Лакей, потерявший место, – обратилась она к зевакам. – Один из родственников моего покойного мужа лишил беднягу работы.

– Он пришел не по назначению, миссис Уингейт, – заметал один из наблюдавших. – В нашем квартале и своим-то работы не хватает.

– Жалко, правда? – подал голос другой. – Высокий, сильный парень. Говорят, богатеи таких любят. Верно, мадам?

– Да, – согласилась Батшеба. – Высокие лакеи сейчас в моде.

Бенедикт наконец собрал свертки, и пара поспешно удалилась, оставив обитателей квартала обсуждать, что именно означает выражение «в моде».

Едва толпа скрылась из виду, Бенедикт поинтересовался:

– Так, значит, я лакей?

– Не следовало появляться в этом районе в таком великолепном костюме. Вам, очевидно, неизвестно, что значит путешествовать инкогнито.

– Я об этом даже и не подумал.

– Заметно. К счастью, один из нас происходит из старинного рода искусных лжецов. А переходом в профессиональный цех лакеев вы обязаны и элегантному костюму, и надменному виду.

– Мой надменный вид… – Он не договорил. – Но вы же идете не в том направлении. Разве паб «Разбитое сердце» не на противоположной стороне?

Батшеба остановилась.

– Вы выяснили, где я живу?

Бенедикт кивнул, насколько позволяли достававшие до самого подбородка свертки.

– Не вините Попхема. Я силой заставил его раскрыть секрет. Очень жалею. Презираю насилие. Но дело в том, что я… чрезвычайно рассердился.

– Рассердились на Попхема?

– Нет. На своего зятя Атертона.

– В таком случае почему же не применили силу к нему?

– Он в Шотландии. Я вам разве не говорил?

– Милорд, – неопределенно произнесла Батшеба.

– Смотрите, вот тихий церковный двор, – подбородком показал Бенедикт. – Почему бы нам не зайти? Во всяком случае, здесь можно спокойно поговорить, не привлекая внимания и не вызывая любопытства. Приличия будут соблюдены.

Батшеба вовсе не испытывала такого оптимизма по поводу соблюдения приличий. Но пока его руки заняты свертками…

Она вошла во двор и остановилась возле калитки. Бенедикт положил пакеты на ближайшую могильную плиту.

– Через две недели мне предстоит отвезти Перегрина в Шотландию, в Эдинбург, – собравшись с духом, выпалил он. – Атертон, его отец, разрушил все наши стройные и красивые планы. У растяпы неожиданно случился приступ чувства долга, и он решил осчастливить школу Хериота присутствием своего отпрыска.

Батшеба подавила вздох сожаления. Прощайте, милые блестящие монетки.

– А это хорошая школа? – уточнила она.

– Юный граф никогда и ни за что не впишется ни в одну из наших великолепных британских школ, – произнес Бенедикт как можно спокойнее, – Но объяснить это Атертону невозможно, особенно в письме. Ему вообще трудно что-нибудь доказать. Слишком нетерпелив, импульсивен и склонен к драматизму. Рассуждения не его стихия.

К немалому удивлению Батшебы, лорд Ратборн принялся расхаживать по дорожке. Разумеется, делал он это грациозно и безупречно, как и все остальное. Однако от его энергии воздух в тесном дворе заметно густел.

– Если бы зять дал себе труд взглянуть на обстоятельства трезво, – продолжал виконт, – то наверняка понял бы, что методика преподавания в частных школах Британии представляет собой ярко выраженную противоположность характеру мальчика. Там царит зубрежка. Ученики обязаны выполнять задания, не вникая в их смысл; запоминать, не думая о том, что пытаются запомнить. Как только Перегрин начинает настойчиво спрашивать, что, почему и зачем, его тут же упрекают в лучшем случае в отсутствии уважения, а в худшем – в богохульстве. Затем неизменно следует наказание. Большинству мальчиков обычно хватает нескольких порок, чтобы научиться держать язык за зубами. Однако Перегрин к большинству не относится. Для него порка ничего не значит. Как родной отец может не понимать того, что ясно человеку, который приходится всего лишь дядей? – последний риторический вопрос сопровождался решительным движением сжатого кулака.

– Вполне возможно, отцу недостает способности дяди вообразить себя на месте ребенка, – предположила Батшеба.

Ратборн резко остановился. Взглянул на сжатый кулак и слегка прищурился. Разжал руку.

– Право, сомневаюсь. Всегда считал, что Атертон обладает воображением, которого хватило бы на полдюжины отцов. И уж, во всяком случае, куда более богатым, чем у меня.

– Родителям свойственно особое видение, – заметила Батшеба. – В определенном смысле они слепы. Ваш отец вас понимает?

На мгновение виконт явно растерялся. Столь сильное проявление эмоций казалось совершенно неожиданным, а потому поражало. Как правило, внешне он оставался спокойным и невозмутимым.

– Искренне надеюсь, что нет, – наконец ответил он.

Батшеба рассмеялась. Просто не смогла сдержаться. Слабость продолжалась лишь секунду; он тут же преодолел ее и вернулся к обычному непроницаемому спокойствию. Однако эта секунда позволила увидеть огорченного, разочарованного школьника. Как хотелось узнать его поближе!

Опасное желание, опасная мысль.

Некоторое время он просто стоял и смотрел с уже знакомой полуулыбкой. Потом подошел.

– Так вы на самом деле специально упали передо мной?

– Это была шутка, – ответила она. – А правда в том, что, увидев вас на Чарлз-стрит, я безумно испугалась. В следующий раз, когда отправитесь меня искать, лучше заранее предупредите. Тогда, возможно, от неожиданности я не наткнусь на столб.

Ратборн подошел совсем близко. Взгляд притягивал слово магнит. Колдовство продолжалось лишь мгновение – ровно столько, сколько потребовалось на вдох и выдох. И все же этого мгновения оказалось достаточно, чтобы заманить глубже. Смотреть в эти темные бездонные глаза оказалось также увлекательно, притягательно и страшно, как заглядывать в глубь бесконечного, тонущего во мраке коридора. Слишком опасно. Слишком хотелось отгадать, что же таилось в конце коридора, кто стоял в глубокой тьме, насколько велико расстояние от человека внешнего до человека внутреннего.

Батшеба отвела глаза.

– Но я вовсе не хочу сказать, что вам следует приходить сюда снова. Я вовсе не приглашаю.

– Понимаю, что не должен был появляться, – ответил виконт. – Вполне можно было ограничиться письмом. И все же стою перед вами.

Она не позволила себе снова погрузиться в пучину. Постаралась сосредоточить внимание на могильной плите, где лежали свертки.

– Ну, мне пора. Скоро Оливия вернется из школы, и, если меня не будет дома, она наверняка найдет себе какое-нибудь интересное занятие. Обычно это бывает то, чего лучше не делать.

– Ах да, конечно, я и не подумал. Как беспечно с моей стороны. – Ратборн наклонился и начал собирать свертки. – Во-первых, не надо было вообще вас беспокоить, а во-вторых, я отнял слишком много времени.

На самом деле он отнял слишком мало времени. Она не успела выяснить даже малой доли того, что хотела узнать.

«Подумай о дочери, – приказала она себе. – Интерес к этому человеку – непозволительная роскошь».

– Думаю, мне лучше самой понести свертки, милорд, – заметила Батшеба. – Возле «Разбитого сердца» услуги лакея кажутся не слишком уместными. Нам стоит пойти разными дорогами.

Бенедикту совсем не хотелось идти разными дорогами.

Ему хотелось остаться на месте, разговаривать с ней, смотреть на нее, слушать ее. Однажды она рассмеялась: наверное, ужас при мысли о том, что отец может его понимать, показался слишком комичным.

Смех переливался низко, даже гортанно.

Порочный смех. Так смеются в спальне.


Бенедикт возвращался к наемному экипажу, а смех висел в воздухе прямо над головой. Летел за ним всю дорогу к дому. Вошел в холл и поднялся по лестнице в комнату Перегрина.

Племянник самозабвенно рассматривал цветную иллюстрацию в книге Бельцони. Она изображала потолок гробницы фараона, украшенный странными золотыми фигурами и знаками на черном фоне. Возможно, причудливые рисунки символизировали ночное небо и созвездия – такие, какими их видели древние египтяне.

Бенедикт не захотел вникать в суть иллюстрации. Древние египтяне казались ему слишком глубокой, не поддающейся обыденным словам темой.

Он коротко изложил племяннику решение Атертона.

Перегрин нахмурился и долго молчал.

– Не понимаю, – наконец заговорил он. – Отец заявлял, что больше никогда не отправит меня в школу. Кричал, что я вполне могу расти неграмотным и невежественным. Утверждал, что я не заслуживаю образования, достойного истинного джентльмена, поскольку не умею вести себя, как подобает джентльмену. Говорил…

– Скорее всего, он изменил мнение, – прервал тираду Бенедикт.

– Но это же чрезвычайно несвоевременно и неудобно, – волновался Перегрин. – Я еще не закончил изучение коллекции Бельцони. Во всяком случае, уезжать сейчас просто нелепо. Пока доберусь до Эдинбурга, семестр уже начнется. Если уж человеку суждено стать новым учеником, то лучше начать занятия одновременно с другими новыми учениками. А теперь я окажусь самым новым из всех новых учеников и потрачу массу драгоценного времени на ссоры и драки, в то время как мог бы остаться здесь, продолжить изучение латыни и греческого и начать составление собственной таблицы иероглифов.

Перегрин не терпел высокомерия и не выносил грубости одноклассников. Вечно новенький в очередной школе, он постоянно становился объектом слишком пристального внимания и тратил немало времени на выяснение отношений при помощи кулаков.

– Я все прекрасно понимаю, – ответил Бенедикт. – Но факт остается фактом. Отец приказал, и тебе придется повиноваться.

Виконт ни единым словом не обмолвился о своем твердом намерении вступить в полемику с лордом Атертоном. Не упомянул он и о твердом намерении при первой же возможности привезти мальчика обратно в Лондон и нанять ему достойного наставника, как это следовало сделать уже давным-давно.

Не хотелось давать Перегрину повод для надежды. Правило гласило, что сын должен беспрекословно повиноваться отцу.

К родителям следовало относиться с почтением – даже в том случае, если порою отчаянно хотелось удушить их собственными руками.

Что бы ни планировал Бенедикт предпринять в интересах племянника, поощрять сыновнее неповиновение он не мог.

– Я полагал, что отец умыл руки и полностью поручил меня вашим заботам, – не унимался Перегрин. – И лорд Харгейт наверняка так считает, потому и попросил вас, а не отца найти мне учителя рисования. Что теперь будет с уроками? Ума не приложу! Больше мне никогда не удастся так уверенно двигаться вперед. Наконец-то стал заметен серьезный прогресс. Да, правда, – подтвердил он, заметив, что дядя вопросительно поднял брови. – Так говорит миссис Уингейт, а вы и сами прекрасно знаете, что она не льстит попусту. «Лорд Лайл, вы опять начинаете рисовать ногами», – говорит она, когда у меня ничего не получается. Она часто смешит.

– Понимаю, – согласился Перегрин. Ему и самому не раз хотелось рассмеяться. Так было в Египетском зале, когда Батшеба допрашивала дочь после нападения на Перегрина. И перед магазином Попхема, когда она изумилась, услышав о честолюбивых устремлениях Перегрина, и тут же нашла ответ. Смешным показалось и сегодняшнее замечание о том, что она бросилась ему под ноги.

Да, миссис Уингейт действительно была непредсказуемой и забавной. Постоянно говорила и делала то, чего он не ожидал.

В душе все еще звучал низкий грудной смех.

– Боюсь, что выхода нет, – заключил Перегрин и закрыл книгу. – И все же в моем распоряжении еще целых две недели. Постараюсь провести оставшееся время с максимальной пользой.

Честно говоря, Бенедикт готовился к более серьезным неприятностям. Перегрин почти не задавал своих коронных вопросов – «почему» и «зачем». Возможно, он наконец понял, что поведение отца не поддается разумному толкованию, и перестал искать логическое объяснение странных, а порой и нелепых поступков.

Пожалуй, племянник все-таки постепенно взрослел и учился проницательности.

– Прошу вас, сэр, можно мне завтра пойти в Британский музей? – снова заговорил Перегрин. – Хочу еще раз попробовать нарисовать голову молодого Агамемнона. Я просил миссис Уингейт о дополнительном уроке в субботу – в самом музее или в Египетском зале, но у нее нет времени. Она сказала, что все утро и половину дня должна провести на Сохо-сквер.

– Наверное, заказ на портрет, – предположил Бенедикт. – Скорее всего, какой-нибудь торговец, чью дочь она обучала, признал талант.

– А мне кажется, она подыскивает новую квартиру, – возразил Перегрин.

Бенедикт поймал себя на мысли о том, что Сохо-сквер значительно приличнее окрестностей паба «Разбитое сердце». И все же этот адрес тоже не отличался респектабельностью.

– Я бы не советовал там жить, – заметил он. – Неразумно селиться так близко к Севен-Дайалс. Место почти такое же неудачное, как Саффрон-Хилл.

Перегрин нахмурился.

– Разумеется, географические предпочтения миссис Уингейт нас не касаются, – продолжил Бенедикт. – А если хочешь посетить Британский музей, то лучше отправься туда вместе с Томасом. Мне не слишком интересно убивать время, пока ты будешь рисовать.

– Конечно, – с готовностью согласился Перегрин. – Вам будет ужасно скучно. Я и сам понимаю, что должен вести себя очень сдержанно – совсем как на уроке. И даже если рядом окажется кто-нибудь из сотрудников музея, я ни слова не скажу о саркофаге из красного гранита, который они поставили во дворе – том самом, о судьбе которого так беспокоится тетя Дафна, – хотя с синьором Бельцони они обращаются поистине позорно.

– Так оно и есть, и рано или поздно Руперт начнет вышвыривать музейное начальство из окон, – поддержал Бенедикт. – Но тебе все равно лучше помалкивать.

Меньше всего на свете виконту хотелось оказаться вовлеченным в баталии по поводу бесценных находок Бельцони и в бесконечное выяснение отношений: что кому принадлежит и кто за что обязан платить? Он тактично, но последовательно и упорно отклонял многочисленные попытки Дафны вовлечь деверя в бесконечную нудную войну. Битв и без того хватало. Главным поводом для кровавых сражений оставалось будущее юного графа Лайла.

– Даю честное слово, сэр, что не обмолвлюсь ни единым словом, – заверил Перегрин.

– Что же, прекрасно. В таком случае можешь отправляться с Томасом.

Довольный мирным решением запутанного и опасного вопроса, лорд Ратборн вышел.

Он не заметил того виноватого взгляда, которым проводил его племянник.

Глава 5

Британский музей, суббота

22 сентября


Причина виноватого взгляда Перегрина заключалась в том, что он не упомянул имени юной леди Уингейт – той самой, которая сидела на раскладном стульчике рядом с ним. Юные художники копировали огромную голову фараона, высеченную из красного гранита. Эту голову юного Агамемнона Бельцони прислал из Египта.

В отличие от Египетского зала Британский музей редко оказывался переполненным, поскольку пускали туда по билетам, а достать билеты было очень трудно. Говорили даже, что легче попасть в «Олмак» – самое популярное среди представителей бомонда место.

Как Оливии удалось достать билеты, Перегрин не знал, да и не пытался узнать.

Посетителей в зале было мало. Однако, несмотря на это, дети старались говорить тихо и старательно работали карандашами.

– Мне будет совсем не трудно писать тебе в Эдинбург, – уверяла Оливия.

Лучше бы она не писала, подумал Перегрин. Необычные письма таили серьезную опасность.

Ему не следовало быть сейчас здесь, рядом с рыжеволосой, синеглазой девочкой. Никто из взрослых в его семье не одобрил бы эту дружбу. Мисс Уингейт была обманщицей. Сегодня, например, сказала маме, что пойдет в музей со школьной подругой, в сопровождении ее матери.

Если честно, то сам Перегрин тоже умолчал о некоторых существенных деталях экскурсии, но он хотя бы не говорил откровенной неправды. И все равно совесть не давала покоя. Оливии же, судя по всему, муки совести были совершенно не знакомы.

Молодой граф знал это; знал, что Оливия способна на многое. Но ничего не мог с собой поделать. Противостоять ей было невозможно – точно так же, как оторваться от чтения занимательной истории о привидениях. Если уж начал читать, то непременно дойдешь до самого конца.

– Взрослые проверяют все твои письма? – поинтересовалась Оливия.

Перегрин покачал головой:

– Кроме тех, которые приходят от родственников и от школьных товарищей.

– Тогда все очень просто. Почерки родственников, наверное, все знают, так что я притворюсь одним из бывших одноклассников. Выберем имя и название школы, а почерк я изменю – так, чтобы походил на мальчишеский.

Предложение звучало крайне заманчиво. Яркие, безудержные, полные фантазии письма Оливии определенно скрасят нудные школьные дни. Но разве это не преступление? Если дядя узнает….

– Ты очень бледен, – заметила Оливия. – Наверное, мало бываешь на воздухе. Или плохо ешь. На твоем месте я ни за что не позволила бы Шотландии испортить себе аппетит. Это прекрасное место, и далеко не все шотландцы так суровы, как принято думать.

– То, что ты предлагаешь, называется подлогом, – прошептал Перегрин. – Это серьезное правонарушение. Тебя могут посадить в тюрьму и даже повесить.

– Так ты считаешь, что лучше просто прекратить переписку? – беззаботно поинтересовалась Оливия.

– Наверное, это самое разумное.

– Да, скорее всего ты прав. Ну а необходимые детали я постараюсь проработать самостоятельно.

Перегрин знал, что спрашивать не стоит, но удержаться не мог. Через минуту вопрос сам выпрыгнул из него.

– Какие детали? – прошептал он. – Относительно чего?

– Детали моего испытания, служения, – так же тихо ответила она.

– Какого служения? Ты все равно не сможешь стать рыцарем, пока не вырастешь.

Мальчик учился куда быстрее, чем казалось дяде. Перегрин не стал повторять роковую ошибку и заявлять, что Оливия совсем не сможет стать рыцарем. От этого она сразу взбесится. Он не боялся нового нападения, но опасался, что скандал привлечет внимание. А это окажется тем самым роковым происшествием, о котором предупреждал дядя, и немногие оставшиеся уроки рисования сразу пропадут.

– Не могу дождаться, когда вырасту, – призналась Оливия. – Теперь, когда ты уезжаешь и уроки прекращаются, мы с мамой теряем всякую надежду на лучшую жизнь. Придется как можно быстрее взять дело в собственные руки и начать срочно искать сокровище.

Несколько тайных писем во всех ужасных подробностях рассказали Перегрину, почему Оливия и ее мама считались прокаженными и отверженными. Он выяснил, что семейное проклятие заключалось в дурной славе. Оливия жизнерадостно признавала, что ужасные Делюси в полной мере заслужили собственную репутацию. Это касалось всех, кроме мамы, которая совершенно не походила на остальных. Оливия даже считала, что если у мамы и были недостатки, то они происходили исключительно от излишней добропорядочности.

Перегрин решил, что если Оливия представляет собой мягкий, облагороженный вариант семейного характера, то эпитет «ужасные» – это колоссальное преуменьшение.

Письма изобиловали упоминаниями то одного порочного родственника, то другого. Но вот о сокровище в них не было ни слова.

– Какое сокровище? – не удержался от вопроса Перегрин.

– Сокровище Эдмунда Делюси, – зловеще прошептала Оливия, – моего прапрадеда, пирата. Я точно знаю, где он спрятал клад.


Субботним утром Батшеба вышла из дома в прекрасном настроении. В ридикюле лежал список предполагаемых адресов.

Она методично осматривала дома на отходящих от Сохо-сквер улицах и на самой площади.

А тем временем теплое, ясное утро сменилось неприветливым, даже неприятным днем. Вскоре после полудня задул холодный ветер, а солнце спряталось за тяжелыми серыми облаками. Спустя еще пару часов ветер стал пронизывающим, а облака потемнели, неумолимо увлекая за собой состояние души.

Оказалось, что комнаты в районе Сохо, которые миссис Уингейт могла бы себе позволить, были еще хуже тех, в которых они с дочкой жили сейчас. Как бы там ни было, а в квартале «Разбитого сердца» старинные дома сохраняли остатки прежнего величия. И далеко не все просторные комнаты были поделены на крохотные клетушки.

Больше того, приличный в своей центральной части район стремительно терял привлекательность – точно так же, как и тот, в котором она жила сейчас. Всего лишь несколько минут спокойной ходьбы на юго-восток, и вы оказывались в печально известных трущобах Сент-Джайлз.

Приходилось признать, что суббота пропала даром. Вместо мечты о новом доме впереди маячили лишь долгие часы и немалые усилия, которые еще предстояло потратить на решение непосильно сложной задачи.

Неправдоподобно дорогие уроки лорда Лайла заметно улучшили финансовое состояние, однако кардинального изменения обстоятельств они не принесли.

Лондон оказался куда дороже, чем подсказывало воображение. Батшеба все чаще и чаще спрашивала себя, правильно ли поступила, приехав в столицу. Дублин выглядел и дешевле, и дружелюбнее.

И все же Ирландия оставалась бедной страной, а потому художнику было очень нелегко найти работу. Да и о хорошей недорогой школе для Оливии там можно было только мечтать.

В Лондоне дочка ходила в школу мисс Смитсон на Нью-Ормонд-стрит. Меньше чем за год учителям удалось полностью уничтожить следы провинциального ирландского акцента. Теперь Оливия говорила именно так, как и положено говорить приличной молодой леди. Если бы еще кто-нибудь взялся научить ее прилично себя вести! В школе, среди одноклассниц и под пристальным, почти смертоносным, взглядом мисс Смитсон артистичная Оливия являла собой образец добродетели. Но к сожалению, от многих поколений родственников по материнской линии она унаследовала сущность хамелеона, а потому без особого труда вписывалась в окружающую обстановку. Однако едва выйдя за школьный порог и оказавшись среди людей совершенно иного склада, Оливия становилась неузнаваемой.

Возвращение в Ирландию не смогло бы исправить положение.

Лондон поражал обилием возможностей. Но в то же время он предоставлял их недешево и взамен требовал огромных усилий.

Сегодня огромный город явно не благоволил к Батшебе Уингейт, так что продолжать поиски было бесполезно. Пришло время возвращаться домой.

Батшеба свернула на Мирд-Корт, и как раз в эту минуту начал моросить холодный дождь. И дождь, и холод стали уже настолько привычными, что обычно воспринимались совершенно спокойно. Однако сегодня они усилили разочарование, а потому казались особенно неприятными.

Дождь оставлял некрасивые пятна на шляпке и плаще. Батшеба взглянула на потемневшее небо и с грустью подумала, что скоро начнется настоящий ливень. Идти пешком – значит промокнуть до нитки.

Она дошла до угла Дин-стрит и посмотрела в сторону церкви Святой Анны. Там, возле ограды, всегда стояли наемные экипажи.

Но трата на извозчика означала бы необходимость экономить на обеде.

Батшеба решительно прогнала предательскую мысль о комфорте и поспешила перейти улицу, то и дело оглядываясь по сторонам. Смотреть прямо перед собой она боялась: серая вуаль дождя уже успела превратить ее фигуру в едва заметное темное пятно, так что в любую минуту можно было попасть под колеса. Потому она и не смотрела вперед, а внимательно наблюдала за экипажами.

И в конце концов наткнулась на стоящего на краю тротуара человека.

Раздалось недовольное ворчание, и незнакомец слегка покачнулся. Батшеба обеими руками крепко схватила его за сюртук, чтобы удержать. Движение скорее всего выглядело не слишком красивым, но она действовала инстинктивно. Больше того, человек был гораздо выше и тяжелее, а потому при падении просто утащил бы за собой и ее.

К счастью, ему удалось сохранить равновесие.

– О, прошу прощения, – заговорила Батшеба. – Я не смотрела…

Лишь сейчас она подняла голову и дала себе труд обратить внимание на того, с кем разговаривала. Дождь моросил прямо в лицо, а от дневного света остались лишь воспоминания. И все же не составляло труда узнать черные, словно угли, глаза, благородный прямой нос и губы, лишь обещавшие улыбку.

Батшеба застыла, не в силах отвести взгляд.

– Это я должен просить прощения, – проговорил лорд Ратборн. – Похоже, у меня выработалась дурная привычка стоять у вас на пути.

– Я вас не заметила, – попыталась оправдаться Батшеба и торопливо убрала руку. Неужели ей не суждено хоть раз встретиться с ним красиво, изящно и благородно – так, как положено приличной даме? Волна смущения заставила говорить слишком резко. – Странная встреча. Что привело вас в Сохо?

– Вы, – коротко и просто ответил он. – Разыскиваю вас уже несколько часов. Однако под дождем делать нечего. Давайте-ка пробежимся до церкви и там сядем в экипаж. Тогда и поговорим.

Она невольно взглянула в сторону церкви.

Что и говорить, предложение весьма заманчивое.

И все же оказаться в закрытом экипаже наедине с мужчиной, одно лишь присутствие которого моментально превращало взрослую даму в глупую шестнадцатилетнюю девчонку, было бы крайне неосмотрительно.

– Нет, спасибо, – ответила Батшеба. – Думаю, будет гораздо лучше, если каждый из нас отправится своей дорогой.

Она повернулась, чтобы продолжить путь.

За спиной послышалось движение. В следующий момент ноги утратили связь с землей, и прежде чем решительная миссис Уингейт успела осознать, что именно происходит, Ратборн схватил ее в охапку и понес по Дин-стрит.

Способность соображать и связно излагать мысли вернулась лишь на углу Комптон-стрит.

– Отпустите, – произнесла Батшеба.

Он продолжал невозмутимо шагать. Даже дыхание оставалось ровным и спокойным.

Зато она едва дышала. Крепко сжимавшие руки больше всего напоминали железные обручи. Широкая грудь и прямые плечи загораживали от ветра и прикрывали от дождя. Сюртук намок, но, согретый большим и сильным телом, всё равно казался теплым.

Конечно, Батшеба и раньше понимала, какую прекрасную физическую форму поддерживает лорд Ратборн – дорогие костюмы ничуть не скрывали фигуру, – и все же, судя по всему, значительно недооценивала его силу. Она знала, что виконт высок и атлетически сложен, однако не сознавала в полной мере истинного масштаба его физической мощи.

Его было слишком много.

Непреодолимо, неотразимо много.

Почему-то воображение подсказало образ закованного в латы воина – одного из тех, которые штурмовали замки, убивали противников, а женщин брали на руки и уносили в качестве трофеев.

Его предки наверняка были среди этих воинов.

– Отпустите, – повторила Батшеба и дернулась.

Кольцо объятия сжалось. Железные обручи сомкнулись еще надежнее.

Внезапно стало невыносимо жарко и предательски душно. Наверное, следовало бороться, сопротивляться, однако и воля, и решимость, и сила куда-то улетучились. Наверное, именно так чувствуют себя все, чья мораль рассыпается на глазах.

Батшеба запоздало оглянулась: они находились на тротуаре, в людном месте. Сопротивление лишь привлекло бы внимание окружающих.

Люди прятались от дождя в подъездах и в арках ворот. От нечего делать все глазели на прохожих.

Кто-нибудь вполне может узнать его. Или ее. Если распространится молва…

Даже мысль о скандале казалась невыносимой.

Она не поднимала голову и полностью сосредоточилась на сочинении разрушительной отповеди и обдумывании страшной мести. Однако успехи оказались весьма и весьма скромными. Судя по всему, ум решил отдохнуть, полностью уступив бразды правления телу.

Телу было тепло и уютно. Оно стремилось крепче прижаться к другому телу – сильному и надежному. Тому самому, от которого и исходило ощущение заботы и безопасности. Дай своему телу волю, оно, как котенок, заползло бы под мягкий теплый сюртук.

К счастью, до церкви было недалеко, а виконт шагал быстро. Через несколько минут они оказались у цели.

– Леди споткнулась и повредила ногу, – деловито обратился Ратборн к вознице первого из ожидающих экипажей. – Хотелось бы ехать как можно ровнее – по возможности, без неожиданных остановок и рывков.

Виконт опустил драгоценную ношу на сиденье, пробурчал что-то еще и наконец устроился рядом.

– Очень сожалею о случившемся, – произнес он, когда экипаж тронулся. – А вообще-то не очень. – Губы изогнулись в едва заметной улыбке.

Батшеба пыталась придумать убийственный ответ. Ум отказывался работать. Зато сердце безудержно билось.

– Наверное, мне не хватило терпения. Но согласитесь, абсурдно стоять под дождем и спорить. Я всего лишь хотел сделать предложение.

Она оцепенела. Понятно. Даже слишком. Ничего сложного и запутанного. Жар мгновенно спал, сменившись ледяным холодом, и с ледяным самообладанием она уточнила:

– Какое именно?

Он небрежно махнул рукой.

– Нет, предложение совсем иного рода.

– Похоже, милорд, вы считаете, что я родилась лишь вчера.

– Похоже, вы не видите очевидного, если предполагаете, что я способен обмануть вас на этот счет.

– Но я не слепа.

– Однако не используете голову по назначению. Обратитесь к здравому смыслу. Ведь я не младший сын в семье, а значит, не могу позволить себе роскоши выступать в качестве повесы и шалопая. Это привилегия Руперта. Мой мир настолько тесен, что утаить связи практически невозможно. Единственное, что мне доступно, так это жить, не привлекая пристального внимания сплетников и скандальной хроники. Вы же для этого чересчур интригующая и яркая личность. А потому стоит нам сблизиться, как меня мгновенно превратят в главного героя бесконечного спектакля – подобно лорду Байрону, только гораздо хуже. Карикатуристы придут в неописуемый восторг. Мне не удастся сделать ни шагу, чтобы на следующие же день не увидеть в газетах свой изуродованный образ, снабженный едким комментарием. Честно говоря, перспектива не слишком вдохновляет на подвиги.

Батшеба знала, как безжалостно травили Байрона – аристократа и поэта. Ей не раз приходилось видеть жестокие карикатуры.

– Ратборну досталось бы еще больше. Чем выше стоит человек в глазах общества, тем с большим удовольствием это общество готово следить за его падением.

– О, – неопределенно произнесла она. В коротком возгласе соединились сочувствие и разочарование. Ведь на мгновение она почти поверила, что лорд Безупречность так же потерял от нее голову, как и она от него.

– Мое предложение вполне респектабельно, – продолжил виконт. – В Блумсбери есть квартира, которая должна вас устроить. Хозяйка – вдова военного. Плата разумна и окажется вполне по силам, если, конечно, я верно рассчитал. Если умножить четверть стоимости урока Перегрина на восьмерых учеников по понедельникам и…

– Вы рассчитали мой доход? – не поверила Батшеба.

Ратборн спокойно разъяснил, что значительная часть его парламентской деятельности заключалась именно в расчетах. А потому он прекрасно понимал, из чего состоит бюджет и как его регулировать. Кроме того, для него вовсе не был тайной тот факт, что иногда людям приходится довольствоваться весьма скромными средствами. Вместе с несколькими коллегами он разработал план, направленный на улучшение положения вдов, военных, ветеранов и прочих сограждан, кому ни правительство, ни церковные приходы не оказывают должной помощи.

– Ах, понятно, ваша знаменитая благотворительность! – вспыхнула Батшеба. Ей совсем не хотелось становиться одним из объектов милосердия.

– Это не благотворительность, мадам, – холодно заметил виконт. – Я просто избавляю вас от необходимости самой разыскивать миссис Бриггз и тратить время на утомительные прогулки по неблагополучным районам, подобным Сохо. Все остальное зависит исключительно от вас. Так не желаете ли посмотреть квартиру?

Холодный тон был выбран для того, чтобы подавить волю собеседницы. Однако на миссис Уингейт он подействовал иначе: захотелось как следует встряхнуть заносчивого аристократа. В конце концов, она тоже обладала твердым характером и не собиралась терпеть обращение, достойное лишь неразумного, низшего существа. Но будущее Оливии оказалось важнее гордости.

Батшеба тяжело вздохнула.

– Что же, я готова, – тихо согласилась она.

Ей не удалось расслышать, что именно сказал виконт вознице. Дождь перешел в настоящий ливень, и мир за окнами кареты превратился в непроницаемое серое полотно. Когда же экипаж наконец остановился и лорд Ратборн подал руку, помогая выйти, оставалось лишь поверить, что перед глазами действительно дом миссис Бриггз на Блумсбери-сквер, а не тайное любовное гнездышко.

Не приходилось сомневаться, что в венах Бенедикта Карсингтона течет властная кровь воинственных предков. Ясно было и то, что этот человек привык приказывать и в ответ встречать беспрекословное повиновение. Возражений он не терпел.

И все же Батшебе он казался злодеем, обманщиком, способным увлечь женщину и безжалостно довести ее до падения.

Впрочем, для этого ему было вполне достаточно просто стоять с таким видом, словно собственное совершенство – надоевшее и утомительное бремя.

Виконт не обманул. Миссис Бриггз оказалась весьма почтенной особой средних лет. Комнаты, которые она предполагала сдать, никак не подходили под определение роскошных, но выглядели чистыми, аккуратными, с удобной и добротной мебелью. Цена оказалась немного выше, чем хотелось бы, но все же вполне приемлемой для этой части города. Не прошло и часа, как все детали сделки были улажены, и Батшеба снова сидела в экипаже рядом с лордом Ратборном. На сей раз путь лежал к ее нынешнему – нет, уже бывшему дому.

По дороге виконт дал целый ряд финансовых советов. Конечно, неприятно было сознавать, что этот человек так низко ставил ее деловые качества, но, судя по всему, он просто ничего не мог с собой поделать. Привычка устраивать жизнь тех, кому не слишком повезло, брала свое. Как бы там ни было, советы действительно оказались дельными, и глупо было бы к ним не прислушаться.

Однако Батшеба удивилась, когда Ратборн достал визитную карточку и на обороте написал адреса магазинов и имена владельцев, которым ей следовало показать свои акварели и рисунки. При этом он подробно объяснил, что если ее работы окажутся выставлены на Флит-стрит и Стрэнде, то их скорее увидят и купят те, кто интересуется искусством и знает в нем толк. Цены же необходимо поднять.

– Вы недооцениваете собственное мастерство, – заметил он.

– Но ведь я никому не известна, – возразила Батшеба. – Не принадлежу к избранному художественному кругу. Отсюда и цена работ.

– Я уже говорил, что ваше имя никак нельзя назвать неизвестным. А вот то, что вы чудовищно наивны, – чистая правда.

Батшеба едва не рассмеялась. Благодаря стараниям родителей к десяти годам она утратила последние остатки наивности.

– Мне уже тридцать два, и я успела пожить, – заметила она. – Наверное, не увидела всего, что способна предоставить жизнь, и все же пропустила не слишком многое.

– Но вы не понимаете психологию потенциальных покупателей, – возразил Бенедикт. – Настолько не понимаете, что даже не верится, что действительно принадлежите к роду ужасных Делюси. Не хотите извлечь выгоду из обычной человеческой слабости. Вам даже не пришло в голову воспользоваться собственной известностью. А кроме того, не забывайте: чем дороже вещь, тем больше ее ценят. Во всяком случае, именно так устроены представители бомонда. Стоило вам назначить цену за уроки Перегрина в четыре раза выше обычной, мое уважение тут же возросло пропорционально.

Не стоило пытаться понять выражение красивого спокойного лица. Даже если бы оно не оставалось совершенно непроницаемым, в карете все равно царила темнота. А потому трудно было сказать, окрашено ли последнее замечание сарказмом. Судя по тону высказывания, виконт просто скучал.

– Советую заставить людей платить, – продолжал он. – Изменить общество вам не удастся. Да и мне тоже, несмотря на привилегированное положение. Я уже говорил, что даже мне приходится жить по правилам. Это утомительно, но цена свободы слишком высока. Кроме значительных неприятностей, причиненных родственникам, она включает потерю уважения тех, от кого зависит принятие законов, воплощение в жизнь реформ и поддержка разнообразных начинаний, в которых и заключается смысл моего существования. Ваш покойный супруг нарушил правила большого света, и вам обоим пришлось за это дорого заплатить. Разве вы в долгу перед бомондом? Нет, это бомонд в долгу перед вами. Так почему не потребовать достойной платы за ту работу, которая кормит вас и вашу дочь?

Медленная, чуть растянутая речь вполне могла убедить, что виконту совсем не интересно рассуждать на подобные темы. Сейчас он говорил точно так же, как в Египетском зале, во время первой встречи: сама манера речи казалась воплощением аристократической скуки.

Экипаж был тесным, а потому Батшеба сидела слишком близко к собеседнику, чтобы не ощущать некоторого несоответствия. Возможно, это несоответствие порождалось царящим в воздухе напряжением. Или тем, как виконт держал плечи и голову. Трудно было определить чувство словами, и все же не верилось, что внутреннее состояние лорда Ратборна целиком и полностью гармонировало с его внешним обликом.

– Возможно, с годами у меня выработалась предосудительная расположенность к скромности. Боже, как удивились бы родители!

Отец и мать ни на минуту не замешкались бы воспользоваться людской слабостью. Щепетильность трудно было назвать семейной чертой.

– Именно так, – согласился виконт. – А еще одна трудность заключается в том, что вы чужая в Лондоне. Не умеете по-настоящему использовать его преимущества. Как и большинство моих знакомых, знаете лишь свой небольшой кусочек города, но совершенно не подозреваете о его бесконечном разнообразии.

– Значит, Лондон, по-вашему, похож на Клеопатру? – уточнила Батшеба и улыбнулась: забавно было видеть, что этот утомленный аристократ увлечен огромным дымным городом. – Инд ним тоже не властны годы, а обычаи и традиции не способны лишить его непредсказуемости. Вы так считаете?

Он кивнул.

– Вижу, вы не понаслышке знакомы с Шекспиром, – заметил виконт.

– Но увы, не с Лондоном, сэр.

– А это и невозможно. Сколько вы здесь живете? Год?

– Даже меньше.

– А я провел в столице почти всю жизнь, – пояснил он. – А потому до краев переполнен сведениями.

Он продолжал проявлять удивительную осведомленность и подробно описал район Блумсбери, включая те магазины, на которые стоило обратить внимание, и те, которых следовало избегать.

Знакомый угол паба «Разбитое сердце» показался неожиданно быстро. Батшеба могла бы бесконечно слушать рассказы спутника. Бенедикт действительно любил Лондон и умел представить в выгодном свете самые выразительные черты огромного города. Совсем недавно столица казалась холодной неприступной крепостью с наглухо закрытыми воротами. Виконт распахнул ворота и показал, что за высокими стенами скрывается истинный рай.

Впрочем, сегодня он сделал не только это. Еще совсем недавно миссис Уингейт едва не сгибалась под тяжестью забот. Лорд Ратборн заметно их облегчил.

Раньше подобного никогда не случалось.

Родители тратили деньги, едва получив, и не могли остановиться даже тогда, когда тратить было уже нечего. А когда кредиторы и хозяева квартиры становились чересчур навязчивыми, отец и мать просто паковали вещи и уезжали. Обычно это происходило под покровом ночи.

Джек, разумеется, был несравнимо порядочнее, но помощи не стоило ждать и от него. Он страстно любил жену, однако отличался крайней безответственностью. Практические трудности повседневной жизни совершенно его не волновали. Он даже не замечал их, а о том, чтобы продумать и найти достойное решение, не могло быть и речи. Не понимал он и ценности денег. Жить по средствам оказывалось выше его сил.

А этот человек, едва знакомый и далекий, задумался о финансовых делах, нашел именно такую квартиру, о которой Батшеба мечтала, и посоветовал, как заработать и сохранить деньги. Он даже разобрал на части многоликий Лондон – словно город был всего лишь механической игрушкой – и показал, как движется спрятанный внутри механизм.

Экипаж остановился. Расставаться очень не хотелось, но повода задерживаться не было.

– Большое спасибо, – поблагодарила миссис Уингейт и засмеялась. Стертые слова; они совсем не выражают истинных чувств. Если бы она была Шекспиром! Но увы, до него слишком далеко. А потому два слова обязаны выразить то, на что мастеру потребовались бы многие страницы прекрасных стихов.

Она действительно собиралась поручить словам ответственную миссию.

Однако чувства разбушевались, и на какое-то мгновение все показалось возможным. Поэтому Батшеба отважилась приподняться на цыпочки и легко прикоснуться губами к его щеке.

В этот момент Бенедикт повернулся и губами перехватил ее губы. Властно обнял за плечи, и она окончательно и бесповоротно ступила на гибельный путь.

Лорду Ратборну не следовало поворачиваться.

Не следовало искать поцелуя пухлых соблазнительных губ.

Однако он пренебрег запретом, и, едва губы встретились, знаменитое самообладание мгновенно улетучилось.

Он жадно, словно боясь потерять, схватил Батшебу за плечи, привлек к себе и начал целовать так страстно, как мечтал с первой минуты знакомства.

Он ощутил ее напряжение, и какой-то далекий уголок мозга, ответственный за безопасность, тут же просигналил, что опасаться нечего. Она сейчас же его оттолкнет, отвергнет, а возможно, даже наградит за старания звонкой пощечиной.

Но ничего подобного не произошло.

Напряженное тело внезапно обмякло, став податливым и далее покорным, а губы откровенно и искренне приняли поцелуй. Длинные шелковистые волосы слегка щекотали тыльную сторону ладони и как будто просили, чтобы их намотали на палец. Аромат нежной кожи предательски проникал в душу и будил жестокое, коварное желание, которому так трудно сопротивляться.

Тело его прекрасно помнило ощущение ее тела – ведь совсем недавно он нес ее на руках. Она так легко, так естественно устроилась в его объятиях! Изгибы хрупкого стройного тела так гармонично совместились с линиями и углами сильной жесткой фигуры! Тело настойчиво требовало продолжения, и когда Бенедикт заговорил, то лишь огромным усилием воли сумел скрыть разочарование и неудовлетворенность.

Но так было раньше. Сейчас существовали лишь объятие и вкус губ. Только настоящее имело смысл и право на жизнь. Бенедикт с отчаянной страстью впитывал сладость долгожданного поцелуя, а вместе с ним аромат юности, мечты, томления – тот самый привкус, который остается после лишнего бокала вина, после долгих одиноких ночей.

Разумеется, он не был пьян и не чувствовал себя одиноким. Не собирался тосковать по ушедшей юности с ее метаниями, сомнениями, страстями. Все эти бури давно миновали. Утихли много лет назад. Канули в небытие.

Следовало осознать опасность; понять, что именно зарождается в глубине души, и немедленно остановиться.

Однако Бенедикт уже переступил черту осмысления. Пересек роковую границу, за которой утрачивается чувство опасности, а потому потерял способность понять силу влечения, перед которым отступал здравый смысл. Он понимал лишь одно: сладкие объятия, вкус женщины, аромат женщины, прикосновение женщины. Женщина была запретной, недоступной и от этого еще более желанной и неотразимой.

Нежные гибкие руки поднялись по сукну сюртука и крепко сжали мягкую ткань. Бенедикт ощущал на груди милые кулачки, и сердце билось неуемно и пылко, как бьется сердце мальчишки, впервые услышавшего девичье «да». Пальцы-сами развязали ленты шляпки и сбросили ее, как докучливое и досадное препятствие. Ладони принялись гладить блестящие шелковистые волосы, и густые локоны потекли, исполняя мечту. Они оказались еще мягче, еще податливее, чем рисовало воображение. Все в этой необыкновенной красавице превосходило мужское воображение. Но он хотел большего.

Бенедикт безжалостно, страстно обнял Батшебу и утонул в поцелуе, стремясь испытать тайный, секретный вкус. Руки блуждали по спине, добрались до талии, потом до груди… и в этот момент она отпрянула.

Оттолкнула с неожиданной, удивительной силой.

– Нет! Хватит! Достаточно!

Отвернулась, нагнулась, подняла шляпку с пола.

– О, как плохо!

Торопливо надела шляпку и крепко завязала ленты.

– Непростительная глупость. Что на меня нашло? Поверить не могу: истинный идиотизм. Следовало стукнуть вас, изо всех сил наступить на ногу. Клянусь, можно подумать, будто я ничего не знаю о мужчинах. Какая ужасная ошибка!

Бенедикт наконец-то обрел голос и некое подобие ясности ума.

– Да, – согласился он, – ошибка:

Собрал свое знаменитое самообладание и помог даме выйти из экипажа.

Как всегда, безупречный джентльмен.

– До свидания, – попрощался он.

Батшеба ничего не ответила и поспешила прочь. Мгновение – и ночь задернула свой черный занавес.

Он едва слышно выругался, несколько раз глубоко вдохнул сырой промозглый воздух и занялся неотложным делом – восстановлением еще недавно безупречно выстроенного, а теперь разбитого на мелкие кусочки внутреннего мира.

Глава 6

Пятница, 5 октября


Чтобы не посвящать камердинера в тайну продолжающейся переписки, Перегрин устроил в старой кирпичной стене сада собственный почтовый ящик. Конструкцию выбрал простую и в то же время остроумную: всего-навсего вытащил пару кирпичей. В образовавшееся углубление Оливия прятала свои письма и оттуда же забирала ответные послания. Мисс Уингейт разгуливала по Лондону куда свободнее, чем молодой граф Лайл.

В отличие от него, у нее не было утомляющих неотступным вниманием слуг. По дороге в школу и из школы она вполне могла отклониться от маршрута в том направлении, которое подсказывало воображение, причем вовсе не считала необходимым сообщать матери о дальних прогулках. Такая необыкновенная свобода ужасала и в то же время восхищала Перегрина.

Сейчас он поглубже спрятался в густые заросли, чтобы никто не помешал уединению, и распечатал очередное письмо.


«Куин-сквер. Четверг, 4 октября.

Милорд, прощайте! Время пришло. Мне пора отправиться в путь и выполнить миссию, возложенную судьбой на мои плечи».


– Нет, – вслух произнес Перегрин и повторил: – Нет!

Он уже написал два длинных письма, в которых подробно объяснил принципиальные недостатки возникшего плана поисков сокровищ Эдмунда Делюси. Первое и главное: молодые леди – а Оливия по рождению была настоящей леди и не должна была об этом забывать – не отправляются в путешествие в одиночестве, без сопровождающих.

Второе: нельзя забывать о том горе, которое ее бегство доставит матери. Миссис Уингейт – милая, разумная, обаятельная особа, в отличие от некоторых иных родителей.

Далее были подробно изложены третий, четвертый, пятый и шестой пункты. В результате подобной обстоятельности чернильница опустела.

– С таким же успехом я мог писать все это голове молодого Агамемнона, – сердито пробормотал Перегрин.


«Не сомневайтесь, сэр: я внимательно прочитала и обдумала каждое слово, которое вы мне написали. И все-таки обстоятельства зашли в тупик. В понедельник мы с мамой переехали на Куин-сквер. Наша новая квартира чрезвычайно удобна, а я особенно счастлива потому, что удалось уехать подальше от паба «Разбитое сердце». И все же мама с каждым днем становится все несчастнее. Опасаюсь, что просто слабеет под натиском неведомой тяжкой болезни. Хотя она и притворяется, что ест и спит, все это – одна лишь видимость, потому что она заметно худеет и теряет интерес к жизни. Я даже рада, что папа умер и не видит всего, что происходит, иначе он тоже непременно заболел бы от горя.

Даже вы не сможете не согласиться с тем, что нельзя терять ни минуты. Необходимо немедленно отправиться в путь. Поверьте, я прислушалась к вашему настойчивому совету не путешествовать в одиночку. Сэр, Оливия исполнит предначертанное судьбой служение в сопровождении верного оруженосца – Ната Диггерби. Дядя этого достойного джентльмена по понедельникам и пятницам приезжает на рынок в собственной повозке. Мы договорились встретиться завтра, на углу Гайд-парка. Он довезет нас до самого Хаунслоу. Согласитесь, что план весьма мудр».


– Нет, не соглашусь, глупая девчонка! – почти выкрикнул возмущенный Перегрин. – Что случится с тобой после Хаунслоу, даже если ты до него доберешься? Неужели тебе не пришло в голову, что «верный оруженосец» может отвезти тебя к дядюшке-сутенеру или тетушке – хозяйке борделя?

Перегрин не мог поверить, что Оливия настолько наивна; ведь она знала так много интересного! Молодой граф решил, что недостатки в образовании объясняются тем, что новоиспеченный сэр никогда не посещал частную школу. В древних стенах почтенных учебных заведений наряду с латынью и греческим мальчики очень быстро узнавали все необходимое о сутенерах, проститутках и содержательницах публичных домов.

У него не было времени, чтобы заполнить брешь в образовании Оливии Уингейт.

Импульсивная девчонка полна решимости отправиться в путь сегодня.

Он непременно должен ее остановить.

* * *

Батшеба ждала графа Лайла уже полчаса. Должно быть, на прошлом уроке она неправильно поняла его слова. Как ей показалось, Перегрин собирался отправиться в Шотландию в субботу. Судя по всему, он говорил о пятнице, а она недостаточно внимательно слушала.

Она не помнила, чтобы он прощался перед дальней дорогой. Но с другой стороны, с какой стати тринадцатилетний лорд должен прощаться с учительницей рисования? Его дядя уже очень вежливо попрощался, через несколько дней после последней встречи. По просьбе виконта секретарь написал любезное благодарственное письмо и вложил в конверт плату за оставшиеся уроки.

Миссис Уингейт собрала вещи, заперла классную комнату на ключ и отправилась домой: в свою новую квартиру. Спасибо лорду Ратборну, которого она никогда больше не увидит. Отныне он наверняка будет держаться на расстоянии, ведь и сама Батшеба, и ее дочка теперь в безопасности, в полной безопасности.

Равно как в тоске и смятении чувств…

…а через несколько часов, вынимая из шкафа чистую скатерть, она обнаружила прощальное письмо Оливии.


Перегрин появился на углу Гайд-парка усталый, запыхавшийся, потный и злой. Несколько раз он едва не заблудился, а дважды со всех ног убегал от каких-то босяков, посягавших на его дорогой костюм. В другое время молодой граф побежал бы не от них, а к ним, чтобы как следует проучить. Но сейчас было не до драк, и собственное трусливое поведение отнюдь не улучшало настроения.

Кроме того, он злился на себя за то, что с самого начала не нанял экипаж: конечно, подобное решение потребовало бы материальных затрат, но зато избавило бы от множества неприятностей.

Вот в таком воинственном настроении граф Лайл и подошел к Оливии, которая стояла на углу и беседовала с торговками пирогами. Рядом возвышался бык в обличье мальчика: несомненно, сам Нат Диггерби. Голова отрока переходила непосредственно в плечи, минуя стадию шеи. Плечи же казались настолько широкими, что, должно быть, их хозяину приходилось протискиваться в дверь боком. Да и стоял он точно так, как стоят быки: склоненная голова застыла в неподвижности, а глаза вращаются, не пропуская ни единого дюйма прилегающей территории.

Перегрин решительно расправил собственные плечи – увы, не столь впечатляющей ширины, надулся для солидности и решительным шагом двинулся на соперника. Вместо заранее приготовленного убедительного и тактичного монолога коротко произнес:

– Мисс Уингейт, я явился, чтобы немедленно отвезти вас домой.

Огромные, синие, как у куклы, глаза, округлились:

– Почему? Неужели с мамой что-то случилось?

– Нет, случилось с вами, – возразил Перегрин. – Насколько могу судить, серьезные неприятности с разумом. Только этим можно объяснить ваш безумный план.

Бык нахмурился и сделал шаг вперед.

– Ну ты, вали отсюда, – лаконично произнес он.

– Сам вали, – огрызнулся граф. – С тобой не разговаривают.

Бык сделал еще один шаг и схватил Перегрина за лацканы красивого пиджака.

– Убери руки, – приказал граф.

– О, что он говорит? – удивленно протянул парень. – Разве он не благородная леди?

– Нет, – коротко ответил Перегрин и нанес противнику точный удар прямо в челюсть.


Бенедикт сидел в своем клубе, когда ему сообщили, что один из слуг добивается возможности немедленно с ним поговорить.

Сам факт не сулил ничего хорошего.

В последний раз слуга беспокоил виконта в клубе в тот самый вечер, когда Ада вернулась с молитвенного собрания и почувствовала себя совсем скверно.

И нее же Бенедикт постарался успокоиться и спустился в холл, где и ожидании стоял Томас.

При виде хозяина лицо верного камердинера заметно напряглось.

Очень плохой знак.

Подавляя неумолимо расползающийся ужас, Бенедикт попросил изложить суть дела как можно лаконичнее.

– Лорд Лайл, милорд, – произнес Томас, усиленно моргая. – Не знаю, где он. Как всегда, в назначенный час вошел в магазин гравюр и эстампов. Я же отправился в кофейню Портера, чтобы спокойно дождаться конца урока – тоже, как всегда. Вышел и подошел к крыльцу, как всегда, за несколько минут до срока. Но граф так и не вышел, сэр. Я подождал четверть часа, а потом поднялся наверх. Классная комната оказалась заперта. Я долго стучал, но никто так и не ответил. Спустился в магазин и спросил мистера Попхема, давно ли закончился урок. Он ответил, что сегодня урока не было. Миссис Уингейт ушла домой рано, так как ученик не явился.

Холод безжалостно расползался, замораживая мысли и чувства. Само время замедлилось, как будто тоже замерзло.

– Понятно, – коротко произнес Бенедикт. Приказал подать шляпу и плащ и вместе со слугой вышел из дома.

Быстрая ходьба и, вечерний воздух немного привели в порядок чувства. Бенедикт усилием воли привел в действие разум и попытался спокойно проанализировать случившееся – так, как будто возникла обычная ситуация; одна из тех, которые случаются каждый день.

Возле дома круг из тысячи самых разнообразных возможностей сузился до двух наиболее вероятных. Они заключались в следующем:

1. Перегрин убежал.

2. Несмотря на все предосторожности, кто-то все-таки узнал, к какой семье принадлежал Перегрин, и похитил его.

Вместе с Томасом Бенедикт поднялся в комнату племянника. Никаких признаков запланированного ухода обнаружить не удалось. Одежда, как всегда, в идеальном порядке висела в шкафу. По словам слуги, отсутствовал лишь костюм, который лорд Лайл надел сегодня утром. При более строгом допросе, однако, открылись две важные детали. Во-первых, две недели назад в Британском музее молодой граф встретился с рыжеволосой девочкой. Во-вторых, в последнее время он приобрел привычку несколько раз в день посещать сад.

Принеся в жертву несколько кустов и цветочную клумбу, Бенедикт в конце концов обнаружил в дальней стене сада почтовый ящик. Один из кирпичей свободно вынимался. К нему даже прилипли вещественные доказательства: кусочек восковой печати и крошечный клочок бумаги.

Виконт вернулся в комнату. Взгляд упал на низкий подоконник выходившего в сад окна. Он нередко заставал племянника именно здесь. Перегрин всегда сидел, склонившись над книгой. Впрочем, через несколько минут удалось отыскать и письма: листки были спрятаны между страницами толстого тома Бельцони.


Лорду Лайлу понадобилось совсем немного времени, чтобы превратить Ната Диггерби в бесчувственную массу. Претендент на роль оруженосца так и остался лежать у края дороги. И все же этого времени вполне хватило, чтобы вокруг собралась целая толпа зевак. Оливия воспользовалась суматохой и незаметно улизнула.

Толпа привлекла всеобщее внимание; движение на проезжей части замедлилось. На обеих сторонах улицы образовались заторы из экипажей, лошадей и пешеходов. Среди тех, кому пришлось остановиться, оказался и молодой фермер в небольшой повозке. Оливия подошла к нему. Огромные синие глаза затуманились от слез. С дрожащих губ сорвалась горькая история о тяжелобольной матери.

Тронутый до глубины души, крестьянин предложил заботливой дочери доехать с ним до Брентфорда.

Оливия забралась в повозку.

Однако не успел сердобольный крестьянин миновать шлагбаум на углу парка, как из-за угла выскочил взмыленный лорд Лайл.

– Гадкая девчонка! – закричал он. – Я не позволю тебе уехать!

– Ой, смотрите, вот бежит мой бедный брат! – трогательно воскликнула хорошенькая рыжеволосая особа. – Совсем обезумел от горя. Я велела ему оставаться в Лондоне и продолжать поиски работы. Но он…

Она продолжила трагический рассказ о семейных бедах и горестях. Доверчивый фермер проглотил его целиком, со всеми душераздирающими подробностями, и предложил лорду Лайлу присоединиться к сестре.

Молодой граф посмотрел по сторонам. Двое военных подобрали Ната Диггерби и как раз в эту минуту волочили бесчувственное тело в участок.

Он проворно забрался в повозку.


Батшеба зажгла еще одну свечу и снова прочитала письмо. Первый раз она не поверила собственным глазам. Второе прочтение повергло ее в ярость.

План Оливии показался до боли знакомым. Точно такой же способ применяли для решения возникших трудностей родители. Выдумывали какой-нибудь безумный способ разрубить узел решительным ударом, вместо того чтобы устранять накалившиеся задачи методично, одну задругой. Они предпочитали бросить деньги на кон в азартной игре, но не спешили оплатить накопившиеся счета.

Наконец Батшеба положила письмо на стол.

– Ну подожди, доберусь я до тебя, Оливия Уингейт!

Однако сначала предстояло разыскать означенную мисс Уингейт.

Письмо утаивало предполагаемое направление движения. Однако Оливия сообщала, что твердо намерена отыскать легендарные сокровища Эдмунда Делюси. Этот важный факт давал ключ к разгадке.

Она наверняка отправится в Трогмортон, в поместье графа Мандевилла. Джек рассказывал, что клад спрятан именно там. Зачем слушать скучные мамины нотации, когда папины истории куда как романтичнее и увлекательнее?

Единственный вопрос заключался в том, когда именно Оливия отправилась на подвиги. Батшеба немного подумала и решила, что произошло это не раньше, чем часа три назад. Если бы девочка пропустила уроки в школе, мисс Смитсон уже наверняка подняла бы тревогу. При удачном стечении обстоятельств на поиски беглянки могут потребоваться не дни, а всего лишь несколько часов.

И все же преследование требовало денег, а значит, встречи с ростовщиком. Батшеба еще не освоилась в Блумсбери и не знала, куда следует обращаться в случае финансовых затруднений. Впрочем, можно было навести справки у миссис Бриггз. Квартирная хозяйка наверняка знакома с местной географией. Оставалось лишь найти то, что можно заложить.

Миссис Уингейт принялась безжалостно опустошать комнату. Вывернула содержимое шкафа и комода, сняла с кровати постельное белье. Скоро в центре комнаты выросла солидных размеров куча тряпья. В тот момент, когда Батшеба бережно заворачивала небогатый запас столового серебра, раздался нетерпеливый стук в дверь.

Она поднялась с пола, убрала с глаз волосы и отправилась открывать, надеясь, что сейчас увидит сторожа, судебного посыльного, констебля – кого угодно. Лишь бы рядом оказалась Оливия.

Дверь распахнулась. В тускло освещенном коридоре стоял человек. Однако это был не сторож, не судебный посыльный и не констебль.

– Миссис Уингейт, – скучающим тоном произнес лорд Ратборн. – Полагаю, ваша дочь сбежала вместе с моим племянником.


Комната казалась окончательно разоренной, и точно так же выглядела сама миссис Уингейт.

Прическа рассыпалась. Иссиня-черные локоны закрыли плечи, шею и даже лицо. Щеки пылали. На носу и на подбородке отчетливо виднелись грязные пятна.

Она хмуро, почти сердито смотрела на непрошеного гостя.

Бенедикту отчаянно захотелось схватить это одинокое создание в охапку, чтобы поцелуями стереть и пыль, и этот настороженный, неприязненный взгляд.

Пришлось усилием воли вернуться к реальности и напомнить самому себе, зачем пришел. Перегрин.

Парня здесь не было. Это Бенедикт понял сразу, в тот самый момент, как обвел глазами комнату. Надежда погасла. Ведь все улики свидетельствовали, что лорд Лайл скорее попытается остановить мисс Уингейт, чем отправится в путь вместе с ней.

И все же виконт пережил две недели томительной, опустошающей скуки, а потому сейчас было просто невыносимо смотреть на растрепанную, сердитую Батшебу Уингейт и ощущать острое разочарование.

– Прошу прощения за то, что явился без доклада. Непременно попросил бы миссис Бриггз сообщить о себе, но у нее сейчас гости. Мне показалось неуместным сидеть в гостиной, стеснять незнакомых людей и ждать, пока хозяйка выяснит, склонны ли вы принимать посетителей. Так что я просто сказал, что явился проверить, все ли в порядке. Можно войти?

– Разумеется. Почему же нет? – Небрежно пожав плечами, миссис Уингейт отошла от двери. – Я собиралась отправиться к ростовщику, но все это… – Она в растерянности провела рукой по блестящим черным волосам. – Так что же, лорд Лайл тоже сбежал? Вместе с Оливией? Но ведь они едва знакомы.

– Напротив. Оказалось, что они знакомы очень близко. Тайно переписывались в течение нескольких недель.

Кратко изложив открытия последних часов, виконт вытащил из внутреннего кармана сюртука последнее из найденных писем.

Батшеба быстро пробежала его глазами и еще больше покраснела.

– Да уж, побледнела и похудела, – заметила она. – Вот так работает буйное воображение моей дочки.

Бенедикт позволил себе усомниться насчет буйства воображения. Хотя сейчас миссис Уингейт трудно было назвать бледной, лицо ее действительно заметно осунулось. Пока она читала дальше, виконт посмотрел ниже. Да, и фигура раньше казалась более округлой… последний раз, когда он ее видел…

Целовал…

Сжимал в объятиях…

Ратборн решительно оборвал собственные мысли и приказал себе думать исключительно о погоде.

Батшеба быстро свернула письмо.

– Должно быть, его письма она тоже где-то спрятала. Впрочем, не вижу особого смысла тратить время на поиски. Лучше поскорее отправиться вслед за ней и лордом Лайлом, если они вместе. Правда, в это не слишком верится. Перегрин мыслит логически и, как вы сказали, во всем сомневается. Не может быть, чтобы он поверил Оливии. Молодой граф слишком рассудителен, чтобы участвовать в ее безумных затеях.

Бенедикт спрятал письмо в карман.

– Я тоже так думал, – согласился он. – Не мог поверить, что Перегрин способен поддаться влиянию. Вы, наверное, заметили, что в последнем письме Оливия упоминает некоего Ната Диггерби, которого выбрала в компаньоны, и ссылается на недоверие Лайла к ее плану. Должно быть, парень пытался разубедить ее. В таком случае логично предположить, что он отправился, чтобы остановить новоиспеченного «рыцаря». Честно говоря, я приехал сюда в надежде, что он уже поймал беглянку и благополучно вернул домой.

– Что вы, в одиночку это ему ни за что не удастся. Если бы граф спросил моего совета, то я порекомендовала бы пригласить на помощь служащего судебного ведомства или взвод солдат.

Бенедикт подумал, что в подобной ситуации любая другая мать наверняка билась бы в истерике. А эта удивительная красавица даже не выглядит чересчур взволнованной. Впрочем, она явно раздражена.

– Поскольку мне уже не тринадцать лет, то я постарался бы обойтись без помощи военных. Да и власти не стал бы беспокоить. Огласка нужна меньше всего.

Действительно, узнай о происшествии хоть один человек его круга, уже через несколько часов история облетела бы весь Лондон. А через несколько дней докатилась бы и до шотландского имения Атертона. Перспектива не слишком приятная.

– Мне вполне достаточно верного Томаса, – продолжал виконт. – Надеюсь, нам с ним удастся привести в чувство парочку непослушных детей.

С этими словами он направился к двери.

Батшеба стремительно преградила дорогу. Глаза сверкали так ярко, что он едва не отступил на шаг – разумеется, просто от удивления.

– Вы расстроены и подавлены, – заговорила она. – И это обстоятельство в полной мере объясняет и забывчивость, и заблуждение.

– Объясняет – что?

– Затея принадлежит Оливии. Поведение дочери – целиком и полностью мое упущение. Я понимаю ход ее мысли. Знаю, куда она может поехать. А потому должна как можно быстрее отправиться на поиски. – Румянец сменился внезапной бледностью. – Впрочем, если вам угодно одолжить мне денег, чтобы нанять экипаж, то это значительно сэкономит время.

От удивления Бенедикт едва не раскрыл рот. К счастью, успел вовремя взять себя в руки.

– Неужели вы всерьез считаете, что я буду преспокойно сидеть дома, позволив вам рыскать по стране в поисках племянника? Уж за него-то отвечаю я и только я, – с иронией заметил Бенедикт.

– А вы готовы предположить, что я смогу доверить вам поиски собственной дочери? – пылко воскликнула Батшеба. – В таком случае вы глубоко заблуждаетесь!

– Только один из нас сможет отправиться в путь. Другому все-таки придется дожидаться дома. Путешествовать вместе нельзя.

– Это вполне очевидно. Но вы слишком сбиты с толку, а потому не в состоянии рассуждать здраво.

– Сбит с толку? – удивленно переспросил Бенедикт. – Но меня невозможно сбить с толку.

– И все-таки логика в ваших мыслях отсутствует, – настаивала Батшеба. – Вы же не хотите огласки, правда?

– Разумеется, я…

– Вот именно, – нетерпеливо перебила она. – А я привлеку куда меньше внимания. Вам не удастся выяснить, видел ли кто-нибудь детей, и при этом не заинтересовать окружающих собственной особой. Все в вас кричит, кто вы и что собой представляете. Вы будете разговаривать с людьми скучающим или саркастическим тоном, будете смотреть на всех свысока и требовать немедленного и полного подчинения. Все сразу поймут, что вы за птица, словно на шее будет висеть табличка с титулом и подробным перечнем высокопоставленных предков.

– Я умею быть скрытным, – возразил Бенедикт.

– Но не умеете быть ординарным.

Как будто ей самой удастся быть ординарной, с таким лицом и такой фигурой, подумал Бенедикт. Везде, где появится яркая, необычная красавица, моментально вскружатся все головы. Мужчины выстроятся в шеренгу и будут ловить каждый взгляд, каждое слово.

Виконт сжал кулаки. Отпустить ее одну, на ночь глядя, в наемном экипаже, без надежного человека, даже без горничной…

Нет, это просто немыслимо.

– Вам нельзя ехать одной, – отчеканил он с тем выражением, в котором кто угодно услышал бы окончание дискуссии.

– Но в последние три года я постоянно езжу одна, – просто, спокойно возразила Батшеба.

Бенедикту отчаянно захотелось встряхнуть упрямицу. Он заставил себя разжать кулаки. Призвал на помощь все свое терпение.

– С вами была дочь, – попытался объяснить он. – С одинокой женщиной люди ведут себя совсем не так, как с матерью, путешествующей вместе с ребенком.

– Что за чепуха! – воскликнула миссис Уингейт и резко отвернулась. – Спорить с вами просто невозможно. Пустая трата времени. А потому поступлю так, как планировала.

Батшеба подошла к куче вещей на полу и начала связывать их в узел.

Она сказала, что собиралась к ростовщику.

Бенедикт лихорадочно соображал, как же ее остановить, не прибегая к грубой физической силе: в самом деле, не привязывать же леди к тяжелому шкафу…

– Прекратите, – произнес виконт тем тоном, который берег исключительно для разбушевавшихся членов парламента. – Забудьте о ростовщике. Давайте объединим усилия.

– Это невозможно…

– Но вы не оставляете выбора, упрямая леди. Я скорее пойду на виселицу, чем позволю вам отправиться в путь в одиночестве.


Бенедикт ждал, пока Батшеба соберет кое-какие необходимые вещи и возьмет шляпку и плащ. Одновременно пытался восстановить связь между собственным мозгом и языком.

Он никогда не позволял себе подобного тона с женщинами.

Всегда проявлял по отношению к ним выдержку и терпение.

Но она…

С ней постоянно возникали неувязки.

Вот миссис Уингейт наконец-то появилась на крыльце дома, сказала несколько слов миссис Бриггз и спустилась по ступенькам. Посмотрела на стоящий напротив парный двухколесный экипаж.

– Мы поедем в открытом ландо?

– Неужели вы полагаете, что я отправлюсь в карете, запряженной четверкой? А может быть, прикажете взять в путешествие кучера?

– Но этот экипаж не подойдет; он слишком хорош.

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Взят внаем, явно нуждается в покраске, и вообще ему уже десять лет. Очевидно, вы понятия не имеете, что такое хороший экипаж. Садитесь.

Батшеба оперлась на предложенную руку и взглянула на Томаса, который держал лошадей.

– Но мы не можем путешествовать с прислугой.

Бенедикт мысленно призвал себя к спокойствию.

– Кто-то должен смотреть за лошадьми, – терпеливо пояснил он. – Томаса вы и не заметите. Он будет сидеть сзади, смотреть на дорогу и думать о своем.

Батшеба потянула Бенедикта за руку, чтобы тот наклонился, и зашептала в самое ухо:

– Вы с ума сошли. Слуги – страшные сплетники, хуже старушек. Завтра же весь Лондон узнает в мельчайших подробностях, что вы делаете и с кем.

Теплое дыхание щекотало ухо. Сжимающая руку маленькая мягкая ладонь волновала.

Он молча схватил неугомонное создание и быстро сунул на сиденье.

Потом поднялся сам и сел рядом.

– Позволительно ли напомнить, что на дворе уже не девятый век, а девятнадцатый? – поинтересовалась Батшеба, едва виконт устроился. – Подобное поведение давно вышло из моды, вместе с латами и шлемами.

Томас торопливо уселся на свое место. Бенедикт натянул поводья и, когда лошади тронулись, заговорил.

– Я не привык объяснять свои поступки, миссис Уингейт, – начал он.

– Заметно, – вставила она.

Бенедикт сжал зубы. Заставил себя успокоиться и вспомнил важное правило: «Женщины и дети наделены мозгом меньшего размера, а следовательно, ограниченной способностью к здравому рассуждению. В общении с ними требуется значительное терпение».

После этого заговорил почти спокойно:

– Томас вырос не в Лондоне. Он – сельский житель и воспитывался в родовом поместье в Дербишире. Хотя сейчас он мой камердинер, с лошадьми обращается также умело, как заправский конюх. Доверенным лицом стал уже давно, с тех самых пор, как Перегрин начал брать уроки рисования. Если бы я хоть чуть-чуть сомневался в его умении молчать, то ни за что не вовлек бы в столь деликатное предприятие.

Миссис Уингейт раздраженно фыркнула, выпрямилась и сложила руки на коленях.

– Прошу прощения за то, что позволила себе поставить под сомнение принятое решение. В конце концов, какое мне дело, даже если это решение окажется ошибочным? Я не несу ответственности за единственного отпрыска и наследника маркиза Атертона. И не мне падать с пьедестала, если мир вдруг узнает, что кое-кто не только позволил, но и поощрил общение собственного племянника с некоторыми неблагонадежными личностями. И не я…

– Было бы просто восхитительно, если бы именно вы оказались тем человеком, который вдруг вспомнил старинную мудрость: «Молчание – золото», – прервал монолог лорд Ратборн.

– Я не политик, – тут же возразила миссис Уингейт, – и привыкла говорить то, что думаю.

– Готов предположить, что ваши мысли целиком и полностью заняты тревогой о судьбе дочери.

– Право, сомневаюсь, что с Оливией может случиться что-нибудь плохое, – спокойно призналась достойнейшая из матерей. – Была бы рада сказать то же самое о тех, кому доведется оказаться на ее пути.

Глава 7

Ландо, несомненно, не слишком подходило для тайного путешествия, так как сразу привлекало всеобщее внимание. Однако Батшебе пришлось признать, что этот недостаток полностью компенсировался такими серьезными достоинствами, как скорость и маневренность.

Они остановились на углу Гайд-парка за минуту до того, как часы пробили шесть.

Место и сейчас оставалось людным, хотя уже не было столь оживленным, как в дневные часы. Разносчик воды нес ведра к стоянке экипажей. Возле фонаря оживленно беседовали несколько солдат. Молочница с пустыми бидонами направлялась в сторону Найтсбриджа. Смотритель заставы готовился к ночной смене.

Наверняка кто-то из этих людей был здесь и днем. Если Оливия осчастливила место своим присутствием, то наверняка не осталась незамеченной.

Поэтому Батшеба вышла из ландо, а Ратборн поехал дальше – такое решение было принято в результате короткого, но весьма энергичного спора. Встретиться вновь предстояло немного дальше, возле казарм конного полка.

Сначала она обратилась к разносчику воды. Тот без труда вспомнил Оливию. Ее все заметили. Как и следовало предполагать, без театрального действа не обошлось и на сей раз.

Вскоре Батшеба вернулась в экипаж.

– Ну что? – скрывая нетерпение, поинтересовался Ратборн.

– Так называемый оруженосец моей дочери, Нат Диггерби, попал в магистратуру за нарушение общественного порядка. Оливия, как и полагается истинной Делюси, покинула спутника в беде и нашла себе другую жертву. Торговка пирогами слышала, как она рассказывала молодому фермеру душераздирающую историю о больной матушке.

Батшеба описала последующую сцену и добавила:

– Лорд Лайл, без сомнения, наделен сердцем и умом истинного рыцаря. Оливия оставила бы его, не усомнившись ни на секунду, однако кто-то явно привил Перегрину острое чувство ответственности.

Возникало серьезное подозрение, что этим человеком был именно Ратборн. Несмотря на легкий тон, который виконт сохранял в разговорах о племяннике, трудно было не ощутить и искреннюю привязанность, и духовную близость. А тот гнев, который вызвало обращение маркиза Атертона с сыном, лишь подчеркивал заинтересованность в судьбе Перегрина. Безумная выходка Оливии могла нанести отношениям дяди и племянника огромный вред.

Батшеба мрачно подумала о типичности ситуации, Где бы ни появился представитель рода ужасных Делюси, жизнь немедленно менялась, причем очень редко в лучшую сторону.

– Для своих лет Перегрин – взрослый и зрелый, хотя родители не хотят этого признавать, – заметил Бенедикт, натягивая поводья. – И он не сможет позволить двенадцатилетней девочке отправиться в путь без надежной защиты.

– В низших слоях общества девочка двенадцати лет считается взрослой во всех отношениях, – заметила Батшеба. – Жизнь Оливии трудно назвать защищенной. Больше того, она и полной мере унаследовала способность моей родни выкрутиться из любой, даже самой сложной ситуации. Сказка о больной матери – отличный тому пример. Иногда я задумываюсь, стоит ли тратить деньги на школу, когда дочь и без того способна заработать состояние, сочиняя слезные мелодрамы для театральных подмостков и жалостливые статьи для скандальных газетенок.

Бенедикт взглянул на спутницу.

– Не верю, что сейчас вы говорите то, что думаете. Слишком холодно и цинично.

– С Оливией нельзя проявлять мягкосердечие. Она непременно использует его в собственных целях. Это ужасный ребенок. Если не признать это, то остается жить в плену заблуждения и безвольно наблюдать, как дочка катится прямиком в ад. Вот потому-то я не позволяю себе нежных чувств и не хочу притворяться, что моя дочь – вполне обычная, такая же, как все остальные юные особы в ее возрасте.

Наступило молчание. Батшеба не спешила его нарушить. Вполне естественно, что в устах матери столь суровые слова звучали странно. Аристократу неведомо, что значит растить трудного ребенка. Мало кто из особ высшего класса имел об этом хотя бы малейшее понятие. За их детьми всегда следил кто-то другой.

Однако миссис Уингейт не высказала горькие мысли вслух. Не хотелось, чтобы этот человек испытывал жалость. Не хотелось, чтобы он испытывал даже симпатию – во всяком случае, сознательно не хотелось. Та Батшеба, которая сохранила способность рассуждать здраво, радовалась вызванной отъездом ссоре. Неприязнь позволит сохранить дистанцию.

Молчание прервал Бенедикт. Впрочем, он не заговорил, а скорее раздраженно зарычал:

– Они уехали в крестьянской повозке. А куда, вы можете предположить?

– Фермер предложил довезти до Брентфорда. Так что скорее всего она направляется в Бристоль.

– Бристоль – странное место для поиска пиратских сокровищ, – заметил виконт.

– Никаких сокровищ не существует, – возразила Батшеба. – Это просто красивая легенда. Да и сам Эдмунд Делюси – вовсе не пират. Я много раз объясняла это Оливии. Оказывается, напрасно старалась.

– А в чем же заключается правда?

– Мой прадед действительно грезил о пиратстве. Однако вскоре разочаровался. Эдмунд был всего лишь денди, если в то время это называлось именно так. Он очень скоро понял, что пираты – просто жестокие, грязные, плохо одетые дикари. Совсем не в стиле Эдмунда. Больше того, из-за собственного невежества они то и дело попадали в разные неприятные истории: их калечили, резали на куски, топили и вешали. Так что Эдмунду куда больше подходила роль контрабандиста. Играть с британскими властями в кошки-мышки оказалось куда как занятно. Особенно его веселили дерзкие походы в устье Северна – туда, где находилось родовое поместье семьи.

– Ах да, – поддержал Ратборн. – Я и забыл. Другие Делюси…

– Хорошие Делюси, – помогла подобрать определение Батшеба.

– Менее экстравагантные, я бы сказал, – уточнил Бенедикт. – Если я правильно помню, семейное гнездо располагается как раз недалеко от Бристоля.

– Каждый из членов нашей семьи прекрасно знает, где находится Трогмортон, равно как и все подробности жизни этого огромного поместья. Однако никто не осмелится приблизиться к его воротам и на пятьдесят миль. И в то же время хвастливые истории об Эдмунде Делюси не стихают. Джек обожал слушать эти сказки – должно быть, потому, что тоже был в некоторой степени бунтарем. А потом и сам начал рассказывать их дочке – еще в то время, когда та была совсем маленькой. Это были любимые истории на ночь. Честно говоря, я надеялась, что когда Оливия вырастет, то поймет, что все эти сокровища – то же самое, что несметные богатства из «Тысячи и одной ночи».

– Но в данных обстоятельствах существование клада вполне вероятно, – задумчиво произнес Бенедикт. – Контрабандист вполне мог сколотить немалое состояние.

– Мог, – согласилась Батшеба. – Но стал бы закапывать?

– Вряд ли, – усомнился Бенедикт.

– Это просто неразумно, – заметила Батшеба. – Эдмунд любил красивую жизнь. Так зачем же прятать состояние, если можно его потратить? Я об этом постоянно твердила. Даже трудно вспомнить, сколько раз мы втроем вели один и тот же разговор; он превратился в своеобразную ежевечернюю игру.

«Мама, как ты думаешь, где Эдмунд Делюси закопал сокровище?» – допытывалась Оливия, когда мы укладывали ее в кроватку. «Такие люди не прячут сокровищ, – отвечала я. – Они тратят его как можно скорее, едва получат. На вино, азартные игры и женщин». Тогда она обращалась к Джеку: «А ты, папа, как думаешь?» «Прямо под носом у собственной семьи, – отвечая он. – Во всяком случае, на его месте я поступил бы именно так. Прокрался бы во мраке ночи и закопал клад прямо у подножия семейного склепа, в котором покоятся бесчисленные благородные предки. Да, спрятал бы в священной земле все бесчестно нажитое богатство. А потом от души хохотал бы, вспоминая».

Ратборн напряженно вздохнул.

– Рассказ изумляет вас, милорд? – спросила Батшеба. Ландо приближалось к заставе Хогмир-лейн, и Бенедикт остановил лошадей.

– Если честно, то да. Я действительно поражен, – медленно, неохотно признался он. – Ваш муж укладывал ребенка спать. И даже рассказывал на ночь увлекательные истории. Удивительно.


За целый день смотрителю заставы довелось увидеть слишком много крестьянских повозок, а потому он не смог вспомнить какую-то конкретную.

И все же путь в Брентфорд проходил именно здесь, а потому Бенедикт поехал дальше. К сожалению, двигаться пришлось гораздо медленнее. Этот участок дороги был вымощен брусчаткой и соответственна оказался не таким пыльным, как предыдущий. Но в то же время он выдался узким и чрезвычайно загруженным.

Бенедикт, как и раньше, старался целиком сосредоточиться на управлении ландо, ведь ночная тьма изобиловала неожиданностями. Фонари по бокам экипажа бросали тусклый свет внутрь, но не на дорогу. Уличные фонари едва мерцали. Так что виконту приходилось неотрывно смотреть на мостовую, а в это время бархатный голос Батшебы Уингейт овевал и обволакивал.

Справедливости ради необходимо заметить, что лорд Ратборн привык слушать журчание женских голосов. В это время мысли его витали в иных, куда более важных сферах: помощь вдовам военных и ветеранам, несуразности современного политического процесса, несовершенство английских законов.

Однако отвлечься от Батшебы Уингейт никак не удавалось. Бенедикт слушал спутницу внимательно, не пропуская ни единого слова. Не обращать внимания на глубокий голос казалось просто невозможно. Ее присутствие рядом, на недостаточно широком для двоих сиденье, ощущалось слишком остро. Прикосновение во время движения оказывалось неизбежным; чтобы держаться хотя бы на небольшом расстоянии, нужно было крепко ухватиться за борт экипажа. Но как же тогда править лошадьми? Так что, даже если бы подобное поведение и не казалось абсолютно нелепым, оно все равно было бы невозможно.

Прикосновения случались нередко: каждый постоянно ощущал плечо, руку, бедро спутника.

Каждое прикосновение напоминало виконту те давние объятия, тот далекий поцелуй… Бенедикт вновь ощущал вкус ее губ, аромат кожи, вновь разгорался безумный голод.

Чтобы хоть немного отвлечься от ощущения физической близости, Бенедикт старался сосредоточиться на словах. В итоге ему захотелось больше узнать о Джеке Уингейте.

Образ, сложившийся в результате рассказа Батшебы, совсем не соответствовал тому, который рисовало общество. В глазах бомонда отвергнутый представитель рода Фосбери представал жертвой бессердечной сирены, разрушенным фатальной страстью человеком. Бенедикт же представлял себе сломленного изгнанника, с трудом переносящего страдания вдали от того мира, к которому принадлежал по рождению и воспитанию.

Тот Джек Уингейт, который представал в рассказе вдовы, казалось, по-настоящему обрел себя лишь в браке. Его замечания относительно сокровищ прадеда Эдмунда делали бывшего аристократа куда ближе к ужасным Делюси, чем это можно было сказать о его жене. Чрезвычайно заинтригованный, Бенедикт едва сдержался от провокации.

Он умел манипулировать людьми и часто провоцировал собеседника на неосторожные, излишне откровенные высказывания. Но обычно он использовал это умение исключительно в политических целях. Все средства оправданы, если необходимо отстоять собственную правоту или выставить противника в невыгодном свете. Однако применение подобных методов в частной беседе он считал недостойным.

Правило гласило: «Стремление проникнуть в личную жизнь других – участь ограниченных умов».

Разумеется, лорд Ратборн никогда не позволял далее намека на собственную личную жизнь. Не собирался делать этого и сейчас. Однако близость очаровательной красавицы раздражала и отвлекала, а потому слова текли словно сами собой, минуя фильтр раздраженного и несобранного рассудка.

Наверное, именно поэтому, едва экипаж миновал Кенсингтонский дворец и застрял в очередном дорожном заторе, Бенедикт произнес:

– Признаюсь, что поражен до глубины души. Всю жизнь считал, что детей укладывают спать няньки. Они же рассказывают на ночь сказки. Отцы, как правило, задаются совсем иными вопросами: например, спрашивают, зачем ты привязал младшего брата к ножке кровати и с какой стати перочинным ножом обкромсал ему почти все волосы.

Едва слова обрели плоть, Венедикт тут же пожалел о сказанном. Однако времени на исправление ошибки не представилось. В плотной массе экипажей, повозок и телег образовался небольшой просвет, и эту счастливую возможность продвижения вперед надо было немедленно использовать.

Даже всецело сосредоточившись на маневре, виконт почувствовал, как спутница пошевелилась, поворачиваясь, чтобы взглянуть ему в лицо. Ощущение оказалось таким же реальным, как если бы она дотронулась рукой до щеки, лба, подбородка… да, внимательная слушательница не пропустила ни единого слова.

– А правда, зачем? – Вопрос прозвучал совсем коротко.

– Мы играли в американских колонистов. – Бенедикт старался говорить спокойно, с легким оттенком иронии. – И я был вождем краснокожих.

Ему всегда выпадала роль индейца, потому что у него были темные волосы.

– А Джеффри был моим английским пленником, и я снимал с него скальп.

Батшеба рассмеялась, и уже знакомый низкий, бархатистый звук совсем не частого смеха едва не заставил улыбнуться.

– В детстве вас трудно было назвать безупречным, – заметила она.

– Не то что трудно, а просто невозможно, – уточнил Бенедикт. Мальчиком он всей душой ненавидел золотистые кудри, янтарные глаза и весь ангельский облик брата Джеффри.

– Будь у меня возможность, я бы непременно снял скальп и с Алистэра, но, к его счастью, он все время находился под присмотром няньки.

Батшеба молчала. Ему тоже следовало бы помолчать, однако он зачем-то продолжал говорить.

– Няньки звали моих братьев маленькими золотыми ангелами. На самом деле до ангелов им было очень далеко, но внешнее сходство действительно присутствовало.

– Нянек тоже не мешало бы скальпировать, – заметила Батшеба. – За глупость.

– Я был всего лишь ребенком. Лет восьми-девяти. Джеффри с Алистэром родились светловолосыми, а я темным. Если их считали золотыми ангелами, то какая же роль оставалась мне?

– Какой у вас был выход? – сочувственно произнесла Батшеба. – На вашем месте я поступила бы точно так же.

Бенедикт быстро взглянул на спутницу.

– Нет, не поступили бы.

– Почему же? – Брови удивленно изогнулись. – Потому что принадлежу к иной половине человечества?

– Девочки так себя не ведут.

– Как мало вы о нас знаете, – возразила Батшеба. – Все дети – маленькие жестокие дикари, даже девочки. А может быть, они-то в первую очередь.

– Далеко не все дети, – стоял на своем Бенедикт. – Во всяком случае, мало кто проявляет жестокость в течение продолжительного времени. И уж наверняка не старший ребенок в семье. Едва появляется на свет следующий, на наши плечи падает ответственность. И мы уже не беззаботные дети. «Ты должен заботиться о братике, Бенедикт, – говорят тебе. – Он моложе». Или: «Ты во всем виноват, Бенедикт, ведь ты старший».

– Так говорил ваш отец?

– Ну да. Если честно, я плохо помню нотации, кроме конца, потому что он всегда оставался неизменным. Отец тяжело вздыхал и говорил, что всю жизнь мечтал о дочерях.

– Поверьте, это было всего лишь родительское преувеличение. Мало кто из мужчин – а из аристократов и вообще никто – хочет видеть наследниками не сыновей, а дочерей.

– Но отец говорил вполне искренне. С тех пор он повторял это тысячу раз.

– И повторяет до сих пор?

– Да.

– Но почему же? Вы все миновали период испытаний, все выросли.

– Он не удовлетворен, – коротко ответил Бенедикт. – Ожидал большего.

Батшеба повернулась и даже слегка наклонилась, чтобы заглянуть собеседнику в глаза.

– И от вас тоже? Но ведь вы – лорд Безупречность!

– Я безупречен с точки зрения общепринятых стандартов. А требования отца значительно выше. В его натуре нет ничего усредненного. Порою сомневаюсь, что в нем вообще присутствует человеческое начало.

Испугавшись собственного неосторожного замечания, Бенедикт быстро добавил:

– Во всяком случае, истории на ночь он не рассказывал, так что я даже не подозревал, что родители способны на подобные подвиги.

– Что ж, родители Джека тоже этого не делали. Должно быть, это ужасные Делюси его растлили.

– Вовсе не обязательно, – возразил Бенедикт. – Вы сказали, что ваш муж обладал душой бунтаря. Вполне возможно, что он, как и Перегрин, просто стремился к иной жизни. Может быть, он всей душой чуждался условностей.

Да, в семействе Делюси Джек Уингейт действительно обрел ту свободу, которой ему никогда и ни за что не позволило бы светское общество. Он нашел мир без правил.

– Он легко приспособился к новой жизни, – произнесла Батшеба вслух. – Но Джек проводил четкую границу между правдой и вымыслом. А вот насчет своих родственников я не уверена. Они плетут блестящие истории, и, возможно, их ложь потому и звучит так убедительно, что они сами в нее верят. Скорее всего Оливия устроена точно так же. Иначе это безумное путешествие просто невозможно объяснить.

– Девочке необходима гувернантка, – сказал Бенедикт и тут же проклял себя за необдуманные слова. Ничего глупее нельзя было придумать. Посоветовал бы уж заодно полный набор слуг и дом в деревне, подальше от Лондона с его тлетворным влиянием.

Сгорая от стыда, он замер в ожидании саркастического комментария.

– Совершенно согласна, – спокойно произнесла Батшеба, чем снова – уже в который раз – немало удивила спутника. – Пункт о гувернантке для Оливии стоит в списке следующим. Мисс Смитсон руководит прекрасной школой, но это совсем иное воспитание. У меня была гувернантка. Дракон в женском обличье. Даже папа ее боялся. Но в том-то и смысл. Если бы ей не удалось усмирить отца, то нечего было бы и мечтать о том, чтобы произвести на меня должное впечатление.

– Уж не хотите ли сказать, что в детстве тоже не отличались излишне примерным поведением? – заинтересовался Бенедикт.

– От кого бы мне его унаследовать?

– Но ведь все-таки вы у кого-то научились манерам. Ведь вы – истинная леди.

Батшеба отвернулась, сложила руки на коленях и устремила взгляд вперед.

– Да-да, – подтвердил Бенедикт. – Никаких сомнений. Уж в этом-то я разбираюсь.

– Я и должна была стать леди, – сухо подтвердила она, – потому что мама приложила к тому немалые усилия. Относительно меня у нее имелись определенные честолюбивые намерения.

– Отсюда и дракон в обличье гувернантки, – сделал вывод виконт.

– А я должна признаться в честолюбивых намерениях относительно Оливии.

– Ваша цель – не позволить ей отправиться в ад, – заметил он, резко свернув в сторону, чтобы не столкнуться с несущимся навстречу кабриолетом. – Очень благородное стремление.

– Вовсе нет необходимости проявлять тактичность, – печально отозвалась Батшеба. – Несложно догадаться, что вы думаете на самом деле.

– Сомневаюсь. – Ратборн и сам не слишком-то понимал собственные мысли. Раздражался из-за тесноты на дороге и сердился на неловких возниц, то и дело создающих нелепые и опасные ситуации. Волновался за Перегрина и Оливию – тем острее, чем ниже спускалась ночь. Сознавал близость красивой женщины, ее тепло, ее обаяние… и – возможно, самое опасное – понимал собственное восхищение и увлечение этой женщиной; интерес к ее мыслям и словам, к тому, как работал ее ум.

Ее ум! Женский ум!

Но так оно и было на самом деле. Бенедикт действительно ощущал постоянно возрастающую близость мыслей и представлений. Единство проявлялось настолько остро, что не имело смысла притворяться перед самим собой, что его не существует. Неожиданно возникла аура. Разлилась в воздухе, пропитала темноту неумолимо наступающей ночи, окутала удивительную спутницу – и лишила Бенедикта обычной сдержанности и замкнутости, заставила говорить такие слова, которые в иной ситуации он никогда и ни за что не сказал бы. А уж тем более в разговоре с дамой.

В то же время лорд Ратборн сознавал разделяющее пространство – бескрайнее, словно океан, – и до отчаяния, до гнева остро понимал, что не должен прилагать усилий к его сокращению. Возможно, именно отчаяние и гнев беспокоили больше всего.

Во всяком случае, ситуация складывалась нерадостная. Думать он не мог, потому что мыслительный процесс требовал порядка, а вокруг царили хаос и смятение.

– Мать стремилась выдать меня замуж. – Голос Батшебы все еще звучал сухо, а сама она сидела в застывшей, напряженной позе. – Мне предстояло стать тем ключом, которым ужасные Делюси смогли бы отпереть дверь в светское общество.

Тон и поза оказались красноречивее слов и ясно показали, чего стоили Батшебе амбиции матери. Ей было больно и стыдно, причем очень больно и очень стыдно – в ином случае Батшеба Уингейт не оставила бы своей обычной забавной и остроумной манеры общения. Ратборну очень хотелось узнать больше, подробнее… однако его величество Разум рассудил иначе. В детали вникать не стоило. Острых ощущений и без того вполне хватало.

– Все матери мечтают об удачном замужестве дочери, – заметил он легким тоном в надежде, что от этого разговор тоже станет легче. – Они строят козни, идут на самые хитрые уловки и при этом не проявляют особой разборчивости в средствах. – Он помолчал. – Кстати, и мой отец в этом отношении ведет себя так же.

Батшеба вздрогнула от неожиданности.

– Ваш отец?

– Знаю, – ответил Бенедикт. – Звучит странно. Однако он не ограничивает свои манипуляции исключительно политикой. Решил, что все мои братья непременно должны жениться на богатых невестах, – и неуклонно выполняет принятое решение. Исключением не стал даже Руперт, которого отец объявил совершенно безнадежным.

– А как же вы?

– О, меня эти вульгарные финансовые расчеты счастливо миновали. Ведь я унаследую все состояние.

Судя по всему, тема немного отвлекла Батшебу от собственных переживаний, поскольку поза стала немного свободнее.

– Должно быть, все матери бесцеремонно навязывали вам дочерей, – заметила она. – Да, наверное, и сейчас продолжают в том же духе.

Бенедикт пожал плечами.

– Что-то не припомню, чтобы в то-время обращал внимание на козни матушек и тетушек. Сейчас, со стороны, все видно куда лучше. Тогда я не думал ни о чем подобном. Но для девушек, наверное, все эти игры оказывались нелегкими, особенно для тех из них, кто обладал разумом и чувствами. Впрочем, не могу сказать, что в то время придавал серьезное значение столь тонкой материи. Нет, все происходило куда проще: сначала замечал лицо и фигуру, потом голос, потом манеру общения.

Бенедикт почувствовал, что спутница расслабилась и даже снова взглянула ему в лицо.

– Издеваетесь? Послушать вас, так получается, что выбрать невесту – все равно что выбрать лошадь. Как называется аукцион? Тавер…

– «Таттерсоллз», – подсказал Бенедикт.

– Ну вот, на «Таттерсоллз». Выходит, мужчины именно так воспринимают знаменитые балы в «Олмаке»? А на личность и характер девушек вы совсем не обращаете внимания?

– Не будь они благовоспитанны, ни за что не попали бы на ярмарку невест, – беззаботно отмел сомнения Бенедикт. – И ни за что не получили бы приглашение на бал.

Ему никогда и в голову бы не пришло обратить внимание на девушку, не приглашенную на светские рауты. Конечно, наследнику лорда Харгейта вовсе не было необходимости думать о богатстве невесты, но это обстоятельство вовсе не означало, что он мог жениться на ком угодно. Или когда угодно. Бенедикт прекрасно знал правила и понимал, чего от него ожидали.

А Ада? Следовала ли она велению собственного сердца? Увы, этого он не знал. Красноречивый факт, не так ли?

– Другими словами, единственное, что вам требовалось знать о девушках, принадлежат ли они к хорошей семье, – заметила миссис Уингейт, – Достойная родословная…

– Я наследник герцога Харгейта, – сухо прервал Бенедикт. – А это означает, что потерять голову – непозволительная роскошь, если вы к этому клоните.

– Я имела в виду совсем иное. Вы говорите о браке, то есть о союзе длиною в жизнь, и даже не упоминаете о любви.

– Какой абсурд! – воскликнул лорд. – Разумеется, я никогда не имел возможности бродить по миру в поисках великой страсти, подобно герою Байрона. Да и существует ли на свете великая страсть?

– А что же существует в вашей жизни? – так же горячо возразила Батшеба. – Симпатия, преданность, дружба! Право, Ратборн, как же вы выбирали?

– Думаю, данный вопрос вряд ли может представлять серьезный интерес, – ответил виконт тем ледяным тоном, которому научился у отца. Холод и отстраненность, как правило, действовали на жертву удручающе и мгновенно лишали всякого желания продолжать беседу. Больше того, порою несчастный собеседник теряя даже волю к жизни.

Однако Батшеба лишь взмахнула изящной, затянутой в перчатку ручкой.

– О, не говорите глупостей. Все это жутко интересно. Я чувствую себя отважным путешественником, попавшим в неизведанную экзотическую страну. Так хочется больше узнать об обычаях местных жителей! Сама я совсем не выбирала. Мне было всего шестнадцать лет, и я просто потеряла от любви голову. Но с моей стороны некрасиво расспрашивать вас. Тема, конечно, слишком болезненная. – Она заговорила мягче. – Простите, совсем забыла, что вы не так давно овдовели.

Сердце Бенедикта отчаянно стучало, и потребовалось немалое волевое усилие, чтобы не выместить волнение и напряжение на спинах лошадей. К счастью, экипаж уже подъезжал к Кенсингтонской заставе. Сгорая от нетерпения, виконт заплатил налог и едва дождался, пока ворота открылись.

Наконец можно было продолжать путь. Лишь сейчас Бенедикт вспомнил о сидящем сзади Томасе. Как можно было говорить при нем? Чего стоил один лишь рассказ о младших братьях!

Сейчас вовсе не имело значения то очевидное обстоятельство, что камердинер никак не мог слышать подробностей беседы. Вокруг было слишком шумно: скрипели колеса, стучали по булыжной мостовой копыта, храпели и ржали лошади, кричали и переругивались возницы. Однако Бенедикт чувствовал себя слишком расстроенным и выбитым из колеи, чтобы оценивать обстановку здраво.

– Вынужден напомнить, что мы не одни! – яростно прорычал он.

– Я говорила, что не следует брать слугу, – спокойно парировала спутница.

– Не следовало брать вас! – вспылил виконт. – Черт подери! Из-за вас я даже забыл расспросить сторожа на заставе, видел ли он детей!

Он остановил ландо и собирался выйти, однако Батшеба опередила и легко спрыгнула на мостовую.

– Сейчас все узнаю. Вы слишком возбуждены.

Томас тоже спустился и, не дожидаясь распоряжения, занялся лошадьми.

Миссис Уингейт, не оборачиваясь, направилась к воротам откровенно соблазнительной походкой. Изящное покачивание бедер вызвало бурный восторг окружающих мужчин. Чтобы пропустить ее, они были готовы на самые отчаянные маневры. Бенедикт не стал дожидаться, чтобы увидеть, сколько столкновений вызовет эта прогулка. Больше того, он даже не начал стаскивать наглецов вниз и размазывать их по земле. Такое поведение выглядело бы недостойным, хотя и было вполне характерно – для брата Руперта. Нет, Бенедикт поступил иначе: просто догнал спутницу несколькими широкими шагами.

– Я вовсе не возбужден, – заявил он, поравнявшись, – и вполне в состоянии…

– Мне не следовало так легко и бездумно упоминать о леди Ратборн, – заметила Батшеба. – Простите, пожалуйста.

– Излишняя щепетильность вовсе ни к чему, – возразил Бенедикт. – Ада умерла два года назад. Да и вообще… – Он сердито вздохнул. – И вообще мы с ней были совсем чужими. Ну что, это признание успокоит ваше нежное сердце?

Батшеба жалела, что сегодня вечером вообще открыла дверь. Ратборн оказался еще опаснее, чем она ожидала. Физической привлекательности еще как-то можно было противостоять. Но вот духовная близость наносила непоправимый вред всей системе обороны.

– Нет, вовсе не успокоит, потому что вы говорите явную чепуху, – ответила она. – Сколько длился ваш брак?

– Шесть лет.

– В таком случае жена никак не могла остаться чужим человеком. – Миссис Уингейт остановилась. – Вам необходимо вернуться в экипаж. Привлекаете слишком много внимания.

Ратборн оглянулся по сторонам.

– Насколько можно судить, все свидетели – мужчины, и смотрят они исключительно на вас.

– Я для них всего лишь интересная безделушка, – не сдавалась Батшеба. – И разглядывают они совершенно бездумно. Неужели вам хочется, чтобы они начали думать, что это за аристократ не отстает от меня ни на шаг и при этом так и норовит сжечь взглядом?

Бенедикт остановился, коротко поклонился и, быстро повернувшись, зашагал обратно к экипажу.

Вскоре Батшеба вернулась и застала спутника с часами в руках. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Ну что?

– Пока движемся в верном направлении. – Она торопливо поднялась на сиденье, словно опасаясь принять помощь. Не го чтобы она очень возражала против властных манер виконта. Нет, проблема заключалась как раз в ином: они слишком импонировали. Доставляли удовольствие и та легкость, с какой он поднимал ее на ступеньку ландо, и исходившая от него сила, и, главное, ощущение этих необыкновенных рук на своем теле.

Нет, слишком опасно. Ей и так никак не удавалось стереть из памяти тот поцелуй – а ведь прошло уже несколько недель. Сохранилось ощущение ладони на шее. Простое прикосновение сразу растопило и волю, и моральные устои, а заодно лишило и физической силы.

В следующее мгновение Батшеба забилась в свой угол экипажа – настолько, насколько это позволяли приличия – и они снова тронулись в путь. Дорога стала заметно свободнее, а значит, можно было ехать быстрее. Виконт сосредоточился на лошадях и окружающей обстановке, а миссис Уингейт начала рассказывать о том, что удалось выяснить.

Оказалось, что сторож знал фермера, которого она описала. Его звали Джарвис, и он регулярно ездил из Брентфорда в Лондон и обратно. К сожалению, сторож не смог точно вспомнить, когда именно проезжал Джарвис, однако предполагал, что это произошло примерно часа полтора назад. Он смутно припоминал также, что в повозке сидели дети, однако особого внимания он на них не обратил. Джарвис нередко возил и своих, и соседских детей.

– Раз так, то до самого Брентфорда можно больше не останавливаться и не расспрашивать, – сделал вывод Ратборн. – Если дорога и дальше будет относительно свободной, то часам к восьми мы туда приедем. Думаю, они опережают нас не больше чем на час. Так что вполне возможно, беглецов удастся поймать, прежде чем они успеют договориться со следующим возницей. Тем более что в деревушке, подобной Брентфорду, найти попутную повозку будет куда труднее, чем на оживленном перекрестке возле Гайд-парка. Больше того, если моему племяннику так и не удастся убедить вашу дочь вернуться, он непременно сообразит, что я отправлюсь на поиски, и будет всеми возможными способами стараться замедлить движение.

– Очень разумные рассуждения, – согласилась Батшеба. – Беда, однако, в том, что Оливия никак не вписывается в рамки разумного.

– И все-таки девочке всего двенадцать лет, – возразил Бенедикт. – Денег у нее нет, а спутник настроен против путешествия. Даже при более благоприятном стечении обстоятельств ей вряд ли удалось бы уехать далеко.


Перегрин вскоре обнаружил, что его попытки остановить Оливию Уингейт увенчались бы куда более значительным успехом, если бы окружающий мир не проявлял столь предосудительной легковерности.

Фермер посоветовал остановиться в придорожной гостинице под названием «Голубок» и сослаться на знакомство с ним. Обещал, что хозяин непременно их устроит, накормит и даже поможет отправиться дальше на запад.

Перегрин решил, что непременно будет настаивать на обеде. Это позволит выиграть время и даст возможность послать весточку дяде Бенедикту.

Разумеется, лорд Ратборн уже давно понял, что племянник уехал. Жаль, правда, что улик слишком мало. Если бы Перегрин мог предположить, что остановить мисс Уингейт не удастся, то, конечно, позаботился бы их оставить. Но такого развития событий он просто не ожидал.

И все же дядя так умен, что все обдумает, взвесит и быстро сообразит, что именно произошло. Наверняка он уже в пути, едет вдогонку.

В конце концов, расследование преступлений – главное увлечение его светлости. Он знаком со всеми сыщиками. А в ходе парламентских расследований изучил повадки преступников и мошенников. Так что разыскать мисс Уингейт и собственного племянника покажется ему детской забавой.

Если удастся как следует потянуть время, то дядя непременно их догонит.

Однако Оливия в гостиницу не пошла. Для начала остановилась на краю дороги и дождалась, пока та опустеет. Убедившись, что все повозки, телеги и кареты проехали, она, к великому ужасу Перегрина, принялась стаскивать с себя платье. Под ним оказался мальчишеский костюм. После этого из дорожного узелка появилась кепка. Оливия напялила ее на голову и старательно спрятала рыжие волосы. Платье же бесследно скрылось в узелке.

Наконец подошли к гостинице, однако непредсказуемая особа не вошла внутрь, а направилась во двор. Принялась бродить взад-вперед, всем своим видом изображая мальчика и даже разговаривая мальчишеским голосом. Перегрин понимал, что разоблачать притворщицу по меньшей мере неразумно. Оставалось лишь мучительно гадать, какой цели служит театральное действо. Наконец выяснилось и это, однако предпринять что-нибудь Перегрин не решился.

Оливия познакомилась с двумя молодыми конюхами, которые играли в кости – в какую-то замысловатую игру.

Попросила научить и ее.

Перегрин не отважился предупредить опрометчивых парней. Добром бы это не кончилось. Они подняли бы его на смех или полезли бы в драку. Драка непременно привлекла бы внимание констебля. А если бы родители вдруг узнали, что Перегрина забрали в полицейский участок, то больше ни за что в жизни не доверили бы сына заботам дяди Бенедикта.

Вот так и получилось, что довольно скоро – впрочем, Перегрину показалось, что прошла целая вечность – ужасной девчонке удалось завладеть всеми деньгами легковерных конюхов, да еще и договориться о поездке в Хаунслоу в карете их хозяина. Эту карету только что отремонтировали.

Глава 8

Хозяин гостиницы «Голубок» в Брентфорде не видел ни Оливию, ни Перегрина. Он прекрасно знал фермера Джарвиса, однако сегодня не видел и его. Должно быть, тот поехал прямо домой, на сей раз изменив обычаю сделать небольшой крюк, чтобы выпить кружку пива и послушать последние сплетни.

Бенедикт и миссис Уингейт не смогли ничего узнать и от других, хотя расспросили немало народу. Однако лакею Томасу в гостиничном дворе повезло больше. Вскоре он рассказал хозяину о встрече двух «пареньков» со слугами одного из местных помещиков.

– Один из мальчиков по описанию очень похож на лорда Лайла, – добавил он. – Совпадают и рост, и цвет волос. А у второго рыжие волосы и веснушки.

Бенедикт взглянул на миссис Уингейт.

– Переодеться мальчиком для Оливии ничего не стоит, – заметила Батшеба. – А костюм она могла дешево купить у ростовщика или в лавке старьевщика. Скопить небольшую сумму вовсе не трудно: дар Делюси к азартным играм у нее в крови, и все мои нотации пролетают мимо ушей.

Как бы там ни было, а Оливия отправилась в Хаунслоу.

Вскоре Бенедикт уже ехал в Хаунслоу, причем куда быстрее, чем предписывала осторожность. Остановка в Брентфорде оказалась слишком долгой – расспросы заняли немало времени. Однако теперь уже не было необходимости заглядывать в каждую попутную рыночную повозку.

Уже пробило девять. В Хаунслоу они попадут к ночи. Однако в гостинице все равно можно будет обнаружить признаки жизни. Мистер Чаплин держал в деревне хорошую конюшню, и все останавливались у него, чтобы сменить лошадей. А при большом количестве проезжающих наверняка кто-нибудь обратит внимание на детей.

Во всяком случае, именно так убеждал себя Бенедикт, пытаясь унять неумолимо растущее беспокойство. Несмотря на все, что говорила о дочери миссис Уингейт, он все же надеялся найти племянника уже через несколько часов. Надеялся, что в Брентфорде поиски закончатся. Об иной возможности – погоне продолжительностью в несколько дней – не хотелось даже думать, ведь за это время дети могли попасть в любую непредвиденную, неприятную и даже опасную ситуацию.

И все это время он непременно будет корить и упрекать себя за то, что плохо присматривал за племянником. А миссис Уингейт будет всю дорогу сидеть рядом – час за часом, – и ее бедро будет касаться его бедра, нога то и дело будет задевать его ногу, а голос предательски просочится в душу.

Кроме того, чем дольше окажется совместное путешествие, тем больше вероятность встретить кого-то, кто их узнает… и раздует настоящий скандал.

Наконец вдали показались тесно стоящие вдоль дороги строения, и Бенедикт едва не закричал от радости и облегчения. Хаунслоу! Наконец-то!

Как и следовало ожидать, на постоялом дворе не спали. Пока конюх запрягал свежих лошадей, миссис Уингейт узнала последние новости. Два «паренька» отправились в путь вместе с привратником из Крэнфорд-Парка, поместья графа Беркли. Один из слуг постоялого двора, племянник этого самого привратника, направил их в дом родственника. Там «мальчики» наверняка останутся ночевать.

Такой вариант казался Бенедикту самым правдоподобным. Сейчас, ближе к ночи, поток повозок заметно редел. Вскоре на дороге остались лишь дилижансы да кареты королевской почты. Последние не слишком интересовали лорда Ратборна – вряд ли Оливии, при всей ее хитрости, удастся заполучить место в почтовой карете. Число пассажиров на этом уважающем себя транспорте строго ограничивалось, а билеты стоили недешево. Да и дилижансы скорее всего переполнены – Лондон все еще слишком близко. Во всяком случае, хотелось в это верить.

Так он и ехал по пустынной дороге, то и дело посылая лошадей галопом. Слева тянулись заросли кустов, однако разбойники ни разу не показались из темноты – к счастью для себя. Под сиденьем у Бенедикта притаилась пара пистолетов, и он вовсе не собирался проявлять излишнюю сентиментальность.

Возле Крэнфорд-Бридж экипаж свернул на дорогу, идущую по землям графа Беркли. Полученные в гостинице инструкции оказались подробными и точными, так что разыскать домик привратника оказалось совсем не трудно.

В домике удалось застать и двух мальчиков, которые остановились на ночлег. Увы, оба оказались настоящими мальчиками, и Перегрина среди них не было.

– Сосчитайте до двадцати, – посоветовала Батшеба, едва экипаж вернулся на главную дорогу. Близилась полночь. Они напрасно потратили полтора часа, и Ратборн, как и следовало ожидать, кипел от негодования.

Он, конечно, очень переживал за племянника и боялся серьезных неприятностей. Однако для большинства мужчин страх, как правило, оказывается непосильным чувством, а потому они изо всех сил прикрывают его тяжелой завесой гнева.

– Я не ребенок, – отозвался виконт.

– Отлично, – согласилась Батшеба. – В таком случае, надеюсь, вас не возмутит то, что я скажу: нам следует остановиться в гостинице.

– Мы и так останавливаемся в каждой чертовой гостинице, в каждой проклятой дыре, которая гордо величает себя деревней! – вскипел Бенедикт. – И что из этого? Приятно побеседовали с кучей идиотов, которые едва в состоянии связать подлежащее со сказуемым! А вот отличить девочку от мальчика или двенадцатилетнего мальчика от десятилетнего они уже не в состоянии! Называют этого мальчишку – кстати, ему не больше восьми лет – рыжим. Но у него коричневые волосы. Коричневые! Точно такого же цвета, как навоз дербиширской коровы…

– Вот здесь, – показала Батшеба в тот самый момент, когда Ратборн пронесся мимо постоялого двора под названием «Пылкое сердце».

Виконт тихо выругался, однако в отличие от большинства мужчин не позволил гневу оказать отрицательное воздействие на искусство вождения. Через пару секунд экипаж плавно остановился у входа в гостиницу.

Впрочем, уговорить виконта подождать в экипаже так и не удалось. Поручив лошадей Томасу, он тоже направился к крыльцу. Хозяин бодрствовал и словоохотливо поведал, что дилижанс уехал с полчаса назад, высадив в его гостинице семью из пяти человек. Все пятеро впервые путешествовали таким способом, и впечатление оказалось не самым благоприятным.

– Я сказал им, что в любом другом дилижансе будет ничуть не лучше, – авторитетно заявил хозяин гостиницы. – Если их не устраивает поездка вместе с какими-нибудь Томом, Диком и Гарри, которые в последний раз мылись, когда праздновали победу в битве при Ватерлоо, то лучше нанять почтовую карету или отдельный экипаж. А вам нужна комната? Ничем не могу помочь. Те, что приехали перед вами, заняли последнюю кровать.

– Мы с братом ищем двух младших кузенов, – объяснила Батшеба. – Дети гостили у нас в Лондоне. Однако, к сожалению, слишком увлеклись бродячими артистами и решили присоединиться к труппе. Скорее всего, направились вместе с ней в Бристоль.

Она описала Оливию и лорда Лайла, добавив, что дети могут оказаться «в костюмах».

– Ах, эти, – сразу узнал хозяин. – Как же, как же. Сказали, что едут домой, к больной матери. Вернее, так сказал вознице дилижанса младший. А тот, который повыше, помалкивал. Выглядел очень недовольным.

Ратборн, который до этой секунды с трудом сдерживал нетерпение сделал шаг вперед. Темные глаза загорелись.

– Они разговаривали с возницей? – уточнил он. – Так, значит, дети сели в дилижанс?

– Конечно, почему же нет? – с некоторым удивлением подтвердил хозяин. – Места освободились, а у ребят оказалось достаточно денег на билеты. Во всяком случае, до следующей станции, до Солт-Хилла.


Солт-Хилл располагался всего в девяти милях от Хаунслоу. Лошади бежали резво, так как Ратборн предусмотрительно сменил их в «Пылком сердце». Дилижанс должен был прибыть примерно через час. Ратборн решил ехать скорее, и Батшеба не возражала. Чем дольше продлятся поиски, тем больше времени окажется у жестокой мучительницы-совести. Если бы Батшеба разумнее распоряжалась своими скромными средствами, Оливия уже давно жила бы под присмотром гувернантки, и ничего подобного просто не смогло бы произойти.

– Вы очень молчаливы, – заметил через некоторое время Бенедикт. – Надеюсь, скорость вас не пугает?

Последние новости благотворно повлияли на его настроение. Батшебе уже не казалось, что она сидит рядом с вулканом, готовым в любую минуту взорваться.

– Думаю о детях, – негромко ответила она. – Жалею, что так плохо воспитывала Оливию. С ранних лет давала слишком много воли.

– В моем мире большинство девочек страдают от недостатка свободы, – заметил виконт. – Так стоит ли удивляться, что нередко они вырастают весьма ограниченными? Вот вы спрашивали, думал ли я о предстоящем браке, пытался ли искать подругу жизни? Разве можно найти настоящее взаимопонимание с кем-нибудь из этих инфантильных особ?

– Я не имела права критиковать ваш выбор, – с раскаянием призналась Батшеба. – Ведь сама я вовсе не выбирала супруга сознательно, да и он тоже наверняка не рассуждал, выбирая меня.

– Ни одна из девочек высшего сословия не отважится отправиться в подобное «рыцарское путешествие», хотя кого-то подобная идея и может осенить, – продолжал мысль Ратборн. – Ведь они не имеют ни малейшего понятия о том, как можно добраться из одного места в другое. Так что решительность Оливии достойна восхищения. А вместе с ней и Перегрин прокатится в дилижансе. В ином случае он так и не узнал бы, что это за штука.

– О, действительно! Только подумайте, как много он мог бы потерять! – эмоционально воскликнула Батшеба. – Зато теперь имеет счастье ехать в переполненном, грязном, дурно пахнущем экипаже, который к тому же готов в любую минуту перевернуться. А ближайшими соседями скорее всего окажутся люди, которым давно следовало бы помыться или протрезветь, а возможно, и то, и другое одновременно. Ехать на козлах ничуть не лучше. Внутри нельзя спать из-за тесноты и духоты, а снаружи – из-за постоянного страха свалиться под колеса. Кроме того, кем бы ни оказались попутчики, кому-то из них в дороге непременно станет плохо. Впрочем, и на козлах, рядом с лошадьми, аромат незавидный. Да не забудьте о вшах и блохах: как правило, попутчики делятся ими весьма щедро.

– Перегрин – всего лишь мальчик, – возразил Бенедикт, – а мальчишки не склонны обращать пристальное внимание на грязь и паразитов. Да и обоняние у них, как правило, не слишком утонченное. В школах Лайл привык жить в одной спальне с товарищами. Многие из них – поистине отвратительные создания. Так что вашей дочери придется тяжелее, чем ему.

Батшеба подумала, что Оливию тоже трудно назвать самой привередливой девочкой в мире. Кроме того, ехать в дилижансе куда безопаснее, чем идти пешком по темной дороге – это обстоятельство сомнений не вызывало. И все же время шло, и они с виконтом неумолимо удалялись от Лондона.

– Честно говоря, я не сомневалась, что к ночи мы уже найдем своих беглецов, – наконец призналась миссис Уингейт.

– Я тоже.

– А что, если их не окажется и в Солт-Хилле?

– Ночью, да еще и без денег они слишком далеко не уедут, – успокоил Ратборн. – Ваша дочь расскажет хозяину постоялого двора какую-нибудь очередную слезную историю и взамен наверняка получит местечко возле камина, если не кровать в комнате слуг. Ну а если уж хозяин окажется совсем безжалостным, то она охмурит какого-нибудь конюха. В этом случае обнаружим беглецов крепко спящими на соломе.

Помолчав, он добавил:

– Когда выяснилось, что ребята едут в дилижансе, а следовательно, ничего ужасного им не грозит, мне пришло в голову, что я волнуюсь за Перегрина так, словно он маленький, беспомощный ребенок. Но ведь все обстоит иначе. Он не по годам развитой мальчик. А мальчики никогда не унывают и не сдаются. Не стоит забывать и о том, что ему тринадцать лет, он умен и любознателен, но до сих пор не пережил ни одного настоящего приключения.

– А вы сами? – поинтересовалась спутница. – С вами в детстве случались приключения?

Она тут же пожалела о собственных словах. Любопытство! Как же трудно подавить желание постоянно выпытывать и выспрашивать!

Ратборн не спешил с ответом, и Батшеба надеялась, что он просто подбирает вежливые слова, чтобы перевести разговор на другую, менее личную тему.

– Моя жизнь изобиловала приключениями, – наконец признался он. – Я убегал из дома при каждой удобной возможности.

От неожиданности Батшеба повернулась и в упор взглянула на безупречный профиль.

– Не может быть! – не сдержалась она. – Неужели графский сын способен замыслить побег? Да еще и осуществить задуманное? И с какой стати?

– Если бы это было просто, то и пробовать не стоило бы, – ответил Бенедикт. – Но мне доставлял удовольствие сам процесс. Только подумайте: перехитрить взрослых. Убегал, когда начинал чувствовать скуку или раздражение… или когда надоедало вести себя примерно. Однажды скитался целых три дня.

Представить этого человека непокорным подростком не составляло никакого труда. Ведь до сих пор в темных глазах то и дело мерцали отсветы дьявольского огня.

Может быть, именно эти всполохи так манили и привлекали?

Сердце застучало быстрее.

– Оливия и Лайл не должны скитаться три дня, – решительно заявила она.

– Это наверняка усложнило бы ситуацию, – заметил спутник.

– Усложнило бы? Это оказалось бы катастрофой!

Три дня езды наедине с этим человеком… разговоры, рассказы, признания… неизбежная близость на узком кожаном сиденье, ощущение тепла и силы… звук глубокого голоса в темноте… затянутые в щегольские перчатки всемогущие руки…

– Не могу ездить с вами всю ночь, – продолжила Батшеба. – Я предупредила миссис Бриггз, что отправляюсь навестить больную родственницу и скорее всего вернусь поздно. Сказала, что вы любезно согласились отвезти меня.

– Думаю, что раньше, чем на рассвете, вернуться никак не удастся. А это означает, что нам потребуется надежное алиби. Когда-то вы признались, что происходите из семейства искусных лжецов. Должен признаться, что порой действительно проявляете недюжинные способности. Как прекрасно лгали хозяину «Пылкого сердца»! Я и сам уже почти поверил в то, что стал вашим братом. – Виконт повернулся и посмотрел спутнице прямо в синие глаза. – Почти.

Лорд Ратборн улыбался своей фирменной полуулыбкой. Той самой, которая могла оказаться всем, чем угодно: лукавым любопытством, насмешкой, цинизмом, снисхождением. Но в голосе определенно слышался смех. Затаенный, он звучал шепотом в ночи, и этот шепот скользил по лицу, шее и дальше, вниз по спине…

– Я просто сказала первое, что пришло на ум, – попыталась оправдаться Батшеба.

– Не сомневаюсь, что без труда сможете придумать что-нибудь столь же простое и убедительное, чтобы оправдать затянувшееся отсутствие. – Смех в голосе не пропадал. – А вот и мост через Колн.

Батшеба взглянула вперед и не увидела ничего, кроме сплошного мрака. Наверное, у виконта более острое зрение.

– Существует жуткая легенда о постоялом дворе «Страус», что в Колнбруке. Знаете ее?

– Вообще впервые слышу такое название, – призналась Батшеба.

– О, оно очень знаменито, – возразил спутник. – Несколько веков назад место называлось Хоспис. По пути из Лондона в Бат, Рединг и обратно там часто останавливались богатые купцы. Однако постояльцы время от времени пропадали, причем всегда по утрам. Так исчезло в общей сложности шестьдесят человек. Все они просто испарились вместе со своими пожитками и товарами. Но вот однажды пропал богатый купец по имени Томас Коул, с которым до этого не случалось ничего плохого. В отличие от других он все-таки появился вновь. Тело его, как следует отваренное, через несколько дней обнаружилось ниже по течению реки.

– Как следует отваренное? Это вы серьезно?

– Но ведь вам известно, что головы преступников часто выставляли на колах на всеобщее обозрение? В качестве предупреждения остальным? Только, наверное, не знаете, что предварительно эти головы варили, чтобы они дольше сохранились.

– Но это же ужасно, отвратительно!

– В Египте до сих пор так делают, – спокойно продолжал Ратборн. – Не далее как летом мой собственный отец получил корзину с подобным жутким содержимым от паши Египта Мухаммеда Али. Голова принадлежала парню, который якобы убил нашего Руперта. Впрочем, на самом деле оказалось – как и следовало ожидать, – что законы вероятности на Руперта не распространяются. А потому вскоре после получения зловещей посылки появился и он сам, живой и невредимый.

– Какие странные происшествия случаются в вашей семье, – задумчиво протянула Батшеба. – Но вы не упоминали о том, что пытались скальпировать Руперта. Он тоже в детстве был золотым ангелом?

– О нет! – воскликнул Бенедикт: – Он темноволосый, как и я. Издали нас с ним нередко путают.

Прежде чем спутница успела задать очередной нескромный вопрос, виконт продолжил:

– Вернемся к Томасу Коулу. В конце концов, власти занялись этим неблагополучным постоялым двором; который теперь называется «Страус». И оказалось, что в одной из комнат кровать была укреплена на люке, под которым стоял котел. Если под люком поворачивали рычаг, то кровать опрокидывалась, и тот, кто на ней спал, падал прямо в котел.

– И они их варили? Живьем? – срывающимся от ужаса голосом уточнила Батшеба.

– Именно, – подтвердил Ратборн. – Думаю, хозяин с женой тщательно следили за тем, чтобы гость отправлялся на покой изрядно подвыпившим. Так надежнее: не попытается спастись и не закричит.

– Немыслимо, невероятно!

– Увы, люди способны на самые невероятные поступки Причем совершают их по абсурдным поводам или вообще без всякого повода. Однако в этом случае справедливость все-таки восторжествовала. Хозяина и его жену арестовали и судили. Обоих признали виновными и приговорили к повешению, утоплению и четвертованию. А место получило название Томас Коул ин-де-Брук, сокращенно – Колнбрук.

К этому времени экипаж как раз пересек мост и покатил по узеньким улочкам Колнбрука. Остались за спиной гостиницы с уже знакомыми названиями «Пылкое сердце» и «Джордж», В обеих было тихо и темно. Наконец показался печально знаменитый «Страус» с ярко освещенными окнами. Ночной воздух оглашался пьяным смехом.

Когда ландо оказалось всего в нескольких ярдах от входа, дверь неожиданно распахнулась, и из нее вывалились трое. Один, не удержавшись, рухнул лицом вниз прямо перед лошадьми. Однако Ратборн искусно остановился всего в нескольких футах от препятствия.

– Смотри, куда прешь! – грубо закричал второй, бросаясь к товарищу. – Ты же мог его убить, свиное рыло!

Третий нетвердой походкой доковылял до лошадей и схватил одну из них под уздцы.

– Все в порядке, – запинаясь, заявил он. – Дальше не поедет.

– Я вполне способен удержать пару лошадей, – спокойно произнес Ратборн. – А вот вам стоит побыстрее убрать товарища с дороги.

В ответ третий из собутыльников сердечно пригласил его совершить нечто, с точки зрения анатомии совершенно невозможное.

Второй оказался более деятельным. Приподнял друга, оттащил с дороги и даже доволок до скамейки у входа в трактир.

Третий же тем временем, совершенно не обращая внимания на те неудобства, которые его навязчивость доставляла достойному животному, продолжал рассуждать об интимной несостоятельности обидчика, его склонности к маленьким мальчикам и зрелым овцам, а также о неправдоподобно большом количестве недостойных мужчин, которых его мать вполне могла бы считать его отцом.

Несмотря на столь откровенную провокацию, лорд Ратборн стойко сохранял аристократическую невозмутимость.

– Интересно, существует ли на свете более отталкивающее зрелище, чем пьяница в час ночи? – негромко, скучающим тоном поинтересовался он. – И к тому же зрелище менее вразумительное?

Потом виконт несколько громче обратился к объекту своих размышлений:

– Прошу простить за доставленные неудобства, сэр. Сейчас ваш приятель находится в полной безопасности. Уверен, что и вам, и третьему компаньону будет куда удобнее отдохнуть на скамейке рядом с ним. А пока вы втроем будете наслаждаться живительным сном, мы тем временем уберемся восвояси и тем самым ликвидируем повод для раздражения.

В ответ раздался мудрый совет заткнуться.

– Боюсь, что напоминать о присутствии леди в данном случае бесполезно, – заметил Ратборн.

– А дамочка-то ничего, это точно, – вступил в разговор второй, по такому случаю даже покинув на скамейке спящего товарища. – Уж я-то знаю, какие леди шастают в это время. Я-то точно знаю!

Покачиваясь, он подошел к ландо и скривил физиономию, явно пытаясь подмигнуть.

– Почему бы тебе, птичка, не бросить этого старого пердуна и не пойти со мной? – Одной грязной рукой пьяница схватился за подлокотник, а второй – за собственные полуспущенные штаны. – Смотри-ка, у меня шесток и побольше, и получше!

– Не сегодня, – ответила Батшеба. – Как-нибудь в другой раз. Что-то голова болит.

– Убери руку с подлокотника, – тихо, но твердо приказал Ратборн.

– Да, сэр. Слушаюсь, сэр, – дурашливо ответил второй пьяница. Он отпустил подлокотник, но взамен схватил Батшебу за ногу. – Все равно мне больше нравится вот это.

В следующее мгновение Ратборн поднялся. Бросил на колени спутницы вожжи и хлыст и, переступив через нее, обрушился прямо на второго, который тут же рухнул на землю. Виконт встал, легко схватил его в охапку и швырнул на скамейку, попутно сбив первого, который как раз пытался подняться.

Пьяница номер три отпустил лошадь и направился к обидчику. Ратборн быстро повернулся и шагнул к экипажу. Схватил парня за грудки и, словно спортивный снаряд, метнул на дверь паба.

Все произошло так быстро, что Батшеба едва успела схватить вожжи, чтобы удержать лошадей. Воцарилась полная тишина. Двое лежали на земле возле скамейки. Третий медленно сползал с двери.

Широко раскрытыми от изумления глазами она посмотрела на Ратборна.

Тот заметил ее взгляд и в ответ слегка пожал плечами.

Шагнул к экипажу.

В это мгновение дверь гостиницы распахнулась, и на улицу вывалилась шумная толпа.

Хотя и до этой минуты противники могли похвастаться численным преимуществом, все-таки они едва держались на ногах, так что о серьезной борьбе говорить не приходилось, Батшеба оставалась в экипаже, удивленная, но не испуганная.

Однако сейчас, когда человек десять одновременно навалились на Ратборна и сбили его с ног, она быстро схватила хлыст и спрыгнула на дорогу. Размахивая оружием, бросилась в гущу схватки. В толпе такой прием оказался не слишком эффективным, и тогда она принялась бить рукояткой хлыста по каждой попавшейся под руку голове.

– Убирайся прочь, грязный трус! – кричала она кому-то, нанося удар за ударом. Один из нападавших попытался выхватить хлыст, но она локтем стукнула наглеца прямо в чувствительное место, и тот, скрючившись, отстал.

То ли от удивления, то ли испугавшись ярости необычной леди, пьяная толпа неожиданно расступилась, и Ратборну удалось подняться. Однако самый громоздкий из нападавших тут же очнулся и навалился снова. А уже через мгновение к приятелю присоединился второй. Решив, что с двумя пьяницами Ратборн справится и сам, Батшеба повернулась к остальным.

Только сейчас она заметила, что Томас тоже участвует в драке. Вот он весьма эффектно столкнул головами двух неприятелей. Молнией промелькнула мысль о лошадях и экипаже, однако тут же погасла. Со стороны двух других гостиниц приближалась новая толпа.

Времени осмотреться и понять, куда идут эти люди и чью сторону они собираются занять, не было. Кто-то упорно пытался вытащить ее из драки. Батшеба вывернулась, сжала кулак и изо всех сил стукнула человека по носу. Незнакомец тут же отшатнулся и схватился рукой за лицо. Однако его место уже занял следующий, и пришлось бороться снова.

Ратборн оставался рядом, нанося удар за ударом. Движения выглядели такими быстрыми, что порой сливались в единую стремительную линию. Кто-то из нападавших отлетал в окна и в дверь, и тогда слышались глухой стук и звон разбитого стекла. Кто-то уже лежал на земле, кто-то сползал по фонарным столбам.

Батшеба заметила, как попятились лошади и в испуге отпрянули люди. Экипаж тронулся с места, хотя никто им не управлял. Но толпа приближалась, и бросить Ратборна без поддержки было бы настоящим предательством.

Неизвестно, сколько продолжалась битва – возможно, всего лишь несколько минут. Однако Батшебе казалось, что она отчаянно сражается уже много дней.

И вдруг шум и крики перекрыл властный, отчетливо слышный голос:

– Именем его величества приказываю немедленно разойтись и хранить молчание, пока я буду оглашать заключение.

Голос повторил приказ еще дважды, и наконец наступила полная тишина. Голос продолжал:

– Наш повелитель король повелевает и приказывает всем собравшимся немедленно разойтись и мирно направиться в свои жилища или же заняться законным делом. Приказ основан на акте, запрещающем шумные и буйные сборища и изданном в первый год правления его величества короля Георга Первого. Боже, храни короля!

Люди медленно попятились, шепотом переговариваясь. Первыми исчезли зеваки, которые пришли позже всех. Потом, хромая, направились прочь те из нападавших, кто еще мог держаться на ногах.

Батшеба взглянула на Ратборна. Виконт стоял в полном одиночестве. Сюртук порван, галстук и шляпа бесследно исчезли. Волосы отчаянно взлохмачены, а на лбу слиплись в мокрые кольца. Лицо покрыто слоем грязи, так что трудно определить, сколько на нем синяков и ссадин. Он встретил ее взгляд, медленно покачал головой и коротко, негромко рассмеялся.

Батшеба подошла. Инстинктивно. Инстинктивно подняла руку и нежно прикоснулась к лицу.

– Вы ранены?

Бенедикт снова коротко рассмеялся, взял ее за руку и прижал ладонь к своей щеке.

– Она спрашивает, ранен ли я. Сумасшедшая. Как вы думаете, что вы делали все это время?

– Понятия не имею, – ответила она, – Они сбили вас с ноги навалились целой толпой. Это нечестно. Я очень рассердилась.

Он отпустил ее руку, чтобы пригладить растрепанные черные локоны.

Она не думала до этого и не остановилась, чтобы задуматься сейчас. Просто склонила голову и прижалась щекой к его груди. Инстинктивно.

– Я так боялась, что они вас изобьют, – едва слышно прошептала она.

– А как же вы, мадам простофиля? – поинтересовался он. – За себя-то не боялись?

– Просто не думала, – ответила она. – Не до того было.

Теплая ладонь скользнула по волосам и остановилась на шее. Под щекой мерно поднималась и опускалась широкая грудь. Ее собственное сердце все еще бешено стучало, легкие работали, словно насос, а дыхание оставалось шумным и неровным.

Возле уха раздался очень-очень тихий голос:

– Вот грядет местный констебль. Тот самый, который так прочувствованно оглашал закон об охране общественного спокойствия и порядка. Так что приготовьтесь лгать как можно убедительнее и красивее.

Глава 9

Почти вся толпа растворилась во тьме – во всяком случае, те из участников потасовки, кто еще сохранил способность двигаться. Но трое зачинщиков так и остались лежать там, где упали.

Бенедикт заметил и отсутствие Томаса. Оставалось надеяться, что верный камердинер отправился за убежавшими лошадьми.

Поскольку экипаж исчез, лорд Ратборн и миссис Уингейт не имели счастливой возможности скрыться под пологом ночи. В данную минуту у них не было ни средства передвижения, чтобы покинуть злосчастный Колнбрук, ни близкого и надежного убежища. В этом смысле местным жителям повезло больше. Человек, который с выражением читал закон об охране общественного порядка, представился как Генри Хамбер, хозяин гостиницы «Бык» и одновременно местный констебль. На вид ему было около сорока. Мощного телосложения, с фигурой, заставлявшей вспомнить солидных размеров пивную бочку, он явно испытывал недостаток деятельности на благо общественного спокойствия. Та тщательность, с которой констебль принялся осматривать разбитые окна и лежащих на земле изрядно потрепанных пьяниц, не сулила ничего хорошего. Больше того, он то и дело что-то старательно записывал в небольшой блокнот. Сомнений не оставалось: Хамбер собирался затеять серьезное расследование. Служителя закона сопровождали двое дюжих молодцов. Оба проявляли готовность подавить на корню любую попытку сопротивления.

И все же, если бы Бенедикт мог открыть правду, уладить дело оказалось бы вовсе не трудно.

Вполне достаточно было бы прибегнуть к тому самому ледяному тону и холодным манерам, которые он обычно использовал, когда требовалось поставить на место какого-нибудь зарвавшегося выскочку или глупца. Можно было бы просто заявить, что он спешит по неотложным делам. Проще простого написать имя и адрес адвоката на одной из собственных визитных карточек и отдать кусочек вощеной бумаги блюстителю порядка, Они еще не успели заехать в такую глушь, где имя лорда Ратборна не было известно всем и каждому. А тот, кто знал имя, наверняка знал, кем был отец молодого лорда.

В таком случае они сразу получили бы возможность продолжить путь. В случае необходимости кто-нибудь обязательно позаботился бы об экипаже и свежих лошадях. Им бы предложили отдохнуть и подкрепиться, да вдобавок попросили бы прощения за «досадную оплошность».

Но Бенедикт не мог сказать правду. Не имел права оставаться самим собой и вести себя так, как привык. В одиночестве ему удалось бы без особых затруднений пережить последствия стычки с пьяной толпой в. крохотной деревушке на расстоянии восемнадцати миль от Лондона. Люди наверняка решили бы, что на него напали или, во всяком случае, что он оказался жертвой жестокой и бессовестной провокации. Все прекрасно знали, что лорд Ратборн в отличие от «черной овцы» благородного семейства – брата Руперта – не имел привычки драться и привлекать внимание окружающих к собственной персоне.

Однако виконт путешествовал не один. Он путешествовал с дамой. С дамой красивой, известной и чрезвычайно волнующей.

К тому же очень храброй, а возможно, даже слегка безумной.

Бенедикт до сих пор с трудом верил, что она не побоялась выпрыгнуть из экипажа и броситься в самую гущу драки. Да еще и принялась размахивать хлыстом с неожиданной энергией и силой. Ее поведение выбило из колеи целую толпу нетрезвых, агрессивно настроенных мужчин. Бенедикт собственными ушами слышал, как некоторые вопили, словно девчонки, а кое-кто даже убежал от греха подальше. Не будь он сам настолько занят, обязательно бы всласть посмеялся.

Его собственное поведение оказалось в равной степени непредсказуемым. Однако оно веселья не вызывало.

Он ввязался в драку. Затеял грубую и низкую потасовку с оравой пьяных крестьян.

Из-за женщины.

Виконту казалось, что он вполне отвечает за свои поступки. Он прекрасно видел, что грубияны пребывали в состоянии глубокого опьянения. Понимал и то, что взывать к здравому смыслу пьяниц бесполезно, равно как и ждать от них разумного поведения. А потому самое мудрое, что можно было сделать в данном случае – это спокойно и с достоинством удалиться.

Бенедикт игнорировал оскорбления и непристойности в свой адрес. Игнорировать грубые замечания, обращенные к миссис Уингейт оказалось труднее. Однако, сжав зубы, он выдержал и их.

Но вот парень посмел дотронуться до спутницы, и Бенедикт тут же ощутил острую потребность немедленно его убить.

Сейчас Батшеба стояла рядом и крепко сжимала его руку. Света из окон гостиницы и тусклых лучей фонаря оказалось вполне достаточно, чтобы явить миру ее возмущение в тот момент, когда Хамбер недовольно проворчал что-то насчет чужаков, нарушающих мирное течение деревенской жизни.

И без того огромные ярко-синие глаза расширились и загорелись, изящно очерченная грудь заволновалась, а нежные губы приоткрылись в негодующем изумлении.

Возбужденный, как любой мужчина, трогательной картиной едва сдерживаемой страсти, Бенедикт всего лишь на мгновение опоздал с призывом держать себя в руках.

Когда он открыл рот, миссис Уингейт уже воскликнула:

– Не могу поверить собственным ушам! Трое пьяных напали на нас во тьме ночи, в то время как мы мирно и невинно проезжали по улице. Один из них даже осмелился дотронуться до меня. Муж всего лишь защищал мою честь. Потом на улицу вывалилась целая толпа и попыталась его убить. И после всего этого вы смеете заявлять, что мы в чем-то виноваты?

Хамбер пролепетал, что люди, несомненно, были слишком пьяны, чтобы твердо держаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы всерьез кого-то обидеть. Остальные же вышли, намереваясь защитить друзей. Он указал на еще не убранные с поля битвы жертвы, а также на разбитые стекла окружающих зданий Несколько человек упали прямо на окна – не по собственной воле, – чем и объяснялся нанесенный ущерб.

Прежде чем миссис Уингейт успела возразить, из темноты показался Томас с лошадьми. Бенедикт с облегчением увидел, что те все еще запряжены в ландо, а сам экипаж практически не пострадал.

– Это ваша собственность, сэр? – поинтересовался Хамбер. – И слуга тоже ваш? Ну что же, ему придется пройти вместе с вами, а лошади тем временем отправятся в гостиницу «Бык». Вы получите их в понедельник, после того как уладите дела в магистратуре.

– В понедельник? – одновременно воскликнули лорд Ратборн и миссис Уингейт.

– Сквайр Пардью раньше заседать не будет, – любезно пояснил Хамбер. – Дело в том, что в субботу и в воскресенье его супруга не желает видеть злодеев в собственной гостиной.

Как и многие мировые суди, сквайр Пардью проводил судебные заседания у себя дома. Подобно большинству коллег, достойный муж имел лишь самое отдаленное представление о законе, так что решение наверняка оказалось бы основано на том, что он считал здравым смыслом. Разумеется, он не преминул бы приправить вердикт собственными предубеждениями, равно как и жизненным опытом достойной супруги.

Однако все эти обстоятельства вовсе не гарантировали несправедливости, а потому Бенедикт не слишком волновался. Взволновала его фамилия сквайра, которую он хорошо знал. Этот Пардью был отъявленным пронырой и сплетником. Вполне вероятно, что кто-нибудь уже успел разбудить его, и в эту минуту сквайр уже спешил на место происшествия.

Лорд Ратборн склонился к спутнице и прошептал:

– Нам нельзя здесь оставаться. Встречаться с этим Пардью опасно. Он меня знает. – Вслух же произнес: – К огромному сожалению, понедельник не…

– Ах! – воскликнула миссис Уингейт. Она выпустила его руку, сделала несколько неуверенных шагов в сторону Хамбера и упала в обморок.

* * *

Поначалу Бенедикт ничего не заподозрил. Стоило Батшебе поднести руку к голове и закачаться, как он мгновенно утратил способность дышать и думать. Однако все-таки попытался ее удержать. Увы, это ему не удалось. Миссис Уингейт упала прямо в руки констебля Хамбера.

Сердце Бенедикта забилось снова лишь после того, как он заметил, что несчастная продолжала шевелиться, пока не прижалась бюстом к мощной груди блюстителя порядка.

Хамбер вовсе не спешил освободиться от неожиданной ноши, и лорду Ратборну немедленно захотелось прикончить негодяя на месте.

Однако в эту минуту из тьмы выплыла объемная особа женского пола с фонарем в руке. Ночную рубашку прикрывал мужской плащ. Толстуха даже не сняла ночной чепец. Очевидно, решила, что кружевной лоскуток на макушке способен защитить от ночной прохлады и сырости. Приближалась она весьма целеустремленно, с видом крайней озабоченности.

– Хамбер! – пророкотал мощный голос. – Почему ты так долго?

Миссис Уингейт негромко застонала. Констебль поспешно передал волнующий груз нарушителю порядка.

– Берта, – попытался он отвлечь внимание, – зачем ты ходишь за мной среди ночи? Ищешь смерти?

– Неужели можно спать в этом ужасном шуме? – возмущенно воскликнула Берта.

Миссис Уингейт снова застонала.

Бенедикт взглянул на нее. Шляпа исчезла, и волосы растрепались. Голова откинулась, обнажилась нежная шея. Высокая твердая грудь предстала во всей красе. Мягкие губы слегка раздвинулись, глаза закрылись…

Он понимал, что поза – шедевр мистификации, но этим мысли и ограничивались.

После недавней потасовки красавица выглядела грязной и неряшливой, однако это обстоятельство лишь обостряло пикантность ситуации.

Так хотелось снять всю эту грязную порванную одежду, раздеть се донага и…

…вымыть…

…медленно, не торопясь…

… от макушки до пальчиков на ногах.

Усилием воли – право, оно оказалось немалым – Бенедикт заставил рассудок действовать.

– Дорогая, – произнес он вязким, непослушным голосом, – ответь мне, если слышишь.

Веки затрепетали, и несчастная начала постепенно приходить в себя. Вернее, искусно притворяться, что приходит в себя.

Поскольку Бенедикту срочно требовалось вновь обрести самоконтроль, он оглянулся, подыскивая место, куда бы пристроить драгоценную ношу.

Пьяницы номер один и номер два мирно лежали возле скамейки, с. которой свалились, и громко храпели. Бенедикт ногой откинул с дороги первого и усадил миссис Уингейт на скамейку. Однако отойти не успел – она потянула его за руку. Игнорируя насущную необходимость соблюдать дистанцию, лорд Ратборн проворно опустился рядом. Как истинный супруг, он крепко обнял страдалицу за плечи и сосредоточился на том, чтобы не думать о ванне, в которую надлежало ее погрузить.

– Дорогой, – слабым голосом пролепетала Батшеба, – мне становится все хуже. Это плохой знак: еще один приступ, и так неожиданно, так скоро.

Она жалобно всхлипнула. Ах, оказывается, она умирала.

– Нет-нет, что ты, тебе уже гораздо лучше, – успокоил Бенедикт, нежно сжав ее руку. – Это лишь последствия испуга – все эти люди, ужасные крики, насилие. Ты просто чересчур разволновалась.

Про себя он добавил, что люди на другом конце рукоятки хлыста разволновались еще больше, ведь оружие было сделано из добротного жесткого терна.

Батшеба покачала головой.

– О нет, я слабею с каждой минутой, – возразила она с восхитительным горестным мужеством. – А ведь я так надеялась увидеть дорогую Сару прежде… до того как… ну ты понимаешь…

Бенедикт не понимал, однако ухватил идею и старался изо всех сил.

– Ты скоро увидишь ее, дорогая, обещаю.

– Ах, если бы это могло произойти! – воскликнула Батшеба. – Это единственное, о чем я мечтаю. Но в понедельник… нет, может оказаться слишком поздно… боюсь, у меня не хватит сил.

Как, несомненно, и рассчитывала миссис Уингейт, трогательная сцена привлекла пристальное внимание другой пары.

– Леди серьезно больна? – поинтересовалась миссис Хамбер и выразительно взглянула на мужа.

– Откуда мне было знать? – начал оправдываться тот. – Она чувствовала себя… то есть выглядела вполне здоровой. Говорят, что совсем недавно лихо размахивала хлыстом.

Бенедикт осторожно прислонил миссис Уингейт к стене гостиницы, поднялся и подошел к супругам Хамбер.

– Если бы вы видели ее в безжалостном свете дня, то непременно заметили бы зловещие признаки, – поведал он тихо. – Сам не знаю, как она нашла в себе силы, чтобы прийти мне на помощь. Это так безрассудно в ее состоянии… но она очень, очень мужественна.

Голос предательски задрожал.

– И исключительно подвижна, особенно для тяжелобольной, – заметил Хамбер.

– Она мечтает повидать сестру, хотя и понимает, что поездка может оказаться роковой, – продолжал Бенедикт. – Хочу верить, что желание окажется сильнее. Возможно, доктора ошибаются, и перемена обстановки вместе с радостью встречи вернут бедняжке силы. Видите ли, лишь отчаяние заставляет нас путешествовать так поздно. Супруга опасается, что не успеет увидеть сестру.

Лицо миссис Хамбер стало еще серьезнее и решительнее.

– Но она совсем не выглядела больной, – промямлил мистер Хамбер. – Ты же не видела ее, Берта.

– Зато сейчас вижу! – отрезала супруга.

– Ты только взгляни, что наделал этот человек, – воззвал констебль, кивнув в сторону павших соседей. – А потом, все эти разбитые окна. Сквайр захочет…

– Сквайр, право! – перебила миссис Хамбер. – Можно подумать, ему действительно есть дело до всех этих пьянчужек. Пусть себе набивают синяки да шишки! И пусть сами платят за разбитые стекла. Даже и не говори мне об этом сквайре. Я же не вчера родилась.

– Ну же, Берта, – произнес мистер Хамбер.

– Не затыкай мне рот! – парировала супруга.

Она повернулась к Бенедикту.

– Весьма сожалею о столь серьезных неприятностях, сэр. Но на вашем месте я все же не решилась бы отправиться в путь, да еще и среди ночи. Во-первых, сырой холодный воздух не пойдет ей на пользу. А во-вторых, в этот час выползают все пьяные дураки и проходимцы. Такая хорошенькая женщина лишь раздразнит их. Но уж если решили, поезжайте скорее, да получше ее укройте.

Через несколько мгновений Бенедикт, Батшеба и Томас благополучно сидели в экипаже и направлялись прочь из негостеприимного Колнбрука.

Никто из троих не заметил сквайра Пардью. Мировой судья как раз выехал на дорогу. Он остановился в густой тьме и, нахмурившись, проводил ландо внимательным взглядом.

– Чудесное избавление, – заговорил Ратборн, когда позади остался второй мост. – А я-то уже собирался сделать знак Томасу, схватить вас в охапку и попытаться спастись бегством. Если бы все произошло быстро и неожиданно, олухи Хамбера не успели бы нас остановить, и мы погнали бы галопом.

– Эта идея была куда удачнее моей, – отозвалась Батшеба. – Но я увидела женщину и тут же решила упасть в объятия местного вершителя судеб.

– Сцена оказалась просто блестящей, – отдал должное Бенедикт. – Право, разыграно поистине гениально. Лучше любой театральной постановки.

Он переложил вожжи в другую руку и обнял спутницу за плечи. Она почувствовала на волосах теплую щеку.

– Вы восхитительны, – признался виконт глубоким взволнованным голосом. – Конечно, броситься мне на помощь было чистым безумием. И все же – восхитительно.

Батшебе захотелось прижаться теснее. Теперь, когда неприятности остались далеко, под надежным покровом ночной темноты, она поняла, что дрожит.

– Я так боялась, что вас ранят.

Объятие стало жарче.

– Правда? – Он слегка откашлялся. – Но наверняка вам было не так страшно, как тем людям, на головы которых вы спрыгнули. – Тон стал шутливым. – Видели бы вы себя в ту минуту!

– Я старалась, – ответила Батшеба, но вовремя вспомнила, кто она такая и что собой представляет. Тут же отодвинулась и забилась в угол сиденья.

Казалось, Ратборн тоже пришел в себя. Не попытался вернуть ее на место, а сжал вожжи левой рукой, выпрямился и сосредоточил внимание на дороге.

– Во время войны наша семья путешествовала по континенту, – заговорила миссис Уингейт. – Тогда-то отец и научил меня пользоваться пистолетом и кнутом. Сказал, что это необходимо на тот случай, если в пути повстречаются пьяные развязные солдаты. Но на деле куда больше неприятностей доставляли многочисленные жертвы его махинаций, а вовсе не мародеры.

– Если ваша дочь обладает хотя бы половиной способностей матушки, то за Перегрина можно не беспокоиться, – проговорил виконт. – К тому же он и сам может за себя постоять. Как недавно обнаружил Нат Диггерби, юный лорд Лайл прекрасно знает, для чего человеку кулаки. Так что в дилижансе нашим детям опасность не грозит.

– Это правда, – согласилась Батшеба. – Однако у нас очень мало времени. Сколько еще до Солт-Хилла?

– Около трех миль, – подумав, ответил спутник.

– Ну так гоните же быстрее!

Ратборн пустил лошадей галопом, однако это не помогло. В Солт-Хилле, в гостинице под названием «Ветряная мельница», путников встретила хозяйка, миссис Эдкинс. По ее словам, из дилижанса вышла лишь одна пассажирка. Ею оказалась пожилая леди, которая сейчас мирно почивала в комнате на втором этаже. Будить ее и расспрашивать не стоило, поскольку любознательная и разговорчивая миссис Эдкинс и так выспросила все, что можно. И вовсе не собиралась утаивать узнанное от новых гостей. В Крэнфорд-Бридж в дилижанс сели два мальчика. Они ехали из Лондона домой, к умирающей маме. Достойная пожилая леди пожалела их и дала несколько монеток. Не очень много, так как она никогда не брала в дорогу лишних денег. Но небольшой суммы детям должно хватить на дорогу до Туайфорда. Батшеба вопросительно взглянула на спутника.

– А Туайфорд далеко? – уточнила она.

– Примерно двенадцать миль, – ответил Ратборн. – Какая досада! Я так надеялся принять ванну! Но теперь придется обойтись ведром холодной воды.

– Должно быть, проверяли резвость лошадей и не удержали? – сочувственно поинтересовалась миссис Эдкинс и оглядела гостя с головы до ног. Несмотря на грязное лицо, оторванные пуговицы, растрепанные брюки и поцарапанные сапоги, зрелище вызвало у нее нескрываемое восхищение.

– В Колнбруке мы столкнулись с толпой пьяных бездельников, – пояснила Батшеба.

– Вы бы посмотрели на них после того, как за дело взялась моя жена, – гордо, с азартным блеском в глазах добавил Ратборн.

Повернулся и направился по узкому гостиничному коридору. Батшеба смотрела вслед и удивлялась, как ему удается выглядеть всего лишь симпатично помятым, в то время как ей…

Мысль растаяла в воздухе, едва она перевела взгляд с широких плеч на узкие бедра. Походка казалась странной.

Миссис Уингейт поспешила следом.

– Вы ранены?

– Разумеется, нет, – ответил виконт, не останавливаясь. – Просто очень хочу смыть грязь и прийти в себя.

Он явно оберегал правый бок.

– Нет, ранены, – уже утвердительно произнесла Батшеба. – И должны позволить мне осмотреть вас. Скорее всего повреждено ребро.

– Ничего у меня не повреждено, – упрямо настаивал Ратборн. – Просто мышечное перенапряжение. От редкого использования те мышцы, которые участвовали в метании пьяниц, слегка утомились.

– Миссис Эдкинс! – позвала Батшеба.

Хозяйка торопливо вышла в коридор.

– Мой муж ранен, – обратилась к ней миссис Уингейт. – Срочно нужна горячая вода.

– Ни в коем случае! – отрезал Ратборн. – Миссис Эдкинс, пожалуйста, не беспокойтесь.

Он бросил на спутницу яростный взгляд.

– Уже третий час ночи. Нельзя держать людей на ногах и переворачивать гостиницу вверх дном только из-за того, что у меня случился мышечный спазм. – Он отвернулся и, не сдержавшись, сморщился от боли.

– Не обращайте на него внимания, миссис Эдкинс, – не унималась Батшеба. – Вы же прекрасно знаете, как ведут себя мужчины.

– Конечно, знаю, – с готовностью согласилась хозяйка. – А о беспокойстве даже и не думайте. Мы здесь всегда на ногах, встречаем и провожаем гостей. Сейчас же велю принести горячую воду. И наверное, немного еды? Да и выпить джентльмену не помешает. На всякий случай, для подкрепления сил.

– Нет, – отказался Ратборн самым аристократическим тоном. – Ни в коем слу… – В это мгновение губы его дрогнули, издав какой-то неясный сдавленный звук.

Батшеба взглянула с волнением.

Неожиданно виконт расхохотался так безудержно, что стены коридора задрожали.

Он смеялся так, словно прорвало плотину.

Остановиться Бенедикт просто не мог. Недавнее происшествие непрерывно прокручивалось в уме. Он снова и снова слышал непристойные предложения, с которыми пьяница номер два обращался к миссис Уингейт, и ее восхитительно спокойный, будничный ответ: «Не сегодня. Что-то голова болит. В другой раз».

Потом вспомнилось, как она упала на руки Хамберу. Всплыло выражение лица миссис Хамбер, ее лаконичное замечание: «Зато сейчас вижу».

Лорд Ратборн продолжал беспомощно смеяться, время от времени даже вытирая слезы.

Наконец он прислонился к стене и попытался отдышаться – однако в эту самую секунду вновь вспомнил, как миссис Уингейт колотит неприятеля по макушке рукояткой хлыста, а парень изо всех сил пытается закрыться руками. Воспоминание вызвало очередной приступ безудержного смеха.

Он потерял счет времени и не мог сказать, сколько это продолжалось. Наконец приступ прошел, оставив после себя неровное дыхание и легкое головокружение. Ратборн с усилием выпрямился и вытер глаза, а потом нетвердой походкой направился по коридору к двери, которая вела во двор, к колодцу.

Каждую секунду он ощущал на себе пристальные взгляды обеих женщин.

И все же они только наблюдали. Даже не пытались нянчить, так что все было в порядке. Вскоре показался Томас. Помощь хозяину входила в его непосредственные обязанности.

Во дворе, после того как Бенедикт смыл самую черную грязь и заметно остыл, Томас протянул чистое полотенце и сказал, что рад видеть хозяина в добром здравии, без значительных повреждений.

– Конечно, ничего серьезного, – подтвердил Бенедикт. – Расшвырять этих пьяниц ничего не стоило. Плохо стало лишь тогда, когда они сбили меня с ног. Можно было серьезно пострадать, если бы не вмешалась миссис… э-э… моя дорогая жена. – Он едва слышно усмехнулся.

– Миссис Вудхаус, сэр, – подсказал Томас.

Он подошел поближе и заговорил вполголоса, поскольку, как заметила миссис Эдкинс, в гостинице не спали. А во дворе оживление ощущалось особенно, поскольку всю ночь то и дело заезжали экипажи, чтобы сменить лошадей. Солт-Хилл представлял собой весьма бойкое и популярное место.

– Мадам сказала хозяйке, что вы – мистер и миссис Вудхаус, сэр, – пояснил Томас. – Вот только не расслышал, какое имя она вам присвоила – то ли Джон, то ли Джордж.

– Имя не имеет значения, – заметил Бенедикт. – Все равно мы сейчас уезжаем.

Томас вежливо откашлялся.

Лорд Ратборн взглянул на камердинера. Несмотря на то, что гостиничный двор был освещен достаточно ярко, разгадать выражение лица Томаса оказалось нелегко.

– В чем дело? – поинтересовался хозяин.

– Миссис Вудхаус заказала отдельную комнату, – пояснил Томас. – Я бы пришел к вам раньше, но она захотела развести огонь.

– И ты, разумеется, послушался, – с досадой произнес Ратборн. – И это при том, что прекрасно знал о моем намерении отправиться в путь как можно скорее.

– Да, сэр.

– Ты что, боишься ее, Томас?

– Я видел, как она выпрыгнула из экипажа, когда эти мужики сбили вас с ног. Опередила меня, иначе на ее месте оказался бы я, как, собственно, и следовало. Судя по всему, она волновалась за вас. А что касается страха, то, честно говоря, не хотелось бы оказаться в ее черном списке. А потому я послушался и развел огонь, как она просила. Вот и все.

– Понятно, – отозвался хозяин.

– А еще она приказала принести горячую воду, бинты и еду, – продолжал докладывать Томас. – Сказала, что вам необходимо как следует подкрепиться после обработки ран.

– Но у меня нет ран! – возмутился Бенедикт. – Разве я этого не говорил?

– Милорд, не хочу показаться невежливым, но женщины всегда готовы мазать нас мазями, перевязывать и поить микстурами, – невозмутимо пояснил слуга. – А нужно это или нет, им все равно. Так что лучше подчиниться, чтобы доставить леди радость и сэкономить время на бессмысленных спорах.

Простая мудрость Томаса сомнений не вызывала, однако Бенедикт ясно сознавал, что позволить Батшебе Уингейт прикасаться к себе, пусть даже для того, чтобы смягчить мазью синяки и ссадины, было бы чистой воды самоубийством. Самообладание и без того явно дало трещину: драка, объятия в экипаже, нелепый приступ смеха.

Если она будет прикасаться к нему, если будет сидеть рядом, совсем близко, да еще долгое время, да еще если его не будет отвлекать какое-нибудь серьезное дело, например управление лошадьми, то роковой ошибки не избежать.

Бенедикт не мог последовать совету Томаса.

Он не мог идти на поводу у страхов миссис Уингейт и не мог потакать ее чисто женскому, инстинктивному стремлению нянчить и лечить.

Приняв твердое и бесповоротное решение, лорд Ратборн вернул полотенце слуге. Пригладил пятерней волосы – они наверняка топорщились нелепыми кудрявыми кустиками.

Судьба распорядилась несправедливо. Они с Рупертом оба унаследовали темные волосы матери, однако брат никогда не страдал от этих дурацких кудряшек и колечек.

Нет, разумеется, он ни капли не завидует Руперту. С какой стати? Парень всю жизнь попадает из одной передряги в другую. Так и существует в абсолютном хаосе. Но вот чего Бенедикт никогда не мог понять, так это того терпения, с каким логичной, умной Дафне удается выносить непредсказуемость, беспорядочность и взбалмошность мужа.

Как бы там ни было, а состояние прически – далеко не самое главное. В конце концов, на бал Бенедикт сейчас не собирается. И вовсе не обязан являть собой образец матримониального приза. Поиски безупречной жены не входят в его ближайшие планы.

Больше того, долг и рассудок строго-настрого запрещают выглядеть привлекательным в присутствии Батшебы Уингейт.

Вот так, надеясь, что не слишком напоминает клоуна Гримальди, лорд Ратборн направился обратно в гостиницу. Он твердо решил расставить все по местам – в том числе и Батшебу Уингейт.

Глава 10

Батшеба тоже смыла грязь, однако сделала это куда более изысканным способом, воспользовавшись тазом и кувшином горячей воды, которые принесла любезная миссис Эдкинс.

К сожалению, хозяйка не позаботилась о зеркале и заколках, так что пришлось приводить прическу в порядок на ощупь и всего с несколькими оставшимися шпильками. Во время этого сложного занятия дверь комнаты внезапно распахнулась.

– Вы подкупили моего слугу, – заявил лорд Ратборн. Влажный шейный платок был едва завязан. Воротник рубашки оторван. На сюртуке и жилете не хватало пуговиц.

Блестящие черные локоны свисали на лоб, в то время как их собратья на затылке торчали вверх подобно набору штопоров.

Виконт не просто умылся, а явно вылил на себя ведро воды. Батшеба с отчаянием увидела, что он весь мокрый.

Так хотелось запустить пальцы в эти непослушные кудрявые дебри. Так хотелось сорвать мокрую одежду и позволить рукам оказаться там, где им никак не следовало оказываться.

Во всем виновата эта ужасная потасовка в Колнбруке. Его реакция в тот момент, когда пьяница дотронулся до нее… то, как на него накинулась толпа и как он бесстрашно и легко всех раскидал… опасность…

Все это ей страшно понравилось.

И взволновало.

И возбудило.

Типичная реакция Делюси.

Батшеба засунула шпильку в плотно скрученный узел на затылке.

– Я же Делюси, – заметила она мрачно. – Мы всегда всех подкупаем.

– И все же со мной этот номер не пройдет, – решительно заявил он. – Придется довольствоваться порабощением Томаса. Пусть он выполняет ваши сумасшедшие затеи. А я не Томас и не привык, чтобы мной помыкали. Поторопитесь, нам пора ехать.

Батшеба на мгновение замерла.

– Я тоже не привыкла, чтобы мной помыкали, – парировала она, – а потому отказываюсь двигаться дальше, пока не удостоверюсь, что у вас не сломано ребро.

– Я не ломал ребер, – упрямо заявил Бенедикт.

– Неизвестно, – возразила Батшеба. – Там, в коридоре, вам явно было больно. Справа.

– Я просто старался не смеяться.

– А потом вы шли странной походкой.

– От смеха закружилась голова.

А у нее закружилась голова, пока она смотрела и слушала. Пока он хохотал, у нее разболелось сердце – оттого, что он выглядел совсем по-мальчишески. Настоящий хулиган, такой далекий от совершенства, такой живой, искренний и человечный.

Да, он оказался человечным и уязвимым, как и все люди. А этот припадок смеха вполне мог лишь осложнить травмы, если они были.

– Я быстро, – сказала она. – Не могли бы вы…

– Я не идиот, миссис Уин… миссис Вудхаус. И если бы я сломал ребро, то наверняка знал бы об этом. Боль, понимаете ли. Мужественность, сила и стоическая выносливость вовсе не означают, что я не способен испытывать боль. Так вот, мне не больно.

– Но реакция часто запаздывает, – возразила она. – Бывает, что боль приходит лишь через несколько часов.

– Мы не можем остаться здесь на несколько часов. Я отправляюсь в путь, мадам. А вы вольны присоединиться или нет, как пожелаете.

С этими словами лорд Ратборн повернулся и вышел из комнаты.

Он ожидал, что она пойдет следом, как овца.

Батшеба сложила руки на груди и попыталась взглядом прожечь в двери дырку.

Через пару мгновений виконт вернулся.

– Упрямитесь ради самого упрямства! – прогремел он. – Взяли за правило перечить на каждом шагу. Точно так же, как в Лондоне. Привыкли, что все и всегда решается в вашу пользу! Так быть не может!

– А в вашу пользу может? – уточнила она.

– Решительно отказываюсь стоять здесь и пререкаться.

– А я не потерплю, чтобы со мной обращались, как с ребенком. Так что можете оставить этот тон! И можете не высмеивать вполне разумное беспокойство. Перелом ребра может привести к трагическому исходу!

Его лицо внезапно смягчилось.

– Да, разумеется, беспокойство вполне разумно. И высмеивать его не стоит.

Батшеба расслабилась и опустила руки. Бенедикт подошел, словно кающийся грешник.

– Вы обязательно расскажете мне об этом подробно, – проворковал он, беря ее за руку. – Но только в экипаже.

Она отпрянула, но он прореагировал достаточно живо и успел схватить ее в охапку.

– О нет! – возмутилась она и уперлась ладонями ему в грудь. – Этот примитивный метод не пройдет. Не позволю, чтобы меня таскали, словно мешок с мукой.

– Проверь лучше, не сломаны ли у меня ребра, любовь моя, – со смехом предложил он.

– Я вам не любовь, упрямый и ехидный нахал. – Она попыталась освободиться. – А вы мне не хозяин и не господин. И вы не…

– Не устраивайте сцен, – предупредил он.

– Я еще далее не начала устраивать сцену, – упиралась она, пока он тащил ее к двери. – Еще один шаг, и я…

Губами он накрыл ее губы.

Мир покачнулся. Свет померк.

Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Его рот крепко-накрепко запечатал рот Батшебы.

«Нет! Нет!» – громко кричал голос разума.

Слишком поздно.

Ее губы мгновенно смягчились, а руки поднялись к его плечам.

Она не только приняла поцелуй, но и ответила на него. Ответила с тем же вызовом, который постоянно горел в синих глазах. Теперь его переняли горячие губы.

Она извивалась в его крепких объятиях до тех пор, пока он немного не ослабил хватку и не позволил ей опуститься на пол. Однако ее рот ни на мгновение не покинул его рта. Он жадно впитывал огонь поцелуя, а она тем временем медленно стекала с него. Ощущение каждого изгиба, каждой линии нежного гибкого тела не просто волновало, а приводило в трепет.

Необходимо немедленно отпустить ее. Сейчас же.

Для этого требовалось всего лишь убрать руку с соблазнительной талии. Но он этого так и не сделал. Прижимал к себе то тех пор, пока поцелуй не превратился в порочную игру – дразнящую, дерзкую, требовательную.

Страсть.

Страсть недопустима. Никогда и ни за что. Страсть равнялась безумству, хаосу. Он был вооружен против нее десятками правил.

«Нет! Стукни же меня! Наступи на ногу! Ведь ты умеешь сопротивляться и драться!»

Но Батшеба доверчиво прильнула и крепко держалась тонкой рукой за его плечо.

Голоса рассудка и чувства долга громко выкрикивали правила – одно за другим, – однако она заглушала их едва заметным поглаживанием пальцев свободной руки. Гладила его руку, которой он упирался в дверь – чтобы та не вздумала открыться до тех пор, пока он не найдет в себе силы убрать вторую руку с изящной талии.

Вот ее ладонь оказалась на его запястье, и он не смог удержаться, чтобы не повернуть руку ладонью вверх и не переплести свои пальцы с ее. Интимность прикосновения доставила боль, а боль рассердила. Батшеба создана для него. Так почему же нельзя ее получить?

Бенедикт прервал поцелуй и уткнулся лицом в белоснежную шею. Жадно пил вкус кожи, впитывал ее аромат. Казалось, он все помнил, все вспоминал вопреки решительному намерению забыть.

Руки больше не могли сохранять неподвижность. Они принялись гладить спину, исследовать изящный изгиб талии и легкую волну бедер. Прикосновение взволновало, заставило ответить, и ее ладони тоже немедленно пришли в движение, не позволяя успокоиться ни на мгновение. Они скользнули под сюртук, потом под жилет и принялись дразнить через тонкое полотно рубашки. Неужели волшебница знала, что он умрет, если она сейчас же не прикоснется?

Бенедикт провел ладонью по спине, но застежек не обнаружил. Они оказались спереди. Хватило мгновения, чтобы расстегнуть крючки, сдвинуть прочь тонкую сорочку, засунуть ладони в корсет и наконец-то добраться до груди. Кожей ощутить сладость кожи.

Батшеба перестала дышать.

«Прикажи мне остановиться! Нет, молчи, не запрещай!»

Она на мгновение отстранилась и потянула за тесемки корсета. Шнуровка ослабла, и она взглянула потемневшим, вызывающим взором. Потом обняла его за голову и заставила наклониться. Губы ощутили шелковистую сладость нежной кожи. Она едва слышно вздохнула от наслаждения.

На этом мысли оборвались.

Осталось лишь безумное «хочу», «немедленно», «мое».

Зверь проснулся.

Он поднял ее юбки – как можно выше. Нижние юбочки шуршали и шелестели, пока наконец рука не скользнула по краю чулка и не отправилась дальше.

Он потянулся было к застежке на брюках, но Батшеба опередила, и ему пришлось прижаться ртом к ее плечу, чтобы не закричать, словно впервые познавший удовольствие мальчишка.

Он испытывал безумное нетерпение. Но мучительное наслаждение не позволяло уступить нетерпеливому желанию. Он почувствовал, как расстегнулась сначала одна пуговица, потом вторая. Бенедикт начал помогать Батшебе, помогать себе – он больше не мог ждать. Но в это мгновение она вскрикнула и отпрянула, а потом негромко, но яростно выругалась по-французски.

Безжалостный приступ боли, вот что привело Батшебу в чувство.

Она вырвалась из объятий и отвернулась. Лицо пылало.

– Что случилось? – растерянно спросил Бенедикт осипшим от страсти голосом. – В чем дело?

Она была готова и заплакать, и засмеяться.

– Рука. Что-то с рукой. Идите к черту, Ратборн. Вы же знаете, что мы делали то, чего нельзя делать.

– Идти к черту? – возмушенно переспросил он. – Это мне идти к черту?

Потом уже спокойнее и мягче поинтересовался:

– Что же вдруг приключилось с вашей рукой?

– Думаю, она разбила чей-нибудь нос. И теперь жутко болит.

– Дайте-ка посмотрю.

Ей хотелось отойти подальше, привести себя в порядок и позволить ему сделать то же самое. Грудь покинула корсет, подол нижней юбки застрял за поясом, а юбка сбилась в беспорядочный ком.

Но за всю жизнь Батшеба так и не научилась стесняться, а тем более стыдиться собственного тела, и сейчас ее совсем не заботило, какое именно зрелище предстало перед глазами лорда Ратборна. Она была готова не только позволить ему видеть все, что он хотел видеть, но и отдать все, что он хотел получить. Причем сделала бы это с радостью.

Потому что влюбилась до полного безумия, до безнадежности. То есть безнадежной оказалась она сама. Кровь Делюси делала свое дело, хотя благонравная миссис Уингейт упорно пыталась противостоять ее тлетворному влиянию.

Она протянула руку.

– Пальцы заметно распухли, – взволнованно заметил Бенедикт. – Говорите, стукнули кого-то по носу?

– Да.

– И все из-за меня.

– Разумеется, из-за вас. Не могла же я позволить вам сражаться в одиночку. Да и вообще драться не следовало. Глупо было раздувать историю из-за того, что какой-то нелепый пьяница схватил меня за ногу. Я и сама могла как следует пнуть нахала, полезь он дальше. И все же сразу броситься на помощь даме было очень мило с вашей стороны. Очень по-рыцарски.

– Ничего милого. Просто смешно и глупо, – возразил виконт. – Не поведи я себя необдуманно, совсем как Руперт, мы уже давным-давно ехали бы туда, куда должны ехать. И никто из нас не страдал бы от ран, и никто не волновался бы, что другой страдает от ран. А главное, нам и в голову бы не пришло делать то, что, как обоим прекрасно известно, мы делать не должны.

– А мы ничего и не сделали, – заметила Батшеба. Она даже не попыталась говорить спокойно. Больше того, у нее даже не хватило самообладания прогнать из голоса сожаление.

– Не сделали.

Он посмотрел на больную руку. Поднес эту бедную руку к губам и нежно поцеловал каждый пальчик, каждый распухший сустав. Потом выпустил руку и окинул Батшебу внимательным взглядом – с головы до ног. Грустно вздохнул.

– Это я растрепал ваш костюм. Очевидно, привести его в порядок следует тоже мне.

– Я и сама могу это сделать, – независимо ответила она.

– Но вы вскрикнули от боли, едва попытались расстегнуть пару пуговиц. Так разве вам удастся справиться со всеми этими крючочками и тесемочками?

Хороший вопрос.

Как предупреждала Батшеба, результаты драки сказались не сразу. Однако испытал неприятные последствия вовсе не Бенедикт. Боль досталась ей самой. Жаль только, что острый приступ не проявился хоть немного раньше. Тогда не пришлось бы смотреть в глаза тому очевидному факту, что вдова Джека Уингейта оказалась всего лишь очередной шлюхой из рода Делюси.

– Да, скорее всего процесс займет несколько часов. И будет сопровождаться изрядным количеством проклятий и воплей, – признала Батшеба. – Так что, наверное, действительно будет лучше, если вы возьмете дело в свои руки.

Она упорно смотрела ему в плечо, а он тем временем ловко водрузил корсет на место, расправил сорочку, вернул умопомрачительный бюст в надлежащее положение и привел в порядок шнуровку.

Потом занялся нижней юбочкой. Миссис Уингейт тяжело вздохнула:

– Думаю, приличные леди никогда не пытаются расстегнуть пуговицы на брюках джентльменов.

– Они делают это гораздо реже, чем хотелось бы, – заметил лорд Ратборн, увлеченно расправляя платье.


Хотя у Перегрина и Оливии оказалось вполне достаточно денег, чтобы доехать до Туайфорда, они туда так и не попали.

В Мейденхеде, едва возница остановил дилижанс, чтобы сменить лошадей, Перегрин вылез из щели между двумя слишком толстыми и не слишком чистыми пассажирами. Оба крепко спали, причем на нем. На протяжении пяти последних миль графу Лайлу ничего не оставалось, кроме как вдыхать тяжелый воздух и слушать оглушительный храп. Впрочем, он мог бы стерпеть неудобства, время от времени отвлекаясь на какое-нибудь интересное дело или зрелище. Однако таковых не нашлось, а потому невольный путешественник ощущал страшную скуку, гнев, голод и усталость.

– Все, я дальше не поеду, – решительно заявил он Оливии. – Сама решай, останешься или будешь продолжать путь. Мне все равно.

С этими словами Перегрин выбрался из заточения, вышел за ворота гостиничного двора на улицу и жадно вдохнул прохладный ночной воздух.

Потом посмотрел вокруг. Ему еще ни разу не доводилось покидать уютный дом в столь поздний час. Все вокруг казалось чужим и даже враждебным. Если не считать обычной суеты постоялого двора, городок тонул в тишине глубокой ночи. Жители давным-давно лежали в теплых постелях.

Перегрину тоже хотелось тишины. Только в тишине можно было спокойно подумать. Но, конечно, больше всего хотелось спать. Ведь все нормальные люди по ночам спят.

День и вечер прошли в постоянном напряжении. Трудно было предположить, что именно Оливия сделает в следующую минуту, когда разразится неминуемая катастрофа.

Теперь-то он понял, что катастрофа уже произошла. Бегство с Оливией Уингейт, даже по самым сдержанным расчетам, наверняка сулило крайне неприятные последствия.

Если бы лорд Ратборн догнал их в самом начале пути, как и надеялся Перегрин, все обошлось бы без особого шума. Он объяснил бы, что к чему, и дядя наверняка понял бы его позицию и логику действий. Дядя Бенедикт отличался здравомыслием и справедливостью.

Но уже начался следующий день. Суббота. Та самая, в которую Перегрину предстояло отправиться в Шотландию в сопровождении его сиятельства. Далее если бы существовала возможность нанять почтовую карету – а такая возможность отсутствовала, – то все равно не удалось бы вернуться в Лондон и предотвратить бедствие. Сейчас уже все дядины слуги наверняка знают, что случилось нечто непредвиденное и крайне неприятное. А если узнали слуги, значит, скоро узнает и весь мир.

Следовало давно понять, что общение с Оливией Уингейт к добру не приведет. Надо было отпустить ее вместе с этим Натом Диггерби.

Но в таком случае Перегрин потерял бы интересное приключение.

Да и, говоря по правде, он вовсе не спешил в Эдинбург, где предстояло терпеть невыносимую скуку и унижения в очередной школе, из которой его все равно скоро вышвырнут.

Куда больше волновало неминуемое раздражение лорда Ратборна. Виконт мог решить, что племянник вовсе не стоит тех хлопот, которые доставляет. Тревожила также и реакция родителей, ведь они могли впасть в истерику и запретить навещать его светлость. Если бы не все эти неприятные обстоятельства, то Перегрин не отказался бы сопровождать Оливию в безумном путешествии. Для молодого человека, готовящего себя к экспедиции на таинственные берега Нила, поездка в Бристоль – не больше чем полезная тренировка.

Однако нельзя было забывать о лорде Ратборне. Поскольку дядя до сих пор не поймал беглецов, следовало немедленно остановиться и ждать, пока ему удастся это сделать.

Так что можно спокойно поесть. И лечь в постель.

Мейденхед, торговый городок вполне достойных размеров, располагал несколькими приличными гостиницами. Перегрин вернулся в ту, которая называлась «Медведь» – самую большую и оживленную. И у входа сразу заметил Оливию. Она ждала в картинной позе, скрестив руки на груди.

– Ты должен быть моим оруженосцем, – решительно заявила она. – А оруженосцы неизменно хранят верность и преданность. Они не покидают своих рыцарей.

– Но я голоден, – признался Перегрин, – и очень хочу спать.

– Только не здесь, – возразила Оливия. – Это самая большая гостиница в городке. Очень дорогая. А уж даром они нас ни за что не впустят.

Она оценивающе взглянула вокруг.

– Вряд ли мне удастся заработать деньги глубокой ночью.

– Заработать? – удивленно переспросил Перегрин – Ты хочешь сказать, выманить?

Благородный рыцарь лишь пожал плечами.

– Тебе дает деньги отец. А мне приходится зарабатывать самостоятельно.

Перегрин вовсе не был уверен в том, что ловкость рук, а иногда и прямой обман можно назвать работой, однако он слишком устал, чтобы обсуждать такие тонкости.

– Да, отец действительно, дает деньги. Больше того, часть их сейчас при мне.

Оливия прищурилась.

– Во-первых, сумма не слишком велика, – продолжал Перегрин. – Во-вторых, нечего на меня так смотреть, потому что я никогда не лгал тебе на этот счет.

– Но ты ни разу не говорил о деньгах, – возразила искательница приключений.

– А ты не спрашивала. Ты хотя бы раз обратилась ко мне за советом, помощью или просто для того, чтобы услышать мое мнение?

Не дожидаясь ответа, он продолжал:

– Я заплачу за ужин и, если повезет, за ночлег. Но только в том случае, если ты пообещаешь больше никогда и никому не рассказывать о нашей умирающей матери или о других несуществующих людях.

– Почему? – заинтересовалась Оливия.

– Потому что это неспортивно.

– Как-как? Повтори, пожалуйста.

– Неспортивно, – еще раз произнес Перегрин.

– Наверное, хочешь сказать, что это неприлично, – насмешливо поправила Оливия.

Перегрин распахнул дверь.

– Хочу сказать, что это то же самое, что нападать на маленького и слабого человека. Вот что я хочу сказать, – Молодой граф жестом пригласил спутницу войти.

– О, – произнесла та и переступила порог.

Теперь она молчала, и это вполне устраивало Перегрина. Ему же очень хотелось есть и спать. Наверное, отдохнув, он будет готов к разговору.

Отдохнуть действительно удалось, причем с комфортом. Правда, гостиница на самом деле оказалась непомерно дорогой. Путешественникам пришлось довольствоваться комнаткой величиной со стенной шкаф и спать на предназначенных для слуг жестких койках.

В подобных спартанских условиях лорд Лайл не оказывался еще ни разу в жизни, даже в школе. И все же он крепко уснул. В половине четвертого ночи, когда лорд Ратборн проезжал мимо Мейденхеда, Перегрин спал сном младенца.


Бенедикт миновал Мейденхед, не обратив внимания на спящий темный городишко.

Первые молчаливые минуты пути виконт всецело посвятил попыткам восстановить свое знаменитое самообладание, собрать остатки моральной устойчивости и изгнать чуждый дух, который в последнее время завладел его существом.

Потом миссис Уингейт заговорила, и вся сложная конструкция моментально рассыпалась.

– Думаю, будет лучше, если в Туайфорде мы расстанемся, – предложила она. – Я отвезу Оливию в Бристоль и там, на месте, раз и навсегда покончу с этой нелепой историей насчет сокровищ.

– В Бристоль? – изумленно переспросил Ратборн. – Неужели в Колнбруке вы повредили не только руку, но еще и голову?

– Возвращаться в Лондон вместе нам нельзя, – настаивала Батшеба. – Вам необходимо вернуться как можно скорее, чтобы избежать сплетен. Ведь сегодня вы должны были выехать в Шотландию, разве не так?

– Дело не в этом, – возразил Ратборн. – Дело в том, что вам нельзя ехать в Бристоль одной.

– Но со мной будет Оливия.

– У вас нет денег.

– Есть немного.

– Ну, если только совсем немного. Ведь когда я пришел к вам, вы как раз собирали вещи, чтобы заложить их у ростовщика.

– Мы с Оливией всегда путешествуем с очень ограниченными средствами, – стояла на своем Батшеба. – Совершенно не обязательно нанимать почтовую карету. Мы вполне можем пройтись пешком.

– Пешком? До Бристоля? Вы что, совсем с ума сошли? Это почти сотня миль!

Ратборн вспомнил, как безумная красавица шла, покачивая бедрами, у Кенсингтонской заставы, и как реагировали на зрелище окружающие мужчины.

И вот она собирается покачивать бедрами на дороге протяженностью в сто миль, заполненной преимущественно мужчинами.

– Об этом не может быть и речи! – отрезал Ратборн. – Ни за что не позволю!

Батшеба резко повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо, и нечаянно задела коленом бедро. Виконт сжал зубы.

– С какой это стати вы вдруг решили, что вправе распоряжаться моими действиями? – возмущенно воскликнула она. – Ах да, как же я могла забыть? Это просто привычка! Привычка постоянно приказывать всем вокруг. Что ж, милорд, прекрасно! Продолжайте! Можете подробно объяснить, что мне можно делать, а что нельзя. С удовольствием посмеюсь. Это куда лучше, чем нервничать из-за несносной девчонки.

– Вы называете дочь несносной и в то же время потакаете ее прихотям, – упрекнул Бенедикт. – Какую аферу вы задумали? Решили посетить семейный склеп во мраке ночи? Представляю живописную картину: вы вдвоем с Оливией, в темных плащах с капюшонами. Она держит фонарь, а вы вооружены большой лопатой.

– Как и многие старинные поместья, Трогмортон по определенным дням открыт для посетителей, – спокойно пояснила Батшеба. – Я действительно отведу дочку в склеп и покажу, как тщательно за ним ухаживают. И она сама поймет, что если бы там и хранились какие-нибудь сокровища, то или садовники, или слуги давным-давно бы их обнаружили. А после этого мы, возможно, развлечемся и посмотрим пещеры контрабандистов.

– Иными словами, возвращаться в Лондон вы не спешите, – заключил спутник. Ему следовало бы радоваться, ведь это означало, что по возвращении из Шотландии ему не придется охотиться за ней. Время вылечит проклятую страсть.

– Разумеется, не спешу, – подтвердила Батшеба. – Вы отправитесь с племянником в Эдинбург. Что же делать в Лондоне мне – да и всем остальным, – если там нет лорда Ратборна?

Бенедикт взглянул на спутницу. Та отвернулась с самым серьезным выражением, однако в глазах блеснули озорные искры.

– Смеетесь, – коротко заметил Бенедикт.

– Напротив, милорд. Всеми силами пытаюсь подавить печаль, размышляя о вашем предстоящем отъезде. А потому храбро улыбаюсь, а вовсе не смеюсь. Я вообще редко смеюсь.

Несмотря на озабоченность, Бенедикт тоже не смог сдержать улыбку.

Батшеба отвернулась и посмотрела вперед, на дорогу. Заговорила серьезно, даже напряженно:

– Если не примем срочных мер, то скоро будет совсем не до смеха. Необходимо расстаться как можно быстрее – едва найдутся дети. Вам предстоит немедленно отвезти Перегрина в Шотландию. Если опоздаете всего лишь на день-другой, родители, возможно, не успеют поднять шум.

– Шум они поднимут в любом случае. Такова их натура. Но дело вовсе не в Атертоне и его жене. Главная трудность заключается в ином. Сейчас уже все мое семейство наверняка обнаружило наше исчезновение. Пойдут разговоры, пересуды, поползут разные слухи. Потребуется хорошая, добротная ложь.

– Добротная ложь нужна и мне, для объяснения с миссис Бриггз, – согласилась Батшеба. – Ведь придется как-то оправдывать непомерно затянувшееся отсутствие.

– Приедем в Туайфорд, и вы сразу напишете ей записку, – нашел выход Бенедикт. – Объясните, что вынуждены ухаживать за больной родственницей. А я позабочусь, чтобы письмо пришло как можно скорее. Сам же, наверное, сочиню, что Перегрину пришло в голову отправиться в путь вместе с бродячими артистами или присоединиться к цыганскому табору – что-нибудь в этом роде. А может быть, скажу, что парень пал жертвой обаяния дочки торговца и пошел следом. Такие романтические глупости вполне в духе Атертонов, так что они наверняка с готовностью проглотят пилюлю.

– Судя по всему, они не слишком близко знакомы с лордом Лайлом. Я знаю графа всего несколько недель, но ни за что не поверила бы в подобные истории.

– А я вот никак не могу поверить в то, что парня произвели на свет его собственные родители. Все Далми отличаются эмоциональной экстравагантностью и подыскивают таких же спутников жизни.

– В таком случае Перегрин – исключение, – задумчиво заметила Батшеба. – Так бывает. Мне бы очень хотелось, чтобы в исключение попала и Оливия.

– Но в этом случае мой дорогой племянник остался бы без увлекательного приключения, – возразил Бенедикт. Про себя же добавил, что подобный вывод относится и к нему самому.

К сожалению, конец приключения приближался слишком стремительно.

– Если бы дело ограничилось лишь этим, – вздохнула Батшеба. – Но ведь все гораздо серьезнее, а потому Оливия получит по заслугам.

Немного помолчав, она добавила:

– Ратборн, а что делать, если вдруг выяснится, что мы путешествовали вместе?

Виконт без особого труда представил подобную возможность. Он понимал, что ночная тьма – слишком зыбкое и ненадежное укрытие. На протяжении двадцати с лишним миль пути кто-нибудь вполне мог его узнать.

Не секрет, что сплетни распространяются с поразительной скоростью.

Вспомнились разговоры в клубе. Говорили о Джеке Уингейте. Говорили с презрением и жалостью. Да и в голосе отца при одном лишь упоминании об ужасных Делюси зазвучало откровенное отвращение.

Бенедикт не раз видел, что именно случалось, когда какая-нибудь несчастная душа оказывалась предметом скандала, хихиканье и шепот за раскрытыми веерами, смешки в спину, не слишком тонкие намеки и злые карикатуры в витринах магазинов и даже на фонарных столбах – чтобы видел весь мир.

Представить себя объектом подобного внимания было не очень приятно. Но представить миссис Уингейт под обстрелом насмешек, сплетен и пересудов казалось поистине нестерпимо.

– Единственным разумным ответом будет полное отрицание, – произнес Ратборн вслух.

– И вы действительно верите, что все обойдется так просто? – удивилась Батшеба. – Что достаточно сказать «это неправда»?

– Нет, придется притвориться, что произошло досадное недоразумение. Поднять брови. Позволить себе едва заметную улыбку сожаления. Если же люди будут надоедать и дальше, то придется изобразить предельную скуку и натужную вежливость. При этом неплохо произнести что-нибудь вроде «что вы говорите!» или «как интересно!».

Он продемонстрировал то выражение, с которым следовало произнести театральные реплики.

– Прекрасно, – по достоинству оценила Батшеба. – Но вы уверены, что этого окажется достаточно?

– Хотелось бы верить, – ответил Ратборн с оттенком сомнения в голосе.

В это мгновение вдалеке, возле самой дороги, блеснул слабый огонек.

– Похоже, приехали в Туайфорд, – заметил лорд. – Давайте решим, что будем делать, когда найдем детей.

Последние минуты прошли в размышлениях и разговорах относительно предстоящего разделения.

Мысль о расставании навеяла грусть. Никто из двоих не ожидал, что она окажется сильнее разума.

Впрочем, долго грустить не пришлось: в гостинице Туайфорда путники узнали, что из дилижанса никто не вышел – ни мужчина, ни женщина, ни тем более дети.

Пришлось отправиться дальше, в Рединг.

Глава 11

Смутные очертания гостиниц Рединга показались лишь на рассвете, когда небо уже слегка побледнело. Миссис. Уингейт едва не теряла сознание от усталости, и все же упорно отказывалась признать собственную слабость.

Путники остановились возле билетной кассы гостиницы «Корона» и, внимательно оглядывая все проезжающие экипажи, горячо заспорили о том, что делать дальше.

– Просто смешно, – доказывал лорд Ратборн. – Тратим драгоценное время на пустые разговоры с полусонными хозяевами и слугами. Не лучше ли остаться в Рединге, дождаться возвращения дилижанса и расспросить самого возницу?

– Но на это уйдет несколько часов, – возразила Батшеба. – Дети уже будут на полпути в Бристоль.

– Если бы вы дали себе труд подумать, то наверняка поняли бы, что это невозможно, – произнес Бенедикт как можно сдержаннее. – Оливия и Перегрин – всего, лишь дети, притом почти без денег. Им придется полагаться исключительно на собственную изворотливость да еще на жалость и доверчивость совершенно чужих людей. И даже ваша дочь, хотя вы и изображаете ее порождением сатаны, не сможет проехать такое расстояние, если не наймет почтовую карету. Чтобы позволить себе подобную роскошь, ей придется решиться по крайней мере на ограбление. А для этого необходимо за короткое время, на сравнительно небольшом участке дороги, найти состоятельную жертву и заставить ее расстаться с тяжелым кошельком.

Миссис Уингейт презрительно прищурилась.

– Если бы вы только знали, Ратборн, как отвратительно выглядите, когда напускаете на себя вот этот тон снисходительности и терпеливого превосходства!

– Дело в том, что вы страшно утомлены, голодны, взволнованы, и к тому же у вас болит рука, – заметил виконт. – Кроме того, вы ожидали скорого разрешения этой ситуации и теперь вынуждены испытывать жестокое разочарование. В результате всего этого слишком дурное настроение не позволяет вам заметить, насколько я безупречен. Разве безупречный джентльмен способен выглядеть отвратительным?

Батшеба внимательно осмотрела его с головы до ног, а потом с ног до головы.

– Жена когда-нибудь бросала в вас вещи?

– Нет, – ответил виконт и прищурился. Прищурился не только потому, что вопрос удивил, но и потому, что попытался представить, как Ада это делает, и не смог.

– В таком случае она тоже была исключением, как и лорд Лайл? – удивилась Батшеба. – Вы же сказали, что все Далми отличаются эмоциональной экстравагантностью. А теперь оказывается, что она даже ничем в вас не швыряла.

– Никогда, – подтвердил Бенедикт. – Мы никогда не ссорились. Я же сказал, мы были чужими людьми. Жили на расстоянии.

– Но в таком случае она не могла быть настолько эмоциональной, какой предстает в ваших рассказах, – возразила Батшеба. – Возможно, так казалось просто по сравнению с вами. Даже скромное проявление чувства или небольшой сбой в логике могут показаться вопиющими тому, кто привык неизменно контролировать все вокруг.

– Да, было время, когда я действительно считал, что держу собственную жизнь под контролем, – задумчиво произнес Бенедикт. – И вот теперь получил целый набор радостей: пропажу племянника, нависающий над головой скандал и вас в придачу.

Ужасная правда, однако, заключалась в том, что подобная жизнь приносила радость.

Ужасная правда заключалась также и в том, что, в очередной раз не найдя детей, он испытал настоящее облегчение.

Подобное чувство говорило о безумии. Ведь все, чем Бенедикт дорожил, оказалось под угрозой. Он понимал это и не забывал о сгущающихся на горизонте тучах.

Однако он слишком давно не переживал неприятностей и совсем забыл, насколько ободряюще они действуют.

– Должно быть, леди Ратборн была настоящим стоиком, – заметила Батшеба. – Только этим и можно объяснить тот невероятный факт, что за шесть лет брака она ни разу не вышла из себя.

– Далми склонны к стоицизму в той же мере, в какой я склонен дышать жабрами, – раздраженно возразил Ратборн и добавил: – Если уж вам так хочется обсудить характер моей покойной жены или семейные черты ее родственников, не лучше ли сделать это за завтраком?

– Я не голодна, – отказалась Батшеба и провела рукой по спутанным волосам. – Слишком расстроена, чтобы думать о еде.

– Но если мы не остановимся, чтобы поесть и отдохнуть, Томас тоже не сможет ни поесть, ни отдохнуть, – веско заявил Бенедикт.

Миссис Уингейт взглянула на камердинера, который неподалеку разговаривал с одним из конюхов, и нахмурилась.

– Он на ногах уже больше суток, – безжалостно нажал Бенедикт на сознательность спутницы. – И с тех пор как выехал из Лондона, вот уже больше двенадцати часов, почти ничего не ел. Всю дорогу сидел на самом неудобном месте. Отражал нападение пьяных хулиганов. Он…

– Хорошо, хорошо, достаточно. Вы вполне красноречиво изложили свою позицию, – перебила Батшеба. – Один час.

– Два, – поправил Ратборн.

Она закрыла глаза.

– Возможно, три часа будет еще лучше. Вам плохо?

– Нет, мне не плохо, – ответила Батшеба и открыла глаза. – Я просто считала до двадцати.


За завтраком миссис Уингейт не говорила с лордом Ратборном ни о его покойной жене, ни о ком другом. Она изо всех сил боролась со сном и старалась не упасть лицом в тарелку, до отказа нагруженную яичницей с ветчиной, жареной картошкой и хлебом с маслом. Этот скромный завтрак заказал Бенедикт.

Его тарелка выглядела еще внушительнее, однако моментально опустела.

После завтрака Батшеба с трудом добрела до комнаты, снятой для нее все тем же заботливым спутником, и направилась прямиком к кровати. Взбитая перина доставала как раз до плеч. К счастью, рядом стояла небольшая деревянная лесенка. Батшеба взобралась по ступенькам и погрузилась в пуховое облако.

К действительности ее вернул голос горничной. В окно ярко светило солнце. Настойчивые лучи сообщали, что утро уже в разгаре.

– Ваша ванна готова, мэм, – сообщила горничная. – Принести сейчас или подождать?

Батшеба села в постели и осмотрелась. Ей довелось повидать немало гостиниц, но останавливаться в такой роскошной комнате не приходилось ни разу. Умывальник, платяной шкаф, красивые полки вдоль стен. На глубоком подоконнике – зеркало, а рядом – высокая причудливая ширма. В противоположном конце – небольшой стол, окруженный стульями. Окна и кровать задрапированы белоснежными шторами. Постельное белье тонкое, свежее и сухое. В камине весело пылает огонь, уверенно изгоняя последние следы ночной прохлады и сырости раннего утра.

А сейчас ее ожидала ванна. С горячей водой и хорошим мылом. Большая, удобная ванна в просторной, теплой, залитой радостным солнечным светом комнате. Неслыханная роскошь, приятный сюрприз.

Как же он догадался?

Батшеба, конечно, не помнила, что вовремя завтрака, слегка забывшись, пробормотала, что больше всего на свете мечтает о ванне.

Ратборн сказал Томасу, Томас передал просьбу еще кому-то. При этом никто даже и не подумал удивиться.

И вот двое слуг внесли ванну. А следом шествовала небольшая процессия с кувшинами и ведрами.

Едва Батшеба осталась одна, она быстро заперла дверь на засов и скинула надоевшую грязную одежду.


После завтрака Бенедикт и Томас удалились в крошечную комнату по соседству с той, которую виконт снял для «мистера и миссис Беннет». Темный и тесный чуланчик предназначался для слуг. Предоставив миссис Уингейт отдыхать в блаженном уединении на трех перинах, лорд Ратборн смиренно устроился на узкой жесткой койке, а Томасу пришлось довольствоваться местом на полу.

Немного позже, проснувшись свежим и отдохнувшим, виконт быстро поднялся и искупался в ванне, которую верный помощник позаимствовал в соседней комнате.

Томас тем временем постарался привести в порядок костюм хозяина и отправился проверить состояние экипажа. Поскольку процедура требовала времени, а до выезда предстояло оплатить счет и раздать чаевые слугам, Бенедикт решил, что беспокоить миссис Уингейт еще рано.

Он как раз собирался обуться, когда из коридора донесся громкий шепот.

– Держу пари, что это не лорд Ратборн, – со знанием дела заявил кто-то.

– Но хозяйка говорит, что это именно он, – возразил другой голос. – Она видела его возле билетной кассы.

– Наверное, ей просто приснилось.

– Как же приснилось, когда она не спала? Уверяет, что это он. Собственной персоной, вместе со слугой.

– Так, может, он поехал дальше.

– Она говорит, что никуда он не поехал. Направился прямиком сюда. А теперь мне предстоит выяснить, почему он не остановился, как обычно, в «Медведе» и даже не зашел позавтракать. Хозяйка хочет точно знать, что такое могло случиться, что он вдруг переметнулся в «Корону». Ведь и он сам, и его сиятельство старый граф, и все почтенное семейство, едва появлялись в Рединге, сразу ехали в ее гостиницу.

Бенедикт тихо выругался.

Не следовало приезжать в Рединг. Его здесь слишком хорошо знали, причем не только в «Медведе».

– Неужели она думает, что ты спросишь его самого? – прошептал первый голос.

– Ну, уж этого я делать не собираюсь, даже если бы она велела. Я что, выгляжу полным идиотом? Просто узнаю у слуги, в чем дело.

– Если это действительно его слуга, – усомнился первый голос.

Не дожидаясь, пока разведчик постучит или даже заглянет без стука, Бенедикт бесшумно запер на щеколду ту дверь, которая вела в коридор, а потом без единого звука приоткрыл дверь в соседнюю, господскую, комнату. Тихо проскользнул внутрь.

Осторожно закрыл за собой дверь.

И тут же услышал испуганно-изумленный вздох.

Обернулся… и остолбенел от неожиданности.

Миссис Уингейт тоже застыла на месте – она как раз поднялась из ванны и протянула руку к висевшему на спинке стула полотенцу.

Дар речи вернулся к виконту не сразу.

– Прошу прощения…

– О! – Она поскользнулась и потеряла равновесие.

Он молнией пролетел через всю комнату и успел выхватить Батшебу из ванны, не позволив упасть. Ванна при этом наклонилась, и на полу образовалась лужа.

Батшеба оказалась совсем мокрой и скользкой, словно угорь. И к тому же отчаянно брыкалась, то ли пытаясь удержаться, то ли, наоборот, стараясь вырваться.

Стремясь удержать ее, Бенедикт наткнулся на стул. Потерял равновесие, беспомощно покачнулся и упал на спину. Впрочем, драгоценную добычу, которая теперь оказалась сверху, так и не выпустил. Стул же тем временем уехал в противоположный угол.

Бенедикт хотел достать полотенце, однако оно оказалось слишком далеко. Зато Батшеба была совсем близко: сидела на нем верхом, и капли с мокрой груди попадали прямо ему в лицо. Руки Бенедикта скользнули вниз.

Да, желанная красавица оказалась восхитительно обнаженной, первозданно мокрой и великолепно сияла в нескромных лучах утреннего солнца.

Она замерла. Синие глаза неотступно смотрели в его глаза, а ладони упирались в пол возле его рук. Казалась, она поймала его и теперь держала в клетке.

Капли продолжали падать на лицо.

Батшеба склонила голову.

Слизнула каплю с подбородка.

Он не двигался. Лежал и убеждал себя в том, что в этот момент проверяется стойкость характера. Да, он должен, обязан достойно пройти испытание. И он выдержит.

Она снова подняла голову и посмотрела широко раскрытыми, внезапно потемневшими глазами.

Он перевел взгляд ниже. Туда, где кожа была мягкой и белой… и розовой.

Розовый – цвет женщины в самых порочных, самых соблазнительных местах.

Крошечная капелька мучительно блестела на выпуклом, твердом розовом соске.

Он не смог вспомнить, почему обязан противостоять.

Поднял голову и провел языком по капле.

Батшеба вздрогнула, и другая капля скользнула прямо ему на шею. Батшеба нагнулась и прижалась губами к тому месту, куда попала блестящая жемчужина. Капля оказалась прохладной – такой же, как ее кожа. Но прикосновение губ принесло тепло. Тепло мгновенно распространилось по всему телу, проникло в живот и обожгло почти до боли. Бенедикт – еще прежде чем встретились губы – задрожал от нетерпеливого желания. Поцелуй оказался трепетным, словно первый неуверенный шаг в запрещенное пространство.

Да, абсолютно запрещенный шаг.

Но в то же время совершенно неизбежный.

Вкус и ощущение ее рта сохранились в памяти – забыть их было невозможно. Они мгновенно смели остатки сомнений. Он бросился в пропасть, как истинный глупец.

Двумя руками схватил ее голову, чтобы удержать на месте и целовать долго и глубоко. Батшеба опустилась на него. Мокрое тело оставило на одежде след. Однако влага не охлаждала, а, напротив, лишь воспламеняла.

На мгновение он отпустил Батшебу, чтобы сорвать с себя одежду. Пуговицы полетели в стороны, ткань затрещала. Зато уже через секунду он оказался таким же великолепно обнаженным, как и она. Жадно прижал ее к себе, согревая жаром пылающего тела и одновременно впитывая мягкость, нежность и шелковистость кожи. Руки бесконечно исследовали желанные тайны: грациозный склон плеч, безупречную возвышенность груди, темно-розовые соски – тугие, словно готовые распуститься бутоны.

Батшеба исследовала его тело с такой же ненасытной жадностью. Он изо всех сил держал себя в узде, хотя прикосновение тонких изящных рук лишало остатков самообладания. Да и думать он уже не мог ни о чем ином, кроме собственного стремления ворваться в нее – если, конечно, страстное плотское желание вообще совместимо с мыслительным процессом.

И все же в далеком, потаенном уголке мозга жило понимание уникальности события. Да, подобное случается всего лишь один раз в жизни, а потому необходимо растянуть мгновение счастья, заставить его продолжаться как можно дольше. Больше он никогда не познает это волшебное создание, а потому просто обязан получить все, что возможно, и взамен дать все, что способен дать. Руки и губы по-хозяйски смело завладели мягким, плавным холмом живота, бедрами, ногами. Желанная цель оказалась так близка. Он вовсе не хотел и не собирался отступать. Рука скользнула между ног и проникла туда, где тепло, влажно, абсолютно женственно, восхитительно и порочно. Туда, где в кудрявых зарослях скрывался ароматный розовый цветок. Он погладил островок удовольствия, и она тут же затаила дыхание, а уже через мгновение едва слышно застонала и пошевелилась в ответ.

Он должен был завладеть ею, но завладеть полностью, без остатка. Принималась лишь полная капитуляция, без всяких условий и оговорок.

Бенедикт снова провел рукой по мягким складкам и проник внутрь – туда, где пальцы чувствовали прикосновение горячей плоти. Он сдерживал собственные стремления, чтобы доставить ей как можно больше удовольствия – до тех пор, пока тело ее не затрепетало, пока не послышался возглас бесконечного наслаждения.

Лишь после этого он раздвинул ее ноги и ворвался внутрь. Она крепко сжала коленями его бедра и подалась вперед. Он гут же ответил, а она откинула голову и выгнулась. Она оказалась бесстрашной и свободной и отдалась наслаждению с естественной, почти животной, радостью. Ему же оставалось лишь сдаться на милость извечного противника.

Он потерялся и совсем не стремился обрести себя. Мир обернулся бедламом, но здравомыслие вовсе не сулило избавления.

Манила она и только она. Он позволил страсти увлечь обоих в особый мир, безумный мир бесконечного летящего экстаза. Он изо всех сил сжал ее в объятиях, чтобы вместе промчаться сквозь короткое, несказанно сладкое небытие. Когда же мир начал медленно возвращаться на круги своя, они все еще оставались единым целым.

Батшеба уютно устроилась в гнезде его рук. Шевелиться не хотелось. Каждое дыхание приносило запах его кожи, и одно лишь это ощущение пьянило, подобно шампанскому.

Она лежала, надежно оберегаемая сильными руками. Голова покоилась на широкой груди, рука прижалась к плечу, ноги причудливо переплелись с его ногами. Так хотелось замереть в уютной позе, о которой она, казалось, мечтала с самой первой встречи. Хотелось притвориться, что в эти минуты происходит то, что предначертано судьбой.

Но солнце говорило об ином, а доносящиеся с улицы звуки не позволяли забыть, что городок уже давно проснулся и жизнь в нем вдет своим чередом.

Она заставила себя освободиться. Или по крайней мере попыталась. Он лишь крепче сжал ее в объятиях. Она толкнула его. Мускулистые руки даже не дрогнули.

– Отпусти, – пробормотала она.

– Ты становишься излишне эмоциональной, – ответил он. – Я предвидел подобное развитие событий.

– Ничего подобного, – соврала она. – Никаких эмоций.

На самом же деле нега любовных утех стремительно уступала место панике. Все пропало. Она все погубила. Будущее Оливин…

– Ты сейчас рассуждаешь нерационально. Я это чувствую. Ты взволнована, а должна быть спокойна и безмятежна. В конце концов, мы сделали лишь то, чего жаждали…

– Говори о себе, – предупредила она.

– Если мои прикосновения тебе неприятны, то отвращение проявляется довольно странным образом, – заметил он.

– Просто не хотелось тебя обижать, – ответила она.

Он негромко рассмеялся, и от смеха мраморная плита груди слегка приподнялась, а потом медленно опустилась.

– Ну разумеется, ты счастлив, – раздраженно заметила она. – Как же иначе? Получил то, чего хотел.

– А ты разве не получила того, чего хотела? – Он слегка отстранился, чтобы взглянуть ей в лицо. – Если имеются какие-то недоработки, буду счастлив немедленно их устранить.

– Я имела в виду вовсе не это. Просто ты мужчина, а для мужчин акт любви ничего не значит. У меня все иначе. Я не в состоянии спокойно отвернуться к стенке и крепко уснуть. Особенно после того, как только что рассыпался на мелкие кусочки тщательно спланированный мир. Некого винить, кроме себя самой.

После короткого молчания последовал ответ:

– Думаю, не стоит напоминать, что в процессе участвуют двое. Я вовсе не пытался освободиться от твоих порочных объятий.

Она невольно вспомнила все, что делала. Вспомнила непреодолимое желание слизнуть сияющую каплю с его подбородка. И она уступила этому желанию. Разве можно придумать более откровенное приглашение?

Следовало стыдливо спрятать лицо, однако чувство стыда вовсе не было свойственно Батшебе Уингейт.

– Действительно не пытался, – подтвердила она. – Не приложил ни малейшего усилия.

– Получается, что мне не хватает моральной устойчивости, – заметил он.

– Что правда, то правда. – Она провела рукой по его груди. – Признаюсь, мне это нравится. Но вот высший свет будет несказанно разочарован. Ты ведь заранее знаешь, что скажут все эти люди, правда?

Голос звучал безжалостно. Если не смотреть фактам в глаза и не называть вещи своими именами, то в душе останется искра надежды. Надежды на большее. На то, что все уладится и закончится хорошо. Но ведь она твердо знала, что впереди маячат лишь неприятности.

– Они наверняка скажут, что человек с сильным характером должен был противостоять такой типичной шлюхе, как я.

– Ты вовсе не типичная шлюха, – сухо возразил Ратборв.

– Очень хорошо. Значит, нетипичной шлюхе.

– Батшеба, – коротко произнес он.

Звук собственного имени, так неожиданно произнесенного этим глубоким баритоном, удивил и тронул. И все же еще больше тронул сверкнувший в темных глазах гнев.

– Никогда и никому не позволю так о тебе говорить, – продолжил он. – В том числе и тебе самой.

Он бережно взял ее руку, поднес к губам и не спеша начал целовать пальцы – каждый суставчик.

– Так что перестань говорить ерунду.

Вернул руку себе на грудь и накрыл ладонью.

Ладонь оказалась теплой, мягкой и ласковой. Простой жест почему-то сразу успокоил. И только сейчас она поняла, что рука больше не болит.

– А мне уже почти не больно, – удивленно произнесла она.

– Это потому, что улучшилось настроение, – предположил Бенедикт. Повернул голову и внимательно посмотрел на кровать. – Как соблазнительно она выглядит. – Он нахмурился. – И как жесток пол.

– Твоя постель оказалась неудобной? – удивилась Батшеба. – Где ты спал?

Он разомкнул кольцо рук, и она села. Он тоже сел, и она наконец-то осмелилась прямо посмотреть на него: взору предстал большой, мускулистый, полный сил обнаженный мужчина. Совсем недавно он целиком и полностью принадлежал ей. Следовало бы испытывать удовлетворение, однако она вновь утонула в желании, словно влюбленная девчонка.

За это придется заплатить дорогой ценой.

– Я немного поспал, – ответил он, – а потом принял ванну. Во всяком случае, не посмел явиться к тебе грязным. Впрочем, и пришел я вовсе не для того, чтобы тебя насиловать… вернее… э-э… чтобы меня изнасиловали.

Темный бездонный взгляд скользнул по лицу, шее и остановился на груди. А огненные стрелы пронзили насквозь, обжигая и воспламеняя.

Батшеба торопливо встала.

Он отвернулся и потянулся за рубашкой.

– Вообще-то я думал, что ты спишь. – Слова прозвучали попыткой оправдаться. – И собирался спрятаться под кроватью. Но в этот момент ты, словно Венера, вышла из морской пены – прости, из ванны. Впрочем, должен заметить, что та Венера, которую явил миру Боттичелли, не выдерживает сравнения с тобой.

Он надел рубашку через голову и встал.

Комплимент прозвучал так, словно оказался первым в жизни. Батшеба попыталась было напомнить себе, что ей тридцать два года и у нее растет ребенок. Однако это не помогло: она покраснела, словно невинная девочка, а в душе расцвело и заблагоухало что-то, очень похожее на удовольствие.

Впрочем, благоухать этому цветку пришлось совсем не долго, всего лишь до той минуты, как Бенедикт рассказал, о чем шептались в коридоре слуги.

– Только, ради Бога, не волнуйся, – добавил он. – Тебя хозяйка гостиницы не видела.

Выражение его лица оставалось непроницаемым, зато он, оказывается, читал ее лицо, как открытую книгу. Беспокойство росло.

– Она видела тебя, и этого вполне достаточно. Ни в коем случае нельзя выходить вместе.

Батшеба подошла к стулу, на котором лежала ее одежда. Взяла сверху сорочку и штанишки.

– Даже чистого белья нет, – горестно заметила она.

Бенедикт подошел к окну и посмотрел во двор. Длинная рубашка скрывала фигуру почти целиком; открытой оставалась лишь нижняя часть длинных мускулистых ног. И все же на фоне ярко освещенного окна тонкая материя оказалась полупрозрачной. Батшеба перевела голодный взгляд с широких плеч на узкие бедра, на твердые ягодицы…

С трудом подавила готовый вырваться стон.

– Гостиничный двор переполнен, – заметил Бенедикт. – Суббота в Рединге – явно базарный день. Так что, думаю, горю нетрудно помочь.

– Ты с ума сошел? – изумленно воскликнула Батшеба. – Неужели собираешься пойти и открыто купить мне белье?

– Признаюсь, процедура доставила бы мне искреннее удовольствие. – Он повернулся к ней лицом. Выражение оказалось вполне серьезным, однако в глазах мерцали искры. – Но обстоятельства требуют передать полномочия. Поэтому я поручу Томасу…

– О, только не вмешивай, пожалуйста, слугу!

– Поэтому я поручу Томасу найти горничную, достойную выполнить столь ответственное поручение.

– Если уж на то пошло, я и сама в состоянии купить все, что нужно, – заметила Батшеба. – Во всяком случае, в Рединге меня никто не знает. Просто в этом нет острой необходимости.

С таким же успехом она могла убеждать стул. Ратборн уже взял звонок и позвонил.

– Но ты же не сможешь выйти без белья, – возразил он. – А надевать грязное не захочешь.

– Совершенно не важно, что я захочу и чего не захочу, – парировала Батшеба. – Я вполне в состоянии обойтись собственными силами.

– Но почему, зачем, с какой стати?

Она рассердилась.

– Джек тоже всегда задавал эти вопросы…

Договорить не дал громкий стук. Вместо рассуждений о непонятливости мужчин пришлось спрятаться за штору.

– А, Томас, – приветствовал Ратборн, едва приоткрыв дверь. Разговор продолжился шепотом, причем основную его часть составлял рокот баритона виконта. Потом дверь закрылась, и Батшеба осмелилась покинуть убежище.

– Для исполнения приказа потребуется некоторое время, – заявил Ратборн.

– Право, ты совсем потерял рассудок! – вспылила Батшеба. – Мы и без того ведем себя неосторожно. И тратим драгоценное время.

– Думаю, пора честно признать собственное поражение. Детей мы потеряли. Они могут оказаться и впереди, и где-то за нами. В стороне или прямо у нас под носом. И все же мы не смогли их найти и, судя по всему, в ближайшем будущем не найдем. Чем больше времени проходит, тем больше вероятность ошибки. Так, например, нынешний маршрут не доведет нас дальше Чиппенхема. Можно, конечно, продолжать расспросы по дороге в Бат – но путь из Чиппенхема в Бристоль немного короче и прямее. Не можем же мы одновременно проверить оба маршрута!

Батшебе почему-то стало жарко, потом обдало ледяным холодом. Даже не зная о существовании дороги через Чиппенхем, она пришла точно к такому же выводу. Однако до сих пор каким-то образом удавалось подавить и саму мысль, и отчаяние, вызванное полной беспомощностью.

Неудивительно, что она с такой легкостью уступила желанию. Просто стало ясно, что дело проиграно и скандал неизбежен.

– Поводов для ужаса нет, – снова прочитав на лице ее чувства, успокоил Бенедикт, – Не все еще потеряно. Просто необходимо рассмотреть задачу по-новому, под другим углом.

Батшебе вовсе не хотелось рассматривать задачу. Хотелось упасть на колени и зарыдать. По-детски, не стесняясь. Она не могла больше выносить взрослую жизнь. Не могла больше быть матерью. Не имела сил исправлять положение, расхлебывать чужие неприятности и улаживать неурядицы и конфликты.

– Прекрати сейчас же, – приказал Бенедикт, вновь мгновенно поняв ее мысли. Но сказал он это мягко, почти нежно, а потом подошел и обнял. Батшеба не выдержала и расплакалась.

Гроза оказалась короткой и скоро прошла, однако он не размыкал объятий. Едва Батшеба успокоилась, он нежно сказал:

– Ты просто устала.

– Вовсе не устала, – возразила она. – Спала несколько часов.

– И все же ведешь себя, как маленький ребенок, которому давно пора отдохнуть.

– Что бы ты понимал в детях, которым пора отдохнуть? – обиделась она.

Он пробормотал что-то невнятное, а потом схватил ее в охапку и водрузил на монументальную кровать. Батшеба тут же подскочила.

– Я вовсе не ребенок и не хочу отдыхать!

– Зато я хочу, – серьезно заявил Бенедикт и преспокойно улегся рядом.

– Ну и пожалуйста, – заключила она. Попыталась было выскользнуть из постели, однако сильная рука тут же схватила за талию и вернула на место. – Нам нельзя спать в одной кровати, – предупредила Батшеба. – Это добром не кончится.

– Знаю, – отозвался Бенедикт и быстрым ловким движением положил ее на себя.

Батшеба так старалась вести себя ответственно, обдумывать слова и поступки.

И вот стоило ему лишь позвать – властно, по-хозяйски, – и вся линия обороны мгновенно рассыпалась.

– Это нечестно, – прошептала она и опустила голову. Губы оказались возле его губ.

– Совершенно верно.

Губы встретились и сомкнулись. Она снова стала юной, а кровь помчалась по венам горячим потоком. Они целовались самозабвенно и бесстрашно, и Батшеба отчаянно нырнула головой вниз – в бездонный омут чистого первозданного наслаждения: его вкус, его прикосновения, его запах – ощущение большого, сильного и прекрасного мужского тела.

Теплые нежные руки двигались по ее телу, и тело безвольно, беспомощно отвечало на призыв. Руки… прикосновения… Казалось, стоит ему прикоснуться, и она тут же умрет. А теперь хотелось раствориться в этом прикосновении и в переполнявшей душу радости, в звенящем потоке чувств.

Ослеплена. Влюблена до безумия. Обращена в рабство.

Ну и что? Какое это имеет значение?

Он опять принадлежал ей, пусть всего лишь на несколько коротких мгновений. Она прервала поцелуй, села, взяла его руки в свои и провела ими по животу, к груди. Крепко прижала и, выгнувшись, застыла в безмятежном, бездумном счастье.

– О Боже, – пророкотал он. – О Господи! Ты убьешь меня, Батшеба!

Он притянул ее к себе и снова принялся жадно целовать. Сначала в губы, потом в шею. Ей не терпелось ощутить его существо в глубине собственного тела, однако прежде чем она успела дотянуться, он перевернул ее и оказался сверху. Сжал ее ладони и удержал их на постели по обе стороны головы. Пристально посмотрел в глаза и едва заметно, загадочно улыбнулся.

– А теперь позволь слегка убить тебя.

Склонился и покрыл поцелуями плечо и руку – проложил дорожку к ладони, которую продолжал удерживать на постели. Лизнул запястье – так неожиданно, что острое ощущение заставило ее вздрогнуть от молнии непреодолимого желания. Она беспомощно дернулась, сраженная вожделением.

Сладкая пытка. Восхитительное мучение.

Он принялся точно так же испытывать другую сторону тела, а потом медленно направился вниз. Она погрузилась в чувства, в восторженные ощущения, странные и чудесные. Каждая ласка, каждое прикосновение губ, языка и рук отзывались горячими молниями в тайных глубинах тела, в обители наслаждения.

Он наконец-то отпустил ее руки, словно разрешая схватиться за подушку, чтобы утопить в ней восторженно-беспомощные стоны и крики.

И вот наконец в то самое мгновение, когда она едва удерживалась на поверхности сознания, опасаясь, что вот-вот взорвется и разлетится на мелкие кусочки, он снова поднялся.

Наконец-то, наконец-то, наконец-то.

– Да, – выдохнула она, почувствовав, как он входит все глубже и глубже, и еще несколько раз повторила это самое «да». Ведь она родилась и жила лишь для этого: чтобы обладать им и отдавать ему себя. Безоговорочно и безусловно. Отвергая здравый смысл и самообладание. Только это: быть вместе, стать единым целым, полностью подчиниться страсти.

«Да, да, да. Хочу тебя. Хочу, хочу…» И вот наконец настал последний, дикий взрыв, сияющий экстаз.

«Да, да, да… люблю тебя!»

Глава 12

Бенедикт проснулся, погруженный в аромат прекрасного женского тела. Батшеба лежала рядом, свернувшись калачиком и крепко прижавшись к нему. Бенедикт завладел безупречной грудью. Потом спрятал лицо в нежном изгибе шеи.

Вел себя бесстыдно, порочно и эгоистично.

Над их головами сгущались грозовые облака.

Следовало ожидать неминуемого скандала, скандала десятилетия.

Ну и пусть.

Наказание неизбежно. Обоим придется сполна заплатить за грехопадение.

Так что сдерживаться уже незачем.

Она пошевелилась, тоже медленно выплывая из мутной заводи сна.

– Ратборн? – Голос прозвучал чуть слышно.

– Да, это я. У тебя на груди. Не дергайся, пожалуйста, мне так очень удобно.

– Наверное, уже полдень.

– Неужели?

– До каких пор ты намерен делать вид, что все в порядке и мы не катимся прямиком в пропасть?

– Все в полном беспорядке. Пропасть близко. Так что имеет смысл получить наслаждение и не потерять последние моменты жизни. Знаешь, как сказал замечательный поэт Эндрю Марвелл?

Вижу отсветы зарницы,

Слышу оклик за спиною.

На крылатой колеснице

Время гонится за мною.

Так что давай ловить отпущенные вечностью мгновения.

– По-моему, мы именно этим и занимались, – возразила Батшеба. – Сомневаюсь, что можно поймать больше, чем удалось нам.

– Разве художница может обладать столь ограниченным воображением? – удивился Бенедикт.

– Не забывай, что я не только художница, но прежде всего мать. А потому, едва проснувшись, снова начала беспокоиться о судьбе Оливии и лорда Лайла.

Да, действительно, пришла пора спуститься с небес на землю.

Он не пытался протестовать, когда она выскользнула из объятий и села в постели. Тем более что теперь появилась возможность созерцать прекрасное обнаженное тело. После того как они в первый раз уступили голосу страсти, она вовсе не проявляла ложной скромности и не пыталась прикрыться – вплоть до появления Томаса.

Бенедикт улыбнулся.

– Наверное, считаешь меня глупой сладострастной бабенкой? – грустно спросила Батшеба.

– Просто вспомнил, как, едва услышав стук в дверь, ты проворно юркнула за занавеску.

Она вздохнула:

– Иногда мне очень хочется быть аристократом. Да-да, именно мужчиной. Тогда можно было бы переложить все волнения на кого-нибудь другого.

Бенедикт тоже сел. Взбил подушки и оперся на них спиной, сложив руки за головой.

– Но поначалу ты так не тревожилась. Та поистине философская невозмутимость, с которой ты восприняла исчезновение дочери, казалась весьма впечатляющей.

– Поначалу. Пока оставалась хоть слабая надежда найти беглецов в нескольких милях от Лондона. Почему-то я не сомневалась, что удастся перехватить их раньше, чем они попадут в неприятную ситуацию или в лапы мошенников. Тогда казалось, что мошенницы страшнее Оливии просто не существует на свете.

– Неужели девочка действительно настолько испорчена? – недоверчиво уточнил Ратборн.

– Она слишком много времени провела среди людей, не ведающих, что такое моральные принципы, – просто ответила Батшеба. – Беда в том, что они казались ей куда более интересной компанией, чем мама, которая постоянно одергивает и ругает. Хорошо хоть, что Джек успел оказать на дочку благотворное влияние. – Она коротко рассмеялась. – Знаю, как трудно представить, что безвольный Джек Уингейт смог научить ребенка хорошим манерам и внушить определенные моральные устои. И все же он до самого конца оставался истинным джентльменом. Жил по законам чести и знал, как следует отчитывать, чтобы… чтобы… – Не найдя нужных слов, она прижала кулачок к груди. – Оливия всегда принимала слова отца близко к сердцу. Но ведь прошло уже больше трех лет, и сейчас она помнит лишь те захватывающие истории, которые он рассказывал. Например, историю о сокровищах. А я не умею разговаривать с дочкой так, как разговаривал Джек.

Бенедикт подумал, что прекрасно знает, как надо обращаться с девочкой. Сердце сжалось, словно Батшеба держала его в кулачке.

– В таком случае у тебя одной заботой меньше, – заметил он. – Кем бы ни казалась Оливия, но вот доверчивым ребенком ее никак нельзя назвать. Так что мошеннику будет не так-то легко обвести ее вокруг пальца. А что касается Перегрина… прекрасно известно, что парень ничего не принимает на веру. Все эти обстоятельства, разумеется, не исключают возможности рискованных ситуаций. Но будем надеяться, что дети смогут за себя постоять.

Повисло короткое молчание. Наконец Батшеба нетерпеливо вздохнула и призналась:

– Ратборн, это просто ужасно. Едва я собралась назвать тебя тупым и устроить скандал, ты тут же сказал удивительно мудрые, справедливые и успокаивающие слова.

– Именно этим я и занимаюсь, – согласился Бенедикт. – Сколько себя помню, говорю мудрые слова. Половину жизни провел, улаживая всякого рода неурядицы, успокаивая людей и помогая им увидеть свет истины. Так я воспитан и обучен. Так всю жизнь поступает мой отец. Так поступаю я. – Он помолчал. – Не то чтобы я решительно возражал против хорошей ссоры. Считаю, что это очень бодрит. Даже почти жалею, что не смог оказаться в достаточной мере тупым. Однако, имея дело с безупречным человеком, приходится мириться с подобными разочарованиями.

– Возможно, время от времени я буду швырять в тебя какие-нибудь попавшиеся под руку предметы. Просто так, из принципа, – задумчиво проговорила Батшеба. – Вовсе не потому, что ты скажешь или сделаешь что-нибудь неблаговидное, а потому что это необходимо ради твоей же пользы.

Он рассмеялся и сжал ее в объятиях. Она принялась озорно целовать его, но скоро выскользнула и поднялась с постели.

Бенедикт подавил огорчение и заставил себя смириться с неизбежным, а уже через секунду задумался о задаче, которая не позволяла быть мудрым и дарить спокойствие ближнему.

К счастью для Батшебы, Ратборн тоже встал. Лежа в постели со сложенными за головой руками, освещенный золотистыми солнечными лучами, он выглядел слишком соблазнительным, слишком манящим. Не имело значения, что ниже пояса он был прикрыт простыней. Сбившееся постельное белье придавало лорду слегка неприличный и восхитительно потрепанный вид.

Если бы он не встал и не начал одеваться, Батшеба оказалась бы перед тяжким выбором. Вряд ли у нее хватило бы силы воли и моральной устойчивости сопротивляться искушению снова юркнуть к нему… на него…

Она снова залезла в ванну и постаралась смотреть в противоположную сторону.

Потом взглянула на грязную одежду. Протянула руку к несвежей сорочке.

– Нет-нет, оставь, пожалуйста, – быстро произнес он.

Она посмотрела вопросительно.

Бенедикт быстро натянул рубашку и брюки. Для аристократа он умел одеваться с удивительной ловкостью. Взял звонок и позвонил.

– Уверен, что слуги уже нашли тебе белье. Томас делает все исключительно добросовестно. Вчера, собираясь в путь, я легкомысленно предположил, что мне ничего не понадобится. Он всего лишь снисходительно взглянул на меня – словно на ребенка, ведь для хороших слуг все мы дети – и предусмотрительно упаковал чистое белье, а заодно множество полезных мелочей.

– Вот если бы он и для меня упаковал все необходимое… – с сожалением заметила Батшеба.

– Он непременно обо всем позаботится, – успокоил Бенедикт.

Сквозь едва приоткрытую дверь Томас с трудом просунул объемистый тюк с одеждой и уже собирался было протиснуть горничную, однако Ратборн заявил, что вполне в состоянии сам помочь «миссис Беннет» одеться.

Верный камердинер и его невидимая ассистентка приобрели для Батшебы полный комплект одежды, включая платье. Купили даже шляпку.

– Он никак не мог найти все это на базаре, – заметила Батшеба, когда Ратборн с гордостью передал ей наряд. – Ты наверняка отправил его к модистке. Даже страшно подумать, сколько все это может стоить. Ведь она наверняка отдала то, что предназначалось кому-то другому, да еще в спешке что-нибудь переделывала.

– У модисток всегда остаются невостребованные наряды, – успокоил Бенедикт. – Ведь они имеют дело с дамами, у которых настроение меняется часто и неожиданно. Так что, думаю, она была совсем не против на скорую руку внести необходимые изменения и наконец-то получить деньги за работу. Но все это не имеет значения. Тебе нравится?

Белое муслиновое платье выглядело просто и в то же время изысканно. Особое очарование ему придавали оборки и рюши. Самое удивительное, что Томас и та, которую он взял с собой за покупками, приобрели и спенсер – отделанный атласом шелковый жакет. Ярко-синий, он чрезвычайно гармонировал со шляпкой.

Батшебе не доводилось так красиво одеваться с тех самых пор, как отец в последний раз был при деньгах. Увы, состоятельная жизнь закончилась очень быстро.

И все же она никак не могла принять подарок. Это означало бы, что миссис Уингейт признает себя любовницей лорда Ратборна.

– Прелестно, – с искренним восхищением произнесла она.

Он улыбнулся. В улыбке проскользнула такая по-мальчишески откровенная радость, что сердце затрепетало и устремилось навстречу, а дыхание на мгновение замерло.

Она тут же взяла себя в руки.

Нет, она не любит этого человека. Ни в коем случае.

В порыве безумной страсти действительно почудилось серьезное чувство, но наваждение растаяло, подобно утреннему туману.

Она просто одурманена, бездумно влюблена. Больше того, влюбленность вспыхнула при первой же встрече – там, в тихом и чопорном Египетском зале.

Но это не настоящая глубокая любовь.

– Остается лишь один вопрос: как все это будет сидеть? – произнес Бенедикт. Взгляд темных глаз скользнул по фигуре – такой же горячий, такой же нескромный, как и руки.

Вот сейчас настала самая подходящая минута поблагодарить и сказать, что она не может, не имеет права принять столь щедрый подарок, и надеть собственную одежду. Ту самую, которую не так давно перелицевала. Ту, которую чинила, зашивала и перешивала – до тех пор, пока от первоначальной ткани почти ничего не осталось. Ту, которую бесконечно стирала – до тех пор, пока от первоначального цвета тоже ничего не осталось.

Вот только кого она собирается обмануть?

Легла в постель с мужчиной, который не был ей супругом. Так что она и есть блудница. Шлюха.

Так почему же, в конце концов, не доставить себе радость, не получить удовольствие?

– Все прекрасно подойдет и будет замечательно смотреться, – заверила Батшеба. Взяла из рук виконта одежду, выбрала нижнее белье. Она, конечно, отклонила бы его помощь, но Томас приобрел предметы туалета состоятельных дам – те, которые невозможно надеть без посторонней помощи. Она привыкла, что и корсет, и платья застегивались спереди. А здесь все застежки располагались на спине.

Батшеба надела штанишки и сорочку.

– С корсетом сама не справлюсь, – призналась она.

– В таком случае придется сосредоточиться на каких-нибудь особенно отрезвляющих мыслях, – заключил Ратборн. Отбросил жилет, который как раз собирался надеть, и подошел.

– Может быть, стоит задуматься о предстоящем скандале? – подсказала Батшеба. – Или о пропавших детях? А может быть, и о том, и о другом одновременно?

Стоя за ее спиной, Ратборн принялся старательно шнуровать корсет.

– Замечательные темы для размышления. Давай сначала как следует обсудим, что делать с беглецами.

Серьезный мыслительный процесс казался просто невозможным. Мешали теплые руки на спине, интимность момента, тихая семейственность ситуации.

К счастью, Ратборн справлялся с логическим мышлением так же ловко, как и с женским бельем.

– На ум приходит вот что, – начал он. – Первое. Мы продолжаем делать то же самое, что делали и до этого. Второе. Возвращаемся в то самое место, где в последний раз слышали о детях. Третье. Обращаемся за помощью к властям и начинаем официальный поиск.

– О Господи!

– Что, слишком туго?

– Нет, просто… – Она вздохнула. – Ничего. Глупо волноваться по поводу размеров возможного скандала.

– Вовсе не глупо, – возразил Ратборн. – Скандалы бывают разных размеров. Официальный поиск обеспечит максимальный уровень шума. Ведь появится факт – признанный и опубликованный, а не какая-то там сплетня. В этом случае об отрицании невозможно будет даже подумать.

Говоря это, виконт ловко вставил Батшебу в нижнюю юбку.

– Но существует еще одна возможность, – добавил он, натягивая ей через голову платье. – Можно доехать до Бристоля, то есть до цели путешествия, и подождать милых деток у ворот Трогмортона.

Итак, предстояло выбрать наименьшее из четырех зол. Батшеба расправила платье.

– Сидит на редкость удачно, особенно если учесть, что куплено без примерки, – восхитилась она.

– А я посоветовал Томасу взять с собой горничную примерно такого же размера, как ты, – с детской гордостью похвастался Ратборн.

– Не могу сказать, что счастлива оттого, что Томас, оказывается, в деталях изучил мою фигуру, – пробормотала Батшеба.

– Не говори чепухи, – возразил Бенедикт. – Томас, конечно, прежде всего слуга. Но кроме того, еще и мужчина. А единственные из мужчин, кто не обращает внимания на твою фигуру, – это или мертвые, или слепые. До тех пор, пока они достаточно разумны и не протягивают в твою сторону руки, убивать их никто не собирается. Так что поводов для волнения не существует.

Она испуганно обернулась, пытаясь взглянуть ему в лицо.

– Не крутись, – строго одернул Бенедикт. – Я еще не закончил.

Впрочем, оборачиваться было бессмысленно. Попытка прочитать выражение его лица казалась равносильной стремлению прочитать книгу, написанную на санскрите. Так что оставалось лишь покорно и смирно стоять на месте.

Ратборн завязал последние тесемки, отошел на пару шагов в сторону, окинул свое произведение взглядом творца и неожиданно нахмурился.

Батшеба смущенно подошла к зеркалу и посмотрела на собственное отражение.

– Небезупречно, – заметила она, расправляя юбку. – Но все же совсем неплохо, особенно если учесть обстоятельства.

– Ах да, обстоятельства, – эхом повторил Ратборн. – Проклятые обстоятельства. – Он наконец-то надел жилет и застегнул пуговицы. – Так каково же ваше мнение, мадам, относительно предстоящих действий?


Лорд Ратборн оказался вовсе не единственным, кто сумел трезво оценить обстановку и решил как можно полнее использовать оставшееся время.

К десяти часам утра Перегрин понял, что никак не успеет попасть в Эдинбург вовремя. А это означало, что катастрофы не избежать. Странную медлительность дяди могла объяснить лишь ошибка в маршруте.

Конечно, невозможно было представить, что лорд Ратборн почему-то сбился с пути, но иных вариантов просто не существовало. Если бы его сиятельство остановился в Мейденхеде и всего лишь навел справки в гостиницах – поступок вполне логичный, – он бы уже непременно их разыскал.

Поскольку катастрофа все равно надвигалась и казалась неминуемой, Перегрин пересмотрел собственную стратегию. Сделал он это, ожидая завтрака в общей столовой гостиницы.

Ехать в Эдинбург решительно не хотелось.

И школа, и учителя заранее вызывали ненависть.

Родители наверняка запретят впредь навещать дядю, а потому будущее не сулило ничего хорошего и обещало лишь мрачное, пустое существование.

Следовательно, единственный разумный выход состоял в том, чтобы получить как можно больше от настоящего.

Завтрак явился вскоре после того, как Перегрин пришел к этому мудрому заключению. Освободившись от тяжкого морального груза, лорд Лайл с энтузиазмом атаковал тарелку. Ночлег и еда серьезно истощили его кошелек, но он решил не волноваться из-за материальных трудностей. Путешественник и будущий исследователь должен проявлять изобретательность и фантазию.

Подобное умственное равновесие не пришло бы настолько быстро и легко, если бы Оливия не продолжала вести себя необычно тихо.

Поначалу Перегрин был слишком занят размышлениями, а потом переключился на еду, так что далеко не сразу обратил внимание на странное поведение спутницы. Лишь после того, как тарелка опустела, Перегрин повнимательнее взглянул на Оливию.

– С прошлого вечера ты едва произнесла несколько слов, – заметил Перегрин. – Уж не заболела ли?

– Просто думаю, – последовал ответ.

Вообще-то лорд Лайл предпочел бы, чтобы мисс Уингейт поскорее перестала думать, но не знал, как остановить опасный процесс.

Он кивнул и постарался дышать ровно.

– Как нам удастся добраться до Бристоля, если люди не будут испытывать жалость? – Оливия старалась говорить как можно тише. – Если неспортивно говорить об умирающей маме, то о чем же в таком случае говорить? Ты же понимаешь, что сказать правду нельзя. В этом случае нас тут же отправят обратно в Лондон.

Перегрин задумался. Еще прошлым вечером его основной целью оставался Лондон, а вовсе не Бристоль. Сегодня утром цель внезапно изменилась. Но Оливия об этом не знала.

– Не будет ничего неспортивного, если мы придумаем что-нибудь похожее на правду, – заметил он. – Например, можно сказать, что направляемся в Бристоль в поисках удачи.

– А что, это не считается неспортивным? – Оливия с сомнением подняла светлую бровь.

– Ну во-первых, по отношению к тебе это так и есть. А во-вторых, из-за этого люди не будут плакать, как та пожилая леди в Туайфорде. Это было поистине постыдно. Совершенно очевидно, что ей деньги куда нужнее, чем нам. Ведь она живет на вдовью пенсию, а значит, бедна. И из-за нашего вранья она на этой неделе так и не сможет купить обычный кусочек мяса.

Оливия некоторое время молча смотрела на Перегрина. Потом уставилась в стол. Потом обвела взглядом переполненную столовую.

– Ну что же, прекрасно, – наконец произнесла она, пожав плечами. – Будем искать удачу. Но все же, ваша милость, с людьми буду разговаривать я. Вас сразу выдаст акцент.

Лорд Лайл ничего не мог поделать со своим аристократическим выговором. В отличие от удивительно артистичной Оливии он не обладал способностью по собственному желанию изменять речь и подражать манере собеседника.

– В таком случае пойдем со мной. Поможешь уладить дела с хозяином гостиницы.

Хозяин посмотрел на парочку внимательнее, чем хотелось бы Перегрину, и поинтересовался, нужна ли лошадь.

Оливия взглянула на молодого лорда. Тот покачал головой. Выйдя из гостиницы, пояснил:

– У меня осталось всего лишь три шиллинга. Думаю, лучше приберечь их на случай крайней необходимости.

Оливия остановилась на тротуаре и посмотрела вдоль главной улицы.

– Говорят, в Рединге сегодня базарный день, – заметила она. – Там нам может улыбнуться удача. Но это в двенадцати милях отсюда. Вам когда-нибудь приходилось проходить пешком двенадцать миль, милорд?

– Не называй меня так. – Перегрин оглянулся по сторонам, но поблизости никого не оказалось. – Я вполне в состоянии пройти двенадцать миль. Без малейшего труда.

Вообще-то ему еще ни разу в жизни не приходилось этого делать, но он готов был скорее умереть, чем признаться в полном отсутствии жизненного опыта.

Как бы там ни было, а в тот день лорду Лайлу не пришлось доказывать собственную выносливость. Примерно через четыре мили путников подобрала молодая пара в экипаже.

Подобно хозяину гостиницы, леди проявила излишнее любопытство. Она постоянно оборачивалась и смотрела на Перегрина, хотя он сидел к ней спиной и старался говорить как можно меньше.

К счастью, Оливия заметила или почувствовала напряжение и, едва гостеприимная пара предложила угостить милых детей чаем с пирожными, тут же вспомнила о неотложных делах.

День был в самом разгаре, и жизнь в Рединге била ключом. Так что потерять новых друзей в базарной толчее не составляло ни малейшего труда.

Оливия подвела Перегрина к большой толпе, собравшейся вокруг седого торговца. Тот предлагал украшения, кружева, пуговицы и прочие вещицы, без которых не в состоянии обойтись ни одна женщина.

– Надо что-то с тобой сделать, – прошептала она. – Выглядишь слишком благородно. – Она окинула его критическим взглядом. – Все дело в профиле. Может помочь большая кепка. А еще лучше шарф. Можно будет закутать лицо. Все подумают, что у тебя болит зуб.

Не проявляя излишней агрессивности, она сумела-таки протиснуться сквозь толпу, при этом крепко держа Перегрина за руку. Крупная женщина как раз торговалась из-за отреза кружев.

– О Боже! – воскликнула Оливия. – Не могу поверить глазам! Неужели это настоящее кружево из Сантьямондо? Его ведь плетут в одной-единственной испанской деревушке, а секрет узора переходит из поколения в поколение в каждой семье. Но где же вы его достали? – обратилась она к торговцу. – В Лондоне ни за какие деньги не разыскать подобной красоты, потому что за этим кружевом гоняется весь город. Герцогиня Трентон надевала его на бал в Карлтон-Хаус. Я сама читала об этом в газете. Она украсила себя кружевом из Сантьямондо и знаменитыми фамильными драгоценностями.

Покупательница торопливо схватила кружево, сунула торговцу деньги и поспешила прочь.

Торговец выразительно посмотрел на Оливию. Она столь же выразительно посмотрела, на него.

Следующая покупательница заинтересовалась лентой. Оливия тут же сочинила какую-то увлекательную и впечатляющую чепуху. Каждая пуговица, каждая побрякушка приобрели собственную историю. Товар стремительно разлетался с прилавка.

Совсем скоро торговец сложил лоток и погрузил его в тележку, причем Перегрин с Оливией прилежно помогали. После чего он любезно пригласил разделить трапезу.

На обед отправились в гостиницу, где останавливался торговый люд. Зал оказался темным и прокуренным, еда – грубой и плохо приготовленной. Однако Перегрин ничего этого не замечал, так как слишком увлекся компанией.

До сих пор ему не приходилось бывать среди подобных людей. Некоторых он едва понимал, словно иностранцев.

Торговца звали Гаффи Типтон.

– Послушай, я знаю, что ты не мальчик, – заявил он, тыкая в Оливию трубкой. – Но вот никак не могу взять в толк, с какой стати ты взялась мне помогать.

Оливия сложила руки на столе, наклонилась и таинственно зашептала:

– Мы с братом направляемся в Бристоль в поисках удачи. Путь неблизкий, а у нас всею лишь три шиллинга на двоих. Мы еще не обучены никакому ремеслу, но мне приходилось время от времени помогать ростовщику. От него я и услышала кое-что об украшениях и прочих причудах. Знаю имена разных великосветских шишек и постоянно читаю в газетах о приемах, театрах и балах, на которых они бывают. Помогала я вам для того, чтобы показать, на что способна. Говорят, что по субботам вы приезжаете сюда из Бристоля. Если возьмете нас с собой в обратный путь, не пожалеете.

Гаффи взглянул на Перегрина.

– Брат очень стеснительный, – пояснила Оливия.

– Неужели? – скептически заметил Гаффи.

– Я, конечно, умею ловко врать, – продолжила Оливия, – но ни один из нас не ворует. Если возьмете с собой, я снова смогу стать девочкой. С вами нас никто не обидит.

Перегрин невольно нахмурился. Ему и в голову не приходило, что ее может беспокоить безопасность путешествия. Не знал он и того, что даже без особого вранья, в рамках относительной правды, она способна действовать убедительно и вполне успешно.

Торговец невыносимо долго пялил на Перегрина глаза, но потом все-таки принял решение.

– Что же, прекрасно, – заключил он. – Беру вас с собой.


Бенедикт поднялся в экипаж и сел рядом с Батшебой.

– Ну так что, значит, держим путь в Бристоль?

– Как ты справедливо заметил, мы даже не знаем, где дети: перед нами, за нами, сбоку или прямо под носом, – ответила Батшеба. – Больше того, трудно даже предположить, движемся ли мы по одной дороге или едем разными путями. Единственное, в чем можно не сомневаться, так это то, что беглецы направляются в Трогмортон.

– Азартная игра, – улыбнулся Ратборн.

– Знаю, – согласилась Батшеба. – Но ведь все, что мы делаем, – тоже азартная игра. А дети все равно остаются в опасности.

– В таком случае – в Бристоль, – решил Бенедикт и натянул поводья.


А в это самое время Руперт Карсингтон стоял в холле лондонского дома Бенедикта.

– Нет дома? – удивленно переспросил он дворецкого Марроуза. – Неужели уже уехал в Эдинбург?

– Нет, сэр, – ответил Марроуз тем совершенно бесстрастным тоном, которому любой дворецкий обязан научиться с первых же дней работы.

– Ну так, должно быть, призвали неотложные государственные дела, – сделал вывод Руперт. – Ну что же, ничего страшного, увидимся позже. Я пришел, чтобы попрощаться с мальчиком.

– Лорда Лайла тоже нет дома, – сообщил Марроуз.

– Не может быть, – не поверил Руперт.

– Может, сэр.

– А где же он?

– Не могу сказать, сэр.

– Можешь, Марроуз. Не сомневаюсь, что ты способен рассказать очень многое. Но, судя по всему, тебе хочется, чтобы я сам осмотрел дом в поисках объяснения.

– Сэр, я действительно не могу сказать, где господа, – повторил Марроуз.

Руперт обошел дворецкого, словно колонну.

– Сэр, я не знаю, где они. – В голосе проступили панические нотки.

– Не знаешь? – переспросил Руперт. – Интересно.

Он направился в кабинет брата.

– Так, может быть, Грегсон раскроет тайну.

Секретарями у титулованных особ, как правило, служили джентльмены из хороших семей, но с ограниченными средствами. В отличие от дворецкого Грегсон вполне мог назвать себя одним из доверенных лиц его сиятельства. Но при этом секретарь вовсе не считал необходимым сохранять полную, непроницаемую беспристрастность. Ему была абсолютно чужда упрямая решимость не сообщать посетителям, в том числе и членам семьи, никаких, даже самых нейтральных сведений о хозяине.

Грегсон сидел за столом его светлости. В этот момент стол не имел ничего общего со своим обычным аккуратным состоянием, а напоминал стол самого Руперта. Письма, приглашения, визитные карточки валялись в полном беспорядке. На самом краю высилась стопка нераспечатанной корреспонденции.

– Что это случилось с лордом Безупречность? – поинтересовался Руперт, входя в комнату.

– Сэр. – Грегсон немедленно встал.

– Садитесь. – Руперт махнул в сторону кресла. Однако секретарь продолжал стоять.

Руперт пожат плечами и, пройдя через весь кабинет, подошел к окну.

– Что же, черт подери, здесь творится? – удивился он. – Неужели брат наконец-то последовал моему совету и решил распроститься с садом, чтобы соорудить лужайку для игры в боулинг?

– Участок возле задней калитки претерпел некоторое вмешательство, – сообщил Грегсон.

– Воры?

– Нет, лорд Ратборн.

– Это дело рук брата? – изумился Руперт.

– Во всяком случае, так говорят слуги. Мне не довелось стать свидетелем… э-э…

– Разрушения?

– Благодарю, сэр. Мне не довелось стать свидетелем разрушения.

– Брат перевернул вверх дном сад, – задумчиво произнес Руперт. – С каждой минутой все интереснее. А что-нибудь о нем самом вам известно?

– Не могу сказать с полной уверенностью, – ответил Грегсон. – В последнее время лорд ведет себя несколько странно. Как вам известно, обычно он держит меня в курсе всех своих встреч и перемещений. Однако вчера, ближе к вечеру, отбыл в неизвестном направлении, не сказав никому ни единого слова. И кажется, прихватил с собой камердинера Томаса. Чрезвычайно странно. Я не сомневался, что несколькими часами ранее Томас отправился вместе с лордом Лайлом – по-моему, на урок рисования. Но с тех пор лорда Лайла больше никто не видел.

– Значит, Ратборн все-таки нашел Лайлу учителя рисования, – заметил Руперт.

– Да, разумеется, сэр. Лорд Лайл берет уроки у… – Грегсон придвинул бухгалтерскую книгу и перевернул страницу. – Вот. Учитель, вернее, учительница – некая Б. Уингейт; переписка на адрес магазина гравюр Попхема.

Секретарь назвал адрес в одном из самых неприглядных кварталов Холборна.

– Б. Уингейт, – повторил Руперт, всеми силами стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. Он без труда вспомнил тот самый вечер, когда Перегрин произнес знаменитое имя в Харгейт-Хаусе.

Бенедикт, разумеется, считал себя непревзойденным мастером конспирации, но все же и леди Харгейт, и Руперт почувствовали, что не все так просто, как ему хотелось показать.

Грегсон понятия не имел, кто такая Б. Уингейт. Или же преданно и искусно защищал хозяина.

Не желая расстраивать секретаря, Руперт снова посмотрел за окно и с трудом подавил смех.

Итак, лорд Безупречность не устоял против зова сирены.

«Подожди, братец, вот расскажу Алистэру, – подумал Руперт. – Подожди…»

Но в это самое мгновение он понял, что говорить никому не следует.

Ведь у лорда Харгейта повсюду уши, а уж он-то вовсе не сочтет историю забавной.

Придав лицу серьезное выражение, Руперт отвернулся от окна.

– Грегсон, позвольте поблагодарить за помощь. Однако в интересах брата хочу настойчиво попросить вас впредь больше никому не помогать.

Секретарь явно обеспокоился.

– Сэр, я вовсе не хотел…

– В последнее время Ратборн несколько переутомился, – пояснил Руперт. – Потому-то и забыл поставить вас в известность. Б. Уингейт имеет отношение к делам государственной важности, причем в высшей степени секретным. Это все, что мне известно. Но хочу убедительно напомнить на тот случай, если вдруг кто-нибудь заинтересуется и начнет расспрашивать: вам ровным счетом ничего не известно о странном поведении Б. Уингейт или моего брата. Ставка может оказаться слишком высокой. Вплоть до государственного переворота и свержения правительства. Так что ни слова. Самое лучшее – молчать и ничего не знать.

– Но, сэр, как же поступить в том случае, если о лорде Ратборне начнет расспрашивать сам лорд Харгейт?

– В этом случае, Грегсон, я на вашем месте немедленно заболел бы какой-нибудь страшной и чрезвычайно заразной болезнью, – серьезно ответил Руперт Карсингтон и вышел из кабинета.

Глава 13

– Я и не предполагала, что это так далеко, – заметила Батшеба, когда экипаж миновал заставу Уолкот.

Ратборн гнал, не жалея лошадей, и все же ночь неумолимо наступала. Впереди раскинулся город Бат, известный своими целительными водами. До Бристоля предстояло проехать еще не меньше полдюжины миль на северо-запад, а Трогмортон находился «где-то там», как красноречиво определил смотритель заставы. Даже под нажимом он не смог сказать, в пяти или десяти милях от города располагалось поместье.

– Как бы там ни было, а придется провести в пути еще пару часов или даже больше – в зависимости от состояния дорог, – заметил Ратборн. – Наверное, лучше остановиться в Бате. По крайней мере сможем как следует отдохнуть, а утром, с новыми силами, отправимся дальше.

– А что будет, когда приедем в Трогмортон?

– Спроси об этом завтра.

– Но я не в силах ждать до завтра, – пожаловалась Батшеба. – План действий просто необходим. Не можем же мы остановиться у ворот и терпеливо ждать, когда появятся Оливия и лорд Лайл. Где гарантии, что они решат проникнуть в поместье общепринятым способом?

– У нас вполне достаточно времени, чтобы спокойно обсудить, что можно делать и чего делать нельзя, – успокоил Ратборн.

– Я уже давно обсуждаю этот вопрос сама с собой, – призналась Батшеба. – Последние несколько часов только тем и занимаюсь, что считаю столбы с указанием миль да раскладываю по полочкам возможные действия – так, как обычно делаешь ты.

– Так вот, оказывается, как ты развлекаешься! Ужасно скучный способ коротать время в пути. И к тому же такая трата сил. Почему не попросила меня помочь?

Батшеба подумала, что никак не может привыкнуть делиться собственными трудностями, но ответила иначе:

– Ты так глубоко ушел в собственные мысли, что мне не хотелось беспокоить.

Он взглянул удивленно.

– Я вовсе не думала, что тебя следует развлекать, – продолжила она. – Сама я не нуждаюсь в постоянных разговорах. Напротив, очень радуюсь, когда выпадает тихая минута и появляется возможность спокойно подумать. Это случается не слишком часто. А мне так хотелось все для себя решить.

– Ты – удобная спутница, – заключил Бенедикт. – Дело в том, что я привык путешествовать в одиночестве. Но даже не думал тебя не замечать. Это невозможно. Просто позволил себе углубиться в собственные мысли. Тебе следовало напомнить, что время от времени надо что-то говорить, чтобы дорога казалась короче.

– Но ведь я не скучала, – возразила Батшеба. – Тем для размышлений так много.

Некоторое время ехали молча. Бенедикт заговорил первым.

– Увы, я не самый внимательный кавалер, – с раскаянием заметил он.

– Просто у тебя слишком много забот, особенно сейчас.

– Нет, я отчаянно невнимателен, – нетерпеливо повторил Ратборн. – Наконец понял, что… хотя для этого потребовалось немало времени. Судьба послала возможность понимания, и как же я распорядился этой возможностью? Столько времени провел рядом с тобой – наверное, больше, чем с какой-либо другой женщиной. И что же? Даже сейчас, когда меньше всего на свете хочется тратить драгоценное время общения даром, я малодушно уступаю старым привычкам.

– Но ты вовсе не обязан меня развлекать, – возразила Батшеба. – Твое дело – смотреть на дорогу и…

– Ты спрашивала, как мы с женой могли остаться чужими, – перебил Ратборн слегка изменившимся, натянутым голосом. – Как раз вот так. Мало разговаривали, мало… черт возьми, даже не знаю. Обращался с ней как с красивой мебелью. И это с ней-то, урожденной Далми! Ада нуждалась в океане чувств. Не могла жить без внимания. Так стоит ли удивляться тому, что со временем у нее появились совсем другие интересы?

От удивления Батшеба потеряла дар речи и лишь пристально смотрела на спутника. Сейчас красивый профиль казался застывшим.

– Это был не мужчина, – продолжал Бенедикт. – Во всяком случае, не то, о чем ты думаешь. Ада попала под влияние проповедника-евангелиста. Он убедил и ее, и множество других несчастных созданий нести спасение обездоленным. Делали они это несколько странным образом: раздавали Библии и проповедовали людям, которые воспринимали слова как насмешку или оскорбление. Мне пришлось иметь дело с бедными. Им очень многого не хватает. И все же сомневаюсь, что кто-то ощущает потребность в общении с одетыми по последней моде аристократками, которые высокомерно уличают их в гордости, тщеславии и распущенности.

Батшебе до боли захотелось прикоснуться, положить ладонь на его руку. Но она не осмелилась. Ночь уже спустилась, и все же дорога оставалась обитаемой и даже оживленной. Ведь они ехали по главной улице самого знаменитого курорта Англии.

– Я ошибалась, – заметила она. – Наверное, твоя жена все-таки была достаточно эмоциональной особой.

– Возможно, я бы даже обрадовался, если бы она рассердилась и чем-нибудь швырнула в меня, – снова заговорил Ратборн. – Но ведь я и понятия не имел о масштабах и глубине ее увлечения, о силе ее страсти. Почти не знал, чем она занимается. Не спрашивал. Отмахивался, как от типичной женской причуды. А следовало бы положить конец сомнительной миссионерской деятельности. Но я ограничивался лишь редкими саркастическими замечаниями, которые не достигали цели. А потом углубился в собственные, куда более важные дела и вообще забыл об этой стороне ее жизни.

– Ты не любил ее, – тихо произнесла Батшеба.

– Это не извинение, – раздраженно возразил Ратборн. – Я женился на Аде, а значит, взял на себя ответственность. Она была сестрой моего самого давнего, самого верного друга, черт меня дери! И я не обращал на нее внимания! Из-за этого жестокого невнимания она и отправилась в трущобы, чтобы вещать нищим об адском огне и проклятии, а вернулась с жестокой лихорадкой, которая прикончила ее в три дня!

– А Джек поехал на лошади, на которую ему не советовали даже садиться. Бешеная тварь его сбросила. Он умирал три месяца.

– Это совсем другое дело, – заметил Бенедикт.

– Потому что он – мужчина, а она – женщина?

– Ваш брак оказался счастливым, хотя весь мир его осуждал, – пояснил Ратборн. – А наш с Адой брак провалился, хотя все им восторгались.

– Тайное дело двоих, – напомнила Батшеба его собственные слова, сказанные после первого взрыва страсти. – Некоторые очевидно неразумные браки оборачиваются удачей, во всяком случае, для супругов. Определенное число рассудочных браков тоже оказывается успешным. Почему, собственно, союз не может основываться на чувстве долга? Или на расчете? Или на политических соображениях? Так что ты вовсе не настолько недоступен для семейных уз, как может показаться с первого взгляда.

– Только не для тебя! – прорычал Бенедикт. – Но тебя эти узы и не привлекают.

– Главное отличие в том, что я выросла с твердым сознанием необходимости полагаться исключительно на собственные силы. А ты и леди Ратборн этому не научились. Подобный подход к жизни вовсе не означает, что вы оба лишены чувства ответственности. Просто следовало прилагать больше усилий – и тебе, и особенно ей. Мужчины – непростые создания, и все же многим женщинам – далее самым глупым и безвольным – в конце концов, удается их приручить.

Бенедикт явно не знал, что ответить. Наконец он рассмеялся. Батшеба почувствовала, как отступил неуемный гнев и рассеялась печаль.

– Несносная женщина, – проворчал он сквозь смех. – Я раскрыл сердце, поделился своим тайным позором, а ты обратила все в шутку.

– Шутка как раз и была необходима, – заметила Батшеба. – Ты нарисовал слишком мрачную картину собственного брака. На самом же деле многие женщины пришли бы в восторг, если бы мужья не обращали на них внимания. Это куда лучше, чем испытывать постоянные унижения, измены или даже побои. Конечно, безупречным супругом тебя назвать трудно. И все же, как мне кажется, ты был далеко не самым плохим.

– Так, середнячок, – ехидно вставил Бенедикт. – Что же, немалое утешение.

– Вот что значит считать себя центром вселенной, – заметила Батшеба.

– Но я не…

– Ты похож на короля собственной маленькой страны, – продолжала она. – А поскольку направляешь силы и власть на добрые дела, то постоянно угнетен бременем забот. Слыть образцом совершенства – нелегкий труд. Поскольку ты безупречен, неизбежные ошибки причиняют куда больше боли, чем обычным, заурядным людям. Тебе необходим кто-то, кто способен смотреть на вещи под иным углом. Клоун, шут. Человек, подобный шекспировскому Тачстоуну из «Как вам это понравится».

Ратборн взглянул с интересом.

– Понятно. Значит, ты назначила себя на ответственный пост моего личного Тачстоуна.

И на этот, и на многие другие, подумала Батшеба. Например, готова к роли компаньонки, любовницы и паяца. Паяца, разумеется, в первую очередь.

– Да, милорд, – ответила она. – И вам придется позволить мне говорить свободно. Ведь в этом, ваше сиятельство, и состоит особая привилегия придворного шута.

– Можно подумать, до сих пор мне удавалось запрещать тебе говорить все, что вздумается, и делать то, что захочешь, – с усмешкой возразил Ратборн. – И все же хочу попросить, чтобы ты не называла меня «ваше сиятельство» и «милорд». Можно хотя бы раз в жизни отвлечься от надоевшего титула? И даже от собственного имени? Пусть на этом этапе путешествия меня зовут как-нибудь иначе. Например, мистер Дэшвуд.

– Ну а я в таком случае стану твоей сестрой, мисс Дэшвуд.

– Ни за что! – решительно отрезал Ратборн. – Хотя бы потому, что ты не хочешь ночевать в отдельной комнате.

– Ты не знаешь, чего я хочу, – заупрямилась Батшеба.

– Знаю. И все это поймут. Никто не поверит, что мы с тобой – брат и сестра.

– Но раньше же верили.

– Это было раньше, – заметил Ратборн, сворачивая во двор невзрачной гостиницы. – А теперь тебе ни за что не удастся скрыть чувственного влечения.

Если бы он только знал, как много она скрывала! Сладострастие составляло лишь малую долю всего, что приходилось утаивать.

Батшеба заносчиво подняла подбородок.

– Да, это было раньше. Я просто немного запуталась в собственных чувствах.

– Что ж, думаю, это удастся исправить, – заметил Ратборн.

Не удастся, мысленно ответила Батшеба. Всего лишь за два дня она позволила себе непростительно искренне привязаться к этому человеку. Еще немного, и близость с ним вполне могла превратиться в привычку. Так что если уж молиться о собственном освобождении, то начинать следует незамедлительно. Да, свобода неизбежно принесет страдание. Однако Батшеба была настолько глупа, что вообразила, будто они с дочкой смогут обрести в Англии счастье.

Что же делать, куда податься, чтобы спрятаться от призраков собственной жизни?

Ратборн остановил экипаж, ив ярко освещенный двор тут же вышли два конюха.

– «Лебедь» не пользуется бешеной популярностью, – заметил он, помогая спутнице выйти. – Так что скорее всего мы окажемся единственными постояльцами из тех, кто не принадлежит к торговой гильдии. Ситуация поистине идеальна. В Бате живут многие из моих пожилых родственников, а остальные любят сюда ездить. К сожалению, никто из них еще не дошел до такого состояния, чтобы не узнать меня.

Повсюду родственники, повсюду политические союзники и противники, подумала Батшеба. Каждый проведенный вместе миг оказывался рискованным поступком.

Гостиница «Лебедь», конечно, уступала в элегантности той, в которой останавливались в Рединге, однако ни в тесноте, ни в неаккуратности ее никак нельзя было упрекнуть. Опрятная горничная присела перед гостями в поклоне и пообещала тотчас же позвать хозяина.

– Здесь вполне может оказаться чище, суше и уютнее, чем в дорогих заведениях, – заметил Ратборн. – Но главное достоинство, конечно, заключается в том, что никто из претендующих на светский образ жизни даже не подумает сюда приехать. Эти люди просто не захотят оказаться рядом с торговцами – при условии, что им вообще известно о существовании «Лебедя». Нам же полезно оказаться на краю города, да еще прямо на дороге в Бристоль. Как видишь, я учел полученный в Рединге урок.

Батшеба и сама многому научилась в пути.

До тех пор, пока Ратборн не рассказал о покойной жене так открыто и искренне, она не знала, что делать и как себя вести. Теперь же многое прояснилось.

Лорд Безупречность вовсе не был непогрешимым. Женившись, он совершил серьезную жизненную ошибку, которая могла навсегда лишить его возможности обрести счастье.

Сама она ни в коем случае не должна оказаться еще одной, более серьезной ошибкой.

Разумеется, виконт никак не сможет заподозрить принятого решения. Ратборн привык все решать сам. Считал своим долгом распоряжаться, командовать и брать ответственность на собственные плечи. По натуре своей он был в равной степени и рыцарем, и тираном.

Он никогда не позволит ей поступать так, как она считает нужным.

Хозяин гостиницы не заставил себя долго ждать. Как и предсказал Ратборн, он оказался человеком радушным и услужливым.

Да, у него есть комната, которая должна понравиться мистеру и миссис Дэшвуд. Он сейчас же прикажет развести огонь в камине, и гостям будет тепло и уютно. Может быть, леди и джентльмен предпочтут сначала подкрепиться в отдельной столовой?

Батшеба увидела в этом предложении благополучное разрешение собственных затруднений.

– Это было бы прекрасно, – заметила она и взглянула на Ратборна. – Умираю от голода и жажды.

* * *

Бенедикт не предполагал, что пребывание в столовой настолько затянется. Он мечтал как можно быстрее раздеть спутницу и уложить в постель.

Батшеба тем временем развлекала его рассказами о собственном детстве с бесшабашными бродягами-родителями. Поначалу виконт слушал с неподдельным интересом, поскольку ей удалось превратить все многочисленные злоключения в фарс.

Но по мере того как анекдоты текли один за другим, текло и вино. Оно развязало язык и притупило чувство меры, а потому истории из детства становились все мрачнее и мрачнее. Их уже никак нельзя было назвать забавными. Ратборн то и дело замечал, что невольно сжимает кулаки, и приказывал себе успокоиться.

– Просто удивительно, что тебе вообще удалось получить какое-то образование, – заметил он. – Ведь ты нигде не задерживалась на продолжительное время, да и спокойной, мирной жизни, которая так необходима для книг и уроков, тебе не удалось повидать.

Лишь огромным усилием воли ему удалось заставить себя говорить спокойно, хладнокровно. Родители Батшебы вели себя поистине презренно, а детство превратилось в скандал. Даже в сиротском приюте ребенку досталось бы куда больше внимания и заботы.

– Я рано поняла, что в отношении образования – и академического, и морального – не имеет смысла рассчитывать на родителей, – со смехом ответила она. – Так что приходилось искать укромный уголок и забиваться туда с книгой. Я очень рано научилась становиться невидимкой и делала это с непревзойденной ловкостью. Как правило, о моем существовании быстро забывали и оставляли в покое… если, конечно, не возникало необходимости кого-нибудь разжалобить. В таком случае меня тут же извлекали на свет – этакое голубоглазое воплощение невинности – и разыгрывалась трогательная сцена. Ослушаться не представлялось возможности. Неповиновение неизбежно влекло неутешные слезы матери. Отец же не ленился с выражением прочитать монолог короля Лира о дочерней неблагодарности.

Она театрально прижала кулачок ко лбу и страстно продекламировала:

Неблагодарность, демон с черным сердцем!

Ты безобразней чудища морского,

Когда дитя тебя пускает в душу.

Подняла бокал и залпом осушила.

Метод воспитания во многом совпадал с тем, который применяли родители Перегрина. Последние, однако, при всех своих заблуждениях все же искренне старались поступать в интересах сына. Ее же родители, судя по всему, видели лишь свою собственную выгоду, а о существовании иных мотивов даже не подозревали.

Ратборн наполнил опустевший бокал.

– Так вот, оказывается, при каких обстоятельствах ты познакомилась с Шекспиром.

– Мне пришлось изучить творчество гения в целях самозащиты, – усмехнулась Батшеба. – Ведь они выбирали лишь те отрывки, которые могли использовать сами. Я же выбирала то, что подходило мне. Родители постоянно играли, словно всю жизнь проводили на сцене. Ни минуты искренности. Иногда играли роли любящих, нежных папы и мамы, но даже эти образы оказывались всего лишь удачной манипуляцией. Однако гувернантка, к счастью, оставалась вполне реальной. Она и представила мне единственный образец достойного поведения. Ну и, конечно, Джек тоже был реальным. Самым что ни на есть настоящим.

Бенедикту хотелось верить, что Джек Уингейт сумел по достоинству оценить то сокровище, которое преподнесла ему жизнь. Пусть он не смог дать ей богатство, но в его силах оставалось окружить любовью, преданностью, добротой, благодарностью. Ведь подарить подобные радости было так легко.

Не составляло труда ни для кого, кроме старшего сына графа Харгейта. Ему же позволялось лишь уложить Батшебу в постель – да и то после этого следовало побыстрее удалиться и забыть.

Она склонила голову набок, словно что-то обдумывая.

– Наверное, мне не удалось бы в полной мере оценить гувернантку и Джека, если бы предыдущая жизнь оказалась… менее несовершенной.

Она пожала плечами, снова подняла бокал и выпила.

Бенедикт тоже выпил и приказал принести еще бутылку.

Оставайся он безупречным, ни за что не стал бы заказывать так много вина. Конечно, назвать виконта трезвенником можно было лишь с натяжкой, но он очень редко превышал допустимую норму.

Миссис Уингейт, в свою очередь, была создана для превышения допустимой нормы.

А он оказался не настолько свободным от изъянов, насколько следовало.

Чем больше она рассказывала, тем больше ему хотелось слушать. Ведь этот шанс мог оказаться последним.

Впрочем, нельзя утверждать, что единственным мотивом выступал познавательный интерес.

В конце концов, Ратборн был мужчиной. Это означало, что в основе поведения лежали низменные и корыстные импульсы.

Если вино могло заглушить те приступы растерянности и сомнения, которые она испытывала в отношении их близости, то с какой стати ограничивать возлияния? Если оно обладало способностью как можно скорее представить ее в костюме Евы, то почему бы не заказать еще бутылку? И еще одну?

А истории все продолжались, сменяя одна другую. Наконец пришел черед рассказа о гневе и ужасе родителей в тот судьбоносный момент, когда выяснилось, что Джек лишен наследства. Слушая, Бенедикт внезапно почувствовал острую необходимость с силой швырнуть что-нибудь в стену. Вернее, даже не что-нибудь, а кого-нибудь. Конкретнее, отца Батшебы и самого Джека Уингейта.

Однако он решительно сказал себе, что выпито вполне достаточно, тем более что ночь неуклонно продвигалась собственным курсом. Ведь он всего лишь хотел, чтобы Батшеба расслабилась, а вовсе не стремился напоить ее до бессознательного состояния.

– Все, миссис Дэшвуд, хватит! – Он выхватил полупустой бокал. Допил все, что в нем еще оставалось, и поднялся из-за стола. Комната слегка покачнулась, словно корабельная палуба. – Пора спать. Завтра важный день. Предстоит принять ответственные решения.

Он со стуком поставил пустой стакан на стол.

В ответ Батшеба улыбнулась так, как, должно быть, Калипсо улыбнулась Одиссею в тот самый момент, когда околдовала сына Эллады и заманила на долгие годы.

– Вот это мне в вас и нравится, мистер Дэшвуд, – лукаво произнесла она. – Вы так решительны. Мне вовсе незачем утруждать себя мыслями и заботами.

– А мне в вас нравится несколько иное, миссис Дэшвуд, – не остался в долгу Бенедикт. – Вы так саркастичны. И мне вовсе незачем утруждаться, чтобы выглядеть тактичным и обаятельным.

Она встала. И покачнулась.

– Ты пьяна, – заметил Ратборн. – Знал же я, что последняя бутылка окажется лишней.

– Я – урожденная Делюси, – гордо возразила Батшеба. – Все представители нашего рода в состоянии держать удар.

– Как сказать, – усомнился Бенедикт. – Но во всяком случае, я в состоянии удержать тебя.

Он обошел вокруг стола и заключил ее в объятия. А она обвила руками его шею и положила голову на плечо.

Сделала это так естественно и обаятельно, словно поза была совершенно обычной и вполне привычной.

– Очень хорошо, но только на несколько секунд, пока я соберусь с силами, – проворковала она. – Не забывай, что наши комнаты на втором этаже. Если ты понесешь меня наверх, то можешь надорваться.

– Уж один-то пролет мне под силу, – ответил Ратборн, – как и прочие несложные задания, которые ты придумаешь по пути.

– Хм, – произнесла она, – и что бы такое поручить?

Бенедикт вынес ее из столовой и едва не наткнулся на Томаса, который слонялся по коридору.

– А, это ты! – удивленно воскликнул виконт. – Видишь ли, миссис Дэшвуд слегка перебрала, и я испугался, что она на кого-нибудь упадет.

Он вспомнил, как она изящно упала в обморок прямо в широко раскрытые объятия удивленного и смущенного констебля Хамбера, и негромко рассмеялся.

Батшеба уткнулась носом ему в шею.

– Комната, – пробормотала она. – Ты же обещал отнести меня в комнату и положить в постель.

Ах да, конечно. В постель. Обнаженной.

– Комната, – задумчиво повторил Бенедикт вслух. – Где же эта чертова комната?

Комната оказалась вовсе не такой большой, как в Рединге, да и на кровати лежало всего лишь две перины вместо трех. И тем не менее обстановка манила теплом, уютом, а главное, уединением. Больше Бенедикту ничего и не требовалось.

Он бережно поставил Батшебу на пол, и осмотрелся. Все было в полном порядке. Единственным отклонением от нормы следовало считать качающийся пол. Бенедикт отправил Томаса спать. Она закрыла за слугой дверь и старательно задвинула засов.

Подошла к Бенедикту.

– Хочу тебя.

– Я тебе об этом говорил, – напомнил он. – Но ты, разумеется, принялась рассуждать насчет временного затмения и…

– Замолчи. – Она схватила его за лацканы сюртука. – У меня есть для тебя поручение.

Она посмотрела возлюбленному в глаза и одарила улыбкой сирены.

Он схватил ее за талию и поднял – так что порочные губы оказались как раз напротив его рта. Принялся целовать не осторожно, не лаская и соблазняя, а горячо, жадно и требовательно. Она крепко схватила его за плечи и языком атаковала язык. Вкус ее дыхания захлестнул знойной волной и опьянил сильнее любого вина.

Она прильнула, повисла, прижавшись грудью к его груди, и обвила ногами его талию. Он инстинктивно попятился, ища надежной опоры. Прислонился спиной к стене, позволил рукам дерзко задрать подол платья и зашелестел бесчисленными нижними юбками и юбочками.

Они целовались долго и самозабвенно. Глубокие, требовательные поцелуи обдавали жаром, потом ледяным холодом и вновь жаром. Страсть оказалась сильнее и действеннее любого приворотного снадобья. Она лишала рассудка, заменяя его полным безумием, и заставляла радоваться внезапному приступу необузданной дикости.

Батшеба развязала его шейный платок, расстегнула пуговицы на рубашке, просунула руку под тонкую шелковистую ткань и положила ее на отчаянно бьющееся сердце.

Рука спустилась ниже – по животу, к поясу брюк. Бенедикт оказался беспомощным – ведь он держал ее в объятиях.

Ратборн застонал, не отрывая губ от ее рта, и она прервала поцелуй.

– Сейчас, – скомандовала она. – Немедленно! Не могу ждать. Опусти!

Он тоже хотел сейчас и немедленно. Тоже не мог ждать, а потому позволил ей спуститься на пол – прямо по собственному телу, испытывая при этом изысканно-сладкую муку.

Она подтолкнула его к кровати, и он послушно пошел – смеющийся, разгоряченный и одурманенный – и упал на мягкую перину. Она же мгновенно развязала штанишки, которые тут же упали на пол. Нетерпеливо вырвалась из кружевного плена и взобралась на Бенедикта.

Стащила до колен брюки и белье.

Он поднял голову и взглянул на собственное тело. Картина оказалась самой что ни на есть вызывающей.

– Сапоги, – со смехом произнес он. – Позволь хотя бы…

– Не двигайся, – приказала она и уселась верхом. – Положись на меня.

Он никогда и ни в чем не полагался на женщин, даже в этом. Но она оказалась совсем не такой, как остальные дочери Евы. Он утратил способность думать и не жалел о потере.

Нежная ладонь начала медленно скользить вверх и вниз. Ему показалось, что он не выдержит и тотчас умрет.

– Ты убьешь меня, Батшеба, – прохрипел он.

– Это ты убиваешь меня.

Он что-то выкрикнул – не слова, а какой-то безумный, почти звериный клич. Она приподнялась и вновь опустилась. Двигалась сначала медленно, словно разгоняя волны сладострастия и наслаждения. Постепенно темп ускорялся, а движения становились все энергичнее.

Она властно владела его телом, а он лежал и смотрел в прекрасное лицо. Оно отражало голод столь же ненасытный, как и его собственный, и радость, какой ему еще не доводилось видеть. Она скакала верхом – все отважнее и стремительнее, – а радость переполняла его вены и вместе с потоком горячей крови мчалась к сердцу. Скачка становилась необузданно-дикой, и вот уже Бенедикт чувствовал себя беглецом, который мчится без цели, неизвестно куда. Так они долетели до самого края земли и поднялись в небеса. Воспарили, исполнившись восторга свободы, а потом медленно опустились на родную землю и спокойно поплыли по плавным, надежным волнам сна.

Утром он проснулся и понял, что она исчезла.

А вскоре обнаружилось, что вместе с ней исчезли его бумажник и вся одежда.

Глава 14

Трогмортон,

воскресенье, 7 октября


Батшеба догадывалась, о чем думал дворецкий.

Фамилия Уингейт наверняка была ему знакома.

Престарелый лорд Мандевилл – хозяин этих владений и глава семейства Делюси – чувствовал себя в состоянии перекинуться несколькими ледяными фразами с графом Фосбери, отцом Джека.

Разумный человек вряд ли стал бы обвинять хороших Делюси в том, что натворили ужасные Делюси. Однако едва речь заходила о любимом сыне, лорд Фосбери оказывался просто не в силах сохранить здравый смысл. Он возлагал на Джека огромные надежды, а тот вместо благодарности безжалостно разбил сердце отца. По его мнению, лорду Мандевиллу следовало предотвратить безумный брак и отправить Батшебу куда-нибудь подальше. Туда, где Джек не смог бы ее разыскать.

Лорд Мандевилл, в свою очередь, полагал, что лорд Фосбери проявил предосудительную слабость и не оказал на собственного сына должного влияния.

В результате отношения между семействами балансировали на градусе полного замерзания.

И все же официальные отношения существовали, а это означало, что дворецкий не имел права отказать даме с фамилией Уингейт… даже если она и появилась верхом, без сопровождения горничной или хотя бы конюха.

Конечно, Батшебе ничего не стоило на ходу придумать какую-нибудь историю о несчастном случае или неприятном происшествии. Однако она понимала, что представители высшего сословия не снисходят до объяснения собственных поступков. А уж тем более не откровенничают со слугами.

Поэтому она просто посмотрела на дворецкого с тем скучающим выражением, которое время от времени появлялось на лице лорда Ратборна. Сама же она научилась этому выражению еще в детстве, у гувернантки. Впрочем, до Ратборна ей было очень далеко – виконт довел мимику до состояния высокого искусства.

Мысль о виконте вызвала приступ сердечной боли. Пришлось безжалостно подавить страдания усилием воли.

– Лорда Мандевилла сейчас нет дома, – сообщил дворецкий.

– В таком случае мне нужен лорд Нортвик, – потребовала Батшеба. Лорд Нортвик был старшим сыном графа.

– Лорда Нортвика сейчас нет дома, – произнес дворецкий с тем же выражением.

– Понятно. Должна ли я перечислить по очереди всех членов семьи и намерены ли вы во время этого длительного процесса держать меня на крыльце?

Дворецкий откровенно смутился, извинился и пригласил войти.

– У меня неотложное дело, – холодно произнесла Батшеба. – Скажите на милость, все ли семейство в церкви или дома все-таки остался кто-нибудь из взрослых, с кем я могу поговорить?

– Сейчас узнаю, есть ли кто-нибудь дома, мадам.

Дворецкий оставил посетительницу в просторном холле и скрылся.

Несколько минут пришлось посвятить прогулке по безупречно чистому мраморному полу. Потом послышались шаги. Батшеба вновь вооружилась тем самым непроницаемым выражением лица, которое позаимствовала у лорда Ратборна.

В холл торопливо вошел молодой человек. Он оказался всего лишь на несколько дюймов выше гостьи и значительно моложе. На вид ему можно было дать чуть больше двадцати лет. Красивый. Хорошо, со вкусом одет, хотя одевался явно в спешке. Наверное, только что встал. Даже не успел причесаться: густые каштановые волосы своевольно торчали во все стороны. Он посмотрел на гостью нестерпимо синими, точно такими же, как у Оливии, глазами.

– Миссис Уингейт? – любезно уточнил он. – Я – Питер Делюси. Видел, как вы ехали верхом. Прошу прощения за то, что заставил ждать. Кибл доложил, что у вас неотложное дело. Надеюсь… – Он так и недоговорил. Вместо этого перевел взгляд на что-то за ее правым плечом.

Она посмотрела туда же. Потом повернулась и посмотрела внимательнее. На стене висел портрет морского офицера в полный рост. Парик точно указывал на время: такой фасон носили в начале прошлого века. Но изображенный на картине человек вполне мог быть ее отцом. А если бы парик оказался черным, то любой сказал бы, что это ее собственный портрет.

– Неужели это прадед Эдмунд? – изумилась Батшеба. – Не может быть! Мне говорили, что все его портреты давным-давно сожжены!

Она обернулась к молодому человеку и встретила озадаченный, недоуменный взгляд.

– Боюсь… – заговорил он.

– Я – Батшеба Уингейт, – перебила гостья.

Удивительно, но при звуке этого имени ни один из почтенных предков не выпал из золоченой рамы. Не рухнул потолок и не провалился пол, стремясь поглотить Вельзевула. Да впрочем, и сам властитель тьмы не попытался утащить мистера Делюси в преисподнюю.

Однако Питер Делюси выглядел так, словно все это только что произошло.

Наконец он обрел достаточно сил, чтобы прервать ошеломленное молчание.

– Боюсь… – начал он снова.

Батшеба нетерпеливо взмахнула рукой.

– Увы, у нас нет времени на семейные воспоминания, – заговорила она. – Моя своевольная дочь убежала вместе с единственным сыном и наследником лорда Атертона. Она впутала юного лорда в безумное приключение, и теперь юные авантюристы намерены разыскать клад Эдмунда Делюси. Дочка свято верит, что сокровища спрятаны у подножия некрополя в Трогмортоне.

– К-клад, – словно завороженный, повторил Питер Делюси. – Некро…

– Я пытаюсь их догнать с вечера пятницы, – нетерпеливо перебила Батшеба, – но хитрецы умудряются просочиться сквозь пальцы. Трогмортон – огромное поместье, а потому очень трудно угадать, каким образом и где именно они сюда проникнут. А уж если проникнут, то наверняка смогут надежно спрятаться.

– Послушайте, – наконец собрался с духом молодой аристократ, – Никак не могу понять. Ваша дочь убежала с сыном Атертона?

– Ему тринадцать, – нетерпеливо пояснила Батшеба. – А Оливии двенадцать. Это совсем не то, что вы подумали. Они всего лишь дети. Постарайтесь вникнуть. Я придумала, как их поймать, но для этого необходима ваша помощь.

В этот самый момент во дворе раздался цокот лошадиных копыт и скрип колес.

Батшеба затаила дыхание. Нет, только не Ратборн. Он еще долго не сможет ее найти. А может быть, и никогда не найдет. Она позаботилась и об этом, и о том, чтобы вызвать устойчивую ненависть к собственной персоне.

Питер Делюси поспешил к двери и прислушался.

– О, все в порядке! – с облегчением воскликнул он. – Семейство вернулось из церкви.


Прошел час.

Бенедикт решительно пообещал сам себе, что едва доберется до Батшебы, тут же, на месте ее задушит.

Последствия бурной ночи никак не способствовали улучшению настроения. Голова представляла собой наковальню, по которой Гефест неутомимо бил огромным молотом, – очевидно, неустанно выковывая молнии для повелителя Зевса.

Кипя от негодования, лорд направился к черному входу.

Конечно, он мог бы подойти к парадному подъезду и объявить, кто он такой… но это лишь в том случае, если бы захотел услышать самые грубые и обидные насмешки и не слишком мягко приземлиться за воротами поместья Трогмортон.

И деньги, и одежду пришлось позаимствовать у Томаса, Костюм сидел далеко не лучшим образом, ведь Томас был ниже и толще. Кроме того, из-за ограниченности в средствах Бенедикту пришлось долго и нудно ехать на плохой лошади. Разумеется, подобная прогулка не облегчила головной боли.

В довершение всех неприятностей безропотного Томаса пришлось оставить в гостинице в качестве залога уплаты по счету. Негодная девчонка об этом даже не подумала.

Пересечь линию ворот Бенедикту помогла удача. Он не знал, какую именно историю выдумает Батшеба и каким именем назовется, а потому прикинулся деревенским простачком и спросил, не появлялась ли здесь его хозяйка. К счастью, в этот день приехала лишь одна посетительница, а потому привратник не стал уточнять, кем именно была эта хозяйка.

Бенедикт твердо намеревался убить изменницу.

Но для этого требовалось сначала до нее добраться.

Возле заднего крыльца лорд Ратборн повторил комедию с изображением деревенского дурня и благополучно проник в дом.

В доме царило оживление.

– Полагаю, ты приехал за миссис Уингейт, – заговорил эконом. – Говорят, она прилетела сюда, словно ураган, так что вряд ли захочет тебя ждать. Во всяком случае, с мистером Киблом обошлась довольно решительно. Джозеф сказал, что в жизни не видел ничего подобного. Попытайся дворецкий ее остановить, она, не задумываясь, прошла бы насквозь. Ну а мистер Питер, разумеется, не заметил ничего, кроме лица и фигуры.

– И то и другое на редкость красиво, – вступил в разговор лакей, который только что вошел с подносом нетронутых сандвичей. – Вот потому-то он до сих пор не в силах отвести от гостьи глаз. Сидит неподвижно и только беззвучно рот разевает. Как рыба. Можно подумать, в жизни не видел ничего подобного. Да и правду сказать, откуда ему было видеть? Всю жизнь под наблюдением. А в школе учился с кучей прыщавых мальчишек, таких же озабоченных, как он сам.

Ратборн не сводил со сплетника каменного взгляда. В доме Карсингтонов о подобной болтливости слуг не могло быть и речи.

– А что-нибудь еще услышал, Джозеф? – Все сгорали от любопытства.

– Ну, она рассказывала какую-то сказку – из тех, по которым сходят с ума все женщины. Что-то об украденных детях, пиратских сокровищах и грозящей всем страшной опасности, – с удовольствием делился новостями лакей. – А что говорили остальные, просто невозможно было разобрать. Едва она замолчала, женщины тут же принялись кудахтать и квохтать, словно наседки в курятнике. А вскоре приехал сам лорд Мандевилл. Темнее тучи. – Джозеф кровожадно усмехнулся. – Я уже поспорил с Джеймсом на шестипенсовик: старик непременно вышвырнет шлюху за ворота, прямо на соблазнительную задницу.

Бенедикт молча встал со стула и обрушился на разговорчивого лакея.


– Вон! – кричал лорд Мандевилл. – Больше ни единого слова! Как вы смеете осквернять этот дом…

– Мандевилл, разве вы сегодня не присутствовали на проповеди? – поинтересовалась супруга лорда. – Насколько я помню, нас как раз призывали к терпению и всепрощению…

– Прости ей подобных, и они тут же обдерут до последнего фартинга. А когда умрем, так они и саван сопрут, – не унимался старик. – Все это вранье, а все вы – толпа доверчивых идиотов, раз слушаете. Сын Атертона, черт возьми!

– Согласен, отец: история звучит несколько сомнительно, – скучающим голосом заговорил лорд Нортвик. Это был элегантный джентльмен лет сорока с небольшим. Острый, оценивающий взгляд синих глаз никак не гармонировал с ленивой позой и утомленно-снисходительной манерой речи. – И все же, полагаю, мы просто обязаны выслушать рассказ леди.

– Леди? – фыркнул отец. – Да она всего лишь играет роль, как и все ее родственнички. А вы – дураки и простофили. Все до одного. – Он обвел сердитым взглядом жену, сына, невестку и внука. – Всем известно, что Атертоны сейчас в Шотландии.

Батшеба изо всех сил старалась сохранить самообладание.

– Лорд и леди Атертон действительно в Шотландии, – заговорила она. – Но их сын оставался в Лондоне с дядей, лордом Ратборном. Как я уже объяснила…

– О, ни секунды не сомневаюсь, что вы все очень красиво растолковали, – не унимался старый лорд. – И разумеется, не забыли вплести самую черную ложь. Вряд ли здесь у кого-нибудь хватит мозгов, чтобы ее распознать. Женщины в моем доме слишком мягкосердечны, чтобы думать. Такими уж уродились. Ну а сын и внук способны видеть лишь ваши прелести.

– Право, отец…

– Так что не морочь мне голову, Иезавель, – продолжал Мандевилл, игнорируя утонченного Нортвика, словно тот все еще оставался сопливым ребенком. – Мне доводилось иметь дело с твоим отродьем, и урок я выучил неплохо. Знаю все ужимки и уловки. В аду начнутся заморозки, прежде чем я…

В это мгновение в коридоре раздался такой оглушительный гром, что все невольно вскочили с мест.

– Что это, черт подери, за шум? Кибл! – воззвал лорд Мандевилл.

В комнату поспешно вошел красный от волнения дворецкий.

– Прошу прощения за беспокойство, милорд. Неотложное дело.

Гром повторился. На этот раз явственно слышался звук бьющейся посуды.

Мандевилл направился к двери, но в эту самую минуту через порог перелетел ливрейный лакей и приземлился прямо у ног графа.

Батшеба закрыла глаза. Нет, не может быть. Просто невероятно.

Она открыла глаза.

В дверях показалась высокая темная фигура. Костюм явно принадлежал кому-то другому. Сюртук выглядел слишком коротким, а брюки – чересчур широкими.

– Кто это, черт возьми? – прогремел старый граф.

Ратборн расправил плечи.

– Я…

– Это мой брат, – перебила Батшеба. – Да, мой сумасшедший брат Дерек.

Ратборн нахмурился:

– Я не…

– Ах ты, проказник, – укоризненно проговорила Батшеба. – Почему не остался ждать в гостинице, как я велела? Разве я не пообещала вернуться как можно скорее?

– Нет, не пообещала, – мрачно ответил Ратборн. Темные глаза блестели нешуточным гневом. – Ты забрала мою одежду. Забрала мои деньги. Уехала, не сказав ни единого слова.

– Ты не в себе, – Батшеба посмотрела на дам, словно ища понимания и поддержки, и покрутила пальцем у виска. Потом снова заговорила с Ратборном, причем голос выражал то обреченное терпение, с которым обращаются к непослушным детям и неизлечимо больным родственникам. – Я же несколько раз объяснила, почему тебе нельзя ехать со мной.

Лакей на полу едва слышно застонал. Батшеба укоризненно посмотрела на Ратборна.

– Вот одна причина.

– Он назвал тебя шлюхой, – капризно, словно обиженное дитя, пояснил Ратборн.

– Ты вышел из себя, – продолжала Батшеба. – Что я говорила насчет подобных случаев?

Повисла напряженная пауза. Огонь в глазах Бенедикта обжигал.

– Говорила, что необходимо медленно сосчитать до двадцати.

– Видите, – обратилась Батшеба к присутствующим, – он же истинный ребенок.

– Великоват ребеночек, – подал голос лорд Нортвик.

– Его место в сумасшедшем доме! – снова закричал лорд Мандевилл, багровея от злости. – Вон! Вон из моего поместья, оба! Иначе я велю посадить вас под замок! Еще раз замечу в Трогмортоне, спущу всех собак!

Ратборн молча взглянул на графа.

Лорд Мандевилл сделал шаг назад и побледнел, словно полотно.

– Дерек, – коротко произнесла Батшеба.

Ратборн перевел взгляд на нее. Она подошла к нему, гордо выпрямившись и высоко подняв голову.

– Лорд Мандевилл излишне возбудился, – проговорила она. – Думаю, нам лучше удалиться, пока его светлость не нанес себе серьезного вреда.

Она решительно вышла из комнаты и направилась по длинному коридору. А через пару секунд услышала за спиной тяжелые сердитые шаги.

До самых ворот Батшеба и Бенедикт хранили яростное молчание. Но стоило пересечь границу поместья, оба словно взорвались.

– Все, все погубил своей нелепой несдержанностью! – закричала Батшеба.

– Все погибло еще до моего приезда, – возразил Бенедикт, едва не скрипя зубами от головной боли. Последние события не принесли облегчения. – Не могу поверить, что ты отправилась в Трогмортон под собственным именем и при этом ожидала от родственников чего-то кроме открытых оскорблений и позорного изгнания.

– Дело шло прекрасно, пока не вернулся домой этот несносный граф, – возразила Батшеба. – Дамы сгорали от любопытства, ну а джентльмены…

– Оказались не в состоянии одновременно созерцать твой бюст и думать, – закончил мысль Бенедикт.

– Я бы всех их сумела обработать, включая старого упрямца, – стояла на своем Батшеба. – Но ты зачем-то затеял эту дурацкую потасовку с лакеем. Если уж так приспичило кого-нибудь прикончить, то неужели нельзя было это сделать хотя бы внизу?

– Трус пытался спастись бегством, – оправдывался Бенедикт. – Ну а я был не в духе. Видишь ли, проснулся с бешеной головной болью и обнаружил, что кто-то украл и одежду, и деньги.

Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть утраченное самообладание.

– Все совершенно ясно. Напоить меня, а потом изнасиловать – все это входило в твой коварный замысел. Думала, что после ночных излишеств я проснусь совсем больным, обессиленным и не смогу тебя преследовать. Так ведь? Думала, никогда не догадаюсь, куда ты уехала? Судя по всему, считаешь меня полным идиотом.

– Единственное, что я сделала намеренно, так это напоила тебя. – Теперь уже пришлось оправдываться Батшебе. – Правда, мне самой пришлось выпить куда больше, чем обычно, потому что ты оказался слишком крепким. А напала я на тебя как раз потому, что опьянела, словно сапожник. Однако что верно, то верно. Я действительно считаю, что ты ведешь себя по-идиотски. Позволил вожделению затмить разум. Едва не сказал всем этим Делюси, кто ты на самом деле. Не останови я тебя, ты наверняка бы надулся, одарил всех своим презрительным взглядом и гордо заявил: «Я – лорд Ратборн».

Батшеба передразнила так забавно и в то же время так достоверно, что Бенедикту лишь отчаянным усилием воли удалось сохранить приличествующее случаю мрачное выражение лица.

– Но ведь ты сама назвала себя, – заметил он, – и этим сразу навлекла опасность. Если выяснится, что я вовсе не твой ненормальный брат Дерек, то тебе конец.

Внезапно оказавшись умалишенным родственником красавицы, Бенедикт едва не задохнулся от негодования.

– Мне и так конец, – невозмутимо заключила Батшеба. – Больше того, я обречена с самого рождения.

– В таком случае что же будет с Оливией? Как ты представляешь себе ее будущее?

– Здесь, в Англии, мне никак не удастся обеспечить дочери достойную жизнь, – грустно призналась миссис Уингейт. – Надежды на лучший исход оказались печальным заблуждением. Реальный шанс на достойное существование она сможет получить лишь за границей – там, где имя Батшебы Уингейт окажется пустым звуком.

– Не могу поверить, что ты всерьез собираешься вернуть девочку к тому жалкому существованию, которое сама столько раз оплакивала! – взволнованно воскликнул Бенедикт. Собственный голос отозвался острой болью в висках, и Ратборн невольно зажмурился.

– Все это просто потому, что ты не способен смотреть правде в глаза. Мне же приходится это делать. Сейчас притворяешься, что проживаешь собственную жизнь. На самом же деле эти два дня выпадают из обычного течения. Наверное, они внесли некоторое приятное разнообразие. И все же единственное, что ты сделал, – это на некоторое время убежал от действительности Точно так же, как убегал из дома в детстве. Но ты уже давно не маленький мальчик, а потому, как только вернешься к обычной жизни, неизбежно столкнешься с серьезными последствиями собственного безрассудства. А вернуться придется, Ратборн. Это мне дозволено отряхнуть от ног прах Англии. Тебе же этого не дано.

– Ты тоже этого не сделаешь, – сурово произнес Бенедикт. – Хотя бы потому, что я не позволю.

– Было бы просто замечательно, если бы ты вспомнил, что сейчас уже не средние века, а я не твой вассал.

– Я не позволю тебе оказаться и жертвой.

– Но я не…

– Родись я младшим сыном в семье, то непременно стал бы адвокатом. В этом качестве мне довелось принимать участие во многих судебных заседаниях. Поэтому давно ясно, что к чему. Твой мотив вполне очевиден, девочка. Не уверен, продиктован ли он неверно растолкованным материнским инстинктом или же свойственной всем Делюси тяге к драматическим действам. В любом случае я вовсе не нуждаюсь ни в защите, ни в самопожертвовании. Абсурдна сама идея. Я мужчина, и уже не первой молодости. Во всяком случае, молоко на губах давно обсохло. Мне тридцать семь лет. Скорее повешусь, чем соглашусь прятаться под твоими юбками. – Ратборн едва заметно усмехнулся. – Что следует делать под этими юбками – совсем иная тема, и я буду счастлив обсудить ее при более благоприятных обстоятельствах.

– О чем только ты думаешь? – нервно закричала Батшеба. – Что собираешься делать, если тебя опознают?

– То же самое, что мои уважаемые предки делали при Гастингсе, – невозмутимо ответил лорд Ратборн. – То же самое, что мой брат Алистэр делал при Ватерлоо. Если члены моего семейства на протяжении многих веков способны мужественно смотреть в глаза смерти, то неужели я не смогу выдержать насмешки и порицания?

– Но я не хочу этого, упрямец!

– Знаю, дорогая. Понял в тот самый момент, когда увидел, что ты улизнула вместе с моей одеждой и бумажником. Подобное выражение нежной заботы глубоко меня тронуло, однако теперь тебе придется вернуть вещи.


Дамы гордо и решительно покинули гостиную огромного дома в Трогмортоне. За ними последовали лорд Нортвик и его сын. Старый граф мог выместить гнев лишь на слугах. Однако и те потихоньку испарились. Так что он получил возможность кипеть в полном одиночестве, зато в свое удовольствие и с пользой для здоровья.

Дамы отправились восстанавливать силы в зимний сад, а лорд Нортвик и Питер Делюси принялись оценивать нанесенный ущерб. Он состоял в следующем:

1. Перевернуты два стула.

2. Огромный китайский дракон, которого лорд Нортвик так отчаянно ненавидел, превратился в груду осколков. Их как раз торопливо заметали две испуганные горничные.

3. Джозеф жалко хромал в сторону двери на служебную половину.

Лорд Нортвик отвел сына подальше, чтобы никто не услышал, и распорядился:

– Немедленно отправляйся вслед за ними. За леди и ее… братом.

Питер ошеломленно заморгал.

– Сейчас же, – повторил отец. – Нельзя терять ни минуты.

– Но ведь дед сказал… и ты сам… ты же ей не поверил. Я это понял. У тебя было такое лицо…

– Передумал, – коротко отмел сомнения лорд Нортвик. – Так что перестань тянуть время и займись делом.


– Миссис Уингейт! Подождите, пожалуйста, миссис Уингейт!

Бенедикт и Батшеба недоуменно обернулись.

К ним галопом скакал всадник. Батшеба вскоре узнала его:

– Это же сын лорда Нортвика, Питер Делюси. Интересно, что же последует на сей раз?

Они остановились.

– Отец просил кое-что передать, – с трудом переводя дух, проговорил молодой человек. – Он просит извинить. Сам поехать не мог – неотложные дела. Но он очень хотел бы встретиться с вами завтра утром в гостинице «Королевский герб». Мне поручено проводить вас туда и проследить, чтобы вас устроили со всем возможным комфортом. Отец говорит… – Молодой человек неуверенно перевел взгляд с Батшебы на Бенедикта. – Отец говорит, что верит вам и что мы обязаны оказать посильную помощь.

«Посильная помощь» заключалась в организации комнат в гостинице, а также вполне достойного обеда. И то и другое не только в значительной степени исправило самочувствие Бенедикта, но и существенно улучшило его мнение о членах клана Делюси.

И все же никак не удавалось отделаться от подозрения, что услужливость Питера Делюси – всего лишь повод, чтобы оказаться рядом и пожирать Батшебу жадным взглядом. Молодой человек никак не мог отвести от нее глаз. Вполне естественно, что дважды приглашать его за стол не пришлось.

После обеда молодой Делюси вовсе не спешил покинуть новых знакомых.

Бенедикт решил прозрачно намекнуть.

– К сожалению, мне пора, – произнес он. – Наш экипаж, а вместе с ним и слуга остались в Бате, в гостинице. Необходимо как можно быстрее их забрать. Нелишне также оплатить счет. Видите ли, сестра уехала так поспешно, что в суете и волнении приняла мой бумажник за свой кошелек.

– О, я вполне могу поехать в гостиницу и все уладить, – с готовностью предложил Питер.

– Разумеется, это лишнее! – решительно отрезала Батшеба. – Мы ни за что не позволим себе просить о такой услуге.

– Но вы сделаете мне огромное одолжение, – начал настаивать Питер. – Иначе я просто сойду с ума от скуки. Воскресенье в Трогмортоне – это ужасно. Дед ненавидит ездить в церковь, но считает своим долгом показывать хороший пример, Лучше бы он оставался дома, а показывать пример предоставил дамам. Проповедь неизменно повергает его в самое мрачное настроение. А после службы кто-нибудь непременно останавливает нас возле церкви и начинает жаловаться, требовать помощи и тому подобное. Так что сразу уехать домой не удается. До проповеди дед обычно постится, хотя врач уже миллион раз говорил, что в его возрасте это недопустимо. В результате домой приезжает голодный, как зверь. Понятно, что настроения это не улучшает.

Питер слегка покраснел.

– Боюсь, он и в другие дни не оказал бы вам особого гостеприимства. Ну а в воскресенье получилось и того хуже.

Хорошо сказано, подумал Бенедикт. Питер сумел попросить прощения за поведение деда, не унижая старика и даже проявив некоторое сочувствие.

Бабушка Бенедикта по отцовской линии отличалась на редкость острым языком и полным отсутствием терпения. На месте лорда Мандевилла она скорее всего проявила бы больше самообладания, но ни в коем случае не мягкости.

Старикам позволительны любые причуды.

Совсем недавно Бенедикт напомнил себе это правило. Именно поэтому он и не выкинул лорда Мандевилла. в ближайшее окно.

– Дает себя знать буйный нрав Делюси, – спокойно заметила Батшеба. – Судя по всему, он проявляется в обеих ветвях. Я давно привыкла.

– Ты тоже им обладаешь, – вставил Бенедикт.

– И все-таки не я метнула несчастного лакея в дверь гостиной.

– Отвратительное создание. Не собираюсь извиняться за этот поступок.

– Наверное, им вы и вызвали симпатию отца, – заметил Питер: – Он уже давно хочет уволить Джозефа, но дед… – Он удивленно замолчал и уставился на Бенедикта широко раскрытыми синими глазами. – Послушайте, сэр, а ведь вы на самом деле не сумасшедший. – Питер перевел недоуменный взгляд на Батшебу.

– Я просто подумала, что в вашей семье легче простят душевное расстройство, чем несдержанность, – оправдалась она.

– Иногда сестра действительно доводит меня до безумия, – добавил Бенедикт. – Но, как правило, я вполне способен рассуждать здраво. А находясь в здравом уме, вовсе не вижу необходимости отправлять вас в Бат, чтобы умерить гнев хозяина гостиницы и вызвать волнение верного слуги. Кроме того, вам придется совершить и обратный путь, во время которого вы неизбежно будете страдать от одиночества. Сдержанный Томас не осмелится поддерживать беседу. Впрочем, если не спешите возвратиться в Трогмортон. то вполне можете составить мне компанию.

– Значит, во мне не нуждаются, – заметила Батшеба.

Бенедикт воинственно прищурился. Он предвидел, что она тоже захочет-поехать, и приготовился к неизбежной битве.

Однако Батшеба не проявила обычных признаков решимости сделать именно то, что он считал лишним. Она выглядела бледной и изможденной. Судя по всему, день выдался нелегким. Помимо усталости, на нее навалились и безумный, унизительный гнев лорда Мандевилла, и холодное недоверие остальных родственников.

Миссис Уингейт достойно выдержала испытание. Не опустила голову. Ни единого разу не потеряла самообладания. Вела себя достойно, как и подобает настоящей леди.

– Мистер Делюси и я обойдемся без твоей помощи, – ответил Бенедикт. – Надеюсь, дорогая сестра, что в наше отсутствие ты хорошенько отдохнешь. Ведь ближайшие дни обещают быть насыщенными и бурными.


Питер Делюси заказал для брата и сестры отдельные комнаты, а потому Батшеба снова встретилась с Ратборном лишь на следующее утро, за завтраком в отдельной столовой. Эта небольшая уютная комната располагалась на первом этаже гостиницы.

Едва она вошла, виконт встал. Взгляд выражал одобрение.

– Выглядишь гораздо лучше, чем вчера. Я уж испугался, как бы ты не заболела от перенапряжения: бурная ночь, благородное самопожертвование, вылазка в логово льва и так далее.

– Ты самый неблагодарный из мужчин, – отозвалась Батшеба. – Всего лишь пыталась спасти тебя от тебя же.

Ратборн рассмеялся и подошел ближе.

– Как мило с твоей стороны. – Он обнял ее, но не привлек к себе. Лишь внимательно, с улыбкой посмотрел в глаза.

– Ничего милого; – возразила Батшеба.

Он поцеловал ее в лоб.

– Разумеется, мило. Милая и порочная. Головокружительное сочетание.

В коридоре послышались шаги, и он отстранился. В дверь постучали.

– Да-да, войдите, – откликнулся лорд Ратборн. Показался Томас.

– Приехал лорд Нортвик, сэр.

– Конечно, разумеется! Мы с нетерпением ожидаем его. Не заставляй его светлость задерживаться, Томас. Сделай все, что положено.

– Надеюсь, мое появление не слишком помешало, – пробормотал слуга, выходя.

– Томас тоже считает меня ненормальным, – заметил Ратборн.

– Беру обратно все, что сказала о нем в пятницу, – сказала Батшеба, – Томас – совершенство. И святой.

– Да, это правда. Бедняга. Весь вчерашний день сидел в комнате в одном нижнем белье. Кстати, в этом твоя вина, но я… а, лорд Нортвик! Рад вас видеть! Доброе утро, сэр.

Его светлость немного помедлил в дверях. Потом снял шляпу. Волосы выглядели почти такими же темными, как кудри Батшебы, и лишь на висках серебрилась седина. Он был безупречно подстрижен и причесан, а одет по последнему слову моды и портновского искусства.

Нортвик вошел в столовую и плотно закрыл за собой дверь.

– Доброе утро, лорд Ратборн! Будьте так добры, сэр, расскажите, что же на самом деле означает весь этот маскарад.

Глава 15

Как уже выяснила Батшеба, неукротимый нрав вовсе нельзя было считать исключительной особенностью ее ветви старинного клана. Теперь оказалось, что не одни лишь ужасные Делюси умели эффектно обставлять собственное появление.

Вчера она была слишком взволнована, слишком расстроена негостеприимной встречей и слишком занята собственными чувствами, чтобы пристально следить за присутствующими в гостиной. К тому же старый граф налетел, словно толпа варваров, и полностью приковал к себе внимание.

И все же не заметить Нортвика оказалось невозможно даже в подобной ситуации. Хотя лорд говорил очень мало и выглядел утомленным и скучающим, она не могла не чувствовать на себе его острого, пронзительного взгляда. Не задав ни единого вопроса, родственник сумел доставить куда больше неприятных ощущений, чем его враждебно и агрессивно настроенный отец.

Лорд Нортвик оказался человеком проницательным и хитрым.

С тяжело бьющимся сердцем Батшеба опустилась на ближайший стул. Не приходилось сомневаться, что рано или поздно Ратборна непременно узнают. И все же увидеть и услышать это оказалось нелегко.

Сам же виконт, казалось, нисколько не растерялся.

– А-а, так, значит, вы не поверили в страшную сказку о «безумном брате Дереке», – невозмутимо заметил он.

– Мне известно, что у Батшебы Уингейт нет ни братьев, ни сестер, – ответил лорд Нортвик. – А у лорда Ратборна несколько братьев. Имя одного из них – Руперт. С Рупертом Карсингтоном я познакомился несколько лет назад, когда он и один из моих кузенов повздорили с несколькими парнями на борцовском поединке. Мистер Карсингтон швырнул обидчика в канаву. Я узнал стиль боя. Помогло и значительное внешнее сходство. Ну а теперь, сэр, будьте добры, проясните обстоятельства.

– Помимо того, что я не имею чести быть идиотом Дереком, обстановка складывается именно так, как вчера описала миссис Уингейт, – заговорил Ратборн. – Мы действительно приехали в поисках моего племянника и ее дочери. Но пожалуйста, не уходите. Надеюсь, вы не возражаете позавтракать с кузиной?

Последовало короткое напряженное молчание. Своего рода испытание или вызов.

Так поступали мужчины. Батшеба не слишком понимала этот мужской язык молчания.

Наконец лорд Нортвик заговорил:

– Никаких возражений, сэр. Однако позвольте выразить надежду, что все присутствующие понимают: доверять «кузине» я могу в той же мере, в какой в состоянии сбросить один из камней Стоунхенджа.

Лицо Ратборна казалось высеченным из мрамора. Мужской язык – это, конечно, великолепно и впечатляюще, но пришла пора вмешаться.

– Что же, вполне логично, – вступила в разговор Батшеба. – Лорд Нортвик вовсе не обязан доверять мне, а уж тем более испытывать симпатию. Главное сейчас – это разыскать детей.

– Именно за этим я и приехал, – заметил лорд. – Не поленился, потому что миссис Уингейт сказала, что пропал сын Атертона. Мне известно, что старший из сыновей лорда Харгейта женился на одной из сестер маркиза Атертона. Когда вы появились, сэр, я заключил, что вы и есть тот самый старший сын. А в таком случае история с исчезновением племянника вполне могла оказаться правдивой. И все же оставался ряд вопросов, Первый: почему вы не захотели назвать себя? Второй: откуда это странное одеяние? Третий: ваше поведение. Ни один из вопросов не находил ответа в том, что говорят и пишут о лорде Ратборне.

Ратборн молчал, с каменным выражением лица созерцая говорящего.

Он не собирался отчитываться в собственных поступках даже перед равным себе аристократом.

Лорд Нортвик пожал плечами:

– Во всяком случае, главной заботой остается мальчик, сын Атертона. Не приходится удивляться тому, что его сбила с толку известная юная особа. Мои дорогие кузины время от времени лишают мужчин рассудка.

«В том числе и вас», – мог бы добавить лорд Нортвик обращаясь к виконту. Во всяком случае, его взгляд говорил именно это.

На лице Ратборна появилось скучающее выражение.

– Полагаю, основной вопрос заключается в том, куда именно завели моего племянника и как его побыстрее разыскать. Мистер Делюси дал понять, что вы готовы помочь в поисках. Или я неправильно его понял?

Лорд Нортвик перевел взгляд с Ратборна на Батшебу и обратно. Помолчал, а потом произнес ледяным тоном:

– Разумеется, я сознаю свой долг, сэр. Готов оказать всю необходимую помощь.


Лондон


Вдовствующая графиня Харгейт ложилась спать очень поздно, а вставала очень рано. Внуки говорили, что именно поэтому бабушке удавалось первой узнавать все обо всех. Объем ее корреспонденции значительно превосходил переписку короля Георга IV, премьер-министра и кабинета министров, вместе взятых. Значительную часть дня она проводила в постели, читая письма и отвечая на них. При этом успевала сплетничать с приятельницами (которых внуки нежно называли гарпиями), играть в вист и терроризировать все семейство.

В понедельник, во второй половине дня, настало время террора. Графиня послала за старшим сыном.

Лорд Харгейт нашел матушку в будуаре. Она величаво покоилась на горе подушек, одетая, как всегда, в стиле грандиозной торжественности, весьма актуальном в дни ее молодости; количество атласа, шелка и кружева казалось вполне достаточным, чтобы в два слоя задрапировать собор Святого Павла, причем как снаружи, так и внутри.

Сын поцеловал графиню и как раз начал расспрашивать о драгоценном здоровье, когда та нетерпеливо помахала перед его носом вскрытым конвертом:

– Прекрати этот дурацкий разговор! Черт возьми, о чем ты только думаешь, Харгейт? Мне пишут, что мой внук убежал с черноволосой потаскухой. Больше того, на дороге в Бат устроил потасовку и вообще вел себя самым недостойным образом!

– Твой осведомитель заблуждается, – ответил лорд Харгейт. – Руперт преспокойно живет в Лондоне вместе с женой, Они готовятся вернуться в Египет, дорогая. И ты не хуже меня знаешь, что Руперт не способен убежать ни с кем, кроме Дафны. Он целиком и полностью…

– Речь не о нем! – сурово отрезала матушка. – И как только тебе удается быть настолько тупым, Нед? Неужели я стала бы посылать за тобой только для того, чтобы сообщить об очередной нелепой выходке Руперта? Скорее уж наоборот, стоило бы удивляться, соверши он нечто разумное. По-моему, так он поступил лишь один-единственный раз в жизни, когда женился на этой рассудительной рыженькой девушке с прекрасным приданым. А поскольку это чудо свершилось несколько месяцев назад, то до следующего я уж точно не доживу.

– Ну, в таком случае тот, кто тебе написал, наверняка принял за нашего мальчика одного из кузенов. Джеффри отправился с семьей в Сассекс, чтобы навестить родственников жены. Алистэр в Дербишире, в ожидании рождения ребенка. Дариус помчался к нему; хочет поддержать брата в трудную минуту. Так что никто из них в ближайшие дни не мог оказаться на дороге в Бат.

– Ты не отчитался о действиях еще одного сына, – заметила графиня.

– Но ведь речь не может идти о Бенедикте! – раздраженно воскликнул лорд Харгейт.

Мать молча протянула ему письмо.


Батшеба обреченно посмотрела вокруг.

Трогмортон выглядел безнадежно огромным. Дом окружали обширные сады – и регулярный, и пейзажный, в романтично-диком стиле. Сады переходили в просторный парк, за которым простирались сельскохозяйственные угодья – огороды и поля. Если дети проникнут сюда – а Оливии ничего не стоило это сделать, – то смогут оставаться незамеченными на протяжении многих дней, а возможно, и недель.

Парк изобиловал растительностью. Но, кроме деревьев и кустов, пейзаж украшали многочисленные архитектурные причуды: часовни, беседки, гроты, скамейки, статуи и прочие затеи. Сельский домик, который летом использовали для пикников, внутри скрывал прекрасный, отделанный дубом будуар. На берегу озера приютилась рыбацкая хижина. Вся обширная территория оказалась спланирована с таким расчетом, чтобы подарить свободу не только многочисленным членам одной семьи, но и полчищам гостей. Хотя лорд Мандевилл и его родственники мало времени проводили в Лондоне, отшельниками их никак нельзя было назвать. Больше того, по вторникам и четвергам поместье было открыто для посетителей. Так что попасть сюда было совсем не трудно, а уж спрятаться – еще легче.

Семейный некрополь, или склеп, не входил в маршрут экскурсий и был виден лишь с некоторых точек. Он располагался на возвышении в юго-западной части парка, однако раскидистые деревья скрывали его от любопытных взглядов посетителей. Те интересовались главным образом домом и расположенными в восточной части поместья садами.

Сейчас Батшеба стояла рядом с Ратборном и лордом Нортвиком на другом, чуть более высоком холме, напротив здания, известного под названием Нью-Лодж. Нортвик пояснил, что оно было построено еще во времена королевы Елизаветы.

Томас отправился в склеп, чтобы исследовать место действия. Нортвик, как и обещал, привел гостей в самую удобную для наблюдения точку: отсюда последний приют предков открывался как на ладони. Внешне он представлял собой древнеримский храм, щедро украшенный лепниной и причудливой резьбой. Широкая лестница вела к портику с рядом коринфских колонн. Аллея от храма к подножию холма тоже выглядела широкой – такой же, как лестница, а вдали рассыпалась веером узких дорожек. Одна из этих дорожек поднималась к Нью-Лоджу, огибала здание и спускалась в противоположном направлении. Другая повторяла контуры нижней части холма. От нее лучами отходили тропинки поуже; они вели к лесистым склонам и ниже – к окружающей озеро аллее.

– Склеп относительно новый, – пояснил лорд Нортвик. – Строительство началось через несколько лет после того, как Эдмунд Делюси сменил род деятельности. Мой дед – его брат Уильям – часто стоял на том самом месте, где сейчас стоим мы. Говорил, что следит за строителями.

– Прекрасный уголок для тайных свиданий, – заметил Ратборн. – Кто встречался здесь с любовницей – ваш дед или его непутевый брат?

Нортвик вопросительно поднял бровь.

– Ратборн – своего рода сыщик, – пояснила Батшеба. – Он способен восстановить ход мысли злоумышленника.

– Не дразни лорда Нортвика, – одернул Ратборн. – Ты же прекрасно знаешь, что я вовсе не подразумевал криминальных действий.

– Отлично читаешь мои мысли, – заметила Батшеба.

– Все потому, что ты чересчур прозрачна.

Батшеба покраснела и отвернулась.

– Я всего-навсего оценил местоположение, – продолжал за ее спиной глубокий голос виконта. – Наш холм невозможно увидеть ни из главного дома, ни из соседних строений. Уильям был старшим сыном. Я тоже старший в семье и с детства привык защищать младших братьев. Нечто подобное материнскому инстинкту миссис Уингейт и не всегда поддается логическому осмыслению. Я просто предположил, что Уильям действовал из подобных побуждений, продиктованных братской привязанностью или чувством долга.

– Мне говорили, что вы необычайно проницательны, – заметил лорд Нортвик. – Предположение абсолютно справедливо. Бабушка рассказывала, что дед Уильям встречался здесь с Эдмундом. По ее словам, он одалживал брату крупные суммы денег, которые тот так никогда и не отдавал.

– Вот эта история куда более правдоподобна, чем та сказка, в которую верят в моей семье, – заметила Батшеба. – Я имею в виду клад в Трогмортоне.

– Даже жалко останавливать ребят, – задумчиво произнес лорд Ратборн, – Интересно было бы посмотреть, как они будут вести раскопки. Для Перегрина опыт оказался бы весьма полезным.

Виконт уже успел рассказать Нортвику о египетских амбициях племянника.

– Должен признаться, что тоже сгораю от любопытства, – поддержал хозяин. – Если бы не отец, которого от возмущения наверняка хватит удар, то можно было бы позволить кладоискателям осуществить мечту. Ужасно интересно, чем и как они собираются копать. Но в этом случае необходимо обеспечить наблюдение, чтобы дети ненароком не обрушили себе на голову кусок лепнины или не свалились с лестницы. Вчера я заметил, что один из камней расшатался – его нужно срочно укрепить. Увы, это не единственная беда Трогмортона.

– От бед никуда не деться, – поддержал Ратборн. – Даже самый рачительный управляющий вынужден выбирать, чем заняться в первую очередь. Количество рабочих, к сожалению, не безгранично. Да и погоду, нельзя не учитывать. Все это заставляет делать лишь самое необходимое.

– Вижу, у вас имеется опыт управления поместьем, – заметил лорд Нортвик.

Ратборн чуть заметно улыбнулся:

– Мне никогда не позволяли бездельничать. Отец начал обучать решению основных хозяйственных вопросов, когда я был еще совсем маленьким.

– В таком случае вам будет совсем не трудно понять мои опасения. Какие бы меры предосторожности ни принимались, все равно возможны непредвиденные и неприятные происшествия. А главное, молодежь не отличается вниманием и осмотрительностью. Если дети будут действовать днем и ходить по дорожкам, то с ними ничего не случится. Но едва представлю, как они рыщут по парку ночью, сразу становится страшно.

– А вы сами никогда не рыскали по ночам, лорд Нортвик? – поинтересовался Ратборн.

Батшеба взглянула на него. Виконт не улыбался, но в голосе явственно слышалась улыбка.

– Приходилось, – ответил хозяин. – Потому и волнуюсь. Уже приказал сторожам накрепко привязать всех собак. Предупредил рабочих о внимании и осторожности. Но если вдруг кто-нибудь из слуг среди ночи проснется от шума, то где гарантия, что он сначала подумает и лишь потом начнет действовать?

Предупреждение служащих и обеспечение мер предосторожности входили в список тех самых «неотложных дел», которые не позволили лорду Нортвику встретиться с нежданными гостями накануне. Хозяин поместья немедленно начал оповещать работников, местных констеблей и просто всех окрестных жителей. Даже разослал письма смотрителям бристольских застав.

– Вы действительно приняли все мыслимые меры предосторожности, – оценил Ратборн. – Я даже вздохнул свободнее.

– Надеюсь, лорд Лайл достаточно разумен, чтобы не пытаться пролезть в поместье ночью. И все же, как только стемнеет, на всякий случай прикажу кому-нибудь следить за склепом, – сказал Нортвик. – Тогда вы сможете хоть немного отдохнуть. Там, внутри, все готово. – Он кивнул в сторону Нью-Лоджа. – Слуга принесет обед, пока все мы будем за столом. Ваш лакей справится или лучше послать кого-нибудь на помощь?

– Благодарю, но вам вовсе незачем беспокоиться насчет обеда, – возразил Ратборн. – Мы вполне сможем пообедать, когда вернемся в «Королевский щит».

– Но вы не поедете в гостиницу, – пояснил хозяин. – В Нью-Лодже я приготовил все необходимое для ночлега. Нелепо тратить время на лишние переезды. Уверен, что здесь вам будет гораздо удобнее. Мы с женой переселяемся сюда, как только обстановка главного дома начинает угнетать теснотой и обилием народа.

Ратборн вспомнил, что в Трогмортон-Хаусе насчитывалось сто пятьдесят комнат.

Так что лорд Нортвик, несомненно, искал уединения и покоя.

Подобное стремление вполне можно было понять, ведь даже члены одной большой и дружной семьи способны действовать друг другу на нервы.

Удивляло то, что переселялся он не один, а вместе с женой.

Батшеба решила, что лорд Нортвик обладал романтической душой, и жена составляла часть его мира.

Этот сдержанный человек искренне любил жену, и Нью-Лодж служил уютным любовным гнездышком.

И все же он позволял ненавистной кузине осквернить его своим присутствием.

Это обстоятельство следовало обдумать, но времени на размышления не осталось.

К ним галопом скакал Питер Делюси.

– Они уже близко! – закричал он. – Утром их видели у заставы Уолкот!

Начался дождь, и под аккомпанемент первых капель Питер рассказал, что Перегрин и Оливия пребывают в добром здравии и отличном настроении. Едут в повозке рыночного торговца. Смотритель заставы его знает – это не кто иной, как Гаффи Типтон.

– Всех уже оповестили, – возбужденно добавил молодой Делюси. – Если повезет, то кто-нибудь из наших людей разыщет этого Типтона и юных бродяг еще до темноты.

Вскоре лорд Нортвик и Питер удалились.

Небо неуклонно темнело, а дождь становился все настойчивее. Не обращая внимания на протесты, Бенедикт снял сюртук и накинул его на плечи Батшебы.

Минут через пять дождь уже лил как из ведра. Пришлось искать убежища в доме. Впрочем, из окна, как и на улице, ничего не было видно. Римский храм скрылся за непроницаемо-серой пеленой дождя.

– Все. Наблюдение закончено, – заявил Бенедикт, отходя от окна. – Интересно, куда делся Томас?

– Надеюсь, спрятался куда-нибудь, где сухо и тепло, – отозвалась Батшеба.

– Он, разумеется, почувствовал перемену погоды и поступил разумно, – успокоил сам себя Бенедикт, – ведь он из деревни.

Батшеба сняла сюртук и невольно поежилась от холода.

– Разведу огонь, – решил Ратборн. – Будем надеяться, что древний камин не дымит.

Камин, как и весь старинный дом, оказался в прекрасном состоянии, чем очень порадовал постояльцев. Бенедикт не мог вспомнить, когда ему в последний раз доводилось возиться с дровами, так что задача казалась нелегкой. Для ее успешного решения требовалось благоприятное стечение целого ряда обстоятельств.

Батшеба стояла у окна.

На каминной полке нашлась коробочка с трутом. Ратборн открыл ее и настороженно посмотрел на нехитрое приспособление. Оставалось лишь надеяться, что трут сухой.

– Сейчас, сейчас будет тепло, – заверил он.

– Я не замерзла, – отозвалась Батшеба.

– Но почему-то дрожишь. – Бенедикт принялся укладывать дрова и высекать огонь.

– Наверное, это последствия изумления.

– Какого изумления?

– Лорд Нортвик, – пояснила она. – Никогда бы не подумала, что он способен поступить вопреки отцу.

– Нортвик – не ребенок, – ответил Бенедикт. – Любой человек, обладающий устойчивыми моральными принципами, будет действовать так, как подсказывает совесть. Ведь он в ответе за собственные поступки. Как ты изволила напомнить, сейчас не средние века. Мандевилл, разумеется, может требовать слепого повиновения, однако Нортвик имеет полное право на собственное понимание событий.

Он сосредоточился на труте.

– Но хозяин поместья вовсе не обязан позволять порочной родственнице осквернять своим присутствием любовное гнездышко, – заметила Батшеба. – А ты и сам прекрасно понимаешь, что это именно-любовное гнездышко. Когда он говорил о жене, голос звучал слишком выразительно.

Бенедикт осторожно подул натрут. Наградой послужил крохотный язычок пламени. Он бережно поднес его к дровам.

– Слышал, – отозвался он, неотрывно следя за слабеньким, готовым в любую секунду задохнуться огоньком.

Он действительно слышал, с какой любовью лорд Нортвик произнес слово «жена», и невольно позавидовал.

– Возможно, дело в том, что мои бесконечные достоинства в полной мере компенсируют твои бесконечные пороки. А может быть, Нортвик просто заметил, с каким вожделением ты на меня смотришь, и проникся жалостью.

– И вовсе я не вожделею, – надулась Батшеба.

Бенедикт на секунду отвлекся от важного занятия и выразительно поднял бровь.

Батшеба отошла от окна.

– У тебя чересчур богатое воображение, – заявила она, гордо подняв голову. – Я считаю, тебя не более чем сносным.

Пламя в камине слегка потрескивало, словно раздумывая, а потом, весело танцуя, накинулось на дрова. Сухие поленья с готовностью загорелись, и оранжевые языки потянулись к дымоходу. Дождь стучал по крыше и нещадно барабанил в окна.

– Как ты восхитительно врешь, – улыбнулся Бенедикт. – Такое впечатление, что рядом появилась Шехерезада. Невозможно предположить, какую удивительную историю сказочница сочинит в следующую минуту.

– И вовсе не…

– Смотри, красавица! – Ратборн поднялся и театральным жестом показал на пылающий камин. – Смотри и радуйся! Я добыл для тебя огонь!

Несколько секунд Батшеба, словно завороженная, смотрела на пламя. Потом губы слегка изогнулись в едва заметной улыбке.

– Какой элегантный огонь, Ратборн! Какие красивые дрова! И как все это романтично!

– Это же любовное гнездышко, – пояснил Бенедикт. – Дрова куда романтичнее, чем уголь. И пахнут приятно. А насчет романтики – думаю, это отличительное качество поместья. Заметила, какие здесь поля?

– Все заметила, – заверила Батшеба. – Я всегда знала, что Трогмортон – большое поместье, но даже не предполагала, что оно может оказаться таким огромным. Целое королевство.

– Таковы почти все крупные поместья, – заметил Ратборн.

– Мне еще ни разу не приходилось объезжать владения вместе с хозяином, который по пути рассказывал бы и об истории своих земель, и о планах на будущее. Это значительно изменяет впечатление.

– Нортвик явно не равнодушен к поместью.

– А ты? – поинтересовалась Батшеба. – Любишь свою землю?

– Ты имеешь в виду поместье в Дербишире? – уточнил Ратборн. – Да, конечно, люблю, хотя жизнь пока принадлежит Лондону. Но в городе человек ограничен домом, пусть и собственным. А в деревне дом становится частью огромного мира. Мир этот измеряется не только пространством, но и временем – историей многих поколений. Куда ни взглянешь, везде встречаешь дела рук предков.

– Сегодня именно это и поразило меня больше всего, – призналась Батшеба. – Раньше огромные имения казались всего лишь памятниками, пусть и грандиозными. Еще ни разу не удавалось увидеть в них воплощение вечной жизни.

– Это потому, что у тебя никогда не было возможности оказаться частью единого целого.

– Но ведь Эдмунд Делюси был этой частью. И Джек тоже. – Батшеба покачала головой. – Я считала, что понимаю Эдмунда, потому что понимаю Джека. Каждому из них судьба уготовила роль младшего сына; оба жили в тени старших братьев. Каждый знал, что никогда не встанет у штурвала семейного корабля. И тот, и другой казались подвижными, беспокойными людьми, но в то же время недостаточно дисциплинированными для военной карьеры. А ведь именно в ней они могли бы совершить великие деяния и стать героями. Судьба распорядилась таким образом, что место подвигов заняли невероятные, неблаговидные поступки.

– А теперь тебе трудно понять, как они могли принести в жертву все это. – Бенедикт кивнул в сторону окна, где за серой пеленой дождя простирались тысячи акров земли.

– Даже не знаю, что и думать. – Батшеба подошла к камину и опустилась в кресло. На лице застыла искренняя тревога. – Если бы я выросла в подобном мире, неужели смогла бы обрести истинное счастье в двух убогих комнатках на задворках большого города? Или в постоянных переездах из одного места в другое, в непрестанных попытках скрыться от кредиторов?

– По-моему, степень счастья могла бы зависеть от того, с кем пришлось бы делить эти комнаты или скрываться от долгов.

Батшеба подняла голову и наткнулась на пристальный взгляд.

– Не смей так на меня смотреть.

Бенедикт подошел и опустился перед ней на корточки.

– Как? – Взял ее руку и крепко сжал теплыми ладонями.

– Так, словно ты готов так жить… вместе со мной.

– О нет, – возразил он. – Я бы так не смог. В характере начисто отсутствует набор необходимых качеств. Я всегда ощущал себя наследником. Меня готовили к большим делам, а не к лишениям. Учили не убегать, а твердо стоять на месте. Видишь ли, меня воспитывали для стабильности, потому что от старшего сына многое зависит и многие на него рассчитывают. – Он снова посмотрел в окно. – Поместье в Дербишире. Настоящее маленькое королевство. Сотни жизней – если не считать скот и прочую живность.

Батшеба пристально, долго, без капли стеснения смотрела в задумчивое лицо. Этот человек ничего не скрывал. Да и сможет ли он вообще что-нибудь от нее скрыть, даже если захочет? И все же он понимал, что она ни за что не поверит тому, что увидит в его глазах.

Да и с какой стати ей верить, если, он и сам себе едва верит?

Наконец она отвела взгляд, с печальной улыбкой освободила руку из его ладоней и легко прикоснулась к щеке.

– Нет, ты слишком умен и слишком исполнен чувства долга, чтобы превратить собственную жизнь в фаре и опозорить семью из-за женщины. Это одно из качеств, которые так мне импонируют. И все же ты вел себя куда менее благоразумно, чем хотелось бы.

Он повернул голову и нежно поцеловал ладонь.

– Учись считать. «Умный» и «исполненный чувства долга» – это не одно качество, а целых два. А теперь скажи, что еще тебе нравится?

Она опустила руку на колени.

– Ни за что не скажу. Список достоинств окажется слишком длинным, а я и так очень устала.

Бенедикт с тревогой заглянул в милое лицо. Бледна. Была ли она такой бледной днем? А совсем недавно дрожала. Не заболела ли?

– Я думал, ты славно выспалась прошлой ночью. Ведь меня рядом не было, так что никто не мешал.

– Сам того не зная, ты незримо присутствовал. – Батшеба пожала плечами.

– Ты волновалась обо мне! Сколько раз я уже говорил…

– Пожалуйста, не повторяй. – Она резко поднялась и отошла. – Ты безупречен, и все же один аристократический недостаток у тебя есть. Не знаю, чем он объясняется. Может быть, возник оттого, что другие постоянно расчищали тебе путь. А может быть, всему виной стена между тобой и обычными, простыми людьми. Богатство и привилегии способны изолировать даже такого убежденного филантропа, как ты.

– Знаю, – согласился Бенедикт. – Разве не об этом я говорил всего лишь несколько минут назад? Да, я не готов прожить обычную, простую жизнь, а тем более не в состоянии бедствовать и бродяжничать.

– Но ты жестоко пострадаешь от собственного высокомерия! – с болью в голосе воскликнула Батшеба. – Тебе трудно это понять, а я не знаю, как объяснить, что тебя ждет; не знаю, как показать грозящие одиночество и унижение. И все же не хочу, чтобы страдания тебя коснулись. Не хочу, чтобы ты терпел лишения из-за… из-за меня.

– Милая моя девочка. – Ратборн подошел и крепко обнял расстроенную Батшебу.

– Ну вот, видишь, что творится? – пролепетала она дрожащим голосом. – Видишь, ты опустился до того, что жалеешь меня.

– Возможно. Но только совсем чуть-чуть.

– Мы с тобой непозволительно подходим друг другу, – огорченно заметила она. – Невероятно, но факт. И до добра он не доведет.

– Согласен, – подтвердил Бенедикт. – Общение с тобой приносит мне не меньше удовольствия, чем… созерцание лица и фигуры. Неожиданный поворот событий, это уж точно.

Она положила руку ему на грудь.

– Я не настолько благородна, чтобы противостоять обаянию – особенно когда ты рядом, совсем близко. А противостоять следовало уже несколько недель назад, и я прекрасно это знала. Знала, что грядут неприятности. Но теперь уже поздно переживать. – Она подняла голову и взглянула ему в лицо блестящими от слез синими глазами. – Это я сказала себе прошлой ночью. Теперь имеет значение лишь то обстоятельство, что нас обнаружили. Все дороги к отступлению отрезаны. Скандал неизбежен. И все же я придумала способ сократить потери.

– Я и так знаю, что ты сейчас скажешь. Не трудись. Об этом не может быть и речи.

Батшеба отстранилась.

– Как только мы разыщем детей, я возьму Оливию и исчезну.

– Нет, этого ты не сделаешь.

– Постарайся рассуждать логично, Ратборн. Чем быстрее я скроюсь с глаз долой, тем быстрее ты меня забудешь.

– Не забуду, – упрямо произнес Бенедикт.

– Совсем не хочешь думать. Послушай внимательно.

– Хорошо, слушаю внимательно.

– Поскольку наши имена зазвучат рядом, то большинство людей решат, что между нами завязался роман. Но если я уеду, роман окажется всего лишь мимолетной связью: для тебя – ни к чему не обязывающим похождением, а для меня – типичным аморальным поступком, совсем в духе Делюси. Конечно, неминуемо поднимется волна сплетен, но уже следующий скандал быстро ее сгладит.

Батшеба рассуждала чересчур логично.

– В жизни не слышал ничего глупее, – произнес Бенедикт вслух.

– Ничего глупого, – обиделась Батшеба. – Напротив, вполне разумно.

– Но мы же… были близки, сумасшедшее создание. Причем несколько раз. Неужели тебе до сих пор не известно, что физическая любовь и рождение детей в некотором роде связаны между собой? И ты предполагаешь уехать в неизвестном направлении, когда, вполне вероятно, уже носишь ребенка? Моего ребенка?

– Вот уж вряд ли! – Батшеба решительно отвергла смелое предположение. – Подумайте, милорд. Вы же признанный детектив. Я состояла в счастливом браке целых двенадцать лет, и все же у меня только один ребенок. Как по-вашему, это о чем-нибудь говорит?

– Абсолютно ни о чем, – пожал плечами Ратборн. – Ведь я не Джек Уингейт.

Батшеба коротко рассмеялась и вернулась к окну. Дождь продолжал выбивать свою бесконечную заунывную дробь.

– Джек здесь совершенно ни при чем. Несколько раз я оказывалась в положении, но так ни разу и не выносила до конца.

– О, – неопределенно произнес Бенедикт.

Следовало бы испытать чувство облегчения, во всяком случае, за ее судьбу. Рождение детей было делом нелегким и опасным, даже для богатых и привилегированных женщин. Всего лишь четыре года назад в родах умерла принцесса Шарлотта, наследница королевского престола.

Трудность, однако, заключалась в том, что лорд Безупречность до сих пор так и не научился врать самому себе. А потому понимал, что слишком эгоистичен, чтобы испытывать облегчение. Понимал, что глубоко разочарован. И еще обеспокоен, потому что арсенал убедительных доводов стремительно истощался.

– И все же ты не можешь уехать. Отъезд отрицательно повлияет на Оливию.

– Об этом я подумала, – ответила она. – Дочери может принести ощутимую пользу поездка в Германию. Там хорошие школы и строгие учителя.

– Все это можно найти и в Англии.

– Приближается какое-то темное пятно, – заметила Батшеба. – Сюда кто-то идет.

Бенедикт посмотрел в окно и тоже увидел большое темное пятно. Направился к двери и распахнул ее, прежде чем подошедший успел постучать.

На пороге стоял Томас. Вода ручьями стекала с полей шляпы. Ручьи впадали в реки на промокшем до нитки сюртуке. В руках камердинер держал большой сверток.

– Похоже, милорд, дождь зарядил на весь день и на всю ночь. Поэтому я совершил набег на кухню и основательно запасся провизией. Через некоторое время пришлют настоящий обед, а пока вот принес сандвичи, чай и графинчик чего-то покрепче – на случай холода. И то верно, с утра температура заметно понизилась.


Человек был одет совсем не так, как одевались люди с Боу-стрит. И все же за свою долгую жизнь Оливия повидала немало сыщиков, а потому сразу узнала характерный тип. Увидела, как сыщик выскользнул из полутьмы конюшни. Остановился в дверях, явно ожидая, пока Гаффи Типтон передаст свою лошадь заботам конюха.

Оливия и Лайл ждали торговца на крыльце гостиницы: там дождь не досаждал. Но едва появился этот странный человек, Оливия схватила Перегрина за руку и потянула в сторону.

– Что случилось? – заволновался Перегрин. – В чем дело?

Она показала на незнакомца. Тот как раз с самым серьезным видом что-то говорил торговцу. Гаффи нахмурился, снял шляпу и принялся чесать затылок.

Сыщик протянул монету.

– Бежим, – коротко и решительно скомандовала Оливия. – Просто бежим.

Глава 16

Бенедикт наблюдал, как Батшеба без аппетита ест сандвичи, а немного позже – принесенный Томасом обед. Все остальное время она неподвижно сидела у окна и не сводила глаз со сплошной стены дождя, хотя весь мир скрылся за серой пеленой.

После обеда она снова направилась к своему месту, однако Бенедикт решил прервать созерцание.

– Уже темно, – заметил он. – Даже если дождь прекратится, ты все равно ничего не увидишь.

– Увижу фонари, – ответила Батшеба. – Если люди лорда Нортвика разыщут детей, то непременно придут сообщить. И конечно, с фонарями.

– Если они придут сообщить, то обязательно постучат в дверь. Так что иди-ка лучше к камину, сядь в удобное кресло и спокойно выпей чаю. Перестань беспокоиться о детях. Постарайся некоторое время о них не думать. Лорд Нортвик поднял на ноги всю округу; ищут даже в Бристоле.

– Поисковая кампания, – негромко проговорила Батшеба. – Именно то, чего мы так боялись, так старались избежать.

Ратборн вновь почувствовал себя не в своей тарелке.

– Что вас беспокоит, миссис Уингейт? – поинтересовался он. – Куда подевалась та воинственная особа, которая отказалась отпустить меня на поиски в одиночестве? Только, пожалуйста, не пытайтесь доказать, что вчерашний не слишком радушный прием в доме родственников лишил вас уверенности в себе. Ни за что не поверю, что вас так легко выбить из седла.

Она повернулась, и, к его облегчению, синие глаза сверкнули.

– Разумеется, это не так. Делюси вели себя всего лишь холодно и недоверчиво. Иного обращения я и не ожидала. Право, Ратборн, такие мелочи не в состоянии ввергнуть в хандру. – Она поднялась. – Очевидно, вы спутали меня с теми хрупкими созданиями, которые населяют ваш сияющий мир.

– Далеко не все из них отличаются хрупкостью, – возразил Бенедикт. – Тебе следовало бы познакомиться с моей бабушкой.

Батшеба опустилась в одно из двух уютных мягких кресел, которые Томас услужливо придвинул к камину.

– В свое время я была знакома с бабушкой Джека, и этого хватило на всю жизнь. Так что благодарю покорно. После встреч с его семейством недружелюбный прием не способен выбить меня из колеи.

Она налила чай в тонкие изящные чашки. Бенедикт взял свою и сел в свободное кресло.

– Догадываюсь, – заметил он. – Должно быть, не сумев переубедить Уингейта, они взялись обрабатывать тебя.

Об этом он не подумал. Стычка с неприветливыми родственниками вполне могла всколыхнуть неприятные воспоминания. Ничего удивительного, что ей взгрустнулось.

– Тогда мне только исполнилось шестнадцать, – заговорила Батшеба, глядя в чашку так внимательно, словно воспоминания лежали на дне. – Каждый из них действовал по-своему. Бабушка твердила, что меня никогда не примут в приличном обществе, а Джек скоро пожалеет о нелепом поступке. Если повезет, то он меня бросит, а если не повезет, то останется. В этом случае мне придется разделять с ним горечь и раскаяние по той минуты, когда нас разлучит смерть. Мать плакала, плакала и плакала. Отец разрывал мою совесть в клочки. А еще вокруг вились тетушки, дядюшки и двоюродные бабушки. А также адвокаты. Дюжину раз я сдавалась и была готова покинуть Джека, лишь бы все эти люди отстали и прекратили безжалостно терзать меня. Но Джек постоянно твердил, что без меня его жизнь потеряет смысл. Мне же было всего шестнадцать – глупая девчонка. К тому же я его любила.

Ратборн невольно спросил себя, что может чувствовать человек, которого так искренне, так самозабвенно любят. И кто способен стремиться к подобной любви, зная, что чувство принесет возлюбленной неисчислимые страдания – ведь из-за своего положения в обществе она совершенно беззащитна.

– Шестнадцать лет, – произнес Ратборн, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Каким невероятно далеким кажется это время. В ту пору я был совсем другим человеком.

– Ты был влюблен? – поинтересовалась Батшеба.

– А как же! Когда же влюбляться, как не в этом возрасте. Ромео было шестнадцать, так ведь?

Батшеба улыбнулась:

– Расскажи мне об этой девушке.

Бенедикт давно не вспоминал о юношеских влюбленностях. Просто не позволял себе подобной роскоши. Считал неразумным сравнивать возбуждение и идеализм тех светлых дней со скукой, досадой и недовольством, которые наполняли его взрослую жизнь. Ведь лишние размышления способны вызвать меланхолию. Человек способен до такой степени поддаться настроению, что начнет тосковать по безвозвратно ушедшему прошлому.

И все же память не стерлась. Она всего лишь затаилась, ожидая, когда ее выпустят на волю. И он выпустил ее для Батшебы – так же послушно, как делал для синеглазой сирены многое другое.

Рассказал о хорошенькой сестре школьного товарища, которая безжалостно украла шестнадцатилетнее сердце и так же безжалостно разбила, напрочь лишив жизнь смысла… почти на целый месяц, до тех самых пор, пока Бенедикт не встретил следующую хорошенькую девушку.

По мере того как Ратборн рассказывал сказки собственной юности, разум его постепенно прояснялся.

В ту незапамятную пору любовь казалась огромным, непостижимым, внушающим ужас чувством. И к тому же крайне болезненным. Поскольку он не позволял себе вспоминать о юношеском опыте, боль также погрузилась в омут забвения. Воспоминания сохранились, а вот чувства казались далекими и туманными.

Влюбленности школьных лет сейчас казались бесплотными, словно мечты, – а ведь в то время они были вполне реальны.

Все побледнело, потеряло яркость и остроту.

Юношеская любовь. Юношеские мечты.

Горе тоже притупилось, как и чувство вицы, которое так часто шло рядом с ним.

Он не любил Аду. Ко времени женитьбы уже успел убедить себя, что романтическая любовь – выдумка поэтов и драматургов, а вовсе не живое чувство. И сейчас задавал себе вопрос, не потому ли утратил веру, что, став взрослым, так и не сумел встретить ту, которая встряхнула бы и зажгла.

И все же он очень хорошо относился к жене, а потому ее внезапная смерть нанесла страшный удар и на долгое время лишила жизненных ориентиров.

Он отчаянно злился. Сначала на нее, а потом, когда начал понимать логику и суть событий, перенес острое недовольство на себя. Однако года через два стерлось даже болезненное и мучительное ощущение вины.

Сейчас он говорил себе, что чувство к Батшебе Уингейт тоже побледнеет, поблекнет, сотрется. Время, проведенное рядом со сказочной сиреной, – всего лишь мечта, мимолетное видение. Несколько странных, волнующих, ни на что не похожих дней. Короткий роман, как сказала она. Своевольная фантазия. Похождение.

Во имя ее блага он должен воспринимать случившееся именно таким образом.

А потому, рассказывая о юношеских увлечениях, Бенедикт Карсингтон очень старался выглядеть бодрым, а говорить забавно и слегка насмешливо. Затем перешел к перечислению многочисленных и куда более захватывающих романтических катастроф Алистэра и описанию безумных эскапад Руперта. Разительный контраст представляло поведение Джеффри. Спокойный и рассудительный, он еще мальчиком принял твердое решение жениться на кузине, а когда пришло время, должным образом его исполнил. Окружающим не пришлось ни удивляться, ни волноваться.

Бенедикт рассуждал о нынешнем поведении Дариуса и о его туманном будущем, когда в камине неожиданно громко щелкнуло и рассыпалось веером искр полено. Звук и яркая вспышка вернули к действительности, и Ратборн спросил себя, не слишком ли он разговорился.

– Ты очень хорошо слушаешь, – начал было он, но замолчал и взглянул на Батшебу. Она поставила локоть на ручку кресла и положила голову на руку. Глаза оказались закрытыми, а дыхание стало спокойным и равномерным.

Ратборн грустно улыбнулся. Он, разумеется, собирался уложить ее в постель, но несколько иначе.

Встал и подошел к спящей красавице. Бережно поднял. Донес до кровати и так же бережно опустил. Снял туфли и заботливо накрыл одеялом. Она даже не шевельнулась.

Бедняжка смертельно устала, подумал он. Устала смотреть, ждать и волноваться; переживать за все и за всех, включая и его самого. За него особенно.

Он наклонился и нежно прикоснулся губами к ее лбу.

– Не беспокойся за меня, милая, – тихо прошептал он. – Непременно справлюсь. Все будет хорошо.


Ее разбудила тишина: дождь наконец перестал выбивать свою однообразную дробь. А может быть, разбудил свет. Но не свет дня, а призрачное серебряное сияние. Небо прояснилось, и она оказалась в лунном озере.

Батшеба вытянула руку. Впрочем, можно было и не проверять: и без того ясно, что его рядом нет. Нет тепла. Она вздрогнула, хотя и не от холода. Такое отчаянное одиночество не наваливалось с тех самых безысходных месяцев – первых после смерти Джека.

– Черт возьми, Джек, – прошептала она, – ты бы лучше не насмехался. Неужели моя глупость способна развеселить? Второй раз совершаю одну и ту же ошибку…

В соседней комнате раздался какой-то звук. Батшеба села в постели.

Послышались осторожные шаги.

– Кто там? – спросила она.

– Толпа пьяных солдат, – пророкотал знакомый голос. – Воры и бандиты. Вампиры и гоблины.

В проеме двери показалась высокая темная фигура.

– А может быть, всего-навсего я – топаю, как слон, а воображаю, что ступаю легко и неслышно.

– Ты ходил во сне? – поинтересовалась Батшеба.

– Думаю, что не во сне, а… наяву.

– Просил меня не нервничать и не волноваться. А сам нервничаешь?

– Если хочешь сказать, что я шагал из угла в угол, то этого не было. Не имею привычки мерить шагами комнату. Так делают звери в клетке, а джентльмены, как правило, спокойно стоят или сидят.

– И все же тебе не спится, – заметила она.

– Пытался придумать, что делать с Перегрином – вернее, с его родителями.

Ратборн сложил руки на труди и прислонился к дверному косяку. Поза так напоминала ту, в Египетском зале, когда она впервые его увидела, что вновь сорвалось дыхание.

– Совсем забыла, – отозвалась она. – Вариант с дочерью бродячего торговца уже не пройдет.

– Вот как раз решаю, не устроить ли Атертонам бурную сцену, – поделился сомнениями Бенедикт. – Можно перевернуть пару-тройку столов. Полезно также начать бегать по комнате, потрясать кулаками и рвать на себе волосы – прежде чем они успеют изобразить очередную истерику.

– Ты очень любишь мальчика, – сказала Батшеба.

– Конечно, люблю. Иначе с какой стати возился бы с ним?

Ратборну нужны дети, подумала она. Из него получится прекрасный отец.

Она не могла подарить детей. Стареющая любовница. И это вместо молодой жены, способной наполнить дом детскими голосами.

– Если хочешь, завтра, пока будем ждать наших бродяг, я сочиню для тебя сценарий душераздирающей сцены.

– Вообще-то завтра уже настало, – заметил Ратборн. – Когда я в последний раз смотрел на карманные часы, был час ночи, а после этого прошло немало времени.

– Значит, тебе давно пора в постель.

– Понятно. Тебя разбудило одиночество? Отчаянная тоска по моему присутствию?

– Я бы не стала называть это отчаянной тоской, – отозвалась Батшеба. – Скорее, смутное ощущение отсутствия.

– Огонь догорел, и постель холодна.

– Тогда понятно, в чем дело. Действительно не жарко. Ну что ж, ты большой и теплый. Вполне способен помочь.

Бенедикт рассмеялся.

Ах, как же ей будет не хватать этого низкого бархатного смеха.

– Ратборн, – поторопила она, – у нас совсем мало времени, а ты тратишь его даром.

Он вошел в комнату и направился к кровати, на ходу срывая одежду. Через несколько мгновений в лунном свете сверкало обнаженное мускулистое тело.

А уже в следующий момент он откинул одеяло и с той же яростной ловкостью принялся раздевать ее.

Она думала, что все случится стремительно и отчаянно, в одном последнем порыве безумия.

Но как только она тоже оказалась обнаженной, он лег рядом на бок и повернул ее лицом к себе. Коснулся головы, а потом нежно провел руками по лицу и шее. Спустился ниже – к груди, талии, животу. Сильные нежные пальцы погладили колени и не спеша тронулись в обратный путь, все выше и выше, словно гипнотизируя волшебным прикосновением и в то же время пытаясь запомнить.

Глаза Батшебы наполнились слезами, а ладонь коснулась густых спутанных волос, прошлась по контурам лица, ощутив мужественную определенность черт, скользнула к сильной шее и плечам. Рука своевольно продолжала путь по хорошо знакомому телу: мускулистый живот, узкие бедра. Она слегка улыбнулась, вспомнив недавнюю пьяную ночь, и по ответной улыбке поняла, что он тоже не забыл то сладкое безумие. Продолжила путешествие вдоль длинных ног – насколько доставала рука, а потом с сердечной болью отправилась в обратный путь.

«Люблю тебя, люблю тебя, люблю…»

Он привлек ее к себе и поцеловал. Поцелуй получился прохладным и в то же время сладким. Следующий оказался жарче и слаще. Температура заметно повышалась. Она переплела ноги с его ногами и прижалась еще крепче. Будущее исчезло. Не существовало даже завтрашнего дня. Она позволила рукам снова и снова исследовать его тело, как будто старалась запомнить. Разве это возможно? Вкус и аромат, прикосновение и звук так мимолетны. Один-единственный момент. Все, что дано человеку в жизни: лишь мгновение.

Она забрала все, что могла; впитала его существо, в бесконечных поцелуях и нежных ласках ощутила каждую черточку, каждый изгиб. Ласкала до тех пор, пока он не издал какой-то удивительный воинственный клич и не перевернул ее на спину.

Он вошел в нее одним мощным толчком, и мир мгновенно покачнулся. Она выгнулась, обвила ногами сильную талию, а руками сжала надежные плечи, пытаясь прижаться как можно крепче и удержаться как можно дольше. Он приподнял ее голову и начал страстно целовать. Она же раскачивалась вместе с ним до тех пор, пока горячая волна не смела те немногие мысли, которые еще сохранились, а печаль и завтрашний день – да, главное, завтрашний день – бесследно исчезли.

Осталась лишь радость единения. Двое позволили счастью захлестнуть себя, достичь вершины бытия и превзойти эту вершину. Невозможное блаженство увлекло в забвение сна – в неразрывных объятиях, в серебряном сиянии лунного света.


До самого утра в дверь Нью-Лоджа так никто и не постучал. А утром пришел Питер Делюси в сопровождении слуги. Тот держал в руках корзину с провизией.

Утро было раннее, но Бенедикт и Батшеба уже поспешно привели себя в порядок. Так торопились, что даже не успели перекинуться парой слов.

Хорошо, что Делюси не явился, пока они лежали в одной постели. Томас, который, как всегда, проснулся на заре, издалека заметил хозяйского сына и разбудил господина.

Бенедикт прекрасно сознавал, что не имело смысла каким-то образом защищать репутацию Батшебы.

В конце концов, лорд Нортвик не зря уступил им собственное любовное гнездышко. Ни у него, ни у кого-либо другого, кто видел миссис Уингейт и лорда Ратборна, не возникло сомнений в характере их отношений.

И все же Нортвик поступил великодушно и благородно.

Если граф Мандевилл узнает о том, что происходит у него под носом, сыну придется поплатиться и за великодушие, и за благородство.

Таков общий недостаток красивых поступков – со временем непременно наступает расплата.

Правило гласило: «Джентльмен поступает так, как следует, и принимает последствия собственных действий».

К черту дурацкие правила.

– Прошу прощения, милорд, – произнес Питер Делюси. Бенедикт смерил Питера непроницаемым взглядом, пытаясь понять, какую именно часть разговора пропустил.

– Честно говоря, не вижу, с какой стати вы должны извиняться, – заметил он. – Очевидно, что-то ускользнуло от моего внимания.

– Лорд Ратборн просто задумался, – пояснила Батшеба. – Этот леденящий душу взгляд вовсе не был направлен на вас, мистер Делюси. Вы просто попали в его поле. Съешьте что-нибудь, Ратборн. На пустой желудок трудно сосредоточиться. Томас, его светлости необходимо подлить кофе.

Все подчинились распоряжениям леди.

Она восседала во главе маленького стола в качестве хозяйки. Джентльмены сидели лицом друг к другу.

– Пока вы думали о своем, мистер Делюси как раз объяснял, каким образом его люди вчера потеряли детей, – заметила Батшеба.

Бенедикт вспомнил, что Питер говорил о торговце. Да, Питер Делюси рассказывал о человеке по имени Гаффи Типтон, которого агенты лорда Нортвика разыскали прошлой ночью в одной из нескольких бристольских гостиниц. Она носила звучное название «Колокольчик».

– Этот Типтон сказал, что сразу понял: дети из хорошей семьи, – продолжал Питер. – Догадался также, что они убежали. Но от кого убежали, он не знает. И вообще считает, что те люди, которые выдавали себя за сыщиков лорда Нортвика, просто-напросто злодеи.

– Короче говоря, Типтон не пожелал помочь, – сделал вывод Бенедикт.

– Прежде чем торговец что-нибудь скажет, придется послать за людьми, которые смогут поручиться за нашего агента.

– Должна сказать, что моя дорогая дочка способна за версту распознать констебля, сборщика долгов или сыщика, – заметила Батшеба. – Ей достаточно одного-единственного взгляда, чтобы понять, кто передней. Да и, честно говоря, никаких особых сложностей в этом нет.

– Право, вы так спокойно все воспринимаете! – восхитился Делюси. – Я бы на вашем месте сошел с ума. И так готов был придушить агента. Дети оказались у него под носом, и все-таки он позволил им улизнуть.

– Ничего он не позволял, – раздраженно возразил Ратборн. – Несколько дней назад я как раз напомнил миссис Уингейт, что ни ее дочь, ни моего племянника никак нельзя назвать доверчивыми детьми. Для этого оба слишком умны. И хитры.

– Отец пришел в ярость, – признался Питер. – Ведь держать деда в неведении – задача не из легких. Чем дольше длится вся эта история, тем больше вероятность, что он что-то заподозрит. А как только это случится, сумеет очень быстро выяснить истину, и тогда всем нам не избежать грандиозного скандала.

– Удивительно, что он до сих пор остается в неведении, – заметила Батшеба. – Лорд Мандевилл вовсе не выглядит дряхлым старцем. Он сохранил и острый ум, и физическую активность.

– О, дед в отличной форме, – согласился Питер. – Но в последнее время все чаще старается переложить на плечи отца скучные и утомительные дела. А сам с большим удовольствием охотится, ловит рыбу и вообще прекрасно проводит время.

– В таком случае лорд Нортвик обладает богатым опытом ведения хозяйства, – прокомментировал Ратборн. Он прекрасно знал, что подобное распределение ролей встречалось довольно редко. Как правило, глава большого семейства всеми силами удерживал бразды правления до последнего дыхания. А наследнику ничего не оставалось, кроме как ждать смерти отца. Нынешний король, по мнению Бенедикта, ярко иллюстрировал все недостатки подобного метода воспитания.

Метод его собственного отца, лорда Харгейта, тоже заключался в стремлении возложить на плечи старшего сына как можно больше ответственности, памятуя о том, что праздность порождает пороки и воспитывает зло.

– Отец заставил наших людей несколько раз прочесать Бристоль вдоль и поперек, – сообщил Питер.

Бенедикт кивнул:

– Вполне логичный подход. Беда лишь в том, что ребята ни за что и никогда не окажутся там, где их ждут. Когда их видели в последний раз?

– Гаффи Типтон приехал в «Колокольчик» вечером, – ответил Делюси. – Отправил детей на крыльцо, чтобы те не намокли под дождем, а сам занялся лошадью. Обычно это входило в обязанности лорда Лайла.

– Перегрин ухаживает за лошадью? – удивленно переспросил Бенедикт. – Неужели мой племянник годится на роль грума?

– По словам Типтона, он спокойный, послушный и услужливый мальчик, – ответил Питер.

– Спокойный и послушный, – повторил Бенедикт. – И это отзыв о Перегрине. Поверить не могу! – Он взглянул на Батшебу. – Как вы считаете, сказывается благотворное влияние Оливии?

– Шутите? – в свою очередь, удивилась та. Воспоминание пришло мгновенно, без предупреждения.

Сцена возникла в уме так ярко, словно произошла несколько минут назад: доверчиво поднятое неправдоподобно прекрасное лицо, бездонные синие глаза и едва слышная нотка смеха в голосе. Тогда она сказала, что пыталась продать Оливию цыганам, да те не взяли.

Может быть, все началось с этого забавного комментария?

Может быть, он погиб задолго до того, как осознал собственную смерть?

Может быть, мир начал неумолимо меняться именно в тот миг, а он глупо и упрямо считал себя таким же, как прежде?

Он не был прежним и уже никогда не сможет вернуться в прошлое.

Перегрин скорее всего тоже изменится до неузнаваемости.

– Типтон сказал, что и мальчик, и девочка очень помогли ему, – пояснил Питер Делюси. – Кажется, помощь незнакомых детей немало его удивила. Но вчера вечером из-за дождя торговец сам повел лошадь в конюшню. Боялся, что добровольные помощники промокнут и простудятся. Потому и отправил их под крышу. И больше уже не видел.

Бенедикт задумался.

– От центра Бристоля до ворот Трогмортона не так уж и далеко, – наконец проговорил он. – Пешком, наверное, несколько часов. А они вполне могли часть пути проехать. Но даже если всю дорогу шли пешком или ехали на самой медленной повозке, все равно сейчас уже наверняка в поместье.

– Так вы считаете, что следует сосредоточить усилия здесь? – уточнил Делюси.

– Не хотелось бы поучать лорда Нортвика, – ответил Бенедикт. – Но с другой стороны, ему незачем попусту тратить время и энергию своих людей. Да и чем быстрее он от нас избавится, тем лучше для всех.

Питер Делюси попытался было вежливо протестовать, но лорд Ратборн перебил его:

– Будьте так добры, передайте отцу, что мне необходимо с ним поговорить. Сразу, как только у него найдется для этого время.


Вторник, вторая половина дня


– Через главные ворота нельзя. – Перегрин схватил Оливию за руку и потащил в противоположном направлении. Пока путешественникам везло: у входа в Трогмортон никого не оказалось.

– Но сегодня день посещений, – возразила она. – Слышал, что сказал мистер Суэйн? По вторникам и четвергам поместье открыто для всех желающих.

Дети провели ночь в конторе ростовщика, мистера Суэйна. Это было одно из немногих мест, где Оливия чувствовала себя в безопасности.

Впрочем, Перегрин не испытывал подобного ощущения. Но зато в конторе было сухо и тепло. Постоянно входили какие-то обтрепанные, промокшие люди и предлагали свои жалкие пожитки в обмен на жалкие деньги.

После пяти дней скитаний и Оливия, и граф Лайл выглядели ничуть не лучше грязных и оборванных бристольских бедняков. Окажись они в благопристойной гостинице, на них тут же обратили бы неблагосклонное внимание. Конечно, можно было остановиться и в заведении попроще. Но в этом случае риск оказался бы куда серьезнее, чем возможность попасть в руки констеблей или сыщиков.

Всего лишь несколько дней назад Перегрин мечтал о том, чтобы их как можно скорее поймали.

Это время уже прошло.

Теперь он радовался приюту на одну ночь, даже если этим приютом оказалась не слишком чистая контора ростовщика, а спать приходилось прямо на полу.

Место для ночлега нашла Оливия. Как оказалось, она знала о ростовщиках абсолютно все, включая имена и адреса половины сомнительных дельцов в Лондоне и всех до единого – в Дублине. Они с мистером Суэйном прекрасно провели время, обмениваясь анекдотами и сплетнями. Разумеется, во время приятной беседы Оливии без малейшего труда удалось получить все необходимые сведения о Трогмортоне.

И это оказалось большой удачей, поскольку парк и земельные угодья занимали тысячи акров, а карты у кладоискателей не было. Суэйну дважды пришлось побывать в поместье на праздниках, и он довольно ловко нарисовал примерный план поместья. В усыпальнице он, естественно, не был, но видел здание и слышал, что знающие люди говорили, будто оно построено в стиле древнеримского храма. Широкую лестницу охраняли две статуи. Так Перегрин получил общее представление о цели путешествия.

– Не понимаю, почему нельзя просто проскользнуть вместе с толпой? – заметила Оливия.

– Потому что толпы не будет, – ответил Перегрин. – Это совсем не то, что запуск воздушного шара в Гайд-парке или скачки в Ньюмаркете. Здесь люди не будут валом валить через открытые ворота. Не будет карманных воришек, букмекеров, нищих и проституток – всех этих странных людишек, которые всегда снуют среди леди, джентльменов и семейных групп. В поместье придет совсем немного народу, и все постараются выглядеть прилично и вести себя вполне благопристойно. А мы с тобой похожи на настоящих бродяг. В некоторых парках посетителям разрешают расхаживать везде, где заблагорассудится. Здесь это недопустимо. Так что даже если удастся пролезть мимо сторожа, все равно за нами будут каждую минуту пристально следить и наверняка вышвырнут прочь, едва время посещений подойдет к концу.

Этот красноречивый монолог Перегрин произносил, шагая вслед за Оливией по узкой, изрезанной колеями дороге.

– Но ведь попасть в поместье можно не только через главный вход, – продолжил он. – Видишь ли, хозяева вряд ли допустят, чтобы навоз возили прямо по главной аллее – той самой, по которой ездит король.

– Избави Боже! – воскликнула Оливия. – Ведь в таком случае кому-нибудь придется зажимать его величеству нос. Или, может быть, он и сам способен это сделать?

Перегрин сделал вид, что не заметил иронии.

– Наверняка должны существовать и другие ворота, не столь помпезные, – предположил он. – И они наверняка скрыты растениями, чтобы не портили вид из окон главного дома.

Оливия с интересом взглянула на сообразительного спутника.

– Никогда бы не додумалась до этого. Правда, мне не приходилось жить в деревне.

– Разумеется, – согласился Перегрин. – Если бы пожила… впрочем, это совсем не важно. Главное, что командир теперь – я, а это означает, что настала твоя очередь держать язык за зубами и слушаться.

Приходилось отдать спутнице должное. Она вела себя очень тихо и позволила ему руководить операцией. Да и вообще выглядела вполне нормальным человеком, а вовсе не взбалмошной девчонкой, которая вбила себе в голову, что сможет запросто раскопать сундук с сокровищами, да еще рядом с могилами предков.

Перегрин прекрасно понимал, что обнаружить в Трогмортоне клад – почти то же самое, что обнаружить на одной из аллей парка единорога. Да вообще трудно было даже предположить, что удастся незаметно прокрасться к этому самому римскому храму.

Но с другой стороны, еще совсем недавно он не мог даже представить, что удастся добраться от Лондона до Бристоля всего лишь с пригоршней мелких монет в кармане, полагаясь исключительно на сообразительность и фантазию.

Что бы ни произошло, наверняка будет интересно.

Впереди маячит новое приключение. Следующего приключения придется ждать несколько унылых, безрадостных лет.


Батшеба грустно посмотрела на низкое, покрытое хмурыми облаками небо. Ветер усилился, и пришлось плотно закутаться в плащ.

Она стояла недалеко от Нью-Лоджа, на вершине небольшого холма. Отсюда к усыпальнице вела спокойная ровная дорожка. Эта часть парка отличалась густой растительностью – высокими раскидистыми деревьями и густыми кустарниками. Дорожка на некоторое время исчезала из виду, а потом появлялась снова. Теперь уже она становилась значительно шире и поднималась на соседний холм, к монументальному сооружению, в котором покоились несколько последних поколений рода Делюси.

Холодный ветер гнал по небу темные рваные облака. Они сгущались и спускались к древнеримскому храму, словно пытаясь накрыть его унылой непроницаемой пеленой. Воображение рисовало мрачную картину. Падшие духи ужасных Делюси яростно кружились над костями благополучных родственников в безумном танце.

Да и сами облака не сулили ничего хорошего. Точно так же небо выглядело вчера, перед тем как обрушить безжалостные потоки дождя и прогнать Батшебу и Бенедикта под крышу.

Внизу, к востоку от Нью-Лоджа, раскинулось просторное озеро. Впрочем, водная гладь не открывалась взору полностью, а лишь просвечивала сквозь деревья и кусты. Этот западный берег, также утопал в пышной растительности. На восточном берегу приютились небольшие храмы и гроты. Хитроумное расположение открывало их взору лишь с некоторых точек дорожки. К югу озеро сужалось и превращалось в живописный крутой каскад. Полноводный и нетерпеливый, он бурно обрушивался в реку. Едва сквозь облака проглядывал луч солнца, искры водопада начинали ослепительно сверкать.

Рядом, всего лишь в нескольких ярдах от Батшебы, беседовали Ратборн, лорд Нортвик и Питер Делюси. Время от времени все трое тоже поднимали головы и, прервав дискуссию, пристально смотрели в небо.

Аристократическое воспитание не позволяло джентльменам открыто выражать эмоции, однако Батшеба видела, что разговор не отличался особым оптимизмом.

Если, как и вчера, пойдет дождь, дети наверняка попытаются найти убежище. Спрятаться в поместье совсем не трудно. Дождь не просто усложнит поиски, а сделает их практически невозможными. Совсем скоро день уступит место вечеру, а через несколько часов станет совсем темно.

Поиски придется отложить.

Батшеба подумала, что непогода может подарить еще одну ночь сладких объятий.

Она мечтала об этой ночи. И еще об одной, и еще… так хотелось любви и счастья. И в то же время выдержать еще один день было бы очень трудно. Минуты и часы сменяли друг друга медленно, словно нехотя.

Сегодня она все-таки заставит себя сделать перерыв.

Сумеет проявить твердость характера, выдержку и силу воли.

Неизвестно, правда, надолго ли хватит достойных качеств. Нервы и так уже натянуты до предела и истрепаны ложными тревогами. Поисковые партии лорда Нортвика трижды по ошибке ловили крестьянских детей. А однажды доблестные сыщики со всеми необходимыми предосторожностями окружили беглую свинью. Та преспокойно рылась под раскидистым кустом, недалеко от построенных в прошлом веке «руин».

Краем глаза Батшеба заметила, что Ратборн оставил собеседников и направился к ней. Лорд Нортвик и Питер Делюси пошли в противоположном направлении.

Она торопливо перевела взгляд на беспокойно проносившиеся по небу облака.

– Нортвик собирается послать людей, чтобы те проверили последние слухи, – раздался рядом негромкий голос. – Одной из местных женщин показалось, что она видела детей у восточной стены, недалеко от главных ворот. По другим сведениям, их заметили ближе к воротам в северной стене. Я сказал, что мы останемся здесь. Бессмысленно бегать по всему поместью. Давно пора пить чай.

– Я не голодна, – отказалась Батшеба.

– Ты бледна и явно замерзла, – настойчиво проговорил Ратборн. – За завтраком почти ничего не ела, а ленч вообще пропустила. Если упадешь в обморок в ту самую минуту, как беглецы все-таки объявятся, все примут тебя за одно из тех хрупких созданий, которые тебе так не нравятся. А я окажусь в неловком положении: ведь с таким трудом удалось доказать Нортвику, что ты решительная дама с твердыми принципами.

– Бесполезное занятие. Он все равно никогда не поверит в то, что кто-нибудь из членов моего семейства имеет понятие о принципах.

– Во всяком случае, он верит, что ты готова покинуть Трогмортон, как только разыщешь дочь, – заметил Ратборн. – И даже согласился предоставить в твое распоряжение экипаж.

– Собственный экипаж? – изумленно переспросила Батшеба. – Ты что, с ума сошел? Все, что от тебя требовалось, – это дать мне взаймы немного денег, чтобы хватило на два места в дилижансе.

– Не собираюсь этого делать, – возразил Бенедикт. – Ты же ненавидишь дилижансы: тряска, теснота, пьяницы, дурной воздух, грязь. Разве не так?

– В таком случае можно уехать в почтовом тарантасе. Или, если уж мечтать о комфорте, в почтовой карете. Но умоляю – не отсылай меня отсюда в одном из собственных экипажей любимых родственников.

– Я вовсе никуда тебя не отсылаю. Ты сама себя отсылаешь. Из-за неких благородных принципов, которые я почему-то обязан уважать, черт возьми.

Батшеба повернулась и взглянула в красивое лицо. Сердце защемило острой болью. Лицо выглядело таким же скучающим, как в самую первую встречу в Египетском зале, однако темные глаза смотрели нежно. К своему ужасу, она обнаружила в этих глазах любовь. Оставайся он скучающим и далеким, было бы проще: не возникло бы острой потребности коснуться его щеки.

– А как, по-твоему, я должна себя чувствовать? – поинтересовалась она. – У меня в руках красивый и богатый аристократ, и я должна его отпустить.

– Мечтать не возбраняется, – заметил Ратборн. – Но я нахожу тебя всего лишь терпимой.

– Представь мои терзания, – продолжила Батшеба. – За спиной у меня многие поколения откровенно аморальных, бессовестных предков Делюси, ни один из которых не усомнился бы ободрать до нитки блестящего лорда и навсегда разрушить его жизнь. Почему же мне не дано вести себя также? Но нет, на мне лежит проклятие постоянных и жестоких угрызений совести.

Виконт улыбнулся:

– Этих терзаний я тебе никогда не прощу, Батшеба. Равно как и многое другое. Уверен, что затаю обиду. Буду злиться до конца своих дней.

– Ну что ж, во всяком случае, не забудешь.

– Забыть тебя? Это так же легко, как забыть о приступе коклюша. Так же легко, как… Проклятие!

Он взглянул на небо: на лицо упали первые крупные капли дождя.

– Пойдем внутрь, – позвал он. – Какой смысл…

– Милорд! – раздался неподалеку возглас. – Сэр! Сюда!

Оба обернулись.

– Это Томас, – коротко произнес Ратборн и бросился туда, откуда доносился голос.

Батшеба побежала за ним.

Глава 17

Люди лорда Нортвика тщательно обыскивали северо-восточную часть поместья, а в это время Перегрин и Оливия двигались в противоположном направлении.

Как и предполагал Перегрин, парк поместья Трогмортон окружала высокая стена. Ростовщик Суэйн сказал, что семейный склеп располагался в юго-западном углу парка, поэтому юный лорд повел спутницу именно в этом направлении. В конце концов неугомонные кладоискатели наткнулись на тот самый ручей, о котором упоминал Суэйн. Из-за недавнего дождя идиллическая речка превратилась в полноводный и мутный поток. Он с безумной поспешностью преодолевал путь, который спокойная вода отмеривала в задумчивой истоме.

Перегрин не сомневался, что где-то непременно должен быть мост, а рядом с мостом – ворота для повозок и телег. Мост действительно вскоре обнаружился, равно как и крепкие служебные ворота. Они были заперты, однако не охранялись.

Перебраться через деревянные створки не составило ни малейшего труда.

Оказавшись в поместье, путешественники решили держаться хозяйственной дороги, которая шла по периметру вдоль стены. Поначалу буйная растительность не позволяла рассмотреть парк. Но уже через несколько минут дорога начала упрямо взбираться все выше и выше, так что вскоре показался купол римского храма, на вершине которого горел фонарь.

– Вот он! – закричала Оливия.

Возглас вспугнул стайку небольших птиц; они со щебетом поднялись над деревьями.

– Тише! – рассердился Перегрин. – Вижу. Ты что, хочешь, чтобы весь мир узнал о нашем появлении в Трогмортоне?

Однако Оливия не слушала. Она торопливо поднималась по склону. Перегрин взглянул на покрытое облаками небо и поспешил следом. Небо ему не понравилось, однако отменять операцию из-за плохой погоды не хотелось, а возвращаться обратно на бристольскую дорогу не имело смысла.

Можно было спрятаться от дождя под портиком храма. А если предстояло провести в поместье ночь, что казалось вполне вероятным, то для этого в парке были созданы прекрасные условия: повсюду виднелись небольшие красивые постройки. Вряд ли все они заперты. Да и что такое замок для умелых рук Оливии?

Перегрин заметил, что она поскользнулась, и поспешил догнать.

– Смотри под ноги, – заботливо посоветовал он, – Не видишь разве, что земля совсем мокрая? Хочешь вывихнуть ногу?

Однако Оливия ничего не видела и не слышала, так как целиком и полностью сосредоточилась на заветной цели путешествия.

– А он куда больше, чем я предполагала, – завороженно пробормотала она. – И гораздо красивее. Смотри, на крыше купол, на куполе огромный прямоугольный ящик, а сверху еще и маленький, шар. А на каждом углу крыши – какие-то урны или вазы – как они называются?

Архитектурные причуды не удивили Перегрина. Удивило иное – тишина, уединенность, даже укромность места. Все мавзолеи, которые ему приходилось видеть до этого, были построены напоказ и гордо властвовали над окружающим пейзажем. А этот, хотя и был в должной мере величественным, казался очень скромным. Он даже стоял на небольшой, совсем скромной лужайке, вокруг которой стеной поднимались раскидистые деревья и густой кустарник.

– Это не самая красивая часть здания, – заметил юный лорд с видом знатока. – Второй фасад. А парадный вход наверняка окажется с другой стороны, под портиком.

Он повел Оливию вокруг храма, к главному фасаду.

– Вот смотри, здесь еще интереснее.

И правда, ко входу поднималась широкая каменная лестница с надежными перилами. У основания возвышались две каменные статуи, каждая примерно в восемь футов высотой.

Лестница переходила в широкую аллею, которая спускалась по склону, а потом живописно взбиралась на соседний холм. Вокруг царствовали старинные деревья. Перегрин предполагал, что за ними прячется спокойный и милый пейзаж: мягкие холмы, уютные низины и снова холмы – привычный рельеф старой доброй Англии. Впрочем, трудно было сказать наверняка, ведь густая растительность скрывала все, кроме самой аллеи.

– Готова поспорить на весь клад: Эдмунд Делюси закопал свои сокровища у ног одной из статуй. Но вот какой именно?

– Возможно, если бы мы знали, кого они изображают, то смогли бы догадаться, – заметил Перегрин. – Скорее всего это боги или полубоги. Забавно, что наши соплеменники осуществляют строгий христианский погребальный ритуал под языческими символами. Известно даже, что один уважаемый член палаты лордов похоронен в мавзолее, построенном в форме пирамиды.

Рассуждения о погребальных причудах английской аристократии не слишком заинтересовали Оливию.

– Скорее всего, придется копать возле обеих статуй, – предположила она и оглянулась вокруг. – Думаю, никто не заметит.

С последним утверждением Перегрину пришлось безоговорочно согласиться. Если Эдмунд Делюси действительно что-то здесь спрятал, то в укромности выбранного места прапрадед мог не сомневаться.

Семья Перегрина тоже владела роскошным парком. Он был спланирован по тому же принципу, что и парк в Трогмортоне. Красивые особенности ландшафта, интересные постройки, удивительные растения скромно прятались среди зеленых насаждений, а потому гость оказывался возле них неожиданно или созерцал манящие образы издали, с самых выгодных точек.

Фундамент древнеримского храма возвышался над землей не меньше чем на шесть футов. Увидеть того, кто копается у основания, можно было лишь со специально обустроенного наблюдательного пункта.

Конечно, не следовало забывать о том, что сто лет назад окружающие деревья еще не успели вырасти такими густыми и высокими. Холм мог быть и вообще голым.

Оливия, однако, не задумывалась о делах столетней давности. Единственное, что ее интересовало, – где раздобыть лопаты. И хорошо бы еще мотыги.

Перегрин наклонился, чтобы как следует рассмотреть землю возле перил, и в этот момент на спину упали первые капли дождя.

Он выпрямился.

– Лучше спрятаться под… что это за шум?

Дети одновременно обернулись.

На соседнем холме по аллее бежал человек. Он махал рукой в сторону усыпальницы и что-то кричал. И происходило это совсем близко, не дальше, чем в ста ярдах.

Перегрин взглянул на Оливию. Она смотрела на него широко раскрытыми, синими, как у куклы, глазами.

– Нет, – тихо произнесла она. – Нет. Нет!

Ему хотелось закричать во весь голос. Он не был готов к тому, чтобы их нашли.

Только не сейчас. Еще рано. Еще ничего не закончено. Решение созрело в считанные секунды. Наказание будет ужасным. Так что терять все равно нечего.

Лорд Лайл схватил Оливию Уингейт за руку, стащил со ступенек и потянул под деревья, в густые заросли.

– Бежим, – крикнул он. – Просто бежим!

Томас несся по аллее. Бенедикт бросился вслед за ним в тот момент, когда Перегрин схватил Оливию за руку и вместе с ней нырнул в кусты направо, как раз в ту сторону, где у подножия холма раскинулось озеро. Склон был на редкость крутым.

Бенедикт не хотел верить собственным глазам.

– Стойте! – закричал он что было силы. – Вы с ума сошли? Остановитесь.

Дети не послушались.

Ратборн быстро прикинул самое короткое расстояние, рассчитал направление и бросился наперерез, по какой-то узенькой извилистой тропинке. Если повезет, то удастся перехватить их где-нибудь поблизости.

Раздался звук охотничьего рога.

Этот сигнал созывал всех, кто прочесывал другие участки.

Бенедикт не остановился ни на мгновение.

– Оливия! – прозвучал отчаянный женский голос. Батшеба звала дочь.

Бенедикт не стал тратить время на то, чтобы просить ее остаться на месте.

Он продирался сквозь ветки и перепрыгивал через корни.

Земля оставалась скользкой от опавших листьев и сосновых иголок. Он бежал, опасаясь, что Батшеба тоже побежит, и в то же время зная, что остановить ее невозможно.

Ради Бога, только не упади и не сломай шею!

Он продолжат бежать, спускаясь по крутому склону к озеру. Тропинка становилась все уже, а деревья уступили место кустам – почти таким же высоким, но колючим и густым.

– Перегрин! – звал Бенедикт. – Оливия! Гадкие дети. Подождите, вот он только доберется…

– Оливия! – где-то за спиной снова раздался голос Батшебы.

Он продолжал бежать. Дождь безжалостно хлестал, а проклятая тропинка петляла и кружила. И все же под дождем она была куда надежнее, чем покрытый опавшей листвой и мокрыми иголками скользкий непредсказуемый склон.

«Чертовы хулиганы! Как только поймаю, точно придушу». Эта мысль оказалась последней. Бенедикт споткнулся о торчащий из земли узловатый корень и рухнул на землю.


Перегрин слышал крики. Их преследовали.

Он слышал и тяжелое дыхание Оливии – отчаянная подружка не отставала.

Одна, разумная, половина его существа хотела остановиться, но другая половина отказывалась это сделать. Нет, это выше его сил. Он продолжал бежать, хотя промок до нитки и давно сбился с тропинки. Пробираться становилось все труднее, потому что деревьев теперь было меньше. Их место заняли кусты. Цепкие ветки хватали за одежду и больно били по лицу. Но он все равно продолжал бежать изо всех сил.

И вот наконец показался просвет.

Перегрин бросился в него – и слишком поздно увидел крутой обрывистый берег, а чуть дальше неистово бурлящую воду. Попытался схватиться за ветку, однако не удержался, споткнулся и полетел с обрыва головой вперед.

– Оливия! – успел крикнуть он. – Берегись!

В это мгновение руки и ноги скользнули по мокрому от дождя глинистому склону, и лорд Лайл оказался в мутном бурном потоке.

* * *

Оливия отставала от Перегрина всего на несколько шагов. Предупреждение опоздало совсем чуть-чуть. Она как раз летела с обрыва следом за ним и беспомощно размахивала руками. И вдруг на самом краю рука наткнулась на что-то твердое и толстое. Девочка крепко ухватилась и повисла над водой.

– Помогите! – из последних сил закричала она.

Ледяная вода бурлила вокруг, неумолимо наступая. Холодный дождь хлестал по голове и рукам. Пальцы уже начали неметь. Она видела, как Перегрин отчаянно барахтается в потоке, но не может справиться с бурным течением. Мутное месиво безжалостно уносило его все дальше.

– Лайл! – закричала Оливия. – Перегрин!

Голова скрылась в грязной воде.

Томас оказался рядом через несколько секунд и быстро поднял хозяина на ноги.

– Миссис Уингейт? – задыхаясь и стряхивая с липа грязь, спросил Ратборн. – Где она?

– Зацепилась подолом за куст, – ответил Томас. – Я попросил остаться на месте и показывать дорогу другим. А потом убежал, пока она не успела сказать «нет»

В этот момент оба услышали крик Перегрина. И тут же раздался отчаянный голос Оливии.

Бросились туда, откуда доносилась просьба о помощи.

Бенедикт прорвался сквозь заросли и вылетел на идущую вдоль берега узкую тропинку.

Перегрина нигде не было.

Но вот над поверхностью воды показалась голова, и сердце виконта снова забилось.

– Спасите его! – прозвучал голос откуда-то справа. Бенедикт обернулся и увидел Оливию. Она держалась за ветку упавшего дерева.

Гнилое дерево за что-то зацепилось. Лишь поэтому девочка еще барахталась в потоке недалеко от Перегрина. Парню же явно приходилось нелегко: он из последних сил сражался с взбесившейся водой.

– Лорд Лайл устал, сэр, – констатировал Томас.

Еще примерно пятьдесят ярдов, и вода унесет его с каскада и сбросит вниз. Он наверняка сломает шею… если не утонет раньше.

Бенедикт быстро взглянул на девочку. Дерево едва держалось и грозило в любой момент рухнуть в поток.

– Я могу прыгнуть в воду, сэр, – предложил Томас.

– Нет, лучше беги по берегу к каскаду, – распорядился Бенедикт, показывая направление. – Постарайся удержать парня перед водопадом. А я приду на помощь, как только справлюсь.

Говоря это, он ловко спустился по скользкому склону и по узкой полоске суши начал приближаться к Оливии. Томас бегом бросился к каскаду.

– Не меня! – пискнула Оливия. – Он же утонет!

Осторожно ступая, Бенедикт вошел в воду. Вода оказалась отчаянно холодной и мутной, но, к счастью, не такой глубокой, как он опасался. Доставала всего лишь до пояса.

И все же течение обладало непредсказуемой силой, а потому передвигаться приходилось опасливо, маленькими шажками – гораздо медленнее, чем хотелось бы. На преодоление нескольких ярдов, которые отделяли Ратборна от Оливии, потребовалось, как ему показалось, несколько часов.

– Не меня! – снова не то закричала, не то запищала Оливия. – Не меня! Я же сказала!

– Молчи! – приказал Бенедикт.

Он разжал занемевшие, судорожно сжимавшие ветку пальцы, схватил Оливию в охапку и медленно, тяжело поднялся на берег. Посадил беглянку на мокрую спасительную землю.

– Ничего не болит? – спросил Бенедикт, пытаясь выровнять дыхание.

– Н-нет, – ответила та, дрожа и стуча зубами. – Но я же сказала: быстрее спасите его.

Она насквозь промокла. По лицу стекали ручьи. Дрожала и от холода, и от ярости. Как же она похожа на мать!

– Сиди здесь, – приказал Бенедикт.

– Хорошо, хорошо. Только, пожалуйста, быстрее бегите к нему!

Бенедикт побежал.

Когда он догнал Томаса, стремительное течение уже подтащило Перегрина почти к краю каскада. Вода то и дело скрывала его с головой. Перегрин пытался плыть, но слишком устал, чтобы бороться, а возможно, даже был ранен. Поток неумолимо тащил к обрыву, до которого оставалось меньше дюжины ярдов.

Томас уже входил в воду. Бенедикт шагнул следом.

– Милорд, – попытался остановить слуга.

– Нужно сцепиться, – коротко отозвался он. Объяснений не потребовалось.

Томас зашел глубже. Бенедикт крепко сжал его руку и начал осторожно продвигаться к племяннику. С каждым шагом вода поднималась все выше. Вот она уже достала до плеч. Взбесившаяся речка попыталась сбить с ног, но Томас крепко держал хозяина за руку и сам твердо стоял на ногах.

– Перегрин! – Бенедикт вытянул руку. Перегрин попытался ухватиться, но промахнулся. Вторая попытка оказалась удачной. Он крепко уцепился за пальцы.

Мимо проплыла солидных размеров ветка. Кружась, приблизилась к краю каскада и упала с обрыва.

С трудом сохраняя равновесие, Бенедикт медленно потащил племянника прочь от опасного нагромождения камней. Вода упорно сопротивлялась и пыталась столкнуть обратно, на самый край, однако Томас держал крепко, хотя рука заметно дрожала от напряжения.

Казалось, миновала целая вечность. На самом же деле уже через несколько минут Бенедикт вытащил племянника на мелководье. Он хотел вынести Перегрина на руках, но лорд Лайл встал на ноги и сам выбрался на берег. Поднялся по склону на грязную, но надежную тропинку и только после этого уступил изнеможению и упал.

Бенедикт выбрался следом.

– Давай я тебя понесу, – предложил он.

– Я понесу, сэр, – тут же вызвался Томас.

– Нет, я могу идти, – с трудом дыша, упрямо возразил Перегрин. – Только немного отдохну. Отдышусь.

– Минуту, не больше, – сурово предупредил Ратборн. – Я оставил мисс Уингейт на берегу, немного выше по течению. Она отчаянно дрожит. Как бы не простудилась.

Перегрин неуверенно поднялся. Крепко сжал зубы, чтобы не стучали. Провел рукой по лицу.

– Мне очень жаль, сэр, – проговорил он.

– Подожди, скоро пожалеешь еще больше. Даже представить не можешь, как пожалеешь, – ответил Бенедикт. – Но это все потом. Сейчас необходимо помочь соучастнице преступления.

Оливию нашли на том самом месте, куда посадил ее Бенедикт. Она все еще дрожала. Не обращая внимания на невнятные протесты, лорд Ратборн схватил нарушительницу спокойствия в охапку и быстро понес по тропинке. Трудно было представить более мокрое, холодное и грязное существо. Тина, водоросли, листья – весь речной хлам прилип к одежде. Пахла вся эта гниющая растительность не слишком приятно. Перегрин пребывал в таком же неприглядном состоянии.

Бенедикт прекрасно понимал, что и сам он и выглядит, и пахнет ничуть не лучше.

– Пусть кто-нибудь понесет его, – попросила Оливия, глядя через плечо спасителя на плетущегося следом Перегрина.

– Вовсе незачем меня нести! – возмущенно возразил тот.

– И м-меня тоже, – заявила дрожащая Оливия. – Отпустите, я сама пойду. – Взглянула огромными, синими, как у матери, глазами. Словно по заказу, выступили слезы. – Хочу к маме, – жалобно протянула она. Губы трогательно дрожали.

– О, только не пытайся разжалобить, – предупредил Перегрин. – Не стоит тратить силы на выделение дополнительной влаги. Ее и так вполне достаточно. Учти, дядю этим не проймешь. Он совсем не похож на остальных взрослых.

Но дядя все-таки был похож на остальных взрослых, поскольку маленькой плутовке удалось зацепить коготками нежные сердечные струны. Не вмешайся Перегрин, она могла бы играть на чувствах лорда Ратборна, как на скрипке.

– Не сомневаюсь, что ты хочешь к маме, – произнес Бенедикт со всей возможной строгостью и холодностью. – Вопрос лишь в том, хочет ли она тебя видеть.


Меньше всего на свете Батшебе хотелось стоять на месте и ждать.

Однако как только Томас удалился и она сделала несколько шагов, юбки снова зацепились за какие-то колючие ветки. Удержаться на ногах оказалось нелегко, так что пришлось остановиться. Доставлять Ратборну лишние проблемы не хотелось.

Оставалось лишь набраться терпения и ждать. Вскоре вернулась первая группа мужчин во главе с Питером Делюси, и Батшеба показала, куда побежали Томас и его хозяин.

Не успел отряд скрыться в густом кустарнике, как на склоне появился сам лорд Нортвик.

– Туда, – показала Батшеба.

Он повернулся, чтобы бежать дальше, но в этот момент поскользнулся. Дернулся раз, другой, безуспешно пытаясь удержаться на ногах. А в следующую секунду Батшеба с ужасом увидела, как хозяин поместья безвольно катится по камням и сломанным веткам. Остановился он лишь ярдов на двадцать ниже, попав в большой куст рододендрона.

Батшеба подобрала юбки и поспешила на помощь.

Лорд Нортвик лежал на боку и не двигался.

Батшеба опустилась на колени. Шляпа куда-то улетела, на щеке красовалась царапина. Однако крови заметно не было.

– Милорд. – Батшеба осторожно коснулась плеча.

– Проклятие, – изрек Нортвик и открыл глаза. Попытался было подняться, но тут же сморщился от боли.

– Я позову на помощь, – предложила Батшеба и хотела встать.

– Не глупите. – Нортвик с трудом сел. Движение явно причинило немалую боль. – Я ничего не сломал.

Он попытался подняться, но боль оказалась слишком острой.

– Подождите минутку, – попросила Батшеба. – Дайте-ка посмотрю, действительно ли нет переломов. Если повреждено ребро, то вас надо немедленно отнести в дом. Сырость нанесет огромный вред. Лучше позвать…

– Не надо, я сам, – решительно отказался Нортвик. – Сомневаюсь, что поранил что-нибудь, кроме собственной гордости. Наверное, выгляжу, как самый нелепый клоун.

– Вот уж в клоуны вы никак не годитесь, – возразила Батшеба. – Я видела, как все случилось, и почему-то совсем не развеселилась.

– В глубине души наверняка порадовались, – предположил лорд. – Бессердечный родственник так оплошал.

– Не умею радоваться подобным сценам, – призналась Батшеба. – А вы вовсе не бессердечный. Да и родство между нами очень дальнее. Так с какой стати мне радоваться вашему падению, если вы так добры? Дайте-ка посмотрю ребра.

– Ни за что.

Победитель в споре так и не определился: раздался крик и на склоне показался запыхавшийся Питер Делюси.

– Все в порядке, – с трудом переводя дыхание, доложил он. – Поймали. И завернули в одеяла. Лорд Ратборн послал меня к вам, миссис Уингейт, чтобы успокоить. Южный конец озера сужается и превращается в речку. Дети оказались в ней. Сорвались со склона.

– О Господи! – испугался лорд Нортвик. – Надеюсь, они не упали с каскада?

– Нет-нет, отец. К счастью, так далеко их не отнесло. Лорд Ратборн и его слуга успели вовремя их выудить. Все четверо промокли до нитки и дрожат от холода, но всерьез никто не пострадал. Всего лишь несколько синяков и ссадин.

Питер замолчал, наконец-то осознав ту картину, которая открылась его глазам.

– Отец, что случилось?

– Поскользнулся и упал, – коротко ответил его светлость. – И теперь одна нога отказывается подчиняться. Помоги, пожалуйста, а то миссис Уингейт угрожает пересчитать мне ребра.

– Переломы крайне опасны, – пояснила Батшеба. – Так умер мой муж. А вы ведете себя просто неразумно. Необходимо…

– Питер, помоги, – настойчиво повторил лорд Нортвик. – А вам, миссис Уингейт, советую направить заботу на собственного ребенка.

– Мистер Делюси говорит, что Оливия не пострадала, – не сдавалась Батшеба. – Во всяком случае, у детей переломы случаются куда реже, чем у взрослых. Детские кости гораздо пластичнее.

– Уверяю, дети целы и невредимы. Хотя совершено промокли и очень замерзли, – с готовностью подтвердил Питер Делюси.

– Черт возьми, Питер, дай же руку! – нетерпеливо и раздраженно рявкнул отец.

Питер поспешно подставил руку, и лорд Нортвик с трудом поднялся. Боль оказалась настолько острой, что скрыть ее не удалось – он сморщился и на секунду даже закрыл глаза.

– Ну вот, так-то лучше, – заявил он бодрым голосом, едва придя в себя. – Теперь справлюсь.

Батшеба сдалась. Мужчины так упрямы.

– Ну что же, будь по-вашему. Но только если при ходьбе почувствуете острую боль…

– Снова ищете сломанные ребра, миссис Уингейт?

Она взглянула в направлении глубокого, хорошо знакомого голоса.

Из зарослей появился Ратборн. Дождь безжалостно обрушивался на непокрытую голову и мутными струями стекал по шее на безнадежно мокрый и отчаянно грязный сюртук. А под сюртуком, словно котенок, приютилась Оливия.

– Мама, – жалобно пискнула она. Впервые в жизни дитя имело виноватый вид.

Однако Батшеба решила проявить твердость и не прощать хулиганку слишком быстро.

– Оливия, – сухо и холодно произнесла она, – ты непростительно грязна.

Вновь переключила внимание на лорда Ратборна, который ответил едва заметной понимающей улыбкой.

– Лорд Нортвик очень неудачно упал. И при этом отказывается признавать, что ранен.

– Очень глупо и смешно упал, – возразил Нортвик. – Но сейчас это совсем не важно. Давайте лучше проводим мокрых детей в дом.

Двигался он не слишком грациозно, но, судя по всему, действительно не получил серьезных повреждений.

Во всяком случае, так Батшебе казалось до тех пор, пока процессия не дошла до аллеи, ведущей в Нью-Лодж. Вместо того чтобы свернуть в нее, хозяин направился по тропинке совсем в другом направлении.

– Я так и знала! – закричала Батшеба. – У вас наверняка сотрясение мозга! Я же говорила, что вы серьезно ранены!

Нортвик повернулся и взглянул с особым выражением.

– Нью-Лодж на вершине холма, – показала Батшеба. – Там, на западе, а не на востоке.

– Я же сказал «в дом», – ответил лорд Нортвик. – И имел в виду Трогмортон-Хаус. К нему ведет вот эта тропинка, миссис Уингейт, и именно по ней вам надлежит двигаться.

Глава 18

Лорд Нортвик не пожелал обратитьвнимание на протесты гостей и отправил сына вперед, поручив ему важную дипломатическую миссию. Питеру предстояло подготовить старого графа к новому появлению Батшебы и просветить относительно истинной личности ее «брата».

Сам же хозяин, хромая, повел мокрую дрожащую компанию к дому предков.

Лорд Мандевилл и дамы встретили гостей в холле. Им пришлось стоически пережить и грязные следы на мраморном полу, и не слишком приятный запах.

Бенедикт понимал, что граф с радостью вышвырнул бы из дома Батшебу вместе с дочерью, но ему и в голову бы не пришло обойтись подобным образом с лордом Ратборном и его высокородным племянником. В данном случае и внешний вид, и запах не имели ни малейшего значения.

Лорд Мандевилл правильно понимал свой долг и готов был его исполнить, даже если бы для этого пришлось переступить через собственное «я».

Правило гласило: «Для джентльмена чувство долга важнее собственного комфорта».

Таким образом, незваные и нежеланные гости обнаружили поспешно приготовленные горячие ванны и удобные комнаты в специально отведенном для подобных целей крыле дома. Слуги старались исполнить любое желание. Вскоре приехал врач. Он осмотрел Оливию и Перегрина, а потом, по настойчивой просьбе Батшебы, и лорда Нортвика. Лорд Нортвик, естественно, возражал. Однако и жена, и мать поддержали беспокойство миссис Уингейт, так что волей-неволей пришлось подчиниться. С ворчанием он удалился в отдельную комнату.

Спустя несколько часов все почувствовали себя чистыми, сухими, сытыми и с благодарностью приняли тепло и уют огромного дома.

Бенедикт сказал себе, что жаловаться было бы грешно.

Конечно, в такой обстановке о ночи любви не приходилось и мечтать, но виконт решил, что поводов для разочарования не существует, поскольку он и вовсе не надеялся на продолжение подобных отношений. А во всем остальном события развивались куда более благоприятно, чем можно было ожидать. Оливия, к счастью, не заболела. Больше того, и к ней самой, и к ее маме относились тепло и почтительно.

Так что можно было снять с себя ответственность.

Следовало целиком и полностью сосредоточить внимание на Перегрине, поскольку судьба племянника оставалась всецело на его совести.

Батшеба разместилась вместе с дочерью в дальней части гостевого крыла. Лорд Лайл, несмотря на юный возраст, получил отдельную большую спальню рядом с комнатой лорда Ратборна. Перед сном Бенедикт решил навестить племянника, чтобы удостовериться, что парень не простудился и чувствует себя хорошо.

Перегрин не думал о сне; он сидел на ковре перед камином и смотрел в огонь. Увидев дядю, покраснел и поспешно поднялся.

– Тебе давно пора в постель, – заметил Бенедикт, опускаясь в одно из кресел.

– Простите, сэр, – заговорил Перегрин. – Разве можно уснуть, не извинившись за все неприятности, которые я вам доставил? При людях невозможно как следует все объяснить. Но если уж говорить чистую правду, то придется признаться, что единственное, о чем я жалею, так это о доставленном беспокойстве.

Перегрин расправил плечи и поднял голову.

– Если бы события повторились, то, наверное, я поступил бы точно так же. Потому что не мог позволить Оливии отправиться в путь с этим тупым Натом Диггерби. Он идиот, грубиян и вообще не вызывает доверия. И отпустить ее одну тоже было невозможно. Мисс Уингейт, конечно, все равно сделала бы по-своему, потому что ей безразлично, что я говорю и как говорю. Я пытаюсь разговаривать с людьми в вашей манере, однако результат получается совершенно иным. Никто не прислушивается к моему мнению. Воздействовать на Оливию оказалось нелегко. Нет, разумеется, я не обвиняю и не жалуюсь. Просто излагаю факты такими, какими их увидел.

Лорд Лайл стоял так неподвижно, что нетрудно было понять: собирается с силами, чтобы противостоять душевной боли, обиде, отторжению.

Иными словами, Перегрин готовился к привычной реакции.

Перегрин никогда не был податливым, послушным ребенком. У родителей он вызывал в лучшем случае раздражение, а нередко и открытую ярость. Бенедикт порой задавался вопросом, как жилось племяннику на белом свете. Взрослые или отпихивали его прочь, или пытались сломить. Каково это – расти и чувствовать, что окружающие относятся к тебе как к насекомому?

– Расскажи обо всем, что произошло. С самого начала и как можно подробнее, – потребовал Бенедикт.

Перегрин заговорил. Сначала он чувствовал себя скованно, но как только понял, что дядя не осуждает, а просто внимательно слушает, успокоился, внутренне освободился и даже слегка воодушевился.

Наконец рассказ подошел к концу. Бенедикт долго молчал. Не потому, что собирался держать племянника в напряжении. Говорить не было сил. Он слишком хорошо сознавал, какими оказались последние дни и почему Перегрин не хотел сдаться даже сегодня, попав в окружение и потеряв всякую надежду на осуществление плана.

Однако племянник явно нервничал. Держать его в напряжении было бы поистине жестоко.

Поэтому, несмотря на комок в горле, Бенедикт заговорил:

– Я немедленно отправлю твоим родителям срочное письмо, хотя боюсь, они уже всерьез забеспокоились. Вполне вероятно, даже отправились в Лондон. Так что невозможно предсказать, что может случиться. Обстоятельства достаточно… сложные.

На самом деле обстоятельства складывались крайне неблагоприятно.

Однако сцены хороши в театре. Неуемные страсти и сердечный надрыв – удел мелодрамы. В жизни джентльмена не должно быть места ни тому ни другому.

Бенедикт отказывался принимать во внимание состояние собственного сердца. Оно должно – выдержать любые испытания, так же как выдержало неудачный, полный разочарований брак. Эта сторона дела Перегрина совсем не касалась. А вот назревающий скандал мог серьезно ему навредить.

Поведение маркиза Атертона и его достойной супруги не поддавалось предсказаниям. Бенедикт сомневался, что из-за сплетен и пересудов они могли от него отвернуться: в конце концов, немало знакомых и даже друзей оказывались мишенями светских кумушек.

И все же они могли запретить сыну проводить время с дядей, который оказался главным героем желтых газетенок и грязных карикатур. Конечно, после того как первое возбуждение немного охладеет и уляжется, Ратборну, возможно, удастся вернуть некоторые из утраченных позиций. Возможно, удастся даже помочь племяннику найти себя в жизни. И все же предположения оставались лишь предположениями. Будущее представало туманным и неопределенным.

Бенедикт встал.

– Ясность мысли и оптимизм не сопутствуют усталости. Ложись спать, Лайл, а завтра на свежую голову мы все обсудим.

С лица Перегрина словно сняли маску напряжения и страха.

– Хорошо, сэр, – вздохнув с облегчением, произнес он. – Спасибо, сэр.

– Да, кстати. Тайная переписка крайне меня огорчила, – заметил Бенедикт, когда племянник уже залез под одеяло. – В твоем возрасте это смешно. И в любом возрасте абсурдно. Любопытные и алчные слуги нередко находят недозволенную корреспонденцию, а потом начинают шантажировать и требовать за молчание огромные деньги. Подобное поведение достойно фарса.

Перегрин сморщился, словно от боли.

– Знаю, сэр. Мне следовало противостоять, не поддаваться, но не хватило силы воли…

Наступило молчание. Бенедикт пытался обуздать чувства и вернуть знаменитое самообладание.

– Во всем прочем твое поведение можно считать… приемлемым, – наконец заключил он.

– Правда? – Лицо Перегрина просветлело. – Так, значит, я не очень вас разочаровал?

– Тебе тринадцать лет, – серьезно ответил лорд Ратборн. – Так что необходимо сделать скидку на возраст. Во всяком случае, я так считаю; Ну а что скажет мой отец, как только мы вернемся в Лондон…

В глазах Перегрина мелькнул ужас.

– Впрочем, думаю, волноваться относительно реакции графа Харгейта не стоит, – добавил Бенедикт. – Он будет слишком занят разговорами со мной, а на тебя просто не останется времени.

Виконт по-товарищески похлопал племянника по плечу.

– Так что спи спокойно, парень, и радуйся, что пока еще не совсем взрослый.


– Лорд Фосбери никогда не видел внучку? – изумленно воскликнула леди Нортвик. – Как нелепо! Девочка – копия Джека Уингейта.

– За исключением глаз, – возразила леди Мандевилл. – Глаза перешли по наследству от Делюси.

Батшеба немало удивилась, когда утром слуга принес записку с просьбой принять двух дам.

Однако сейчас, когда обе сидели в ее комнате, причина визита прояснилась: Оливия вызывала острое любопытство.

Сама маленькая негодница сидела как истинное воплощение ангельской невинности. Горничная расчесывала волосы юной гостьи, не скрывая восхищения и удовольствия. Повод для восторга действительно существовал: Оливии достались прекрасные волосы отца. Мягкие рыжие локоны не путались и не сбивались в комки, как жесткие своевольные черные кудри матери.

– Все, что ни делается, к лучшему, – изрекла леди Нортвик. – Если бы Фосбери увидел девочку, то скорее всего забрал бы ее у вас.

– Но зато она выросла бы в прекрасных условиях, – возразила леди Мандевилл. – Мать всегда должна в первую очередь думать о судьбе ребенка.

– Наверное, вы правы, – натянуто согласилась Батшеба.

– Возможно, так оно и есть, – примирительным тоном заметила леди Нортвик. – Однако вы, матушка, должно быть, забыли, что у миссис Уингейт одна-единственная дочь. Тем, кто обладает более многочисленным потомством, наверное, легче расстаться с одним из детей.

– Но ведь Атертон отдал единственного сына Ратборну, – стояла на своем леди Мандевилл. – Подобные жертвы приносятся во имя будущего. В семье Карсингтонов Лайл получит исключительно достойное воспитание.

– Не думаю, что Атертон полностью передал виконту заботу о сыне, – высказала авторитетное мнение леди Нортвик.

– Если он до сих пор этого не сделал, то должен поспешить, – заключила леди Мандевилл. – Далми издавна славятся своей безалаберностью. И если бы сам маркиз Атертон не провел годы юности в доме Карсингтонов, то сейчас оказался бы совершенно безнадежным.

Пожилая графиня устремила непроницаемый взгляд на Батшебу. Долго молчала, а потом наконец произнесла:

– Матушка лорда Харгейта опекала меня во время первого светского сезона. А когда я оказалась в столь выгодной ситуации, что смогла выбирать из нескольких достойных претендентов, она посоветовала обратить внимание именно на лорда Мандевилла. Поэтому я считаю себя чрезвычайно обязанной ее светлости.

Леди Нортвик тихо вздохнула. Потом, словно морской прилив под действием лунного притяжения, покинула место возле свекрови и подошла к Оливии.

– Очень не хотелось бы огорчать лорда Харгейта и ставить в неловкое положение ваше гостеприимное семейство, – негромко обратилась Батшеба к пожилой леди. – Если бы лорд Нортвик не тревожился о здоровье Оливии, мы с ней покинули бы поместье вчера вечером.

– И куда же вы намереваетесь отправиться? – поинтересовалась леди Мандевилл.

– На континент.

Батшебе с огромным трудом удавалось сохранять спокойствие и говорить ровным светским тоном.

– О Господи, мисс Уингейт, у вас бурчит в животе, – раздался голос леди Нортвик. – Матушка, мы задерживаем миссис и мисс Уингейт. Им давно пора завтракать.

– О, что вы, я совсем не спешу, – скромно, даже застенчиво пролепетала Оливия. – Горничная уже принесла мне горячий шоколад. На серебряном подносе. И с цветком в хрустальной вазе. Это было восхитительно.

– Какое прелестное дитя, – умилилась леди Нортвик и осторожно провела рукой по роскошным рыжим волосам.

– Ничего подобного, – решительно возразила Батшеба. – Прошу вас, не поддавайтесь ложному обаянию.

– Мама! – Синие глаза негодующе блеснули.

– Мы здесь не задержимся, Оливия, – строго ответила мать. – Можешь сколько угодно строить глазки и притворяться самой скромной, стеснительной и милой девочкой на свете, но предупреждаю: зря стараешься. Уезжаем немедленно.

Леди Нортвик внимательно взглянула сначала на Оливию, потом на Батшебу.

– Вот вам типичное воплощение ужасных Делюси. Теперь если встретите еще кого-нибудь, то сразу узнаете. Оливия, можешь прекратить любоваться собственным отражением в зеркале. Настало время для прощальной сцены.

– Нет, еще рано, – категорично заявила леди Мандевилл. – И вы, миссис Уингейт, и Оливия непременно должны позавтракать вместе с нами. Я хочу, чтобы Мандевилл познакомился с юной особой.


– Просто ужас, – шепнула Батшеба Бенедикту. – На таком расстоянии я не в силах ее контролировать. Упорно делает вид, что не замечает моих взглядов. О, это уж слишком! Теперь уставилась на него так, словно он одновременно и солнце, и луна, и звезды.

Бенедикт посмотрел туда, где по правую руку от лорда Мандевилла восседала Оливия, на лету ловя каждое слово графа.

– Точно так же ты смотрела на меня, – пробормотал он в ответ. – Причем казалось, что вполне искренне.

– Разумеется, я притворялась, – заявила Батшеба, – Просто хотела обмануть и завлечь. На самом же деле считаю тебя всего лишь терпимым. Можешь разобрать, что она говорит?

Из-за присутствия посторонних завтрак проходил в парадной обстановке: в столовой, а не в утренней комнате. И все же Бенедикт удивился, когда графиня посадила Оливию справа от лорда Мандевилла, а леди Нортвик устроилась слева. Лорда Ратборна и Батшебу хозяйка пригласила на свой конец стола и любезно предложила им сесть рядом.

Сейчас леди Мандевилл беседовала с Перегрином. Юный граф не сводил глаз с Оливии, хотя и старался вести себя вежливо. И даже Питер Делюси прекратил жадно пожирать взглядом миссис Уингейт. Он сидел рядом с Батшебой и упоенно созерцал ее дочь.

Лорд Нортвик тоже поддался всеобщей предосудительной слабости.

Сейчас наконец Бенедикт понял, в чем именно заключалась опасность и почему Батшеба так опасалась, что дочка отправится прямиком в ад. Оливия оказалась не просто умной и хитрой. Она обладала неотразимым обаянием и природным магнетизмом. Поистине страшное сочетание качеств в одной, да еще столь юной и незрелой личности.

И все же, сказал себе Бенедикт, эта опасность не должна была его волновать.

– Единственное, что можно понять, – ответил Ратборн, – так это то, что она старается говорить тихо и смущенно. По губам ничего не разобрать: плутовка опустила голову, так что джентльмены вынуждены наклоняться, чтобы услышать.

Он и сам отважился склониться с Батшебе. Взглянул на шелковую кожу и вспомнил волнующий аромат. Так хотелось прильнуть и снова его ощутить! Взглянул на раскрасневшуюся щеку. Заметил, как изысканно спустился на маленькое ушко упрямый черный локон.

– Не смейте смотреть на меня этим безумным взглядом, – шепотом приказала Батшеба. – Вы привлекаете к себе внимание, лорд Ратборн.

– Ну и пусть, – ответил Бенедикт. – Здесь все и так отлично понимают, что я безумно влюблен.

Она некоторое время выдерживала тяжелый взгляд, а потом быстро отвернулась и вновь принялась вяло ковырять вилкой в тарелке.

– Никто этого не знает, – возразила она. – И если возьмете на себя труд сохранять достоинство, то все решат, что я была для вас всего лишь мимолетным увлечением.

– Сохранять достоинство придется всю оставшуюся жизнь, – заметил Бенедикт. – Так что сегодня я просто обязан выглядеть глупо.

– Ну разумеется, это нонсенс! – внезапно донесся с дальнего конца стола эмоциональный возглас лорда Мандевилла. – До чего же вы, женщины, бестолковы!

Бенедикт взглянул как раз вовремя, чтобы заметить в глазах Оливии опасную искру.

– А папа говорил, что сокровище существует. Папа ни за что не стал бы мне лгать!

– Оливия! – предостерегающим тоном произнесла Батшеба.

– И никакой это не нонсенс. – Оливия прищурилась и с вызовом посмотрела на хозяина. – Не смейте называть моего папу лжецом. Он был настоящим джентльменом.

Перегрин тоже не сводил глаз с Оливии.

– Вот сейчас. Еще мгновение, и она взорвется, – пробормотал он.

– Мы все прекрасно знаем, что твой папа был истинным джентльменом, Оливия, – заметил лорд Ратборн известным скучающим тоном. – Мне кажется, что образованная двенадцатилетняя девочка должна проводить грань между намеренной ложью и гипотезой, предположением. Если же вам почему-то сложно понять различие, то после завтрака лорд Яайл с огромным удовольствием все объяснит. А пока стоит обратить внимание на основные правила достойного поведения. Поскольку родители, несомненно, потратили немало сил на то, чтобы эти правила вам преподать, то остается лишь предположить, что произошел небольшой сбой памяти. Возможно, вы сочтете необходимым ненадолго покинуть общество, чтобы освежить в уме полученные ранее знания.

Синие глаза негодующе сверкнули. Виконт ответил скучающим взглядом и вернулся к покинутому на время монолога завтраку.

Оливия посмотрела на мать, но та не сводила глаз с лорда Ратборна… словно в этом человеке сосредоточилась вся мудрость мира.

Оставалось лишь извиниться и, гордо подняв подбородок, выйти из комнаты.

Над столом повисло напряженное молчание. Тишину нарушали лишь доносящиеся из холла шаги. В стуке каблуков по мраморному полу нетрудно было расслышать поступь уверенного в себе человека.

Вот шаги прекратились и сменились тихим, низким мужским голосом. В ответ послышалось негодующее сопрано Оливии:

– Лорд Ратборн выставил меня из столовой и велел вспомнить о манерах.

Мужской голос что-то сказал в ответ, и шаги возобновились.

Дворецкий распахнул дверь. Бенедикт напрягся.

– Лорд Харгейт, – торжественно провозгласил Кибл, и в комнату вошел отец Бенедикта.


После завтрака, который тянулся мучительно долго, лорд Харгейт имел конфиденциальную беседу с лордом Мандевиллом. Беседа состоялась в кабинете старого графа.

Спустя два часа в кабинет вызвали Бенедикта.

В холле он увидел Батшебу. Та нервно ходила из угла в угол. Едва заметив Ратборна, мгновенно остановилась.

Он тоже на мгновение замер, а потом продолжил путь, но уже медленно, словно утратив уверенность в собственных силах.

– Я думал, вы уже уехали, – заговорил он. – Экипаж заказан. Незачем терпеть все эти… неприятности.

– Я не труслива и не боюсь вашего отца, – ответила Батшеба.

– А следовало бы, – заметил Ратборн. – Большинство разумных существ испытывают спасительный страх.

– Отказываюсь убегать и оставлять вас в полном одиночестве перед обвинениями.

– Думаю, до повешения дело не дойдет, – успокоил Ратборн. – И бить меня он вряд ли будет. Не бил даже в детстве. Язык всегда оказывался куда эффективнее. И конечно, убийственно действовал взгляд. Один взгляд стоил тысячи ударов розгами. Но ведь я уже не мальчик, а потому выйду из кабинета скорее взбешенным, чем бесповоротно раздавленным.

– Не позволю ему вас расстраивать, – решительно заявила Батшеба.

– Но я ведь не хлипкая барышня, – слегка улыбнулся Ратборн. – Вовсе незачем сражаться ради меня с драконами. Теперь понятно, от кого Оливия унаследовала склонность к бредовым идеям.

– Хочу, чтобы вы ушли из дома, – призналась Батшеба. – Отправьтесь на прогулку. Прокатитесь верхом. Доверьте разговор мне.

– Подумайте трезво, – возразил Бенедикт. – Кажется, я догадываюсь, на что вы надеетесь. Думаете, удастся применить к нему какую-нибудь испытанную хитрость Делюси, какой-нибудь проверенный прием. Надеетесь приручить лорда Харгейта и заставить его брать корм из рук? Но ведь вы просто не знаете, с кем имеете дело.

– Мне совершенно безразлично, что за человек ваш отец. Но один вы туда не пойдете.

– Батшеба!

Она коротко постучала в дверь кабинета, открыла ее, быстро вошла и так же быстро закрыла за собой дверь. Бенедикт услышал, как повернулся ключ.

– Батшеба, – повторил он. Поднял было руку, чтобы постучать, но остановился.

Сцены уместны в театре.

Лорд Ратборн резко повернулся и решительно зашагал по коридору.


Увидев Батшебу, лорд Харгейт вежливо поднялся с кресла. Лицо не выражало ничего, кроме нейтральной любезности.

Точно так же он смотрел на нее и за завтраком. А сейчас даже не поднял бровь, увидев, как она ворвалась в кабинет и заперла дверь на ключ.

Батшеба поняла, от кого Ратборн унаследовал выдержку и непроницаемость. А также рост и осанку.

Однако волосы лорда Харгейта были не черными, как у сына, а каштановыми с проседью. Глаза напоминали темный янтарь и казались почти неживыми – из-за полного отсутствия выражения.

Граф показал на кресло.

– Я бы предпочла стоять, милорд, – заговорила Батшеба. – То, что я хочу сказать, займет совсем немного времени. Вам стоит узнать, что во всем случившемся нет вины лорда Ратборна. Я намеренно перешла дорогу вашему сыну. И сделала все возможное, чтобы поработить его.

Лорд Харгейт молчал. Лицо оставалось непроницаемым. Наверное, маска оказалась бы более выразительной.

– У Ратборна не было выбора, – добавила Батшеба. – Я не оставила ему пути к отступлению.

– Вот как? – наконец произнес лорд Харгейт. – Так что же, вы инсценировали исчезновение детей?

Неожиданный вопрос застал Батшебу врасплох. Она так старательно репетировала краткую, но убедительную речь. Времени для этого было вполне достаточно. Но вот этот провокационный вопрос почему-то даже не пришел в голову. Волнение помешало выйти за рамки нескольких простых положений – самых очевидных. Казалось, будет достаточно предстать в том самом свете, в котором видело ее общество.

Подтвердить предположение лорда Харгейта Батшеба не решилась. Такой ответ оказался бы чересчур дерзким даже для представительницы рода ужасныхДелюси.

– Нет, путешествие они придумали сами. Но я воспользовалась их бегством для осуществления собственных далеко идущих планов.

– И в чем же суть этих планов?

– Найти богатого любовника.

– На эту роль подходит немало мужчин. Почему же выбор пал именно на Бенедикта?

– Потому что он был безупречен. Можно сказать, я бросила вызов вашему сыну. Ужасные Делюси предпочитают крупные ставки.

– Слышал, – коротко согласился лорд Харгейт. – Больше того, по моим наблюдениям, выигрыш за вами. А потому вызывает немалое удивление тот факт, что неосторожным признанием вы сводите на нет все достигнутое.

– На мой взгляд, объяснение очевидно, – заметила Батшеба. – Лорд Ратборн мне наскучил. Такое совершенство крайне утомительно. Я решила покинуть его сиятельство, но опасаюсь, что он начнет меня преследовать и окажется в нелепом положении.

Неожиданно громкий стук заставил вздрогнуть.

Лорд Харгейт невозмутимо повернулся и посмотрел в сторону окна. На фоне светлого прямоугольника возвышалась громоздкая темная фигура. Через пару секунд окно распахнулось, и в комнате появился лорд Ратборн собственной персоной. Аккуратно закрыл за собой створки необычного входа, стряхнул с костюма несколько прилипших листьев и наконец предстал перед отцом.

– Прошу прощения, сэр, – спокойно произнес он. – Дело в том, что дверь кабинета почему-то не открывалась.

– Миссис Уингейт заперла ее на ключ, – пояснил лорд Харгейт. – Она пришла, чтобы рассказать мне, что использовала тебя в корыстных целях, но потом устала от безупречности и решила освободиться. Однако опасается, что ты начнешь ее преследовать и тем самым поставишь себя в нелепое положение.

– Боюсь, миссис Уингейт неудачно упала и повредила голову, – заметил Бенедикт. – Всего лишь десять минут назад я сам убеждал ее уехать. И даже заказал экипаж. Но она не хочет уезжать. Это к разговору о нелепом положении.

– Я пришла к вашему отцу за деньгами, – пояснила Батшеба.

Ратборн красноречиво взглянул на нее.

– Батшеба! – коротко произнес он.

– Чтобы уехать, мне, необходимо пятьдесят фунтов.

На этот раз брови лорда Харгейта все-таки поднялись.

– Всего лишь пятьдесят фунтов? – с искренним удивлением переспросил он. – Суммы отступных, как правило, оказываются куда более значительными. Вы твердо уверены, что имеете в виду не пятьсот фунтов?

– Я бы, конечно, попросила пятьсот, если бы могла предположить, что у вас есть с собой такая сумма. Дело в том, что мне некогда ждать, пока вы получите деньги. У Оливии в голове бродит слишком много опасных идей. Насчет слуг, шелковых платьев, туфель, мягких пуховых перин и двух дюжин блюд к завтраку.

– Ничего подобного, – возразил лорд Харгейт. – Оливию куда больше интересует лопата. Лорд Мандевилл собирается отвести ее и лорда Лайла к усыпальнице, чтобы начать поиски клада.

– О нет! – Батшеба повернулась к Ратборну. – Что случилось с графом? Неужели он не понимает, что за человек моя дочь?

– Девочке показалось, что лорд Мандевилл покусился на честь и достоинство ее отца, и она горячо и искренне встала на его защиту, – пояснил лорд Харгейт. – Столь непосредственная реакция глубоко тронула Мандевилла. По-моему, он намерен заступиться за нее перед непреклонными Фосбери.

– Нет! – воскликнула Батшеба. – Ратборн, не позволяйте ему это делать! Уингейты отнимут у меня дочь, а кроме нее, у меня ничего нет!

Голос осекся. Выдержка иссякла. Волнение и сердечная боль, которые Батшеба так долго и упорно подавляла, нахлынули мощной волной, и по щекам потекли непрошеные слезы.

Ратборн подошел и нежно обнял ее.

– Не плачь. Они не заберут Оливию, и она вовсе не единственное, что у тебя есть. У тебя есть еще и я.

– Не говори глупостей, – пробормотала Батшеба сквозь слезы. – Ты мне не нужен.

Оттолкнула Бенедикта и торопливо вытерла слезы.

– Мне нужны пятьдесят фунтов. И моя дочь. Как только получу и то, и другое, сразу уеду.

– К сожялению, это невозможно, – заключил лорд Харгейт.

– Ну что же, пусть будет двадцать фунтов.

– Двадцать? – возмущенно переспросил Ратборн. – Неужели ты так дешево меня ценишь?

– Твоя бабушка утверждала, что сумма окажется куда более значительной, – заметил лорд Харгейт. – Как приятно, что она ошиблась хотя бы в этом.

– Бабушка в курсе событий? – удивился Бенедикт и тут же сам себя одернул: – О, зачем я спрашиваю? Конечно, она все знает.

– Как ты думаешь, кто поведал мне о твоих безумных эскападах по пути в Бат? – уточнил отец. – Вдовствующая графиня получила письмо от одного из своих шпионов в Колнбруке. Разумеется, я не поверил собственным ушам. А вот твоя матушка почему-то поверила. Мы заключили пари. Каково же было мое состояние, когда все оказалось чистой правдой! Представь, что я чувствовал, получив известие – и не от кого-нибудь, а от низкого проныры Пардью, – что мой старший сын прямо на дороге устроил драку с толпой пьяных мужланов! Среди ночи! Подобное вполне можно было бы ожидать от Руперта, но не от старшего сына… того, кто всегда подавал блестящий пример всем вокруг, не говоря уже о братьях. Я всегда так надеялся на твое чувство долга, Бенедикт.

– Чувство долга действительно присутствовало, – заметила Батшеба. – А исчезло оно после того, как лорд Ратборн из-за меня утратил способность рассуждать здраво.

Холодный янтарный взгляд застыл на красивом, но усталом и взволнованном лице.

– В таком случае, мадам, я тоже считаю, что вам лучше уехать. Однако мы с лордом Мандевиллом решили, что во избежание новых неприятных сцен будет лучше, если ваша дочь узнает правду о сокровищах Эдмунда Делюси. Мандевилл считает, что вам необходимо задержаться, пока мисс Уингейт и лорд Лайл не закончат раскопки. Раньше я денег не дам. Предупреждаю, что поле деятельности велико, так что вряд ли работа закончится раньше завтрашнего дня.

Глава 19

Оливия и лорд Лайл вернулись поздно вечером – грязные, усталые и расстроенные. Горячая ванна с душистым мылом и двумя горничными в услужении не смогла поднять Оливии настроение. Она едва притронулась к роскошному ужину, который принесли на серебряных подносах ливрейные лакеи. Не подействовала даже серебряная ваза с золотистыми хризантемами.

Бедняжка не только легла в постель без дюжины напоминаний, но и сделала это на два часа раньше обычного, сказав, что очень устала.

– Очень мило с твоей стороны, мама, не напоминать, что ты мне говорила об этом, – тихо призналась Оливия, когда Батшеба, как всегда, поправляла дочке одеяло. – Но это правда. Ты действительно говорила. И лорд Лайл тоже говорил.

– Даже взрослым порой приходится сто раз подряд слышать, что дорогой сердцу план неосуществим, а выстраданное желание безнадежно. Однако люди продолжают верить и надеяться, – заметила Батшеба.

– И все же жаль, что я не продумала поиски клада более тщательно, – продолжала Оливия. – Извини, что доставила тебе столько неприятностей. Хотела вовсе не этого. Надеялась, что найду клад и сделаю тебя настоящей прекрасной леди. – Оливия грустно улыбнулась. – Ну и себя тоже, разумеется. Что же, придется поискать иной способ.

– Иной способ существует, – успокоила Батшеба и рассказала дочке о намерении лорда Мандевилла представить ее деду, лорду Фосбери. – Лорд Мандевилл постарается сгладить острые углы, и ты сможешь вырасти настоящей леди, – заключила она.

– Но если они не примут и тебя, то все равно не получится ничего хорошего.

– Получится. Все будет прекрасно. – Батшеба хладнокровно, во всех подробностях описала достоинства новой жизни.

– Нет, так не пойдет, – рассудительно заметила Оливия. – Я совсем иначе представляла будущее. И обещала папе позаботиться о тебе. Но видишь, моя идея провалилась. Боюсь, провалится и твоя.

Оливия взяла Батшебу за руку.

– Завтра мы уедем, мама, и попытаем счастья в другом месте.


Он и так выглядел полным идиотом. Так почему бы не выйти в сад ночью, когда все в доме заснут? Почему бы не постоять под ее окном?

Почему не бросить в окно несколько маленьких камешков?

Сцены уместны в театре.

Правила, конечно, очень хороши, но случаются и исключения.

Бенедикт стоял под окном.

Разумеется, подобное поведение просто смешно. Он обязательно увидит ее завтра, перед тем как она уедет навсегда. Но вокруг будут посторонние.

Так хотелось хоть на минуту обнять и перекинуться парой слов наедине, когда никто не увидит и не услышит.

Он не будет петь меланхоличных песен. Не будет читать грустных стихов.

Да и вообще встретиться вряд ли удастся: прошло уже немало времени, а она так и не появилась.

Не стоит повторять попытку. Может проснуться Оливия, а уж эта юная особа вполне способна кинуть камешек обратно, а может быть, и стул в придачу.

Что же, негодование вполне объяснимо. И у него в детстве возникало острое желание бросить в отца что-нибудь тяжелое. Детям необходима строгая дисциплина. Долг старших – потребовать соблюдения правил и стать объектом ненависти.

Сегодня Бенедикту снова очень хотелось швырнуть что-нибудь в графа Харгейта. То, что лорд сказал о поведении сына в присутствии миссис Уингейт, не шло ни в какое сравнение с убийственным монологом, произнесенным во время прогулки по саду наедине, без свидетелей.

– С высшей из всех возможных позиций в обществе ты опустился на самое дно; из авторитетного, уважаемого представителя аристократии превратился во всеобщее посмешище.

Таково было начало речи, а оно оказалось самой сдержанной, самой мягкой ее частью.

Окно распахнулось. Выглянула темная головка, увенчанная белым ночным чепчиком.

– Батшеба, – прошептал Бенедикт.

Она приложила указательный пальчик к губам. Потом убрала его и показала в комнату.

Опасалась разбудить Оливию. Он тоже этого боялся.

– Я только хотел сказать… – тихо произнес он.

Она покачала головой и подняла пальчик, показывая, что необходимо подождать.

Он ждал.

Медленно ползли минуты.

Он смотрел на окно и едва не вздрогнул от неожиданности, когда рядом, слева, мелькнуло что-то белое. Батшеба торопливо подошла, схватила его за руку и увлекла подальше от дома, в один из нескольких регулярных садов.

Ратборн страстно ее обнял и принялся целовать жадно и отчаянно. Она отвечала так же пылко, но вскоре отстранилась.

– Я пришла вовсе не для этого, – прошептала она. – Просто хотела проститься. На сей раз это будет самое настоящее прощание. Очень хотелось бы, чтобы все сложилось иначе. Мечты о счастье бессмертны. Но ты это и так знаешь. Всегда видел меня насквозь.

– Знал и знаю, – подтвердил Ратборн. – Не сомневаюсь, что на самом деле стою куда дороже двадцати фунтов.

– О, милый, гораздо дороже! – Она дотронулась до его щеки. Движение уже стало привычным, – Я не спала. Пыталась написать тебе письмо. Нестерпимо больно уехать и не рассказать правду. Знаю, что это плохо и самонадеянно, но почему-то не возникало сомнений: ты тоже любишь меня. Невозможно уехать в холодном молчании или хоть немного обидеть тебя.

– Немного обидеть, – повторил Бенедикт. – Звучит почти также, как нож гильотины, который немного казнит. Меня ожидает проклятие, а нас обоих – мучительная разлука. Все вокруг ужасно, отвратительно. Ненавижу благородство и самопожертвование. Весь запас и того, и другого я исчерпал сегодня, когда терпеливо выслушивал унизительные монологи отца и ни единого раза не поддался искушению придушить самонадеянного зануду.

– Неужели было настолько плохо? – Батшеба убрала руку от щеки, но зато сама прижалась щекой к его груди. Это прикосновение оказалось еще приятнее – оно дарило тепло и нежность. Можно было обнять ее и гладить по волосам. – Я так и думала: в моем присутствии граф был вынужден сдерживаться.

– Он заявил, что хотя остальные его сыновья время от времени давали поводы для сплетен, однако ни один из них не оказывался в смешном или жалком положении.

– О нет!

– Мое поведение опустилось до поведения короля и его братьев, – продолжал Бенедикт. – Тебе ведь известно, что ниже падать просто некуда. Эти люди до предела распущены, безмерно расточительны, да и попросту глупы. Подданные относятся к ним в лучшем случае терпимо. Однако большинство ненавидит и презирает.

Вся страна знала, что любовница одного из королевских герцогов торговала военными должностями и званиями. Другой брат короля мог похвастаться целым выводком: в союзе с любовницей-актрисой он родил ни много ни мало десять детей. Причем высокородный папочка не имел возможности поддерживать семейство и предоставил своей пассии выбор: или продолжать сценическую карьеру, или голодать вместе с многочисленными отпрысками. Третий королевский герцог служил в армии и завоевал репутацию самого ненавистного офицера. Четвертый же отличался крайней реакционностью. Однако деяния членов королевского семейства выглядели пустяками по сравнению с жизненной мелодрамой самого короля Георга IV.

– Отец считает, что спасти меня может только король, – с грустной улыбкой поведал Бенедикг. – Если он совершит очередную эскападу, то, возможно, отвлечет на себя часть предназначенного мне внимания. Хотя, конечно, этого может оказаться недостаточно для полного устранения вреда. Так что, как видишь, одним лишь поступком и всего за несколько дней я сумел разрушить все, что сделал больше чем за десятилетие.

Батшеба подняла голову и заглянула в темные глаза.

– Неправда. Никто из тех, кто тебя знает, не утратит уважения из-за такой малости, как увлечение женщиной, пусть даже и пользующейся дурной славой. Граф ошибается. Присутствуй я при вашей беседе, непременно сказала бы ему об этом. К сожалению, он очень недооценивает и тебя, и окружающих. Лишь самые ограниченные и недалекие из людей позволят столь незначительному эпизоду испортить мнение о тебе. Конечно, в мире можно найти немало подобных злопыхателей, но стоит ли обращать на них внимание?

Разговор с отцом произвел на Бенедикта тяжкое впечатление. И лишь сейчас, слыша слова поддержки и утешения, он осознал, насколько безжалостным и холодным судьей оказался самый родной человек.

Едва появившись в его жизни, Батшеба согрела сердце и душу. Он и сам не понимал, как замерз в одиночестве. Не понимал, в какой пустоте жил до тех пор, пока она не пришла и не наполнила собой мир.

И сейчас он ласково и благодарно улыбнулся, глядя на нее сверху вниз и удивляясь отчаянной, почти яростной верности.

Вот также отчаянно Оливия за завтраком бросилась защищать честь покойного отца.

Оливия вовсе не являла собой чистое воплощение качеств ужасных Делюси. В ее характере жили положительные черты отца и матери. Однако они требовали развития.

Бенедикту, конечно, удалось бы вытащить их на свет и превратить в достоинства характера… однако об этом не стоило и думать. Во всяком случае, сейчас. Впереди вполне достаточно времени на размышления о том, что могло бы быть, если бы…

О Господи! Он сможет думать всю оставшуюся жизнь!

Годы. Десятилетия. В его семье все отличаются кошмарным долголетием.

Вдовствующей графине Харгейт восемьдесят пять. Ее покойный супруг прожил семьдесят с лишним, а многие из его братьев и сестер живы до сих пор. Родственники матери тоже цепко держатся за жизнь. Родителям леди Харгейт далеко за восемьдесят.

Так что вполне возможно, что перед Бенедиктом простирается путь длиной в полвека!

Без Батшебы.

– Ты права, – наконец заговорил он. – Не собираюсь обращать на них внимание. Не собираюсь обращать внимание ни на кого из тех, кто насмехается надо мной или жалеет меня лишь за то, что я тебя люблю.

Батшеба замерла.

– Ты…

– Люблю тебя, – повторил он. – Пусть все катятся к чертям! Если никто не в состоянии понять, какова ты на самом деле, если эти люди заставят тебя покинуть Англию, то я преду с тобой.


Батшеба Уингейт настаивала на том, чтобы лорд Ратборн не следовал за ней.

Лорд Ратборн, в свою очередь, настаивал на том, что он непременно поедет вместе с миссис Уингейт.

По другую сторону садовой стены, на расстоянии всего нескольких футов, стояли три человека. Они внимательно слушали, как спор становился все горячее. Потом голоса внезапно стихли. Послышались звуки, которые свидетельствовали о том, что Ратборн изменил тактику.

Трудно было сказать, кто одержал победу. Разговор стал едва слышным и невнятным. Потом послышались слова прощания.

Когда наконец двое расстались, лорд Мандевилл задумчиво заметил:

– Вы были правы, Харгейт. История Джека Уингейта повторяется, только сейчас ситуация еще серьезнее. Дело совсем плохо.

– Вы значительно наблюдательнее меня, милорд, – поддержал отца лорд Нортвик. – Я даже не подозревал, что отношения зашли так далеко.

– Он мой сын, – твердо ответил лорд Харгейт, – а потому я обязан понимать его, даже если он не в себе. Да, пришла пора срочно положить конец этому безумию.


Ратборн пообещал, что в ближайшие две недели ничего не предпримет, но постарается как следует обдумать предстоящие действия. Батшеба, в свою очередь, дала слово, что непременно сообщит, где ее искать.

Она не сомневалась, что как только скроется с глаз долой и Бенедикт получит возможность спокойно взвесить ситуацию, он наверняка изменит планы и не решится оставить привычную жизнь, семью, достижения и надежды ради женщины.

Как бы ни поступил виконт Ратборн, титул и львиная доля наследства все равно перейдут к нему, если, конечно, злой рок не распорядится таким образом, что старый граф переживет сына. И все же уходом из семьи он разобьет сердца родителей, да и братья никогда не простят измены. Надеяться на счастливое возвращение домой не имеет смысла. Если Бенедикт променяет привычную жизнь на союз с Батшебой, то уже ни за что и никогда не восстановит то положение в свете, которое занимал когда-то.

В отличие от Джека Уингейта лорд Ратборн непременно пожалеет об утраченном, поскольку потеряет гораздо больше. Со временем он возненавидит ее за ту цену, которую придется заплатить за мимолетное счастье. Погрузится в омут тоски и раскаяния, а она будет чувствовать себя убийцей.

Батшеба считала, что две недели смогут исправить катастрофическое положение. За это время Бенедикт одумается и успокоится, а близкие сумеют вернуть его в привычное русло.

Пока же предстояло пережить завтрак в кругу семейства хороших Делюси.

Лорд Мандевилл распорядился, чтобы гости непременно явились в утреннюю комнату. Батшеба, разумеется, предпочла бы позавтракать в своей спальне или, еще лучше, в дороге.

В утренней комнате стол был круглым, так что возможность частной беседы полностью исключалась.

Именно поэтому, едва Оливия заявила лорду Мандевиллу, что они с мамой направляются в Египет, новость тут же услышали все собравшиеся.

– В Египет? – изумленно воскликнули сразу несколько голосов, среди которых можно было уловить и голос Батшебы.

– Идея осенила меня сегодня утром, – пояснила Оливия. – Вдруг пришло в голову, что если уж искать сокровища, то надо делать это там, где действительно можно их найти. Множество людей занимаются раскопками в Египте. Ты сам мне это сказал, Лайл. Сказал, что когда-нибудь отправишься в Египет и тоже займешься поисками сокровищ.

– «Когда-нибудь» означает в будущем, – уточнил Перегрин. – А сейчас я не могу туда поехать.

Он помолчал, явно что-то обдумывая.

– Если, конечно, там нет такой школы, в которую родители могли бы меня отправить. Во всяком случае, тебе никак нельзя ехать в Египет. Это еще более нелепо, чем искать клад в Трогмортоне.

Глаза Оливии зажглись опасным огнем.

– Ты ничего не знаешь о стране, – продолжал убеждать Перегрин. – Это совсем не то, что Англия или даже континент. Женщин там держат взаперти, а закона в том смысле, в каком понимаем его мы, попросту не существует. Едва ты окажешься в Египте, тебя тут же украдут и продадут в рабство.

– Путешествие на Восток может оказаться опасным даже в большой компании, – вступил в разговор лорд Харгейт. – И уж, конечно, оно сулит немалые трудности. Однако тех, кто не боится ни опасностей, ни испытаний, ждут бесценные награды, хотя и не обязательно в виде денег. Так, например, синьор Бельцони разбогател вовсе не столь значительно, как кажется окружающим. Во всяком случае, об этом мне регулярно напоминает жена Руперта.

Батшеба заметила, что граф выглядит неважно. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами круги. Должно быть, устал. Дорога из Лондона в Трогмортон долга и утомительна. Ночь же, вероятно, скорее всего прошла в тревоге за судьбу старшего сына. Она, конечно, попытается успокоить почтенного лорда, хотя сочувствие скорее всего будет встречено в штыки.

– Синьор Бельцони привез такие большие экспонаты, – заметила Оливия. – Огромные статуи, мумии и тому подобное. И теперь люди ломают головы, решая, сколько же может стоить все это богатство. А я буду искать совсем маленькие вещички: драгоценные камешки и монеты. Сколько они стоят, мне известно. А еще буду собирать папирусы. Лорд Лайл сказал, что письменные документы пользуются огромным спросом, а в Египте их ужасно много – наверное, многие тысячи.

– Учти, тебе придется отбирать папирусы у людей, которые мертвы уже тысячу лет или даже больше, – предупредил Перегрин. – Мумии держат их в руках, а иногда и между ног. Дядя Руперт говорит, что пыль от мумий забивается в нос, а запах просто отвратительный. Тебе придется залезать в небольшие отверстия в земле – настоящие норы – и ползком пробираться по узким тоннелям. К тому же там очень жарко. И не будет слуг, готовых принести сандвичи и лимонад. И никто не будет вывозить на тачках грязь и землю. Это совсем не то, что проводить раскопки на лужайке графа Мандевилла.

– В Египет мы не поедем, Оливия, – заключила Батшеба. – Так что советую побыстрее выбросить из головы эту нелепую идею.

Лицо Оливии приобрело знакомое упрямое выражение, и она открыла рот, чтобы привести очередное веское возражение.

Ратборн выразительно взглянул в ее сторону.

Оливия надулась, однако тут же утратила готовность спорить.

– Хорошо, мама, – коротко согласилась она, к немалому удивлению Батшебы.

– Как бы там ни было, мисс Уингейт, а ваше желание тащиться на край света мне совершенно непонятно, – заговорил лорд Мандевилл. – Вы же еще не закончили раскопки в Трогмортоне.

Сердце Батшебы тяжело забилось. У графа не было иных оснований потакать неразумному своеволию, кроме желания задержать Оливию в поместье. Должно быть, он уже успел написать лорду Фосбери. Свекор получит письмо сегодня. Интересно, когда же он приедет? Через день? Два? Или всего лишь через несколько часов?

Прежде чем Батшеба в панике успела придумать в меру правдоподобный вежливый отказ, заговорил лорд Лайл:

– Мы выкопали канаву вокруг всего здания. Если бы клад существовал, то пропустить его мы просто не смогли бы.

– Лорд Лайл выработал очень четкую систему, – поддержала Оливия. – Уверена, мы не пропустили ни единого дюйма земли.

– Возможно, вы заблуждаетесь, – возразил граф. – Мы обсуждали вопрос с лордом Нортвиком и решили, что скорее всего раскопки не достигли необходимой глубины.

– Не забывайте, что Эдмунд Делюси пиратствовал сто с лишним летназад, – поддержал отца лорд Нортвик. – Застольдолгое время здания неизбежно дают осадку, а сады и парки изменяют планировку. Одни растения погибают, отжив свой век, другие вырастают. Площадка вокруг некрополя несколько раз трамбовалась, насыпались новые слои земли. Стоит помнить и о том, что садовники регулярно вносят в почву известь и удобрения.

– На вашем месте я попробовал бы копать глубже, – посоветовал лорд Мандевилл, – если, конечно, силы и терпение еще не окончательно иссякли.

Батшеба с отчаянием увидела, что лицо дочери мгновенно зажглось светом надежды. На лице Лайла появилось такое же, хотя и чуть более сдержанное выражение.

Дети переглянулись, и всем сразу стало ясно, что им не терпится вновь схватить лопаты и мотыги и бежать на раскопки.

Однако Оливия вновь удивила мать.

– Благодарю вас, милорд, – вежливо произнесла она, – однако я вынуждена предоставить охоту за сокровищами лорду Лайлу. Мы с мамой уезжаем сегодня же.

– Но это не моя охота за сокровищами, а твоя, – возразил Перегрин. – Эдмунд Делюси – твой прапрадед, а вовсе не мой. Если вдруг придется копать в одиночестве, да еще на глазах у всех, я буду чувствовать себя полным идиотом. Какой смысл, какая радость в этих сокровищах, если рядом не будет тебя? Ведь клад – твое испытание и твое приключение.

– Это не просто охота за сокровищами, – заметил лорд Харгейт. – Раскопки помогут раскрыть тайну, которая мучит множество людей уже больше ста лет. Как только туманная легенда прояснится, древние призраки наконец смогут успокоиться. Если вопрос не закрыть окончательно, раз и навсегда, и не отмести всевозможные варианты и предположения, то потомки Эдмунда Делюси будут и впредь верить в существование каких-то немыслимых сокровищ. А это означает, что время от времени они будут совершать набеги на Трогмортон, нарушать жизнь семьи и работу поместья. Подумайте сами, сколько людей пришлось отвлечь от привычных обязанностей и отправить на поиски вашего небольшого, но отважного отряда? – Лорд смерил детей холодным взглядом. – Представьте, сколько хлопот вы доставили слугам, не говоря уже о неисчислимых неудобствах для семьи графа Мандевилла? А потому единственное, что остается сделать, – это с честью закончить начатые раскопки, причем сделать это как можно обстоятельнее.

– Хорошо, милорд, – коротко согласился Лайл.

– Да, милорд, – покорно ответила Оливия.

Батшебе тоже не оставалось ничего иного, как согласиться. Лорд Харгейт говорил истинную правду. Кто-нибудь из ужасных Делюси обязательно возьмет пример с Оливии и вновь попытает счастья.

Вопрос должен быть решен раз и навсегда.

Ну а ей, как обычно, предстоит извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации.


Джентльмены отправились на раскопки вместе с детьми, а Бенедикт остался дома, сказав, что должен срочно написать несколько писем.

Сначала он собирался написать только матери, но потом вспомнил о братьях. Все они, пусть и в разной степени, пострадают от его решения уехать вместе с Батшебой.

Затем пришел на ум доклад, который он обещал подготовить для важной парламентской комиссии. За докладом последовали письмо адвокату относительно одного из клиентов и два обращения к высочайшим особам с просьбой проявить милосердие в решении неоднозначных криминальных случаев.

Кроме того, предстояло найти преемников, готовых возглавить несколько филантропических начинаний.

Виконт сидел за письменным столом с пером в руках, однако лист бумаги так и оставался пустым.

– Ратборн, мне необходимо с вами поговорить, – произнес знакомый голос.

Батшеба стояла в проеме распахнутого французского окна. Из сада в библиотеку залетал свежий душистый ветерок. Бенедикт отложил перо и встал.

– Мне казалось, ты тоже отправилась на поиски сокровищ.

Она закрыла дверь и вошла. В комнате сразу посветлело.

– Конечно, следовало пойти, – ответила Батшеба. – Должен же присутствовать свидетель со стороны Эдмунда Делюси. Но дети ничего не найдут. Все, кроме двух глупых созданий, прекрасно это знают.

– Понимаю, о чем ты думаешь, – заметил Ратборн. – Видел, как испугалась, когда лорд Мандевилл заявил, что они копали недостаточно глубоко.

– Теперь старый граф будет придумывать все новые и новые поводы, чтобы задержать наш отъезд. – Крепко сжав руки, Батшеба принялась нервно ходить по комнате. – Сегодня надо копать глубже. Завтра потребуется исследовать территорию вокруг Нью-Лоджа. Ты же понимаешь: его вовсе не волнуют старые призраки, что бы ни говорил твой отец. Мандевилл хочет отдать Оливию семье Джека. Как и все остальные, считает меня недостойной матерью. Уверен, что Оливия должна получить все возможные материальные блага. Разве можно винить его за это? А может быть, старик просто стремится перед смертью проявить благородство и примирить семьи.

– Я же обещал, что ни за что не позволю отобрать у тебя Оливию. – Бенедикт подошел и взял стиснутые руки Батшебы в свои ладони.

– Закон гласит, что ребенок принадлежит отцу, а значит, и его родственникам, – печально констатировала Батшеба.

– Ну что ж, в таком случае лорду Фосбери придется подать иск в суд и ближайшее десятилетие провести в дорогостоящей тяжбе.

– Ты упустил из виду одно немаловажное обстоятельство, – сдержанно заметила Батшеба. – Если ты уедешь со мной, то не сможешь позволить себе дорогостоящих судебных процессов. Сразу потеряешь влияние и на самого лорда Фосбери, и на тех, кто ему сочувствует. Не забывай: за твоей спиной уже не будет маячить тень короля.

Ратборн знал, что его ждет. Прекрасно понимал, что многое теряет.

Но понимал также и то, что молод, умен и полон сил. Сможет построить новую жизнь. Счастливую жизнь, с любимой женщиной и ребенком, к которому уже успел привязаться.

– В таком случае придется проявить хитрость и смекалку, – заключил он и обнял Батшебу. – Увезем Оливию тайно, во мраке ночи. Пожалуйста, не волнуйся. Положись на меня. Не забывай, что я все-таки безупречен.

Она рассмеялась, и Бенедикт почувствовал, как отступило напряжение.

– Беда в том, что я вовсе не уверена, действительно ли стоит лишать ее… Что это за шум?

Птицы, подумал Бенедикт. Так кричат рассерженные вороны.

Батшеба распахнула французское окно, вышла в сад и прислушалась. Звук повторился.

Нет, это не птицы.

Крик.

Батшеба подобрала юбки и побежала.

Бенедикт бросился следом.

– Мама!

– Иду! – крикнула в ответ Батшеба. Ратборн уже обогнал ее: длинные сильные ноги – серьезное преимущество в беге.

– Мама!

Оливия выскочила из-за угла и, широко раскинув руки, мчалась прямо на мать. Грязная, черная с головы до ног, но целая и невредимая. Да еще и в состоянии бежать и кричать. Уже хорошо.

В следующее мгновение появился и лорд Лайл, такой же грязный.

– Сэр! – завопил он. – Дядя!

Батшеба вздохнула и остановилась. Ратборн тоже застыл как вкопанный.

– Мама, – едва слышно прошептала Оливия. – Мы нашли клад!

Глава 20

Клад оказался небольшим сундуком, изрядно облепленным грязью; Примерно восемь футов в длину и по девять дюймов в высоту и в ширину.

Его принес на террасу один из садовых рабочих, которому было поручено помогать в раскопках. Члены семьи и гости с замиранием сердца наблюдали, как другой садовый рабочий принялся осторожно счищать грязь. Но Перегрин тут же забрал щетку и взял дело в свои руки. Он работал методично и так осторожно, словно сундук мог оказаться хрустальным. Руки заметно дрожали от волнения.

На самом деле ящик был сделан из дерева и обит кожей, которая держалась на медных заклепках.

Выяснилось, что он надежно заперт.

– Придется распилить, – вынес вердикт Перегрин. – Или взломать крышку. Дерево старое и скорее всего основательно подгнило. Должно хватить одного хорошего удара.

– Подожди. – Оливия опустилась на колени и с видом знатока осмотрела ржавый замок. – Может подойти обычный ключ, – заключила она. – Или можно попробовать открыть шпилькой. Замки, как правило, не слишком сложны.

Бенедикт склонился к Батшебе.

– Она и замки умеет взламывать? – шепотом поинтересовался он.

– Как ты думаешь, почему я так стремилась переехать в приличный квартал? Она успела научиться слишком многому.

Оливия тем временем безуспешно пыталась открыть замок шпильками.

– Попробуйте вот это, мисс. – Лорд Харгейт протянул перочинный нож.

Она придирчиво осмотрела инструмент.

– Лезвие может испортиться.

– Его нетрудно снова наточить.

Бенедикт встретился с янтарным взглядом отца и даже прищурился от неожиданности. Не может быть! Ему, должно быть, почудилось! Лорд Харгейт никогда не подмигивал!

Оливия покрутила нож в руке, а потом применила одновременно и его, и шпильку.

Замок громко щелкнул и открылся.

Специалистка по замкам глубоко вздохнула и осторожно подняла крышку.

Под ней оказались тряпки. Оливия вынула верхнюю и осторожно положила рядом. Потом еще одну…

– Старая одежда, – печально произнес Перегрин. – Какая досада! С какой стати… – Он не договорил и затаил дыхание.

Все вокруг тоже напряженно смолкли.

Под тряпками что-то сверкнуло.

Медленно, осторожно, стараясь не совершать липших движений, Оливия сняла последнее истлевшее укрытие.

И вот пораженным взорам открылось чудесное сияние: переливы красного и желтого, зеленого и синего, серебристого и золотого. В предвечернем солнце сверкали монеты, камни, кольца, цепи и медали.

– Ну-ну, – ворчливо произнес лорд Мандевилл. – Не зря же я советовал не терять присутствия духа..

Перегрин наклонился и заглянул в ящик.

– Невероятно! Неужели это все настоящее?

Оливия достала кольцо с огромным рубином и придирчиво осмотрела. Поскребла желтый металл ногтем. Попробовала на зуб.

– Настоящее, – заключила она с видом опытного оценщика.

Сияющими глазами посмотрела на мать.

– Настоящее, мама. Настоящий клад. Сокровище. Я знала, что найду его. Теперь ты станешь самой прекрасной и богатой леди.

Синий взгляд обратился к лорду Мандевиллу.

– Ведь это все мамино, правда? Вы так сказали? Повторите, пожалуйста, свои слова, а то она заставит меня отдать драгоценности вам.

– В таком случае позвольте заявить при всех свидетелях, – провозгласил лорд Мандевилл. – Вы, мисс Оливия Уингейт, прямой потомок Эдмунда Делюси. Вместе со своим… э-э… спутником вы не побоялись рисковать и выдержали серьезные трудности и испытания. И даже не побоялись тяжкого труда, отважившись копать собственными руками. Вы нашли клад. Все содержимое сундука по праву принадлежит вам и только вам, и вы вольны распоряжаться драгоценностями по собственному усмотрению.

Бенедикт обвел взглядом присутствующих. Лорд и леди Мандевилл. Лорд и леди Нортвик. Лорд Харгейт. Питер Делюси. Батшеба. Дети. Садовые рабочие. Несколько слуг здесь, неподалеку. Остальные столпились у окон и внимательно наблюдают за происходящим.

Сцены уместны в театре.

Виконт снова посмотрел на отца. Лорд Харгейт все еще наблюдал за Оливией, но сейчас на его лице появилось то выражение, которое он не мог не узнать.

Конечно, лорд Харгейт никогда не выставлял напоказ мыслей и чувств, но Бенедикт слишком хорошо понимал отца, а потому не мог ошибиться.

То же самое выражение присутствовало на лице его сиятельства на свадьбе Алистэра.

Его же можно было заметить и в тот день, когда Руперт привез из Египта свою будущую жену.

Точнее всего это выражение лица можно было определить словом «триумф».

И в прошлый, и в позапрошлый раз Бенедикт хорошо понимал причину и смысл горделивого довольства. Вопреки всем и всяческим препятствиям, к огромному облегчению графа, непутевые младшие сыновья женились на вполне подходящих девушках с более чем подходящим состоянием.

Но на этот раз лорд Ратборн растерялся: он впервые не мог понять, чем именно удовлетворен отец.


Пока Оливия отмокала в ванне, а горничная соскребала с нее несколько дюймов земли и грязи, Батшеба отправилась разыскивать лорда Харгейта, чтобы сказать, что в конечном итоге сможет обойтись без обещанных двадцати фунтов. Заодно она собиралась успокоить графа относительно судьбы старшего сына.

Слуги сказали, что лорд скорее всего уединился в готических руинах, расположенных на восточном берегу озера. Руины эти, возведенные в прошлом веке, были призваны придать парку меланхоличный вид и пробудить поэтические чувства.

Батшеба серьезно сомневалась в склонности лорда Харгейта к поэзии, но полагала, что для меланхолии у него имелось немало основательных поводов.

Она нашла графа созерцающим полуразрушенную оружейную башенку. Впрочем, он оказался не настолько погружен в размышления, чтобы не услышать ее шагов.

Лорд Харгейт повернулся и кивнул.

– Миссис Уингейт, – констатировал он без тени удивления. Впрочем, как известно, достойный джентльмен слыл признанным мастером скрывать истинные чувства под непроницаемой маской. – Полагаю, вы явились, чтобы сообщить, что освободили моего сына из сетей неотразимого обаяния и что вскоре избавите всех нас от своего великолепного присутствия.

Батшеба остановилась.

– Да, так оно и есть.

Она спокойно и сдержанно рассказала, что дала Ратборну две недели на размышления.

Известие тоже не вызвало заметной реакции.

– Уверена, что за две недели вам и другим членам семьи удастся объяснить ему ошибку.

– Думаю, ничего не получится, – возразил Харгейт.

– Разумеется, сможете, – заверила Батшеба. – Лорд Ратборн так привязан к близким! Но существует и еще одно важное обстоятельство: что бы ни говорил виконт, уверена, что и парламентская деятельность, и филантропия доставляют ему огромное удовлетворение. Без этих сторон жизни он будет скучать. Ваш сын – хороший человек, лорд Харгейт. Он не бездельник и не распутник, как многие, и сможет принести Англии огромную пользу. Перед ним открывается благородная карьера. Он знает это. Необходимо лишь напомнить – пока меня не будет рядом. Я целиком и полностью рассчитываю на ваше влияние, сэр. Все твердят, что вы – один из самых могущественных людей Англии. Две недели – вполне достаточный срок, чтобы вернуть сына на путь истины.

– Сомневаюсь, – возразил лорд Харгейт. – Но вот он идет. Сейчас проверим, чего стоит мое хваленое могущество.

Батшеба обернулась. По аллее стремительно шагал Ратборн. Он был без шляпы, и октябрьский ветер нещадно трепал темные кудри. Как только виконт подошел ближе, стало заметно, что шейный платок повязан криво, а одна из пуговиц на сюртуке не застегнута.

– Надеюсь, вы не думали, что он не сможет предугадать ваш следующий шаг, – произнес Харгейт. – Бенедикт – опытный политик. Больше того, он всегда интересовался сыщиками.

– Что, миссис Уингейт опять решила меня бросить? – обратился Бенедикт к отцу. – Леди только и делает, что бросает меня и прощается навсегда. Видишь ли, таким способом она выражает привязанность. А еще любит похищать мой бумажник и одежду.

– Всего лишь хотела успокоить графа, – попыталась оправдаться Батшеба. – Ведь ясно, что он всю ночь глаз не сомкнул.

– А все потому, что вместе с сообщниками осуществлял план заговора, – пояснил Ратборн.

– Какого заговора? – не поняла Батшеба.

– Милая девочка, ты же происходишь из рода завзятых мошенников и лжецов, – снисходительно произнес Ратборн. – Так неужели не можешь распознать откровенное надувательство?

Батшеба ничего не понимала и не подозревала подвоха.

Перевела взгляд с Бенедикта на лорда Харгейта.

«Можно подумать, на лице отца отразятся мысли, – сказал себе Бенедикт. – С таким же успехом она могла обратиться за разъяснением к руинам за спиной. Могла попытаться отгадать, о чем думает кирпич».

– Прекрасно понимаю, что недавняя сцена на террасе была всего лишь мистификацией, – произнес Бенедикт ровным голосом, хотя в душе кипел от злости и возмущения. – Однако никак не могу взять в толк, зачем и для чего. Неужели вы, отец, вместе с Мандевиллом и Нортвиком затеяли всю эту канитель лишь для того, чтобы поскорее избавиться от Батшебы? Следовало бы понять, что в этом нет ни малейшей необходимости. Она и так намерена отпустить меня на свободу.

– Полагаю, мои умственные способности пока находятся в приличном состоянии, – спокойно возразил отец. Сложив руки за спиной, спустился к озеру и принялся невозмутимо созерцать противоположный берег.

Батшеба недоуменно взглянула на Ратборна. В ответ тот лишь пожал плечами. Оба подошли к лорду Харгейту.

Молчание тянулось долго.

Бенедикт терпеливо выжидал, не нарушая тишины ни вопросом, ни замечанием. Отец был мастером манипуляции, так что пытаться перехватить инициативу не имело смысла.

Чирикали птички. Ветер совсем по-осеннему шелестел в куче сметенных с аллеи листьев.

Выдержав паузу до предела, лорд Харгейт наконец; заговорил:

– Вы ошиблись, миссис Уингейт. Я приехал в Трогмортон с крупной суммой денег, а также с драгоценностями, которые пожертвовали супруга и мать. Мы собирались щедро заплатить вам, а взамен попросить уехать навсегда. Именно это я и собирался сделать вчера, когда вы появились в кабинете. Правда, уже тогда стало ясно, что ситуация гораздо серьезнее, чем можно было бы предположить.

– К этому времени вы уже поняли, что Батшеба совсем не такова, какой вы ожидали ее увидеть, – вставил Бенедикт.

– В том-то и дело, – согласился отец. – Никогда в жизни мне не было так трудно сохранить прославленную выдержку, как в тот момент, когда миссис Уингейт предложила освободить тебя и потребовала выкуп в двадцать фунтов. Не могу дождаться, когда расскажу об этом твоей бабушке. – Граф слегка улыбнулся.

Однако улыбка тут же исчезла, и он продолжал:

– Всегда мечтал о дочерях, миссис Уингейт, потому что сыновья – бесконечный источник неприятностей.

«Только не я!» – едва не воскликнул Бенедикт совсем по-детски. Почему отец всегда и во всем винил именно его?

– Ты постоянно это говоришь, – произнес он вслух. – И считаю, что несправедливо. В последний раз я доставлял тебе неприятности еще в детстве.

Здесь он вспомнил случай в Оксфорде, потом еще один.

– Ну, во всяком случае, до того, как достиг совершеннолетия.

– Сыновья, миссис Уингейт, – бесконечный источник разного рода неприятностей, – непреклонно повторил упрямый отец. – Старший очень долго оставался несчастным.

Если бы лорд Харгейт заявил, что старший сын – пришелец с луны, Бенедикт удивился бы куда меньше.

Больше того, само слово «удивление» совершенно не подходило для описания тех чувств, которые он сейчас испытывал. Мир неожиданно перевернулся. Бенедикт зажмурился. Потом открыл глаза и вновь зажмурился.

Отец внимательно смотрел непроницаемыми бездонными янтарными глазами.

– Раньше ты всегда был полон невероятных идей, – вновь заговорил он. – Провоцировал братьев на самые дерзкие выходки. Постоянно смеялся. Твоего смеха я не слышал уже несколько лет.

– Но я смеюсь, – возразил Бенедикт. – Это неправда.

– Смеется, – подтвердила Батшеба. – Сама и видела, и слышала. А не так давно даже испугалась, что от смеха с ним что-нибудь случится.

– Это вы вернули ему способность смеяться, – уверенно заявил лорд Харгейт. – Я приехал сюда и вновь увидел в глазах сына огонь. И счастье. Мой старший совсем не глуп. Никогда не был так падок на женщин, как некоторые из его братьев. Умен и наблюдателен. Сумеет распознать алчность и двуличие. И все же я нервничал и переживал. Ведь даже самые умные, самые мудрые из мужчин способны фатально ошибаться в отношении женщин. Но вот вы явились с невероятной историей о том, что устали от него и за двадцать фунтов готовы уехать. А потом явился и сам Бенедикт – через окно, и здесь стало соверщенно ясно, что участники умопомрачительной сцены до смешного влюблены друг в друга. Как жаль, что эту лирическую комедию не видела моя жена. Она нашла бы ее очаровательной. Во всяком случае, я постарался как можно красноречивее описать события в письме.

«Очаровательная лирическая комедия».

Бенедикт и сам не понимал, в каком напряжении жил до этой самой минуты. Лишь сейчас наконец-то отважился вздохнуть свободно. Не осознавал, какой тяжкий груз давил на плечи. И вот этот груз начал сам собой подниматься.

– Отец… – забормотал было он, борясь с комком в горле.

– Но мой сын не был бы самим собой, если бы не проявил фантазию и не усложнил обстоятельства, – перебил граф. – С нашей стороны оказалось сущей наивностью надеяться, что Бенедикт выберет одну из тех подходящих девушек, которых мы так старательно ему находили.

Батшеба внимательно посмотрела на Бенедикта.

– А ты не говорил, что родители искали тебе невесту, – упрекнула она.

– Да он никого и ничего не замечал! – воскликнул отец, прежде чем сам Ратборн успел ответить. – Не замечал хорошеньких молодых мисс из почтенных семейств. Не замечал красивых богатых наследниц. Мы пробовали даже тех, кого дразнят «синим чулком». Пробовали сельских простушек. Пробовали всех на свете! Он никого не замечал. Но вот Батшебу Уингейт, самую скандальную и знаменитую женщину Англии, все-таки заметил.

– Скандально известные женщины, как правило, выделяются из толпы, – не выдержала Батшеба.

– Возможно, сказался нездоровый интерес к криминальным слоям общества, – парировал граф. – Как бы там ни было, а мой сын выбрал вас, миссис Уингейт, и вы сумели подарить ему счастье. Из всех женщин мира лишь вы одна – та, которая не могла бы никогда, ни при каких обстоятельствах получить признание высшего света.

– Я не вправе винить вас за… раздражение, отец, но… – попытался было заговорить Бенедикт.

– Этого никогда не случится, – перебил граф. – Это просто невозможно.

– В таком случае…

– В таком случае мы получаем интригующий вызов, – продолжил мысль лорд Харгейт, – Ведь если уж мне удалось так удачно женить Руперта, значит, подвластно и все остальное. Во всяком случае, удача нам улыбнулась: Мандевилл мечтает объединить наши семьи.

– Но он ни в коем случае не выберет связующим звеном меня, – вступила в разговор Батшеба. – Никогда не признает меня членом семьи. Лорд Мандевилл откровенно презирает и ненавидит всех, кто связан с ужасными Делюси.

– Возможность породниться с Карсингтонами перевесила даже ненависть, – резонно заметил лорд Харгейт. – Возможно, наш любезный хозяин лелеет тайную надежду утереть нос высокомерному лорду Фосбери. Трудно сказать наверняка. Определенно мне известно лишь одно: он с энтузиазмом принял участие в совместной операции по повышению вашей респектабельности.

– Я же сказал, что это был просто заговор, – заметил Бенедикт.

Синие глаза зажглись пониманием.

– Клад Оливии, – задумчиво произнесла Батшеба.

– Лучший способ обрести респектабельность – получить огромное состояние, – пояснил лорд Харгейт.

– Сокровища, – все также рассеянно продолжала Батшеба. – Значит, они вовсе не от Эдмунда Делюси.

– Строго говоря, по большей части они пришли именно от него, – успокоил граф. – У Мандевилла хранились старинные монет