Book: В объятиях заката



В объятиях заката

Сандра Браун

В объятиях заката

I

Господи, ну почему умирать так больно, думала молодая женщина.

Она обхватила руками раздутый живот, и снова боль пронзила тело внизу и свела бедра.

Когда боль отхлынула, она тяжело задышала, словно раненое животное, стараясь набраться сил для следующей схватки, которая скрутит ее через несколько минут. Разумеется, скрутит — она не надеялась, что ей будет позволено умереть, пока не родился ребенок.

Она дрожала. Шел холодный дождь, его капли острыми иголками кололи кожу, проникая сквозь промокшее истрепанное платье, пропитывая влагой неуклюжий узелок с бельем — тем немногим, что ей удалось прихватить. Лохмотья висели на ней, как мокрый саван, их тяжесть тянула к сырой земле столь же настойчиво, как и неумолимая боль. Она промерзла до костей, но после бесконечных часов родовых мук кожу ее покрывал липкий пот.

Когда это началось? Вчера, сразу после заката. Ночью боль в пояснице усилилась и поползла дальше, железной хваткой сжав ей живот. Затянутое облаками небо не позволяло точно определить, который час, но ей казалось, что уже утро.

Началась следующая схватка; она остановила взгляд на одном листике с ветки дерева на фоне серого неба над головой. По небу проплывали тучи, безразличные к тому, что в лесах Теннесси, совсем одна, лежит женщина от силы двадцати лет от роду, рожая существо, о котором она не хотела думать как о своем ребенке и вообще как о человеческом существе.

Она легла щекой на подушку из мокрых прошлогодних листьев, и ее слезы смешались с дождем. Ее ребенок был зачат в позоре и унижении и не заслужил лучшей участи, чем рождаться вот так, здесь.

— Господи Иисусе, пусть я умру сейчас! — молила она, чувствуя приближение следующей схватки. Подобно летнему грому, в ней нарастало что-то, набирая силу, чтобы сокрушить стены ее тела. Боль эхом отзывалась во всем ее теле, подобно тому, как отзвуки грома, отражаясь от склонов гор, докатываются до их подножий.

Вчера вечером она старалась не обращать внимания на боль и продолжала идти. Но когда отошли воды, она была вынуждена лечь. Она не хотела останавливаться: ведь каждый день прибавлял еще несколько миль к расстоянию между нею и трупом, который, наверное, уже обнаружили.

Лучше бы он сгнил и его не нашли никогда — но вряд ли стоило надеяться на такую удачу.

Наверняка эта безжалостная боль, которую она сейчас испытывает, Божье наказание за радость видеть одно из его созданий мертвым. И за нежелание принимать участие в жизни того, кого она девять месяцев носила под сердцем. Хотя дитя и было безгрешно, она молилась о том, чтобы не увидеть этой новой жизни, так яростно вырывавшейся из ее тела. Она молилась о том, чтобы умереть раньше.

Следующая схватка, самая сильная из всех, заставила ее полуприподняться. Ночью, когда розоватые воды залили ей панталоны, она сняла их и отбросила в сторону. А сейчас, нащупав, подняла и вытерла ими залитое дождем и слезами лицо. Она безотчетно дрожала от страха и от боли. Ее истерзал этот последний бунт ее тела. Подняв истрепанный подол платья и похожие на паутину остатки нижней юбки выше согнутых колен, она осторожно положила руку между ног…

— О-ох… — всхлипнула она и зарыдала.

Ее пальцы наткнулись на головку ребенка; рука была покрыта кровью и слизью. Она в ужасе раскрыла рот, раздался пронзительный вопль — ее тело напрягалось и изгибалось, стараясь исторгнуть существо, которое после девяти месяцев бережного взращивания вдруг стало чужеродным.

Она приподнялась на локтях, развела ноги пошире и напрягла брюшной пресс. Толчки крови отдавались у нее в ушах, кровавая пелена стояла перед крепко зажмуренными глазами. Она до боли стиснула челюсти, губы ввалились, лицо было похоже на страшную маску. В коротких промежутках между схватками она вдыхала и выдыхала сладостный воздух. А боль подступала снова и снова.

Она вскрикнула и оставшиеся силы вложила в последний толчок, направив весь свой вес в одно-единственное узкое место, ставшее вдвое шире.

И — все. И — освободилась. Измученная, она упала на спину, судорожно хватая воздух ртом и радуясь прохладным каплям дождя, омывавшим ее лицо. В густом лесу было тихо, если не считать ее тяжелого дыхания и звука тяжко падающих капель. Отсутствие звуков было неестественным, пугающим, странным. Новорожденный не кричал и не шевелился.

Забыв о своих молитвах, она попыталась сесть и откинуть подол длинной юбки. И вдруг звериный вой горя и отчаяния вырвался из ее стиснутых губ — она увидела ребенка, комочек голубоватой плоти, который лежал, мертвый, меж ее ног, так и не узнав, что такое жизнь. Орудием его смерти стала задушившая его пуповина; она обмоталась прямо вокруг горла. Сморщенное личико… Он сделал самоубийственный прыжок в этот мир. Она подумала, что он, должно быть, сам выбрал смерть, инстинктивно понимая, что его будут презирать все, включая собственную мать, и предпочел умереть, а не жить в унижении.

— По крайней мере, малыш, тебе не придется страдать, — прошептала она.

Она упала на мягкую землю, слепо уставившись в небо под моросящим дождем, понимая, что у нее жар и, возможно, бред и что мысли о самоубийстве младенца в материнской утробе — сумасшедшие мысли. Но ей стало легче от того, что ее ребенок тоже не захотел жить, как не хотела жить она, что он тоже хотел умереть, как хочет умереть она.

Она понимала, что надо бы помолиться о прощении за радость, испытываемую из-за смерти собственного ребенка, но она слишком устала. Бог и так все поймет. В конце концов, именно Он послал ей эту страшную боль. И разве она не заслужила отдыха?

Глаза ее закрылись, дождь омывал лицо, словно целительный бальзам. Она уже не помнила, когда еще испытывала чувство такого покоя.

Теперь можно умереть.


— Думаешь, она умерла? — спросил ломающийся мальчишеский голос.

— Не знаю, — прошептал в ответ голос чуть постарше. — Потрогай ее и увидишь.

— Не собираюсь я ее трогать. Сам трогай.

Высокий худенький мальчик опустился на костлявые колени у неподвижно распростертого тела. Осторожно, как папа учил, он прислонил винтовку стволом вверх к дереву. Его протянутые к девушке руки нервно подрагивали.

— Ты боишься, да? — поддразнил младший мальчик.

— Нет, не боюсь, — прошипел старший и, чтобы доказать это, поднял указательный палец и приблизил его к верхней губе девушки, впрочем, не касаясь ее. — Она дышит, — с облегчением сказал он. — Она не умерла.

— Как ты думаешь… черт возьми, Бубба, у нее из-под платья кровь идет!

Бубба инстинктивно отпрыгнул назад. Его брат Люк был прав. Из-под края ее платья, едва прикрывавшего колени, натекла лужа багровой крови. На ней не было чулок, а ботинки были истрепанные и рваные, со много раз связанными шнурками.

— Как ты думаешь, ее застрелили или что? Может, посмотреть…

— Без тебя знаю, — грубо сказал Бубба. — Заткни поганую пасть.

— Я маме скажу, что ты ругаешься!

— Заткнись! — Бубба быстро повернулся и посмотрел на младшего брата. — А то я расскажу ей, как ты написал в воду для умывания старухе Уоткинс, после того как она наорала на тебя за то, что ты шумел на весь лагерь!

Люк был полностью усмирен, и Бубба опять повернулся к девушке. Он уже почти забыл, что они вышли поохотиться. Очень осторожно он приподнял подол ее простенького коричневого платья.

— Черт! — вскрикнул он, роняя подол и вскакивая на ноги.

К несчастью, мокрая ткань, упав, не прикрыла безжизненный комок, лежащий между раздвинутыми ногами девушки. Оба мальчика с ужасом уставились на мертвого ребенка. Люк издал горлом какой-то странный звук.

— Тебя тошнит? — спросил Бубба.

— Нет. — Люк тяжело сглотнул. — Вроде нет, — проговорил он менее уверенно.

— Сбегай за мамой. И за папой. Надо отнести ее в фургон. Ты сможешь найти дорогу?

— Конечно, — с обидой сказал Люк.

— Тогда беги. Она же может умереть, понимаешь!

Люк склонил голову к плечу, глядя на бледное лицо молодой женщины.

— Правильно, надо к ней кого-нибудь привести. Ты не станешь ее трогать, пока меня не будет?

— Беги! — рявкнул Бубба, обращая на брата устрашающий взгляд.

Люк шумно рванул в лес и, отбежав на безопасное расстояние, насмешливо крикнул:

— Я же знаю, что ты будешь смотреть, куда нельзя! Все маме расскажу!

Бубба Лэнгстон схватил сосновую шишку и запустил в младшего брата. Она не долетела совсем чуть-чуть, и Люк стремглав понесся прочь. Когда он скрылся из виду, Бубба опустился на колени рядом с девушкой. Закусив нижнюю губу, он еще раз взглянул на мертвого младенца. Затем, кончиками пальцев приподняв подол юбки, прикрыл его.

Его лоб покрылся каплями пота, но зато теперь, когда он не видел младенца, он чувствовал себя лучше.

— Леди, — тихо прошептал он. — Эй, леди, ты меня слышишь? — Он боязливо коснулся ее плеча.

Она застонала и мотнула головой.

Он никогда не видел, чтобы у человека были такие волосы. Даже мокрые от дождя, с запутавшимися в них травинками и листьями, они были прекрасны, вьющиеся, неукротимые. Он никогда не видел раньше такого цвета: не рыжие и не коричневые, но что-то посередине.

Он снял с шеи висевшую на кожаном ремешке флягу и открыл ее.

— Леди, хочешь попить?

Он смело прижал металлическое горлышко к ее безвольно раскрытым губам и пролил на них немного влаги. Она слизала ее языком.

Бубба зачарованно смотрел, как ее глаза приоткрылись, и она смутно взглянула на него. Она увидела большеглазого мальчишку лет семнадцати, с беспокойством склонившегося над ней. Его волосы были светлыми, почти белыми. Это ангел? Она на небесах? Если да, то они, увы, похожи на землю. То же небо, те же деревья, лес, мокрый от дождя. Та же боль между ног. Так она еще не умерла?! Нет, нет, мальчик, уходи! Я хочу умереть! Она снова закрыла глаза и забылась. Боясь за жизнь молодой женщины, но чувствуя себя совершенно беспомощным, Бубба опустился на мягкую землю под деревом. Он не спускал глаз с ее лица, пока не услышал шум приближения продирающихся через подлесок Ма и Па.

— Что там такое этот Люк болтал о какой-то девушке, сынок? — спросил Зик Лэнгстон.

— Смотрите, я говорил вам, Ма, Па! — взволнованно сказал Люк, указывая пальцем. — Вот она.

— Уйдите вы все, дайте мне осмотреть бедняжку! — Ма нетерпеливо отогнала мужчин и тяжело присела рядом с девушкой. Для начала она отвела от ее лица прилипшие к щекам мокрые волосы. — Хорошенькая, правда? Интересно, что она здесь делала, совсем одна?

— Там еще ребенок, Ма.

Ма Лэнгстон подняла взгляд на Буббу, потом перевела его на мужа, безмолвно приказывая отвлечь чем-нибудь мальчиков. Когда они отвернулись, она подняла платье над коленями девушки. Видала она вещи и похуже, но и это было тяжкое зрелище.

— Боже милостивый, — пробормотала она. — Зик, дай мне руку! А вы, мальчики, возвращайтесь в фургон и скажите Анабет, чтобы она приготовила постель. Разведите огонь и поставьте кипятить воду в котле.

Разочарованные тем, что придется пропустить самое интересное, они хором заныли:

— Но, Ма…

— Марш, я сказала!

Чтобы не навлечь на себя материнского гнева, ибо оба они в своей жизни пробовали ремня, они поплелись к фургонам, обитатели которых наслаждались воскресным отдыхом.

— Она плоха, да? — спросил Зик, опускаясь на корточки рядом с женой.

— Да. Сначала нужно извлечь послед. А то она может умереть от заражения крови.

Они молча трудились над не приходящей в сознание девушкой.

— А что делать с этим, Ма? — спросил Зик, завернув то, что они извлекли, вместе с мертвым ребенком в заплечный мешок и крепко его завязав.

— Похорони. Я думаю, она будет не в состоянии прийти на могилу еще несколько дней. Так что заметь место на случай, если она захочет вернуться.

— Я положу сверху камень, чтобы звери не добрались.

Зик начал рыть маленькую могилу небольшой лопатой, которую прихватил с собой.

— Как девушка? — спросил он, закончив работу и вытирая руки цветным носовым платком.

— Кровь все идет, но я ее хорошо перевязала. Здесь мы сделали все, что могли. Ты донесешь ее?

— Если поможешь мне ее поднять.

Девушка вернулась к жизни и слабо запротестовала, когда Зик подхватил ее под колени и под спину и поднял к своей тощей груди. Но сознание тут же покинуло ее, голова безжизненно откинулась назад, горло выгнулось.

— А волосы все же странные, — не без одобрения заметил Зик.

— Кажется, я никогда не видела такого цвета, — рассеянно ответила Ма, собирая вещи, которые они принесли с собой. — Давай поспешим. Опять дождь начинается.


Между ног горело. Горло распухло и пересохло. Все тело ломило. И в то же время ее охватило чувство всепроникающего покоя. Было тепло и сухо. Может быть, светловолосый мальчик оставил ее умирать и она наконец попала на небеса? И вот почему ей так покойно и безопасно? Но в раю, кажется, не бывает боли, а ей было больно.

Она попыталась открыть глаза. Над ней закруглялся белый парусиновый потолок. На ящике рядом с соломенным матрацем, на котором она лежала, горела наполовину прикрученная лампа. Она вытянула ноги, насколько позволяла боль, всем телом ощущая мягкость постели. На ней была белая ночная рубашка. Она без устали шарила руками по телу, пытаясь понять, почему так странно себя чувствует, и наконец поняла — ее живот стал плоским.

И тогда она вспомнила все: страх, боль, ужас оттого, что мертвый ребенок, холодный и посиневший, лежал меж ее ног, — и из ее глаз полились слезы.

— Ну, ну, не надо снова плакать, ладно? Ты уж и так все глаза выплакала, пока спала.

Толстые, огрубевшие от работы, красные в мягком свете лампы пальцы неожиданно нежно стали вытирать слезы с ее щек. Голос тоже был полон понимания и участия.

— Может, поешь похлебки? Из кролика, которого мальчики подстрелили тогда утром, перед тем как найти тебя.

Женщина поднесла ложку к губам девушки, которая, сделав первый глоток через силу, вдруг обнаружила, что горячий бульон очень вкусен и что она проголодалась.

— Где я? — спросила она между двумя ложками бульона.

— В нашем фургоне. Я — Ма Лэнгстон. А тебя нашли мои сыновья. Ты про это помнишь? Ты напугала их до полусмерти. — Она хихикнула. — Люк рассказывал эту историю по всему лагерю. Я уже говорила, что мы в фургоне направляемся с караваном переселенцев в Техас?

На девушку обрушилось слишком много информации разом, чтобы все переварить, поэтому она сосредоточилась на бульоне. Он наполнял ее желудок приятным теплом, углубляя чувство комфорта и безопасности. Долгие недели она спасалась бегством, так боясь преследования, что не искала крыши над головой, спала под открытым небом и ела только то, что удавалось собрать в лесу.

Костлявое лицо, склонившееся над ней, было одновременно строгим и добрым. Жидкие седеющие волосы, зачесанные назад, на затылке стянуты в узел. Это была крупная женщина с очень большой грудью, свисавшей до располневшей талии. Одета она была в поношенный, но чистый ситец. Ее лицо было покрыто сеткой добрых морщинок, но, несмотря на это, щеки были румяными, как у девушки. Словно какой-то добрый бог посмотрел на свое творение и, найдя его грубоватым, подкрасил щеки розовым, чтобы сгладить острые грани.

— Хватит?

Девушка кивнула. Женщина отставила оловянную миску с похлебкой.

— Мне бы хотелось знать твое имя, — произнесла она таким проникновенно-мягким голосом, словно заранее предчувствовала, что эта тема может оказаться нежелательной.

— Лидия.

Редкие брови вопросительно изогнулись.

— Имя само по себе прекрасное, а дальше? Кто твои родители?

Лидия отвернулась. Перед ней встало лицо ее матери, каким она помнила его с раннего детства: молодое и прекрасное, а не бледное и опустошенное лицо женщины, умирающей от отчаяния.

— Просто Лидия, — тихо сказала она. — У меня нет семьи.

Ма поняла. Она взяла руку девушки и легонько погладила. И когда светло-карие глаза вновь обратились к ней, тихо спросила:

— Ты родила ребенка, Лидия, а где твой муж?

— Умер.

— Ах, горе-то какое!

— Нет. Я рада, что он мертв.

Ма была сбита с толку, но слишком вежлива и слишком опасалась за ее здоровье, чтобы продолжать эту тему.

— А что ты делала в лесу одна? Куда ты шла?

Лидия безразлично приподняла худые плечи:

— Никуда. Все равно куда. Мне хотелось умереть.

— Ерунда. Я не позволю тебе умереть. Ты слишком красивая, чтобы умирать. — Ма резко поправила одеяло, скрывая внезапно вспыхнувшее сочувствие к этой странной девушке.

Она разбудила в Ма жалость. Ее лицо, бледное в свете лампы, несло на себе отпечаток трагедии.

— Мы с Па похоронили твоего мальчика в лесу.

Лидия закрыла глаза.

Мальчик. Она даже не заметила этого, бросив на своего ребенка один-единственный взгляд.

— Если хочешь, мы на несколько дней отстанем от каравана, и ты сходишь на могилу, когда поднимешься на ноги.

Лидия яростно замотала головой:

— Нет. Не хочу. — И из-под ее век полились слезы. Ма погладила ее руку.

— Я понимаю, как ты страдаешь, Лидия. У меня семеро, но еще двоих я похоронила. Это самое страшное, что может случиться с женщиной.

«Нет, не самое, — подумала Лидия. — Случаются с женщинами вещи и похуже».



— Теперь поспи. Мне кажется, ты простудилась, лежа там, в лесу, под дождем. Я побуду с тобой.

Лидия взглянула в ее полное сострадания лицо. У нее еще не хватило сил на улыбку, но ее глаза благодарно потеплели.

— Спасибо.

— Поблагодаришь потом, когда поправишься.

— Я не могу оставаться с вами. Я должна… идти.

— И думать нечего идти куда-то еще некоторое время. Оставайся с нами, сколько захочешь. Хоть до самого Техаса.

Лидия хотела возразить. Негоже ей жить с такими достойными людьми. Если бы они знали про нее, если бы они тали… Но глаза ее закрылись, и она провалилась в сон.


И опять его руки шарили по ее телу, по всему ее телу. Она хотела закричать, но его ладонь, грязная и потная, закрыла ей рот. Другой рукой он рвал воротничок ее блузки, пока не стащил ее. Его ненавистная потная рука, получавшая удовольствие от того, что приносила боль, тискала ее грудь. Она вонзила зубы в его ладонь и была наказана пощечиной, от которой у нее зазвенело в ушах и задрожала челюсть.

— Не сопротивляйся, не то я расскажу о нас твоей драгоценной мамочке. Ты же не хочешь, чтобы она узнала, чем мы занимаемся, да? Я думаю, она с ума сойдет… Я думаю, она просто умрет, если узнает, что я тебя обрюхатил, тебе не кажется?

Нет, Лидия не хотела, чтобы мама узнала. Но как могла она вынести, чтобы он проделывал с ней это опять? Он уже раздвигал ногами ее бедра. Его пальцы больно ощупывали ее, оскорбительно и грубо залезая в самые укромные места. И этот отвратительный отросток опять проникал в ее плоть. Она царапала его лицо ногтями, а он смеялся и старался ее поцеловать. Она вырывалась.

— Нет, нет, — всхлипывала она. — Убери его. Нет, нет, нет…


— Что ты, Лидия? Проснись. Это только дурной сон.

Этот успокаивающий голос достиг ада, в который поверг ее приснившийся кошмар, и вывел из этого ада. Она вернулась в умиротворяющий покой фургона Лэнгстонов.

Не Клэнси вновь насиловал ее — ее мучила боль после родов его ребенка. О Боже, как можно продолжать жить с памятью о том, как надругался над ней Клэнси? Она родила ребенка от его гнилого семени, она недостойна дальше жить в этом мире!

Но Ма Лэнгстон так не считала. Когда девушка вцепилась в рукав ее платья, в ужасе от того, что ей приснилось, Ма Лэнгстон прижала ее голову к своей обширной груди, бормоча утешительные слова:

— Это просто дурной сон. У тебя жар, вот почему тебе снятся кошмары. С тобой ничего не случится, раз ты здесь, со мной…

Испуг Лидии проходил. Ведь Клэнси мертв. Она видела, что он лежал мертвый, и кровь хлестала из его головы, заливая гнусное лицо. Он никогда больше не дотронется до нее.

Полная благодарности, она уронила голову на грудь Ма.

Когда Лидия успокоилась и почти уснула, Ма уложила ее на комковатую подушку, которая Лидии казалась мягче пуховой. Последние месяца два постелью ей служили сосновые иголки или сено, а порой и этого не было, и ей приходилось спать на голой земле под деревом.

Но сейчас Ма держала ее руку в своей, и она погрузилась в темные глубины сладостного забвения.


На следующее утро Лидия проснулась под покачивание фургона переселенцев. Кухонные горшки ритмично позвякивали при каждом обороте колес. Поскрипывала кожаная упряжь, весело звеня металлическими пряжками. Ма отдавала команды лошадям, отмечая каждый поворот щелчком кнута, и, почти не меняя тона, вела оживленный диалог с каким-то из своих отпрысков, то ли советуясь, то ли увещевая.

Лидия пошевелилась в постели и слега повернула голову. На расстоянии вытянутой руки, внимательно наблюдая за ней, сидела белокурая девочка с огромными голубыми глазами.

— Ма, она проснулась! — громко крикнула девочка, так что Лидия вздрогнула от неожиданности.

— Делай, как я сказала, — ответила Ма в вагон. — Сейчас мы не можем остановиться.

Девочка опять посмотрела на испуганную Лидию.

— Я Анабет.

— Я Лидия, — ее голос звучал хрипло. Горло было словно точильный камень.

— Я знаю. Мама нам сказала за завтраком и велела больше не называть вас «эта девушка», не то надает зуботычин. Хотите есть?

Лидия помедлила с ответом:

— Нет. Пить.

— Ма сказала, что вам нужно много пить — из-за жара. Я взяла кувшин воды и чайник с чаем.

— Сначала воды. — Лидия жадно глотнула и удивилась, сколько сил это у нее отняло. — А чай, может быть, потом.

Лэнгстоны спокойно принимали жизнь во всех ее проявлениях. Лидия смутилась, когда Анабет подсунула под нее тазик, чтобы она смогла облегчиться, но девочка проделала это весьма доброжелательно и умело и без всякой неловкости выплеснула тазик за задний полог фургона.

Во время дневного привала, когда караван остановился, чтобы люди и животные отдохнули, Ма вскарабкалась в фургон поменять кусок ткани, которую она подкладывала Лидии между ног, чтобы впитывала кровь.

— Кровотечение уменьшилось. Похоже, по женской части у тебя все в порядке, хотя еще несколько дней ты поболеешь.

В прямоте Ма не было ничего обидного, но Лидия очень стеснялась таких осмотров. Странно, что в ней осталась хоть какая-то стыдливость, если учесть, где она жила последние десять лет. Должно быть, ее мать воспитала в ней некоторую утонченность еще до того, как они переехали на ферму Расселлов. Она понимала, что, раз она член семьи Расселлов, многие люди и ее считают «белой швалью». Грязные насмешки неслись им вслед, когда они бывали в городе — к счастью, нечасто. Лидия не понимала всех слов, но научилась распознавать оскорбительный тон и бояться.

Снова и снова ей было стыдно и хотелось кричать, что они с мамой не такие, как Расселлы. Они совсем другие. Но кто поверил бы грязной босоногой девчонке в лохмотьях?

Она, как и Расселлы, пользовалась столь же сомнительной репутацией и так же подвергалась насмешкам.

Но, по-видимому, не все судили так поспешно. Например, Лэнгстоны. Они не придали значения ее грязной, изорванной одежде. Они не осуждали ее за то, что родила ребенка без мужа. Они относились к ней, как к порядочной женщине.

Она не чувствовала себя вполне порядочной, но больше всего в мире хотела бы быть порядочной женщиной. Может быть, понадобятся годы, чтобы смыть пятно, которое оставили на ней Расселлы, но она все равно будет стараться смыть его, даже если это будет стоить ей жизни.

За этот день перед ней прошло все семейство Лэнгстонов, один за другим. Два мальчика, которые нашли ее, застенчиво сунули головы в фургон, и мать представила их:

— А это мой старший, Джейкоб, но все зовут его Бубба. А второй — Люк.

— Спасибо за то, что помогли мне, — тихо сказала Лидия. Она уже не протестовала против спасения своей жизни. Теперь, когда она избавилась от последнего напоминания о Клэнси, жизнь не казалась ей совсем безнадежной.

Белоголовые мальчики залились краской до корней светлых волос и пробормотали:

— К вашим услугам.

Общительной и энергичной Анабет было двенадцать лет. За ней шли погодки Мэринелл, Сэмюэл и Атланта. Самому младшему, Микаху, не было еще и трех.

А поздно вечером к ней в фургон зашел Зик. Стащив шляпу с лысой головы, он сказал:

— Рад, что вы здесь у нас, мисс… э… Лидия. — Он улыбнулся, и Лидия заметила, что у него во рту всего два передних зуба.

— Простите, что я доставляю вам столько хлопот.

— Какие там хлопоты! — отмахнулся он.

— Я перестану вас обременять, как только смогу. — Она совершенно не представляла себе, куда пойдет и что будет делать, но не могла нахлебничать у этого славного семейства, в котором и своих ртов было достаточно.

— Об этом не беспокойтесь. Выздоравливайте, а там мы что-нибудь придумаем.

Казалось, и все Лэнгстоны относятся к ней так же. Но Лидия думала: а как же другие люди из каравана? Конечно, шли сплетни насчет девушки, которую нашли после родов мертвого ребенка в лесу, одну без мужа. Ма отказывалась принимать даже самых благожелательных визитеров, которые приходили справиться о «бедной, несчастной девушке», говоря только, что она, похоже, уже идет на поправку и что скоро они смогут с ней познакомиться.

Знакомство Лидии с другими переселенцами, помимо Лэнгстонов, началось с громкого стука в перекладину фургона прямо среди ночи. Она в страхе села в постели, натягивая на себя простыни, уверенная, что это Клэнси восстал из мертвых и пришел за ней.

— Спокойно, Лидия, — сказала Ма, заставляя ее лечь обратно на подушку.

— Ма Лэнгстон! — нетерпеливо позвал мужской голос. Тяжелый кулак вновь забарабанил по дверной перекладине. — Ма! Вы там?

— Проклятье, зачем, черт побери, она тебе понадобилась? — услышала Лидия голос Зика снаружи. Он с мальчиками спал под фургоном.

— Зик, Виктория рожает! Может Ма прийти ей помочь? — Голос был хриплый, низкий, прерывающийся от волнения. — После ужина ей стало плохо. Конечно, это роды, а не расстройство желудка.

В этот момент Ма пробралась к выходу из фургона и откинула парусиновую занавеску.

— Мистер Коулмэн, это вы? Вы говорите, ваша жена рожает? Я думала, что она должна…

— Я тоже. Но она…

Лидии показалось, что голос мужчины задрожал от страха.

— Ей плохо. Вы придете?

— Уже иду. — Ма вернулась за ботинками и быстро натянула их. — А ты спи, отдыхай, — спокойно сказала она Лидии; это спокойствие контрастировало с ее быстрыми движениями. — Анабет все время будет здесь. Если я тебе понадоблюсь, она за мной слетает. — Она накинула на полные плечи вязаную шаль. — Похоже, еще один младенец собирается родиться.

II

На следующее утро к тому времени, когда стали запрягать, Ма еще не вернулась. По лагерю разнесся слух, что миссис Коулмэн все еще в родах, но настаивает, чтобы из-за нее караван не терял ни дня езды. Бубба предложил заменить мистера Коулмэна, а Зик правил фургоном Лэнгстонов.

В отсутствие Ма Анабет, как старшая дочь, готовила и присматривала за младшими детьми. Лидию она подвергла тем же процедурам, каким раньше подвергала ее Ма. Лидия удивилась, как много девочка знает о процессе рождения ребенка.

— Извини, что тебе приходится все это для меня делать, — сказала Лидия, когда Анабет меняла ей испачканный кусок ткани.

— Ерунда, я это делала и для Ма, когда она рожала двух последних, да у меня и у самой с десяти лет месячные. Ничего страшного.

Когда в полдень караван остановился, Ма вернулась и печально сообщила, что полчаса назад миссис Коулмэн умерла, дав жизнь сыну.

— Она была такая изящная, слабенькая. Конечно, мистер Коулмэн страшно переживает, винит себя в том, что взял ее в эту поездку. Она сказала, что ей рожать не раньше сентября, а к тому времени мы уже сто раз доберемся до Джефферсона. Так что он не виноват, хотя сам так не считает.

— А ребенок? — спросил Зик, жуя черствый бисквит, оставшийся от завтрака.

— Тщедушней не бывает. Еле пищит. Я ничуть не удивлюсь, если уже сегодня эта маленькая душа покинет нашу землю. — Она вскарабкалась в фургон поговорить с Лидией, которая слышала разговор супругов. — Как ты себя чувствуешь, Лидия?

— Прекрасно, миссис Лэнгстон.

— Пожалуйста, зови меня Ма. Анабет хорошо за тобой ухаживала? Жаль, меня не было, но там малыш совсем плох.

— Конечно, — тихо пробормотала Лидия. — Со мной все в порядке. Как только я смогу, я перестану связывать вам руки.

— Вот уж я не об этом говорю. Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Похоже, ты горишь? — Она положила огрубевшую руку Лидии на лоб. — Еще горячий. Я велю Анабет сегодня класть тебе на лоб мокрую повязку.

У Лидии появилось новое неудобство, но она не хотела прибавлять забот Ма и ничего не сказала о боли в набухших грудях. Она терпела целый день. Караван стоял из уважения к горю мистера Коулмэна. Анабет накормила Лидию сытным, хотя и незамысловатым, ужином. А после вечерней трапезы все собрались, чтобы похоронить миссис Коулмэн.

Лагерь затих. Лидия лежала в постели, уставившись в парусиновый потолок. Она не слышала звуков печального ритуала, если не считать пения «Скалы веков». Сама себе удивляясь, она беззвучно подпевала. Сколько лет уже не была она в церкви? Десять? Двенадцать? И все еще помнила слова этого гимна. Это ее обрадовало. Улыбаясь, она заснула и не проснулась даже тогда, когда семейство Лэнгстонов торжественно вернулось к фургону.

Следующий день прошел почти как предыдущий, но Лидия уже не так хорошо себя чувствовала. Ее груди под ночной рубашкой раздулись, и она старалась спрятать их, когда Анабет обихаживала ее или приносила ей поесть и попить. Они пульсировали и горели. Она взглянула под ночную рубашку и испугалась, увидев, что соски покраснели и растрескались. Они стали настолько чувствительны, что даже вес ночной рубашки давил на них неимоверно.

Ма все нянчила младенца Коулмэна; она вернулась намного позже того, как Зик и дети легли спать. Анабет, Мэ-ринелл и Атланта крепко спали в другом конце фургона, а Лидия не могла заснуть от боли и тихонько стонала. Тут Ма вскарабкалась в фургон и склонилась над молодой женщиной.

— Господи милосердный, Лидия, что с тобой? Тебе плохо?

— Простите. Я… моя грудь…

Ма не стала терять времени на расстегивание пуговок ночной рубашки и осмотр переполненных молоком грудей Лидии.

— Господи Боже ты мой, о чем же я думала! Конечно, молоко пришло, и оно мучит тебя, раз нет ребенка…

Вдруг она на полуслове замолчала, склонив голову к плечу, словно воробей, внезапно увидевший корм.

— Вставай, Лидия. Пойдем со мной.

— Куда? — удивилась и испугалась Лидия. Ма откидывала ее одеяла и простыни и поднимала на ноги, и движения ее были хоть и не грубыми, но весьма энергичными. — Мне даже надеть нечего.

— Это неважно, — сказала Ма, тяжело дыша. Придерживая Лидию, она помогла ей подняться. — У тебя есть молоко и нет ребенка, а там ребенок едва не умирает — ему нужно молоко.

Ма хотела отвести ее к этому ребенку, который почти непрерывно кричал вот уже два дня. И сейчас по уснувшему лагерю разносились едва слышные жалобные мяукающие звуки. Ма вела ее к тому мужчине с низким голосом. Она не хотела идти. Она не хотела, чтобы на нее смотрели с любопытством, удивляясь, почему она родила ребенка в лесу, совершенно одна. Вкусив уюта и безопасности фургона Лэнгстонов, она боялась его покидать.

Но, похоже, у нее не было выбора. Ма накинула ей на плечи шаль и мягко подталкивала к ступенькам выхода.

— Эти твои ботинки немногим лучше босых ног, так что иди пока без них. Осторожно, не наступи на камень.

Когда Лидия спрыгнула с последней ступеньки фургона и ее ноги впервые за несколько дней коснулись земли, она пошатнулась. От толчка грудь, ничем не поддерживаемая под ночной рубашкой, заболела невыносимо. Поверх ночной рубашки на ней была только лишь вязанная крючком шаль Ма; волосы нечесаны. Она знала, что вид у нее жалкий. К тому же Ма смыла только кровь и родовые выделения с ее бедер, а целиком она не мылась несколько дней. Она чувствовала себя такой грязной! Протестуя, она уперлась пятками в мягкую влажную землю.

— Прошу вас, Ма, я не хочу, чтобы меня кто-нибудь видел!

— Чепуха, — решительно ответила Ма, таща ее за руку к единственному фургону в лагере, где горел свет. — Может быть, ты сможешь спасти жизнь этому ребенку. Никому нет дела, как ты выглядишь.

Но Лидия знала, что это не так. Ее уже и раньше называли белой швалью. Она знала, какими злыми могут быть люди.

— Мистер Грейсон, — тихо позвала Ма, когда они дошли до освещенного фургона, и откинула парусиновый полог над входом. — Помогите мне немножко.

Она подтолкнула Лидию сзади вперед и вверх, так что у той не оставалось другого выхода, кроме как подняться в фургон. Из фургона высунулись сильные руки в голубых рукавах рубашки, чтобы помочь втащить ее внутрь. Ма подпирала ее сзади.

Возникла неловкость, как всегда бывает, когда встречаются незнакомые люди. Седовласый мужчина с удивлением смотрел на возникшую перед ним девушку. Тощая женщина, которая стояла рядом, тоже с удивлением уставилась на нее. Лидия опустила глаза, чтобы избежать их вопросительных взглядов.

— Это мистер Грейсон, начальник нашего каравана, — сказала Ма, обращаясь к Лидии.

Лидия, не поднимая головы, разглядывала свои грязные босые ноги на дощатом полу и едва кивнула в ответ.

— А это миссис Леона Уоткинс. — Ма говорила шепотом из уважения к горю человека, который сидел на низкой скамеечке, поставив локти на колени и обхватив руками темноволосую голову.

Женщина заговорила первая:

— Кто это, Боже ты мой… и почему она здесь шляется почти голая? Ах, это девушка, которую нашли и принесли ваши ребята? Должна сказать, что удивлена, как вы могли привести такую… такого сорта женщину в этот фургон, особенно в такой момент. Здесь смерть на пороге…

— Может быть, и нет, — прошипела Ма, и в ее голосе явно слышалась нескрываемая неприязнь к этой женщине. — Мистер Грейсон, эта девушка позавчера родила. У нее есть молоко. Я думаю, что если ребенок мистера Коулмэна станет сосать…

— О Боже! — воскликнула уязвленная миссис Уоткинс.

Лидия увидела из-под ресниц, как она подняла тощую руку к костлявой груди и стала яростно комкать платье, словно в нее вселился злой дух.

Ма и не сомневалась в том, что Леона Уоткинс будет против, поэтому она обращалась к начальнику каравана.



— Бедный малыш может выжить, если Лидии сейчас удастся его покормить.

Мистер Грейсон и слова не успел вымолвить, как миссис Уоткинс кинулась возражать. Пока она излагала свои злобные доводы, Лидия незаметно осмотрела часть вагона, которую смогла охватить взглядом. Стеганые одеяла, сложенные в углу, были из гораздо более красивой фабричной материи, чем одеяла, которыми ее укрывали в фургоне Лэнгстонов. Одно даже было украшено шелковой лентой. Рядом с сундуком с китайским фарфором стояла пара крошечных белых детских башмачков с помпончиками.

Ее взгляд скользнул дальше и остановился на паре черных ботинок. Это были широко расставленные ботинки, высокие, почти до колен. Хотя и поношенные, они явно были сшиты из кожи самого лучшего качества на длинные, красивой формы ноги. Каблуки около дюйма высотой из черного полированного дерева. Судя по этим ботинкам, мужчина, который их носит, должен быть высок и строен.

— Говорю вам: это неприлично! — Громкость и страстность возражений миссис Уоткинс все возрастала.

Костлявой рукой она схватила Лидию за подбородок и вздернула ей голову. Лидия взглянула в лицо, совершенно лишенное плоти и жизни, узкое, морщинистое, с костистым носом, тонким и острым, как лезвие ножа. Оттого, что губы были постоянно сурово поджаты, вокруг них появилась сетка глубоких морщин. Глаза соответствовали голосу — такие же строгие и злобные.

— Взгляните на нее. Она же потаскуха! Видно с первого взгляда. Возможно, она… проститутка, — Господи, прости, что я осквернила уста этим словом, — которая родила ребенка. Возможно, она сама же его и убила, чтобы от него избавиться. Я думаю, она даже не знает, кто отец.

Потрясенная словами этой женщины, Лидия безмолвно смотрела на нее и наконец тихо выдохнула:

— Нет.

— Миссис Уоткинс, пожалуйста… — дипломатично вмешался мистер Грейсон. Он был добрый человек, но на этот раз был склонен согласиться со старухой Уоткинс. Эта молодая женщина выглядела диковато. Ничего приличного не было в ней — ни в том, как она одета и причесана, ни в том, как бесстыдно смотрела на них своими необычными янтарными глазами.

— Это не так! — возразила Ма. — Но даже если это и так, Леона Уоткинс, кто еще в этом караване сможет выкормить этого ребенка? Ты?

— Ну, только не я!

— Вот то-то! — прошипела Ма. — Ты небось не выжмешь и капли молока из своих ссохшихся сисек!

— Ма, пожалуйста, — предостерегающе сказал мистер Грейсон.

Глаза Леоны Уоткинс горели яростью, но она промолчала, непреклонно выпрямившись и выражая свое презрение лишь раздуванием ноздрей. Ма не обращала на нее внимания.

— Мистер Грейсон, ваш долг сохранить каждую жизнь в этом караване, в том числе и жизнь этого младенца. Слышите, как бедняжка кричит? Из двадцати семей этого каравана лишь у одной женщины есть молоко, но она кормит своих близнецов. Лидия — единственная надежда этого младенца. Так что же, вы спасете его жизнь или позволите ему умереть с голоду?

Леона Уоткинс презрительно скрестила руки на груди, снимая с себя всякую ответственность за последствия выбора, который сделает мистер Грейсон, послушав эту Ма Лэнгстон, которая, как всегда, каждой бочке затычка. Она считала эту Лэнгстоншу невыносимо вульгарной, и сейчас Ма еще раз это подтвердила.

— Единственный человек, чье мнение имеет значение сейчас, — это мистер Коулмэн, — сказал Хэл Грейсон. — Росс, что вы скажете? Вы хотите использовать этот шанс спасти его жизнь, хотите, чтобы эта девушка кормила его?

Лидия отвернулась от них. Ей было все равно, что они о ней думают. Как только она немножко поправится, она уйдет туда, где никто ее не знает, где она сможет начать жизнь заново, без прошлого. Ее бессознательно потянуло в тот конец фургона, где в корзинке из-под яблок, выстланной фланелью, лежал младенец. Слыша, как шумно поднимается на ноги его отец, она не отрываясь смотрела на это крошечное существо, упорно боровшееся за жизнь.

Росс Коулмэн поднял голову и посмотрел на девушку, которая стала причиной такого скандала и помешала ему предаваться скорби о смерти Виктории. Лидия стояла к нему спиной. Первое, что он увидел — ее волосы, копну непокорных кудрей с запутавшимися в ней сухими листьями и Бог знает чем еще. Какие женщины разгуливают с неприбранными волосами? Росс Коулмэн точно знал какие.

Со спины она выглядела ужасно худенькой в своей ночной рубашке. Острые локти торчали из рукавов. Маленькие ножки. И грязные. Господи. Не нужно ему этого сейчас, когда он переживает тяжелейшие дни своей жизни.

— Я не хочу, чтобы эта девушка прикасалась к моему ребенку, — с отвращением сказал он.. — И все вы, будьте добры, оставьте нас — меня и сына — в покое. И если ему суждено умереть, пусть он умрет спокойно.

— Слава Богу, хоть кто-то здесь остался благоразумным…

— Заткнись! — бросила Ма Леоне Уоткинс. — Мистер Коулмэн, вы же разумный человек. Почему не разрешить Лидии кормить мальчика или по крайней мере попытаться спасти его жизнь? Он же умрет с голоду!

— Мы уже все перепробовали, — нетерпеливо сказал Росс, обхватив голову руками и запустив пальцы в густые черные волосы. — Он не пьет ни коровье молоко из бутылки, ни сахарную водичку с ложки — мы давали ему прошлой ночью.

— Ему нужно материнское молоко. А оно сочится из сосцов этой девушки.

— О Боже мой! — сказала Леона Уоткинс.

Росс еще раз посмотрел на девушку. Она стояла между ним и тускло светящей лампой, свет которой обрисовывал силуэт ее тела под тонкой ночной рубашкой. Ее груди казались тяжелыми, его притягивала их полнота. Почему она разгуливает в одной ночной рубашке? Даже если она больна после родов, ни одна приличная женщина не позволит себе появиться перед посторонними людьми, особенно мужчинами, в таком виде. Его бледные губы искривились, и он подумал: из какого борделя, интересно, сбежала эта девушка? Виктория бы ужаснулась, увидев ее.

— Я не хочу, чтобы ребенка Виктории кормила шлюха, — угрожающе сказал он.

— Вам известно о ней не больше чем мне.

— Она потаскуха! — закричал он. Ярость против всего мира из-за безвременной смерти Виктории наконец прорвалась, и девушка стала козлом отпущения. — Вы не знаете, ни откуда она, ни кто она. Только женщины определенного сорта рожают ребенка, когда рядом нет мужа, который может о них позаботиться.

— Может быть, и так, но не во время войны. Не тогда, когда по всей стране бродят перебежчики, негодяи и авантюристы-янки, которые убеждены, что на Юге теперь все принадлежит им. Мы не знаем, сколько она выстрадала. Вспомните, всего два дня назад у нее умер ребенок.

Лидия не вслушивалась в их спор. Ее вниманием завладел маленький мальчик. Нездоровая бледность покрывала его лицо. Кроме собственного ребенка, Лидия не видела новорожденных. Этот был меньше, чем ее, и ее испугала его крошечность. Сможет ли выжить такой крошечный? Его пальчики, сжатые в кулачки, были почти прозрачны, глазки закрыты, дыхание затруднено. Его розовый животик дрожал. Он прерывисто плакал, время от времени делая паузу, чтобы отдохнуть и набрать воздуха в легкие. Но слабый плач не прекращался. И для Лидии он звучал как песнь Лорелеи: неодолимо влек ее к ребенку.

Она почувствовала толчок где-то внутри, в животе, немного похожий на родовую схватку, но без боли. Ее сердце раскрылось, толкнулось в набухшую грудь, которая тоже дрогнула, но не от напора молока, а от желания отдать себя этому младенцу, проявить материнский инстинкт.

Она не сводила с ребенка глаз, не отдавая себе отчета в том, что приближается к нему и уже касается пальцами его нежной щечки. Потом ее рука поднырнула под головку, которая легко уместилась в ее ладони. Медленно, боясь сделать ему больно, она подсунула другую руку ему под попку и вынула его из корзинки. Не отрывая глаз от сморщенного, в пятнах, личика, она опустилась на низкую трехногую скамеечку.

Младенец сучил тонкими ножками, колотил пяточками ей в живот. Она уложила его на сгиб локтя, так что маленькая головка оказалась прямо напротив ее полной груди. Как зачарованная, она смотрела на его крошечный ротик, открытый и ищущий.

Она спокойно подняла руку к верхней пуговке ночной рубашки и расстегнула ее. Потом другую. Затем еще несколько, пока не смогла спустить рубашку с плеча, чтобы обнажить грудь. Свободной рукой она поднесла грудь к личику младенца. Он нашел сосок, впился в него и стал жадно сосать.

Внезапно прекратившийся детский плач стал причиной того, что энергичный обмен колкостями в конце фургона вдруг смолк. Сердце Росса замерло. Его первая мысль была, что его сын умер. Он резко обернулся, ожидая увидеть неподвижное мертвое тельце, но зрелище, открывшееся его встревоженному взору, потрясло его едва ли не больше.

Эта девушка держала его сына на коленях. Младенец жадно сосал ее грудь. Молоко пузырилось у его ротика. Она мягко подталкивала к нему грудь, помогая ему глубже захватить сосок. Копна непричесанных волос скрывала от Росса ее лицо.

— Ну, — удовлетворенно заключила Ма, — надеюсь, все, что нужно, уже сказано. Может быть, мистер Грейсон, вы проводите Леону до ее фургона? А я останусь здесь и устрою Лидию.

— Устроите! — возмутилась Леона. — Разумеется, она не останется в фургоне мистера Коулмэна. Это неприлично!

— Пойдемте, миссис Уоткинс, — сказал Хэл Грейсон. Ему хотелось как можно скорее вернуться в свой фургон и лечь в постель. Слишком рано приходилось вставать все эти дни, да и смерть миссис Коулмэн омрачила это путешествие, их переселение в Техас. Он не особенно жаждал руководить караваном, но выбрали именно его, и он старался оправдать оказанное доверие. — Мы разберемся во всем завтра утром. Я уверен, что ничего неприличного до утра не случится. — И он почти потащил упирающуюся женщину из фургона.

Когда они ушли, Ма посмотрела на Росса Коулмэна, который не сводил тяжелого взгляда с девушки. Ма затаила дыхание, пытаясь понять, что он собирается делать. Вообще его считали человеком приятным и дружелюбным, и к жене своей он относился как к королеве. Но какое-то постоянное беспокойство в его взгляде заставляло Ма думать, что этот человек не так прост, как кажется на первый взгляд. Он двигался чуть слишком быстро, его глаза были чуть слишком зорки и изменчивы — это выдавало в нем человека, который повидал жизнь и научился осторожности. Сейчас в нем явно происходила внутренняя борьба — каждый точеный мускул у него под кожей был напряжен.

Росс заставил себя сделать несколько шагов по дощатому полу. Его сын больше не кричал, а жадно сосал. Эта подозрительная пришлая девчонка кормила его сына, а он, Росс, стоял здесь и позволял это делать! Что бы подумала Виктория, если бы видела это?

Росс вспомнил ее истерзанное извивающееся раздутое тело и как она одновременно со своим последним вздохом вытолкнула его сына в жизнь… Нет, никакая женщина, особенно не слишком нравственная, не будет воспитывать сына Виктории Джентри Коулмэн! Это было бы святотатством. Что ответит он своей совести, если отдаст сына в руки такой женщине? Но что скажет он своей совести, если из-за его щепетильности сын умрет?

Не в силах принять решение, он присел перед скамеечкой и стал смотреть, как ротик его сына жадно впился в полную молока грудь. Белоснежное совершенство этой груди нарушали только голубые вены, бегущие к темному соску, как линии рек на географической карте. Росс был совершенно зачарован этим зрелищем, и ему пришлось сделать усилие, чтобы перевести глаза на лицо девушки.

Он смотрел, как ее веки медленно, мучительно медленно поднимаются. Наконец густая завеса ее ресниц взметнулась вверх, и он взглянул ей прямо в глаза. Их реакция друг на друга была одинаковой — потрясение и удивление, но ни один из них не выдал себя.

Росса с головой захлестнула волна ее женственности. У него перехватило дыхание. Лидия была воплощенная чувственность, и Росс понял, что покорен, и, в свете недавней смерти своей жены, возненавидел себя за это. Как человек, попавший под обвал, он жаждал вырваться из-под него и глотнуть свежего воздуха.

Ее глаза, опушенные густыми коричневыми, золотистыми на концах ресницами, были цвета выдержанного дорогого виски, глоток которого сначала обжигает мужское горло, а потом разливается по жилам приятным теплом. Глаза ее были почти того же редкого цвета, что и непослушные волосы, которые, он подозревал, вполне выражали необузданность ее натуры.

Ее нежная кожа покрылась загаром от долгого пребывания на солнце. Изящно вылепленный, немного вздернутый носик покрывала легкая россыпь веснушек. Но больше всего его волновал ее рот. Особенно полная нижняя губа — ни один мужчина не мог бы оставить ее без внимания. Он и не пытался, он во все глаза смотрел на нее, стараясь взглядом устыдить ее за эту вызывающую чувственность рта. К тому же она имела привычку часто облизывать эту соблазнительную губку язычком. Росс ощутил, что внутри у него все сжалось, и опять посмотрел ей в глаза.

Казалось, она нисколько не стыдилась — ни того, кем она была, ни того, что сидела перед ним с обнаженной грудью, открытой его взору, который, он чувствовал, надо бы отвести. Она смотрела на него прямо, смело и изучающе — тем же оценивающим взглядом, каким смотрел на нее он. Ни застенчивого трепета ресниц, ни скромно опущенной головы, ни намека на стыдливость.

Она законченная блудница. Прирожденная. Он слишком много имел с ними дела, чтобы не услышать этого безмолвного призыва ее глаз, не почувствовать, как горяча ее кровь. Она была полной противоположностью его благовоспитанной утонченной жене Виктории. Одного этого уже было достаточно, чтобы ее возненавидеть.

Лидия подумала, что, если немного смягчить хмурое выражение этого лица, оно, наверное, было бы одним из самых красивых лиц, какие она когда-либо видела. И безусловно, самым привлекательным. Когда их глаза встретились в первый раз, у нее ненадолго перехватило дыхание, и она не могла понять, отчего так разволновалась.

Ему явно пора было побриться, он весь зарос черной щетиной. Пышные черные усы курчавились над верхней губой, а нижняя сейчас, когда он сверлил ее своими зелеными глазами, была сурово поджата.

Глаза. Она изучала их. Такие редко встречаются, она никогда раньше ни у кого не видела таких зеленых глаз. Короткие черные ресницы стрелками. Ей захотелось провести по ним пальцем и убедиться, действительно ли они влажные или так только кажется. Брови были сурово нахмурены.

Черные как ночь, без оттенков, волосы курчавились над ушами и над воротником рубашки.

Он казался очень высоким, стоя вот так, нависнув над ней, но она не смотрела на его тело. Мужское тело пугало ее. А тяжелый взгляд, устремленный на нее, этого страха отнюдь не убавлял. Его глаза сузились, словно он собирался ее сурово наказать. За что, она не могла понять. И отвела глаза, стала смотреть на младенца, по-прежнему сосущего грудь.

— Лидия, переложи его на другую сторону, — ласково сказала Ма, каким-то образом втиснувшись полным телом между Лидией и отцом младенца.

— Что? — отрывисто переспросила девушка.

Она боялась этого мужчины. Не так, как боялась Клэнси, но все-таки боялась. Ей казалось, что он заполняет собой все пространство фургона. Она сидела сжавшись и едва дыша — как прежде младенец.

— Сначала кормишь одной грудью, потом другой. И так регулируешь приток молока.

Ма отняла у нее ребенка. Как только его ротик оторвали от соска, он немедленно запищал. А угнездившись на сгибе руки Лидии, не теряя времени, принялся за другую грудь.

И вдруг в фургоне раздался счастливый смех. Откинув голову с копной волос назад, Лидия воркующе смеялась. Ее глаза, в которых отражался свет лампы, искрились, как виски на просвет. Но, случайно встретившись с глазами Росса, тотчас потухли. Он смотрел на нее с нескрываемой враждебностью.

— Пока парень занят делом, я устрою тебе постель, — сказала Ма, ласково улыбаясь Лидии с младенцем.

— Она не останется здесь. Когда он закончит, заберите ее отсюда. — Голос мужчины словно бритвой рассек атмосферу доброты, возникшую в фургоне.

Ма повернулась к Россу, уперев кулаки в мощные бока.

— Может, вы думаете, что он никогда больше не проголодается, мистер Коулмэн? И что вы предлагаете, таскать ее через весь лагерь в ваш фургон каждый раз, когда он захочет есть? Или вы сами будете приносить его к ней? Сдается мне, это будет только лишняя беготня, не говоря уж о том, что младенцу это никак не пойдет на пользу. И потом, я ничего не имею против Лидии в моем фургоне и ничего не имела бы против ее ребенка, останься он жив, но почему я должна держать у себя вашего ребенка, если в вашем фургоне гораздо больше места и гораздо тише и спокойнее, — раздраженно закончила она.

Уязвленный Росс вскочил, но тотчас опустил голову и плечи, чтобы не упираться в потолок фургона.

— Я вовсе не собирался навязывать вам моего сына, но эта девушка не может оставаться здесь.

— Ее зовут Лидия, — ответила Ма. — И почему же она не может оставаться здесь? Кто будет ухаживать за ребенком днем? Вы уйдете на охоту, или разведывать путь, или просто будете править лошадьми, а кто его успокоит, когда он заплачет, а?

Закусив кончик уса, Коулмэн презрительно процедил сквозь зубы:

— К тому же она еще и немытая!

— Да, она немытая. Она рожала ребенка под открытым небом, в лесу, одна. Как она может быть чистой? И я не стала ее мыть, потому что у нее был жар, и я не хотела, чтобы еще и она умерла у меня на руках. А если вы имеете в виду кровотечение, то точно такое же было бы и у вашей прекрасной и благородной жены. Оно кончится через день-другой, а пока мы с Анабет позаботимся о ней.

Лидия низко опустила голову, всем телом вспыхнув от стыда. По-видимому, прямота Ма лишила дара речи и мистера Коулмэна — он не нашелся, что ответить, но излучал враждебность, как печка зимой излучает тепло. Напряжение в фургоне росло.

Наконец младенец наелся. Лидия застегнула рубашку на груди и, следуя указаниям Ма, стала пеленать ребенка.

Росс наблюдал за этой сценой с тяжелым нарастающим гневом. Кто знает, скольких мужчин ублажала эта шлюха в постели, а теперь, как порядочная женщина, кормит ребенка. Его ребенка! Ребенка Виктории! Но есть ли у него выбор? Он хотел, чтобы его сын жил. Ведь он — память о женщине, которую он любил безумно.

Он неожиданно громко кашлянул.

— Ладно, она может остаться. На время. Как только я найду способ кормить его сам, ноги ее здесь не будет. Понятно? У меня здесь не богадельня. И я не хочу, чтобы такая женщина воспитывала ребенка Виктории. Я сожалею о смерти ее ребенка, но, может, и к лучшему, что он умер. Ведь она или проститутка, как сказала миссис Уоткинс, или девушка, опозорившая свою семью, или жена, сбежавшая от мужа. В любом случае я не могу доверить такой женщине своего сына. Я бы не потерпел ее, не будь это вопрос жизни для моего сына. Ну что, после всего сказанного вы все еще хотите остаться? — обратился он к девушке, баюкающей его мирно спящего сына.

Она подняла голову и спокойно встретила сверкающий взгляд его зеленых глаз.

— Как зовут ребенка?

Росс был совершенно ошеломлен этим тихим вопросом.

— Э… Ли. Я назвал его Ли.

Она улыбнулась младенцу, наклонившись к его личику, и погладила его по головке, поросшей темными волосиками.

— Ли, — ласково проворковала она. И вежливо ответила отцу, подняв голову: — Я буду заботиться о Ли, покуда он нуждается во мне, мистер Коулмэн. — И, секунду помедлив, торжественно добавила: — Даже если ради этого придется терпеть такого грубияна, как вы.

III

«Терпеть такого грубияна, как вы. Такого грубияна, как вы». Эти слова снова и снова звучали в голове Росса, и он яростно дернул поводья. Черт побери, как она смеет так с ним разговаривать! Он погладил бок лошади, как бы объясняя, что его гнев направлен не на нее.

Он вернулся к костру, который развел только что — как только небо на востоке начало розоветь. Кофе еще не вскипел. Он привык каждое утро разводить костер и варить кофе и даже поджаривать бекон, чтобы Виктория могла подольше поспать. Она не была приучена рано вставать и тем более готовить себе завтрак, к тому же долгий и трудный путь подточил ее силы.

Глядя в потрескивающий огонь, он в который раз спрашивал себя, зачем Виктория солгала ему. Зачем она сказала, что срок ее беременности совсем мал и рожать ей предстоит гораздо позже, когда они уже доберутся до Техаса. Эта ложь сошла за правду, потому что Виктория была очень худенькой. Но уже через несколько недель путешествия вдруг располневший живот выдал ее. Даже когда Росс заметил, как быстро он увеличивается в размерах, и она неохотно призналась, что срок несколько больше, чем она поначалу сказала, он и представить себе не мог, что настолько больше. Ли родился на несколько недель раньше срока, но факт остается фактом — Виктория солгала ему, чтобы настоять на своем.

Он понимал, почему она хотела скрыть свою беременность от отца. Вэнс Джентри с трудом примирился с тем, что его дочь вышла замуж за работника, за батрака. Но почему же, черт побери, она не могла честно сказать ему, собственному мужу?

Росс снял с огня эмалированный кофейник и налил немного крепкого напитка в оловянную кружку. В походных условиях он предпочитал такую посуду фарфору (Виктория настояла, чтобы они взяли с собой фарфор). Прихлебывая обжигающий кофе, он дал волю невеселым мыслям.

Да, Вэнс Джентри не обрадовался, когда его дочь влюбилась в батрака, которого он нанял работать на конюшне. Джентри хотелось, чтобы мужем Виктории был человек с такой же солидной родословной, как у нее самой. Но война стала причиной того, что в почтенных семьях южан почти не осталось мужчин брачного возраста. Виктория была счастлива своим выбором, и через некоторое время все на ферме привыкли к мысли, что Росс Коулмэн — ее муж. Все, кроме Вэнса. Он не проявлял открытой враждебности, но и не скрывал своего весьма прохладного отношения к зятю.

Виктория чувствовала эту холодность. Вот почему она дождалась, когда он уехал в Вирджинию покупать лошадей, чтобы сказать Россу о ребенке. А когда он заговорил об участке земли в Техасе, именно ей пришла идея уехать до возвращения отца. Когда же Росс запротестовал, имея в виду ее беременность и ребенка, она уверила его, что до рождения ребенка у них будет достаточно времени для обустройства. Ну что ж, вот ребенок и родился. У него есть ребенок, но нет Виктории.

Нет Виктории. Он пытался представить себе, как будет жить без нее. Она вошла в его жизнь так же неожиданно, как внезапно ушла из нее. Она была даром, которым он владел так недолго — и потерял навсегда. Не будет больше в его жизни света, смеха, любви… Никогда больше он не увидит ее лица, не погладит ее волос, не услышит ее пения. Он безвозвратно потерял ее и не знал, сможет ли это пережить.

Он должен — ради Ли. У многих мужей жены умирают от родов, но мужья остаются жить. Он тоже должен жить. Он должен устроить жизнь своего сына. Так они и будут жить, двое в этом мире — он и Ли. И никого больше.

Нет, не совсем. Теперь еще эта девушка. Он допил кофе и налил себе еще кружку, когда подошел Бубба Лэнгстон и опустился на корточки рядом.

— Доброе утро, Росс.

Бубба страшно гордился тем, что мужчина, которого он считал воплощением всех мужских доблестей, велел ему называть себя по имени и на «ты»; от этого он казался себе очень мужественным и взрослым.

— Привет, Бубба, — коротко ответил Росс, думая о своем.

— Думаешь, будет сегодня дождь?

Росс посмотрел вверх, на низкие проплывающие по небу тучи.

— Может быть. Но надеюсь, не будет. Мне осточертел дождь. Он нас задерживает.

Бубба откашлялся:

— Я… э… я сожалею о твоей жене, Росс.

Росс молча кивнул.

— Кофе? — Не дожидаясь ответа, он взял другую чашку и налил мальчику.

Некоторое время они молча пили кофе. Лагерь потихоньку начинал просыпаться. В утреннем воздухе запахло дымом костров. Позвякивание упряжи, фырканье лошадей, тихие разговоры жен с мужьями, пока дети не проснулись, звон кастрюль и сковородок наполняли утро знакомыми, уютными звуками. Их ежедневная повторяемость несла в себе нечто успокаивающее. Но Росс чувствовал, что все в его жизни теперь будет другим.

— Ты сегодня уже ходил к лошадям? — спросил он мальчика.

— Конечно, ходил. Отнес им мешок овса, как ты велел.

— Спасибо, Бубба, — сказал Росс, впервые за эти дни улыбнувшись. Росс думал, каким бы он вырос, если бы в юности у него был мужчина, с которого он мог бы брать пример. Возможно, таким же и вырос бы. Некоторые несчастны от рождения, им на роду написано обдирать себе бока и когтями вырывать у жизни крупицы радости. Когда Виктория Джентри полюбила его и вышла за него замуж, это показалось ему началом новой жизни. Но таким, как он, долгого счастья не положено. — Мне повезло, что в этом караване есть ты. Ты помогаешь мне с лошадьми, а лошади — это все, что у меня есть. Я хочу завести табун в Техасе.

Утренний ветерок тронул светлые волосы мальчика.

— Слушай, Росс, даже если бы ты мне не платил, я все равно присматривал бы за ними. Па хочет, чтобы я стал фермером, как он. Он мечтает найти такой участок земли, чтобы его не затопляло наводнением каждый год, как в Теннесси, и устроить ферму. А я не хочу быть фермером. Я лучше буду разводить лошадей, как ты, Росс. — Он сам налил себе еще кофе, счастливый тем, что безраздельно владеет вниманием своего кумира. — Как ты начинал?

Разговор с мальчиком отвлек Росса от невеселых размышлений. Отрезая тонкие ломтики бекона, он стал рассказывать:

— Ну, когда я был ранен…

— Ранен на войне? — широко открыв глаза, спросил Бубба.

Росс устремил тяжелый неподвижный взгляд на густой лес, окружавший лагерь. Когда он наконец ответил, его низкий голос был полон горечи.

— Нет. Просто несчастный случай. — Он положил бекон на сковородку; сало зашипело. — Один старик по имени Джон Сакс нашел меня и притащил в свою хижину высоко в горах. Он был отшельник. Он вылечил меня, — улыбнулся Росс, — в основном самогонкой собственного приготовления. А когда я уже мог работать, он предложил мне спуститься на равнину и пойти к человеку по имени Вэнс Джентри, у которого самый лучший конный завод во всем Теннесси. Я пошел к нему в работники и женился на Виктории.

— А потом старик Сакс продал тебе землю в Техасе…

Росс с доброй улыбкой прищурился:

— Я уже рассказывал тебе эту историю?

— Конечно, рассказывал, Росс. Но я так люблю ее слушать!

— Старик Сакс сражался в битве при Сан-Хасинто, а Республика Техас наградила землей всех, кто участвовал в этой битве. Но он вернулся домой, в Теннесси, и не собирался заявлять права на свою землю в Техасе.

Россу не давала покоя мысль, что кусок плодородной техасской земли пропадает без дела. Он понимал, что если они с Викторией не уедут, то вечно будут зависеть от отца Виктории. Да и вообще Росс хотел построить свой собственный дом, хотел начать свое собственное дело, завести собственный табун породистых лошадей, хотел жить там, где можно не вздрагивать от страха при встрече с каждым незнакомым человеком. И он предложил старику продать эту землю. В ответ старик рассмеялся и просто передал документ, присланный ему правительством Техаса несколько лет назад.

— Я умру здесь, в этой хижине, сынок, — сказал он. — Мне эта земля не нужна. Я тогда отправился в Техас шутки ради — для меня та война была просто славной дракой и чертовски приятным времяпрепровождением. А если ты хочешь эту землю, она твоя.

Когда он рассказал об этом разговоре Виктории, она выказала больше энтузиазма, чем он ожидал. Он хотел ехать первым, поначалу без нее, посмотреть на землю, подготовить жилье, а потом только послать за ней и младенцем. Но она настояла на том, чтобы ехать вместе с ним.

— Лучше уехать тихо, пока отца нет, Росс. Давай уедем с караваном, который собирается в округе Макминн.

Росс так или иначе собирался ехать с этим караваном. Передвигаться по стране большой группой было гораздо безопаснее. Было и другое преимущество: везти свои пожитки с собой лучше, чем заново обзаводиться ими на новом месте. Многие, добравшись до Техаса, обнаруживали, что их участки являли собой абсолютно дикие места и на первых порах им негде жить. Виктория воспринимала это путешествие как грандиозное приключение и хотела держать в тайне то, что они в нем участвуют. Он не соглашался с ней. Ему не хотелось уезжать, ни слова не сказав ее отцу.

— Ну, пожалуйста, Росс. Он выдумает тысячу причин, чтобы мы не ехали, особенно если узнает о ребенке. Он ни за что не позволит нам уехать.

Росс подцепил два ломтика бекона, положил на сухарь и протянул сандвич Буббе.

— Я скопил денег и купил лошадей, чтобы развести свой табун. И вот теперь у меня есть Счастливчик и пять прекрасных кобыл.

— Да… — с набитым ртом пробормотал Бубба.

— Спасибо тебе за то, что ты пасешь их каждую ночь. — Росс хохотнул. — Счастливчик ведь сходит с ума от любви к каждой из них.

Юноша был горд похвалой Росса. Они понимающе улыбнулись друг другу. Тут из фургона донесся крик проснувшегося младенца.

Бубба повернул голову. Крик сменился ласковым баюкающим бормотаньем. Потом установилось молчание. Бубба вопросительно посмотрел на Росса, лицо которого угрожающе потемнело при взгляде на вход в фургон.

— Это… эта девушка, Лидия. Ма сказала, что она останется в твоем фургоне и будет нянчить твоего сына.

— Похоже, что так.

Губы Росса под усами сжались. Он разозлился и, чтобы не взорваться, стал искать, куда излить энергию. Он поднялся, подошел к фургону, вытащил сумку и извлек оттуда зеркало, бритву, кисточку и стаканчик для бритья. Заправив воротник рубашки внутрь, он налил воды из ведра, стоявшего у костра, и стал взбивать в стаканчике пышную мыльную пену. Нанеся ее на щеки и подбородок, провел бритвой по лицу, соскребая мыло вместе со щетиной. Бубба смотрел и завидовал.

— Она была совсем плоха, когда мы с Буббой нашли ее, — желая продолжить разговор, сказал он.

— Да? — Росс прополоскал бритву и повернулся к зеркалу, которое повесил на гвоздь в стенке фургона, другой щекой.

— Да, лежала под дождем вся бледная, как мертвая.

Росс сжал челюсти.

— Ну, теперь она вернулась к жизни и пребывает в добром здравии.

Росс больше всего на свете хотел забыть, как свет лампы очерчивал ее груди. Но забыть это было невозможно. Невозможно забыть этот необычный золотой цвет ее глаз. Он приказывал себе: забудь! Но не мог. Помнил каждой клеточкой своего тела.

Да, от наследственности никуда не денешься. Его жена, можно сказать, не успела еще остыть в своей могиле, а он уже думает о теле этой девицы. Проклятье! Вот что значит быть сыном шлюхи. Неважно, что общаешься только с достойными людьми, неважно, что женился на утонченнейшей женщине, — рано или поздно, хочешь не хочешь, гнилое семя даст о себе знать. От себя, от своих корней не убежишь, как бы быстро ни бежал.

Одного лишь взгляда на какую-то потаскушку в фургоне оказалось достаточно — он потерял контроль над собой, его тянуло к ней, как магнитом. Все его старания быть лучше, чем он есть, полетели к черту. Ведь его родила такая же шлюха, как эта, но он сам себя поднял к достойной жизни. И будь он проклят, если позволит увлечь себя назад. Ей или кому угодно.

Младенец пискнул, Росс понял, что его переложили к другой груди. Рука его дрогнула, и он порезался. Бубба испуганно переминался с ноги на ногу, не понимая, что такого он сказал, отчего Росс страшно нахмурил брови. Он никогда не видел, чтобы человек так волновался. Конечно, его жена только что умерла. Вот, наверное, почему у него такое лицо.

— Как ты думаешь, когда мы доберемся до Миссисипи, Росс?

— Может, через неделю.

— Ты уже бывал на Миссисипи?

— Много раз.

Росс вытер лицо суровым полотенцем, выплеснул грязную воду на землю, осторожно протер бритву и уложил ее вместе с другими принадлежностями в ковровую сумку. Этот блестящий серебряный бритвенный прибор Виктория подарила ему на Рождество. Он заставил себя думать об этом, а не слушать тихую колыбельную, доносившуюся из фургона.

— Счастливчик. Я никогда не видел Миссисипи, — сказал Бубба. — Дождаться не могу.

Росс добродушно посмотрел на мальчика, его лицо разгладилось.

— Есть на что посмотреть, это точно.

Мальчик просиял.

— Хочешь, я сегодня буду править твоим фургоном?

Росс бросил быстрый взгляд на фургон.

— Да, не откажусь, если ты не нужен на это время родителям.

— Нет. У нас и Люк может править, если Ма будет занята чем-то другим.

— А я тогда оседлаю Счастливчика и поохочусь. А то ем только то, что другие приносят, с тех пор… — Он помолчал, его лицо омрачилось печалью. — Тогда я добуду сегодня мяса.

— Пойду, скажу своим. Пока, Росс.

И Бубба побежал через весь лагерь к фургону Лэнгстонов, откуда был слышен голос Ма, которая раздавала приказания, как заправский капрал.

Росс посмотрел на вход в фургон. Парусиновые занавески были опущены. Он ушел из фургона вечером, когда Ма начала устраивать эту девушку на ночь в той постели, где он спал с Викторией. С тех пор он туда не входил. Он устроился спать на одеялах под фургоном, с седлом вместо подушки под головой. Черт, речь совсем не об этом. В конце концов, так он спал большую часть своей взрослой жизни. Но он не мог вынести мысли, что эта девушка спит в посте-ля, где он спал с Викторией, в постели, где Виктория умерла.

Он не был уверен, что сможет спокойно смотреть на Лидию, но будь он проклят, если позволит этой шлюшке с ее влажным язычком выжить его с его территории. С гневной решимостью он раздвинул парусиновые занавески и залез в фургон.

Она спала. Ли свернулся клубочком у ее груди. Ее грудь ритмично поднималась и опускалась под мягкой тканью рубашки, копна волос разметалась по подушке.

Нет, он вовсе не желал, чтобы, проснувшись, она застала его глазеющим на нее. Если он решил охотиться, ему нужны пули. Он наделал страшного шума, разыскивая коробку с пулями, хотя все время точно знал, где она стоит. Наконец нашел, высыпал несколько пуль на ладонь и опустил в карман рубашки.

Когда он обернулся к ней, он поймал ее взгляд. Она лежала не двигаясь, молча, и это чертовски раздражало. Словно он ворвался к ней без стука. Он сердито повязал шейный платок. Она оставалась безмолвной и неподвижной, но следила глазами за каждым его движением. Почему она молчит? Она и вчера говорила не много. Может, она ко всему еще и слабоумная?

Не в силах дольше выносить этот безмолвный внимательный взгляд, он нервно спросил:

— Хотите кофе?

Она кивнула головой, потревожив копну кудрей, обрамлявших лицо.

— Да.

Ненавидя себя за этот вопрос, он вышел из фургона. Он вовсе не собирался о ней заботиться, тем более приносить ей кофе в постель, как какой-нибудь слуга. Схватив кофейник, он вылил кипящую жидкость в другую оловянную кружку. Несколько капель упало на руку, что дало ему прекрасный повод замысловато и прочувствованно выругаться. Это помогло. Он не ругался с тех пор, как Виктория Джентри впервые обратила на него внимание в конюшнях своего отца.

Облегчив душу таким образом, он, согнувшись, чтобы не стукнуться о потолок, внес кофе в фургон и протянул ей.

Она облизнула губы:

— Возьмите, пожалуйста, Ли. Я боюсь пролить на него.

Росс посмотрел на чашку кофе, потом на ребенка, потом на девушку, лежащую на спине. Никогда в жизни не чувствовал он себя таким беспомощным и неуклюжим, разве что тогда, когда впервые обедал с Викторией и ее отцом в их роскошной столовой. Но даже тогда ему не мешали так его руки, оказавшиеся вдруг ужасно большими.

Бормоча проклятья, он поставил кружку в сторону и, встав на колени, наклонился поднять своего сына. И остолбенел, вытянув руки и глядя на спящего младенца. Невозможно было взять Ли, не коснувшись ее.

Кажется, она поняла это, потому что быстро взглянула на него и отвела глаза. И тотчас попыталась отодвинуться от младенца, но маленькое тельце вновь скатывалось к ее груди.

Черт побери! На что же это похоже? Он никому не позволит заставить себя чувствовать гостем в собственном доме! Росс решительно вытянул руки, одной подхватил ребенка под спинку, другую просунул между головкой Ли и девушкой. Костяшки его пальцев погрузились в плавный изгиб ее груди, на лбу выступили крупные капли пота, и он быстро поднял младенца.

— Подождите, — тихо сказала она.

Росс посмотрел вниз: в спешке он захватил край ее ночной рубашки вместе с одеяльцем Ли. Ткань туго натянулась на ее груди, детально обрисовав крупные темные соски. Росс остановился, завороженный.

Придя в себя, он отпустил рубашку дрожащими от страха уронить Ли пальцами. Освободив рубашку, он шагнул к табуретке и сел, точнее, рухнул на нее. Он дрожал всем телом.

— Пейте скорее кофе, — пробормотал он, стараясь не смотреть на нее.

Лидия слегка пошевелила бедрами, прислушиваясь к себе. Кровотечение уменьшалось с каждым днем, и сегодня не было даже жара. Она благодарно дотянулась до кружки с кофе и отхлебнула.

Из-за краев кружки Лидия наблюдала за Россом. Он смотрел на спящего сына, и суровое выражение его лица смягчилось.

— Он проспал всю ночь, — тихо сказала она.

— Я не слышал его до самого утра. Рано утром он заплакал.

— Проголодался. — В ее голосе звучал смех, он поднял голову и взглянул на нее. Оба почувствовали неловкость и отвели глаза. — Он не мокрый?

Росс хохотнул, слегка приподнял младенца и увидел на своих штанах мокрое пятно.

— Мокрый.

— Я не знаю, как его перепеленать. Ма придет и покажет. У вас есть пеленки?

Вопрос застал Росса врасплох.

— Я не знаю. Сейчас посмотрю. Может быть, Виктория… — на этом имени он запнулся, — может быть, она приготовила…

Лидия медленно пила кофе.

— Я сожалею о вашей жене.

Он бросил на нее скорбный, тяжелый взгляд и вновь наклонился к сыну. Погладил пальцем бровку младенца. Его ладонь была вдвое больше детского личика и рядом с ним казалась особенно темной.

— Вы думаете, как несправедливо то, что ваша жена умерла, а я осталась жить, правда?

Он вздернул голову. Движение было столь внезапным и резким, что ребенок проснулся и вскрикнул, но тотчас вновь успокоился на отцовских коленях. Россу было стыдно, что она угадала его мысли, но извиняться он не собирался. Чем отрицать очевидное, лучше он задаст встречный вопрос.

— Почему вы рожали ребенка в лесу, одна?

— Мне некуда больше было пойти. Где это случилось, там я и упала.

Он разозлился. Его жгла изнутри несправедливость того, что Виктория лежит в могиле, а эта женщина, которая и мизинца ее не стоит, жива и кормит ее сына.

— Отчего вы бежали? От закона?

— Нет! — вскрикнула она.

— От мужа?

Она отвела глаза.

— Я не была замужем.

— Хмм, — презрительно хмыкнул он.

Она подняла глаза, и в них горел огонь.

Как он смеет сидеть здесь и судить ее! Он не знает, сколько она выстрадала. Однажды мужчина уже подверг ее унижению; она не позволит этому повториться!

— Вчера вечером, мистер Коулмэн, вы сказали, что моему ребенку лучше было умереть. Вы правы. Ему лучше было умереть. Мне тоже. И я хотела умереть. Но не умерла. — Она вздернула подбородок, тряхнула волосами. — Случилось так, что я здесь, а вашей жены нет. Бог судил так. У меня нет выбора, у вас тоже. Крошку Ли нужно кормить, и я заменю ему мать.

— Вы — только нянька, у него есть настоящая мать!

— Но она умерла!

Его губы искривились, он встал, опрокинув табуретку. Наученная печальным опытом, полученным при общении с Клэнси, Лидия вжалась в стенку фургона и закрыла голову руками.

— Не-ет!

— Какого дьявола…

— Проклятье, что здесь происходит? — грозно вопросила Ма, тяжело поднимаясь в фургон, — Вы двое устраиваете представление для всего лагеря. Леона Уоткинс очень волнуется, что вы провели ночь вместе…

— Я спал снаружи, — процедил Росс сквозь зубы. «Эта девушка подумала, что я хочу ударить ее!»

— Я знаю, — сказала Ма. — И все теперь знают, потому что я вовремя пресекла эти разговоры. А теперь дай-ка мне этого юношу. Вы так его держите, что удивительно, как у него еще не сломалась шея. — Она взяла Ли у отца. — И почему Лидия скорчилась, как побитая? — требовательно спросила она у Росса. — Лидия, что у тебя болит?

Лидия, устыдившись своего страха, тихо ответила:

— Ничего.

Ма наклонилась к ней поближе, затем повернулась к Россу и смерила его недоверчивым взглядом.

— Идите-ка отсюда. Мы с Анабет позаботимся о Лидии. Бубба сказал, что будет править вашим фургоном, а вы собираетесь на охоту. И я, честно говоря, думаю, что это хорошая мысль: из головы-то лишнее повыветрится. Идите!

Мало кто мог ослушаться приказа Ма. Росс краем глаза посмотрел на девушку, которая больше не казалась напуганной, но настороженно следила за ним, и шагнул прочь. Выбравшись из фургона, он надел шляпу, перекинул через плечо седло, через другое — винтовку и двинулся к загону с лошадьми.

И через несколько минут старшие мальчики Лэнгстоны уже видели, как он мощной рысью скачет прочь от лагеря, к лесу.

— Знаешь, что я думаю? — обратился к брату Люк.

— Не знаю и знать не хочу, но ты же все равно скажешь.

— Я думаю, под настроение мистер Коулмэн может быть зверски жестоким.

Бубба, задумчиво глядя на уменьшающуюся фигуру всадника, вспомнил, как искажалось порой суровостью лицо его кумира.

— Может, ты и прав, Люк, — согласился он. — Может, ты и прав.


А по вечерам, после ужина, они прогуливались по лагерю, держась за руки, останавливаясь поболтать с людьми, словно на пикнике…

Лидия, лежа на матрасе, слушала болтовню Анабет. Девочка убирала вещи Виктории Коулмэн; Ма предложила сделать это, чтобы освободить побольше места для Лидии и Ли. Росс неохотно согласился.

Лидия с легким вздохом подумала, что он вообще говорит и делает все неохотно. Последние три дня она провела, не выходя из фургона: потихоньку выздоравливала и нянчила Ли. Днем с ней оставалась Анабет, а Ма каждое утро осматривала ее и каждый вечер приносила еду. За то, что Ма готовила, Росс охотился для Лэнгстонов.

Он никогда не ел в фургоне с Лидией. Она видела его редко. Он находил себе дела по всему каравану: часто вызывался в разведку, лечил заболевших лошадей. Он пользовался авторитетом в этом деле, в караване ценили его умение управляться с животными. Фургоном правил Бубба. Если Росс и заходил в фургон, он избегал смотреть на нее. А если все же взглядывал, то весьма злобно.

Она объясняла его дурное настроение тем, что он тяжело переживает смерть жены. Должно быть, она была не простой женщиной, эта Виктория Коулмэн. Если верить описанию Анабет, она была настоящая леди.

— Когда солнце светило слишком ярко, она сидела на козлах с этим кружевным зонтиком на плече. — Анабет раскрыла розовое сооружение из шелка и кружев. Лидия в жизни не видела ничего более прелестного, и ей было жаль, что Анабет тут же сложила зонтик и убрала его в сундук. — И они все время шептались, словно то, что они говорили друг другу, было тайной от всего мира. — Девочка глубоко вздохнула. — Хотела бы я, чтобы мистер Коулмэн хоть раз взглянул на меня так, как смотрел на нее. Все бы за это отдала!

Лидия не могла представить себе, что в этом хорошего, вспоминая взгляды, которые он бросал на нее. И вообще не могла представить себе, что может быть хорошего во взаимоотношениях мужчины и женщины. Но потом вспомнила, как они жили, пока ее папа не умер.

Они жили в городе, в большом доме с огромными окнами и кружевными занавесками. Мама и папа часто смеялись. По воскресеньям ходили в гости к соседям, и папа вел маму под руку. Она вспомнила, что любила разъединять их руки и повисать на них, а родители подхватывали игру и поднимали дочку над землей. Значит, не всегда мужчины творят с женщинами только гнусные вещи.

Анабет продолжала:

— А кожа у миссис Коулмэн была гладкая и белая, как свежая сметана. Она была так прекрасна — с огромными карими глазами, с волосами цвета спелой пшеницы. И никогда ни один волосок не выбивался из прически…

Лидия дотронулась до своих волос. На следующее утро после переселения в фургон мистера Коулмэна Ма и Анабет устроили ей баню. Они терли ее мочалкой, пока кожа не покраснела, и долго вычесывали мусор из ее волос. Днем Анабет натаскала и нагрела воды, волосы промыли, но все равно им было далеко до цвета спелой пшеницы.

Коулмэн, казалось, удивился, увидев ее вымытой и причесанной, но ничего не сказал, только хмыкнул. Что ж, если он привык к волосам цвета спелой пшеницы, то ее волосы должны вызывать у него отвращение. Непонятно почему эта мысль ее очень обеспокоила.

— Вы устали? — спросила Анабет, заметив, что внимание ее слушательницы несколько отвлеклось. — Ма сказала, что если вы от меня устанете или захотите спать, то я должна заткнуться и дать вам отдохнуть.

Лидия засмеялась. Она очень полюбила всех Лэнгстонов, и особенно эту девчушку, такую открытую, честную… и добрую.

— Нет, я не устала. За эти дни я выспалась на всю оставшуюся жизнь. Но скоро проснется Ли, голодный, как медвежонок.

Она взяла корзину, которую превратили в колыбель, и перевернула младенца на спинку. Невероятно, как сильно она любит этого ребенка. После смерти мамы Лидия думала, что уже никогда не полюбит ни одно человеческое существо. Может быть, этого ребенка она любила потому, что он полностью зависел от нее и не мог причинить ей зла, а только полюбить ее в ответ? Когда Ли закончил трапезу и Лидия стала застегивать рубашку, фургон подъехал к стоянке. Бубба повел усталых лошадей в загон. И только после того, как он их распряг, в фургон взобралась Ма.

— А не пора ли тебе отсюда выйти? — спросила она Лидию.

IV

— Вы имеете в виду — выйти из фургона? — тревожно спросила Лидия. Из других переселенцев она встречалась только с мистером Грейсоном и Леоной Уоткинс. И не чувствовала себя готовой столкнуться с глумлением и издевательствами остальных.

— А что, ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, — осторожно сказала Лидия, — но мне совсем нечего надеть.

— Я принесла кое-что, — ответила Ма, развязывая узелок. — Это вещи Анабет, и они могут быть малы, но все лучше, чем до конца жизни ходить в ночной рубашке.

Лидию вымыли в тазу и одели в чулки, панталоны и нижнюю юбку.

— Да ты не больше мышонка, — неодобрительно сказала Ма, глядя на ее худенькие икры и бедра. — И как ты только выносила ребенка, не представляю.

Но это не относилось к ее груди. Лиф платья не сходился.

— Проклятье, — сказала Ма; ее попытки застегнуть лиф доверху не увенчались успехом. — Ладно, пока застегнем, насколько возможно, а потом что-нибудь придумаем.

В платье Лидии тотчас стало жарко, но теперь она по крайней мере прикрыла наготу. Люк починил ее ботинки и поменял шнурки. Она села на табуреточку обуваться, а Анабет в это время причесала ее.

— Ну, разве ты не прелестна, — с гордостью сказала Ма, скрестив руки на груди и любуясь своим творением. — Мистер Коулмэн принес мне перепелов, которых сегодня подстрелил. Я поставила их тушить на вашем костре. Ему ведь будет приятно, вернувшись, увидеть, что его ждет вкусный ужин, правда? Сейчас он пошел к лошадям. Почему бы тебе не поставить корзину с Ли ближе ко входу и не посидеть на свежем воздухе? Тебе полезен свежий воздух.

Лидия робко вышла из фургона и удивилась бурной деятельности, кипевшей вокруг. Звуки, которые почти неделю доносились из-за стенок фургона, теперь соединились с действиями. Женщины у костров или переносных печек готовили ужин. Мужчины распрягали лошадей, подбрасывали в костры дров, носили воду. Дети шумно играли, бегая между фургонами.

— Люк принес родниковой воды. — У Ма все было хорошо организовано. — Может, поставишь кофе на огонь? Я думаю, мистер Коулмэн захочет кофе, когда придет.

— Хорошо, — согласилась Лидия, почти не дыша от страха. Она ухватилась за идею занять себя каким-нибудь делом, потому что на нее начали обращать внимание, она чувствовала любопытные взгляды, ловила двусмысленные шепотки.

— Я пойду взгляну, как там наш ужин, но сразу прибегу, если тебе понадоблюсь, — закончила Ма.

Лидия осталась одна. Она подложила в костер дров, попробовала ароматное рагу, посмотрела, как там Ли. Когда больше заняться стало нечем, она села на табуреточку, которую Люк вытащил для нее из фургона, и уставилась в огонь, чтобы не поднимать глаз и не встречаться с устремленными на нее любопытными взглядами.

Росс остолбенел, увидев, как она сидит у костра и готовит ужин. Лучи закатного солнца золотили ее рыжеватые волосы, щеки раскраснелись от смущения и от жара костра. Ее фигурка оказалась гораздо стройнее и изящнее, чем он думал; необъятная ночная рубашка скрывала ее хрупкость и мягкость линий. Она была похожа на ребенка, наказанного строгими родителями. Пока не обернулась. Тогда сходство исчезло. Это была женщина.

Услышав его шаги, она повернулась к нему, и на мгновение их взгляды встретились: ее слегка испуганный с его — ледяным, словно неизвестно откуда вдруг налетел порыв холодного ветра. Оборачиваясь, она слегка изогнула стройную шею, которая казалась такой тонкой и беззащитной, что ему захотелось коснуться ее. У горла судорожно билась голубая жилка пульса, и, не удержавшись, он посмотрел ниже, на глубокую ложбинку между грудями. Ситец платья едва не трещал по швам, пытаясь удержать ее полную молока грудь. И отвести глаза от этого места оказалось чертовски тяжело.

Подняв руку, она неловко проверила верхнюю пуговицу, привлекшую столь пристальное его внимание.

— Ма считает, что мне нужен свежий воздух.

— Где Ли? — Он был страшно возбужден, и его голос выдавал это. Его бесило, что она выглядела как приличная женщина, а не как блудница, каковой, по его твердому убеждению, она являлась; но больше всего его злило то, что он в первый момент обрадовался, увидев, что она его ждет. Он молил Бога помочь ему забыть, как ротик Ли приникал к ее соскам, забыть цвет этих сосков. Он хотел бы, глядя в ее глаза, не вспоминать об обжигающем чистом виски. Больше всего его сводила с ума ее привычка нервно облизывать губы, прежде чем что-то сказать.

— Вот он, — показала она на вход в фургон, где в своей импровизированной колыбели спал младенец. — Если он заплачет, я услышу. — Она сложила ладошки на юбке синего ситцевого платья в надежде, что он не станет ругаться здесь, где все могут услышать. Больше всего ей хотелось скрыться в фургоне и не позориться.

Он подошел к колыбели, и его усы приподнялись в улыбке. Он попытался перевернуть ребенка на спинку, но Ли воспротивился. Он предпочитал спать на животе, с поджатыми коленками. Росс отвернулся от сына и увидел, что Лидия тоже любовно улыбается, глядя на Ли. Их взгляды опять встретились.

— Вот и кофе готов. — Лидия указала на костер.

— Спасибо.

Он снял с плеча лассо и повесил на крюк, вбитый снаружи в стенку фургона. Прислонил винтовку к колесу фургона. Снял с бедра патронташ. Лидия раньше не видела, чтобы его укрепляли ремнями на ноге таким образом.

Стараясь не пролить ни капли, хотя руки дрожали, Лидия налила кофе в кружку и протянула ему. У него были длинные, сильные пальцы, на фалангах слегка поросшие темными волосками, которых, впрочем, почти не было видно, так загорели его руки. Как только он взял кружку, Лидия тотчас отдернула руку и нервно потерла ее другой.

— Рагу аппетитно пахнет.

— Ма приготовила.

— О. Ну, все равно аппетитно пахнет.

— Да, очень.

Они не смотрели друг на друга. Он молча допил кофе. Вокруг шумел лагерь, но они не слышали ничего, с болезненной чуткостью вслушиваясь друг в друга.

— Пойду помоюсь, — наконец сказал он.

— Люк принес воды из родника. Когда закончите, рагу уже будет готово.

Он зашел за фургон и налил воды в тазик. Сняв рубашку, удивился, отчего так вспотел. И сколько ни обливал лицо и грудь холодной водой, никак не мог ощутить желанной прохлады.

Лидия слушала, как он плещется, когда вдруг прибежали Атланта и Мэринелл Лэнгстоны. В грязной потной ручонке Мэринелл держала букетик лютиков.

— Мы принесли вам цветов, Лидия, — сказала Мэринелл, сияя белозубой улыбкой. Двумя днями раньше они принесли ей показать только что вырванный окровавленный зуб Зика.

— Какая прелесть, — воскликнула растроганная Лидия и взяла полевые цветы из ручонки девочки.

— Понюхайте, — велела Мэринелл, пихая цветы прямо в нос Лидии.

— Они так хорошо пахнут, — поддержала более застенчивая Атланта.

Она отгадала замысел девочек, но не стала портить им веселья: поднесла лютик к носу и притворилась, что с наслаждением нюхает. А когда опустила букет, ее нос оказался испачкан желтой пыльцой. Девочки покатились со смеху.

— Обманули, обманули, — запели они.

— Ах вы! Что же вы наделали? — Лидия вспомнила, как когда-то они играли в эту игру с мамой. С тех пор ей не с кем было играть. Она вытерла нос.

— Эти цветы очень идут к вашему платью, — сказала Мэринелл. — Правда, Атланта?

— Очень идут.

— Ну что ж, раз идут… — Лидия расстегнула верхнюю пуговку платья, с таким трудом застегнутую Ма. Дышать стало легче, но она боялась, что слишком обнажилась. Тогда она укрепила стебельки цветов в петельке и цветами прикрыла незатегнутый лиф.

Если бы она взглянула в зеркало, то увидела бы, что цветы придали ее облику черты прелестной чувственности. Впрочем, она ничего не знала ни о чувственности, ни о соблазнительности. Хотя она познала мужчину и родила ребенка, но понятия не имела о романтических материях. Плотская любовь в ее восприятии была чем-то насильственным, она не могла себе представить, чтобы женщина могла сама к ней стремиться.

Росс по другую сторону фургона слышал их болтовню, но не вслушивался, думая о своем. Приятно вернуться домой, когда ужин на костре и кофе заварен, но ведь эта девушка обязана ему еще большим. Он ведь принял ее, не так ли? Когда у нее не было крыши над головой, разве он не принял ее и не уступил свою постель?

Он натянул чистую рубашку. Она присматривает за Ли и делает это хорошо, ничего не скажешь. Младенец растет не по дням, а по часам. Он очень поправился, с тех пор как она кормит его, и уже не выглядит таким слабым и тщедушным. Держа в руке зеркальце для бритья, Росс стал причесывать мокрые волосы. Когда он причесывался в последний раз? Он не помнил. И совершенно не понимал, почему сейчас вдруг озаботился этим. Может быть, потому, что Виктория учила его: джентльмен должен стараться выглядеть презентабельно, выходя к обеду, даже если не переодевается, а остается в рабочей одежде. Разумеется, не потому, что эта девушка принарядилась. Разумеется, не из-за нее. Они просто вынуждены некоторое время прожить рядом друг с другом. И он подумал, насколько будет проще, если они станут поддерживать хорошие отношения. Ма позвала девочек к своему костру, и они убежали. Лидия ложкой попробовала рагу. Почти готово.

— Добрый вечер! — раздался мелодичный мужской голос с легким южным акцентом.

В этом голосе не было ничего устрашающего, но Лидия испугалась. Ее сердце забилось учащенно. Минуту назад мимо нее проследовала Леона Уоткинс с девочкой-подростком, с дочерью, как предположила Лидия. Они прошествовали, глядя строго вперед и высоко задрав носы. Девочка попробовала было метнуть на Лидию любопытный взгляд, но Леона демонстративно дернула ее за руку. И если человек, который сейчас заговорил, хочет над ней посмеяться, то она ему этого не позволит.

Не желая показать испуга, Лидия с вызовом подняла глаза. Перед ней стоял молодой человек, несколькими годами моложе Коулмэна. На нем был белый костюм с голубым жилетом, из кармана свисала золотая цепочка. Он снял широкополую шляпу, обнажив голову в каштановых кудрях. У него были добрые и печальные голубые глаза, белая кожа и очень яркий румянец на щеках.

Лидия молчала, удивленная доброжелательностью, которую выражало его лицо вместо ожидаемой ею издевки.

— Позвольте представиться, мисс Лидия. Уинстон Хилл, к вашим услугам. А это Мозес, — указал он на стоявшего рядом высокого могучего негра в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке. В его волосах и бровях мерцали нити седины, но лицо было гладкое, без морщин.

Лидия была так потрясена этой парой с изысканными манерами, что, не подумав, сказала первое, что пришло ей в голову:

— Вы знаете мое имя?

Уинстон Хилл улыбнулся:

— Я приношу свои извинения, но действительно по лагерю ходят слухи о вас и вашей замечательной красоте. И я счастлив убедиться, что на этот раз восторги не преувеличены.

Она покраснела, впервые услышав такую похвалу своей внешности.

— Очень приятно, — ответила она.

— Так вы присматриваете за новорожденным сыном мистера Коулмэна? Сколь похвальное и милосердное занятие, особенно в свете вашей недавней потери.

Она никогда не слышала, чтобы говорили так красиво. Слова лились из четко вылепленных губ плавно, как мед.

— Спасибо. Но это совсем нетрудно, он прекрасный ребенок.

— Я не сомневаюсь. Я восхищался красотой и мужеством его матери, не говоря уже о достоинствах его отца. — Он поднес ко рту льняной носовой платок и покашлял. Почему-то при этом он очень смутился. — А теперь мы с Мозесом хотим пожелать вам доброго вечера. Если мы чем-то можем быть полезны, мы к вашим услугам, лишь дайте знать.

— Благодарю вас. Непременно, — пробормотала Лидия, сконфуженная такой галантностью.

— Надеюсь. — Он улыбнулся открытой белозубой улыбкой. — О, добрый вечер, мистер Коулмэн.

Лидия оглянулась и увидела, что позади у входа в фургон стоит Росс и смотрит столь же тяжелым и злобным взглядом, сколь открыт и дружелюбен был взгляд мистера Хилла. Едва кивнув, он процедил сквозь зубы:

— Добрый вечер, мистер Хилл, Мозес.

— Не смеем отрывать вас от ужина, мисс Лидия.

И, не успела она сообразить, что он собирается сделать, он поклонился, взял ее руку и поднес к губам. И его губы коснулись тыльной стороны ее ладони. Остолбенев, она смотрела, как он надел шляпу, кивнул ей и удалился, сопровождаемый Мозесом.

Она посмотрела на свою руку, которую только что поцеловали. Непривычная к таким жестам, вытерла ее об рукав платья и через плечо оглянулась на мистера Коулмэна. Его лицо было черным, как туча, в глазах злость, а нижняя губа презрительно кривилась.

— Ужин готов, — испуганно и торопливо сказала она, повернувшись к костру, взяла одну из фарфоровых тарелок, которые достала и приготовила Ма, и положила в нее горячего ароматного рагу. И, протянув ему тарелку, осмелилась посмотреть на него.

Не принимая тарелки, он стоял, опустив руки и сжав кулаки. Солнце уже село, и в спустившихся сумерках его лицо казалось совсем темным. Челюсти были крепко сжаты. В глазах светилось презрение. Лидия заметила, как его взгляд скользнул на цветы в вырезе ее платья. От волнения и страха перед ним она учащенно дышала, и ее грудь поднималась и опускалась под натянутой тканью платья, а цветы дрожали, как живые. Он долго, молча и тяжело смотрел на них, и если бы она не держала тарелку, она бы заслонилась от его обжигающего презрительного взгляда.

— Потаскушка, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Я не знаю, черт побери, кем вы были и откуда пришли, но, пока вы живете под моей крышей и нянчите моего сына, не смейте обольщать незнакомых мужчин!

Виктория упала бы в обморок от таких слов. А Лидия… В ее глазах зажглось золотое пламя гнева. Глядя прямо ему в лицо, она шагнула к нему и сунула тарелку куда-то ему под ребра — он едва успел перехватить эту тарелку, полную горячего варева. Освободившись от тарелки, она отвернулась и шагнула прочь.

Наступая каблуками на подол юбки, она подошла к фургону, забралась в него и опустила парусиновый полог.

Потирая ушибленное ребро, Росс буквально рухнул на табуретку и начал есть рагу. Он не чувствовал вкуса, почти не мог жевать, но с каждым куском его негодование уменьшалось — так зверь зализывает раненую лапу.

«Проклятая девка», — подумал он, очистив тарелку и налив себе кофе. Как она смеет наряжаться в облегающее платье и флиртовать с этим напыщенным велеречивым Хиллом! Завтра же ее здесь не будет! Он придумает для Ли что-нибудь другое! Может быть, уговорит мать близнецов отнять от груди своих и кормить Ли. Он избавится от нее, даже если ему придется насильно заливать коровье молоко в желудок Ли!

— Я смотрю, вы не такой сообразительный, как я надеялась, — зазвучал голос Ма в темной пелене застилавшего ему глаза гнева. Она подошла к его костру с посудным полотенцем через плечо, с красными после отскребания котлов и сковородок руками. — Поели? — указала она на пустую тарелку.

Он кивнул и отхлебнул кофе. Ма вымыла его тарелку и вытерла своим полотенцем.

— Кажется, рагу хватит и на завтра, ведь ел только один из вас.

Он смущенно заерзал на табуретке.

— Да, — продолжала женщина, — жаль, что вы не так понятливы, как я думала.

Росс шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, но все-таки ответил:

— Почему?

Ма только этого и нужно было.

— Вам Бог послал кормилицу для сына, когда ваша жена умерла. Ли бы уже не было в живых, если бы не эта девушка, которой вы и слова доброго не скажете!

— Доброго! — рявкнул Росс, вскакивая на ноги и заметавшись, как зверь, попавший в капкан. Здесь, в лагере, все, происходящее с каждым человеком, сразу становилось общим достоянием. Росс, насколько мог, понизил голос.

— Доброго слова! Она выставляет себя напоказ перед каждым мужчиной! В этом неприличном платье с этими… — Он сглотнул и упрямо повторил: — Выставляет себя напоказ.

— Если вы про мистера Хилла, то я все видела. Он первый с ней заговорил, а не наоборот. А она испугалась, как заяц, боялась даже взглянуть на него.

Росс, закусив ус зубами, нервно кружил вокруг костра.

— А что до ее платья, то другого у нас не нашлось. То, в котором мальчики нашли ее, превратилось в лохмотья.

— Все лучше, чем то, что на ней. Оно просто трещит по швам.

Губы Ма растянулись в улыбке, но она тотчас согнала ее с лица. Но мистер Коулмэн был слишком взвинчен, чтобы заметить эту понимающую улыбку.

— Она шлюха, и я не намерен терпеть ее рядом с собой.

Тут улыбка окончательно сошла с лица Ма. Она схватила Росса за плечо и повернула лицом к себе. Они были почти одного роста.

— Откуда вы знаете? Почему вы беретесь судить о таких вещах? Говорит она не как шлюха, так ведь? Говорит она по-городскому, я вам скажу. Вы видели, как она держит руки? Очень красиво. Ест она аккуратно. И я никогда не видела ни одной шлюхи с такой достойной походкой и движениями. — Отпустив его плечо, Ма подошла поближе и продолжала уже тише: — Кажется мне, что вы помешались на почве нравственности и происхождения. А по мне, так гораздо важнее, что сам человек из себя представляет, а не то, кем были его мама и папа. Так что вы бы не судили ее так поспешно. Может, она дочь такого человека, которого вам не след обижать. А что она попала в беду, родила ребенка… С кем не бывает. Небось и вы с миссис Коулмэн не только за руки держались в конюшнях ее отца, до свадьбы.

Губы Росса сжались в тонкую линию.

— Виктория была не такая, — глухо сказал он.

Ма только засмеялась — и над тем, что он сказал, и над тем, как высокопарно это прозвучало.

— Каждая женщина бывает «такая» с любимым мужчиной. А если ваша не была, то мне вас очень жаль.

— Я не намерен слушать…

— Я здесь не для того, чтобы плохо говорить о мертвых, — гораздо мягче сказала Ма. Он производил впечатление человека, который жутко терзает себя, и она догадывалась почему. И Зик согласился с ней. Они как раз прошлой ночью говорили об этом, устроившись спать в фургоне, а детей уложив на улице. — Я здесь для того, чтобы напомнить вам, что эта женщина, какой бы она ни была, спасла жизнь вашему сыну. Сегодня она хотела отплатить вам добром за то, что вы приняли ее, хотела приготовить вам вкусный ужин… — Это было не совсем так; идея принадлежала Ма, но Ма, когда ей было нужно, позволяла себе быть не до конца правдивой. — А вы в благодарность вели себя так же безжалостно и жестоко, как эта высохшая Уоткинс. — Она возмущенно пожала плечами. — Кажется Мне, что у вас нет выбора, и радуйтесь, что эта девушка пока с вами. А то она может обидеться и уйти, оставить вашего сына на произвол судьбы. Я бы на вашем месте извинилась за свое поведение, мистер Коулмэн. — Она резко повернулась и зашагала прочь.

Уставившись в огонь, Росс долил себе кофе из кофейника. Лагерные костры один за другим догорали. Детей укладывали спать. Переселенцы, группами обсуждавшие что-то, потихоньку расходились по своим фургонам. С Россом тоже заговаривали, но он отвечал односложно и явно не хотел поддерживать беседу. Памятуя о недавней смерти его жены, его оставляли в покое, уважая его стремление к одиночеству.

Был тихий вечер. Легкий ветерок шевелил листья тополей, вязов, дубов и платанов, окружавших поляну, которую проводник по имени Скаут (фамилии его тут никто не знал), предложил мистеру Грейсону для остановки на ночлег.

Ма Лэнгстон глядела в корень, и Росс Коулмэн хорошо понимал это. Но не хотел соглашаться. Его бесило, что он приютил у себя женщину, постоянно напоминавшую о том, о чем он больше всего на свете хотел бы забыть. О его происхождении.

Он всю жизнь бежал от своего прошлого. Виктория на время заставила его забыть о нем, а теперь эта девушка с непокорными волосами, дерзкими глазами и роскошным телом напоминала постоянно.

Но тем не менее как быть с Ли? Он ужасно боялся младенца — ведь тот был такой маленький! О младенцах он не знал ничего, но очень хорошо помнил, что значит расти без материнской любви. Он рос в сознании своей брошенности. И могли он оставить своего сына без женской ласки? Совсем без женской ласки? Ведь эта девушка любит Ли, Росс чувствовал. Он выдохнул словечко из тех, которые не позволял себе роскоши произносить со времени женитьбы на Виктории. И это ему так понравилось, что он повторил, машинально затушил костер и заглянул в фургон. Лампа все еще горела, хотя и была прикручена. Нервно сглотнув и вытерев потные ладони о штаны, он залез внутрь.

Лидия тихо ворковала, кормя Ли. Тот, должно быть, совсем оголодал в материнской утробе, потому что с тех пор, как родился на свет, никак не мог наесться. Он шумно сосал, тыча в грудь, кормящую его, крошечным кулачком и время от времени счастливо дрыгая ножками.

Лидия испытывала злорадную гордость от того, что она способна накормить его, а женщина с молочно-белой кожей и волосами цвета спелой пшеницы — нет. Викторию Коулмэн все считали идеальной женщиной. Каждый раз, когда произносилось ее имя, самолюбие Лидии жестоко страдало. Но Ли будет любить ее! Ее, а не свою родную мать!

Ей хотелось набраться мужества и бросить это в самоуверенное лицо отца Ли. Он назвал ее позорящим словом. Из глаз ее брызнули слезы обиды, забравшись в фургон, она долго плакала, но потом запретила себе плакать. Она не такая, как все они думают! Не такая! И не будет больше плакать!

Она ничего не могла поделать, никак не могла сопротивляться тому, что с ней случилось. Видит Бог, она пыталась. Сколько раз она боролась, сопротивлялась, кусалась и царапалась! Но в результате на следующее утро оказывалась в синяках и ссадинах. Иногда она даже побеждала. Но чаще нет…

Закрыв глаза, она задрожала от болезненных, унизительных воспоминаний. Тогда она хотела умереть. Но если бы она наложила на себя руки, кто бы позаботился о маме? Ее жизнь не принадлежала ей, пока мама не умерла. Только после этого она сбежала.

Неужели и чистый, невинный младенец Ли появился на свет в результате такого же гнусного акта насилия? Гладя головку ребенка, она думала: неужели и мистер Коулмэн так же надругался над Викторией, зачиная Ли, как надругались над ней? Почему-то она не могла представить себе мистера Коулмэна на месте Клэнси. Если верить Анабет, он едва ли не молился на Викторию.

Поднялся парусиновый полог, и Лидия услышала его тяжелые шаги. Она тряхнула головой, и вьющиеся волосы покрыли ее обнаженную спину и плечи пушистой мантией.

Слова, которые приготовил Росс, застряли у него в горле, рот безмолвно открылся и закрылся. Лидия сидела спиной к входу. Платье, вызвавшее его гнев, она спустила до талии. Он проследил взглядом мягкую линию ее стройной спины, плавно сужавшейся к талии. Она взглянула на него из-за абрикосового плеча и россыпи рыжевато-каштановых кудрей широко распахнутыми вопрошающими глазами, полуоткрыв полные влажные губы.

— Что вы делаете? — с трудом, хрипло произнес он. Слова застревали у него в горле.

— Последнее кормление перед сном, — ответила она тем низким, грудным голосом, которого он не мог слышать спокойно.

Что, у нее совсем стыда нет? Почему она не закричит на него за то, что вошел без стука? Впрочем, это бы окончательно вывело его из себя. Ведь это его фургон, в конце-то концов!

Должно быть, она увидела гаев в его глазах, потому что отвернулась и склонилась к младенцу. Росса бросило в жар, глаза на минуту заволокло пеленой.

— Вы что-то хотели? — спросила она.

Он, неуклюже потоптавшись, набрался духу и начал:

— Я… — Он заготовил слова извинения, но теперь сознавал, что это для него уже слишком. — Я хотел поговорить с вами. — Вот так. Это звучит солидно.

Она промолчала, что возбуждало его почти так же сильно, как ее певучий низкий голос. Повернув к нему голову, она смотрела прямо на него. Господи, хоть бы она оделась! Он видел только ее спину, но его разнузданное воображение дорисовывало остальное. Виктория ни за что не стала бы кормить ребенка, если бы в комнате был кто-то еще! Он отогнал эту мысль. Если он только подумает о Виктории, он не сможет сказать того, что должен.

— Спасибо, — коротко сказал он.

Перед тем как ответить, она долго смотрела на него.

— За что, мистер Коулмэн? За то, что не привожу мужчин в ваш фургон и не сплю с ними при вас и Ли?

— Черт побери! — выдохнул он. — Я хотел сказать вам приятное…

— Приятное? Вы считаете, что назвать меня шлюхой — это приятно?

— Я был чертовски не прав, говоря это.

— Вы чертовски не правы, думая таким образом.

— Не ругайтесь.

— Сами не ругайтесь! И почему это вы вдруг решили сказать мне приятное? Боитесь, что я сбегу с мужчиной, который лучше ко мне относится, и оставлю Ли умирать голодной смертью?

Росс ничего не ответил по двум причинам. Во-первых, он слишком разозлился. А во-вторых, его ошеломило это внезапное проявление столь бурного темперамента. Такой огонь, такая страсть в этом маленьком и слабом теле!

Лидия, боясь, что слишком далеко зашла, и удивляясь, почему он еще не побил ее, опять отвернулась и отняла от груди спящего младенца. Став на колени, уложила его в колыбель и укрыла легким одеяльцем.

Росс, тяжело сглатывая, смотрел, как она укутала грудь куском мягкой фланели и натянула лиф платья, засунув руки в рукава и склонившись к многочисленным пуговицам. Застегнув все, что было возможно, она повернулась и посмотрела ему в лицо.

— За что вы меня благодарите?

— За то, что вы спасли жизнь моему сыну, — ответил он.

Лидия посмотрела в его глаза. В них был гнев, но не притворство. И вдруг ей стало стыдно. Она не нравится ему, но он любит своего сына. И его благодарность нужно принять, как бы ни была она выражена.

Она посмотрела на младенца и тихо сказала:

— В каком-то смысле он тоже спас мне жизнь. — И, подняв глаза на Росса, продолжала: — Благодаря Ли я больше не хочу умереть. Если бы не мое молоко, его бы не было в живых. Я считаю, мы квиты, мистер Коулмэн.

Он бы отдал все на свете, чтобы она не упоминала о молоке. Как только он слышал это слово, его глаза устремлялись к его источнику. По-прежнему платье было натянуто двумя полушариями ее грудей. Зрелище было прелестное, дразнящее, и он не мог не возвращаться к нему глазами еще и еще раз, и каждый раз у него перехватывало дыхание.

Лидия расценила этот безумный взгляд как упрек.

— Простите, — проникновенно сказала она, — я понимаю, что это платье неприлично, но я не виновата. — И она прикрыла грудь руками.

Ее пальцы погрузились в мягкую плоть. Он представил себе твердые соски в гнездышках ее ладоней. Господи! Росс круто повернулся и устремился к выходу. Он уносил ноги, чтобы не встретиться глазами с ее золотым взглядом.

— Спокойной ночи, — сказал он как человек, пытающийся спасти свою жизнь.

— Мне очень жаль, что из-за меня вам приходится спать под фургоном. Это очень неудобно?

Гораздо удобнее, чем в фургоне рядом с ней!

— Нет, — коротко ответил он, уже на полпути к выходу. Через несколько минут он уже лежал на спине, смотрел на звезды и размышлял. Что заставило его обвинить ее в том, что она шлюха? Его тело, реакция его тела на нее. Как смеет его тело предавать его! Ведь он любил свою жену, и она всего неделю как умерла! Единственным его оправданием было то, что с того дня, как Виктория сообщила ему о своей беременности, он не был с женщиной. Она мягко попросила освободить ее от супружеских обязанностей на время, пока она носит ребенка. Он, конечно, согласился. Ее стыдливость, пожалуй, больше всего ему в ней нравилась, не считая неправдоподобной, аристократической красоты. То, что он ночь за ночью страдал, лежа рядом с ней и не прикасаясь к ней пальцем, и значило для него «быть джентльменом».

Конечно, можно было бы завести любовницу, но Росс слишком любил Викторию и даже не помышлял об этом.

Но сейчас, после долгих месяцев воздержания, его тело рвалось к этой лишенной покровов плоти, ее бесстыдному, пряному теплу. Могли простой смертный, человек из плоти и крови противиться этому зову? Черт побери! Нет, это не его вина. Эта часть его тела более не подчинялась ему.

Не подчинялся ему, как оказалось, более и рассудок. Потому что и он не в силах был совладать с мыслью об этой девушке. Ее образ не исчезал: волна волос, падавшая на гибкую спину, плавная линия позвоночника, делившая ее на две безупречно ровные половины, талия, округло переходившая в стройные бедра. Он долго тер тыльной стороной ладоней глаза, пытаясь прогнать видение, но ее облик, запах, звук ее голоса не уходили.

Самым же позорным был мучительный укол зависти — зависти к Ли, терзавшей его. Ведь его сын сумел уже познать ее вкус.

V

На следующее утро Лидия проснулась перед самым рассветом. Ли еще спал. Накинув единственное платье, платье Анабет, она натянула на ноги старые туфли. Собрать в узел тяжелую гриву волос оказалось нелегким делом, но она справилась и закрепила ее на затылке шпильками, которые достала из шкатулки с притираниями и мазями, принадлежавшей Виктории. Никаких других вещей она не трогала — не будь в этом необходимости, она не прикоснулась бы и к шпилькам. Большинство вещей Ма и Анабет уже упаковали, и Лидия была рада этому — она не желала, чтобы хоть что-нибудь, принадлежавшее Виктории, напоминало ей о ее собственных недостатках.

Окинув взглядом плотно облегавшее платье, она с досадой вздохнула. Да, вещи Виктории были бы ей впору, это очевидно. Но очевидность и воля мистера Коулмэна — когда это касалось его жены, — увы, не совпадали. Он так и не предложил Лидии гардероб покойной супруги. И даже Ма, которая никогда не упускала случая высказать свое мнение, не осмелилась намекнуть ему об этом. Она, похоже, сознавала, что эта идея вряд ли встретит его благосклонное отношение.

Вздохнув снова — так глубоко, как только позволяла тесная одежда, — Лидия приподняла входной полог и выглянула из фургона. Солнце, сияя сквозь верхушки деревьев, очерчивало линию горизонта. Росс, подбрасывавший в костер ветки, удивленно поднял голову.

— Доброе утро, — тихо поздоровалась Лидия.

Его очевидное удивление при виде ее, представшей вдруг перед ним в дневном свете, невольно ее покоробило. Он что же, собирался вечно прятать ее в фургоне? Она уже забыла, что несколько часов назад боялась и подумать о том, чтобы покинуть надежное укрытие. Стараясь не встречаться с ним взглядом, она сошла на землю.

— Доброе.

— Я приготовлю кофе.

Отчужденность в ее тоне, казалось, на него не подействовала. Она же каждым движением старалась показать, что все в это утро было как всегда, что в нем нет ничего особенного. Росс медленно обвел взглядом лагерь. Всюду у фургонов супружеские пары, поглощенные обычными утренними делами, негромко переговаривались, шутили друг с другом перед началом долгого дневного пути.

Она всыпала последнюю ложку кофе в эмалированный чайник: взгляды их встретились. Да, внешне все было как у всех. Но черт побери, они же не супруги! В эту минуту он чувствовал себя таким же неловким и неуклюжим, как Люк Лэнгстон, и подсознательно винил в этом ее, ее уверенность в себе.

— Побреюсь, пожалуй.

Выпрямившись, она взглянула на него. Его подбородок потемнел от ночной щетины. Скользнув взглядом по полоске темных усов, она мельком подумала, каковы, интересно, они на ощупь. Мужчины, которых она знала раньше, носили бороды лишь потому, что им лень было бриться. Если же растительность им надоедала, они подчистую соскабливали ее. Усы Росса выглядели ухоженными и чистыми. Густые, но каждый в отдельности волосок — как шелковый.

— Если покажете, где мука, я испеку лепешки.

Пока он, стоя за фургоном, брился, она готовила завтрак — жареный бекон и лепешки. Из жира, который вытопился из бекона, получилась густая подливка. А кофе, сваренный ею, на вкус был Бог знает во сколько раз лучше, чем тот, что он варил себе сам, и даже лучше, чем варила Виктория, хотя ему и не хотелось признаваться себе в этом. У той кофе никогда не получался нужной крепости, а как ее добиться, она не знала. Она ведь больше любила чай.

Он не поблагодарил, не похвалил ее за вкусно приготовленный завтрак. Ели в напряженном молчании. Он очистил тарелку, она, не спрашивая, наполнила ее вновь: так же молча он съел добавку.

— А какой день сегодня? — спросила Лидия, ополаскивая посуду и собираясь вновь ее упаковывать.

— День? Вторник.

— Ма говорила, что в воскресенье караван не трогается, поэтому в этот день все и затевают стирку. Но, боюсь, я до этого ждать не смогу — нужно постирать Ли подгузники.

Подгузники и детские вещи оказались упакованными в один из узлов в коулмэновском фургоне. Виктория знала, что ребенок может появиться на свет в пути.

Анабет меняла подгузники каждую ночь и даже стирала их для Лидии, но корзина, в которую складывали мокрые, уже начала попахивать. За ночь кровотечение у Лидии прекратилось, но нужно было выстирать то, до чего не добрались Ма и Анабет. Блюсти чистоту у Расселлов было не так-то легко — но уж эту привычку мама в нее вложила. Когда Лэнгстоны приняли ее, она была жутко грязной. И никто не сожалел об этом больше, чем она.

— Мы согреем после ужина воду. И если вывесить их на ночь, то к утру высохнут.

Лидия кивнула, пристраивая в фургоне ларь с кухонной утварью: и тут до уха ее донесся жалобный плач проголодавшегося Ли.

— Как раз вовремя. — Она рассмеялась.

— Я затушу костер и посмотрю лошадей. — Росс пошел прочь, проклиная себя и за то, что — помимо воли — радовался грядущему дню, и за то, что заметил, как отливает серебром в лучах рассветного солнца ее белая кожа.

Переодев Ли, Лидия дала ему грудь и облокотилась о борт фургона, чувствуя, как тело наполняется спокойствием и тихой истомой. Лагерь между тем ожил: многие уже кончили завтракать, женщины упаковывали пожитки, отдавая обычные распоряжения своим отпрыскам. Мужчины готовились запрягать, подзывая лошадей резким, коротким свистом, прорезавшим чистый утренний воздух.

Веки Лидии медленно опустились. Вокруг нее был надежный, удобный мир — такой далекий от того, большого и угрожающего. Здесь ее не знали. Никому бы не пришло в голову связывать ее с Расселлами. Никто ничего не знал о трупе с разбитым черепом. Может быть, он до сих пор и не найден. А если и да — кто заподозрит, что она здесь? Здесь она в безопасности. Скрыта. И может передохнуть.

Росс что-то ласково приговаривал лошадям, возясь с упряжью. Ей нравился звук его грудного, низкого голоса, в который вплеталось веселое позвякивание металла упряжки. Вокруг пахло дымом, конским потом, кожей — и сочетание этих запахов отнюдь не казалось ей неприятным. С этим был согласен и Ли. Он явно проголодался, но мерное потягивание груди лишь усиливало наполнившее ее душу ощущение окружающего спокойствия.

Она лениво шевельнула ресницами — и в ту же секунду глаза ее широко раскрылись.

У упряжки, увязывая ремни, стоял Коулмэн. Он, без сомнения, прекрасно видел ее, глядя поверх сиденья в глубину фургона, где она сидела, прижав к груди Ли. Острый взгляд из-под светлых полей шляпы в упор смотрел на нее. Кисти рук в перчатках, стягивавшие ремни, на секунду замерли.

В ту же секунду, поймав ее взгляд, он отвернулся — так же резко, как затянул ремешок, зажатый в руке.

Какая-то странная волна начала подниматься из глубин ее тела, переполняя грудь, поднимаясь по плечам и перехватывая дыхание. Никогда раньше она не чувствовала ничего подобного — и это поразило ее, как поразил устремленный на нее пристальный взгляд Коулмэна. Она повернулась к нему боком и, пока Ли не насытился, не поднимала глаз.

Она только закончила заворачивать Ли в чистую пеленку, как по каравану пронеслось: все упряжки готовы. Ма говорила ей, что караван обычно делает в день десять-пятнадцать миль, но их здорово задержали весенние ливни.

После них поля и дороги стали сплошной жидкой грязью, проехать по которой было невероятно трудно. Реки и ручьи разбухли, вышли из берегов, пересекать их было небезопасно. Война же привела в негодность немногие оставшиеся мосты — вес фургонов они вряд ли смогли бы выдержать.

Росс, севший править, ловко выровнял фургон в линию с остальными. Фургоны тронулись — вначале медленно, постепенно набирая темп, который они постараются выдержать до первой остановки на полуденный отдых.

Свернув спальный тюфяк, Лидия отодвинула его к борту, чтобы освободить место. Она слегка прибралась в фургоне и даже сложила рубашки Коулмэна, предварительно решив, какие из них она выстирает вечером вместе с вещами Ли.

Некоторое время она не знала, чем себя занять. Все дела, которые могли найтись для нее в фургоне, она уже закончила, а пролежать еще день, совсем ничего не делая, ей не улыбалось. Поэтому мысль о свежем воздухе и окружавших их обширных пространствах показалась ей весьма привлекательной.

В некоторой нерешительности она высунула голову из-под полога фургона и легонько дотронулась до плеча мистера Коулмэна. Тело его сразу напряглось, как при выстреле, затем он медленно повернул голову. Она быстро отдернула руку.

— В чем дело? — спросил он резко.

Резкость его тона не понравилась ей. Он что же, думает, она не устала все время сидеть в фургоне? И не захочет, чтобы она села с ним рядом, где все видели бы ее — на том месте, где прежде сидела Виктория со своим неизменным кружевным зонтиком?

— Я бы хотела… немного посидеть снаружи, — ответ ее тоже прозвучал резко.

Не говоря ни слова, он подвинулся, освободив для нее место на плоском, широком сиденье. Фургон качало, и сесть было нелегко, но, держась рукой за покрышку, она одной ногой встала на сиденье и глянула вниз. Замерла на секунду. Земля оказалась где-то совсем далеко. Она и не представляла, что фургон такой высокий. Преодолев страх, она поставила на сиденье другую ногу.

Именно в этот злополучный момент под правое колесо фургона попал большой камень. Наткнувшись на него, фургон подпрыгнул. Лидия, потеряв равновесие, беспомощно пыталась ухватиться за воздух, пока рука ее не нашла наконец шляпу мистера Коулмэна. Шляпа приземлилась на сиденье фургона за миг до того, как сверху на нее со всего размаху плюхнулась Лидия.

На нее и, к несчастью, на мистера Коулмэна. Его рука оказалась прямо между ее грудей — бюст ее прошелся по ней от плеча до запястья. Пытаясь удержаться, она схватилась рукой за его бедро — но кисть соскользнула и утвердилась между ног мистера Коулмэна. Не упасть на землю Лидии помогло лишь то обстоятельство, что в данный момент тело ее покоилось поперек бедра Коулмэна, рука — между его ног, щекой же она касалась его колена.

Несколько секунд, не в силах пошевелиться, она тяжело дышала, борясь с головокружением и в то же время всем видом пытаясь показать, что ничего особенного не произошло. Наконец ей удалось выпрямиться, она отодвинулась — и тут поняла, что все это время сидела на его шляпе.

Когда она снова оперлась рукой о его бедро, приподнялась и извлекла на свет божий останки шляпы, из горла его вырвалось замысловатое ругательство.

— Простите, — она с трудом могла говорить: стыд сковал челюсти. — Я… в таких больших фургонах никогда раньше не ездила.

Взгляд, обращенный к ней, был прозрачным, ясным и полным ярости. Губы под завитками усов превратились в бледную, тонкую полоску.

— В другой раз постарайтесь быть осторожнее, — процедил он.

Лидия заметила, как еле движутся его губы и изменился даже тон голоса. Может быть, ему больно? Она, падая, его ударила?

Несколькими быстрыми движениями она вернула шляпе первоначальный вид и смущенно протянула ее владельцу. Интересно, зачем ему прятать под шляпой такую копну волос — темных, даже поблескивающих на солнце? Однако, когда он, забрав шляпу, надвинул ее до бровей, она не могла не признать, что так еще лучше.

Даже поношенная одежда сидела на нем отлично. Темные брюки плотно обтягивали длинные, стройные ноги: обут он был в те же высокие, до колен, сапоги, которые она видела на нем в первый раз. Рубашка — из грубого голубоватого хлопка, однако наброшенная сверху куртка из черной кожи была мягкой даже на вид. Вокруг шеи повязана пестрая косынка.

Боясь, что он заметит ее изучающий взгляд, Лидия перевела глаза на его руки, державшие поводья. Черные кожаные перчатки были подвернуты и открывали запястья, поросшие редкими темными волосками. Поводья он держал с кажущейся небрежностью, но упряжка повиновалась малейшему движению его рук. Необычайно сильные — но какими нежными, должно быть, могли они быть. А какими были они, когда он прикасался к своей супруге?

От подобных мыслей голова опять пошла кругом, и Лидия, заставив себя отвлечься от сидевшего рядом мужчины, принялась рассматривать окрестности. Впереди вытянулись цепочкой другие фургоны — штук, наверное, десять. Повернув голову, она посмотрела назад — при этом крепко держась за сиденье, чтобы не упасть снова. Но за фургоном ей было мало что видно, а слишком сильно перегибаться назад она опасалась.

— Где мы? — спросила она.

Вокруг простиралась зеленая, покрытая пышной растительностью равнина, усыпанная пестрыми созвездиями диких цветов. Ее окаймляли невысокие пологие холмы, поросшие густым лесом.

— К востоку от Мемфиса.

Росс почти оправился от случившегося, однако еще не вполне, и сейчас проклинал свою чувствительность — именно так оценил он свое состояние, когда увидел ее, прижимавшую к груди его сына. Слава Богу, что ей еще не пришло в голову совсем опустить корсаж — как прошлой ночью. В этот раз она лишь расстегнула его до пояса, высвободив для Ли одну грудь. Росс, несмотря на всю свою неприязнь, был до глубины души поражен выражением глубокого покоя, озарившим ее лицо, легкой улыбкой, приподнявшей уголки ее губ. Любой мужчина был бы рад видеть такое выражение на лице той, которая с ним рядом.

Росс раздраженно заерзал на сиденье. Какого черта эти мысли лезут в голову? Никогда еще ни одна женщина не смотрела на него с такой вот зовущей улыбкой. В молодости, буйной и беспорядочной, его интересовали лишь шлюхи. По сути, торговки, которые неизменно торопили его, чтобы побыстрее принять очередного покупателя.

А потом в его жизни появилась Виктория. Женщина, от которой он никогда не ожидал такого рода страсти. Ведь дамы ее круга не очень-то любят заниматься этим, да он был бы и неприятно поражен, если бы она оказалась иной. Но она была неизменно терпелива и уступчива с ним… даже нежна порою. Никогда не говорила «нет» — но никогда и не обнаруживала желания.

Он никогда не полюбит другую. Об этом нечего даже и говорить. Хотя неплохо, когда вдруг кто-то улыбнется тебе такой вот улыбкой, какую он видел на лице Лидии… Бог мой! Он уже называет ее мысленно Лидией!

Из какой преисподней свалилась она на него? До сих пор он чувствовал ее горячую ладонь у себя между ног. И руку до сих пор жгло от прикосновений ее груди.

Росс с шумом прочистил горло, словно сплевывая эти неизвестно откуда взявшиеся мысли.

— Может, послезавтра уже удастся перейти реку.

— Миссисипи?

Тупая эта девица, что ли?

— Разумеется, Миссисипи, — ответил он с хмурым недоумением.

— Вовсе не обязательно так уж важничать, — огрызнулась она. Выставив ее невежество, он словно дал ей пощечину. Конечно, она слышала о Миссисипи, но понятия не имела, где в точности эта река находится. Она ведь ходила только два года в начальную школу, а потом мама перевезла ее к Расселлам. И если она чего-то не знала — это была совсем не ее вина.

— Если не наденете шляпу, то обгорите, — проронил Росс, взглянув на уже начавший краснеть кончик ее носа.

— Нет у меня шляпы. — Взгляд, обращенный на него, вполне можно было назвать холодным и высокомерным.

Росс хлестнул вожжами по спинам лошадей, словно вымещая на них свой гнев. Почему эта девица так раздражала его — он и сам не знал. Может, он неважно себя чувствует…

Мимо их фургона то и дело рысцой проезжали всадники.

В основном это были знакомые Росса, и ему приходилось с неохотой представлять Лидию: «Это вот Лидия. Она ухаживает за Ли». Мужчины галантно приподнимали шляпы и называли себя. Она застенчиво опускала глаза, но во взглядах мужчин было скорее любопытство, нежели презрение, которое она ожидала увидеть.

Волноваться заставил ее лишь Скаут. Он прямо ел ее взглядом, а Россу ответил хитрой ухмылкой. «Рад с вами познакомиться, Лидия». Ей запомнились его длинные, светлые бакенбарды и густые, почти белые от солнца усы. Такому Лидия и на грош бы не поверила; к счастью, большую часть времени он находился далеко от каравана; работа же его, похоже, встречала всеобщее одобрение. Он ухитрился так спланировать путь, что, где возможно, они ехали по дорогам, а в другое время — по плотной, ровной ничейной земле. Пообещав, что, если все будет удачно, они каждую ночь смогут вставать лагерем у источника, он, похоже, был полон решимости выполнить свое обещание.

Когда солнце почти поднялось к зениту, на взмыленных лошадях подъехали Бубба и Люк Лэнгстоны.

— К ужину цыпленок! — радостно возгласил Люк. В лесу им удалось поймать двух тощих петухов, которых Люк держал сейчас за свернутые длинные шеи.

— Ма сказала, что зажарит их — так что присоединяйтесь!

Лидия внимательно смотрела на Росса, чьи губы расплылись в широкой усмешке: беззаботная жизнерадостность мальчишек ему явно нравилась. Улыбался он замечательно, и, глядя на него, она почувствовала, как что-то шевельнулось в ее груди. Не обычный прилив молока к соскам — это ощущение она уже знала. Скорее какая-то странная обеспокоенность, словно всколыхнулось что-то в самой глубине ее существа и сейчас всеми силами стремилось вернуться на прежнее место. Зубы Росса ярко блестели под темными усами на загорелом лице.

— Приму твое приглашение, если поведешь после полудня фургон, а мне позволишь дать ездку одной кобылке.

— Я ее с удовольствием для тебя сам выведу, Росс.

В голосе Буббы слышалось радостное волнение. Его голубые глаза чуть не вылезли из орбит, когда он увидел Лидию, сидевшую на передке рядом с Россом — там, где раньше было место Виктории. Но более всего его внимание привлекал, конечно, лиф ее платья. Он понимал, что Ма, если увидит, как он вытаращился на девушку, заживо сдерет с него кожу, и не был уверен, что не сделает того же и Росс; и пришел в себя лишь от собственного крика, в котором нашла наконец выход энергия, бурлившая в его юном теле.

Росс покачал головой.

— Тогда фургоном править будет некому.

— Я могу, — откликнулся Люк.

Ему было завидно, что Буббу первого попросили помочь мистеру Коулмэну. Ма всегда говорила, что Бубба — старший и ему как раз и полагается первому предлагать всю работу; но Люку вовсе не хотелось быть сброшенным со счетов, а то получалось, что в семье он значит не больше чем Сэмюэл, или Миках, или кто-то из сестер.

Росс обдумывал предложение, а оба парня затаив дыхание ждали его ответа.

— Да, думаю, так будет ладно. Я за тобой послежу, — обратился он к Люку, — а мы выведем вместо одной двух лошадей.

— Йе-хуу! — завопил Люк, поворачивая свою лошадь и нахлестывая ее, чтобы поскорее домчаться к фургону Лэнгстонов и сообщить всем эти потрясающие новости.

— Только если Ma позволит! — крикнул ему вслед Росс.

В полдень сделали короткий привал. Лидия хотела остаться в фургоне — покормить Ли, который еще до остановки проснулся и беспокойно заворочался в колыбели, — однако Росс мрачно посоветовал ей не пытаться на этот раз влезть внутрь, пока фургон не остановится.

Прискакал Люк — занять место Росса на передке — и протянул Лидии широкополую соломенную шляпу.

— Мистер Коулмэн сказал Ма, что у вас нос обгорает, — улыбнулся он. — Это шляпа Буббы, старая, но от солнца хорошо защищает.

Лидия взяла шляпу и долго вертела в руках, уставившись на нее невидящим взглядом; она не знала, что тронуло ее больше — щедрость Лэнгстонов или забота Коулмэна.

Оставшуюся часть дня она его не видела — только черную точку у горизонта, где они с Буббой объезжали двух молодых кобыл.

Дневное солнце быстро ее утомило, и Люк уговорил ее снова забраться в фургон. Там она расстегнула тесное платье, развернула тюфяк и легла, уложив с собой рядом Ли. Проснувшись, она обнаружила, что Люк уже ставит фургон в круг вместе с остальными.

Она покормила Ли и, установив его колыбельку у заднего борта фургона, там, где тени было побольше, принялась разводить костер, чтобы приготовить ужин. Она даже нашла время расчесать волосы и ополоснуть холодной водой руки, лицо и шею; как раз в эту минуту вернулся Росс, усталый, запыленный и потный.

— А мне казалось, мы собирались ужинать с Лэнгстонами, — бросил он, взглянув на булькавший над огнем котелок с бобами. Фраза прозвучала язвительно и сердито, но он ничего не мог поделать с собой. Домашний уют открывшейся перед ним сцены — ужин над костром, мирно посапывающий Ли иона, прихорашивающаяся, чтобы получше выглядеть, — вызвал у него чувство глухого, безотчетного раздражения.

— О да, но я весь день размачивала эти бобы — было бы просто глупо сейчас их не приготовить. Я послала передать Ма, что мы принесем их с собой — как нашу долю на ужин.

Ему не понравились слова «мы» и «нашу» — можно подумать, что они семейная пара!

— Можете отнести их как свою долю. А от себя я лучше помогу Зику перековать после ужина его лошадь.

— Слушаюсь, мистер Коулмэн, — огрызнулась она. — Я тут грела воду, чтобы вам помыться, но я тогда лучше постираю в ней подгузники Ли.

Она, не глядя, прошла мимо него, подобрав юбку, словно опасаясь ее запачкать об его пыльные сапоги.

На мгновение ему страстно захотелось схватить ее за волосы и дать наконец понять, что, если она ухаживает за его ребенком, это не значит, что она имеет какое-то отношение и к нему. Но она уже исчезла в фургоне — как раз когда нужные слова пришли наконец на ум; к тому же, если он дотронется до ее волос, совсем неизвестно, что ему захочется сделать дальше.

Росс рассерженно отвернулся, стараясь не думать о том, как здорово было бы сейчас ополоснуться теплой водичкой. Зайдя за фургон и оказавшись в относительном уединении, он смачно выругался и принялся стаскивать с себя рубашку.

Лидия, сложив возле себя стопкой грязное белье, сняла котелок с огня, чтобы вода не перегрелась. Намылив как следует каждую тряпку, она сложила их в котелок и принялась с силой мешать в нем палкой.

Плечи ее поднялись и вновь опустились во вздохе глубокой досады. Он снова придирается к ней, но вот с ее стороны было по меньшей мере глупо не предложить выстирать и его рубашку. Глубоко вздохнув еще раз, она, обогнув задний борт, зашла за фургон.

Росс стоял голый по пояс, в штанах, заправленных в сапоги. Его грудь и руки были белыми от мыльной пены. В течение нескольких секунд, пока он не заметил ее, Лидия следила, как его руки скользят по влажной намыленной коже широких плеч и груди, поросшей темными курчавыми волосами, шевелившимися под его проворными пальцами. Мускулы предплечий напрягались и опадали в скупых, точных движениях. Ровный ряд ребер напомнил ей стиральную доску; живот — плоский, клином сходящий к бедрам.

Заметив наконец ее, наблюдающую за ним, он застыл, как соляной столп. Мыльная пена стекала с его внезапно онемевших пальцев. Томительно долгую секунду они разглядывали друг друга, словно пораженные этим зрелищем. — Я постираю вашу рубашку, — выдавила наконец Лидия. Явно предпочитая избежать спора, а значит, и ее дальнейшего пребывания рядом, Росс поднял рубашку и молча протянул ее Лидии.

Он отвел взгляд, она так же молча приняла рубашку из его руки и тут же исчезла за фургоном. Росс отряхнулся и сунул голову в воду. И только вытершись насухо, он сообразил, что надеть ему нечего: рубашки ведь теперь нет. Перемахнув чрез задний борт, Росс шагнул внутрь фургона, чуть не наступив на Ли, спавшего в колыбели. Стукнувшись головой о дуги, Росс выругался, и настроение его еще более ухудшилось, когда, обозрев внутренность фургона, он не обнаружил ничего из своей одежды.

Росс высунул голову из-под приподнятого входного полога.

— Эй! — крикнул он, чтобы привлечь внимание Лидии. Она как раз вынимала постиранное и обернулась, отбросив мокрой рукой непокорную гриву.

— Я одежду найти не могу.

— Ой! Я ее убрала только сегодня утром. Я сейчас дам вам рубашку.

Росс нервно оглянулся по сторонам, от души надеясь, что никто не видел, как она взбиралась в фургон, а он ждал ее — без рубашки. Ах, дьявол! Совсем неподалеку стояла миссис Уоткинс, глядя на них поверх заросшей густой травой кочки: рот, сморщенный, как гнилое яблоко, и сверлящие все вокруг острые глазки старой ведьмы. Позади нее стояла ее дочь Присцилла, на ее наглой физиономии застыла понимающая, сальная ухмылка. Росс ее уже видел раньше. И еще больше занервничал.

Лидия, не видевшая непрошеных зрителей, чем-то двинула позади, в фургоне. От этого неожиданного движения волосы на его груди чуть не встали дыбом; он нырнул под покрышку. Боже, ну совершенно бесстыдная девица. Есть у нее хоть какое-нибудь понятие о приличии?

— Я их сложила вон там, — приговаривала она, роясь в вещах и аккуратно откладывая ненужные в сторону. Росс вдруг понял, что внутренность фургона больше не будит в нем болезненных воспоминаний о Виктории. Все следы обычного при ней беспорядка исчезли. Вещи были аккуратно разложены, и места внутри стало явно больше.

Лидия протянула ему чистую, старательно сложенную рубашку, И тут дыхание ее перехватило — она увидела шрам. Шрам тянулся над его левой грудью, задевая часть мышцы. Она изо всех сил старалась не показать ему, что заметила шрам.

— Благодарю, — бросил он, надеясь, что она наконец покинет фургон и все кругом убедятся, что его уединение с ней было очень кратким.

Но ему пора было понять, что иногда он хочет от нее слишком многого.

— Мистер Коулмэн, вы научите меня управлять фургоном? — Она подняла на него глаза. Даже согнувшись, он был гораздо выше — она едва доставала ему до груди.

— Править фургоном? — повторил он машинально. Как раз в эту минуту он раздумывал, надеть ли рубашку сразу или подождать, пока она выйдет. Нет, лучше, наверное, сразу. Ее взгляд, с любопытством ощупывавший его грудь, бросал его в пот, хотя он вроде только что вымылся.

— Не думаю, — ответил он наконец, просовывая руки в рукава. На что она смотрит — на его грудь или на шрам?

— Почему?

— Упряжка вас наверняка мигом сдернет с сиденья — вот почему. У вас, боюсь… силенок… не хватит. — Пальцы дрожали так, будто он никогда до этого не застегивал пуговиц.

— А ваша жена… Виктория править умела?

Добравшись наконец до последней пуговицы, он обнаружил, что застегнул их все криво — не в те петли. Выругавшись про себя, он, едва не вырывая их из петель, начал все сначала.

— Умела, да.

— А у нее силенок хватало?

— Черт побери, не хватало, нет! — закричал он. Нервно оглянувшись через плечо, он понизил голос до свистящего шепота. — Нет, не хватало.

— Но вы ее научили?

— Да.

— Тогда почему меня не научите?

— Потому что нечего вам править моим фургоном.

— Но почему? — повторила она.

Машинально, чтобы заправить рубашку, он расстегнул штаны. Все мужчины, которых Лидия знала до этого, носили подтяжки. Даже в смутных воспоминаниях об отце они были непременной частью его облика. Ее глаза не отрывались от пальцев Росса, когда он застегивал пуговицы штанов и затягивал широкий кожаный ремень; затянув, легонько хлопнул по пряжке.

— Потому что ваше дело смотреть за Ли — вот почему.

Она медленно провела взглядом вдоль его мускулистого торса, не зная, какие чувства будит в нем это плавное движение ее ресниц.

— Но он же в основном спит. А мне так понравилось сегодня ехать снаружи. И почему бы мне не помочь вам, когда я там сижу. Вы бы смогли объезжать ваших лошадей, когда захотите. Да я и не говорю, что смогу править все время. Если, конечно, Ли вдруг забеспокоится… но мне нужно знать, как это делается.

Больше для того, чтобы закончить разговор и выбраться туда, где он мог наконец вздохнуть полной грудью, он ответил:

— Я подумаю. Но это, знаете, непросто.

Он выбрался из фургона, оставив на ее губах легкую улыбку — улыбку удовлетворения.


В шуме и суматохе, обычной для стоянки Лэнгстонов, натянутости между Россом и Лидией никто не заметил. Двум петухам отдали должное — не осталась необглоданной ни одна косточка.

Только Буббе, казалось, кусок не шел в горло. Одолев лишь половину тарелки, он исчез в темноте — якобы посмотреть, как там лошади. Спустя несколько минут его обнаружил Люк — Бубба сидел, прислонившись к дереву, с отсутствующим видом очищая от коры ветку.

— Ты чего, Бубба? Живот болит?

— Шел бы ты, — вздохнул Бубба. Одиночество в таком обширном семействе, как их, было вещью редкой — и потому ценной.

— Да я знаю, в чем дело, — заявил Люк. — Ты и есть не мог из-за того, что на сиськи Лидии загляделся.

Бубба вскочил на ноги, готовый к немедленной рукопашной.

— Заткнись, ты, паршивец! — крикнул он. Люк лишь рассмеялся и затанцевал вокруг брата, дразня его и делая вид, что вот-вот его стукнет.

— А не глядеть-то на них, поди, трудно, нет? У тебя небось и так глаза скоро вылезут — ты ж на сиськи Присциллы Уоткинс все время пялишься. У нее здоровые, конечно. Я видел, как она их каждый раз выставляет, когда ты мимо их фургона едешь — а уж ты часто там шляешься. Ты — самый настоящий козел, Бубба, вот чего!

Глубоко выдохнув, Бубба в удобный момент привел правый кулак в соприкосновение с челюстью Люка, и тот мешком брякнулся на землю, но сдаваться не захотел. Схватив Буббу за щиколотку, он повалил его на себя, и началась настоящая битва. Спустя несколько секунд на поле боя появился Росс, взору которого предстали враждующие стороны, барахтающиеся в чавкающей грязи.

— Что здесь такое? — рявкнул он. Схватив за шиворот оказавшегося наверху — в тот момент это был Люк, — он рывком поставил его на ноги. Бубба поднялся самостоятельно. Оба противника тяжело дышали и истекали кровью из разбитых носов, губ и многочисленных царапин.

— Это, значит, и есть ваша работа? — вопросил Росс.

Он знал, чем кончаются эти драки. Сначала — кулаки, потом — ружья. Последовательность, ему хорошо известная. Если бы кто-нибудь сумел вразумить его в юности, может, все и повернулось бы по-другому. Но к тому времени, когда ему было столько лет, сколько сейчас Буббе, он уже стал известен благодаря виртуозному владению пистолетом.

— Бубба, я думал, ты мне поможешь подковать ту кобылу.

Бубба облизнул быстро распухающую губу.

— Конечно, Росс.

— Люк, — коротко приказал Росс. — Отнеси воды к моему фургону. Лидии там нужно кое-что простирнуть. — Думать о том, с какой легкостью сорвалось с его губ ее имя, не было времени. — Но сначала пожмите с братом друг другу руки.

Ребята с неохотой повиновались. Оба трепетали при мысли о том, что придется отчитываться перед матерью за распухшие и исцарапанные физиономии. Она уж задаст им жару.


Лидия была в восторге. Она никогда не думала, что люди могут быть так добры к ней. Соседи останавливались, чтобы с ней познакомиться. Некоторые смотрели на нее с любопытством, некоторые — с видимой осторожностью, но она знала, что ее никогда бы не приняли так хорошо, если бы не семейство Лэнгстонов. К ней хорошо отнеслась Ма — поэтому и всем не оставалось ничего другого. По неписаному закону Ма верховодила всем в этой маленькой общине — почти наравне с самим мистером Грейсоном. Ее материнского чувства, казалось, хватало на весь караван. Она и любила, и карала любого из них — и молодого, и старого — с той же непосредственностью, что и своих собственных отпрысков.

Лидия старалась запомнить все имена и сообразить, какие дети — каких родителей. У Симсов — две застенчивые девчушки, у Ригби — двое ребят и дочка, совсем еще маленькая. Вон у той женщины — близнецы, им уже почти год. Один из двойняшек как раз в этот момент сделал несколько нетвердых шажков к костру. Остальные знакомые — Кокс, Норвуд, Эпплтон, Грир, Лоусон. Все с умилением смотрели на Ли Коулмэна, который мирно дремал все это время.

Миссис Грир подарила ей кое-что из детских вещей.

— Мой уже из этого вырос. Будет жалко, если они пропадут.

Такой доброты Лидия прежде не знала — вся жизнь была для нее бесконечной битвой за выживание. За свою собственность каждый держался крепко — и делиться ею было не принято.

Прежде чем Лидия вернулась к фургону мистера Коулмэна, Ма дала ей одну из рубашек Люка и старую юбку Анабет.

— Они, конечно, смотрятся похуже платья и, видит Бог, вообще ничего особенного — но, думаю, малость удобней в них будет.

Лидия отнесла Ли к их фургону и с удивлением обнаружила там Люка, натягивавшего между двумя стоявшими рядом дубками веревку. Увидев ее, он в смущении отвернулся.

— Меня мистер Коулмэн прислал… ее тут натянуть, чтобы вы, значит, белье могли вешать.

— Большое спасибо, Люк, — ответила она тихо. Она не стала ничего спрашивать о его распухшем и разбитом лице — чувствовалось, что он и так нервничает по этому поводу.

Когда все белье наконец было развешано, Лидия устало вскарабкалась внутрь фургона. Лагерь затихал, костры гасли. Покормив Ли, она уложила его в колыбель. Затем надела ночную рубашку, которую подарила Ма, сказав, что отныне это — ее. Шея ныла — нелегко целый день поддерживать такую копну. Распустив волосы, она принялась их расчесывать. Гребенку тоже подарила ей Ма.

Ей не хотелось ложиться, пока не вернется Росс. Ощущение его присутствия снаружи вселяло в нее спокойствие, хотя причину этого она сама бы не смогла объяснить. Ей приходилось рожать в лесу, спать под открытым небом, в амбаре. И всегда сторожем при ней был ее страх. Он прогонял усталость, заставлял бодрствовать. Но все-таки она ослабила бдительность — и ее настигли.

— Больше никогда, — прошептала она. — Он мертв.

Глаза ее уже слипались, когда снаружи раздались шаги Росса. Было слышно, как он затушил костер и вытряхивает постель на ночь.

Встав на колени и подвинувшись к заднему борту, она выглянула из фургона. Росс, сидя на циновке, стягивал сапоги.

— Доброй ночи, мистер Коулмэн.

Он резко вскинул голову. Покрышка фургона словно окаймляла ее, рубашка в лунном свете была снежно-белой. Волосы вились вокруг головы массой беспорядочных завитков. А голос, донесшийся из мрака, как будто мягко коснулся его щеки.

— Спокойной ночи, — буркнул он и растянулся на своем жестком ложе.

Все дуется, удрученно подумала она, устроившись на покрытом чистыми простынями тюфячке. Наверное, тревожится за переход через Миссисипи. Скоро она, может быть, увидит эту реку. И у него тогда, наверное, настроение будет получше.

VI

Следующие два дня гнали изо всех сил — впереди была Миссисипи. Река словно стала для всех некой вехой, преодолев которую и оставив позади Теннесси, они наконец действительно приблизятся к цели путешествия.

Росс правил сам, поручив присмотр за своим табуном Буббе Лэнгстону. Лидии поводья он не доверил, но показал, как держать упряжь, как поворачивать. Наставления эти были крайне скупыми, и даже во время них Росс старательно отводил взгляд. Но, хотя фасоны рубашки Люка и старой юбки Ма оставляли желать лучшего, Росс явно испытывал облегчение, заметив, что она больше не надевает тесное платье.

Она же, казалось, преисполнилась решимости развеять его дурное настроение и всячески пыталась втянуть его в разговор. Сама она имела о многих вещах самое приблизительное представление, и он снова задался вопросом, все ли в порядке у нее с головой. Свои сомнения он, однако, вскоре отринул. Раз усвоенное накрепко оседало у нее в памяти, и в ее вопрошающем взгляде он ясно видел желание узнать побольше.

— И на войне вы сражались?

Он кивнул.

— За южан.

— Значит, вы хотели, чтобы цветные оставались рабами?

Он недоуменно взглянул на нее.

— Никогда я не хотел, чтобы кто-то у кого-то был рабом.

— А почему вы тогда дрались за южан?

— Потому что жил там — вот и все, — ответил он с нарастающим беспокойством.

Она, похоже, инстинктивно чуяла его слабые места и безошибочно до них добиралась.

Когда Росс выбирал, на чьей ему быть стороне, патриотизм имел к этому самое малое отношение. Война давала ему, тогда буйному, без царя в голове юнцу, возможность мародерствовать и убивать, не страшась наказания. Он жаждал драки — а здесь ему не приходилось долго ее искать. Когда партизаны из отряда южан предложили ему к ним присоединиться, меньше всего в ту минуту его вдохновляли высокие помыслы.

Лидия, однако, не желала, чтобы он считал ее полной невеждой.

— Я однажды видела, как мимо нашей фермы прошли солдаты — целая колонна. Все были одинаково одеты, а один нес флаг.

— Янки. У нас никакой формы не было, до самого конца.

Сам он только раз пробовал надевать форму, и ту снял с убитого северянина у Пи-Ридж. Строем он тоже никогда не ходил — их обычным делом были ночные нападения на спящие лагеря. Бросок — и их уже нет, призраки, оставлявшие за собой смерть и разрушение. И Росса мало волновало, что он мог быть убит в любую минуту — для него все это было большой рулеткой. Для такого рода «боевых действий» он годился как нельзя лучше.

— Больше солдат я не видела, зато иногда слыхала, как стреляли вдалеке пушки.

— А где была ваша ферма?

Лидии не хотелось слишком много ему рассказывать, но она и сама толком не знала, где находился дом Расселлов.

— На северо-востоке Теннесси.

— И ее ни разу никто не грабил — ни те, ни эти?

Лидия горько усмехнулась.

— Нет. У нас просто взять было нечего.

В отряде с Россом были и такие, кто отказался бы от еды ради возможности поразвлечься с девицей. Но война кончилась уже шесть лет назад. Она тогда была, конечно, еще ребенком.

— Вам сколько лет? — Он сам удивился собственному вопросу.

— В этом году будет двадцать. А вам?

— Я-то постарше.

Ему было тридцать два, если считать с рождения, хотя нравилось думать, что его жизнь началась с той минуты, когда его нашел Джон Сакс.

К их фургону подъехал на горячей белой кобыле Уинстон Хилл.

— Добрый день, мисс Лидия, мистер Коулмэн.

— Здравствуйте, мистер Хилл.

— Привет, Хилл.

— Я слышал, что, если все пойдет нормально, к вечеру будем в Мемфисе.

— Болтовня, — сплюнул Росс.

Резкость Росса покоробила Лидию. Затевать с ним новый спор из-за Уинстона Хилла она не желала, но и молчаливого одобрения его грубости Росс от нее не дождется.

— Нам будет нелегко перейти реку, мистер Хилл? — Она чуть запрокинула назад голову, чтобы лучше видеть его из-под полей своей шляпы.

— Все зависит от того, насколько сильно она разлилась выше по течению. — Он откашлялся в платок. — Но когда перейдем, Мозес и я будем рады пригласить, вас обоих отпраздновать это за рюмкой шерри.

Что это, интересно, за шерри, подумала Лидия. Если оно и на вкус так же приятно, как на слух, она с удовольствием бы попробовала. И она уже собралась было поблагодарить за приглашение, но ее перебил Росс.

— Благодарю, Хилл, но Лидия обычно занята с Ли, а мне приходится возиться с моими лошадками.

Хилл перевел взгляд с Росса на нее и обратно, затем изящно раскланялся.

— Что ж, тогда, значит, в какой-нибудь другой вечер, когда закончите все дела. — Приподняв шляпу и вновь слегка поклонившись Лидии, он удалился.

— В следующий раз, если меня станет кто куда приглашать, я уж сама как-нибудь отвечу, — заявила Лидия, когда Хилл отъехал на почтительное расстояние.

— Пока вы спите в моем фургоне и едите мой хлеб — и не думайте, — процедил Росс. — Я не желаю, чтобы вы путались с ним или с кем еще, пока кормите Ли.

— Да я и не думала! — вскипела Лидия. — Я всего лишь пыталась быть вежливой — что вам бы, кстати, тоже не помешало!

— Вежливость тут ни при чем. Не люблю я этого парня, — Он никогда не говорил ничего, кроме хорошего, ни о вас, ни о Виктории. Однако каждый раз, как он появляется, вы надуваетесь, как лягушка! Что он вам сделал плохого?

Росс пожал плечами и ничего не ответил. У Уинстона Хилла было все, чем стремился всю жизнь обладать он сам. За такого, как он, Виктории и нужно было выходить замуж. Росс вспомнил вечер, когда она и Хилл встретились. У них оказались общие знакомые, и они болтали о них на том особом языке людей из общества, который Росс понимал с трудом.

Хотя он вряд ли мог подобрать название тому чувству, которое будил в нем Уинстон Хилл, он завидовал ему с тех самых пор, как впервые увидел. Хилл нес свое аристократическое происхождение, словно доспехи — так, что все его видели. И Росс понимал, что собственное его прошлое так же легко прочесть — как бы ни старался он его спрятать.

— А почему он все время покашливает? — спросила Лидия. Она решила не обращать внимания на то, как натянулась кожа на скулах Росса.

— А он туберкулезный.

— Ту… что?

— Туберкулез у него. Чахотка. Он у янки ее подцепил, в лагере для пленных. А когда наконец добрался домой, в Северную Каролину, в Рэлей по-моему, то от плантации его уже ничего не осталось. И никого, кроме старика Мозеса. Даже дом сожгли. Он в город отправился, но там вроде воздух оказался вредным для его легких. Вот он сейчас и ищет, где потеплей да посуше.

Уинстон задержался у шедшего впереди фургона — поболтать с хозяевами. Лидия смотрела на стройного молодого человека, с удивлением вспоминая его глаза — добрые, но в то же время казавшиеся очень старыми, так не подходившие к его молодому лицу.

— Мне его жалко.

Это замечание, похоже, всерьез рассердило мистера Коулмэна. До самого дневного привала он не перемолвился с ней и словом.


Мемфис предстал перед ней в предвечерней дымке. Лидия изумленно разглядывала его из-за плеча мистера Коулмэна, пока он ставил на ночь фургон в общий круг. Никогда прежде не видела она такого большого города. Даже с такого расстояния зрелище он представлял внушительное. Она, наверное, еще долго любовалась бы им, но дела, как всегда, нельзя было откладывать.

— Костер неплохо бы разжечь сразу, как только я найду дров посуше, — сказал Росс, поглядывая на сырые серые облака, которые гнал по небу холодный ветер.

Наконец ему удалось собрать кучку полусырого хвороста и развести хилый, дымящий и плюющийся костерок. Лидия зажарила впрок несколько кусков мяса и испекла лепешек.

— Может, это наш последний костер на много дней вперед, — сказала она.

Дождь тем временем понемногу усиливался. Настроение у всех было подавленным. Под обрывистым берегом, на котором расположился караван, катила волны великая Миссисипи. В душе у каждого желание поскорей перейти ее боролось со страхом — река и впрямь выглядела мрачной и угрожающей. Она сильно разлилась после недавних ливней, и берег Арканзаса был едва виден сквозь скрывавшую его плотную пелену дождя. Те, кто прожил всю свою жизнь в Теннесси, были особенно поражены шириной и грозной силой реки.

Но несмотря на ее зловещий вид, они уже стояли здесь, на ее берегу, и были полны готовности к штурму. Однако все складывалось так, что им, видно, придется ждать дни, а может быть, и недели.

— Завтра утром часть ребят отправится с Грейсоном разузнать насчет парома, — сообщил Росс Лидии, когда они убрали все, что можно, внутрь фургона, подальше от непогоды.

— И что тогда?

Росс про себя выругался.

— Тогда нам придется ждать, пока не кончится дождь. Ребята, которые живут тут, у реки, страшно ее боятся. Паромы вряд ли рискнут ее пересечь — будут ждать, пока погода совсем не исправится.

Лидия уже научилась распознавать его настроение и испытывать его терпение не стала. Когда он поднялся в фургон, чтобы взять еще одно одеяло, до него донесся ее сочувственный голос:

— Вы опять собираетесь спать снаружи, да, мистер Коулмэн?

Он взглянул на нее, не скрывая удивления. Она как раз кормила в эту минуту Ли — и он заметил, что с того утра она начала прикрывать свои плечи и грудь, а также тельце ребенка фланелевым одеялом. Росс был рад, что в ней проснулась наконец хоть какая-то стыдливость, но в то же время не мог прогнать навязчивое видение — Лидия, устраивающая головку его сына на молочно-белых холмах гладкой плоти.

— А вы подумали, что скажут люди, если мы останемся здесь вдвоем? — спросил он с плохо скрытой досадой.

— Они, наверное, скажут, что с вашей стороны было весьма разумно укрыться здесь от дождя, — парировала она.

Погода далеко не лучшим образом отражалась и на ее настроении — и уж тем более его упрямство. Он что, воображает, будто, приглашая его внутрь фургона, она пытается завлечь его к себе в постель? Близость с мужчиной — это то, чего она желала бы меньше всего на свете.

— Нет, я не могу спать здесь с… с вами. — Он приподнял занавесь. — Утром увидимся.

Росс залез под фургон, завернулся в одеяло и кусок парусины. Под фургоном было сыро и холодно, но он чувствовал себя здесь почти уютно — здесь не было места тому жаркому, лихорадящему мозг ощущению, которое преследовало его все эти дни.


Когда Росс около полудня вернулся к стоянке, вид у него был хмурый, он с ног до головы был забрызган грязью. Дождь лил как из ведра. Они с Норвудом, Симсом и Грейсоном только что ездили к реке — поговорить с паромщиком, ведавшим переправой. Как и предсказывал Росс, тот не захотел и слышать о том, чтобы попробовать переправиться через реку в такой дождь и ветер. Пытаться перевезти двадцать фургонов с лошадьми, детей и женщин через сильное течение было бы чистым безумием.

— Он сказал, что придется ждать, пока ливень утихнет, — сказал Росс и скорчил гримасу, отхлебнув оставленный для него Лидией холодный кофе.

— Вы не голодны?

Он пожал плечами. Лицо его потемнело от жесткой щетины. В это утро он опять не брился.

— Может, чего и съел бы.

Она протянула ему свернутую льняную салфетку, в которой оказались бекон и лепешки.

— Ma посылает ребят в город — может, они смогут купить там каких-нибудь консервов. Подумайте, может, Ли что-нибудь нужно?

Лидия покачала головой, прикидывая, как много нужно бы купить для нее самой. Например, нижнюю рубашку. Будь у нее нижняя рубашка, ее можно было бы проложить мягкой тканью — и тогда, если из груди вдруг опять потечет, ей не придется прятаться от мистера Коулмэна и остальных, боясь, что два темных пятна на лифе платья станут видны.

— Нет, наши женщины подарили ему много всего. Так что, пока не подрастет, у него всего вдоволь.

Росс с удовольствием бы сам наведался в город, но пока не осмеливался. Даже когда они разговаривали с паромщиком, он из осторожности отворачивал свое поросшее щетиной лицо. Хотя минуло уже три года, но все-таки…


Послеполуденные часы ползли медленно. Ли спал, хотя Лидия спела ему песенку, пощекотала животик — словом, сделала все, чтобы его разбудить. Ей было скучно сидеть одной в фургоне — ни мужа, ни детей постарше, с которыми можно было бы поговорить. Другие женщины нашли, чем занять время — отдыхали, чинили одежду или обсуждали с родными их будущее пристанище в Техасе или на Дальнем Западе. Росс ушел посмотреть лошадей, и Лидия осталась совсем одна.

Уже почти стемнело, когда снаружи кто-то позвал ее. Это оказались Люк с Буббой. Встав на четвереньки, она откинула входной полог, всматриваясь в сумерки, и, увидев мальчишек, расхохоталась. С полей их шляп лилась вода, струйками стекая по непромокаемым курткам. Но на мокрых физиономиях светилась обычная жизнерадостность. Она подумала, какой увлекательной, должно быть, была для них прогулка в такой большой город, как Мемфис, и какую обильную дала она им пищу для рассказов на многие последующие дни.

— Мы угрохали все деньги, которые Росс нам дал. Зато вот — груши, персики и даже копченая колбаса! — отрапортовал Бубба, доставая все перечисленное из седельной сумки и передавая Лидии.

— От запаха этой колбасы у нас всю дорогу текли слюнки, — засмеялся Люк.

— А себе-то купили?

Взгляд, брошенный Буббой на Люка, выражал пламенное желание немедленно его уничтожить.

— Да нет.

Признание Буббы заставило Лидию устыдиться собственного вопроса. Такую роскошь, как колбаса, Лэнгстоны, конечно, не могли себе позволить. Они с мамой иногда помогали разделывать свиней, работая целый день за кольцо колбасы и фунт бекона. Сама Лидия имела слабое представление о деньгах и о том, сколько, например, может стоить колбаса или что-нибудь в этом роде.

— Ну, вы точно заслужили награду за то, что привезли все это мне… то есть, в смысле, мистеру Коулмэну. — Дотянувшись до ларя с посудой, Лидия достала кухонный нож и отрезала от колбасного круга по изрядному куску для каждого из ребят. — Ешьте.

Люк немедленно запихнул свою порцию в рот. Бубба же принял ее почти неохотно.

— Большое вам спасибо, мисс Лидия. — Он явно испытывал облегчение от того, что она не носит больше свое тесное платье, хотя ворот старой рубашки Люка она тоже до конца не застегивала.

Тайны женского тела потрясали его и будили самые неожиданные мысли. Иногда по целым дням он думал о Присцилле Уоткинс. Вчера вечером он видел, как она вышла под дождь — и платье прилипло к ее телу, обрисовав каждую впадину и выпуклость. Увидев Буббу, она повернулась к нему, видно, не подозревая, что мокрая материя просто выставляет напоказ ее грудь с набухшими, выступающими сосками. Бубба же промаялся всю ночь, представляя, каково это — прикоснуться к женской груди.

И теперь при виде Лидии, ее нежной и теплой плоти тело его отзывалось все тем же возмутительным и постыдным образом.

— Мы, пожалуй, поехали — а то Ма еще примется нас искать.

Лидия улыбнулась.

— Да, да, поезжайте. — Два конных силуэта исчезли в сгустившемся мраке.

Когда вернулся Росс, они поужинали. Вымок он почти так же, как ребята. Вдвоем они распределили запасы на несколько последующих дней. Привезенная еда, даже холодная, со вчерашними лепешками, показалась Лидии необыкновенно вкусной. До того, как ее нашли Лэнгстоны, она ни разу не пробовала такой вкусной еды, все же остальные, казалось, принимали ее как должное.

Лидия старалась не думать о той минуте, когда Росс снова покинет ее, чтобы спать снаружи. Но неизмеримо больше не хотелось этого Россу. Земля за эти сутки совсем разбухла от сырости, и ему совсем не улыбалось снова искать всю ночь сухой пятачок под фургоном. Внутри было так тепло, уютно мигал свет лампы, пахло пеленками Ли и… Лидией. Ее присутствие — присутствие женщины — сделало старый фургон настоящим домом.

Он пытался продлить свое пребывание внутри, взявшись чинить уздечку, которая вполне могла подождать еще несколько дней. Чтобы покончить с этим несложным делом, ему потребовалось на сей раз удивительно много времени, но на всем протяжении его он старался, чтобы две тени, отбрасываемые на покрышку фургона в свете масляной лампы, оставались на почтительном расстоянии друг от друга — вдруг кто-нибудь наблюдает за ними. Когда предлогов задерживаться внутри более не осталось, он молча взял свою постель и направился к выходу.

— Не забудьте на ночь потушить лампу.

Он старался не смотреть в дальний угол, где она сидела, держа Ли у обнаженной груди. Ребенок уже насытился, но она не спешила положить его в колыбель. Ей нравилось ощущать у своей груди эту драгоценную ношу, чувствовать всем телом биение его сердечка.

— Доброй ночи, мистер Коулмэн.

Смутившись, она смотрела, как он уходит. По правде говоря, он имел полное право пинком вышвырнуть ее под дождь и расположиться внутри. Но она и сама уже предлагала ему здесь остаться — просто из соображений здравого смысла. А он чуть голову ей не оторвал. Но она упряма не меньше, чем он. Больше никогда ему этого не предложит.


Поспать ей не удалось — удар грома заставил ее вскочить, и она застыла, сидя на тюфяке. Последний раз она слышала гром в ту ночь, когда Клэнси пробрался туда, где она спала, и сжал ей горло своей грязной лапой, пытаясь заставить лежать тихо. На ее лбу и верхней губе выступили капли пота. Ей снова почудились его руки на ее горле, боль, мучительное и безнадежное сопротивление.

В небесах снова загремело, и рванул пронизывающий ветер. По покрышке фургона яростно хлестал дождь. Он звучал, как тысячи маленьких грохочущих барабанов. Лидия вздрогнула — от страха перед бушевавшей стихией и словно стряхивая с себя приснившийся кошмар. Она взглянула на Ли. Ребенок спал крепко. И тут она подумала о Коулмэне, там, под дождем, и, прежде чем успела сообразить зачем, начала пробираться к выходу.

К тому моменту, когда Лидия очнулась от привидевшегося сна, Росс под фургоном окончательно убедил себя в том, что поступил как последний дурак, отказавшись от тепла и уюта ради шлюшки, которая наверняка в ближайшее время от него смоется. Он промок до костей, каждый порыв ветра бросал его в дрожь, а дождь, казалось, поставил своей целью выжить его и из-под фургона. Эта девчонка может убираться ко всем чертям и заодно прихватить с собой и старуху Уоткинс, и всех, кого захочет. А он идет в фургон. Выбравшись из-под днища, он потянулся уже к пологу, когда с противоположной стороны его откинула Лидия.

Удивленные, они уставились друг на друга, замерев на секунду и даже забыв про дождь. Потребовалась еще одна слепящая вспышка молнии, расколовшая небо сверкающим кривым шрамом, чтобы вывести их из этого состояния и вернуть к действительности.

Дотянувшись, Лидия поймала его руку и в следующую секунду уже втягивала в фургон. Взобравшись, он упал на колени, дрожа всем телом, а вокруг него растекалась по полу обширная лужа.

Не обращая внимания на намокшую ночную рубашку, Лидия встала перед ним на колени и принялась расстегивать пуговицы его рубахи.

— Так и до смерти замерзнуть можно, — приговаривала она, стягивая промокшую насквозь рубашку с его плеч. — Снимайте штаны.

Мозг и тело Росса слишком застыли для того, чтобы он смог ей возразить; он лишь слепо повиновался. Лидия бросила рубашку на ступеньки снаружи. Мокнуть ей все равно уже было больше некуда. Он зажег светильник, но лишь настолько, чтобы он едва тлел. Оглянувшись через плечо, она увидела, что он трудится над пряжкой ремня.

— Давайте все мне. Я вывешу их наружу.

Все это время она оставалась к нему спиной, но слышала, как он снимает с себя одежду. Его штаны впитали столько воды, что весили, наверное, все десять фунтов, но она умудрилась, не глядя, принять их в протянутую назад руку, перенести и вывесить снаружи — вместе с носками и нижним бельем.

Когда она оглянулась вновь, Росс уже завернулся в одеяло.

— Вы весь дрожите. Еще не вытерлись? — Она дотянулась до корзины с полотенцами и передала ему сразу два. — Нужно высушить волосы.

Намотав полотенце на голову, он принялся яростно тереть. Она тем временем приложила другое к его груди, руки ее ритмично задвигались, его — на миг замерли, но задвигались вновь, когда она легкими движениями начала вытирать его плечи, грудь и плоский живот.

Ее поразило, каким сильным оказалось его тело. Бронзовая от солнца кожа туго обтягивала сухожилия, мускулы и кости. Вся она была испещрена царапинами, небольшими затянувшимися шрамами; а один, длинный, тянулся прямо под левым плечом — словно кусок плоти был вырван некогда рукой какого-то гиганта. Она подумала, как, в какой переделке получил он этот шрам; и ей захотелось прикоснуться к нему, приласкать эту давнюю метку боли.

Привлек ее внимание и лес жестких волос на его груди. Он был похож на темное облако, влажное и кудрявое. Но чем ниже скользили ее руки по его торсу, тем волосы становились тоньше и шелковистее, сходясь темной дорожкой к пупку.

Росс задохнулся, когда пальцы его коснулись ее пупка, и стиснул зубы, когда почувствовал, как ладони ее взбираются вверх по ребрам. Запахнув на шее полотенце, он поймал обеими руками ее запястья, легонько потянув ее на себя и обратно. Он хотел лишь остановить движение ее рук и никак не думал, что она окажется такой податливой и легкой, как лесная пичуга, и что малейшего движения будет достаточно, чтобы она оказалась крепко прижатой к нему, ее груди — к его груди, а ее колени… Бог мой! Неужели она почувствовала его вздымающуюся плоть?

Долгую, немую секунду они смотрели прямо в глаза друг другу, их дыхание слилось в одном ритме, а сердца стучали так бешено, словно соревновались с раскатами грома снаружи.

Эти ее глаза! Взгляд его вновь впился в ее зрачки, блестевшие, как огромные бриллианты; мириады их сверкающих граней отнимали у него последние силы. И почему именно у нее должны быть такие сочные губы, подобные редким драгоценным плодам, из которых черпают нектар сами боги? Кончик его языка горел от желания погрузиться в этот нектар и ощутить его вкус… и еще, и еще раз. А ее тело — словно совсем без костей… И вся она такая податливая и мягкая — ни острых углов, ни резких линий.

Он пылал от желания поцеловать ее, разрушить совершенство ее губ своим поцелуем; все тело его молило эту невероятную, зовуще теплую плоть страстным, рвущимся наружу желанием. Он умрет, если не поддастся этому яростному, безумному зову.

Но если поддастся — будет жалеть об этом всю жизнь. И разум его справился с плотью.

Его пальцы стали постепенно слабеть, и он выпустил ее руки. Почувствовав, что свободна, Лидия метнулась в дальний угол фургона. Огонь, зажегшийся в его зеленых глазах, испугал ее. Встав на колени, уже на безопасном от него расстоянии, она прошептала:

— Вам… теперь лучше?

— Вроде того.

— У вас зубы не стучат больше.

— Я согрелся. — Да, согрелся чертовски основательно. Ему было даже жарко. Жарко так, что он удивлялся, как до сих пор не опалило на теле волосы.

— Жаль, что у нас нет ничего горячего — вам бы хорошо сейчас выпить.

— Да, было бы неплохо. Может, утром удастся разжечь костер.

Никто из них в это не верил, но по крайней мере он смог откликнуться, и они оба — согласно кивнуть друг другу. Теперь, когда кризис явно миновал, нужно было все же договориться, как спать обоим в фургоне.

— Мне бы одеться.

— Ой! — Она в замешательстве подняла руку, словно стараясь унять бьющуюся на горле жилку. Почему сердце билось так бешено и перехватывало дыхание — она до сих пор не могла понять. Но каждый взгляд на темные завитки волос, прятавшиеся в складках одеяла, обернутого вокруг его бедер, кидал ее в пот. — Конечно. — Она повернулась к нему спиной и сделала вид, что расправляет покрывало на постели.

— Все в порядке, — отозвался он через минуту.

Сидя на полу уже в бриджах, Росс натягивал носки. Рубашку он еще не надел, и под взглядом Лидии его плечи и грудь снова начали покрываться гусиной кожей.

— Мистер Коулмэн, — позвала она, отодвинувшись в сторону, — вы бы легли под одеяло, а то точно подхватите воспаление легких.

— Нет уж. Я прилягу здесь.

— Нет. Я тут уже и согрела.

Именно этого он и боялся.

— Да и потом, эта кровать вообще ваша.

Ладно, хоть это по крайней мере она помнит.

— Нет уж…

— Пожалуйста, ну хоть сейчас не упрямьтесь!

— Я и не собираюсь упрямиться.

— Нет, собираетесь. Если бы я не заняла вашу кровать, вам вообще не пришлось бы спать под фургоном. Так не заставляйте меня чувствовать себя виноватой больше, чем надо. — Она видела, как он поджал губы, и не удержалась от еще одной шпильки. — А если вы заболеете, то не скоро сможете добраться с Ли до Техаса.

— Не заболею.

— Или вдруг умрете. Что тогда станет с Ли?

— Не собираюсь я умирать.

— Да почем вы знаете?

— Ладно, ради всего святого! — взорвался он.

Согнувшись, он прополз к тюфяку и растянулся на нем, чувствуя себя более усталым, чем ему бы хотелось казаться. Приподнявшись, он натянул сверху теплое одеяло.

— Ну вот. Довольны?

— Да, — ответила Лидия, улыбаясь.

Она протерла пол фургона сырым полотенцем, вывесив его затем наружу, вместе с его одеждой. Сколько времени им потом придется все это выжимать — она не знала, но оставлять мокрое в фургоне тоже было ни к чему. Потушив лампу, она отползла в противоположный угол, завернулась в одеяло и села, прислонившись к борту.

Черт возьми! Росс знал, что следует сделать — но как он мог? Как мог он предложить этой девице, которая спала Бог знает с какой уймой мужчин, в которой соединилось все, что он ненавидел и от чего всю жизнь пытался избавиться, предложить лечь в одну с ним постель? Предложить ей лечь возле него, туда, где Виктория, — выглядевшая достойно и благовоспитанно даже в постели в своей ночной рубашке, отделанной атласными бантами и кружевами, — спала все это время?

Нет, из этого ничего не выйдет. Эта девица решительно ему не нужна. Ну уж, хихикнул где-то внутри гнусный голосок. Да, он хочет ее. Желание перерастало в тупую боль, которую он ощущал физически. Но ведь он человек — не животное. Любовь Виктории навсегда освободила его от низменных инстинктов. И если ему не подвластны желания собственного тела — то по крайней мере подвластен отклик на них его собственного разума.

— Мисс… м-м… Лидия, — позвал он в темноту.

— Да? — голос ее звенел от испуга. Что это он задумал? Ведь обычно именно ночью мужчины проделывают с женщинами Бог знает что. Она вспомнила рыдания матери, делившей постель с Отисом Расселлом. И из памяти ее не исчезли ночные налеты Клэнси на ее собственное убогое ложе.

— Нечего вам сидеть там всю ночь. Ложитесь на другой конец тюфяка, если хотите.

— Мне и здесь хорошо.

— Не будьте дурочкой. — Приподнявшись на локтях, он смутно различил во тьме ее силуэт. — До рассвета еще несколько часов. И если просидите так всю ночь, утром будете совсем разбитой.

— Ничего. Я сильная. Все будет в порядке.

Упрямства этой девчонки, затеявшей с ним очередной спор, расшатавшиеся нервы Росса уже не выдержали. В этих спорах он и так то и дело сдавал позиции. Терпению его пришел конец.

— Давайте сюда, черт возьми, говорю я! — Протянув руку, он схватил ее за запястье и проволок через весь фургон к месту, где лежал.

Из глаз Лидии покатились слезы. Она-то думала, что Коулмэн не способен сделать с ней то же, что делал Клэнси, но, оказалось, ошиблась. Она боролась изо всех сил — пока не поняла наконец, что бороться ей не с кем. Коулмэн, бросив ей одеяло, отвернулся к борту, даже до нее не дотронувшись.

Лидия пролежала с открытыми глазами еще несколько долгих минут, чувствуя, как успокаивается постепенно ее тело. Когда дыхание Коулмэна стало глубоким и ровным, она позволила себе поверить, что он все-таки не обидит ее, и только завернулась поплотней в одеяло.

Снаружи лил по-прежнему дождь, хотя раскаты грома слышались уже в отдалении и молнии не сверкали. Даже без прикосновения тепло, исходившее от тела Росса, согревало ее. Она уснула.


Когда Росс проснулся, то с минуту не мог понять, где он находится. Взгляд его скользнул по левой стенке фургона. В щель между бортом и парусиновой покрышкой он увидел, что уже рассвело, но дождь льет по-прежнему. Здесь, однако, было почему-то сухо, тепло, он чувствовал себя отдохнувшим и еще смутно помнил о чем-то очень приятном…

В мгновение он обернулся. Рядом лежала Лидия. Она не спала, лежа поодаль от него на противоположном краю матраца; в гнездышке ее полусогнутой правой руки устроился Ли. Ее рубашка была расстегнута, и Ли с наслаждением сосал грудь.

Она слегка повернулась к Россу.

— Простите, что мы вас разбудили. Вы вроде спали так крепко…

— Вы и не разбудили. Я вообще привык рано вставать.

Росс пытался отвести глаза от нее, от мирно сосущего сына, от ее груди — но не мог. Он не думал о том, что лежал в одной постели с ней — и оба почти без одежды. Не думал и о Виктории. Не думал ни о чем, кроме того, как она хороша, когда вот так сонно ему улыбается.

— Вряд ли стоит сегодня рано отправляться в путь, — тихо сказала она. — Дождь такой же сильный, как ночью.

— Похоже на то, — рассеянно отозвался Росс.

Он как раз думал, как могли ее волосы раньше казаться ему некрасивыми. Им овладело неистовое желание дотронуться до этой кудрявой копны, и он удержался лишь усилием воли. Приподнявшись на локте, он посмотрел через ее плечо на сына.

— А он потолстел.

Лидия рассмеялась грудным, мягким смехом, буквально разрывавшим на части все тело Росса.

— Иначе и быть не могло. Он ведь только и делает, что ест да спит.

Они все смотрели, как Ли, не подозревавший, какая важная выпала ему роль — связующего звена между двумя людьми, совершенно чужими друг другу, — умиротворенно посасывал грудь. Сосал он жадно, и капля молока, упав с губ, скользнула по его подбородку и ниже — по груди Лидии.

Меньше всего Росс догадывался о том, что сделает в следующую секунду, и, возможно, содрогнулся бы при одной мысли об этом. Но все случилось прежде, чем он это осознал. Протянув руку к Лидии, он снял пальцем с ее груди молочную капельку и, поднеся палец ко рту, жадно слизнул ее.

Осознав — но слишком поздно — содеянное, он так и застыл, парализованный собственным поступком. Лидия, повернувшись, уставилась на него, не веря глазам. Ее взгляд скользил по его усам, губам под ними, пальцу, все еще прижатому к губам, — словно злоумышленник, захваченный с поличным.

— Я… я не хотел. — Голос Росса прозвучал подобно скрежету пилы по твердому дереву.

Лидия продолжала смотреть на него с немым удивлением, как будто пытаясь постичь что-то, выходящее за пределы ее понимания. Почему он не сдернул одеяло с них обоих и не сбежал — он не знал. Знал только, что был не в состоянии ни пошевелиться, ни отвести глаз от ее встревоженного взгляда.

Наконец Лидия повернулась снова к ребенку.

— Ой, он снова уснул. — Она произнесла это тихо и ровно — так, словно и не случилось ничего из ряда вон выходящего.

Росс снова откинулся на постель, прикрыв ладонью глаза. Уши его ловили каждое ее движение — как она отняла Ли от груди и спрятала ее в мягкое убежище рубашки, застегнула ее, устроила ребенка рядом с собой. И снова уснула.

Он же до сих пор не мог оправиться от совершенного. Но не мог и уйти. И до сих пор чувствовал вкус ее молока на своих губах.

Ее аромат еще не сошел с них, когда его снова одолел сон. Во сне, повернувшись на бок, он просунул руку под одеяло, чтобы согреть ее. Его щека коснулась завитков рыже-каштановых волос; их концы запутались в щетке его усов. Тело его инстинктивно прильнуло к очагу тепла — другому телу, более округлому, мягкому, хрупкому, чем его собственное. Все его существо благодарно потянулось к нему.

Все трое крепко уснули.

Именно в таком положении час спустя обнаружил их мистер Грейсон.

VII

Росса Коулмэна никогда не подводила его реакция — молниеносная, как у гремучей змеи. За годы, проведенные в партизанском отряде, а позже — в бегах, у него появилось своего рода шестое чувство, безошибочно улавливавшее всякое непрошеное присутствие. Но в то утро оно изменило ему. Он все еще крепко спал, и начальник каравана, чтобы разбудить его, громко откашлялся.

Открыв глаза, Росс увидел Хэла Грейсона прямо во входном отверстии фургона. Тот стоял, уставившись в пол и нервно перебирая пальцами поля шляпы.

Реакция Росса запоздало сработала — он вскочил с тюфяка, ища правой рукой у бедра что-то, чего там не было, и, подался вперед, словно готовый к атаке.

Глаза и рот Грейсона широко раскрылись от изумления — он не подозревал, что человек способен двигаться с такой быстротой. Подняв обе руки, он, заикаясь, выдавил:

— П… прошу… п… прощения… я… я стучал…

Очнувшись, Лидия метнулась к борту фургона, подхватив на руки испуганно копошащегося Ли. Она не могла понять, что происходит; волосы спутанной гривой окутывали голову.

— В ваши обязанности, значит, входит врываться в чужие фургоны? — сурово вопросил Росс вконец смущенного Грейсона.

— Нет, не входит, но…

— Но кроме тех случаев, когда он собирается выгнать из лагеря недостойных!

Этот дребезжащий голос принадлежал Леоне Уоткинс, чьи острые, налитые злобой глазки показались над полом фургона, — она стояла на земле у самого борта. Теперь она пыталась пробраться внутрь, глядя на Лидию и Росса с выражением праведной ненависти.

Россу удалось заставить тело расслабиться, а сердце — умерить бешеный стук.

— Выгнать? О чем она говорит? — спросил он Грейсона, который старательно отводил взгляд от глаз Росса.

— Прости, Росс, но миссис Уоткинс собрала тут народ. Они проголосовали, чтобы тебя и девушку заставили покинуть караван, если вы… м-м… решили тут… хм… сожительствовать.

— Сожительствовать?! — взревел Росс. — Мы проспали в одном фургоне одну ночь — потому что снаружи лило как из ведра!

— Да я понимаю… — начал было Грейсон, но Леона перебила его.

— Вы спали в одной постели! — завизжала она, почти упираясь в них костлявым пальцем. Затем, обернувшись, она обратилась к заспанной группке людей, собравшихся перед фургоном: — Я все видела. Они лежали вдвоем в одной постели! Он даже и не одет еще полностью! Не иначе Господь покарает меня слепотой за то, что я видела все эти мерзости!

Более Лидия уже не могла вынести. Она видела десятки пар глаз, с любопытством уставившихся на нее через раздвинутые занавеси фургона. Вжавшись в тюфяк и прижимая к груди начавшего кричать Ли, она выдохнула:

— Вы не видели ничего, кроме двух людей, лежавших на одном тюфяке!

При виде Лидии, прикрытой только ночной рубашкой, с волной волос, свободно спадавших на полуобнаженные плечи, Леона Уоткинс натянулась как струна. Лидия, однако, не обратила на это внимания.

— Конечно, я зря согласилась спать на месте мистера Коулмэна. Я сама предложила ему спать в фургоне — снаружи было холодно, и он весь продрог. Вот и все. Я просто лежала с ним рядом — ведь другой постели в фургоне нет.

— Я-то знаю, что я видела! — прошипела старуха; ее костлявая шея дергалась, как у рассерженной курицы. На сухих, поджатых губах выступила пена.

— Что, дьявол тебя забери, можешь ты знать о том, как мужчина спит с женщиной, Леона Уоткинс? — Вход в фургон закрыла своей объемистой фигурой Ма.

За спиной ее показался Зик. Было заметно, что он едва успел натянуть штаны поверх кальсон, которые носил круглый год, отчего они выцвели до бледно-розового оттенка. Его волосы торчали со сна во все стороны под самыми невообразимыми углами, и в целом Зик Лэнгстон являл собой зрелище довольно комичное. Но при виде него физиономия Леоны Уоткинс еще больше вытянулась.

— У тебя же только одна дочь. Видать, тебе повезло в тот единственный раз, когда ты была со своим благоверным!

Лицо Леоны побелело как снег и залилось затем ярчайшей краской. Губы что-то беззвучно шептали.

— Я не стану слушать эти гнусности! — наконец возопила она, поворачиваясь вновь и ища глазами Грейсона. — А что вы, которого мы выбрали начальником, собираетесь делать с теми, кто живет во грехе, — а в караване ведь дети?

Устало вздохнув, Грейсон покачал головой. Его супруга, всегда отличавшаяся терпимостью, была ошеломлена, когда ни свет ни заря к их фургону примчалась старуха Уоткинс с известием о том, что мистер Коулмэн и «эта бесстыдная шлюха» спят вместе в его фургоне. Грейсон вначале не поверил. Он видел страдания Росса, когда угасала Виктория. Видел опустошение на его лице, когда некрашеный сосновый гроб опускали в землю. Помнил, как Росс сердился, когда Ма привела ему эту девушку, чтобы ухаживать за его сыном. Грейсон не верил, что Росс сейчас вообще способен на близость с женщиной — в особенности с той, которую презирал столь открыто.

Но при этом Росс был мужчиной. И мужчиной молодым. С натурой более живой и, как подозревал Грейсон, более чувственной, чем у многих, кого он знал. А девушка отнюдь не была дурнушкой — сейчас, когда ее отмыли и приодели, это стало особенно очевидным.

Он взглянул на Лидию, затем в замешательстве опустил глаза. Какой мужчина на месте Росса Коулмэна не совершил бы того же? Или, по крайней мере, не оказался бы на грани соблазна. Девушка — к чести ее или, наоборот, на пагубу — сделана из того же теста, из какого пекутся самые фривольные мужские фантазии. Он храбро поднял взгляд на Коулмэна — и вздрогнул от темной ненависти, заострившей черты его бронзового от загара лица. Зеленые глаза Коулмэна недобро блестели.

— Прости, Росс, — сказал Грейсон, виновато разводя руки. — Если бы все от меня зависело — мне-то, знаешь сам, все равно. Но тут у нас и дети и… — Он безнадежно махнул рукой, словно у него пропал голос.

— Забудьте, — коротко бросил Росс. — Мне ни к чему оставаться там, где я не нужен. А теперь, если бы вы все отсюда…

— Погодите еще полминутки, — вмешалась Ма. — Все это зашло слишком далеко. — Она повернулась к Россу. — Вы нужны — нужны этому каравану. Умеет еще кто-нибудь так лечить лошадей? — Она уже обращалась к Грейсону. — А кто лучше него стреляет? Кто всегда приносит нам свежее мясо? А? Хотите прогнать его лишь потому, что он не пожелал спать под дождем? Да я бы первая посчитала его дураком, если бы он там остался.

— Знаете, мистер Грейсон… — начала Леона.

— Заткнись, женщина! — неожиданно прогудел Зик. В первый раз все услышали, как этот добряк на кого-то повысил голос. От удивления — больше, чем от чего-либо еще — миссис Уоткинс, онемев, застыла как вкопанная. — А теперь насчет того, что эти двое молодых людей делали что-то дурное. Пошевели данной тебе Господом Богом извилиной. Она рожала меньше двух недель назад. Думаешь, она в состоянии сейчас лечь с мужчиной?

Лицо Лидии запылало — десятки глаз изучающе рассматривали ее. Она взглянула на Росса. Он стоял, замерев и напрягшись, как индеец, словно не обращая внимание на все, что происходило вокруг. Повернувшись к Леоне, Ма вложила в свой взгляд всю холодную ненависть, на какую была способна. Старуха первой отвела глаза, но еще не успокоилась.

— Для таких, как она, это сущий пустяк! — проклекотала она.

— Боль — для любой одинакова, — отрезала Ма. Скрестив руки на массивной груди, она глубоко вздохнула. — В общем, на все это есть один достойный ответ. Мистер Коулмэн и Лидия должны пожениться.

Воцарилось ошеломленное молчание.

— Черта с два я на ней женюсь! — прорычал Росс. Лидия задохнулась.

— Я ни за кого замуж не собираюсь!

— Вы зашли слишком далеко, Ма, — покачал головой Грейсон.

Зик только заинтересованно хмыкнул.

— О Боже, Боже! — заголосила миссис Уоткинс. — Его единственная пред Богом жена еще не успела остыть в могиле! — На самом деле она терпеть не могла Викторию за ее изящество и красоту, но теперь изображала полную готовность вступиться за оскорбленную память покойной.

— Мистер Грейсон, если они поженятся, вы будете удовлетворены? — спросила Ма, словно не замечая всеобщего смятения, вызванного ее предложением.

Хэл Грейсон снова проклял тот день, когда принял предложенный ему пост начальника каравана. Кроме фермерского труда, обо всем остальном он знал не больно-то много. Когда подходило время сева, его совета спрашивали первым, но откуда ему знать, кто должен на ком жениться?

— Да, наверное….

— А ты, старая ищейка? — повернулась Ма к Леоне Уоткинс.

Старуха злобно крякнула. Казалось, кожа ее вот-вот лопнет, не в силах сдержать переполнявшую ее ярость.

— А я считаю, это будет сущий позор! Не говоря о том, что все мы увидим и услышим потом из этого фургона!

— Так ежели тебя так беспокоит то, что делают люди в своих постелях, чего же не попробуешь чего-нибудь эдакого в своей собственной?

— А-ах!… — Леона схватилась за грудь, словно Ма ее ударила. Пронзив Грейсона взглядом, в котором читалось глубокое в нем разочарование, она выбралась из фургона. — Эта Лэнгстон предложила, чтобы те двое поженились! — объявила она собравшимся. — Я в таком случае умываю руки и думаю, что нам, богобоязненным христианам, остается лишь молиться, дабы Господь защитил нас от зла и грехов, кои нами овладели!

— Мистер Грейсон, вы уж нас извините. — Ма полностью игнорировала разноголосый гомон снаружи. — Мне поговорить бы с Россом и Лидией. Да, и ты, Зик. Выйдите из фургона и гляньте, чтобы эти шалопаи там не развалили его. Они, если за ними не присмотреть, совсем буйные делаются.

Зик с Грейсоном вышли. Ли все это время жалобно хныкал, и теперь Лидия, опустившись на табурет, повернулась спиной к Россу и Ма и принялась кормить проголодавшегося ребенка.

Росс, однако, сам обернулся к ней, кипя от негодования:

— Я говорил, что не желаю спать на этом чертовом тюфяке — так нет, вы затащили меня туда. Теперь видите, что из этого вышло.

Лидия глянула на него через плечо.

— Я? — Говорили они вполголоса, и весь их гнев выражали метавшие молнии глаза и резкие жесты. — Да, я хотела, чтобы вы спали в своей постели. Ведь снаружи было холодно, мокро, и вы устали. А кто волок меня через весь фургон в эту же постель, а? Ответьте-ка! Кто чуть мне зубы не выбил, когда тащил на этот самый тюфяк? — Она снова повернулась к ребенку и принялась его убаюкивать. Росс припечатал кулак к ладони другой руки.

— С самого того дня, как я вас первый раз увидел, вы мне — как в голове дырка!

— О, а вы все это время были просто ангел — с вашим жутким характером, косыми взглядами и вечной руганью! Сущий ангел, мистер Коулмэн!

— Вы должны были разбудить меня, когда начали кормить Ли. Я бы проснулся, и всей этой чертовщины бы не случилось!

Она снова, разъяренная, повернулась к нему.

— Вы и проснулись! И я не виновата, если вы потом привалились ко мне и опять захрапели!

— Я не храпел! — с трудом сдерживаясь, процедил он сквозь зубы.

— Неужели? Вы чуть до смерти меня не перепугали, когда вскочили, услышав мистера Грейсона, — как пантера, которой обожгли нос. Мы ведь лежали совсем рядом с вами — я и Ли. А вы мне чуть волосы не выдрали.

— Ну, если хотите знать, слегка продрать их бы не мешало — расческой и гребешком. И если бы они не были такой косматой, спу…

Их перебранку нарушил громкий смех Ма. Росс и Лидия с изумлением уставились на нее, а она вытирала выступившие слезы.

— Вы, я смотрю, уже цапаетесь, как настоящая семейная пара.

Росс начал застегивать пуговицы на рубашке, старательно просовывая их в петли. Во время одной из тирад миссис Уоткинс он накинул рубашку, но не успел ее застегнуть.

— Я люблю и вас, Ма, и все ваше семейство. Вы были очень добры и ко мне, и к Виктории до самой ее смерти. Однако именно сейчас я просил бы вас не соваться в это дело.

— Ладно, — согласилась она с удивившей его легкостью. — Но до того я скажу свое слово, и никто не выйдет из этого фургона, пока не выйду из него я!

Ее каблуки уперлись в пол у входа, и Росс понял, что теперь ее не сдвинешь даже динамитом. Далеко уехать в такой дождь и ветер вряд ли бы удалось — так что трогаться так рано в путь было ни к чему. Он тяжело опустился на второй табурет и уронил голову на руки.

Оглянувшись на него через плечо, Лидия поразилась, как похожа эта его поза на ту, в которой она впервые его увидела — как будто он держал на своих плечах всю тяжесть мира.

— Теперь слушайте, — начала, обращаясь к нему, Ма. — Вы что же, собираетесь позволить этой старой ханже Уоткинс выгнать вас отсюда?

— Нет, — хмуро ответил Росс. — Если я решил так — дело не в ней. Мне нужно было убраться отсюда сразу же, как умерла Виктория. Я и сам доберусь до Техаса — а может, еще и быстрее вас.

— А Ли?

— Справлюсь как-нибудь.

— Ага, и заморите его, пока будете справляться. Если только не возьмете с собой Лидию. А если так — то можете с тем же успехом остаться в караване, вам тут будет куда надежней.

— Остаться — значит жениться на ней. А я не могу сделать этого.

— А почему?

— Почему? — Вскочив на ноги, он принялся расхаживать из угла в угол, хотя для этого ему пришлось втянуть голову в плечи. — Да потому что она шлюха, вот почему!

— Мне до смерти надоела ваша ругань, Росс Коулмэн, — произнесла Лидия, поднимаясь от колыбели, куда она только что уложила сытого и сонного Ли. Упершись кулаками в бедра, она в упор взглянула на Росса. — И вы ничего про меня не знаете.

— Это точно. Даже полного имени твоего.

— А я и не собираюсь вам говорить! Но я — не шлюха. — В голосе ее слышалось рычание разгневанной львицы. — И о себе вы мне тоже никогда ничего не рассказывали.

— Я — другое дело.

— Ой ли? Кто знает, может, и у вас есть позади кое-что, что вы стараетесь скрыть? Может, и вы здесь на тех же правах, что и я, и неважно, кем там была ваша супруга.

Если загорелое лицо Росса могло побледнеть — то сейчас был именно тот случай. Его взгляд метнулся с нее на Ма — как будто обе женщины были его врагами, приготовившимися к нападению. Все тело его напряглось. Чтобы не выдать себя, он обратился к Ма с новым аргументом:

— У меня была жена. Виктория Джентри была моей женою — единственной. Я любил ее. С тех пор как она умерла, не прошли еще и две полных недели. Как можете вы предлагать, чтобы я предал ее память и взял другую женщину?

— Прежде чем вы меня «возьмете», я покончу с собой, — огрызнулась Лидия.

— Вот, видали? — Ма была преисполнена решимости продолжать спор. — Одну загвоздку, можно сказать, разрешили. Тебе, Росс, не нужна другая женщина. А Лидии — другой мужчина. И вы можете жить и трудиться сообща только потому, что так удобнее! Она будет заботиться о Ли. Вы — о них обоих. Кажется мне, это самый простой выход. А женитьба — так это только чтоб успокоить этих самых «богобоязненных христиан» вон там, снаружи. — Она кивнула в сторону выхода. — Вы же сами знаете, она ничего особо не значит. Я так думаю, что все пойдет как и раньше.

Росс, закусив кончик правого уса, с неодобрением поглядывал то на Ма, то на Лидию. Сняв с крючка шляпу, он нахлобучил ее на голову.

— Пойду посмотрю лошадей. — С этими словами он вышел.

— Я не пойду за него, — сказала Лидия тихо. Она знала, чем может обернуться женитьба. Долгие годы ее мать провела в рабстве и нужде, пока стыд и унижение не свели ее наконец в могилу. Лидия не собиралась пробовать жить так же.

— Я замуж ни за кого не пойду.

— Так это было тяжко?

— Что — это?

— Да зачинать твоего малыша. Так тяжко, что теперь о мужиках и слышать не хочешь?

Несколько секунд Лидия молча смотрела на Ма, затем перевела взгляд на отверстие выхода. Зря Росс не надел куртку. Снаружи опять пошел дождь.

— Да, — наконец ответила она едва слышно. — Да, очень тяжко. — Воспоминания, ожившие в эту секунду в ее мозгу, заставили ее вздрогнуть от отвращения, — воспоминания, которые она поклялась похоронить навсегда, если только сможет.

Ма вздохнула.

— Я боялась, что примерно так оно все и было. Но это же не всегда так, Лидия. Мистер Коулмэн — он ведь…

— Мужчина! Мужчина, который нужен мне не больше, чем я нужна ему.

— Ну, с этим можно поспорить, — пробурчала Ма себе под нос. А вслух сказала: — Но вы ведь нужны друг другу. Ты сейчас смогла бы расстаться с Ли?

Слезы брызнули из глаз Лидии, как только она взглянула на стоявшую в углу колыбельку. Через несколько недель придется искать ему новую — а то в этой он уже разломает стенки. Но… увидит ли она его через несколько недель? Мистер Коулмэн — любящий и нежный отец, но сумеет ли он учесть все те мелочи, которые так необходимы в уходе за младенцем? Ведь, что ни говори, материнского инстинкта у него нет.

Ма поняла, что ее убеждения начинают действовать, и поднажала.

— И потом, что ты собираешься делать, если они тебя выгонят? А я не думаю, что они позволят тебе дальше с нами остаться. Да еще ребята мои тут — они, знаешь, у меня впечатлительные.

Гордость девушки была явно задета — на что, собственно, Ма и рассчитывала. Лидия вскинула голову.

— Я уж смогу о себе позаботиться.

— Ну, до того ты, видать, не очень с этим справлялась, раз мои ребята нашли тебя полумертвую от голода и усталости, да и крови ты потеряла немало. Тряпки тебя едва прикрывали, денег не было. Голодная. Что говорить, времена сейчас такие, что женщине одной нелегко. — Ма пристально посмотрела на девушку. — Тем более если она бежит от кого-то.

В глазах Лидии метнулся страх — и Ма, увидев это, поняла, что попала в точку.

— А молодая жена с ребенком вряд ли у кого вызовет подозрение, а? — Она шагнула к выходу, но остановилась на секунду, чтобы высказать последнее соображение. Лидия сидела на низком табурете, отрешенно глядя в пространство и глубоко задумавшись. — Все ведь могло быть гораздо хуже. Я догадываюсь, что нрав у мистера Коулмэна, как у самого Сатаны — но он умеет его обуздать, вот что главное. И не думаю, чтобы он был способен обидеть тебя, как другие мужчины. Об этом подумай. — Сказав это, Ма вышла.

Многое из того, что сказала Ма, показалось Лидии разумным. Выйдя за мистера Коулмэна, она могла остаться с Ли. Она любила малыша, и, похоже, он ее тоже — по крайней мере, он ее узнавал. Стоило ей сказать ему что-нибудь — и его круглая головенка тотчас поворачивалась на ее голос.

Мистер Коулмэн ведь не злой человек — не то что те, с которыми довелось ей жить двенадцать лет. Немного резкий, горячий, гордец — но в общем с Ма она была согласна. Он мог на нее сердиться — но никогда бы в жизни не ударил ее. Возможностей у него было уже предостаточно — но раз до сих пор он не сделал этого, значит, и дальше не станет.

И смотреть на него тоже приятно. Когда он улыбался, она чувствовала, как ее словно захлестывает теплая волна. Он пролежал рядом с ней всю ночь, и она его не боялась. Его тело не отталкивало ее. Даже наоборот, оно казалось ей красивым, она чувствовала себя спокойно — он такой большой, сильный. А главное — она физически могла выносить его присутствие рядом с собой.

А если бы она стала миссис Коулмэн, у нее появилось бы так много всего, чего прежде она никогда не имела. Имя, положение в обществе, дом. Слово «миссис» как будто содержало в себе что-то такое, чего нельзя было получить больше никогда и никак — особенно ей, одиночке, не имевшей ни семьи, ни каких-либо корней.

Ей нужен был дом. Может, даже с занавесками на окнах. Несколько комнат — обязательно просторных и светлых. Свой дом. А как могла она, одинокая женщина, без мужа, без денег, без надежной поддержки, даже мечтать об этом?

Но просить она его ни о чем не будет. Если он упрется намертво — что ж, так тому и быть. Она не собирается начинать семейную жизнь с того, чтобы умолять его о чем бы то ни было.


Росс поставил ведро с овсом под морду кобылы, умоляя ее в душе не изображать хорошие манеры и побыстрее покончить с кормежкой.

Ну и буча там заварилась! Хотя вся его жизнь такая же. Единственное, что было хорошего в ней — брак с Викторией. В тот день, когда он встретил ее, боги, наверное, спали. А когда проснулись и увидели, что он с ней счастлив, взяли и убили ее.

— Ч-черт! — выругался он вслух.

Что ему теперь делать с этой девицей? Или, вернее, что он будет делать теперь без нее? Все, о чем говорила Ма, было, конечно, правдой. Его не пугала перспектива вновь отправиться в путь одному, бросив фургон и свои пожитки. С пятнадцати лет все его имущество умещалось в седельной сумке. Или с четырнадцати? Он точно не помнил. Но что будет с Ли? Для того чтобы ухаживать за ним, ему нужна была Лидия.

Упрекнув себя за то, что даже в мыслях уже называет ее по имени, он убрал от лошади ведро с овсом. Если капризничает, значит, не проголодалась. Похлопав кобылу по шее, он направился в другой конец временного загона, где стоял его жеребец — Счастливчик.

Взяв щетку, он принялся расчесывать густую, жесткую гриву Счастливчика. Когда-то он его выиграл в покер — потому так и назвал. Вэнс Джентри так и не узнал об этом. И еще похвалил Росса за то, что тот скопил достаточно денег, чтобы купить жеребца. Чем меньше его тесть знал — тем меньше он беспокоился.

Известие о смерти Виктории, наверное, сильно его подкосило. Росс послал ему письмо из деревни, которая оказалась тогда поблизости. И сейчас думал, как, интересно, принял Джентри известие о том, что у него есть внук. Он даже не знал о беременности Виктории. Росс сомневался, захочет ли тесть вообще увидеть мальчика — ведь отец Виктории не скрывал своего мнения, что жених дочери явно ей не ровня. Росс ни за что не поехал бы назад в Теннесси. Со смертью Виктории оборвались все нити, связывавшие его с этим краем. Может, он больше и не услышит никогда ничего о Вэнсе Джентри.

Если оставить эмоции и посмотреть на дело с практической стороны, то женитьба на Лидии дает ему, конечно, немалую выгоду. Ему все равно нужна женщина, чтобы готовить еду и стирать белье. А в Техасе вряд ли найдешь такую, которая согласится двинуться с ним туда, где на первых порах не будет даже крыши над головой. Оставить же Ли в городе, у чужих людей — это вообще немыслимо. Он не хотел разлучаться с сыном даже на время. Нет, ему определенно нужна женщина. А Лидия — вот она.

Все ведь могло быть и хуже. Да и с виду она отнюдь не страшилище. Хороша — даже пусть красота ее не совсем обычная, но все мужчины, которым доводилось видеть ее, оценивали ее по достоинству. Язык — как бритва, а вспыльчивость не уступала порой его собственной. Но самое главное — она любит Ли. Это сильнее всего говорило в пользу того, чтобы на ней жениться. Не то чтобы он просто нанял кого-то ухаживать за ребенком. Она любила его.

С точки же зрения эмоциональной… но такой просто-напросто не могло быть, поскольку эмоции не должны влиять на его решение. Оно должно быть сугубо практическим.

Больше всего за происшедшее утром он ненавидел себя. Конечно, ничего особенного не случилось. Ночью действительно было холодно, он уснул и помимо своей воли прижался к Лидии… к этой девице — вот так-то лучше. Он любил Викторию — и никогда никого больше не сможет так полюбить.

А бывший любовник Лидии — или любовники? Хотя он горел от желания, когда притянул ее к себе прошлой ночью, в ее глазах он не уловил ответного призывного выражения. Все, что он увидел в них — страх. Темный, животный страх, от которого замирает, как каменный, дикий зверек, случайно попавший в темной чащобе в луч света. Росс был готов думать о ней самое худшее, но теперь у него почему-то не было прежней уверенности в том, что в прошлом у нее было немало мужчин. Может быть, всего один. Да и тот чем-то напугал ее.

Он снова выругался. А если она просто валяет с ним дурака? Может, это ее испуганное выражение — просто часть игры, чтобы его завлечь. Что, если она — расчетливая, опытная шлюха, которой знакомы все уловки ее ремесла? И смеется над ним исподтишка, чувствуя, что он ее хочет? И выжидает — ночь за ночью, пока он не сдастся и не ляжет с ней? Ну нет, Господь свидетель, этого она не добьется!

Он никогда не поддастся тому влечению, которое она в нем будила. Если будет нужда, он просто купит себе женщину, но никогда не осквернит себя и память Виктории, взяв вот эту.

Но можно жениться на ней — и не дать ей к себе притронуться. Он знал, что способен на это. Не подходить к ней слишком близко — и все дела.


Когда он снова взобрался в фургон, Лидия сидела одна. Руки ее были подняты над головой — она пыталась уложить непослушные волосы в простой узел. Когда она обернулась, услышав его, он увидел зажатые в ее губах шпильки. И немедленно пожалел, что полчаса назад съязвил насчет ее волос. Пожалел потому, что вел себя грубо — или потому, что она приняла это близко к сердцу и сейчас зачесывала их так, чтобы ему понравилось? Не стоило задавать себе этот вопрос — он был слишком опасен.

Она поспешно воткнула оставшиеся шпильки в тяжелый узел волос над затылком и повернулась к нему, оправляя руками юбку.

— Я тут подумал… — начал он. Его взгляд перебегал с одного предмета на другой, не задерживаясь — больше всего он боялся задержать взгляд, конечно, на ней. — Может, нам обсудить это дело?

— Может быть.

Дьявол! Опять эти короткие, тихие ответы, по которым черта с два догадаешься, о чем она думает в эту минуту.

— Ну и?

— Я тоже об этом думаю.

Слава Богу!

— И что?

Она глубоко вздохнула.

— И не могу понять, как вы собираетесь ухаживать за Ли сами.

— Вот и я думаю про то же. — Росс почувствовал, как напряжение, охватившее его тело, несколько ослабло. — Но я еще хочу прояснить, — если кто из нас пожелает эту сделку расторгнуть — никаких возражений.

Лидии это не понравилось. Одной из причин, по которой она соглашалась на это, была потребность в защите и чувстве надежности. Однако, если таковы его условия, ей придется подчиниться, а затем постараться не делать ничего, что могло бы заставить его предложить ей собирать вещи.

— Хорошо. Но тогда у меня тоже условие. Ну и характер у девицы! Он предоставляет ей возможность стать человеком — она же еще ставит условия.

— Что ж, послушаем. — Он высокомерно вскинул голову, и это тоже не понравилось Лидии.

— Вы никогда не будете меня бить и вообще причинять мне боль, — выдохнула она; глаза ее сверкали.

— Да я кто, по-вашему? Дикарь? Чтобы я — женщину… — Он был возмущен до предела.

— Тогда все в порядке, да? — ехидно спросила она.

Он снова выругался — натягивая шляпу, он больно проехался костяшками пальцев по грубой парусине покрышки. Не переставая бормотать проклятия, обернулся.

— Пойду скажу Ма и Грейсону.

Начало, в общем, сулило мало хорошего.


Свадебная церемония была назначена в тот же день, на три часа — под открытым небом, если позволит погода, если нет — в фургоне у Коулмэна. Ма позаботилась о том, чтобы позвали всех. Ей удалось придать событию дух праздника, на котором должны присутствовать все, причем она всячески подчеркивала, что Господь сам подыскал жену для мистера Коулмэна, которая позаботится о нем после смерти бедняжки Виктории. Кто сказал, что времена чудес кончились? Тронутые ее речами, некоторые романтические души даже пустили слезу.

Грейсон вызвался съездить в город — привезти разрешение на венчание и пригласить баптистского священника. За час до назначенного времени Ма появилась у фургона, неся какие-то свертки. Она их протянула Лидии.

— Это тебе, — с гордостью сказала она.

Лидия, онемев, уставилась на них. Она помнила, что когда-то мать и отец дарили ей подарки, но воспоминание это было столь смутным, что она уже и не знала, было ли это на самом деле или — лишь в ее фантазиях.

— Мне? — едва дыша, спросила она.

— Да я вроде больше никого тут не знаю, кому через час выходить замуж. Ты лучше давай разворачивай.

Поколебавшись вначале, а затем все более торопливо она извлекала из свертков одно сокровище за другим. Два платья, две юбки, две блузки, три пары панталон, две нижних рубашки, одна ночная, две нижних юбки и еще пара черных туфель и три пары хлопчатобумажных чулок.

— Это тебе все купил мистер Коулмэн. А послал за этим, конечно, меня и Анабет. Если мужчину отправить покупать всякие там женские вещи, он себя чувствует, как длиннохвостая кошка около кресла-качалки, — смеялась Ма, нарочно не замечая слез, затуманивших глаза девушки. — По-моему, это желтое платье будет для свадьбы в самый раз.


В назначенный час Лидия вышла к заднему отверстию фургона. И невольно в смущении подалась назад — у фургона собралась целая толпа. Все глаза были устремлены на нее. Те, кто был готов обвинять ее еще утром, теперь посылали ей извиняющиеся улыбки.

— Ну, Лидия, — Ма легонько потянула ее за руку, — давай начинать, пока дождик опять не пошел.

Она сошла на землю, зачарованно вслушиваясь в легкое шуршание нового платья. Мягкая ткань белья облегала тело. Юбка шелестела вокруг бедер, и, слава Богу, впору был лиф — грудь не выпирала, как из старого платья Анабет, хотя и это назвать просторным было трудно. Туфли тоже вполне подошли; их тесемки она завязала у щиколоток. Новая кожа легонько скрипела при каждом шаге. Для женщины с запросами повыше эти обновки были бы в самый раз для будней, но Лидии они казались нарядом принцессы.

Она поискала взглядом Ли и удостоверилась, что с ним все в порядке. Его держала на руках Анабет, завернув в легкое одеяло. Дети Лэнгстонов, сгрудившиеся вокруг отца, выглядели непривычно серьезными. Лидия представила, как отец пообещал всыпать им, если они не будут вести себя смирно. Она еще раз обвела глазами толпу. Слишком смущенная, чтобы встречаться с кем-нибудь взглядом, она переводила его с одного лица на другое — и наконец взглянула на Росса.

Он стоял, нахмурившись, прямой как стрела. Сердце ее странно екнуло при виде его. Он был такой красивый! Оставшись в рабочих брюках, он все же надел белую рубашку и галстук-шнурок. Белый цвет оттенял его темные волосы, усы и загорелое лицо. Единственным ярким пятном были его глаза — зеленые, блестевшие под темными густыми бровями.

Возле него стоял, ласково улыбаясь Лидии, остроносый маленький человечек в очках — приглашенный священник, как догадалась Лидия.

— Ну, вот и невеста, — значит, можем начинать. Молодой человек, возьмите невесту за руку, — обратился он к Россу.

Лидия, зачарованная, смотрела, как загорелая рука Росса взяла ее руку, и обе легли на кожаный переплет Библии, чудесным образом появившейся словно бы ниоткуда.

Его рука, прикрывавшая ее кисть, была теплой, даже горячей. Ее рука ощутила жесткие мозоли у оснований его пальцев — и это сделало происходящее менее похожим на сон. Лидия впилась взглядом в его руку, почти боясь, что, если отвернется, рука вдруг исчезнет.

Она разобрала лишь часть из того, что говорил ей святой отец, но, видимо, отвечала правильно — потому что священник уже возглашал: «Отныне нарекаю вас мужем и женой. Что Бог соединил, смертный да не разлучит. А теперь поцелуйтесь!»

«Поцелуйтесь!» Слово звенело в ее ушах, отдаваясь в мозгу и становясь все громче, пока она не испугалась, что у нее расколется голова. О поцелуе ее не предупредили.

Но у нее и не было времени ни о чем спросить Ма, потому что Росс уже осторожно положил руки ей на плечи и повернул к себе.

Она увидела его лицо, склонившееся над ней. Оно показалось ей огромным, затмевающим все на свете. Оно становилось все ближе; она зажмурила глаза, стараясь прогнать ночной кошмар — лицо мужчины, нависающее над ней, потный рот, лишающий ее дыхания, давящая масса грузного тела…

Потом она почувствовала губами теплое касание его губ. Оно было мгновенным, не дольше времени удара сердца, потом губы отдернулись — и все было кончено.

Леона Уоткинс, следившая за всем из-под покрышки своего фургона — она не могла позволить себе присутствовать при этом глумлении над таинством брака, — была жестоко разочарована. Эти лицемеры вели себя так, как будто еще не касались друг друга!

Разочарование чувствовала и Ма. Она надеялась, что поцелуй будет более долгим — более, так сказать, основательным.

Бубба Лэнгстон тщетно старался унять неистово прыгающий кадык. Он конвульсивно дергался, в то время как ширинка его кожаных штанов натянулась, и он принялся истово молиться, чтобы никто этого не заметил.

Люка Лэнгстона только страх перед поркой удерживал от того, чтобы громко не захихикать.

На глаза растроганной Анабст навернулись слезы.

Лидия удивлялась, как усы мистера Коулмэна смогли пощекотать не только ее губы, но и горло, и достать до самых глубин ее тела. Неожиданно стало странно тепло и влажно в потаенном месте между бедер, когда его рот прикоснулся к ее губам. И она была смутно разочарована тем, что поцелуй оказался таким коротким.

Росс поклялся, что больше не допустит подобных экспериментов над собой. До того он убедил себя, что сумеет поцеловать ее равнодушно, просто поскольку этого требует обряд и ожидают окружающие. Что же, теперь он знал, знал, что не может целовать ее равнодушно — ради чего бы там ни было.


— Жалко, что почти сразу пошел дождь.

— Почему?

Лидия вздохнула. Она надеялась, что теперь, когда они законные муж и жена, разговоры будут получаться у них более просто. Но как только они вернулись в их… да, теперь в их фургон, мистер Коулмэн словно с цепи сорвался. Может, он уже жалеет, что женился на ней? Но, насколько она видела, его никто не гнал к венцу под дулом пистолета.

— Мне показалось, кое-кто из гостей хотел потом к нам зайти, вот и все.

Он хмуро усмехнулся.

— Да им просто любопытно. Они и на свадьбу пришли потому же, почему некоторые ходят в цирк.

Ей хотелось верить, что все, кто поздравлял ее после того, как все совершилось, действительно были рады, что она теперь — миссис Коулмэн, и принимали ее как одну из своих.

Лидия взглянула на букет цветов в стеклянном кувшине. Потрогала хрупкие лепестки. Цветы ей подарил после церемонии мистер Хилл — и поцеловал руку. «Поздравляю вас, миссис Коулмэн. Желаю вам долгих лет счастья». «Спасибо, мистер Хилл. Цветы очень красивые», — ответила она Хиллу.

А теперь мистер Коулмэн, похоже, задался целью уничтожить все светлые воспоминания, которые она припасла на будущее.

— Я все же не думаю, что они пришли просто поглазеть.

Он пожал плечами.

— Думай как хочешь.

Она в последний раз посмотрела, все ли в порядке с Ли, и легла на тюфяк. Росс постелил себе в противоположном конце фургона, так далеко от нее, как только возможно. «Я не ядовитая», — хотелось сказать ей, но она сдержалась. Она была слишком захвачена событиями прошедшего дня, своим новым именем, новой одеждой, чтобы сейчас препираться с ним.

— Спасибо за обновки.

— Не за что, — угрюмо ответил он. — Не мог же я позволить тебе выйти в обносках. — Он прикрутил светильник, и она услышала, как он снимает на ночь одежду и укрывается своим одеялом.

Дождь, который только что тихо шептал, теперь надоедливо шумел снаружи. Утром он звучал так приятно, нашептывая им колыбельную. Теперь звук его был печальным. Лидия почувствовала себя совсем одинокой — она знала, что, если он решил спать в собственной постели, ей не удастся его переубедить. В темноте она повернулась на бок и долго всматривалась в темные очертания его тела в противоположном конце фургона.

— Доброй ночи… Росс.

«Почему она выбрала именно этот момент, чтобы назвать меня по имени — почти в первый раз? И почему в ее устах это звучит как музыка?» — спрашивал себя Росс. Едва слыша свой голос за шумом крови, устремившейся по венам к его мужскому естеству, он ответил:

— Доброй ночи, Лидия.

VIII

Мужчина, севший за свободный стол в прокуренном зале салуна, с отсутствующим видом раскладывал перед собой пожелтевшие листки бумаги. Его спутник сел на стул напротив, окинув взглядом собравшихся в зале посетителей. Было видно, что это вошло у него в привычку.

— Виски?

— Да, пожалуй, — все с тем же отсутствующим видом отозвался первый мужчина, продолжая перебирать разложенные листки.

Он, казалось, не замечал и своего спутника, Ховарда Мейджорса, который подал знак бармену, чтобы тот принес бутылку и два стакана. Лишь когда Мейджорс налил виски и передал стакан через стол, его спутник поднял глаза. На лице его застыло страдальческое выражение, как у человека, внезапно пробудившегося от дурного сна. Схватив стакан, он одним глотком опрокинул содержимое в горло. Обычно строго соблюдая правила приличия, даже когда дело касалось спиртных напитков, на этот раз он сам потянулся к бутылке и налил себе еще. Когда виски расплавленным оловом обожгло желудок, он поднял на собеседника полные ненависти глаза.

— Этот ублюдок женился на моей дочери!

Кулак его с силой опустился на стол. Ногти выглядели по-женски ухоженными, но рука была чисто мужской рукой, и плотно сжатые пальцы немало говорили о характере их хозяина. Было видно, что это человек, привыкший во всем вести свою линию, держать в кулаке и себя, и всех окружающих, не позволяющий обманывать себя и мстительный при необходимости.

— Бог мой! Как только я подумаю, что он — и в ее постели! — Он снова с силой ударил по столу, от чего подпрыгнули разложенные на нем листки и всколыхнулась жидкость в бутылке.

— Я не хотел вам говорить, — сочувственно отозвался Мейджорс. — Но мне сразу показалось, что я узнал его на той свадебной фотографии, которую вы мне показывали. Хотя нужно было убедиться окончательно — для чего я и сравнил ее с этими плакатами. Безусловно, это — один и тот же человек, хотя здесь у него усы. Его разыскивают уже несколько лет. Агентство Пинкертона много раз запрашивали на предмет его поимки.

— Значит, Росс Коулмэн в действительности — Сонни Кларк, — с горечью промолвил Вэнс Джентри. — Моя дочь вышла замуж за разбойника, бандита, человека, которого разыскивают за ограбление банка, убийство… Боже! — простонал он, закрыв руками лицо; когда он отнял их, было видно, как исказились его аристократические черты под шапкой снежно-белых волос. — Что сделал он с нею?

Мейджорс молча налил своему собеседнику еще стакан, и тот жадно выпил.

— Если он только пальцем тронул ее, я его убью! — Его побелевшие губы шевелились с трудом. — Да мне всегда хотелось сделать это, как только он при мне до нее дотрагивался. Я понял, что он негодяй, как только в первый раз его увидел. Он умел обращаться с лошадьми — иначе я бы никогда его и не нанял. — Его ровные, белые зубы конвульсивно сжались. — Почему, почему я не поверил тогда первому впечатлению?

— В любом случае, — сыщику не изменяла профессиональная выдержка, — чтобы что-то с ним сделать, нам придется сначала выяснить, где он находится.

— Он мог убить ее и бежать с ее драгоценностями!

Старик явно собирался напиться, но Мейджорс не мог допустить этого. Единственный путь обнаружить Сонни Кларка — сохранять трезвую голову и думать, думать как следует. Парень явно не промах, много, лет водил за нос самых ревностных слуг закона. Однако детектив Мейджорс всерьез собирался его поймать, и он не позволит этому необузданному старику помешать ему.

— Я не думаю, что он избавился от вашей дочери. Это не в его стиле. Сонни — парень горячий, отчаянный, и трупов на нем немало — но каждый раз это случалось, когда его загоняли в угол и у него не оставалось выхода. Просто так Сонни не убивает. Кроме того, вы же говорили, что он обожал вашу дочь.

— Я говорил, мне казалось, что он обожает ее! Он все время водил нас за нос — как могу я верить в то, что он действительно ее любил? Когда я вернулся из Вирджинии, слуги сказали мне, что их нет уже несколько недель. И ни письма, ничего. По-вашему, так должен вести себя почтительный зять? Не говоря уже о том, куда он мог завести мою девочку!

— Мы их найдем.

Однообразные уверения Мейджорса начинали надоедать Джентри.

— Но до сих пор вы его не могли найти, верно? — огрызнулся он. — Расклеили эти ваши плакаты по всей долине Миссисипи — и так и не смогли узнать, где сейчас Сонни Кларк.

— Мы перестали искать его, так как думали, что он умер. Поэтому мне и пришлось разыскивать эти плакаты в старых папках. Его ранили во время нападения на банк, и мы были уверены, что шайка бросила его умирать где-то на дороге. Все выглядело именно так — потому что во всех последующих вылазках Джесса и Фрэнка он не участвовал. Мы ничего не слышали про Сонни Кларка до того дня, когда вы пришли к нам в контору и принесли свадебную фотографию вашей дочери и ее жениха, Росса Коулмэна. Думаю, он скрывался где-то, пока не поправился, затем изменил свою внешность и решил вести жизнь законопослушного гражданина.

Стаканы на столе зазвенели снова — на этот раз из-за того, что на него наткнулся какой-то пьяница. Он чуть не упал на Мейджорса, но, удержавшись, выпрямился.

— Пардон, — пьяно пробормотал он, проковыляв к соседнему столику, грохнулся на табуретку и громко потребовал: — Виски!

Джентри с отвращением смотрел на него. Грязный, одежда запятнана кровью. Может быть, его походка была нетвердой не только из-за выпитого — жидкие волосы и лоб тоже были покрыты засохшей кровью. От него сильно пахло немытым телом. Джентри уже собрался предложить Мейджорсу отправиться куда-то в другое место, но тот как раз заговорил сам.

— Я тут поспрашивал кое-кого. Тот старик, что жил на холме, — Мейджорс заглянул в записную книжку, — Джон Сакс. Его нашли мертвым, он лежал так уже несколько недель, но умер, скорее всего, своей смертью, от старости. Никаких следов борьбы там не обнаружили. И никаких зацепок, чтобы выяснить, где сейчас скрывается Кларк. Узнали только, что из округа Макминн в прошлом месяце отправлялся один караван.

Джентри поморщился.

— Вы, я вижу, совсем не знаете его, Мейджорс. Росс… Сонни на месте долго не сидит. Все время в движении. На лошади он ездит лучше всех, кого я видел.

— Я слышал об этом… из разных источников, — сухо ответил Мейджорс.

— И с такой старой черепахой, как караван, он точно не станет связываться.

— Но там ему безопаснее. Ехать в караване, с женой, как другие переселенцы, значит, не привлекать к себе лишнего внимания.

Джентри упрямо помотал головой.

— Я знаю его лучше, чем вы. С полными карманами бриллиантов — а, поверьте, стоят они немало — он наверняка не потащится к границе. Нью-Йорк, Новый Орлеан, может быть, Сент-Луис — короче, он отправится туда, где их можно продать за наличные.

— Может, вы и правы, но у нас нет никаких сведений.

— А я именно за сведения вам и плачу, мистер Мейджорс, — язвительно изрек Джентри. — Я сам поеду в Новый Орлеан. Этот город я хорошо знаю.

— Хорошо. А я — в Сент-Луис. Сообщаться будем по телеграфу, шлите на адрес моей конторы здесь, в Ноксвилле. И я закажу объявления с его «новой» физиономией.

— Нет, — резко сказал Джентри, и пьяница за соседним столом с изумлением на него уставился. — Я не желаю извещать весь свет, что моя дочь вышла за закоренелого бандита, который обманул нас, да еще и обокрал вдобавок.

— Это затруднит нашу задачу, придется работать одним, без помощи местных стражей закона.

— И тем самым спасти жизнь Виктории. Я ни разу не видел, чтобы он поднял на нее руку — в противном случае его уже не было бы в живых. Но и не видел, каков он в отчаянном положении. Нам ни к чему, чтобы Росс Коулмэн вдруг запаниковал, верно?

— Да, тут вы, возможно, правы. Многие свидетели пытались описать его поведение в такой ситуации, но у них ничего не получалось. Поимка Росса Коулмэна — мое последнее задание перед уходом в отставку. И смертей у себя на совести я не желаю.

— Кроме его собственной.

Холодная решимость в голосе Джентри заставила вздрогнуть даже ко многому привыкшего Мейджорса, и ему захотелось намекнуть собеседнику, что не стоит брать функции закона в свои руки. Кларк был нужен ему живым, и он надеялся, что к тому времени, как они найдут его и Викторию Джентри, ненависть ее папаши поутихнет немного.

— Что ж, пойдемте, — сказал он, поднимаясь и бросив на столик пригоршню мелочи.

Надев шляпы, они вышли из салуна, который начали убирать для вечерних посетителей. Бармен мыл за стойкой стаканы, молодой парень с остервенением возил по полу шваброй, поглядывая на мирно прогуливавшуюся снаружи ноксвиллскую публику.

Человек с разбитой головой поднялся из-за соседнего стола, с трудом удерживая равновесие; его качнуло — похоже намеренно — в сторону стола, за которым только что сидели двое мужчин. Упав на него, он одним движением сгреб в ладонь оставленную ими мелочь. Эта сумма была явно больше той, которую он оставил, чтобы уплатить за собственную выпивку. Налитые кровью глаза пытались сосредоточиться на полицейских плакатах, все еще устилавших стол. Читать он, видимо, не умел, но подобные плакаты были явно ему знакомы. К тому же он слышал, как говорили об украденных драгоценностях. Верный привычке никогда не упускать возможности получить — неважно что — даром, он запихал пожелтевшие листки под свою заляпанную кровью рубашку и, шатаясь, направился к двери. Никто не видел, как он сгреб деньги; никто не обратил на него внимания. Вот и ладно.

— Эй, мистер! А, черт!

— Д-да? — С воинственным видом он повернулся к окликнувшему его бармену.

— Голову-то невредно бы и перевязать. Облегченно вздохнув, он обнажил гнилые желтые зубы в ухмылке.

— Эт-точно.

— Как вас угораздило-то так?

Он снова ухмыльнулся — кривой, хитрой улыбкой любителя посмаковать сальности.

— Слегка повздорил со своей бабой. Она и приложила меня кирпичом.

Бармен добродушно усмехнулся.

— Сомневаюсь, что на вашем месте я бы спустил ей такое дело.

Ухмылка превратилась в злобную гримасу.

— А я и не собираюсь. — Даже если это будет последнее, что суждено ему сделать, он эту суку отыщет и выдаст ей все, что положено. Сделав еще шаг к двери, он остановился. Что-то еще, о чем говорили эти двое франтов, всплыло в его затуманенном спиртом и болью мозгу. — Эй, а про караван из округа Макминн ничего не слыхали?

— Нет, вроде не слышал, — ответил бармен, протирая стакан миткалевым полотенцем. — Но ничего удивительного в том нет. Прошлой весной тут такое наводнение было. А народ пытается спасти хоть то, что удалось после войны сохранить. Потому многие и уезжают отсюда.

Стоявший у двери задумчиво поскреб поросший ржавой щетиной подбородок. В караване с переселенцами, ищущими новые места для жилья, можно неплохо спрятаться.

— Я, пожалуй, отправлюсь туда да гляну, как там чего.

Он вышел, посмеиваясь и размышляя, заметил ли разговорчивый бармен, что его обокрали.


Ей нравилось, как спадают на лоб его волосы. Сидя и наклонив голову, Росс чистил свои пистолеты. Винтовка, уже вычищенная и смазанная, была прислонена к стенке фургона. В пистолетах Лидия понимала мало, но тот, что был сейчас у Росса в руках, пугал ее. Его длинный стальной ствол, казалось, скрывал притаившуюся смерть. Росс поднес его к лицу и заглянул в дуло, легонько дунул в него и принялся протирать оружие мягкой ветошью.

Первый день их совместной жизни прошел без каких-либо событий. Погода лучше не стала, но дождь вроде понемногу стихал. Однако снаружи было по-прежнему сыро и холодно, и большую часть дня Лидия не выходила из фургона. Росс поднялся рано, еще затемно, и принялся рыться в их узлах и коробках. Занятие это, казалось, целиком поглотило его, и она притворилась, что спит, не решаясь спросить, что он там ищет. Но когда, встав сама, она оглядела внутренность фургона, то заметила, что все вещи, принадлежавшие Виктории, исчезли. Она не знала, что сделал с ними Росс, но ни одной ее вещи в фургоне он не оставил.

И сейчас Лидия смотрела, как он то и дело машинально отбрасывает назад свисавшую прядь. Волосы его всегда выглядели чистыми и блестящими — даже слегка свалявшись под шляпой. Над шеей и ушами они уже порядочно отросли, и Лидия подумала, как приятно, должно быть, дотронуться до них пальцами — чего она не осмелилась бы сделать, даже если бы ей было дозволено. Что тоже вряд ли. Росс был с ней неизменно вежлив — но никогда первым не заговаривал, и уж тем более не дотрагивался до нее.

— Расскажите, что за участок у вас там, в Техасе, — попросила она.

Подняв взгляд от своего пистолета, он взглянул в ее глаза, блестевшие в тусклом свете лампы. Держа на руках Ли, она легонько его укачивала, хотя уже покормила на ночь и он давно спал. Но ложиться было еще рано, и они просто пытались как-то убить время.

— Да я сам об этом мало что знаю, — ответил он, возвращаясь к своему занятию. Вкратце он рассказал ей по Джона Сакса — ту же историю, что некогда поведал Буббе. — Он тогда запросил по поводу участка, а обратно пришло письмо от землемера, в котором даже описание было.

Его гордость землевладельца взяла верх над всегдашней замкнутостью, и слова потекли сами собой.

— Если по описанию судить, место отличное. Большой выгон. Много воды. Там целый приток Сабины протекает неподалеку. Еще было написано, что есть роща — там и дубы, и вязы, и пекан, у речки — тополя, сосны, кизил растет…

— Я кизил весной люблю — очень цветет красиво! — в восторге воскликнула Лидия.

Росс обнаружил, что улыбается вместе с ней, поняв это, он рассерженно мотнул головой.

— Первое, что сделать придется, — это построить для лошадей загон, ну и крышу какую-нибудь для нас, — слово это само собой сорвалось с его губ. Для нас.

Он настороженно посмотрел на нее, но она гладила по голове Ли, расправляя пальцами темные волосики малыша. Его головка покоилась на ее груди. На мгновение Росс подумал, как покойно было бы там его собственной голове — и она бы так же перебирала его волосы, улыбаясь счастливой любящей улыбкой.

Росс нервно заерзал на табурете.

— А ближе к зиме хижину построим. Самую немудреную, — сказал он с большим нажимом, чем следовало, словно предупреждая, что ей нечего ждать чего-то особенного.

В ее ответном взгляде читался немой упрек.

— Какая бы ни была — все равно будет здорово. Он принялся с удвоенной энергией протирать ствол револьвера.

— А к будущей весне, даст Бог, все кобылы ожеребятся. С того и начну. А потом, кто знает, может, смогу немного леса продать, чтобы подзаработать, или Счастливчика на развод буду отдавать.

— Я уверена, у вас все получится.

Ей такой оптимисткой быть бы не следовало. Это оказалось заразительным, и сердце его забилось сильнее, в то время как воображение рисовало картины райского уголка — густой лес, богатая земля, целый табун породистых лошадей… И еще не нужно будет все время оглядываться через плечо. В Техасе он никогда не бывал — значит, вряд ли его там кто-нибудь узнает.

Поглощенный воспоминаниями, он вставил на место ствол, повернул барабан — все шесть патронов были на месте — и привычным движением крутанул пистолет на указательном пальце, прежде чем прицелиться в воображаемую мишень.

Лидия с изумлением смотрела на него. Когда до Росса дошел смысл его инстинктивных движений, он оглянулся — не заметила ли она. Увидев ее расширившиеся темно-янтарные глаза, он сунул револьвер в кобуру, делая вид, что его вообще не существует.

Она нервно облизнула губы.

— А как… как далеко ваш участок от Джефферсона?

— Если в упряжке — где-то день пути. А верхом — полдня. По карте так вроде бы выходит.

— А что мы будем делать, когда доберемся до Джефферсона?

Она достаточно наслушалась разговоров в караване и знала теперь, что Джефферсон — второй по величине город в Техасе. Порт в северо-восточной части штата, выходивший через Сайпрес-крик и озеро Каддо на Ред-Ривер. А Ред-Ривер в Луизиане впадает в Миссисипи. Джефферсон — еще и торговый город, туда возят с востока и из Нового Орлеана продукты и хлопок. Для переселенцев он служил перевалочным пунктом, там они покупали фургоны и кое-что для хозяйства, прежде чем продолжить путь дальше на запад.

— С продажей фургона у нас трудностей не возникнет.

Говорят, на них даже в очередь пишутся. И у города аж лагерями стоят — ждут, пока им новые фургоны построят. А взамен, прежде чем тронемся, я тележку куплю. Лидия слушала его, но мысли ее занимало другое.

— Хотите, я подстригу вам волосы?

— Что? — Он вскинул голову, точно ее подбросило пружиной.

Лидия оставила всякую осторожность.

— Волосы. Они вам в глаза лезут.

Предложение не показалось ему заманчивым. Да нет, какое там, черт побери! Он точно знал, что оно никуда не годится. Но отмолчаться почему-то не смог.

— У тебя руки заняты, — пробормотал он, кивнув на Ли. Она рассмеялась.

— Я совсем его так разбалую. Нужно было давным-давно его уложить. — Она повернулась, положила Ли и накрыла одеялом, чтобы тот не простудился на сыром воздухе.

На ней были блузка и юбка — из тех, что он купил ей вчера. Он не собирался давать пищу слухам о том, что Росс Коулмэн не заботится о новой супруге, так же как и о том, что он ночует снаружи фургона, в то время как его молодая жена спит внутри. Это беспокоило его больше всего — он с трудом представлял, как сможет и дальше переносить бессонные ночи вроде той, что пришлось ему пережить вчера. Но гордость также не давала ему покоя. Когда пройдет достаточно времени, чтобы подозрения улеглись, он снова начнет спать снаружи. Ведь многие мужчины так спят, предоставляя внутренность фургона женам и детям.

Новая одежда нравилась Лидии. Она разворачивала, рассматривала и убирала ее, наверное, раз десять на дню. Росс никак не мог понять — то ли она смолоду привыкла к хорошей одежде, но затем настали трудные времена, то ли никогда ее не имела вообще. Он, собственно, вообще мало что о ней знал. Но и она о нем мало знала — да, слава Богу, и все остальные тоже.

Все, что он знал о ней, — что она уже успела познать мужчину, его поцелуи, его прикосновения и… Чем дальше, тем больше эти мысли сводили его с ума. Кем был этот мужчина? Где он сейчас? При каждом взгляде на нее Россу представлялось накрывшее ее мужское тело, губы, целующие ее грудь, рука, ласкающая ее волосы, тело, проникающее в ее сокровенные глубины… Больше всего беспокоило его то, что лицо этого мужчины с каждым днем все более явно становилось его лицом.

— У вас есть ножницы?

Росс кивнул, понимая, что рискует попасть из огня в полымя и рисуя себе перспективу еще одной бессонной ночи. Как бы ему хотелось возненавидеть ее! И еще больше хотелось обладать ею.

Подав ей ножницы, он снова опустился на табурет. Она обвязала вокруг его шеи полотенце, попросив придерживать его одной рукой. Отойдя чуть в сторону, она склонила голову на один бок, потом на другой, окидывая его изучающим взглядом.

Когда она приподняла на его голове первую прядь, он поймал свободной рукой ее запястье.

— Не заколешь меня ножницами? Ты вообще когда-нибудь занималась стрижкой?

— Разумеется, — отозвалась она, и в ее глазах, как солнечные лучи, запрыгали дразнящие искорки смеха. — Кто, вы думаете, стрижет мои волосы?

С его лица мигом сошла краска, и в глазах появилось болезненно-тоскливое выражение. Лидия, увидев это, расхохоталась.

— Боитесь? — Стряхнув его руку, она щелкнула ножницами. — Надеюсь, я не очень сильно вас изуродую. — Обойдя его, она начала подстригать волосы над ушами.

Прикосновение к его волосам было, как она и предполагала, необычайно приятным. Жесткие, густые, но на ощупь шелковистые. Она больше играла ими, чем стригла, изо всех сил стремясь продлить это удовольствие. Мало-помалу они втянулись в оживленную болтовню о Ли, о собратьях по каравану, от души посмеялись над последними проделками Люка Лэнгстона.

Темные пряди падали на его плечи и на пол фургона, в то время как ножницы в руках Лидии сновали вокруг его головы. Россу было довольно трудно сохранять непринужденный тон, когда, наклоняясь вперед, Лидия прижималась грудью к его затылку или, обходя его сзади, касалась руки. Одна прядь волос застряла у него за ухом. Нагнувшись, Лидия легонько сдула ее на пол. И в то же мгновение сильный удар едва не сбил ее с ног.

— Ты… что?! — Ощущение ее теплого дыхания на его коже словно прорвало плотину, через которую перехлестнула горячая, удушающая волна желания. И теперь пальцы его правой руки нервно закручивали в удавку полотенце на шее, а левая, сжавшись в кулак, судорожно прижалась к бедру.

Лидия была ошеломлена.

— Я… Что я такого сделала?

— Ничего! — прорычал он. — Давай, заканчивай побыстрее!

Лидия совсем упала духом. Они так мило разговаривали. Она-то уже начала надеяться, что, может быть, понравится ему. Она повернулась к нему лицом, словно желая загладить непонятную ей вину, но он сидел еще более напряженно и прямо, чем раньше.

Росс уже убедил себя, что раз она стрижет ему волосы, то, очевидно, ей необходимо ворошить их этак вот пальцами. Решил, что ей необходимо гладить его по щеке, чтобы заставить повернуть голову. И даже сказал себе, что — нравится это ему или нет — по крайней мере в этом нет ничего неприятного, и нужно попытаться сидеть спокойно и наслаждаться ее вниманием.

Но когда он ощутил теплый и влажный аромат ее дыхания, ему показалось, что в него ударила молния. Ее огонь пошел через голову и тело прямо к бедрам — и они словно воспламенились.

В довершение всего сейчас она стояла между его раздвинутыми коленями — хотя, в общем, это было вполне естественно, она просто хотела подойти ближе, чтобы удобнее было тянуться к его голове. Грудь ее при этом оказалась на уровне его глаз и выглядела как два спелых персика, только и ждущих, чтобы их сорвали. Боже, понимает ли она сама, что делает? Неужели она не видит — по каплям пота, стекавшим с его лица, — что медленно сводит его с ума? Каждое ее движение обдавало его волнами ее запаха, искушало грацией ее тела, шорохом одежды, скрывавшей тайны, ради раскрытия которых он бы не пожалел ничего.

— Почти готово, — сказала она, когда он уже начал ерзать на табурете. Ее колени между тем оказались в опасной близости к самому уязвимому месту между ног.

Боже, нет! Она наклонилась ниже, чтобы состричь прядь волос на макушке. Подняла руки; он видел, как поднялась при этом и грудь. Подавшись на дюйм вперед, он мог утонуть носом, подбородком, ртом в ее колышущемся тепле и дышать, упиваться ею. Его губы, нежно покусывая, нашли бы ее соски…

Он проклинал себя. Изо всех сил напрягая память, он пытался вспомнить, соблазняла ли так же его Виктория, желал ли он когда-либо обхватить ладонями ее грудь — просто ради наслаждения ощущать ее в своих ладонях. Нет, ничего такого он не мог вспомнить. Да и было ли это?

Нет. Виктория была не из тех, кто сознательно искушает мужчину, превращая его в стонущее от страсти животное. Каждый раз, когда Росс ею обладал, это было скорее актом поклонения, безграничного уважения к этой женщине. Он входил в ее тело, как входят в храм, стыдясь своего невежества, моля сжалиться над ним, недостойным из недостойных, простить за то, что это святилище осквернял он своим присутствием.

В том, что чувствовал он сейчас, не было ничего возвышенного. Желание его было абсолютно телесным. Лидия из тех женщин, которые способны возбуждать это чувство в мужчине — может быть, даже умышленно, хотя сама она делает вид, что это не так. Пробует на нем свои уловки — и в то же время пытается выглядеть идущей под венец девственницей.

Ничего, Бог свидетель, это у нее не сработает!

— Усы тоже бы надо подстричь.

— Что? — тупо спросил он, на миг совершенно потерявшись. Все, что он видел — это колыхавшуюся перед ним ее грудь, и слышал лишь биение собственного пульса.

— Я говорю, усы. Не шевелитесь. — Нагнувшись, она ловко срезала несколько торчавших волосков в его усах, повторяя губами движения его рта.

Если продолжать смотреть на то, как забавно движутся ее губы, он неминуемо расхохочется. Поэтому, опустив глаза, он стал смотреть на изгиб ее горла. Кожа на нем была сливочно-белой, становилась более бархатистой ближе к груди, скрывавшейся в вырезе блузки… На что больше похож ее запах — на жимолость или магнолию?

Все, что было чувствительного в его теле, буквально воспламенилось, когда она легонько дотронулась до его губ, стряхивая прилипшие волоски. В одну сторону, затем в другую — скользил ее палец по влажному его рту. Дело было за ним. Либо остановить ее, либо… Отведя ее руку, он резко сказал:

— Все, хватит.

— Но тут еще…

— Я сказал, хватит, черт побери! — крикнул он; сорвав с шеи полотенце, он кинул его на пол и встал с табурета. — Прибери тут.

Вначале Лидию просто изумила его грубость и отрывистое приказание, но вскоре удивление затмил гнев. Схватив его за руку, она сунула в нее звякнувшие ножницы.

— Вот сами и убирайте. Это ведь ваши волосы. Слово «спасибо» вам раньше слышать не приходилось?

С этими словами она отвернулась и, сняв и аккуратно сложив юбку и блузку, забралась под одеяло, натянув его по самые плечи и повернувшись к нему спиной.

Не в силах вымолвить ни слова от ярости, несколько секунд смотрел он на нее, а затем молча потянулся за щеткой.


Весь следующий день ярко светило солнце. А еще через день они переправились через Миссисипи.

Каждый чувствовал себя на седьмом небе, когда фургоны друг за другом начали съезжать по крутому берегу к кромке мутной воды. Мистер Грейсон сам собрал с каждого фургона плату за перевоз, которая, как и на все после войны, заметно повысилась. Перевозили на двух паровых паромах, все сразу — и фургоны, и лошадей, и семьи переселенцев.

Лидия, как и все, была в радостном волнении. До тех пор, пока не увидела реку. Даже океан, наверное, не показался бы ей таким огромным, безграничным и угрожающим. Прижав Ли, словно желая защитить его, к бешено бьющемуся сердцу, она смотрела, как первые фургоны въехали на паром и колеса их закрепили скобами. Лидия встревоженно наблюдала, как мутные волны хлещут по бортам парома.

И снова нахлынули страшные воспоминания детства. Она вновь почувствовала на губах солоноватый вкус речной воды. Перехватило дыхание. Все как тогда.

В тот день они предприняли одну из их редких вылазок в город. Старик Расселл в кои веки согласился взять с собой ее и мать. Этого дня она ждала всю неделю. Чтобы попасть туда, им нужно было пересечь приток реки Теннесси на пароме с конной тягой. Перегнувшись через ограждение борта, она смотрела, как пляшут на воде солнечные зайчики. Клэнси, подойдя сзади, толкнул ее — вроде случайно, но вполне достаточно для того, чтобы она, потеряв равновесие, свалилась в воду.

Она вынырнула на поверхность, отплевываясь и жалобно крича, не думая уже ни о мокрой юбке, ни о единственной блузке, безнадежно погубленной, и увидела на палубе Отиса и Клэнси, которые довольно ржали, хлопая себя по бедрам и потешаясь над ее беспомощностью. Мать, схватившись за голову, кричала, чтобы они немедленно ее вытащили. Ей удалось ухватиться за ржавый край палубы, но Клэнси сбил ее руку носком сапога. С минуту она отчаянно боролась, пытаясь удержаться на поверхности, — и никто из них не двинулся, чтобы помочь ей. Когда мать кинулась к ней, Клэнси оттащил ее от борта. Наконец, схватив ее за волосы, он выволок ее на паром.

— Как, хорошо искупалась?

Ей было тогда лет одиннадцать, но до сих пор она помнила ужас, который испытала, когда вода заливала ей глаза, ноздри, рот, лишая остатков воздуха. И теперь она с тем же ужасом смотрела на мутные волны Миссисипи, и думала, удастся ли ей заставить себя хотя бы подойти к парому.

Она, все еще дрожа, думала об этом, когда Росс, который все это время помогал закреплять колеса фургонов, подошел к ней.

— Наш фургон следующий. Ты с Ли встанешь вой там, у машинной рубки. Вместе с нами отправятся Лэнгстоны.

— Росс! — позвала она, когда он уже собрался уходить.

— Да? — Он нетерпеливо обернулся.

— А… а где будете вы?

— С лошадьми.

Она кивнула, бледная и испуганная.

— Ах да, конечно.

С минуту он смотрел на нее, затем торопливо пошел к парому — нужно было как можно быстрее закрепить два фургона, готовых к отправке. Лидия взошла на слегка покачивавшуюся палубу, пробралась поспешно к машинной рубке и прислонилась к ее подрагивавшей стене, крепко прижимая к себе тельце ребенка. Вскоре к ней присоединилась Ма, — дети же заняли места как можно ближе к ограждениям борта. Для них это было приключение, которое запомнится на всю жизнь. Приказав им быть поосторожнее, Ма предоставила им вволю наслаждаться увиденным.

Паром преодолел уже примерно две трети пути, когда Лидию позвала Мэринелл.

— Иди сюда, Лидия! Глянь! — Она показывала ей на что-то, плывшее по течению, и, видно, немало забавлявшее ребят тем, что то и дело всплывало и погружалось, как поплавок.

— Не могу, я должна оставаться с Ли.

— Иди, иди, — подтолкнула ее Ма, беря Ли у нее из рук. Давно ли сама-то была девчонкой. Иди, там у них весело.

Не желая показаться трусихой, Лидия придвинулась поближе к ограждению борта. Ей хотелось увидеть, где сейчас Росс, но он словно пропал куда-то. Хотя она дрожащими губами улыбнулась стоявшим у борта детям, корзина из-под яблок, нырявшая в струе воды за паромом, не избавила ее от страха. Увидев так близко жуткую глубину, бурлящее течение, волны, лизавшие борта, Лидия начала дрожать снова. И снова чувствовала, как смыкается мутная вода над головой и захлестывает легкие.

Охваченная самой неподдельной паникой, она кинулась от борта в поисках укрытия. Едва не сбив с ног изумленное младшее поколение Лэнгстонов, она побежала к фургону — глаза широко раскрыты, воздух через раздувшиеся ноздри с трудом попадает в легкие. Обхватив фургонное колесо, она взобралась через откинутый задний полог и повалилась на пол, тяжело и часто дыша.

Ма, видевшая все это, успела прикрикнуть на детей, которые, как испуганные цыплята, бросились вслед за Лидией, чтобы те оставались на месте.

— Сбегай за мистером Коулмэном, Атланта. Пусть он пока оставит с лошадьми Люка.

Как раз в этот момент Бубба обхаживал коренника из упряжки Росса, в то время как его отец занимался их собственной.

Через несколько секунд Росс уже бежал по шаткой паромной палубе. Рука по привычке ощупывала кобуру на бедре.

— Что случилось?

— Лидия. Там, в фургоне.

— А Ли?

— С ним все в порядке. Позаботьтесь о жене, мистер Коулмэн.

Поймав его взгляд, Ма в упор смотрела на него секунду, прежде чем он полез в фургон. Перемахнув через борт и ступив внутрь, он увидел ее, лежавшую в углу, обхватив голову руками. Тело ее сотрясали рыдания.

— Лидия! — взревел он. — Какого черта… — Отбросив в сторону шляпу, он шагнул к ней и опустился на колени. Протянув руку, он хотел коснуться ее плеча, чтобы успокоить ее. Но… замерев на секунду в воздухе, рука отдернулась.

— Лидия, — сказал он уже мягче. Рыдания были горькими — словно плакала томящаяся в преисподней душа. — Ты всех до смерти перепугала. Что такое с тобой?

Как и для большинства мужчин, слезы без очевидной причины были вне пределов его понимания. И как большинство мужчин, он начинал сердиться, если не мог найти этой причины.

— Лидия, Бога ради, скажи, в чем дело. Ты ударилась? Болит что-нибудь?

Может, стукнулась головой? Почему она закрывает ее руками? Он пытался отнять ее руки от головы, но она держалась за нее мертвой хваткой.

Отчаявшись, он взял ее за плечо и тряс, пока наконец она не отняла руки от головы. Она взглянула на него невидящими глазами и вцепилась в ворот его рубашки.

— Пожалуйста… не толкайте меня… в воду… в реку… Не толкайте… пожалуйста…

Росс в немом оцепенении уставился на нее. Он видел людей, смотревших в дуло пистолета за секунду до того, как мозг их должен был разлететься в мелкие брызги, но и на их лицах не помнил он выражения такого темного, неприкрытого ужаса. Зрачки ее так расширились, что их окружала лишь узкая желтая полоса. Губы побелели, как мел; во всем лице, казалось, не было ни кровинки.

— Лидия, Лидия, — произнес он успокаивающим полушепотом и непроизвольно взял ее лицо в ладони. — О чем это ты?

— В реку… в реку… — повторяла она, как в бреду, еще крепче сжимая ворот его рубахи.

— Никто не собирается тебя толкать в реку. Ты здесь в безопасности.

Она сглотнула. Он словно видел, как она проталкивает свой страх глубже в горло. Между губами показался кончик языка. Грудь бурно вздымалась и опадала с каждым трудным и редким вздохом.

— Росс? — Она глубоко заглянула в его глаза, как будто силясь его узнать.

— Да, это я.

Тело ее разом ослабло, и голова упала ему на грудь. Руки его были все еще прижаты к ее щекам, и он потянул ее к себе, пока вся она не приникла к нему. Они замерли, не двигаясь; дыхание ее мало-помалу становилось нормальным.

— К чему кому-то толкать тебя в реку? — спросил он хриплым шепотом.

Она подняла на него глаза, но ничего не сказала, только смотрела на него взглядом, который раздражал его и в то же время притягивал.

— Ну-ну, все в порядке. — Он увидел, как глаза ее наполнились вновь слезами, но на этот раз причиной тому был не страх. Просто ее янтарного цвета глаза стремились избавиться от кошмара, который пришлось ей пережить вновь. — Ма не позволит… — его большие пальцы гладили ее губы, они были влажными, она облизнула их, влажными стали и его пальцы, — …чтобы что-нибудь случилось с тобой.

Он знал, что сейчас поцелует ее, и ничего с этим не поделаешь. У него уже давно нет выбора. Момент этот был уготован ему, предопределен, и пытаться противиться значило бы спорить с судьбой. Он подчинился воле богов — и его голова медленно склонилась к ее ожидающим, полураскрытым губам.

Сначала он просто коснулся их своими губами. Ее пальцы плотнее прижались к его груди. Он ждал — пока не утратил окончательно возможность с собой бороться. Затем, чуть отогнув назад ее голову, он впился губами в ее ждущий рот, лаская его шелковистыми усами, прижимаясь сильнее — пока губы ее не раскрылись.

Его сердце, казалось, выпрыгнет из груди, но он не шевельнулся. Он стоял на коленях, вдыхая ее аромат, и думал, что ждет его за этой первой дверью рая.

Кончиком языка он коснулся ее верхней губы — нежно, так нежно, что вроде бы вовсе не коснулся ее, пока не почувствовал теплую волну дыхания, сорвавшегося с ее губ и увлажнившего его губы.

Появление на реке другого судна заставило капитана парома дать громкий гудок. От неожиданности они оба потеряли равновесие; Росс стоял на коленях, и, когда она упала на стопку постельного белья, его тело последовало за нею. Взгляд горящих зеленых глаз ощупывал ее лицо, волосы, скользил по ее шее, груди, снова вверх, ко рту. Она лежала молча, неподвижно, как бы отдавая себя целиком в его власть.

Пальцы его правой руки перебирали ее волосы. Левая гладила подбородок. Целоваться его научила в тринадцать лет одна из товарок матери по борделю. В один из серых осенних дней она затащила парнишку к себе в комнату и, раздразнив его, преподала все тонкости поцелуйной науки.

Она научила его легонько посасывать, чтобы плотнее прижать губы друг к другу, водить языком, как будто собирая мед, находить и отталкивать язык партнера — то быстро, то медленно. Учеником он оказался превосходным. У него явно был к этому природный талант, и еще до полудня он сумел превзойти свою наставницу. Кое-чему она и сама от него научилась.

Все свои познания — и годы практики — вложил Росс в этот поцелуй, потому что никогда ни один не пугал его так и в то же время не был столь желанен.

Но никакое желание нельзя было сравнить с тем восторгом, который переполнял сейчас его душу. Он превзошел все границы его воображения. Боже, что за губы были у нее! Он весь тонул в их сладкой и влажной бездне. Он вбирал в себя их вкус — и не мог утолить голод. Его язык скользил вдоль ровного ряда ее зубов, ощупывал небо, бархатную изнанку губ, играл с напряженным кончиком ее языка, Нежно посасывая, он словно хотел перелить в себя ее всю — если бы только смог сделать это.

Он даже не слышал низких, хрипловатых стонов, вырывавшихся из его горла. Когда паром ударился о причальную стенку — берег Арканзаса, этот звук достиг наконец его слуха, и он удивился, откуда бы он мог идти.

Осознав внезапно его источник, он с силой оторвал свое тело от нее. Глаза ее показались ему такими же огромными и изумленными, как и до поцелуя, но в них больше не было страха. Рот, алый и влажный, словно сиял после его поцелуев. Кожа вокруг губ чуть порозовела от уколов его усов.

Он словно растворился в этом поцелуе — и в ней самой. Она заставила его забыть обо всем — кем был он, кем — она… и кем была Виктория.

Поднявшись на ноги, он нашарил в стороне шляпу. Надев ее и не осмеливаясь взглянуть в ту сторону, где лежала Лидия, он шагнул на палубу парома, как раз когда к фургону подошла Ма.

— Ну? — требовательно спросила она.

— С ней все в порядке, — бросил он, направляясь к борту.

На лице Ма расплылась широкая улыбка.

В эту ночь в лагере был праздник. Рубеж был перейден — и все радовались, что оставили его позади. Из пыльных сундуков достали давно дожидавшиеся того скрипки. Весь лагерь пел. Мужчины передавали из рук в руки глиняный кувшин с виски — и немногие решились в ту ночь отказаться от этого. Детям позволили не ложиться дольше обычного. Завтра снова все отправятся в долгий путь, но сегодняшний день всем хотелось целиком отдать веселью.

Этот день был праздником и для Лидии. Губы Росса открыли ей, что не все мужские поцелуи заслуживают отвращения, и то, что свершается между мужчиной и женщиной, может быть невыразимо прекрасным.

Этот день запомнился ей и по другой причине. У нее пропало молоко.

IX

В начале Лидии показалось, что Ли просто утомила суматоха, царившая в лагере. И только позже, уже собираясь кормить его на ночь, она поняла, что он голоден. Мало молока.

Она выжала ему все остатки — и он наконец уснул на ее груди. Усталая и все еще не успокоившаяся после происшедшего на пароме, она так и уснула с Ли на руках, не в состоянии даже уложить его в колыбель или снять на ночь с себя одежду.

Разбудил ее поздний приход Росса. Еще не совсем понимая, бодрствует она или спит, она заметила только, что от него пахнет виски. На следующее утро он жаловался на страшную головную боль, в то время как Ли заливался голодным плачем.

— Покорми его, ради всего святого, — поморщился он, натягивая сапоги.

Лидия не была уверена, есть ли у нее молоко, но, расстегнув блузку, дала Ли грудь. Страшась того, что подумает о ней Росс, если узнает, что молоко исчезло, она, повинуясь инстинкту самосохранения, набросилась на него первой.

— Если бы ты не напился так вчера вечером, голова бы и не болела.

Росс встал, жмуря опухшие веки, и, стараясь не обращать внимания на головную боль, начал пробираться к выходу из фургона.

— Я не напился. Но старался изо всех сил. — С этими словами он вышел.

Через минуту Ли уже снова визжал от голода, личико его раскраснелось, маленькие ножки и ручки требовательно молотили воздух. Лидия не знала, как быть. Она вообще мало что знала о детях — кроме того, чему научилась, ухаживая за Ли. Что обычно делают матери, если молоко у них пропадает? Кормят коровьим? Да, но как раздобыть его, чтобы не узнал Росс?

Сидя на полу и прижимая к груди кричащего Ли, она пыталась укачать его, спела ему все колыбельные, которые знала. На некоторое время он уснул — затем голод снова взял верх, и Ли опять заплакал.

— Да что с ним такое сегодня? — удивился Росс, взбираясь в фургон.

— Не знаю, — солгала Лидия. — Может быть, живот заболел. Или вчерашний праздник так на него подействовал.

Глаза их на миг встретились — во взгляде каждого читалась память о поцелуе. Поспешно, с виноватым видом оба отвели глаза в сторону.

— О завтраке не беспокойся, — сказал Росс. — Мне есть не хочется. Сварю кофе, а ты успокой пока Ли.

С этой задачей оказалось нелегко справиться. Время шло, и плач ребенка становился все громче. Проехавший мимо Бубба увидел Лидию, сидевшую в неприбранном фургоне. Держа на руках ребенка, она пыталась успокоить его. Но она знала, что никакие ее усилия не помогут решить эту проблему.

Во время полуденного привала к фургону Коулмэнов подошла Ма.

— Этот молодой человек вопит сегодня все утро. Интересно, что с ним такое?

Оглянувшись на Росса, который налаживал упряжь коренника, Лидия, вытирая слезы, прошептала:

— Ма, только вы сможете выручить меня. У меня пропало молоко. И он голодный.

Ма уставилась на девушку и поначалу даже не смогла найти слов.

— Ты точно уверена? А когда именно, не помнишь?

— Прошлой ночью. Даже не хватило, чтобы как следует покормить его перед сном. А утром он совсем ничего не ел. Что же мне теперь делать?

Ма перехватила испуганный взгляд Лидии в переднюю часть фургона, где Росс беседовал в это время с мистером Коксом. Волноваться было из-за чего, но Ма не хотела пугать Лидию еще больше.

— Я попрошу у Норвудов немного молока — у них ведь корова, мы и дадим его Ли. Так что не переживай так — это никому из вас на пользу не пойдет. Поговори с ним — да поспокойнее, потише. А то он чувствует, что с тобой что-то не так, ему и самому тревожно.

— А вы не скажете…

— Нет. Уж не сейчас — точно, — сказала Ма, поднимаясь.

Когда первые фургоны уже тронулись, Ма вернулась.

— Я, пожалуй, побуду с Лидией и Ли — может, ему станет получше.

— Спасибо, Ма, — обернувшись через плечо, поблагодарил Росс. Он уже отпустил Буббу. — А он что, заболел?

Меж его темных бровей появилась тревожная складка, и Ма в душе улыбнулась мужской уязвимости — а ведь они так хотят казаться невозмутимыми и равнодушными ко всему.

— Да нет, что-то забеспокоился просто. Думаю, ничего страшного.

После некоторых усилий Лидии удалось, держа Ли у груди, и вроде бы кормя его, заставить его взять губами соску, к которой Ма пыталась приучить его еще на второй день после его рождения. Сделана она была из старой резиновой перчатки, натянутой на горлышко маленькой бутылочки. Ли какое-то время кашлял и отплевывался, но потом вроде смирился с неизбежным. Изголодавшийся, он сосал долго, пока не насытился, а потом мирно заснул.

Затем Лидия и Ма составили расписание. Ма будет приносить молоко каждое утро, когда Росс уходит посмотреть лошадей. Если Ли проснется до этого и начнет шуметь — ну что ж, пусть. Еще одну бутылку Ма будет приносить днем, и две — на ночь. Передать их незаметно Лидии она как-нибудь умудрится.

В первое же утро, когда Лидия готовила завтрак, стараясь не обращать внимания на заходившегося в крике Ли, Росс, брившийся неподалеку, заметил:

— Что сегодня с тобой — почему он так кричит? Разогнувшись, она отбросила назад кудрявую гриву волос. С длинной вилки в ее руке свалился кусок бекона.

— Со мной ничего, и я буду очень благодарна, если ты не будешь с утра разговаривать со мной таким тоном. Ты как будто в чем-то обвиняешь меня. — Уколы совести и жар костра окрасили ее щеки ярким румянцем.

Росс молил Бога скрыть от него это зрелище здоровой женской плоти. Его тело отзывалось на него сводящим с ума напряжением каждого мускула.

— И полезно, если даже ребенок заплакал, не бросаться сразу его укачивать, — продолжала она. — Зато так он не будет балованным. — По крайней мере, именно так Ма наказала ей отвечать, если Росс заметит необычное беспокойство ребенка.

Росс вытер со щек мыльную пену. Она, конечно, права — но он в то же время хорошо помнил, каково без родительской ласки, когда рассадишь локоть, а рядом нет мамы, чтобы подуть на него, — у нее другие заботы.

— Ты все же постарайся, чтобы он не плакал так долго — подойди, посмотри, что с ним.

— Думаешь, я оставила бы так его плакать, если бы не знала, что с ним все в порядке?

Росс сложил полотенце и надел шляпу.

— Твое дело, первое и главное — о нем заботиться. Или ты забыла, ради чего меня заставили взять тебя в жены? — Он зашагал в направлении временного загона.

— Скотина! — прошипела Лидия сквозь зубы.

— Может, и так, — раздался позади нее голос Ма. (Лидия обернулась — она не думала, что кто-то ее услышал.) — И чуть что — кипятится, как чайник. Но каков бы он ни был, он ведет себя странно — и чем дальше, тем больше. Вот, например, когда переправлялись через реку: я в жизни не видела, чтобы кто-нибудь так перепугался, как он, когда ему сказали, что с тобой что-то неладно. А когда вышел из фургона, вид у него был — как будто обухом промеж глаз дали. — Она проводила взглядом скрывшуюся меж деревьев фигуру Росса. — Интересно, и чего он так мается? Ну, давай кормить нашего малыша.

В первый день расписание сработало превосходно — тем более что Росс почти все время был занят. С вечерней бутылкой оказалось сложнее. Лидии пришлось повернуться к нему спиной и расстегнуть блузку, как будто она дает Ли грудь, а затем осторожно вытащить заранее припрятанную бутылку. Росс, правда, ровным счетом ничего не заметил. Но утром Лидия поделилась с Ма новой заботой.

— А что вы говорите Норвудам?

— Сказала, что один из моих приболел, вот я и решила раздобыть для него свежего молочка.

— Но вам же приходится платить им, верно?

— Пара монет у меня найдется. Так что об этом не беспокойся. Отдашь потом, когда мистер Коулмэн все узнает.

Лидия вздрогнула.

— Нет, только не это.

— Но он ведь рано или поздно узнает, Лидия. Ты не сможешь притворяться все время.

— Да, но не сейчас, Ма, пожалуйста.

План их работал с успехом целую неделю.

После одного особенно трудного дневного перехода караван расположился лагерем на берегу небольшого ручья с прозрачной, точно хрусталь, ледяной водой. Росс беседовал за чашкой кофе со Скаутом, когда к фургону подошла Ма, неся в кармане фартука очередную бутылку.

— Пойдем прогуляемся, посидим у воды в тенечке.

Лидия с радостью согласилась с ее предложением. Западный Арканзас, по которому они сейчас ехали, был необычайно красив. Луга, покрытые пестрым ковром диких цветов, окаймляли зеленые рощи с густым подлеском. Дичь водилась в изобилии. Росс, сыновья Лэнгстонов или другие мужчины, кому выпадала очередь отправляться за провизией, редко возвращались с пустыми руками. Вечернее меню уже не отличалось однообразием. Проезжая какой-нибудь город, они неизменно посылали туда кого-нибудь — купить хлеба, картошки, иногда позволяя себе даже такую роскошь, как свежие яйца.

Наконец Ма и Лидия нашли большой дуб и уселись под тенью его ветвей в густую высокую траву. Лидия усадила Ли на руки и дала ему соску. К коровьему молоку Ли привык на удивление быстро — и с каждым днем щечки его становились все более круглыми.

Ма принялась рассказывать про одну из своих давних болячек — как ее беспокоит Бубба, который волочится за девчонкой Уоткинс. Лидия рассеянно слушала, но мысли ее были далеко. Поэтому, заметив позади Ма какое-то движение, она не сразу подняла взгляд, но тут же тело ее напряглось, как пружина: перед ней стоял Росс. Он смотрел на сына, и ярость, пылавшая в его зеленых глазах, словно пригвоздила Лидию к стволу дерева.

— Что это, черт побери, такое? — процедил он, указывая на соску.

— А на что это, по-вашему, похоже? Коровье молоко, — ответила Ма. — Лидия, дай-ка мне малыша. Я с ним сойду вниз, к речке, да спокойно его там докормлю, а то, боюсь, если он останется здесь, то наверняка начнет срыгивать.

Руки Лидии дрожали так, что она с трудом положила ребенка в протянутые руки Ма. Испуганный взгляд не отрывался от пылавшего яростью лица Росса. Его брови нахмурились так, что почти закрыли глаза. Прикушенная от гнева губа исчезла под усами; было видно, как играют под натянувшейся кожей мускулы.

— Почему ты кормишь Ли из бутылки?

Стараясь избежать его горящего взгляда, Лидия опустила глаза, нервно теребя побелевшими пальцами юбку.

— У меня пропало молоко, — ответила она едва слышно. Ругательство, сорвавшееся с его губ, заставило ее вздрогнуть.

— Когда? — отрывисто бросил он.

— Когда переправлялись через реку. Ма говорит…

— Больше недели?! — Его рычание спугнуло с веток дуба семейку соек, и они сердито на него зачирикали.

— Да.

— Прямо через день после свадьбы. — Он рассмеялся злым, ядовитым смехом.

Лидия взглянула на него и нервно облизнула губы.

— Через… несколько дней.

Облокотившись о ствол дерева, он взглянул вверх, в путаницу ветвей, как будто прося у небес ответа, за какой грех посылают они ему эти бесконечные несчастья.

— Значит, теперь я привязан к тебе — жене, мне на дух не нужной, а ты даже не способна делать единственное, ради чего я на тебе женился?

Это заставило Лидию вскочить на ноги.

— А тебе не приходило голову, что я тоже к тебе привязана?

— Это совсем не то.

— Совсем не то, уж конечно. Это черт знает во сколько раз хуже!

— Вот как? Да кому нужна жена, которая ругается, как торговка?

— А это я у тебя научилась!

Он предоставил ей шанс освоить еще несколько весьма цветистых оборотов, прежде чем спросил:

— А почему ты… твое… твое молоко… — При взгляде на ее грудь его вновь пробрала дрожь. Взяв себя в руки, он резко спросил: — Женщины кормят обычно долго. А с тобой что такое?

— Ничего.

— Да уж наверняка что-то — иначе бы у тебя до сих пор было молоко.

— Ма говорит, оно исчезло во время переправы. Потому что я испугалась, переволновалась и еще… — Ее голос дрогнул при воспоминании о тех минутах, что провели они тогда в фургоне.

Раздосадованный напоминанием о том, что он безуспешно пытался забыть целую неделю, он отвернулся, чтобы не смотреть на нее. Он не хотел видеть ее глаза — он так хорошо помнил, как смотрели они на него до и после того поцелуя. Не хотел видеть ее волосы, рыжим пламенем окружавшие голову, он помнил, как гладили их его пальцы. Ее рот — потому что даже сейчас он чувствовал его вкус. Старался не смотреть на лиф ее платья — потому что помнил, каким мягким и податливым было под ним ее тело.

Проклятье! Он не желал помнить ничего о тех минутах — и помнил все. Память мучила его всю неделю, то затихая, то просыпаясь, заставляя вспоминать самые мелкие подробности.

Лидия воспользовалась неожиданной паузой.

— Ма говорит, что так иногда бывает. Если, например, женщина испугается, как я тогда на пароме, такое может случиться. Но с Ли все в порядке, — поспешила добавить она. — Он уже привык к соске. И от коровьего молока у него ни живот не болит, ничего. Растет прямо не по дням, а по часам. Он…

Росс резко обернулся.

— Но дело все в том, что я на тебе женат, а я вовсе не хочу этого. Я уже был женат. На женщине, тихой нравом и никогда не повышавшей голоса — на настоящей леди. Она и причесывалась, как подобает леди, и она бы не… — Он замолчал. Он хотел сказать, что Виктория не позволила бы ему целовать себя с той необузданной страстью, с какой целовал он Лидию, но говорить этого ей не следовало. Он не желал признаваться, что помнит об этом.

И если он намеревался ранить ее, нанести самую горькую обиду — ему удалось сделать это. Лидия предпочла бы, чтобы он отстегал ее ремнем, как Клэнси, — ведь боль чувствует только тело, и она вскоре проходит. Но Росс причинил ей боль, равной которой она не знала: он напомнил ей о том, кто она и кем всегда останется, какую бы одежду и чье бы имя ни носила. В душе она всегда будет для него шлюхой.

Но раненое животное может стать и опасным. Блеснув глазами, в которых отразилось расплавленное золото закатного солнца, она, вскинув голову, откинула назад растрепавшуюся гриву волос.

— Для меня это тоже оказалась неважная сделка. Я ненавижу вас, все ваши выходки и то, как вы делаете больно людям без всякой на то причины. Подозреваю, что вы на самом деле ничем не лучше меня — и вот именно этого вы и не можете вынести, мистер Коулмэн.

Хрипло зарычав, Росс шагнул к ней. Ее первым стремлением было бежать, скрыться от него и его страшных глаз, но и она, в свою очередь, разъярилась достаточно, чтобы презреть здравый смысл.

— И я не могу придумать ничего хуже, чем всю жизнь быть твоей женой! — крикнула она. — Ты… ты… ты… просто блудливый мужлан!

Росс застыл на месте, широко раскрыв рот — как будто сухожилия, поддерживавшие его нижнюю челюсть, разом лопнули.

— Добрый вечер, миссис Коулмэн, мистер Коулмэн.

Голос Уинстона Хилла словно освежил воздух, в котором усилиями Лидии и ее мужа уже будто чувствовался запах серы. Приветствие Хилла звучало сердечно, но, обернувшись к нему, они наткнулись на его пристальный, настороженный взгляд. Мужчины напоминали двух боевых петухов, стоящих друг против друга и уже готовых пустить в ход шпоры.

Лидия пыталась успокоиться и скрыть смущение, деловито принявшись расправлять складки на юбке. Росс Коулмэн закусил кончик правого уса.

— Привет, Хилл, — промолвил он наконец, затем кивнул Мозесу.

Быстрый кивок Лидии предназначался обоим сразу.

— Прекрасное место, не правда ли?

— О да, мистер Хилл. — Лидия тяжело дышала. Она ведь была уже готова отхлестать Росса по его самодовольной физиономии. Что, если бы мистер Хилл вдруг не появился? И неужели он слышал все те оскорбления, которые кричал ее муж? Она готова была умереть от стыда и надеялась, что жар, проступивший на ее щеках, не очень заметен. — Здесь цветы… такие красивые, — произнесла она в тщетной попытке сгладить неловкость.

— Я вот эти только что сорвал у реки. Возьмите, миссис Лидия! — Мозес протянул ей букет. — У вас в фургоне будет красивей.

Она искоса взглянула на Росса. Его лицо было твердым, как гранит.

— Спасибо, Мозес, — поблагодарила она, принимая охапку цветов и машинально их нюхая. Цветы щекотали нос, и, чихнув, она смутилась еще больше.

Мистер Хилл и Мозес рассмеялись. Росс смотрел на них с нескрываемым раздражением.

— Мозес просто в восторге от того, как вы понимаете лошадей, мистер Коулмэн, — сказал Уинстон. Не такой высокий, как Росс, из-за своей изящной, полной достоинства позы он казался выше. — Он ведь всегда работал только в доме. Я, конечно, ездил верхом, но никогда не имел дело с упряжкой из шести лошадей. Не смогли бы вы немного поучить его с ними управляться?

Росс нервно прочистил горло.

— Да смог бы, наверное.

— Я был бы очень обязан вам, мистер Коулмэн. Лучшего учителя мне не найти, — с чувством сказал Мозес.

— Я посмотрю, думаю, смогу вам помочь.

— Прекрасно. — Уинстон поклонился Россу, затем обратился к Лидии: — Вы уже были у речки? Там так прохладно и хорошо. Я с удовольствием вызвался бы сопровождать вас. Разумеется, с позволения мистера Коулмэна.

— Я… м-м… и сам вот хотел сводить туда Лидию.

Лидия, обернувшись, посмотрела на мужа — тому удалось вложить в эту фразу небрежность мужчины, который нередко ходит с женой прогуляться вечером. А когда его рука обвилась вокруг ее талии и слегка притянула ее к нему, Лидия готова была упасть в обморок.

— Ну что ж, тогда доброго вечера, — раскланялся Уинстон, приподняв шляпу.

— Доброго вечера, — закивал Мозес, отправляясь вслед за хозяином к лагерю.

Рука Росса тут же отдернулась, оставив Лидию в глубоком разочаровании. Прогулка с ним на реку показалась ей не такой уж плохой идей. Он ведь гулял в сумерках с Викторией, подумала она грустно.

Но эта прогулка, увы, приятной не будет. Она подумала, что сейчас, когда Хилл и Мозес ушли, свара начнется снова. Сил у нее уже не было — но на всякий случай она с вызовом взглянула на Росса: вдруг опять на нее набросится.

— Значит, блудливый мужлан? — спросил он неожиданно тихо.

— Что? — Ну ясно, он дурачит ее. И вовсе не сердится. Под усами притаилась усмешка.

— Где ты умудрилась услышать такое — и как тебя угораздило это повторить?

Эти слова в адрес Отиса и Клэнси Расселлов она часто слышала от не слишком расположенных к ним ближних. Лидии казалось, что если так называли этих двоих, то это худшее из существующих в мире оскорблений.

— А это… очень плохо? — тихо спросила она, глядя на него круглыми от испуга глазами.

Откинув назад голову, Росс громко расхохотался. В первый раз она видела, чтобы он так смеялся, и, удивленно похлопав ресницами, с удовольствием присоединилась к нему.

— Плохо, говоришь? — наконец сказал Росс, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Да, хуже не бывает. На твоем месте, если бы я хотел стать настоящей леди, я такого ни при ком бы не повторял. — Его снова начал разбирать смех, и, кое-как с ним справившись, он прислонился к дереву и сполз по стволу, присев на корточки. Выражения, с которым он сейчас смотрел на нее, она на его лице никогда прежде не видела. Оно было почти нежным.

— Черт возьми, Лидия, что мне делать с тобой? — Взъерошив волосы, он задумчиво покачал головой. — Бывает, я готов тебя убить, задушить собственными руками. А через минуту ты заставляешь меня так хохотать, как я, ей-богу, давно не смеялся.

Некоторое время он сидел, молча уставившись в землю, а она смотрела на него, желая — и не осмеливаясь — потрогать рукой его волосы, стереть со лба озабоченные морщинки.

Когда он снова взглянул на нее, лицо его уже опять стало бесстрастным.

— Видно, нам придется остаться вместе, пока не приедем в Джефферсон.

— Видно, придется.

А что потом? Спросить она боялась. Быть женой почти чужого мужчины, у которого каждую минуту меняется настроение, — не лучшая участь, но, по крайней мере, он не бьет ее. И чем быть совсем одной, как еще месяц назад, пусть лучше он будет рядом. Она уже начала скучать по нему, если долго его не видела, в каком бы настроении он ни являлся.

— Прости меня за… за мое молоко. Но когда мы поженились, я и правда не знала…

Помимо воли глаза его остановились на ее груди — такой же гладкой, налитой и соблазнительной, как и прежде.

— Конечно, ты не знала, — ответил он. — И я сердился вовсе не на тебя, а так… на судьбу.

Сердился — потому что жена его умерла безвременно и несправедливо. Потому что женился на этой девушке, все время твердя себе, что она — шлюха, дрянь, и пытаясь убедить себя, что она не нужна ему. И еще потому, что, несмотря на все свои уверения, желал ее еще больше, чем раньше.

— А зачем ты сказал мистеру Хиллу, что сам отведешь меня к речке? И… обнял меня? — С последней фразой она обращалась уже скорее к собственным туфлям, потому что поднять на него глаза не было никакой возможности.

«Потому что я не хочу, чтобы он провожал тебя. Потому что я взревновал, как дьявол, едва он сказал об этом. Потому что это дало мне возможность дотронуться до тебя».

— Они с Мозесом, наверное, слышали, как мы ругались. А я не хочу, чтобы говорили, будто я плохо обращаюсь с тобой.

— А. — Горькое разочарование помешало ей сказать еще что-нибудь.

— Ну, пойдем к фургону. Ма и Ли, наверное, тоже сейчас придут.

К удивлению ее и собственному, он заставил ее взять себя под руку, чтобы она не упала.


— Более жалкого зрелища я никогда не видела!

На поверхости воды появилась светловолосая голова Буббы Лэнгстона. Он шумно отплевывался. А всего в нескольких футах от него расположилась на заросшем травой берегу Присцилла Уоткинс. Она сидела, опершись на отставленные назад руки и подобрав колени, не смущаясь тем, что мальчишке, плававшему в мелкой воде, были хорошо видны ее бедра и исподнее.

— Ты что, за мной шпионишь? И что увидала жалкого? — спросил Бубба, медленно выбираясь на берег. Перед тем как влезть в воду, он хотел сбросить с себя всю одежду и теперь благодарил небо, что сообразил оставить штаны.

— Ни за кем я не шпионю, — отрезала она. — Я просто сюда пришла немного проветриться. Трястись целый день в старом фургоне — такая пыль и жарища.

Присцилла сложила губы бантиком, зная, что это производит неотразимое впечатление на любого мужчину, и выпрямилась. Высоко подняв руки над головой, она потянулась, туго натянув платье на налитой груди. Из-под полуопущенных ресниц ее серые глаза сочувственно взглянули на Буббу.

— А жалкое зрелище — это твоя грудь, Бубба Лэнгстон. На ней нет ни единого волоска. Я видела, как купался в реке мистер Коулмэн. У него везде волосы. На груди, под мышками. И еще на таких местах, которые молодой девушке не полагается даже видеть. — Она зевнула, изображая смертельную скуку, в то время как глаза ее зорко поглядывали на нервно запрыгавший кадык Буббы.

— Знаешь, что было бы действительно здорово? — спросила она, внезапно оживившись. — Я, наверное, сейчас сниму туфли и поболтаю в воде ногами. Мы, девочки, не такие счастливые, как мальчишки. Мы не можем раздеться до трусов и купаться, где только вздумается.

Бубба, как зачарованный, смотрел, как она, развязав тесемки, стащила туфли. Задрав юбку, она начала снимать чулок. Все тело Буббы одеревенело, когда ее руки спустили чулок от колена до щиколотки. Наконец с чулком было покончено, и, увидев ее обнаженную белую ступню и голень, Бубба решил, что сейчас скончается.

Зажмурившись, она опасливо погрузила ногу в быстро бегущую воду речки. Затем, сладострастно приоткрыв глаза, лениво облизнула языком губы. Бубба, застонав, двинулся в ее сторону, зайдя при этом по пояс в воду.

— Присцилла.

Не обращая на него внимания, она начала снимать второй чулок. Наконец ее юбки оказались подобранными до пояса, а ступни болтались в прозрачной воде.

— Это почти так же здорово, как кое-что еще — правда, Бубба?

Бубба уже плохо соображал и не понял смысла ее вопроса.

— На моей тоже есть волосы.

Она недоверчиво усмехнулась.

— Вовсе и нету.

— Есть.

Он стоял от нее всего в нескольких дюймах, и, болтаясь, ее ступня то и дело задевала его бедра и перед его штанов. О Боже, он точно сейчас умрет!

— Вот, видишь?

Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть его грудь.

— Да, теперь вижу. Есть несколько волосков — вот, и вот… — Она посмотрела на его пылающее лицо, по-прежнему прикрывая глаза ресницами. Понизив голос до мурлыкающего шепота, она спросила: — А ты чувствуешь, как они растут там? Какие они на ощупь?

Язык Буббы точно распух во рту и, казалось, разучился двигаться. Даже если бы от этого зависела его жизнь, он сейчас не смог бы и плюнуть. Но тем не менее хрипло выдавил:

— Потрогай — увидишь.

В глазах Присциллы загорелся победный огонь; она оглянулась через плечо.

— А если я потрогаю, ты никому не скажешь? Даже своему противному братцу?

— Клянусь, — отозвался он, вложив в это слово всю преданность апостола, присягающего верховному божеству.

— Ну хорошо. — Протянув руку, она поднесла ее к груди Буббы, но в последний момент отдернула. — Нет, не могу! Боже, она убьет его!

— Можешь! — умолял он. — Просто потрогай.

— Очень жестоко заставлять меня делать так, Бубба Лэнгстон, — сказала она с упреком.

Но Бубба зашел уже слишком далеко, чтобы осознать, что ему намеренно отводят роль соблазнителя. Он чувствовал в эту минуту лишь обжигающее прикосновение пальцев к его груди. Тело его словно налилось белым пламенем; мужская сила безжалостно натягивала мокрые штаны. Если бы вода не доходила ему до пояса, она бы увидела, как велика ее власть над ним. Как раз в этот момент ее ступня коснулась его промежности.

— О, Бубба, — произнесла она, закрыв глаза и дав пальцам продвинуться чуть подальше. — Тебя так приятно трогать. Ты настоящий мужчина.

— Да?

— Ах. — Со вздохом сожаления она убрала руки. — Но я не должна была позволить тебе уговорить меня делать это. Я вся горю.

— И ты… тоже?

Она кивнула, отчего ее светлые, пшеничного оттенка волосы рассыпались по плечам.

— Наверное, мне придется обрызгать себя водой, чтобы остыть немножко.

Нарочито отводя взгляд от его затуманенных глаз, она небрежным движением расстегнула две верхние пуговицы на платье и наклонилась к воде, убедившись, что ему хорошо видна ее грудь, почти вываливавшаяся из лифа. Набрав воду в пригоршню, она плеснула на грудь, давая ей стечь по платью.

— Ой! — взвизгнула она. — Я не думала, что она такая холодная. — Она продолжала лить воду пригоршнями на себя, пока перед ее платья не намок и не прилип к телу.

Выпрямившись, она с насмешливым удивлением взглянула в широко раскрытые глаза Буббы. Проследила за его взглядом — до самой своей груди. Мокрый хлопок плотно облепил ее, и от холодной воды соски набухли и торчали — все, как она задумала.

— Ой, не надо! — вскрикнула она, закрывая грудь руками. — Не смотри на меня так, Бубба! У тебя глаза так блестят, что мне страшно.

— Это ты смотришь на меня, — тупо произнес он.

Постепенно она опускала руки, глядя, как они рассчитанно-лениво скользят по полушариям грудей, а кончики пальцев гладят напрягшиеся соски.

— Я? Ах, Бубба, нехорошо так пользоваться беспомощностью девушки — но что сделано, то сделано.

Он стоял, не в силах оторвать взгляд от ее груди и не видел, что губы ее побелели от досады. Парень безнадежно туп, это ясно. Если бы Скаут в первые часы привала не отправился в город, она бы не сидела здесь с этим чурбаном, который, видно, понятия не имеет, для чего у него в штанах эта штука. Но сама она знала — и с трудом могла сидеть от охватившего ее желания.

Его, похоже, надо подбодрить.

— Я ведь тебя тоже трогала, — сказала она, добавив в голос слезу. — Но ты ведь не будешь презирать меня за это, да, Бубба? — Носок ее ступни нырнул вниз, и нога прижалась к пуговицам на ширинке Буббы.

Его голубые глаза смотрели в упор на нее.

— Ты сказала, что сделано — сделано.

Она снова облизнула губы, убедившись, что он это видел. Похлопав ресницами, она выжала пару слезинок.

— Ты настоящий тиран, Бубба. Но обещай, что ты никому не скажешь.

— Клянусь, — повторил он, впиваясь глазами в выступающие соски, которые не могло скрыть мокрое платье. Его руки неуклюже поднялись из воды.

— Я… намочу тебе платье.

— Да, пожалуйста! — простонала она. Если бы здесь с ней был Скаут, они развлекались бы уже добрый час. А этому дурню приходится растолковывать каждый шаг.

Руки Буббы легонько сжали ее, затем, убедившись, что ей это приятно — сильнее. Он трогал, тер, нажимал, не веря, что прикосновение к чему-нибудь способно дарить такое блаженство. Он даже набрался мужества провести пальцами вверх и вниз по ее соскам.

— Ммм, Бубба. Ты, похоже, часто делаешь это, — прошептала Присцилла. Она раздвинула ноги, и он буквально вошел в них. Ее пятки уперлись сзади в его бедра и прижали его к ней сильнее.

— Нет, еще ни разу…

— Ну, Бубба, мне-то ты можешь сказать!

— Ни разу! Клянусь, Присцилла. Ты — первая девушка, которую я… полюбил.

— Сильнее, — простонала она. — Сожми их сильнее, Бубба, и иди ко мне…

— Бубба Лэнгстон! — Голос Ма, раздавшийся в ушах Буббы, как гром среди ясного неба, заставил его разжать руки — и он тут же полетел в воду. Если бы Присцилла вовремя не ухватилась за траву, то оказалась бы там вместе с ним.

— Да, Ма? — Скользя на камнях, Бубба выбирался на берег.

— Отцу нужно помочь в фургоне.

— Да, Ма, — ответил он, сдергивая рубашку с куста, на котором ее оставил. Мокрые штаны громко хлюпали, пока он пробирался между деревьев.

Ма, грозная, словно крепость, — каковое впечатление не мог поколебать даже дремавший у нее на руках Ли Коул-мэн, — надвигалась на Присциллу, которая лихорадочно натягивала чулки.

Когда Бубба отошел достаточно далеко, Ма сгребла в охапку волосы Присциллы и рывком поставила ее на ноги.

— Я ращу порядочного парня и желаю, чтобы он остался таким, поняла, девчонка?

— Пустите меня! — закричала Присцилла, отчаянно мотая головой — но тщетно. Хватка Ма не ослабевала.

— Ты просто маленькая потаскушка, я поняла это, когда еще ты первый раз попалась мне на глаза, и я тебе говорю: оставь Буббу в покое.

— Он…

— Он взрослеет и уже почувствовал себя мужчиной, а ты — это ловушка для него, которая принесет ему кучу неприятностей. И я не собираюсь этого допускать.

— Я пожалуюсь матери, что вы позволяете себе так со мной разговаривать!

— Нет, ты этого не сделаешь, просто хотя бы потому, что тогда прекратятся твои забавы со Скаутом.

Присцилла внезапно прекратила сопротивляться, и Ма, понимая, что завладела вниманием девушки, отпустила ее.

— В следующий раз, когда захочешь покрутить хвостом, выбери кого-нибудь другого и оставь в покое Лэнгстонов.

После того как Ма вернула Ли Лидии и вернулась в свой фургон, она обнаружила там Буббу. Она не стала высказывать свои упреки, но по ее глазам сын понял, что она думала о его играх с Присциллой Уоткинс. Бубба сглотнул, его лицо покраснело, он спросил:

— Помочь с ужином, Ма?

X

— Ага. Я, конечно, помню. — Паромщик передал пачку жевательного табака человеку, который интересовался караваном переселенцев.

— Две-три недели назад это было.

Человек откусил приличную порцию табака и запихнул в рот. Отломив еще кусок, он засунул его в карман рубашки, на потом. Паромщик забрал оставшийся табак обратно. При нынешних ценах нельзя было слишком далеко заходить в щедрости.

— Так ты говоришь две-три недели? — повторил человек.

— Да, так. Я это помню хорошо, так как они вынуждены были расположиться здесь лагерем и ждать, пока кончится дождь и река станет безопасной для переправы.

— Не помнишь ли ты кого-нибудь, похожего на ту девушку, которую я описал?

Паромщик стрельнул в реку длинной табачной струей.

— Вроде да. С копной волос — у нее были такие волосы. И с ребенком. Грудничком.

— Грудничок?

— Совсем малютка. Я бы сказал, старше месяца.

Человек ухмыльнулся с дьявольским удовлетворением и посмотрел в сторону арканзасского берега:

— Честное слово — это она.

Паромщик хихикнул:

— Такую, конечно, увидишь — не забудешь. Но все же зачем она тебе, с ребенком и вообще?

Человек пустил в реку отвратительно длинную струю табачной слюны:

— Она — та сука, которая оставила этот шрам на моей голове.

Паромщик уже понял, что его собеседник — один из самых грязных и отвратительных людей, которых он когда-либо видел, и шрам, пересекавший всю его голову и упиравшийся в бровь, только подчеркивал это. Паромщик определил для себя, что это негодяй с головы до ног.

— Я заставлю ее заплатить за это, — сказал человек. Паромщик снял свою широкую шляпу и рукавом вытер потный лоб:

— Ну… Я бы на твоем месте очень бы остерегся мужика, который с ней был. Он…

— Мужика?

Паромщик осторожно отодвинулся — его собеседник становился опасным. Он не хотел неприятностей ни от кого, и меньше всего — от такого типа, которому убить человека просто так, потехи ради, — явно раз плюнуть.

— Ну да… Муж, наверно.

— Она не замужем, — буркнул человек.

— Ну, у нее на руках был ребенок, и она ехала в фургоне, с мужчиной, поэтому я и подумал, что они женаты. Я это помню, потому что где-то на полпути она вдруг испугалась и кинулась в фургон. Поднялась небольшая паника, даже лошади занервничали. А мужик тот бросился за ней, и они оставались внутри фургона весь остаток переправы.

Глаза, черные и угрожающие, обшаривали противоположный берег. Паромщик опять сплюнул, в глубине души чувствуя облегчение, что собеседник не имеет ничего против него. Но увести женщину у того здоровенного усатого парня с горящими глазами — дело не из легких.

— Во всяком случае, мужик был на вид злой, как черт. Глаза стреляют во все стороны, ну, ты понимаешь, вроде как ничто от него не укроется. Никто и шевельнуться не успел, как он выхватил кольт из кобуры, когда подумал, что что-то случилось с его леди. Такой смуглый, смурной тип. Сам помалкивал, но все время начеку. Не хотел бы я связываться с таким.

Человек внимательно слушал, продолжая осматривать противоположный берег.

— У него были отличные лошади. И он с ними прекрасно управлялся. Одно слово, одно движение руки — и они повиновались. Даже страшновато было смотреть, как лошади слушаются того типа. Конечно, он передал вожжи мальчишке, когда его леди помчалась в фургон, как будто все черти из ада за ней гнались. Никогда не видел, чтобы кто-то так боялся реки.

Ухмылка, появившаяся на губах человека, была поистине дьявольской:

— Так она испугалась воды?

Его скрежещущий смех мурашками пробежал по позвоночнику паромщика:

— Это не его баба. Это моя.

— Трудновато тебе будет убедить в этом того мужика. — Паромщик опять сплюнул. — Я бы не стал с ним связываться и оставил бы ему эту женщину.

— Я — не ты, не так ли?

Паромщик вздрогнул, прочтя в глазах своего собеседника мысли маньяка.

— Тебя прямо сейчас переправить? — спросил он нервно.

— Завтра. Мне еще нужно купить кое-какие припасы. — Человек собрался было уходить, но внезапно остановился. — А куда они направлялись?

— Я слышал, как они говорили о Техасе.

Человек кивнул, взглянул на западный берег, ухмыльнулся и направился обратно в Мемфис пешком, удовлетворенно насвистывая сквозь запачканные табаком зубы.


— Доброе утро, миссис Коулмэн!

Уинстон Хилл, поравнявшись верхом с фургоном Коулмэнов, дотронулся до края шляпы, приветствуя молодую женщину, управлявшую лошадьми. Он залюбовался ее осанкой, фигурой, тонким профилем. Больше всего ему нравилось то, что она сама не осознавала, как красиво выглядит.

— Доброе утро, мистер Хилл!

— Когда же вы начнете называть меня просто Уинстоном?

— Тогда, когда вы начнете называть меня Лидией.

— А как по-вашему, мужу это понравится?

Лидия вздохнула, продолжая смотреть вперед. Ее плечи медленно поднялись и затем с резким выдохом опустились. Ее муж одобрял очень мало из того, что она делала. И еще одна ее оплошность, действительная или воображаемая, ничего не меняла. Кроме того, ей уже надоело угождать ему.

— Если я вам разрешу, Росса это не касается, — сказала она с вызовом и сверкнула глазами на молодого человека. Она бессознательно кокетничала, и сердце Уинстона радостно забилось.

— А я вам что-то принес, — сказал он, держа вожжи в одной руке, а другой доставая что-то из седельной сумки.

— Неужели специально для меня? — Лидия вспыхнула от удовольствия.

— Вы заинтересовались книгой, которую я читал вчера, когда вы прогуливались с Ли. Помните? Вы остановились, чтобы отведать яблочный пирог Мозеса…

— Только потому, что мне показалось: Мозес обидится, если я откажусь, — прервала его Лидия.

— Он действительно обиделся бы, — засмеялся Уинстон.

Тогда, появившись на месте действия чуть позже, Росс был вне себя от ярости. Он прямо-таки утащил Лидию к их фургону, буквально одеревенев от гнева. Иногда ей хотелось, чтобы он просто накричал на нее, вместо того чтобы яростно кипеть внутри, доводя это кипение до взрыва.

— Я заметил, что тогда вы обратили внимание на книгу, которую я читал, — продолжал Уинстон.

Он вынул книгу из седельной сумки, привстал на стременах и положил книгу рядом с Лидией, на сиденье фургона.

— И я даю ее вам почитать. Вернете, когда сможете. Она вспыхнула, смущенная и благодарная одновременно.

— Мистер Хилл… Уинстон, — медленно проговорила она. — Мне действительно понравилась ваша книга. И если бы… я умела читать…

Уинстон помолчал, глядя на ее профиль. Какую чудовищную ошибку он совершил! Тогда, тем вечером, она смотрела на книгу с таким интересом, что он был уверен в том, что она умеет читать, но не занимается чтением из-за недостатка времени или книг. И ему никогда не приходила в голову мысль о том, что она вообще не умеет читать.

— Простите меня, Лидия. Я не хотел вас обидеть. Я полагал, что вы умеете читать.

— Когда-то умела, — застенчиво сказала она. — Мама учила меня читать, но умер отец и… — Ее голос дрогнул при этих печальных воспоминаниях. — Как бы то ни было, она меня уже больше не учила после этого, и мне не пришлось ходить в школу. Но я все же знаю буквы и, может быть, сумею что-нибудь прочитать. Я не знаю. У меня не было книг уже… очень долго.

Глаза Уинстона ярко вспыхнули. Он уже хотел было что-то сказать, но приступ кашля его остановил. Откашлявшись в безукоризненно чистый платок, он почувствовал, что может продолжать разговор.

— Бьюсь об заклад, что вы помните гораздо больше, чем вам кажется. Пожалуйста, возьмите книгу, прочитайте, что сможете, и, если возникнут трудности, я вам помогу.

— Я не могу. Неудобно вас беспокоить…

— Никакого беспокойства. Мне это доставит удовольствие.

Ему всегда было приятно общаться с нею. Но любовь к замужней женщине была против его правил. Чувства вступали в противоречие с его кодексом чести. И если бы ситуация даже не была безнадежной по этой причине, она все равно оставалась только подругой. Пока он не убедился, что сможет выздороветь в более теплом и сухом климате, он не имел права подвергать какую бы то ни было женщину опасности оказаться связанной с безнадежно больным человеком. Да, он был болен, но пока еще не умер. Он оставался мужчиной. Ему нравилось смотреть на Лидию, слушать ее спокойную речь, наслаждаться ее непосредственным обаянием.

— Из-за Ли у меня не будет много времени для чтения. И у меня есть обязанности перед мужем.

Теперь, в свою очередь, покраснел Уинстон — поскольку совершенно неправильно понял, какие именно обязанности она имела в виду.

— Конечно, я вовсе не хотел сказать, что вы не заняты… ну, своими обязанностями. Я только подумал, что, если бы у вас оказалось немного свободного времени, во время отдыха вы могли бы насладиться чтением.

Лидия посмотрела на книгу. Она вспомнила ту комнату, где ее отец имел обыкновение отдыхать и читать. Она была полна книг. Ей нравился сам запах этой комнаты, запах отцовского табака, чернил, старой бумаги и пыльных книжных обложек. Уже многие годы она не вспоминала об этой комнате, а теперь ее память вдруг стала пронзительной и мучительной.

— Я не могу высказать, насколько я вам благодарна за вашу заботу, Уинстон. Может быть, у меня будет время почитать, если получится. Надеюсь, что получится. Я не хочу оставаться невежественной до конца своих дней.

— Вряд ли вас можно назвать невежественной, Лидия, — сказал он мягко.

Именно в эту минуту, как гром с небес, явился Росс на своем Счастливчике. Подобно хозяину, жеребец, казалось, тоже всегда нетерпеливо рвался вперед, и он негодующе фыркнул, когда Росс резко осадил его возле лошади Хилла. Та инстинктивно отпрянула.

— Привет, Росс. Удалось добыть кроликов? — сказал Уинстон с дружелюбной улыбкой.

— Уинстон только подъехал поздороваться, — нервно сказала Лидия, натягивая вожжи. — Он принес нам книгу почитать.

Может быть, если Росс подумает, что книга предназначается для обоих, он позволит ей оставить книгу у себя?

— Да, — сказал Уинстон. — У меня с собой целый ящик с книгами. Какой смысл, если их никто не читает.

— Большое спасибо, Хил л, — отозвался Росс.

— Скажите, нельзя ли как-нибудь поохотиться с вами? Я довольно неплохой стрелок, — сказал Хилл несколько мечтательно. — Мы с отцом часто охотились вместе. Еще до войны.

— Конечно, — сказал Росс.

Боже, как он хотел ненавидеть этого человека, но Хилл никогда никому не давал повода для ненависти. Он всегда так восхищался Ли. Росс не мог ненавидеть никого, кто хвалил его сына.

— Я обычно отправляюсь на охоту, как только караван трогается вновь.

— Дайте мне знать, когда соберетесь в следующий раз. Мне бы хотелось составить вам компанию. И спасибо за то, что помогли Мозесу с упряжкой. Я знал, что это хорошие лошади, но до тех пор, пока вы не показали, как запрячь их, чтобы они не мешали друг другу, Мозесу было сложно с ними справляться.

— Мне было нетрудно. — Росс пожал плечами.

Он взглянул на Лидию и пожалел, что научил ее сидеть на козлах фургона так прямо. Ее поза подчеркивала красивую форму ее груди и вызывала в нем целую бурю чувств. Как и у всех других мужчин, подумалось ему. В том числе у Хилла.

— Лидия, я повешу кроликов на фургоне сзади и, когда мы позже сделаем остановку, их освежую.

Она не поверила свои ушам. Свежевание было одной из ее обязанностей, хотя Росс и знал, что ее тошнило от этого и она терпеть не может этим заниматься.

— Спасибо, Росс, — сказала она мягко и смотрела на него до тех пор, пока он не отвел глаза и не направил Счастливчика к задней части фургона.

— Желаю всего самого хорошего, Лидия. — Уинстон тронул поля шляпы и отъехал.

— И вам, Уинстон. И спасибо за книгу, — рассеянно ответила она, все еще занятая мыслями о Россе и его странном поведении. Всякий раз, когда она считала, что разобралась в нем до конца, он выкидывал нечто неожиданное, и она вновь убеждалась, что совершенно не знает его.

Последние две недели с тех пор, как они решили быть вместе до конца пути, он успешно учил ее управлять лошадьми. Сначала она была крайне неловка и боялась всего. Но, усвоив его простые и наглядные уроки, постепенно вошла во вкус.

На исходе первого дня обучения он, столкнувшись с ее неумением и тщетностью своих попыток, внезапно сорвался в ближайший городок, где купил и привез ей пару кожаных перчаток.

В лагере уже расположились на ночь. Догорали последние костры, когда он вошел в фургон. Лидия была в постели, но не спала. Она оставила горящим фонарь, только притушила его. Росс бросил ей пакет.

— Ты до костей сотрешь руки, если не наденешь это, — сказал он, стаскивая с себя рубаху и сапоги.

Ее руки просто горели от порезов и волдырей, но она считала, что он этого не замечал.

Она сняла обертку и, когда на колени ей упала пара великолепных кожаных перчаток, почувствовала на глазах слезы.

— Спасибо, Росс.

— Не стоит благодарности. — Не глядя на нее, он задул ночник и скользнул в свою постель.

— Означает ли это, что, несмотря на мое неумение, ты все-таки будешь меня учить?

— Думаю, сегодня был худший день. Дальше будет легче.

Это было не так уж мало, учитывая, что он всегда хмурился и ворчал на ее беспомощность. Следующим утром, уже в перчатках, она забралась на козлы фургона, и тут же он сел рядом. Перчатки ей нравились — не только потому, что они пришлись впору, но и потому, что именно Росс подарил их. Более того — он сам их выбрал!

С каждым днем они все больше привыкали друг к другу, а вечерами иногда смеялись, судачили, как и всякая нормальная супружеская пара. Но затем произошло что-то, из-за чего появилась эта жуткая ухмылка на его губах и резкая морщина между черными бровями.

Однажды вечером Скаут предупредил всех, что впереди — глубокий овраг, который предстоит пройти завтра.

— Он очень глубокий, но совершенно сухой, — сообщил молодой человек собравшимся вокруг. — Все будет в порядке, если будете ехать спокойно и не торопясь. Дорога ровная, так что лошадям не придется особенно напрягаться. С другой стороны овраг пологий, поэтому подъем будет без проблем.

Несмотря на предостережения Скаута, одному из возничих не удалось сдержать лошадей. Они обогнали идущий впереди фургон на самой крутизне. Ситуация создалась довольно опасная, лошади в обеих упряжках вот-вот могли понести. Росса попросили помочь угомонить лошадей.

Он все еще пытался утихомирить их и выстроить по другую сторону оврага, когда настала очередь Лидии. Она направила фургон к краю оврага. Высота его кружила голову. Она не хотела, чтобы Росс или кто-нибудь еще укорял ее за задержку. Глубоко вздохнув, она прикусила язык и тронула вожжи, заставив лошадей сделать первые шаги.

На полпути вниз она почувствовала, что колеса скользят. Осторожно она попыталась затормозить. Никакого результата. Манипуляция вожжами только запутала лошадей. Оглянувшись, она увидела, что Ли продолжает спать в своей колыбели в середине фургона. Но даже такой короткой ее заминки было достаточно, чтобы лошади перестали слушаться. Она резко натянула вожжи.

— Нет, Лидия! — крикнул Росс.

Он уже ехал на Счастливчике вровень с фургоном и сразу почуял опасность. Краем глаза она увидела, как он перебросил ногу через седло и вскочил в фургон. Пронзительным свистом он дал знать Счастливчику, чтобы тот освободил путь.

— Не дергай вожжи, натягивай их потихоньку.

Мускулы ее рук, спины и плеч напряглись до предела, она пыталась восстановить контроль над упряжкой, но лошади несли все сильнее, вниз, на каменистое дно оврага.

— Ну, ну, дай-ка мне, — сказал Росс.

Он протянул руки и взял вожжи поверх рук Лидии.

— Спокойно, спокойно, — говорил он, и это в равной степени относилось как к ней, так и к лошадям.

Его щека была так близко, что практически касалась ее щеки. Она слышала его слова, чувствовала его дыхание на своем ухе. А ее руки следовали его наставлениям.

— Видишь? Отпусти их чуть-чуть. Ты продолжаешь управлять. Тихо, тихо, не дергай вожжи, просто твердо держи их. Вот так, Лидия, вот так. Молодец! Еще немножко.

Когда они достигли дна оврага невредимыми, она повернулась к нему с победной улыбкой:

— Получилось! У меня получилось! Правда, Росс?

Поля их шляп столкнулись, и ее шляпа упала на спину. Масса волос, которую скрывала шляпа, оказалась на свободе, разметавшись по плечам. Сердце стучало быстро и тревожно в груди, которой все еще касалась его рука.

Ее лицо, оживленное, взволнованное, было самым красивым из тех, которые он когда-нибудь видел. В любом случае оно было самым соблазнительным, с его редким сочетанием наивности, подчеркиваемой россыпью веснушек, и открытой чувственности, которая была не приобретенной, а врожденной. Ее улыбающийся рот был мягким, податливым, ждущим поцелуя. И, о Боже, как он помнил сладость ее губ на своих!

На солнечном свету трудно было определить цвет ее глаз — что-то между карими и золотистыми. Он увидел в них отражение мужчины. Он увидел одинокого мужчину, которому нужна женщина, не любая, а именно эта. Мужчину, жаждущего утешения, которое обещают этот нежный голос и прекрасное тело.

Он увидел себя. И то, что он увидел, ужаснуло его до глубины души.

Внезапно он ее отпустил и прерывистым голосом, непривычным для них обоих, сказал:

— Ты все сделала верно. — Он взял поводья и отодвинулся, чтобы не касаться ее. — Дальше я буду править сам.

Лидия не могла читать его мысли. На один момент ей даже показалось, что он поцелует ее еще раз. Она почувствовала, как нежность, подобно гигантскому цветку, готова раскрыться в ее груди. Она хотела, чтобы он поцеловал ее. Хотела вновь почувствовать его усы на своих губах, его рот, раздвигающий ее губы, его язык внутри ее рта. И все в ней просто перевернулось при одной этой мысли.

Но ничего не случилось, он продолжал быть суровым и неприступным до того момента, пока утром, в присутствии мистера Хилла, сказал, что сам освежует кроликов, освободив ее от этого занятия.

Он правил лошадьми и после полудня, но беседовать с Лидией явно не желал. Лидия пыталась заговорить, но его ответы были краткими и сдержанными. Тогда, чтобы скрасить путешествие, она открыла книгу Уинстона и начала перелистывать ее страницы с золоченым обрезом. Ей даже удалось прочесть название.

— Айвенго, — прошептала она.

— Айвенго, — поправил Росс.

— А ты умеешь читать? — подняла она голову. Он так пожал плечами, что она поняла: говорить об этом он не хочет.

И была права. Ему не хотелось объяснять ей, что он научился читать, только когда встретил Викторию Джентри. Виктория была просто поражена, когда узнала о его неграмотности, и принялась учить его по вечерам, после окончания его рабочего дня.

После того как Виктория научила его читать, он перечитал всю библиотеку в доме Джентри и перешел к изучению других предметов. Виктория познакомила его с географией и историей, обучила сложению и вычитанию. Даже не будь у него других причин любить Викторию, он бы полюбил ее только за то, что она его учила, не смеясь над его невежеством.

— Что это значит? — спросила его Лидия.

— Что именно?

— Айвенго.

— Это имя мужчины.

— О, — выдохнула она, касаясь пальцами кожаного переплета книги. — А женщины замешаны в этой истории?

— Две. Ровена и Ребекка.

— Что же с ними случилось?

Росс взглянул на ее заинтересованное лицо и ответил так, как обычно Виктория отвечала ему:

— Прочитай и узнаешь сама.

Она не могла не принять вызов, брошенный ей Россом. Уинстону Хиллу вряд ли удалось бы добиться от нее большего своими мягкими уговорами. Лидия гордо вздернула подбородок.

— Хорошо. Если какое-то слово или еще что мне будет непонятно, ты мне поможешь?

Он кивнул.

И вот весь остаток дня он терпеливо слушал, как она, спотыкаясь, справилась с первыми двумя страницами. Когда они поставили свой фургон в общий круг на ночь, оба изрядно устали, но Лидия была довольна своим достижением.

Ма зашла ее навестить и покормила Ли, а Лидия почистила картошку и поставила на огонь жаркое из кроликов. Прибежал, запыхавшись, Бубба.

— Россу нужны гвозди для подков. Он сказал, что мешок гвоздей где-то в фургоне.

— Сейчас посмотрю. — Лидия направилась к фургону. Когда она принесла гвозди, Ма обратилась к сыну:

— Ты поди помоги отцу, а гвозди пусть отнесет Лидия.

Бубба остался недоволен новым заданием. Ему хотелось подольше остаться с Россом. Но спорить с Ма не приходилось, особенно после того, как она застала его с Присциллой.

— Хорошо, — буркнул он, направляясь к фургону Лэнгстонов.

— Я сама закончу кормление Ли, ведь вам надо позаботиться об обеде для своей семьи, — слабо возразила Лидия, хотя ее сердце забилось сильнее после предложения Ма. Они с Россом так мало бывали наедине. Он всегда располагался на отдых в лагере уже после того, как она спала глубоким сном. А утром он снова был на ногах раньше всех и занимался лошадьми, когда она просыпалась, кормила Ли и готовила завтрак. Она уже начала думать, что ему неприятно быть рядом с ней, особенно в сближающей тесноте фургона.

— Сегодня ужин готовит Анабет. А я лучше присмотрю за Ли, чем гнуть спину у костра. Так что иди, — сказала Ма.

Лидия пригладила волосы и сняла фартук. Эти жесты, выдававшие желание выглядеть получше, заставили Ма улыбнуться про себя, провожая глазами молодую женщину, направившуюся к ночному загону для лошадей. Все обитатели каравана воспринимали теперь Лидию как миссис Коулмэн, к ней так и обращались, причем весьма вежливо.

Росс был один в загоне: все уже вернулись в свои фургоны. Когда она его обнаружила, он стоял возле одной из своих кобыл и что-то тихо говорил ей. Он был без шляпы, и предзакатное солнце блестело на его черных волосах. Его грубоватая мужественность полностью гармонировала с окружающим лесом.

Лидия так была поглощена зрелищем того, как его руки гладили бока кобылы, что не заметила булыжника на пути. Она споткнулась и упала на колени, рассыпав гвозди. Смущенная, кляня себя за неловкость, она бросилась собирать гвозди. Но, едва протянув руки к земле, она услышала звук, заставивший ее оцепенеть. Гремучая змея свернулась кольцами как раз возле того булыжника, о который она споткнулась.

Крик Лидии разорвал вечернюю тишину, женщина рванулась назад. Ожидая боли от змеиного укуса, она повернула голову, чтобы в последний раз посмотреть на Росса.

Услышав ее крик, он бросился наземь, выхватил пистолет и дважды перевернулся по земле — все это почти одновременно. Затем, практически не целясь, выстрелил. Лидия вновь вскрикнула, увидев, как пуля из пистолета Росса мгновенно отделила голову змеи от туловища, которое, извиваясь, задергалось в сантиметрах от ее ног, постепенно замирая.

Застывшая в ужасе, широко открытыми глазами она глядела на Росса. Он выстрелил молниеносно и так инстинктивно, как змея бросается на все, что движется. И Лидия не знала, что ее ужаснуло сильнее.

Безмолвная, недвижимая, испуганная, она наблюдала, как он поднялся с земли и направился к ней. Этот человек может быть таким же опасным и несущим смерть, как змея.

— Лидия, она тебя не укусила? — Вопрос с трудом прорвался сквозь горло, схваченное спазмом. Лицо его напряглось в ожидании ответа.

Новое превращение. Из убийцы он превратился в утешителя. Нагрузка на нервы Лидии была слишком велика.

— Да, все хорошо, — сказала Лидия. Ее била дрожь.

Потом она бросилась к нему на грудь, обняла его плечи и заплакала. Он тоже обнял ее, крепко прижимая ее маленькое тело к своему большому. Он чувствовал, как вздымалась ее грудь, и еще теснее прижал ее к себе, как бы стремясь вобрать в себя весь ее страх и ужас.

Лидия подняла голову, ее глаза были полны слез.

— Только несколько недель назад я хотела умереть! Но когда я увидела эту гремучую змею, я поняла, что не хочу умирать и оставлять Ли. Я не хотела оставлять тебя… тебя, Росс.

— Лидия, — прошептал он мягко, закрывая своим ртом ее рот, яростно целуя, освобождаясь от напряжения, скопившегося за последние недели.

Их губы настойчиво искали друг друга, вознаграждая себя за избавление от едва не случившейся трагедии. Дыхание их стало прерывистым, когда его язык буквально ворвался в самую глубину ее рта. Ее руки перестали сжимать его плечи, пальцы широко разошлись, затем постепенно расслабились, и она обняла его за шею.

Глухие животные звуки вырвались из его груди, когда его руки легли на ее хрупкую талию. Разум отступил перед первобытным стремлением самца защитить, овладеть, подчинить себе до конца. Одной рукой он подхватил ее и поднял так, что его жар нашел убежище в ее податливой нежности. И он потерся об этот потаенный уголок, в котором скрывалась ее женская суть.

Россу казалось, что низкий гулкий звук, который отдается в его ушах, всего лишь эхо его собственного дыхания. Но Лидия поняла, что это шум шагов бегущих людей, и она оторвала свои губы от его. Народ спешил из лагеря, чтобы узнать причину выстрела. Ма, опустив Ли на руки ничего не подозревающей Анабет и приказав посмотреть за ним, примчалась раньше всех. Люди окружили пару, застывшую в объятиях друг друга.

Увидев обезглавленное туловище змеи, все догадались, что произошло.

— Здорово повезло.

— Могло случиться с любым из нас. Все мы здесь ходили.

— Хорошо, что ребенок на нее не наткнулся.

— Здорово этот Росс стреляет!

— Как тебе это удалось, Росс?

— Здорово ты снес ей голову.

Лидия глядела в зеленые глаза. Они были полны молчаливой, но настойчивой просьбы. И она поняла ее. Он просил, чтобы она не рассказывала, с какой легкостью он управляется с пистолетом. В этот момент она узнала нечто новое о своем муже, то, о чем она подозревала, но чему ранее не имела доказательств. Ему также есть что скрывать. Умение управляться с лошадьми было не единственным его талантом, но он не хотел распространяться на этот счет.

— Я… мне… я не успел снять кобуру с пояса после сегодняшней охоты. И пистолет все еще был заряжен. Когда Лидия увидела змею и крикнула, я был совсем рядом. — Он не смотрел на пораженных слушателей, а не отрывал глаз от Лидии, умоляя ее не говорить, что он лжет, что он снес голову змеи с расстояния в добрых сорок футов.

— Ну, хорошо. Слава Богу, все в прошлом, а что касается меня, то хватит приключений на сегодня, — сказала Ма. Она не знала, что именно произошло между ними, но знала, что это для них важно. Она распознала ложь, она всегда ее чувствовала, кто бы ни говорил. В данном случае лгал мистер Коулмэн.

— Мистер Симс, у вас осталось еще немного бренди? Клянусь, добрый глоток не повредил бы сейчас миссис Коулмэн, пока ее муж закончит с лошадьми. И пусть кто-нибудь останется здесь и посмотрит, нет ли поблизости еще змей, — сказала Ма.

Неохотно Росс выпустил Лидию из своих объятий.

Лидия тоже неохотно повернулась к Ма и последовала за ней в лагерь.

XI

На следующее утро Лидия проснулась в неспокойном состоянии. Она хотела видеть Росса и одновременно боялась этого. По совершенно нелепой причине она притворилась уже спящей, когда он вернулся в фургон поздно вечером. У нее просто не хватило тогда смелости, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. И она не знала наверняка, хватит ли сейчас.

Что же случилось вчера после случая со змеей? Никогда ранее не испытывала она такого захватывающего ощущения, от которого буквально сердце останавливалось в груди. Как будто бы созрев, тайные чувства стали просыпаться внутри нее, И их пробуждение стало возможным именно тогда, когда Росс впервые прикоснулся к ней, когда поцеловал ее. Плод созрел, лопнул, и незнакомая доселе нежность наполнила все ее тело тягучим, теплым золотистым медом. Она бы хотела, чтобы тот поцелуй длился вечно, до тех пор пока…

Пока что? Чем мог бы кончиться подобный поцелуй? Безусловно, не тем, что испытывала она с Клэнси. Это были совершенно разные вещи. Но чем они отличались, ей было пока не ясно. Она знала только одно: быть с Россом — это не похоже ни на что другое.

Отвратительные воспоминания о Клэнси были сейчас особенно болезненны. Даже несмотря на то, что ее обидчик умер, те раны, которые нанес ей он, еще не зажили. Вчера Росс поцеловал ее. И только тогда она поняла всю меру оскорбления, которому подверг ее Клэнси. И если когда-нибудь они с Россом тоже будут… она хотела бы стать новой для него. Она хотела бы, чтобы он первым познал ее тело. Она хотела бы предложить ему чистоту. Но этого подарка она уже не могла ему сделать.

Сожаления об этом достигли такой силы, что она буквально почувствовала боль. Если она так страдала от этого, то что же должен был чувствовать Росс, узнав, что у нее был мужчина до него?

Эти мысли заполняли ее, пока она причесывалась, рассматривая себя в осколке зеркала, стремясь быть более привлекательной. В этот момент парусиновый полог фургона откинулся, и вошел Росс. Вздрогнув, она отступила. Он возвышался, заполняя собой все пространство фургона, поглощая весь воздух.

— Доброе утро, — задыхаясь, произнесла она. Ей легче было говорить, уставившись на пуговицы его рубашки, чем глядя ему в глаза. — Я что, проспала?

— Нет. Это я слишком рано поднялся. — Бросив на него быстрый взгляд, она убедилась, что и он отводит свои глаза. — Как ты спала? Никаких последствий? После той… змеи?

— Нет. — Она облизнула губы. — Все нормально.

— Ну и хорошо. — Он собрался уходить.

— Росс… — Она шагнула к нему.

— Что? — Он повернулся так быстро, что чуть не столкнулся с ней.

— Спасибо тебе. — На этот раз она осмелилась посмотреть в его глаза.

— За что? — Его глаза горели от внутреннего жара, и это согревало ее.

— За то, что ты спас меня от змеи. — Слова были только лишь слабым шелестом, пробивавшимся сквозь одеревеневшие губы.

— А!

Они не знали, как долго стояли вот так, глядя в глаза друг другу. И неизвестно, что бы произошло, если бы Люк Лэнгстон не просунул голову снаружи, говоря:

— Есть кто-нибудь дома? Я принес молоко малышу.

И так было весь день. Они разговаривали краткими фразами, как будто боясь сказать слишком много. Но также они старались разговаривать чаще, опасаясь сказать слишком мало. Они наблюдали друг за другом украдкой, но с трудом могли смотреть друг другу в глаза. Они были чрезмерно вежливы. И чувствовали себя странно счастливыми. Они как бы ходили по туго натянутой проволоке. Такое положение невозможно сохранять долго. В какой-то момент кто-то должен потерять равновесие и сорваться.

Как обычно, после того как караван расположился вечером на отдых, Росс отправился умываться, а Лидия занялась приготовлением ужина. Она уже привыкла любоваться зрелищем обнаженного по пояс мужчины и, пока он мылся, придумывала предлоги, чтобы заговорить с ним.

Продолжая испытывать на себе последствия его вчерашних поцелуев, она смотрела на него уже по-другому. Все внутри у Лидии сладко вздрогнуло, когда она вспомнила, как его руки сжимали ее тело. Может быть, мысль о близости с ним была не такой неприятной просто потому, что физически он был более привлекателен, чем Клэнси. Каковы бы ни были причины, она признала, что ей интересно разглядывать его.

Она решила, что спросит, какого он мнения о жарком. «Попробуй и скажи мне, не нужно ли добавить соли?» Вполне невинная фраза, не так ли? Безобидный предлог заговорить с ним, пока он моется. Взяв ложку с жарким, она направилась к нему.

Росс согнулся над тазиком. Линия позвоночника разделяла его спину на два мощных пласта плоти. Мускулы напрягались с каждым движением рук по мере того, как он пригоршнями бросал воду на лицо. Внезапно он выпрямился, откинув назад мокрую голову и протирая глаза руками. Капельки воды падали на его покрытую волосами грудь и скатывались ниже, туда, где сузившаяся полоска волос исчезала в брюках и где бугром выпирала его напряженная мужественность.

Лидия с трудом сглотнула. И в этот момент ей хотелось одного — дотронуться до него. Потому что он был красив.

Но вдруг она увидела Присциллу Уоткинс, прислонившуюся к дереву у соседнего фургона. Взглядом с поволокой из-под приспущенных век она с восхищением смотрела на Росса.

Лидия чуть не взорвалась от возмущения, от желания запустить горячей едой в голову девушки. Как смела Присцилла стоять там, подглядывая за ее мужем, да еще с таким похотливым видом!

Девушка увидела Лидию, ее губы скривились в усмешке, и она скрылась за деревьями.

Неожиданно Лидия решила выместить свой гнев на Россе.

— Ты еще не закончил? — решительно спросила она.

Он опустил руки и посмотрел на нее, только теперь осознав ее присутствие. Вода капала с его волос на плечи, капли стекали за уши и на шею.

— Нет, — ответил он. — А что, мы куда-нибудь опаздываем?

— Побыстрее. Ужин почти готов. — Взмахнув подолом юбки, она вернулась обратно к очагу, спрашивая себя, что это ее так разозлило. — И ради Бога, надень на себя какую-нибудь одежду, — бросила она через плечо.

Эта вызывающая реплика оказалась для Росса достаточной провокацией. Его нервы были на пределе. Если он не может получить сексуального удовлетворения, то хоть разрядит напряженные нервы. Он пронесся вдоль фургона, натягивая рубашку.

— Может быть, ты не замечала, но я никогда не моюсь в рубашке.

Опустив ложку обратно в котелок с едой, она повернулась к нему:

— Конечно, ты предпочитаешь выставлять себя голым, чтобы все желающие, вроде этой девчонки Уоткинсов, глазели на тебя.

Он потряс головой, пытаясь понять, что она сказала, пытаясь избавиться от желания прижать ее к себе и поцелуем заставить замолчать.

— Черт возьми, о чем ты говоришь? Я нигде не выставлялся. Что же я могу поделать, если эта блудливая маленькая паршивка прокрадывается и подглядывает, как я моюсь.

Лицо Лидии покраснело от ярости. Ее изящные руки против воли сжались в кулаки.

— Ты хочешь сказать, что и раньше это случалось?

— Конечно. Очень часто. — Он пожал плечами, и это движение выглядело несколько самодовольным.

— Так. Больше она тебя не увидит! Ты женатый человек. Ты будешь мыться внутри фургона.

— Черта с два, — шагнул он к ней, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его. — Замужество не дает тебе права собственности надо мной. Я буду продолжать делать то, что делал всегда, и тогда, когда, черт побери, я этого захочу, и тебя это вовсе не касается.

— Еще как касается, — произнесла она. — Я — твоя жена.

— Моя жена умерла.

Как только эти слова слетели с его губ, он тут же пожалел об этом. Лидия пошатнулась, словно он ударил ее, и он едва подавил инстинктивное желание поймать ее, чтобы она не упала.

Эти слова вылетели у него потому, что он весь день твердил их про себя. С тех пор как он поцеловал Лидию вчера, он все время мысленно беседовал с Викторией, прося у нее прощения за то, что желает другую женщину с такой страстью, что это стало наваждением. И перед этим призраком, с которым он вел мысленный разговор, он оправдывал свое желание обладать женщиной, которая теперь носила его имя. Он ведь только мужчина. И вовсе не такой уж стоик. Может ли Виктория упрекать его за то, что он хочет другую женщину, что она очень нужна ему?

Он чувствовал себя ужасно виноватым. Но это не удерживало от желания взять то, что принадлежало ему по праву, по закону. Противоречия раздирали его. И хотя он покончил со своим преступным прошлым, моральные проблемы были для него внове, Росс их просто ненавидел. Он хотел бы свалить на кого-нибудь вину за бурю, бушевавшую в его душе. И Лидия казалась удобной жертвой, на которой он мог выместить свои чувства.

— О да. Ты никогда не позволишь мне забыть, что я всего лишь иду по следам твоей несравненной Виктории, не так ли? — Лидия разразилась слезами.

Появившийся в этот момент Бубба Лэнгстон почувствовал, как воздух вокруг Коулмэнов буквально накаляется от враждебности. Они выглядели дикими голодными животными, готовыми в любой момент броситься друг на друга. Он понимал, что рискует оказаться в клетке со львом, но его послали за Россом. Сглотнув, он произнес намеренно громко:

— Эй, Росс!

— Да? — Черноволосая голова мужчины повернулась, и на Буббу уставилась пара горящих зеленых глаз.

— Они послали меня за тобой. Там фургон ну… таких леди… — Бубба съежился под его взглядом.

Люк, оказавшийся рядом, хихикнул. Бубба оглянулся и предостерегающе посмотрел на него. Смех Люка превратился в мелкое подрагивание плеч и глухие невнятные звуки.

— У них там поломка у реки. Мистер Грейсон просит вас прийти помочь.

Росс посмотрел на Лидию долгим и тяжелым взглядом, взял шляпу и приказал парням:

— Покажите, где они.

Лидия наблюдала, как они удаляются. Безотчетно она взяла на руки Ли, который чувствовал себя совершенно удобно в корзинке, и прижала его маленькое теплое тело к своей груди, чтобы найти в этом хоть какое-то утешение. Она опустилась на стул и отсутствующим взглядом уставилась на огонь.


Прошел час. Все вокруг уже покончили с ужином и устраивались на ночь. Лидия заметила, что люди ее избегают, но бросают любопытствующие взгляды в ее сторону. Она не была голодна, тем не менее поела, решив, что слова Росса не испортили ей аппетита. С таким же успехом она съела бы опилки. Ли спал — посидев с ним, она положила его обратно в колыбель.

Она выбралась на свежий воздух и здесь увидела Ма, которая, поджав губы, решительно направлялась к ней с видом вождя индейцев, вступившего на тропу войны.

— Ты бы лучше посмотрела за своим мужем, — жестко сказала она, подтолкнув Лидию.

— А что такое…

— Иди. Этот фургон полон девок, там, возле реки.

— Девок?

— Ну да. Иди, я посмотрю за Ли, — поторопила Ма.

Лидия была озадачена. И, пересекая лагерь, она заметила, что все смотрели на нее, будто они знали нечто ужасное, но не хотели огорчать ее.

Фургон, стоявший возле реки, не был похож ни на какой другой, которые приходилось видеть Лидии. Он был сплошь разрисован гирляндами диких роз, сердечками, голубками. Оси красных колес были увенчаны белыми сердцами. Даже верх фургона выглядел крайне легкомысленно — там на крючках развевалось разнообразное женское нижнее белье. Лидия никогда не видела таких кружевных, прозрачных, в оборочках частей женского туалета. Она даже не знала, для чего некоторые из них предназначены.

Росс восседал на Счастливчике, одна нога закинута на луку седла. Удобно развалившись в седле и сдвинув шляпу на затылок, он курил сигару, зубы его сверкали, особенно выделяясь под черными усами. Он смеялся, закинув голову. Все это привело Лидию в ярость. Его поза петушиной самоуверенности напомнила ей Скаута. А манеры Скаута всегда раздражали ее.

Росс балагурил с пятью женщинами, свободно расположившимися, болтая голыми ногами, на скамьях фургона. На одной из них, с синяком под глазом, была огромная пурпурная шляпа. Ее платье имело настолько низкий вырез, что почти полностью обнажало мощные груди.

Лидия шла к фургону, как маленький солдат, выпрямив спину и высоко подняв голову с вызывающе выставленным подбородком.

Мадам увидела ее первой. Ее веер прекратил ленивые движения, и она с восхищением следила за девушкой, маршировавшей к ним с такой решимостью и уверенностью. Она была большим знатоком женских достоинств и сразу же поняла, каким кладом может стать эта девушка. Немного подкрасить, приодеть, и она принесет мадам целое состояние.

Росс почувствовал, что внимание его аудитории ослабло. Женщины смотрели куда-то за его спину. Он повернул голову и увидел Лидию. Она остановилась в нескольких шагах и взглянула на него.

— Вы будете ужинать в фургоне, мистер Коулмэн? Он затянулся сигарой, выдохнул клуб дыма, изучил сигару и медленно ответил:

— Это миссис Коулмэн, леди. Лидия, это мадам Ляру и ее… спутницы.

Щеки Лидии вспыхнули, а девицы продолжали щебетать. Она услышала, как одна из девиц произнесла: «Когда-нибудь в своей жизни вы видели нечто подобное?»

Ее глаза стали ледяными, когда, изучив всех девиц, остановились на мадам, которая продолжала оценивающе смотреть на нее.

— Ну, я задала вопрос. — Лидия, фыркнув, обратила свой взгляд на Росса.

Росс смотрел на нее. Он хотел бы, чтобы она не выглядела такой красивой на фоне заходящего солнца, лучи которого пробивались сквозь копну ее волос. Почему ее тело в простой одежде выглядело таким желанным, более желанным, чем выставленные напоказ тела девиц, одетых в шелк и кружева? Она была похожа на шелковистую львицу, которую надо было срочно укрощать. Он почувствовал, что сию секунду спрыгнет с лошади, бросится к ней и начнет процесс укрощения прямо здесь. И первое, что он сделает, — поцелует ее чувственные губы.

— Нет, я не буду ужинать в лагере. Эти леди, — он дотронулся до края шляпы, и девицы вновь захихикали, — застряли в грязи. Я помог им выбраться. Я предложил сопроводить их до города, где их ждет владелец салуна «Веселый отдых».

— А также ждут железнодорожники, у которых карманы штанов набиты монетами, — потянулась одна из девиц.

— Между прочим, у них в штанах не только монеты, — добавила другая, и все они разразились смехом, включая Росса.

Лидия стиснула зубы, а ее ногти впились в ладони.

— Ну и на здоровье! — Лидия развернулась и через высокую траву и полевые цветы направилась обратно в лагерь.

Росс стряхнул пепел и посмотрел ей вслед. Если бы она показала, что он ей нужен, если бы попросила его, он бы ушел за ней. Но ей наплевать, она не попросила, стало быть, ему пора поразвлечься. До этого момента он не осознавал, как ему не хватало выпивки, карт, женщин. Да, женщин. Сначала Виктория не допускала до себя месяцами. А теперь он живет с женщиной, которую не выносит, которая буквально навязала ему себя.

Достаточно с него семейной жизни и этой женитьбы. Черт возьми, он больше не вернется к этому! На сегодня у него был большой выбор женщин, и, видит Бог, он переспит с ними со всеми, даже если после этого завтра не сможет встать на ноги.

Он повернулся, его зеленые глаза внимательно прошлись по всем девицам и остановились на мадам Ляру:

— Как только вы будете готовы, леди…


— Я вижу, вам эта книга понравилась.

Лидия оторвалась от страниц, которые держала близко к светильнику:

— Здравствуйте, мистер Уинстон.

— Можно присесть? — Он улыбнулся в полумраке и показал на стул.

Комок благодарности подступил к ее горлу. Мистер Хилл говорил с ней так, как будто ничего не произошло. К этому времени все в караване уже знали, что Росс отправился в Буэннтаун с теми девками. Переселенцы обращались с Лидией так, словно она была в глубоком трауре. Знали бы они, насколько это ей безразлично, думала она упрямо.

Она обманывала себя! На сердце у нее было очень тяжело, особенно после того, как Росс унизил ее перед этими девками.

— Садитесь, пожалуйста, Уинстон, — принужденно сказала она. — Не хотите ли кофе?

— Да, спасибо.

Отхлебнув кофе, он поинтересовался:

— Есть какие-нибудь трудности с чтением, или вы слишком горды, чтобы просить о помощи?

— Я, оказывается, помню гораздо больше, чем думала вначале. — Она вежливо улыбнулась. — Если у меня возникают какие-нибудь сложности со словами, то Росс… — Она умолкла, произнеся его имя. Уставившись в огонь, она подумала, что он, наверное, целует одну из тех женщин, как целовал ее только вчера. — Росс помогает мне. Он умеет читать.

— Как повезло вам обоим, — тихо произнес Уинстон.

Ему очень хотелось стать настолько сильным, чтобы наказать человека, который был причиной выражения отчаяния, написанного на ее лице. Но да же если бы у него хватило сил, все равно — это не его, Хилла, дело. И все же как посмел этот человек столь тяжко оскорбить ее на глазах у всех? Его следовало бы наказать кнутом.

— Ли уже спит? — решил он сменить тему. Это помогло отвлечь ее, горечь ушла с ее лица, оно оживилось.

— Он просто ангел. Высосет последнюю бутылочку и тут же засыпает. Причем спит так крепко! Но просыпается рано.

— Отличный мальчуган.

— Да, верно. Иногда я забываю, что это не мой ребенок.

Ей не следовало бы говорить об этом. Уинстон увидел, как печаль вновь овладела ею, и поднялся.

— Спасибо за кофе. — Он поставил чашку на задний борт фургона. — Пора. Как и Ли, всем нам надо рано вставать.

— Да, — сказала она и подумала: «Где-то Росс будет этим утром?»

— Вам помочь погасить костер?

— Нет, — быстро ответила она, все еще надеясь, что сегодняшней ночью Росс возвратится. — Я сама все сделаю попозже, а пока хочу еще немного почитать.

Уинстон поднес ее руку к губам и мягко поцеловал:

— Спокойной ночи, прекрасная Лидия.

Он растворился в темноте, и Лидия осталась в одиночестве дожидаться возвращения Росса.


Это было одно из тех мест, которые он часто посещал раньше, и, еще не переступив порог, он уже почувствовал, что его ждут неприятности. Тем не менее он вошел, как бы желая наказать себя. «Леди» стали действовать ему на нервы еще по пути в Буэннтаун. Они хихикали, глупо ухмылялись и вроде бы невзначай касались его, но вместо того, чтобы возбудить, приводили в мрачное настроение. Он продолжал думать о Лидии и том, как храбро она держалась перед ним и этими женщинами, которые недвусмысленно пытались соблазнить его. Как трогательно она при этом выглядела!

Борясь с чувствами вины и разочарования, Росс распахнул двери «Веселого отдыха» и вошел в салун, обставленный с претензией на роскошь. Но атмосфера была тяжелой от плотных клубов дыма, запаха несвежего пива и немытых тел. Красные обои давно висели клочьями, а у обнаженной девицы, грубо намалеванной на стене над баром, оба глаза были прострелены. Пол был липким от табачных плевков. Игра пианиста оскорбляла слух всякого, кто имел хоть какой-то вкус к музыке. И напитки лились рекой.

Посетители, казалось, ни на что не обращали внимания. Они пришли, чтобы хорошо провести время, и появление пяти новых девок заставило их кровь быстрее циркулировать, а настроение подняться.

Это была именно та атмосфера, в которой нуждался Росс, чтобы убедить себя, что он несчастен в своей новой жизни.

Он взял бутылку виски и направился через дурно пахнущую толпу к столу, где в разгаре была игра в покер. Слава Богу, ставки были невысоки; он сел за стол и в следующем круге выиграл. Прошло несколько сдач, он выпил бесчисленное количество виски, когда заметил, что человек, сидящий напротив, внимательно его изучает. Человек выглядел слишком неприметно, что немедленно вызвало тревогу у Росса.

Все его инстинкты, тренированные годами, моментально встрепенулись. Несмотря на то, что последние три года он жил честно, тем не менее его тело было готово мгновенно отреагировать на любую потенциальную угрозу. Когда Росс вновь взглянул напротив, человек уже отвернулся, но Росс понял, что его узнали. Он собрал выигрыш, оставил бутылку на столе в качестве дара за удачную игру и направился к боковому выходу из салуна.

Росс осторожно вышел в темный переулок, его глаза тут же обшарили все места, где мог бы притаиться снайпер. Он хорошо знал их всех. Черт! Человек, наблюдавший за ним, в салуне, стоял на углу и раскуривал сигару. Это могло ничего не значить, но могло значить и все, и Росс решил не искушать судьбу. Он оставил Счастливчика перед салуном: только свистнуть — и лошадь прибежит. Но сейчас нужно вести себя тихо.

Он прижался к стене и, продолжая следить за силуэтом на углу, беззвучно прокрался до конца здания. У задней двери он увидел фургон мадам. Мягкий свет фонаря изнутри освещал мадам, стоящую в проеме.

Он неслышно подошел к ней.

— Почему ты не с другими? — прошептал он.

— А ты почему? — ответила она.

Она курила сигару, и дым струился вокруг черных волос, уложенных в высокую прическу. Ее губы и щеки были накрашены. Лицо было покрыто толстым слоем грима, и если не приглядываться, то все недостатки, особенно морщины вокруг глаз, были незаметны. Рука лежала на животе и придерживала полы черного шелкового халата с жутким драконом, вышитым на плече так, что его выдыхающие огонь ноздри и красные бешеные глаза приходились как раз на мощную грудь.

Росс бросил взгляд в сторону салуна. Радостный визг, звуки пианино, рокот злых и веселых голосов смешивались в один гул:

— Слишком много народу.

Мадам выбросила сигару:

— Я так и думала. И я сегодня слишком устала от этого.

Россу было одиноко. Он подумал о человеке перед входом в салун. Преследователи, сейчас и до конца жизни — преследователи. Он вспомнил о Виктории. Она умерла и безжалостно бросила его обратно в ту жизнь, от которой он хотел навсегда избавиться. Он пытался не думать о Ли. И Лидии. Боже, помоги не думать о Лидии.

— У тебя есть бутылка?

— Конечно. — Она подняла руку, полы халата распахнулись и открыли взору тело, желанное для многих, но уже постаревшее. Только ее груди оставались прекрасными. У нее были замечательные груди с сосками, подкрашенными в цвет губам, меж бедер темнело обширное гнездо волос. Ее бедра были тяжелыми, но лодыжки тонкими. — У меня много виски и всего другого, в чем вы сейчас так нуждаетесь, мистер Коулмэн.

Она была опытной проституткой. А он кто? Сын проститутки. И успокоение следует получать там, где его тебе предлагают. Он залез в фургон, и полог закрылся за ним.


Стоял адский мрак, когда Росс, пьяно спотыкаясь, вылез из фургона. Тупо глядя в темноту, он попытался сделать несколько шагов, но понял, что идти не в состоянии. Подняв пальцы ко рту, сложил их надлежащим образом и свистнул. В полной тишине свист прозвучал пронзительно. Росс напрягся, но тут же расслабился, увидев, появившуюся из-за угла лошадь. Это было единственное движение в столь поздний час. Салун давно уже закрылся на ночь.

После нескольких неудачных попыток ему удалось взобраться на лошадь и направить ее к лагерю. Боже, как ему было плохо. Каждый шаг Счастливчика острой болью отзывался в черепе. Никогда он так не радовался, увидев очертания стоящих кружком фургонов.

Он сполз с седла, взял в руки поводья и отвел лошадь на огражденную веревками стоянку.

— Ты друг, настоящий друг, — шептал он, неловко снимая седло.

Позаботившись о жеребце, Росс побрел вдоль фургонов, не в силах определить, который из них его. Голова у него кружилась, виски в желудке бурлило: вдруг он бросился в кусты, и его вырвало. Да, в прежние годы выпить столько, сколько сегодня, было для него детской забавой.

Он двинулся к фургону, осуждая себя за то, как поступил с мадам… как там ее. Он думал, что ему все равно, какое женское тело ему попадется, чтобы разрядить напряжение. Но оказался не прав.

Она была податлива, говорила ему, как он хорош, умен и силен. Она хвалила его тело. Он даже поцеловал ее. Но по сравнению с губами Лидии ее губы были неприятно горькими. Он погрузил лицо в складки кожи на ее шее и тут же отпрянул. Он пьяно ласкал ее груди, но вместо упругости и свежести, наткнулся на мягкие обвисшие шары плоти, и это показалось ему отвратительным.

Она не выглядела как Лидия, пахла не так, на вкус и на ощупь была не та. Нет, черт возьми, не Лидия! Виктория, Виктория. Помнишь? Твоя жена. Женщина, которую ты любил. Женщина, которую ты все еще желаешь.

Но он видел лицо Лидии, а не Виктории. Даже когда мадам терпеливо ласкала его и пыталась ему помочь, и он хотел представить себе Викторию, перед его глазами стояло лицо Лидии, пристально глядящей на него янтарными глазами. Когда усилия мадам увенчались успехом и его плоть восстала в ее руке, он продолжал произносить имя Лидии. Он повторял его и когда покинул фургон, оставив мадам изрыгать проклятия вслед.

Пошатываясь, он добрался наконец до своего фургона и осторожно полез в него. Поставил на пол одну руку, другую, подтянув ноги, встал на четвереньки и тихо пополз к месту, которое влекло его и обещало полный покой.

Он вздохнул, испытывая огромное наслаждение, а затем позволил себе отключиться и заснуть.


Лидия проснулась, ощутив приятную тяжесть на груди. Сначала она подумала, что держит Ли, который среди ночи захотел есть; она его покормила, и оба заснули. Но Ли, хотя он быстро прибавлял в весе, не мог быть таким тяжелым. Еще не проснувшись окончательно, находясь в том состоянии, когда сон вроде бы уже ушел, но полное сознание еще не пришло, она подняла руку к этой приятной тяжести и коснулась шелковистых волос. По мере того как ее пальцы погружались в них, локоны начали наматываться на пальцы, и это было очень приятно.

Она вздохнула, уже приходя в чувство, чуть подвинулась и тут поняла, что тяжесть давила и на ее торс и ноги. Любопытство начало побеждать остатки сна, но пока она еще не проснулась полностью. Ей не хотелось, чтобы приятное чувство исчезло.

Что-то пошевелилось на ее груди, и ее тело ответило. Ее сосок проснулся полностью и окончательно, и загадочное трепетание распространилось от него по всему телу. Это было самое большое удовольствие, которое она когда-либо испытывала. Она хотела поджать колени, когда мягкий стон, похожий на тот, который хотелось испустить ей самой, сотряс тяжесть, лежавшую на ее теле.

Зевнув, она открыла глаза. Росс. Голова его покоилась на одной из ее грудей, ладонь накрывала другую. Он тихо похрапывал полуоткрытым ртом. Дыхание увлажнило ее сорочку и кожу под ней. Одна нога, все еще в ботинке, вытянулась на полу фургона, а другая лежала поперек ее бедер. Ее колено упиралось ему между ног.

Лидия уставилась на собственную руку, перебиравшую волну темных волос. Она посмотрела на руку, которая с любовью, как бы ограждая от опасности, покрывала ее грудь. Импульсивно ей захотелось положить сверху свою руку и оставить ее там.

Может быть, когда он проснется, то посмотрит на нее и поцелует так, как целовал накануне. Может быть, он протиснет свой язык меж ее губ так, как он сделал это накануне, и она почувствует его твердую бархатную поверхность у себя во рту. Она вновь насладится им и почувствует его сильное тело, почувствует, как усы щекочут ей губы.

Но затем она вспомнила, как он смотрел на нее, сидя на лошади, прошлым вечером, буквально смеясь ей в лицо вместе с этими проститутками. Вполне возможно, что он провел ночь в их компании и только что вернулся от них. Разве от него не пахнет виски? И чем-то еще — таким сладковатым? Дешевыми духами?

Его рука шевельнулась, и он что-то пробормотал во сне. Лидия наблюдала, затаив дыхание, как его пальцы нежно ласкали бугорок ее соска. Он провел по нему кончиками пальцев. Они застыли, затем двинулись дальше, нежно перекатываясь по напрягшейся плоти. Он поднял голову, чтобы рот оказался ближе. Его губы что-то искали.

У Лидии перехватило дыхание. Кровь вскипела в жилах. Если она не остановит его сейчас, ей уже не остановить его никогда.

Она собрала весь свой вчерашний гнев, чувство одиночества, смущения, обиды и ударила его кулаком по спине:

— Слезь с меня, ты… пьяный бык.

Вынужденный пробудиться от пьяного забытья, Росс перекатился на спину, приподнялся на локте, свалился на пол и стукнулся головой о сундук.

— Сучье племя, — прошептал он. Он сжал голову руками, ему казалось, что вся армия страны строем марширует через его череп. Боль от подвернутого локтя отдавалась по всему телу. — Черт возьми всех, — пробормотал он, крепко зажмурив глаза, чтобы хоть как-то ослабить боль.

— Заткни свой грязный рот, — резко прошептала Лидия. Только занялся рассвет, и она не хотела, чтобы соседи стали свидетелями происходящего.

Он бессмысленно моргнул, затем направил мутные, красные глаза в ее сторону, пытаясь совместить четыре ее изображения в одно. Он выглядел совершенно черным, почти как щетина у него на подбородке.

— Это ты разбудила меня таким образом?

— Ты навалился на меня. — Лидия встала, чтобы посмотреть, спит ли Ли. — Я проснулась от того, что на мне будто лежала коряга.

Росс сильно потер виски. Он спал на ней? С трудом он вспомнил, как забрался в фургон, нашел самую мягкую подушку на свете и положил голову. Он спал лучше, чем все прошедшие месяцы. Он взглянул на нее, а затем сконцентрировал внимание на ее груди. И тут же, почувствовав, как кровь забурлила в нем, он быстро отвел глаза, чтобы она не заметила его состояния.

Этот чертов дешевый виски буквально сбил его с ног. Он чувствовал себя круглым дураком. И понимал, что выглядит именно так, и это было хуже всего.

— Лидия, никогда не смей меня бить. — Он пытался казаться суровым. Хотя любая гримаса и напряжение лицевых мышц причиняли ему совершенно нестерпимую боль.

— Никогда больше не смей наваливаться на меня! Особенно после того, как побывал в компании девок. Если тебе так уж захотелось поваляться на ком-то, почему ты не остался с ними?

Они продолжали говорить громким шепотом, но ссора предстояла нешуточная, и они оба ее жаждали. Несмотря на то, что Росс чувствовал себя совершенно отвратительно, ему удалось встать на ноги, хотя было неловко сгибать спину в низком фургоне, а она стояла перед ним прямая как струна, крепко сжав кулаки на бедрах, упрямо вздернув подбородок на уровне его груди.

— Почему же ты не попросила, чтобы я туда не ходил?

— Потому что мне наплевать, пойдешь ты или нет.

— Да? С чего же тогда ты так разъярилась?

— Мне все равно, но не другим в нашем караване. Я беспокоюсь только о том, чтобы все выглядело благопристойно, и сама стараюсь быть такой. Но, кажется, мы живем по разным правилам.

— Правильно. Я мужчина.

С чувством полного отвращения Лидия отвернулась от него. Охваченная гневом, она быстро стянула через голову ночную рубашку и осталась только в панталонах.

А он, со всеми демонами, которые буквально выталкивали его глаза наружу из черепа, не мог удержаться от того, чтобы отметить, насколько аккуратны и круглы ее ягодицы, как изящны и стройны икры. Все еще под воздействием паров алкоголя он чуть было не протянул руку, желая коснуться ее и проверить, действительно ли ее кожа так мягка, как выглядит.

— Сними эту рубаху. Она воняет духами твоих шлюх!

— Это не мои шлюхи. Эти женщины оказались в затруднении, и я только помог им.

Она накинула платье, затем повернулась к нему.

— Как мило с твоей стороны! Ты готов был пинками выгнать меня из этого самого фургона, потому что посчитал меня шлюхой, а ведь я нуждалась в помощи. Так почему же ты был так отзывчив с ними?

Его глаза вновь устремились на ее груди, пока она застегивала платье. И даже сейчас они проступали сквозь кружево. Он отчетливо мог видеть окружья ее сосков. Он еще не пришел в себя, а она опустилась на постель и начала натягивать чулки. Ее груди мягко шевелились в такт движениям.

Только внезапное напряжение мужского естества заставило его прийти в себя.

— Я быстро умнею. А помог им, потому что не хотел завязнуть с ними так, как завяз с тобой.

Лидия вскинула голову и с яростью уставилась на него.

Он вынужден был первым отвести взгляд. Обрывая пуговицы на рубашке, он расстегнул ее и стащил через голову. В поисках свежей рубашки он перевернул весь фургон, с таким старанием прибранный Лидией.

Она поднялась, натянув чулки и надев туфли:

— Это я завязла здесь вчера вечером, вынужденная смотреть в глаза честным людям в этом лагере, а не ты.

Он обернулся и буквально замер, увидев, как она стиснула груди и перегнулась, чтобы застегнуть на поясе пуговицу нижней юбки. Он откашлялся, прочистив горло, и подумал, как хорошо было бы, если бы так же просто можно было избавиться от напряжения и желания.

— Если ты соберешься убежать, уж я, во всяком случае, удерживать тебя не стану.

Она стояла перед ним в воинственной позе.

— Я не собираюсь выставлять себя на посмешище, как это сделал ты: напился в стельку и спал со шлюхами.

Его челюсть напряглась, и он проговорил сквозь стиснутые зубы:

— Я же сказал тебе, что не спал ни с какой шлюхой. Если бы хотел, я бы остался здесь.

Наступило тяжелое молчание. Росс тряхнул головой, как будто одержал последнюю решительную победу.

На его лице появилось что-то похожее на чувство удовлетворения, усы чуть приподнялись от ухмылки. Эта гримаса и заставила Лидию поднять руку. Широко размахнувшись, она ударила его по щеке.

Он застыл, а на волны боли, которые теснились в его черепе, наложились новые. Он мигнул, почти потерял сознание и, защищаясь, повернулся боком и одновременно спрятал руки за спину, чтобы они не сомкнулись на ее горле.

— Я не шлюха, — спокойно произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово. — И никогда такой не была. Я уже говорила тебе об этом.

На него вновь накатилась волна тошноты.

— Ты же не была замужем, когда зачла ребенка, не так ли?

— Не была. — Она тряхнула головой, чтобы избавиться от подступавших слез.

Росс снова столкнулся с мучившей его проблемой. Чей был ребенок? Что это был за человек, который дотрагивался до нее, который спал с ней? Мысль об этом была нестерпимой для него. Он должен знать. Несмотря на свое намерение не трогать ее, он поднял руки и потряс ее за плечи.

— Кто этот человек? Кто он, Лидия? Черт, отвечай мне!

— А кто ты, Росс Коулмэн?

У него все внутри замерло.

— Что ты имеешь в виду?

Она едва не замолчала под тяжестью взгляда его зеленых глаз, но все же продолжила:

— Ты живешь как обычный мужчина с женой и ребенком, ты занимаешься каждодневными делами. Но ты на самом деле не такой. У тебя глаза и инстинкты хищника, Росс Коулмэн. Ты не такой, как все, хотя и очень стараешься казаться таким. Кто ты на самом деле?

Он отпустил ее и оттолкнул от себя. Затем, не говоря ни слова, отвернулся. Дальнейший процесс одевания проходил в полном молчании.

Лидия вышла в свежесть утра и начала шевелить уголья костра, чтобы вернуть их к жизни. Она возилась с кофе, когда Росс вышел из фургона и начал бриться.

Когда он приблизился к ней несколькими минутами позже и взял чашку с кофе, она взглянула на него и тихо охнула. Зеленая кожа, впалые щеки, синяки под глазами.

Забыв весь свой гнев, Лидия тронула его за рукав.

— Извини, я тебя ударила. Я знаю, что тебе плохо. Вообще-то я не имела права сердиться. Ты волен делать все, что… Я имею в виду… это же не настоящая женитьба. — Она опустила глаза. — И… И я хочу, чтобы ты знал, что, хоть я и подняла такой шум, на самом деле я не вижу ничего страшного в том, как ты спал на мне прошлую ночь.

— Лидия…

— Миссис Лидия? — повторил ее имя Мозес. — О, доброе утро, Росс. — Он показался из-за фургона. — Уинстон попросил меня принести вам, миссис Лидия, эту книгу. Он сказал, что хотел сделать это сам вчера вечером, когда был у вас, но забыл.

Глаза Лидии быстро перебежали от Мозеса к Россу. Она увидела, как сжались его губы, а глаза стали опять холодными. Сердито он начал натягивать перчатки и пошел прочь, не глядя на нее и только пробормотав: «Привет, Мозес» посланнику, который так неудачно и не вовремя появился.

— Росс, — позвала она, но он или не слышал, или решил просто ее не замечать.


Сигарные окурки давно погасли, а кофе остыл. Воздух в офисе был спертый. Ховард Мейджорс провел рукой по набриолиненным волосам, глубоко вздохнул и расстегнул еще одну пуговицу на жилете. Он очень устал. Устал и Вэнс Джентри, но выказывал свою усталость только тем, что непрестанно ходил взад-вперед.

— Мы в тупике. — Он постучал по грязному оконному стеклу. — Где, черт возьми, они могут быть? Мейджорс вновь просмотрел бумаги на столе.

— Одному Богу известно. Никаких следов драгоценностей, несмотря на то, что у нас был платный осведомитель, занимавшийся поисками во всех магазинах. — Одна из бумаг привлекла его внимание. На первый взгляд она казалась малозначительной. — Вот отчет из Арканзаса… из Буэннтауна, куда бы черти его ни забросили. Железнодорожная станция. У нас там агент. Он видел человека, который показался ему знакомым. Агент подумал, что тот человек заметил его, и отвернулся на минуту. Когда он опять посмотрел в его сторону, того человека уже не было. Агент подождал, но он больше не появлялся.

Джентри решительно потряс головой:

— Если он собирается спустить эти драгоценности, то не оказался бы на отдаленной железнодорожной станции вроде этой. Кто купит их в таком месте? Я считаю, что он направится в большой город. Может быть, даже за границу.

Джентри становился больше помехой, чем помощником. Если пропавшую парочку можно найти, Агентство Пинкертона отыщет ее, но оно не нуждается в истеричном папаше, который постоянно мешает. Мейджорс встал и вышел из-за стола.

— Почему бы вам не отправиться на недельку домой, или на две, мистер Джентри. Если мы что-нибудь найдем…

— Нет. Я не могу вернуться без Виктории.

— Но может быть, они уже вернулись? Может быть, она уже ждет вас там?

— Я телеграфировал моему адвокату в Ноксвилле и просил его проверить это. Он съездил на ферму, но, кроме слуг, никого там не нашел. А они ни слова не слышали о ней с того дня, как Кларк с Викторией уехали, не сказав, куда направляются.

Мейджорс закурил еще одну сигару и, тщательно изучив ее горящий конец, спросил:

— Не могла ли ваша дочь взять драгоценности? Если она собралась покинуть привычную для себя обстановку, она могла забрать их в качестве подспорья в новой жизни.

— Вы не о том говорите, мистер Мейджорс. Она ни за что бы не покинула отчий дом и меня, если бы этот негодяй не склонил ее к этому. Я знаю свою дочь. Она бы этого не сделала. — Джентри сердито взглянул на детектива, сорвал с вешалки пальто и шляпу и направился к двери. — Мне кажется, что я уже потратил впустую достаточно времени.

Только он собрался открыть дверь, как кто-то распахнул ее снаружи. Вошел помощник Мейджорса.

— Прошу прощения за то, что врываюсь, мистер Мейджорс, но только что поступила эта телеграмма. Это может быть важно, и я знаю, что вы хотели бы взглянуть на нее.

— Спасибо. — Мейджорс взял телеграмму.

Как только помощник вышел, он внимательно изучил ее содержание. Затем положил телеграмму на стол, на мгновение задумался, глядя в пространство, и повернул голову.

— Это из Балтимора. Обнаружено тело молодой женщины.

— Тело? — выдохнул Джентри. Мейджорс кивнул:

— Ее нашли мертвой в номере отеля, где она жила с неким мужчиной последние несколько недель. Ее зарезали. — Мейджорс, который думал, что может вынести все, что угодно, с трудом наблюдал за гримасой, исказившей лицо Джентри. Да, он стал слаб. Пора на покой. — Тот человек исчез. Описания совпадают. Конечно, необходимо официальное опознание…

— Да. — Джентри откашлялся. — Когда мы сможем отправиться в Балтимор?

XII

Лидия развешивала выстиранное белье на веревке, которую Росс натянул между фургоном и молодым деревцем, когда прибежала Анабет вне себя от возбуждения.

— Догадайся, что сейчас появилось в городе? — Не дожидаясь ответа, она продолжала: — Фургон с торговцами-коробейниками. Там бездна самых разных товаров! И конечно, Леона Уоткинс подняла много шуму, говоря, что раз воскресенье, то ничего нельзя покупать и продавать в день, который сам Бог определил для отдыха, но мистер Грейсон сказал, что сейчас не обычное время и что люди не могут ходить в город только по субботам. А я видела собственными глазами, как Присцилла купила леденец на палочке и спрятала его в карман. А Ма сказала, чтобы ты пошла туда, она уже приглядела кусок материи, из которой для тебя выйдет хорошее платье к Четвертому июля.

Лидия подождала, пока все новости были выпалены буквально на одном дыхании. Росс, который занимался уздечкой, остановился, чтобы также выслушать рассказ. Одновременно они разразились хохотом.

Отношения между ними оставались сильно натянутыми после утренней стычки у Буэннтауна, и их смех удивил обоих. Когда они взглянули друг на друга, смех затих.

— Что ж, разве вы не собираетесь пойти туда и посмотреть, что продается? — спросила Анабет, не поверив своим глазам, когда Лидия спокойно вернулась к развешиванию белья.

— Мне ничего не нужно, — спокойно сказала Лидия.

— Но мать сказала, что этот материал лучше всего подойдет тебе, чем кому-нибудь другому, потому что это такое золотистое, и твои волосы, и… Мне кажется… да просто ты должна пойти и посмотреть все эти восхитительные вещицы.

— У меня много дел, Анабет, — терпеливо объяснила Лидия, бросив взгляд на Росса.

Он отложил уздечку и влез в фургон. Ей ничего не было нужно, и она ничего не хотела, но было бы приятно, если бы он предложил сопроводить ее к фургону торговца. Просто посмотреть.

Она уже привыкла к тому, что бесполезно ждать от него проявлений доброты. Он едва говорил с ней после того, как узнал, что Уинстон Хилл навещал ее, когда он отсутствовал. Каждую ночь он убеждался, что она и Ли легли, и только тогда устраивал свою постель под фургоном. Никто в караване этого не замечал. Многие мужчины спали снаружи, где было прохладнее.

Зато Лидия это заметила. Ей не хватало звука его дыхания здесь, рядом, в фургоне. Ей стало не хватать его присутствия. Ей стало не хватать зрелища того, как он снимал рубашку и ботинки.

— А Ма собирается купить тебе что-нибудь? — произнесла Лидия.

— Отец дал каждому по десять центов.

— Тоща поспеши истратить их, а то Присцилла Уоткинс все скупит.

Анабет засмеялась, но тут же ее настроение опять ухудшилось:

— Да, ты права. Но неужели ты не пойдешь? — Ей было так приятно первой сообщить Россу и Лидии о прибытии торговца. А теперь все было испорчено, потому что они вовсе не испытывали радости по этому поводу.

— Лучше на обратном пути загляни ко мне и покажи, что ты себе купила.

Анабет побрела прочь, шаркая ногами по пыли. Но восторг скоро вернулся к ней, и она весело побежала к реке.

— Лидия!

— Да?

Взяв за руку, он вытащил ее из-под влажного белья. Раскрыл ладонь и высыпал ей в руку несколько монет.

— Пойди, купи себе что-нибудь.

Она посмотрела на деньги, затем в фургон. Она знала, что Росс прячет деньги где-то там, но не знала, где, да это и не волновало ее. Деньги мало значили в ее жизни, потому что у нее их не было раньше, и они не имели для нее ценности. Единственная причина, по которой они стали что-то означать, было то, что их дал Росс.

— Мне ничего не нужно.

— Не покупай ничего, что тебе нужно. Купи то, чего ты хочешь.

— Но зачем? — с надеждой посмотрела она в его зеленые глаза.

Вопрос рассердил Росса. Когда появляется этот Хилл со своими подарочками — гребешок, книга стихов, которые должны ей понравиться, свежий пирог, который испек Мозес, — она никогда не интересуется причиной. Конечно, этот джентльмен с идеальными манерами всегда спрашивал разрешения Росса, прежде чем вручить подарки его жене — да, черт возьми, его жене. Лидия всегда скромно благодарила его, принимая подарок с опущенными глазами. А от него, от мужа? Ничего похожего. Она не могла просто поблагодарить его за щедрость, не могла принять подарок с вежливой улыбкой, как принимала от Уинстона Хилла.

Росс никогда бы не признался в ревности. Но именно ревность шевелилась внутри, подобно змее, отравляя все его существо. Именно ревность заставила его сказать:

— Потому что все подумают, что я паршивый муж, если не позволю своей, — он подчеркнул это слово, — жене купить какую-то безделушку у уличного торговца.

Она рассердилась на его замечание. Лидия прошла к Ли и взяла его на руки. Черта с два она потратит хотя бы цент на себя, но можно подобрать что-нибудь для ребенка.

— Оставь Ли здесь, я за ним пригляжу.

— Нет! — Она стремительно повернулась и потрясла кулаком с деньгами. — Я сама о нем позабочусь. Именно за это мне платят, не так ли? — не дав ему время на ответ, она зашагала прочь.


День независимости оказался ясным и жарким. Над лагерем повисла атмосфера ожидания. Сегодня был выходной, который давал отдых от утомительного путешествия, день, когда можно испечь что-нибудь к празднику, день веселья, музыки и забав. Если кто-то и ворчал, что это праздник сторонников Федерации, то его быстро ставили на место. Южные штаты тоже стали независимы от Британской империи, как и северные. После долгих недель кочевья переселенцы готовы были воспользоваться любым предлогом, чтобы отдохнуть.

Ма убедила Лидию купить золотистой ткани на платье. Лидия не была умелой портнихой, но с помощью Ма и выкроек, взятых взаймы у миссис Ригсби, платье вскоре было готово. Ма каждый вечер сидела над ним, и Лидия переживала из-за этого. Но Ма заявила, что предпочитает провести спокойный вечер в фургоне Коулмэна, за шитьем, чем в том хаосе, который творился в ее собственном фургоне. Так что, несмотря на протесты Лидии, платье к торжественному дню было готово.

Они остановились на берегу реки Уачита. Благодаря дождливой весне все вокруг пышно зеленело, несмотря на летнюю жару. Сначала река была предоставлена в распоряжение дам, и, покончив с хозяйственными делами, они с полотенцами и кусками мыла дружной толпой направились принимать ванну — едва ли не впервые за долгие недели путешествия.

Торжества начались на закате. Мужчины вернулись с реки — им тоже дали помыться. Дамы тем временем отдыхали в фургонах. Некоторых мужчин невозможно было узнать — причесанных, в галстуках, с начищенными пряжками ремня, в выходных подтяжках. Женщины также выглядели превосходно в праздничной одежде, и особую прелесть им придавали замысловатые прически.

Росс помылся в реке и надел черные брюки, белую рубашку и черный кожаный жилет. Вместо галстука он повязал цветной шейный платок. Он причесал волосы, не пользуясь маслом, как это делали остальные мужчины. Он отметил, что следовало бы постричься. Придется просить Лидию…

Он выпрямился и уставился на расческу, словно не узнавая ее. Как часто ее имя теперь приходит ему на ум, а Викторию он уже и не вспоминает. И каким естественным кажется то, что он может попросить Лидию подравнять ему волосы — словно она действительно его настоящая жена. Черт!

— Лидия, ты готова? — крикнул он в фургон.

Она оглядела себя в зеркале, облизала губы и несколько раз ущипнула себя за щеки, как научила ее Ма. Она одевалась с помощью Ма и Анабет, а Ли был отдан под наблюдение Мэринелл и Атланты.

Лидия вновь ощупала юбку, чтобы убедиться, что все это наяву. Золотистая ткань превратилась в самое красивое платье, которое она когда-либо надевала, лучше даже, чем то, которое Росс купил ей в Мемфисе. Ворот был выкроен так, что открывал шею и верхнюю часть груди. Короткие рукава фонариком едва скрывали верхнюю часть рук. Узкий лиф, спереди на застежке, был перехвачен широким кушаком, завязанным сзади бантом. А широкая сборчатая юбка, хотя и не стояла колоколом, так как у Лидии было мало нижних юбок, но очень изящно колыхалась вокруг ее тонких лодыжек.

Ма убедила Лидию оставить волосы такими, «какими их создала природа». Это означало, что волосы лежали в свободном, волнистом беспорядке. Их украсили дикими желтыми розами, сорванными утром на берегу реки. И ее щедро облили духами.

— Лидия? — Росс вложил в этот зов все свое нетерпение.

— Иду, — застенчиво произнесла она и появилась в заднем проеме фургона.

Если бы Росс не сжал зубы от волнения, он непременно бы разинул рот при виде своей жены. Никогда еще ее хрупкая фигурка не выглядела так прелестно, как в этом новом платье. Кожа Лидии была цвета спелого абрикоса от загара, который она приобрела за время путешествия, хотя всегда надевала широкую соломенную шляпу, когда сидела на козлах фургона. Ее волосы… Да, раньше ему не нравилось, что она не стесняла их свободу. Но теперь это не шокировало и не возмущало его. Более того, они нравились ему именно такими.

Он вытер о штанину руку и протянул ей, чтобы помочь сойти вниз, хотя она уже проделывала это тысячи раз без его помощи.

— Наверное, они там уже приступили к еде, — вымолвил он невпопад.

— Извини, что заставила ждать. Тебе бы следовало пойти, а я бы пришла позже.

— Ничего, все в порядке.

Ее открытая улыбка начала таять от разочарования. Ма обещала ей, что он непременно скажет что-нибудь насчет того, как она здорово выглядит. Но он так ничего и не сказал. Она едва не расплакалась. Ей хотелось одного — вернуться обратно в фургон. Но скоро общее веселье захватило их обоих. Каждая женщина что-то приготовила для общего ужина — то блюдо, которое ей больше всего удавалось, — и Лидия и Росс получили полные тарелки яств.

Пир еще не окончился, а те, кто умел играть на скрипках, в том числе Мозес, уже натирали смычки канифолью.

Когда остатки пищи были убраны и посуда вымыта, некоторые нетерпеливые пары уже кружились под звуки скрипок и гармоник. Ма, хлопая в ладоши в такт музыке и добродушно наблюдая, как Зик в который раз погрузил кружку в бочку с пивом, привезенным из города, сказала:

— Вы пойдите потанцуйте. Я пригляжу за Ли.

Лидия взглянула на мужа, который курил длинную тонкую сигару. Ей не приходилось танцевать ранее, но она была готова попробовать.

— Я никогда не учился танцам, — отрезал Росс. Ма, испытывая желание дать ему хорошего пинка, продолжала настаивать:

— Это ничего не значит. Тут все не большие специалисты. Просто обними свою даму и двигайся под музыку.

— Я тоже не умею танцевать, Росс, — сказала Лидия, надеясь, что отсутствие опыта и у нее заставит его быть посмелее.

Он посмотрел на ее лицо, на фигуру и понял, что если заключит ее в свои объятия, такую красивую, то не сможет сдержать данную себе клятву ни в коем случае не спать с ней.

— Значит, тем более не стоит нам обоим выставлять себя на посмешище. — И он отправился к пивной бочке.

— Да. — Ма вздохнула. — Видала я в своей жизни вздорных, тупоголовых мужиков, но таких, как этот, — не приходилось.

Лидия, оскорбленная, с пылающими от возмущения щеками, смотрела под ноги и вдруг обнаружила в поле зрения пару начищенных мужских ботинок.

— Могу ли я иметь честь пригласить вас на танец, Лидия?

Подняв глаза, она встретила теплый, открытый, понимающий взгляд Уинстона Хилла. Он смотрел на нее не с открытой враждебностью или же пугающей настойчивостью, как это делал Росс, но явно восхищаясь тем, что видел.

Ма, вновь улыбнувшись, подтолкнула ее:

— Иди, Лидия. Джентльмен приглашает тебя потанцевать.

— Да я не знаю, как это делается, — пробормотала она. Она хотела бы попробовать, но знала, что это может вызвать ярость Росса.

Уинстон засмеялся и повел рукой, указывая на весело кружащиеся пары, которые пытались двигаться под музыку, совсем не заботясь о том, как это у них получается.

— Я не думаю, что кто-либо здесь умеет танцевать. — Он протянул ей руку. — Потанцуйте со мной, Лидия.

Он говорил так настойчиво, так убедительно, что, не думая о последствиях, она вложила свою руку в его ладонь и позволила ввести себя в круг танцующих. Он положил руку на ее талию, другой рукой поднял ее руку, и они закружились, подстраиваясь под движения других танцоров.

Сначала Лидии казалось, что у нее шесть ног: все хромые и торчат в разные стороны. Но Уинстон был терпелив и оказался хорошим учителем. И вскоре она успокоилась и начала понимать, что к чему. К тому времени, как они сделали четыре круга, у нее словно выросли крылья, и она уже готова была танцевать без конца.

Когда Росс увидел свою жену в объятиях другого мужчины, да еще такого, как Уинстон Хилл, совершенно неотразимого в своем ослепительно белом костюме и мягких коричневых кожаных ботинках, его пальцы непроизвольно сжали кружку с пивом, которую он собрался поднести ко рту.

Даже не осознавая того, что его глаза угрожающе сузились, превратившись в зеленые щелки, он продолжал следить за ними, как ястреб. Вряд ли он слышал, что говорят вокруг. Только Лидия, с ее развевающимися юбками, смеющимся ртом, вьющимися волосами, полностью владела его вниманием. Каждый раз, когда она пролетала мимо, совершенно его не замечая и улыбаясь Хиллу, пальцы Росса судорожно сжимали кружку. Он выпил еще глоток пива, и пружина внутри него сжалась еще туже.


— Пошли же, дурачок, — хихикала Присцилла, пробираясь в темноте к дальнему краю стоянки. — Говорю тебе, никто не видел, как ты тащил это пиво.

— У нас будет куча неприятностей, если выяснится, что кто-то видел. — Бубба осторожно оглянулся.

— Ну да! Никто даже и не пошевелился. Они слишком заняты весельем на своем глупом празднике. — Она прислонилась к дереву, убедившись, что ее груди достаточно воинственно выставлены вперед. — Я хочу, чтобы у нас была небольшая вечеринка только на двоих. — Она притянула его к себе. — Дай мне глоток пива.

Всю неделю она жила ожиданием танцев. Но Скаут сообщил ей, что не собирается проводить весь день Четвертого июля с этими пьяницами, и уехал в город, оставив ее одну. Ну, теперь она покажет этому сукиному сыну. Он что, думает, что он единственный во всем мире? Да ничего подобного!

— Стань поближе, Бубба, чтобы меня никто не видел. — Она поставила его там, где ей было нужно, затем подняла его руку с кружкой пива и поднесла ее ко рту. Она немного отпила, но постаралась, чтобы большая часть пива потекла по подбородку и на грудь. — О, Бубба, дай мне платок, быстро. Если мать почует от меня запах пива… страшно представить, что она со мной сделает.

Словно завороженный, он наблюдал за тем, как последние капли пива исчезали за корсетом Присциллы. Потом вынул платок и дал его девушке. И с совершенно глупым видом стал смотреть, как она расстегивает верх корсажа.

— Боже мой, оно дотекло до самой талии. Мне придется расстегнуть весь лиф, но ты ведь не станешь делать ничего, о чем потом пожалеешь, правда, Бубба?

Он глупо кивнул. Все поучения матери вылетели из его головы с такой же легкостью, с какой расстегивала пуговицы Присцилла.

Следя за ним краем глаза, Присцилла начала вытирать платком воображаемое пиво со своих обнаженных грудей, поднимая их, перекатывая, гладя соски до тех пор, пока они не встали торчком.

Наконец она выпрямилась и убрала платок, оставшись совершенно обнаженной. Бубба даже застонал. Этот звук зародился у него там, в чреслах, и с силой прорвался наверх.

— Присцилла, как ты красива, — выдохнул он.

— Это только слова. — Она изогнулась и приподняла груди, чтобы он лучше их рассмотрел.

— Присцилла, я люблю тебя. Я уже говорил тебе.

— Если ты любишь меня, тогда поцелуй… ну и…

В безмолвном восторге он глядел на нее, медленно приближаясь. Наконец он прижался к ее телу, и их губы слились. Присцилла устроилась поудобнее, так, чтобы чувствовать вздутие в его штанах. Бубба вскрикнул и прижался к ней. Положив руки на ее обнаженные груди, он начал их неистово ласкать.

— О, Бубба, это так приятно.

Она быстро провела языком по его губам. Юноша отпрянул. Он был поражен, но тут же увидел ее зовущие глаза и почувствовал, как рука девушки вновь притянула его к грудям. С безнадежным стоном отчаяния он опять припал к ее рту.

На этот раз его губы также разомкнулись и, подчиняясь ее желанию, он ввел язык в ее рот. Он осторожно ласкал ее соски, повинуясь только инстинкту. Но Присцилле не нужна была нежность. Она извивалась под ним, постанывая от удовольствия.

— Я хочу что-то показать тебе. — Прерывисто дыша, она оттолкнула его.

Его кровь буквально кипела, и Бубба не хотел останавливаться. Он вновь попытался завладеть ее ртом, но она отталкивала его, мягко смеясь и не давая его рукам добраться до своих грудей.

— Бубба Лэнгстон, веди себя прилично, — строго сказала она. — Обещай не рассказывать об этом никому. Я это скрываю даже от матери. — Она подняла юбку вместе с нижней юбкой и положила ему на бедро высоко поднятое колено. — Я купила эти сатиновые красные подвязки у торговца. Тебе их хорошо видно? Правда, они красивые?

Он даже и не посмотрел на подвязки, а все внимание обратил на мягкую белизну тела выше них.

— Да, я их вижу, — произнес он быстро и дотронулся до подвязок. Его пальцы поползли вверх, к ее бедру.

— Бубба, как тебе не стыдно! — Ее дыхание прерывалось, но она не останавливала его.

Поощренный, Бубба продолжил исследования, его дыхание шумно вырывалось из губ, рука наткнулась на островок волос.

— О, Присцилла, да на тебе нет ничего…

— Сегодня так жарко. Я хотела, чтобы было попрохладнее. О, Бубба, не надо, Боже, зачем ты трогаешь меня там?

— Позволь мне, Присцилла, — просил он. — Я не сделаю тебе больно. Я что, поранил тебя? Я больше не буду.

— Нет!

Он хотел отодвинуться, но она, изогнувшись всем телом, удержала его.

— Я просто хочу сказать, что мужчина может стать опасным, если леди позволит зайти ему так далеко, и тогда… О, как раз там, Бубба. — Она вздрогнула. — Там.

— Присцилла, — вздохнул он, целуя ее в шею.

— Знаешь, я из-за тебя вся мокрая внутри.

— А у меня все так затвердело, что даже больно, — пробормотал он.

— Давай, я помогу тебе. — Она ощупала его штаны спереди и стала ласкать опытными пальцами…

— Боже мой, — застонал он. Ему казалось, что он сейчас умрет и его мать и все вокруг узнают, как он умер. Но ему уже было все равно, он погрузил свои руки в ее мягкую плоть.

— Отлично, Бубба, — вздохнула она. — Но не здесь. Пойдем дальше, вниз по реке, быстрее.

Озадаченный, он убрал руку и отстранился. Она опустила ногу и застегнула платье. Затем, глядя на него чрезвычайно многообещающе, взяла за руку, потащила к реке. Вдруг оба они остановились. Поблизости на пне сидел Люк Лэнгстон. Словно не замечая их, он задумчиво строгал палочку перочинным ножом.

— Привет, — просипел он. — Отличный вечерок, а?

— Ты подглядывал, ублюдок! — вскрикнула Присцилла. — И давно ты здесь?

— Пожалуй, с тех пор, как встала та штука в штанах у Буббы. Когда ты начал ее выращивать, Бубба? Я таких штук никогда и ни у кого не видел.

— Я убью тебя! — Бубба направился к брату. Тот вскочил с пня и с воинственным индейским кличем бросился наутек сквозь деревья. Бубба помчался за ним.

— Чтоб вы провалились, идиоты. — Присцилла стала наводить порядок в одежде. Потом медленно возвратилась к своему фургону, опустилась на постель и полностью отдалась чувству неудовлетворенности жизнью.


Росс повернулся спиной к танцующим и погрузил кружку в бочку с пивом. Он был вне себя. Он позеленел от ревности. Он был уже более чем пьян. В этом состоянии он вполне мог контролировать себя, но не хотел. Он выпил еще кружку пива, желая, чтобы это было виски, дабы быстрее напиться.

Какое ему дело до того, что она бросилась в объятия этого типа? Как только они доберутся до Техаса и обустроятся, он тут же начнет бракоразводный процесс. До сих пор в этой части страны не все еще улеглось после войны. И конечно, нетрудно будет добиться развода.

Он стоял, задумчиво переваливаясь с носка на каблук, и его злость нарастала, хотя он и пытался сосредоточиться на истории, которую рассказывал мистер Эпплтон. Все вокруг были поглощены ею. А Росс только пытался не глядеть на Лидию, которая продолжала улыбаться Хиллу. Она никогда не смотрела так на него. Она соблазнительно кривила губки и призывно изгибала тело в такт музыке. По крайней мере, так ему это виделось.

Она нарочно выставляла его дураком — вот что она делала. Танцуя со своим дружком, она таким образом демонстрировала недостатки своего мужа. Ну что ж, он не собирался больше стоять тут и изображать дурака в глазах этой девчонки, на которой его заставили жениться. И если надо, он утащит ее отсюда за эти буйные волосы…

Но где же она?

Росс повернулся и оглядел танцующих. Его пьяные глаза пытались сфокусироваться на парах. Когда по прошествии нескольких минут он не смог определить, где Лидия и Уинстон, он уронил кружку на землю и начал прорываться сквозь толпу.

— Эй, Коулмэн, смотри, куда идешь!

— Куда ты, Росс?

— Росс, может, хватит пить?

— Где твоя жена?..

Он ни на кого не обращал внимания. Он чувствовал, как его охватывает знакомое напряжение. Неистовая ярость все больше поднималась в нем, заполняла все поры и жадно искала выхода. После того как они с Джессом и Фрэнком провернули то последнее дельце, он ни разу не испытывал это чувство так остро. Его кулаки снова сжались, рука стала инстинктивно искать кобуру с пистолетом. Но ее не было на привычном месте, и он продолжал ломиться сквозь толпу с твердым намерением найти жену-предательницу и ее избранника.

— Росс, я сказала, чтобы девочки отнесли Ли в наш фургон, чтобы вы с Лидией могли подольше повеселиться на вечеринке, — сказала Ма, когда он проходил мимо нее. Он посмотрел на нее невидящим взглядом. — Пусть он побудет до утра в нашем фургоне.

— Где она?

Ма уже час наблюдала за ним и знала, что его съедает ревность. Но у нее хватила ума не засмеяться. Вместо этого она посмотрела на танцоров.

— Кто? Лидия?

— Да, Лидия. — Росс буквально выплюнул ее имя, как будто оно давно уже комком лежало у него на языке.

— Точно не могу сказать. Она танцевала с мистером Хиллом, когда я видела ее в последний раз.

Росс проложил путь сквозь веселящуюся толпу и, спотыкаясь, направился к фургонам, которые почти все стояли темные, мрачные и пустые. Если только она пошла не в свой фургон… Если только он найдет их там вместе… Он просто не знает… Где же она…


Никогда раньше Лидия так не веселилась. Уинстон обращался с ней так, словно это не она выросла среди подонков, не она жила в трущобах, словно не ее насиловал отвратительный сводный брат. Уинстон обращался с ней как с леди, расточал комплименты по поводу ее внешности, того, как она танцует, держит бокал с пуншем, смеялся вместе с ней, разделяя ее восторги.

Когда он закашлялся, она забеспокоилась. Он убедил ее, что все в порядке, и она ему верила до тех пор, пока они не остановились посреди танца и не вышли из круга танцующих. Его охватил приступ кашля, какого Лидия никогда не видела ранее.

— Уинстон! — Она положила руку ему на плечо, а он, согнувшись в пояснице, сотрясался конвульсиями кашля. — Чем я могу помочь?

— Извините, ничего страшного.

Но это была неправда. В углах его рта выступили капельки крови, а лицо стало восковым.

— Может быть, позвать Мозеса?

Он покачал головой, прижимая платок ко рту.

— Пусть он повеселится, — отдышавшись, сказал он. Но следующий приступ был еще сильнее, и Лидия всполошилась не на шутку.

— Уинстон, скажите, что мне делать?

— Мое лекарство…

Она поискала глазами Росса, но он стоял с мужчинами у бочки с пивом, и ей пришлось бы протискиваться сквозь плотную толпу танцующих, чтобы добраться до него. Она не хотела оставлять Уинстона надолго. Она дернула его за рукав:

— Где оно, Уинстон?

— Фургон…

— Пошли.

Она решила позаботиться о нем сама, а не искать, кто бы другой мог это сделать. Он может задохнуться насмерть прежде, чем она найдет помощь, и она знала, что ему будет крайне неловко, если она из-за него поднимет шум. Обняв его за талию, она повела его в темноту, туда, где расположились на ночь фургоны.

— Где ваш?

Слабым жестом он указал на один из фургонов, и, спотыкаясь, они направились к нему.

— Извините меня, Лидия, — все время повторял он.

— Ну, ну. Не говорите много, а то опять начнете кашлять.

— Я просто ненавижу себя за это.

— Это не ваша вина.

У входа в фургон она спросила:

— А вы сможете сами забраться внутрь?

Он кивнул и огромным усилием воли заставил себя подняться в фургон, тяжело дыша и останавливаясь, чтобы откашляться. Лидия ему помогла, и оба они очутились в фургоне, в кромешной тьме. Уинстон рухнул на постель. И здесь его охватил новый приступ кашля.

Привыкнув к темноте, Лидия нашла светильник и спички, и вскоре в фургоне загорелся слабый огонек.

— Где лекарство? — мягко спросила она.

Уинстон, задыхаясь, ловил ртом воздух. Он показал на небольшую деревянную коробочку. Лидия поднесла ее к нему, открыла крышку и увидела несколько пузырьков с лекарствами. Дрожащей рукой он указал ей нужное.

Она отставила коробку и открыла пузырек. Одной рукой подняв его голову, она прижала темно-коричневый сосуд к его рту. Он жадно глотнул и устало откинулся назад.

— Спасибо, Лидия.

— Вам лучше? — Ее брови тревожно изогнулись, рот напрягся от сострадания.

Локоны окружали ее лицо, как языки пламени. Кожа была влажна от волнения. Запах ее духов наполнил все это чисто мужское обиталище. Она и понятия не имела, сколь прекрасной казалась распростертому перед ней больному, который все бы отдал на свете, чтобы в этот момент быть сильным и здоровым.

— Мне уже лучше, — печально сказал он, желая, чтобы тот взгляд, который она обратила на него, был полон страсти, а не сострадания.

— Позвольте, я помогу снять это. — Она развязала шелковый галстук у него на шее и без всякого смущения расстегнула ворот рубашки.

Он сжал ее руки:

— Мозес сможет сделать это, когда придет. Возвращайтесь на праздник.

— Может, мне позвать его прямо сейчас?

Он покачал головой, не поднимая ее с подушки:

— Как только он заметит, что я больше не танцую, он тут же придет сам. — Он сильнее сжал ее руку. — Спасибо, Лидия.

— Ну, что вы. — Инстинктивно, по-матерински ее пальцы поправили прядь волос на его лбу. В этот момент Уинстон взял другую ее руку, поднес к губам и поцеловал.

Росс ворвался в фургон, как настоящий разбойник, рванув на себя парусиновую входную занавесь. Вздрогнув, Лидия оглянулась, но не раньше чем Росс успел увидеть то, что для его затуманенного ревностью сознания выглядело как любовная сцена.

Лидия отшатнулась от него. На нем не было больше ни жилета, ни шейного галстука. Рубашка была расстегнута, обнажив бугрящиеся мускулы и обильные волосы на груди. Лицо его было ужасно. Зеленые глаза сжигали ее, сверкая из-под густых бровей. В беспорядке разбросанные по лбу, его волосы были так же неукротимы, как и он сам. Под усами четко виднелась прямая твердая линия рта. Ноги широко расставлены, мускулы на бедрах напряглись и натянули ткань брюк.

Даже самый первый смельчак съежился бы от такой демонстрации физической силы. Его вид означал погибель любому, кто окажется его врагом.

— Росс? — прошептала Лидия.

— Трогательная сцена! — рявкнул он. Уинстон попытался подняться:

— Разрешите мне…

— Он болен. Я искала тебя. Он задыхался. Поэтому…

— Ты моя жена! — зарычал Росс, в два прыжка приблизившись к ней. Он схватил ее за руку и рывком поставил на ноги. — Я не хотел, чтобы ты была ею. И сейчас не хочу. Но пока ты ею остаешься, черт побери, ты и вести себя должна соответственно.

— Росс, послушайте, — слабо просил Уинстон. Меньше всего на свете он хотел доставить неприятности Лидии из-за того, что она была так добра к нему. — Вы обманываетесь. Ничего не произошло здесь…

— Пока! — выпалил Росс. — Просто я оказался здесь вовремя.

— Нет! — вскричала Лидия, пытаясь освободить свою руку.

— Пошли. — Он поднял ее и вынес из фургона наружу.

— Он болен. — Ее каблуки коснулись земли. Ей удалось освободить руку. — Я должна…

— Ты получишь то, чего хочешь. Но получишь от меня, своего мужа.

Она споткнулась и, чтобы не упасть, схватила его за ремень. Сверкающий гнев в его глазах испугал ее. Зубы у нее застучали, ноги подкосились.

— Что ты имеешь в виду?

Они уже подошли к своему фургону. Он поднял ее на руки и внес в фургон. Для этого ему пришлось согнуться вдвое.

— Ли…

— Ма забрала его. — Он засмеялся так, что по ее спине пробежал холодок. — До утра.

Бесцеремонно он бросил ее на постель. Она пыталась прикрыть ноги подолом платья. На его губах появилась нехорошая ухмылка.

— Не изображай оскорбленную невинность. Если у меня и были раньше сомнения, то сегодняшняя ночь их полностью развеяла.

— Нет! — Она попыталась отодвинуться от него в самый угол фургона. Ей было знакомо это выражение лица. Ранее она видела его у Клэнси. Это было неукротимое желание. Оно означало, что никакие просьбы и мольбы не помешают этому мужчине получить то, чего он хочет. Глаза Росса блестели от выпитого, но в них была и ярость, и страсть. — Нет, Росс, пожалуйста, — прошептала она закрывая грудь руками.

Он сорвал с себя рубаху, обнажив грудь и живот. Его страшный шрам казался ей злым красным оком. Он расстегнул ремень и выдернул широкую полоску кожи из петель. Лидия сжалась, защищаясь, подумав, что он собирается бить ее. Но он швырнул ремень на пол и принялся расстегивать брюки.

Подняв глаза, она посмотрела на него. Глаза ее молили его не использовать ее так же бесчувственно, как это делал Клэнси:

— Пожалуйста, Росс…

— Ты хотела мужчину? — Он начал опускаться на кровать. — Ну что ж, сейчас ты его получишь.

В следующее мгновение она очутилась под ним, притянутая быстрыми и опытными руками.

Охваченная ужасом, пытаясь освободиться, она яростно боролась с ним, отбиваясь ногами и руками, впиваясь ногтями в его тело.

— Нет, нет! — повторяла она, сражаясь с его буйной силой.

— О да. Скольким ты разрешала это? А я что, не такой, как они?

Розы из ее волос упали и оказались раздавленными. Волосы рассыпались по плечам, по шее, по лицу.

— Нет, Росс. Боже, не позволяй ему делать со мной этого! — беспомощно кричала она.

— Бог не поможет тебе, Лидия. Бог не слушает. Он не появляется, когда нужно.

Наконец он поймал ее руки и стиснул в своей ладони. Уложив их ей за голову, он быстро расстегнул ее платье, рванул застежки нижней сорочки. Его дыхание стало громким и резким, когда он обнажил ее груди.

Лидия застонала, закрыла глаза и отвернула голову. Если бы он только попросил ее, она бы уступила. Она пошла бы на это, чтобы заслужить его доброе отношение. Если бы он был нежен с ней, может, она бы и сама предложила ему это.

Но он собирался причинить ей боль, совершить над ней насилие, мучить ее, как это делал Клэнси. Но с Россом было гораздо хуже, в его власти было нанести ей такую обиду, какую Клэнси никогда бы не мог нанести. Росс не был ей безразличен, и поэтому то, что он вел себя с ней столь оскорбительно, ранило ее до глубины души. Ведь ему и в голову бы никогда не пришло причинить боль даже своим лошадям.

Он не позволил себе коснуться ее грудей. Остатки разума шевельнулись в его воспламененном алкоголем мозгу и предупредили, что если он начнет ласкать ее, то может почувствовать к ней нежность. Этого не должно случиться. Ее надо наказать, и он накажет ее.

Он спустил ее одежду на бедра и взялся за резинку панталон. Дернув, он разорвал их и стянул вниз к коленям. Она стонала, протестовала, пыталась сомкнуть колени. Но он грубо продолжал рвать на ней белье, пока не раздел совсем. Коленом раздвинув ее колени, он расстегнул брюки, обнажив свою восставшую мужскую силу, и навис над распростертой Лидией.

Если бы это был Клэнси, Лидия бы окатила его взглядом, полным ненависти и презрения. Но она не ненавидела Росса и продолжала отворачиваться, когда он вошел в нее. Она не ожидала столь разрывающей боли, пронзившей ее насквозь. Ее тело изогнулось, и она громко вскрикнула.

Росс погружался все глубже и глубже. Когда она приняла его полностью, он остановился. Получив передышку, его мозги начали проясняться. И когда это произошло, он впервые после того, как увидел ее в фургоне Хилла, начал понимать, что делает. Гнев, вызванный ревностью, который окрасил для него весь мир в кровавый цвет, внезапно пропал, и он остался один на один с чувством сожаления. Огромного сожаления.

И наслаждения. Такого, какого он никогда ранее не испытывал. Оно буквально пронизывало его, его мозг, сердце, живот, мужественность, сладко охваченную ею. Он должен был проверить себя, полностью ли вернулось к нему сознание. Может быть, это просто фантазия, эротический результат пьяного дурмана.

Он чуть двинулся, не желая просыпаться, если это действительно был сон. Но нет, это происходило на самом деле. Он покачивался над ней, и чудесное чувство волнами набегало на него в такт его движениям.

— Нет, — шептал он. — Не может быть с ней так хорошо!

Но голос его опровергал его слова. Это был голос мужчины, испытывающего наивысшее физическое наслаждение, которое он когда-либо знал.

Это неправильно. Он не допустит, чтобы ему было так хорошо. Он освободился, собираясь встать, но его тело воспротивилось, и он вновь погрузился в мягкую глубину.

— Иди оно все к черту, с тобой не должно было быть так, — промычал он ей в шею.

Вопреки всем его намерениям, его рука протиснулась меж их телами. Он почувствовал, как налиты и податливы ее груди, и начал ощупывать их с чувствительностью слепого. Он сжимал их мягкие округлости, ласкал чувственную плоть. Он потрогал соски и с восторгом ощутил, как они затвердели под его большим пальцем.

Не осознавая, что делает, он положил голову туда, где раньше была его рука, и начал целовать ее грудь. Его усы как бы бесцельно ласкали ее до тех пор, пока губы не нашли сосок, готовый к поцелуям. Губы сомкнулись на нем, а язык начал нежно ласкать его. Затем, он начал ласково сосать, вбирая весь его в рот и наслаждаясь, наслаждаясь, наслаждаясь женщиной…

Он поднял голову и посмотрел в ее глаза — широко раскрытые и ничего не понимающие. Он увидел собственные пальцы, побелевшие от усилия, которые продолжали сжимать ее кисти. Немедленно он разжал руку и погладил ее волосы.

Откинув ее голову, он соединил их губы так тесно, как уже были соединены самые интимные части их тел. Жар его поцелуя усиливался, его губы разомкнули ее рот, язык коснулся ее языка — и Росс уже более не мог контролировать силу своих поцелуев, а огонь его естества оказался так силен, что буквально прожег врата ее глубин.

Низкие, глухие, ритмичные звуки, выражавшие его наивысшее удовлетворение, наконец сложились в одно слово — ее имя.

И долгое время после потрясшей его кульминации он продолжал лежать на ней, погруженный в забытье. Он не помнил, как скатился с нее, прижал ее к себе и утонул в мирном беспамятстве.

XIII

— Привет, — устало сказала проститутка. — Меня зовут Перл.

Боже! Это был ее последний клиент на сегодня, и эта сука мадам Ляру послала к ней такую мразь, видно, в отместку за ее утреннюю дерзость. Это был ужасный день, Четвертое июля. Улицы Буэннтауна заполнили железнодорожники, истово отмечающие праздник: жуткое сборище, стадо быков, и ей казалось, будто все они побывали в ее постели. Она устала. А теперь она должна обслуживать еще и этого, худшего из них всех.

— С железной дороги? — поинтересовалась она, чтобы завязать разговор.

Клэнси Расселл высморкался, пока она закрывала за ним дверь.

— Что я, дурак, вкалывать на кого-то. Уж я найду себе дело получше. — И он многозначительно положил руку на ширинку.

Призвав на помощь весь свой профессионализм, Перл улыбнулась, несмотря на отвращение, которое он у нее вызывал. Он был грязен, от него пахло как из помойки.

— Давайте посмотрим, есть ли у нас денежки? — Она должна была убедиться в том, что у этого подонка есть деньги, прежде чем позволить ему прикоснуться к себе.

Клэнси нашарил в кармане деньги, которые стянул с покерного стола, когда участники игры были поглощены спором. Денег оказалось достаточно, чтобы купить еды и бутылку виски. Это принесло теплоту и облегчение его желудку, который существовал на голодном пайке несколько недель. Он швырнул мелочь на край туалетного столика, покрытого желтым шарфом.

— Вот плата, теперь показывай товар.

Она сложила губы в соблазнительную улыбку, хотя внутри у нее все переворачивалось. Он скинул подтяжки и начал расстегивать рубашку. Когда он вылез из нее, она увидела под мышками круги от пота на выцветшем красном нижнем белье. Чтобы потянуть время, она указала на комок бумаги, выпавший на постель из кармана рубахи:

— Что это?

— Нашел. Старое объявление. Никогда не знаешь, что может тебе пригодиться, как эта бумага, например. Иди сюда, детка, и сними эту штуку.

Перл на коленях поползла к нему по кровати и сбросила с себя ветхий халат, который достался ей от ушедшей на покой товарки. Хоть она и пришила к вороту несколько перьев, халат не стал выглядеть намного лучше.

Она была совсем нагая. Глаза Клэнси загорелись вожделением, а рот грубо изогнулся. Перл считалась хорошей профессионалкой, дававшей мужчине все, за что он платил, если только он не причинял ей боли. Но сейчас ее сердце застучало сильнее: она обнаружила в глазах Клэнси неприкрытую угрозу. Он снял штаны, и привыкшая ко всему Перл ужаснулась тому, что увидела.

— Если эта бумага так важна, дай, я посмотрю. — Она протянула руку за бумагой. Все, что угодно, лишь бы оттянуть момент, когда этот скот залезет на нее.

— Черт побери… — Он упал на нее. — Что тебе нужно…

— Подожди, это похоже на… О черт, как же, он сказал, его зовут? Того, из каравана.

Клэнси зажал ее груди в кулаки и сильно ущипнул соски.

— Ой! Больно, погоди. Не понимаешь, что ли, что я говорю? Я видела этого человека несколько дней назад.

Клэнси поднялся, посмотрел сначала на нее, потом на бумагу.

— Да это просто мусор.

Он не мог прочитать, что там написано. Он даже не знал, зачем подобрал этот кусок бумаги той ночью в салуне Ноксвилла. Правда, те двое вроде говорили, что они считали, будто тот человек мертв, но потом оказалось, что нет и выдает себя за другого. Спер какие-то драгоценности. Не об этом ли они говорили?

— Это стоит пять тысяч долларов, — сказала Перл, и ее усталость сменилась воодушевлением. Это может быть ее шансом выбраться из Буэннтауна и избавиться от мадам Ляру.

— Пять тысяч долларов? — Клэнси сел на кровати и вырвал плакат из ее руки. — Ты сказала, что видела этого парня? Недавно?

Перл была не так уж глупа, кое-что она могла сообразить. Кроме того, два года с мадам Ляру многому ее научили. Она пока никому ничего не скажет про этого мужчину на портрете. Если это пахнет пятью тысячами долларов, то она скорее умрет, чем позволит этому сукину сыну получить деньги вместо нее.

Она соблазнительно ему подмигнула и провела рукой по низу его живота.

— Успокойся, я только хотела позабавить тебя. Я думаю, тебе интереснее поговорить обо мне, а не об этой бумажке.

Клэнси двинул тяжелым кулаком ее в челюсть, и Перл повалилась на кровать, охваченная острой болью.

— Я тебе устрою хорошую забаву, если не скажешь, где видела этого парня. Поняла? — Он сильно ударил ее по обеим щекам, а другой рукой ущипнул за внутреннюю сторону бедра. — Поняла?

Перл, вся в слезах, кивнула.

— Хорошо. Я жду. — Его рука продвигалась угрожающе вверх по бедру. Она вздрогнула. — Говори! — Он стиснул пальцами мягкую плоть.

— У нас… сломался фургон, и он… кажется, это был он… помог нам и проводил до города. Сейчас он выглядит старше, волосы короче, и у него усы. Но, может быть, это вовсе и не этот человек. — Но у Перл не было сомнений. Разве можно забыть те глаза? И его манеру смотреть на всех, словно он хочет запомнить их на всю жизнь, и то, как они с ним обращались — хорошо ли, плохо ли.

— Он не называл себя Кларком?

— Нет, его имя… не помню.

Клэнси погрузил пальцы в волосы на ее лобке и сильно потянул.

— А если подумать?

Слезы брызнули из ее глаз, она закричала, но он только еще раз съездил ее по лицу. Никто не услышит ее крики о помощи. Бар, помещавшийся внизу, шумел и праздновал. Оттуда неслись смех, звуки пианино, гул голосов. Ей никто не поможет.

— Коулмэн! Он сказал, что его зовут Коулмэн.

Боже правый! Вспомнил! Именно это имя упоминали двое за столом в Ноксвилле. Он ехал в том же караване, что и Лидия. Одним выстрелом убить двух зайцев. Не это ли повторял отец?

Он злобно захихикал. Перл пыталась высвободиться из-под него. Она сказала, что видела его несколько дней назад. Значит, он близко. Первое, что нужно сделать завтра утром, это вновь броситься на поиски каравана. Но перед этим следует кое-что закончить здесь.

— Перл? Так тебя зовут? — Он взял в руку ее грудь и начал массировать ее. — Очень хорошее имя, Перл. И сама ты очень симпатичная. И ты правильно поступила с Клэнси. Конечно, правильно.

Она проглотила слезы. Может быть, если позволить ему сделать свое дело, ей удастся раньше него связаться с шерифом и сообщить о местонахождении Коулмэна.

— Спасибо, — прошептала она.

— И я отплачу тебе, Перл, сестричка. Клэнси Расселл позаботится, чтоб каждый получил, что ему положено. — Его грязные пальцы шарили по ее животу, сползали все ниже, между ног, грубо лаская ее.

Перл сжала губы и изобразила нечто вроде улыбки. Но через секунду она уже не улыбалась: Клэнси ворвался в нее, как копье, раздирая ее изнутри, а его ногти вонзились в ее груди.

— Ты делаешь мне больно! — взмолилась она.

— А тебе это нравится, сука. — По его лбу крупными каплями стекал пот. — Тебе это нравится. — Его рука охватила ее горло и сильно сжала. С каждым движением его бедер он сжимал горло все сильнее, пока ее глаза не выкатились, а рот широко не раскрылся. Клэнси, погруженный в удовлетворение своей похоти, даже не заметил, пока не излил в нее свое семя, что она больше не оказывает сопротивления.

Перл не хватились до середины следующего дня. Мадам Ляру не могла вспомнить, кто был ее последним клиентом, даже как он выглядел. Казалось, все мужское население Арканзаса прошло вчера через ее салун.

Как она могла помнить всех, спрашивала она примчавшегося шерифа. Она не могла описать того человека. Каждый потный вонючий мужчина, желающий женщину, похож на другого.

Но мадам знала, что это неправда. Одного из них она запомнила неделю или около того назад. Высокого, с черными волосами и зелеными глазами. По тому, как он двигался, как держал себя, он отличался от всех. Но, к сожалению, он оказался из тех, кто слишком любит свою жену, чтобы переспать с проституткой. Она была вне себя от ярости, когда он сбежал из фургона той ночью. Но тут же мадам вспомнила девушку с удивительными волосами, необычными глазами и гордой осанкой. Может быть, не стоит винить мужика за то, что он не может такой изменить.


У Лидии болел каждый мускул. Она хотела улечься поудобнее, но так и не смогла найти подходящую позу. В фургоне было темно, первые лучи рассвета только показались. Кругом стояла тишина. После вчерашних празднеств все спали дольше чем обычно.

Человек, который лежал рядом с Лидией, не шевелился.

Его рука, покоившаяся на ее талии, была как будто налита свинцом. Его дыхание было спокойным и ровным и чуть вздымало прядь ее волос, попавшую ему под щеку. Нежность его дыхания успокаивала — это было доказательством того, что темные ночные часы она провела не одна и кто-то сильный, готовый ее защитить лежал рядом.

Одинокая слеза скатилась из уголка ее глаза к волосам. Проснуться рядом с ним было приятно. Но теперь он будет презирать ее. И за первой слезинкой последовал целый поток слез.

Может быть, он был прав относительно нее. Может быть, она была рождена стать шлюхой. Клэнси распознал склонность к распутству, которая, подобно болезни, росла внутри нее с тех пор, как она стала девушкой. Он просто ответил на призыв ее плоти. Росс сразу понял это. И прошедшая ночь доказала, что он был прав. Потому что, когда ей следовало яростно бороться с ним, она оказалась неспособной на это. Ей слишком нравилось то, что он делал с ней.

Она попыталась отвернуться от него, но ее волосы застряли под его головой, и она вынуждена была лежать и смотреть прямо вверх, на парусину фургона. Но это было лучше, чем будить его.

Что-то с ней случилось прошлой ночью, когда Росс стал подниматься и опускаться над ней. Что-то странное и ужасное, постыдное и восхитительное. Когда его язык двигался у нее во рту, так же как…

Она закрыла глаза и закусила губу. Когда он отпустил ее руки, вместо того чтобы продолжать бороться с ним, она положила руки ему на плечи и наслаждалась прикосновением к его обнаженному телу. Ее пальцы сжали его напряженные мускулы, притягивая его к себе ближе, глубже. Ее бедра теснее смыкались с его бедрами.

Она на самом деле испытала разочарование, когда он откинулся назад и заснул. При воспоминании о том, что должно было ее возмущать, ее тело вновь разгорячилось и взбудоражилось. Такая, как она, может вызвать у Росса только насмешки и ненависть.

Ей не удалось сдержать вздох, и он зашевелился. Постепенно он приходил в себя, расправляя ноги и потягиваясь. Рука, лежавшая у нее на талии, встрепенулась, затем расслабилась. Он глубоко вздохнул и проснулся.

Лидия поняла это, как только он открыл глаза. Она чувствовала, как он рассматривает ее профиль. Он продолжал лежать неподвижно еще некоторое время, и ее сердце глухо билось о его грудную клетку. Наконец он поднял руку, обнимавшую ее, и сел, уставившись на нее.

Жажда коснуться его охватила ее так сильно, что ей пришлось напрячь всю свою волю, чтобы подавить ее. Она хотела протянуть руку и стереть эти хмурые складки меж его бровей, откинуть непослушные волосы, дотронуться до лица, но не смела. После прошедшей ночи он не позволит ей дотрагиваться до себя. Поэтому она продолжала лежать неподвижно и смотреть на него отсутствующим взглядом, чтобы не выдать бушующую внутри нее бурю.

Она видела, как он взглянул на ее груди, оставленные обнаженными, потому что у нее не было сил застегнуться. Да она и не смогла бы этого сделать, так как его руки всю ночь сжимали ее, не давая шевельнуться. Застыдившись, она прикрыла груди руками.

Он произнес нечто похожее на проклятие и отвернулся. Но его взгляд упал на ее юбки, все еще завернутые вокруг талии, и на белье, разбросанное вокруг.

Неуклюже, плохо координируя движения, он расправил юбки. Взглянул на ее руки. Бросились в глаза покрасневшие запястья, и гримаса исказила его лицо. И хотя это стоило ему большого труда, он посмотрел ей в глаза. Но не увидел в них явных признаков страдания, только некоторую отрешенность.

— Я сделал тебе больно?.. — Глупый вопрос. Посмотри на нее. Она вся в синяках. Он изменил форму вопроса: — Тебе больно?

Она отрицательно покачала головой и, не моргая, продолжала смотреть на него. Он неловко встал. Не говоря ни слова, застегнул брюки, схватил рубаху и вышел из фургона.

Лидия повернулась и, уткнувшись лицом в руки, заплакала. И только спустя долгое время смогла заставить себя встать и заняться обычными делами. Она тщательно помылась, несколько встревожившись при виде следов крови на бедрах. Она терлась так старательно, словно хотела смыть некую грязь внутри себя и сделаться более достойной. Туго зачесала волосы назад и заколола их шпильками, точно они были свидетельством ее порочности, которое следовало скрыть.

Когда она набралась достаточно храбрости и вышла из фургона, Росс сидел перед костром и пил кофе. Он уже побрился, но выглядел изможденным.

Она судорожно сцепила пальцы и сказала:

— Я пойду заберу Ли, потом займусь завтраком.

Он ничего не ответил и продолжал смотреть в огонь, и она повернулась к фургону Лэнгстонов.

— Лидия.

Ее имя, произнесенное резко, остановило ее, и она обернулась. Он стоял к ней лицом, но она не могла смотреть в зеленый жар его глаз.

— Насчет прошедшей ночи… — начал он.

Она отрицательно покачала головой, прежде чем он продолжил.

— Ничего не было между мной и мистером Хиллом. Клянусь! Он болен. И не мог перестать кашлять. Он кашлял кровью. Я помогла ему добраться до фургона и дала лекарство. Вот и все.

Росс выплеснул остатки кофе в костер и засунул руки в карманы.

— Я не об этом хотел поговорить. — Воцарилось глубокое молчание. Они не могли глядеть друг другу в глаза. — Я не думаю, что из всего этого что-нибудь получится, — произнес он с дьявольским спокойствием, которое наполнило ее холодом. — Как только мы приедем в Техас, я разузнаю, как нам оформить развод. — Ее голова склонилась так низко, что он не мог разглядеть выражение лица. — Это будет легко.

— Да, — ответила она, — не должно быть трудно.

— Кругом беспорядки. Федеральные войска оккупировали…

— Да.

— Я сделаю все необходимое.

— Хорошо.

— Черт возьми, Лидия, посмотри на меня, — приказал он чуть громче — до этого разговор происходил шепотом.

С усилием подняв глаза, она увидела на его лице раздражение. Она не заплачет. Ни за что. Она уставилась на него спокойно, не показывая, как ей больно.

— Скажи что-нибудь, — зло потребовал он.

Какой реакции он ожидал от нее, сообщив, что ей предстоит быть брошенной посреди дороги, когда она уже привыкла жить с ним? Что он хотел от нее услышать? Что она будет счастлива избавиться от Ли? Что она будет счастлива ощутить себя вновь одинокой, без семьи, без кого-либо, кто бы мог о ней позаботиться в незнакомом месте, без средств к существованию? Конечно, он считал, что уж она-то себя прокормит — проституцией. Слезы наполнили ее глаза, но она не доставит этому человеку удовольствия посмеяться над ее слезами. Она постоит за себя. Ей приходилось это делать и раньше.

Она вздернула подбородок:

— Я пойду за Ли, — и ушла.

Когда она вернулась, он стоял возле взнузданного Счастливчика и пристегивал к седлу сумки. Бросил через плечо взгляд и сказал:

— Меня не будет день или два. Мы со Скаутом поедем вперед разведать дорогу. Если тебе понадобится помощь, обратись к Буббе.

Ее сердце окончательно упало:

— Хорошо, Росс.

Он закончил приготовления и подошел к ней, шпоры на сапогах мелодично позвякивали в такт шагам. Их веселый звук был явно не к месту. Он пошлепал Ли по спинке, нагнулся и поцеловал его в темя.

— До свиданья, сын.

Лидия чувствовала его теплое дыхание на своих плечах и на шее. Он был так восхитительно близок, от него так хорошо пахло лошадьми, кожей, мылом и мужчиной.

Он поднял голову, их глаза встретились и долго изучали друг друга. Ей хотелось хоть одного доброго слова, одного ласкового жеста, которые бы показали, что он не презирает ее. Но ничего не случилось. Повернувшись, он надел шляпу и легко вскочил в седло.

Он щелкнул языком, и могучий жеребец легко понес его.

— Росс! — крикнула она и побежала следом. Он натянул поводья и обернулся. — Береги себя, — прошептала она. Под полями шляпы она увидела его широко раскрытые, подобревшие глаза, он кивнул и поскакал прочь.

День был жарким, и все были рады, когда было решено сократить дневной переход. Особенно этого желала Лидия, которой самостоятельно пришлось управлять лошадьми. Они рано остановились лагерем. Ма приказала Буббе и Люку собрать хворост:

— И быстрее, чтобы я смогла пораньше приготовить ужин. С нами будет и Лидия. Она выглядит усталой, и ее пораньше надо отправить в постель.

Юношам пришлось достаточно далеко отойти от лагеря, когда Бубба потянул Люка за рукав и прошептал:

— У меня есть к тебе предложение.

Люк снял шляпу, вытер пот со лба и настороженно спросил:

— Какое?

— Не хотел бы ты заняться лошадьми Росса этим вечером? Ну, напоить, расчесать их, ну, в общем, все?

Идея казалась привлекательной. Он до сих пор ревновал брата к этому человеку, которого они оба боготворили. Но такое предложение подразумевало плату:

— А что я должен сделать взамен?

— Собери хворост и забудь, когда в последний раз видел меня, особенно если Ма спросит.

Глаза Люка сузились. Волосы Буббы были тщательно причесаны, и на нем была свежая рубашка.

— Чтобы я забыл о прошлой ночи? Ты опять встречаешься с Присциллой? Так?

— Не твое дело. Так по рукам или нет?

Люк засмеялся над нетерпением брата.

— Ну хорошо, не дави на меня. Дай сообразить. — И он задумчиво почесал подбородок.

Кулаки Буббы сжались, но он сдержал себя. «Не надо злить Люка, — подумал Бубба, — а то он упрется».

— Давай так — я собираю хворост, молчу, а ты даешь мне тот перочинный нож, который купил у торговца.

— Черт! — взъярился Бубба. — Это нечестно! Нож совсем новый.

Люк пожал плечами:

— Должно быть, тебе не так уж хочется потискать эту девчонку. — Он повернулся к Буббе спиной и независимо отошел.

— Подожди! — крикнул Бубба, бросаясь за ним. — Я не сказал «нет», я только подумал, что ты порядочный плут.

Глаза Люка лукаво забегали.

— Бизнесмен, — сказал он, поднимая кверху указательный палец. — И я получу свой ножик прямо сейчас.

Бубба вручил ему нож. Он злился. Присцилла просила его не опаздывать, иначе он показал бы братцу, кто из них умнее. Бубба ткнул пальцем в лицо Люка:

— Так запомни: ты меня не видел.

— Приятно провести время, — пропел Люк. — О, Бубба. Вот еще что. Ты потом расскажешь мне, ладно?

— Это непорядочно.

— Тогда, может быть, я вспомню, как ты тут шнырял по кустам вместе с Прис…

— Хорошо. Расскажу. А сейчас мне пора идти. — И он направился в одном ему ведомом направлении.


Присцилла пылала от возмущения. Она хотела прийти позже Буббы, чтобы заставить его волноваться, придет ли она вообще. Но получилось наоборот. Когда он явился, бормоча извинения, она сердито вздернула голову:

— Ну а теперь моя мать в любой момент может наткнуться на нас. Ты наделал столько шума, продираясь сквозь деревья.

Бубба был неутешен:

— Извини за опоздание, Присцилла, но мне надо было договориться с Люком.

— Этим малышом…

— Он не будет нам мешать на этот раз, клянусь.

Она копила гнев весь день. Скаут вновь уехал, даже не попрощавшись. Ее тело томилось жаром. И даже если затушить его было более некому, кроме этого молокососа, Буббы Лэнгстона, она не желала дальнейших отсрочек. Она положила руку ему на плечо и сказала:

— Извини, что рассердилась на тебя. Это потому, что мне очень хочется, чтобы ты снова поцеловал меня. — Она сильнее прижала свою руку к его груди. — Клянусь, Бубба, твое сердце стучит как бешеное.

— Да, а твое?

На ней было ее лучшее платье, но она из него уже почти выросла. Ее мать много раз грозила избавиться от него, но Присцилла умолила не делать этого. Оно нравилось ей потому, что хорошо обрисовывало ее груди.

Полузакрыв глаза, она взяла его руку, приложила к своей груди и крепко прижала.

— Сам слушай, — прошептала она.

Бубба уже поумнел. Он понял, что Присцилла может довести мужчину до безумия. Весь день его тело боролось с мыслями о ней и о том, как она завелась и была готова на все прошлой ночью. Утром, когда она тайком прибежала к нему и предложила встретиться, он мысленно поклялся, что больше не позволит ей верховодить. Росс Коулмэн никогда не допустил бы, чтобы женщина с ним так обращалась. Если бы он захотел женщину, он бы ее взял. Бубба всегда хотел поступать так, как Росс.

И сейчас, к удивлению Присциллы, он толкнул ее назад, на траву, быстро расстегнул ее платье, спустил сорочку и пробежался пальцами по ее грудям, улыбнувшись от удовольствия, когда заострились и отвердели ее красные соски. Потом лег рядом с ней и другой рукой расстегнул свои брюки.

Он целовал ее, всунув язык ей в рот, играл ее грудями, чувствуя, как его естество набирает силу. Присцилла подумала, что ее выбор не так уж плох. Агрессивность Буббы взбудоражила ее. Во всем этом появился элемент опасности — словно он в любой момент мог потерять разум.

Ей удалось освободиться от трусиков, и она уже держала в руке его окрепшую пульсирующую плоть, направляя его. Он целовал ее груди, мыча и постанывая.

— Нет! — произнес он, когда она хотела выполнить за него его задачу. — Я хочу сам. — Он изогнулся над ней и втолкнул себя внутрь, сильно и глубоко. Она вскрикнула, но вскоре уже помогала его движениям. Буббе не пришло в голову продолжить удовольствие. Через секунду он взорвался в ней, излив наконец свое желание, которое владело им на протяжении месяцев.

— Черт бы тебя побрал, Бубба, — вздохнула Присцилла. — Не слишком-то ты долго продержался.

Он ее не слышал, он ничего не слышал. Он только продолжал всей тяжестью лежать на ней, думая, что это самая лучшая вещь на земле, которую ему приходилось испытывать и что, как только он соберется с силами, он намерен все повторить. Снова и снова. И ему не терпелось рассказать обо всем Люку.


Росс почти не смотрел по сторонам, покачиваясь в седле рядом со Скаутом. Этот человек был самоуверен, молчалив и напоминал Россу его самого несколько лет назад. Россу он не нравился, но он согласился сопровождать его, чтобы иметь возможность поразмыслить, чтобы не видеть Лидию и не вспоминать прошлую ночь, хотя ему было очень хорошо и он хотел бы ее повторить. Но только по обоюдному согласию. Он никогда больше не прибегнет к насилию.

Изнасилование! Боже мой! Он много совершил в своей жизни такого, чего можно было стыдиться, но никогда не совершал насилия над женщиной. Ему приходилось убивать мужчин. Много. Он воровал без всяких угрызений совести. Он разрушал то, что строили другие. Лгал, мошенничал. Но он не мог вспомнить другого момента, когда бы он чувствовал такое отвращение к себе.

— Ты не возражаешь, если мы заночуем здесь? — поинтересовался Скаут.

— Отлично. — Росс натянул поводья.

— Я принесу воды, а ты разведи костер. Я плохой повар. Так что лучше тебе этим заняться. А я помою посуду.

Росс кивнул, снял тяжелое седло и опустил его на землю. Он начал методично разбивать временный лагерь — то, что проделывал уже тысячи раз, пока скрывался от правосудия. Разделение труда, ссоры, проклятия по поводу неудач, планирование следующих грабежей, драки между товарищами по преступному миру — все это было ему знакомо. И за все это время, общаясь с самыми последними негодяями, он ни разу не оскорбил женщину.

Он с ума сошел от ревности, когда увидел ее с Хиллом, хотя здравый смысл и подсказывал, что даже если Лидия и захочет, то воспитание Хилла не позволит ему коснуться жены другого мужчины. Сегодня утром, прежде чем уехать, он справился у Мозеса о здоровье хозяина и предложил взять на себя часть его забот, чтобы он мог ухаживать за Уинстоном. А Уинстон через Мозеса передал ему сердечную благодарность.

Но он не мог так же поступить с Лидией. Ему было слишком стыдно. Он не мог заставить себя посмотреть ей в лицо и извиниться. Кем бы она ни была ранее, теперь она — его жена, практически мать его сына. Она была нужна ему, а он овладел ею как дикарь.

Так хорошо было сегодня утром проснуться рядом с ней. Но тут же в нем ожила память о прошедшей ночи. Увидев синяки на ее руках, когда она прикрыла руками грудь, увидев последствия своего насилия — засохшую кровь на ее бедрах, он почувствовал себя так плохо, как никогда в жизни.

Он не ожидал, что она окажется такой ранимой, почти как девственница, после рождения ребенка. Просто чудо, что он не нанес ей серьезных повреждений. Помешивая бобы на сковородке, он проклинал себя. Может, он так навредил ей, что это непоправимо? Может быть, как раз сейчас она медленно умирает, истекая кровью?

— Хорошо пахнет. — Скаут опустился рядом с огнем и налил себе чашку кофе.

— Все уже готово, если хочешь.

Росс оперся о дерево и уставился на закат. Когда он уезжал, она выглядела совершенно опустошенной, но не больной. Дай Бог, чтобы он не поранил ее слишком сильно.

Не удивительно, что она даже не взглянула на него, когда он с ней заговорил. Он искал в ее глазах хотя бы намек на прощение. Ожидал хотя бы малейшего протеста с ее стороны, когда заговорил о разводе, хотя они поженились всего несколько недель назад. Но она только смотрела на него этими глазами, которые могли гореть ярче огня либо стать холоднее камня — в зависимости от ее настроения. Она его ненавидит, сомневаться не приходилось.

— Ты не будешь ужинать? — спросил Скаут, жуя бобы.

— Сейчас я не голоден. Может, позже, — покачал головой Росс.

Черт возьми, не все ли равно, простила она его или нет? Она же просто девка. Конечно, раньше у нее и не такое бывало. Почему он должен чувствовать себя виноватым?

Потому что она боялась тебя, ублюдок. И ты знал это, но не остановился.

Она могла бы сопротивляться яростнее.

Она сопротивлялась как могла. А ты помнишь, как она выглядит? Да ее ветром может сдуть. Какие шансы были у нее против такого зверя, как ты?

Ну что же, она сама напрашивалась на это.

На изнасилование?

Ну, не на изнасилование. Но она давала тебе понять, что хочет этого, касаясь тебя, стараясь услужить тебе этими распущенными волосами… А то, что она вечно попадалась тебе на глаза в полураздетом виде?

Случайности.

Так ли?

Да, скорее всего.

А думал ли ты о Виктории так же, как о ней? Чувствовал ли, что буквально взорвешься, если не увидишь ее, не коснешься, не соединишься с ней?

Не помню.

Нет, помнишь. Не было такого! Ты любил ее, но она не занимала все твои мысли. Именно это и бесит тебя, не так ли? С этой девушкой было в десять раз лучше, чем с твоей женой, с любой другой женщиной. И ты не сможешь этого забыть.

Смогу!

Сомневаюсь. Ты опять отвердел как скала, думая о ней.

Да, да, да! Это было потрясающе, и я хочу ее опять. Черт возьми, что же мне делать?

— Хорошо вот так на время избавиться от всех этих типов, — заявил Скаут.

— Да, — лаконично ответил Росс.

Сейчас время ужина. Она склонилась над костром, и щеки ее покраснели от тепла. Вот он вышел из-за фургона, после умывания, они взглянули друг на друга, и она облизнула губы, как обычно это делает, когда нервничает.

— Эта девчонка Уоткинсов с ума меня сводит. Ну и сучка, — произнес Скаут, вскрывая пачку жевательного табака. Он предложил Россу, но тот отказался. — Знаешь, что она вытворяет?

— Что? — машинально спросил Росс.

Боже, погрузиться в тело Лидии — это как найти настоящий дом впервые в жизни. Он намеревался взять ее быстро, жестко, без эмоций, но лишь коснулся ее и понял, что не сможет. Это было слишком хорошо. Разве она не обняла его? Или ему просто хотелось помнить это?

А Скаут продолжал свой рассказ.

— Ну вот, я поиграл с ней немного, а она теперь заговорила о свадьбе, детях. — Его изумление было искренним. — Я скажу тебе одну вещь. Она крутая баба. Ты как, не пил из этого колодца? Конечно, нет. Да и зачем, при такой аппетитной женушке, которая ждет тебя каждую ночь?

Росс снялся с места как молния. Он пнул Скаута в грудь двумя ногами, опрокинув его навзничь. Тот не успел прийти в себя, а Росс уже оседлал его, уперся в него коленом и, взяв за подбородок, потянул назад. Скаут услышал, как курок пистолета щелкнул возле его черепа. Когда и как этот человек выхватил пистолет из кобуры, Скаут так никогда и не узнал.

— Ну, что ты еще скажешь о моей жене? — Интонации голоса Росса испугали Скаута больше, чем та скорость, с которой он действовал.

— Я… нет, — выдавил он. — Я ничего не хотел сказать. Клянусь, ничего… А-а-а-а-а! — закричал он, а Росс все сильнее вдавливал в него колено. — Клянусь, я не имел в виду ничего плохого.

Постепенно Росс ослабил хватку. Он медленно встал, отпустил курок, вернул пистолет в кобуру.

— Вот теперь я чувствую, что проголодался, — произнес он голосом, столь же холодным и железным, как дуло пистолета, которое Скаут продолжал чувствовать возле виска.

Он боязливо поднялся и увидел, что Росс спокойно накладывает бобы в жестяную тарелку. Скаут и раньше подозревал, что Коулмэн чужак среди переселенцев. А теперь убедился в этом. У этого человека в прошлом явно была тайна, но он, Скаут, не такой идиот, чтобы доискиваться, какая именно.


Лицо Ма было каменным, когда Бубба, не поднимая глаз, вошел в круг, освещенный костром. Парень едва касался земли. Он просто плыл в состоянии полной эйфории.

— Могу ли я спросить, где ты был? — Мощный голос Ма грянул, как гром, и вернул его с небес обратно на землю.

— Ну…

— Я отлуплю вас обоих, — сказала мать, потрясая ивовыми прутьями. — Тебя послали за хворостом, и с тех пор никто о тебе и не слышал. Где был ты и твой братец? Вот выдеру вас обоих вместе!

— Люк не вернулся? — Бубба изо всех сил пытался прояснить свои мысли. Присцилла не только истощила его физические силы, но, похоже, высосала и мозги. Когда он понял, что Люк не сдержал слово, он разозлился не меньше Ма.

— Нет. Его нет. Чем вы оба занимались?

— Мы… это… мы пошли за хворостом, и Люк вызвался принести его к костру.

— Но он этого не сделал, и мне пришлось послать за хворостом твоего отца, хоть он и устал. Ну?

— Но он обещал. Я не знаю… Наверное, он в загоне, возится с лошадьми мистера Коулмэна… Он сказал…

— Нет. Его там нет. Я послала Мэринелл проверить. С лошадьми Лидия. Атланта сказала, что Люка нет нигде в лагере. Если ты покрываешь какие-то его безобразия… — Мать потрясла пучком ивовых прутьев.

Бубба надеялся, что Присцилла не слышит этого. Она станет смеяться над ним. Быть мужчиной весь день, а вечером получить порку, как мальчишка…

— Нет, Ма. Клянусь… он…

Бубба замолчал, он понял, что мать больше его не слушает. Внезапно она уронила связку прутьев. Ее темная, загрубевшая от работы рука поднялась ко рту, и впервые в жизни Бубба увидел, как побелели щеки его матери, когда, оттолкнув его, она, спотыкаясь, пошла вперед.

— Миссис Лэнгстон, — тихо сказал Мозес, — я нашел его там, в лесу.

Он нес Люка, который выглядел удивительно юным и маленьким на руках у Мозеса. Горло его прикрывал платок, но все равно была видна резаная рана. Ворот его рубахи затвердел и покраснел от крови.

Бубба прислонился к колесу семейного фургона, и его стошнило.

XIV

Лидия смотрела в зияющую в земле квадратную дыру и отказывалась верить, что сверток, покоившийся на дне, это и есть жизнерадостный шалун Люк Лэнгстон. Мрачно и молча стояли скорбящие, пока мистер Грейсон совершал краткий обряд погребения. Это была вторая смерть в караване с начала путешествия. Хоронили без гроба. Просто не было времени его сделать или купить.

Слезы струились по щекам Лидии, и она даже не пыталась их вытирать. Слава Богу, Ли на ее руках вел себя тихо. Чувствовал ли он всю трагичность ситуации, напряжение, охватившее взрослых?

Лидия не понимала, как Ма Лэнгстон удавалось держаться так спокойно. Она выглядела как обычно: волосы зачесаны назад, сатиновое платье и неизменный фартук. Она стояла прямо, на лице застыла ничего не выражающая маска, руки сложены на оплывшей талии. Побелевшие костяшки кулаков были единственным, что выдавало ее горе. Вокруг нее собралась вся семья. Зик сгорбился, этот день состарил его на несколько лет. Анабет пыталась воспроизвести достоинство, с каким держалась ее мать, но остальные девочки жались друг к другу и плакали. Сэмюэл выглядел озадаченным и на грани слез. Маленький Миках, ничего не понимая, стоял возле матери, крепко держась за ее юбку, и невозмутимо взирал на происходящее.

Но Бубба… На Буббу жалко было смотреть. Его глаза глубоко ввалились, он упрямо смотрел в могилу. И был гораздо бледнее, чем тело, обмытое и одетое для погребения.

На мертвом лице Люка лежала печать вечного покоя, а лицо его старшего брата было искажено горем и отчаянием.

— Они так дружили, эти два мальчика, — перешептывались присутствующие.

— Бубба еще долго будет тосковать без брата…

Мистер Грейсон закончил читать псалом, закрыл Библию в потертом кожаном переплете и тихонько кашлянул:

— Ма, если вы готовы…

Ма опустилась на колени и, взяв горсть земли, бросила ее на крышку гроба.

— Дети, — позвала она.

Один за другим братья и сестры Люка Лэнгстона подходили к краю могилы и бросали вниз по горсти земли. Когда подошла очередь Буббы, он посмотрел в могилу. В глазах его не было слез, они были полны тоски и какой-то мрачной решимости.

Он горестно вскрикнул, повернулся и побежал сквозь толпу собравшихся у могилы. Ма проводила его взглядом. На лице матери была написана такая же мука, как и на лице сына.

— Зик, — обратилась она к мужу, взяв его за локоть.

Зик вздрогнул, механически поднял горсть земли и отрешенно уронил ее в могилу, как будто это не имело к нему отношения.

Семья Лэнгстонов осталась стоять вокруг могилы, остальные один за другим двинулись к лагерю, образовав медленную, печальную процессию. Вскоре с родственниками Люка остались только мистер Грейсон и Лидия.

— Вас никто не торопит, — сказал мистер Грейсон. — Не думаю, что кто-то из нас в состоянии сегодня продолжать путь. Я пришлю людей, чтоб все здесь закончили, — он сделал жест в сторону открытой могилы, — когда вы будете готовы.

Лидия обняла всех по очереди и вместе с мистером Грейсоном вернулась к фургонам. Ей очень не хватало Росса. Будь он здесь, может быть, она легче бы перенесла мысль об ужасной смерти Люка. К тому же Росс был единственным, кто мог помочь Буббе пройти через этот ужас.

Лидия горевала о юном Люке, которого так любила за чувство юмора и озорной характер, за живость и быстрый ум. Ей хотелось плакать оттого, что его жизнь была так безжалостно загублена. Она мечтала, чтобы сильные руки Росса поскорее обняли ее.

Но Росс уехал, и ей необходимо собрать все силы, чтобы помочь Ма и Зику. Она перед ними в неоплатном долгу — они взяли ее к себе, когда она никому была не нужна. Она должна помочь им пережить трагедию.

Когда Лидия вернулась в лагерь, вдруг обнаружилось, что убийство Люка может иметь неожиданные последствия.

Вчера вечером, после того как Мозес принес тело мальчика, было уже слишком поздно посылать гонца за представителем властей. Ближайший город, в котором был шериф, находился в двадцати милях езды по незнакомой местности. Федеральные войска все еще оккупировали Арканзас, и никто не хотел столкнуться с ними.

Мистер Грейсон направил в город гонца только на следующее утро перед восходом солнца. Теперь тот вернулся и сообщил взволнованным переселенцам, что не застал шерифа. Шериф уехал в дальнюю часть округа на несколько дней. Его помощник отказался покинуть офис.

— В этих краях никогда не случалось подобных преступлений, — мрачно рассказывал мистер Симс, — он посоветовал… ну… чтобы мы подумали, не может ли это быть кто-то из нас, из нашего каравана.

— Неужели он предположил, что мальчика убил кто-то из своих? — спросил Грейсон.

Несчастный Симс нервно мял в руках уздечку.

— Именно на это он намекал. Я говорил ему, что это невозможно, но…

— Так я и думала! — вдруг пронзительно взвизгнула Леона Уоткинс. Когда все взоры обратились к ней, Леона натянула на себя шаль и надменно вскинула плечи. Беспокойство нарастало. — Я вчера видела, как один человек крался по лесу. Я не придала этому значения, но теперь, когда убили сына Лэнгстонов, я чувствую — мой христианский долг сообщить об этом.

Ее муж Джесс испуганно озирался. Лидии всегда казалось, что этот человек боится даже своей тени, не говоря уж о жене. Сейчас, судя по всему, он отчаянно хотел, чтобы та не открывала рта. Присцилла угрюмо стояла рядом.

— Леона, ты же не можешь знать…

— Замолчи, Джесс, — перебила она, и муж сжался, как от удара. — Люди должны знать об этом, если они ищут убийцу.

Все, в том числе и Лидия, с трудом сдерживали волнение.

— Миссис Уоткинс, вы, конечно, не думаете, что убийца Люка находится среди нас? — с трудом выдохнул мистер Грейсон.

Леона бегающими глазками оглядела всех по кругу. Ей явно нравилось, что люди застыли в ожидании:

— Кто принес его в лагерь, я спрашиваю, сам весь в крови?

— Мозес? — пронзительно вскрикнула Лидия. — Вы обвиняете Мозеса в убийстве Люка? Неужели вы думаете, что Мозес способен кого-нибудь убить?

— Мы не нуждаемся во вмешательстве посторонних, — сказала Леона, не удостоив Лидию взглядом. Вместо этого она уставилась холодными бесцветными глазами на старого негра.

Люди, стоящие рядом с ним, отшатнулись, бросая на него подозрительные взгляды. Они словно видели этого человека впервые, хотя уже несколько недель путешествовали с ним вместе.

— Я видела, как он крался через лес вчера, когда я шла к реке, — громко прошипела Леона Уоткинс. Теперь ее глаза злобно сверкали, излучая ненависть. — Я говорю — он убийца.

Ропот прошел по толпе, и сердце Лидии учащенно забилось. Ей казалось, что все это страшный сон и скоро она проснется в объятиях Росса.

— Зачем Мозесу кого-то убивать? — спросил голос из толпы.

— Он бывший раб, — громко возразила Леона, пожимая плечами. — Теперь, когда его освободили, у него появилась страсть убивать белых. Временами я чувствовала, как он обшаривает глазами меня и мою дочь. От одного его дьявольского взгляда кровь застывает в жилах.

— Это чушь! — крикнула Лидия, но в поднявшемся ропоте ее голоса не было слышно.

Мозес стал нервно оглядываться вокруг. Всю жизнь он находился под защитой белой семьи Хиллов, но знал достаточно о ночных всадниках, которые терроризировали освобожденных негров, и потому испугался. Он был свидетелем того, как озверевшие толпы линчевали чернокожих по малейшему подозрению, подозрению, гораздо менее серьезному, чем жестокое убийство белого мальчика.

— Мы вздернем его — решим это дело сами! — подстрекательски закричала Леона. — Нечего ждать шерифа. Прежде чем он приедет, этот негр может убить еще кого-нибудь. Вы хотите, чтобы убийца свободно разгуливал среди ваших детей? — обратилась она к миссис Норвуд, которая стояла рядом.

Толпа загудела и стала враждебно наступать на Мозеса.

— Стойте! — приказал мистер Грейсон, поднимая вверх руку. Он пользовался заслуженным уважением, и люди остановились послушать, что он скажет.

— Сначала мы спросим самого Мозеса. Ты был вчера в лесу? — обратился он к негру.

— Да, сэр. Я собирал целебные травы, чтобы заварить чай для мистера Хилла. Это помогает от его болезни.

Лидия навещала Уинстона сегодня утром. Он чувствовал себя лучше, и она надеялась, что с постели в фургоне ему не слышно, в чем обвиняют его чернокожего друга.

— Ты видел Люка Лэнгстона?

— Нет, сэр. Нет, пока я не нашел его и не принес в лагерь.

— Врет! — завизжала миссис Уоткинс. — Вы что, верите ему? Он, должно быть, собирал ядовитые сорняки, чтобы своим зельем отравить мистера Хилла. Говорю вам, я видела, как он рыскал вокруг, как будто выискивал себе жертву. Джесс, принеси веревку.

Ее муж поспешил выполнить приказ, и несколько человек бросились к чернокожему.

Дальше все случилось очень быстро. Лидия, безумным взглядом осмотревшись, передала Ли на руки миссис Грин и крикнула Грейсону:

— Вы не допустите, чтобы они сделали это!

Но Грейсон был совершенно подавлен тем, что обычно цивилизованные люди вдруг повели себя как дикари. Он стоял, беспомощно наблюдая за происходящим. Мозес, видя, как взбешенные мужчины наступают на него, в панике бросился бежать.

— Он убегает! — крикнул кто-то.

— Держи его!

— Нет, Мозес, нет! — закричала Лидия и побежала за ним, понимая, что обезумевшие люди воспримут его бегство как признание вины.

— Останови его, Джесс! Где твое ружье? — заорала Леона на мужа.

В этот самый момент лошадь Росса перескочила через дышло фургона и, как черная стрела, влетела в круг. Не успели ее копыта коснуться земли, как Росс развернул ее, ловко отсекая Лидию и Мозеса от остальных. Дуло его винтовки было направлено на собравшихся, а пистолет нацелен на Джесса Уоткинса, который пытался схватить свой дробовик по приказу жены. Сначала все застыли, больше от изумления, чем от испуга. Но каждый, кому довелось встретиться взглядом с глазами Росса, испытал острое и унизительное чувство страха.

— На вашем месте я бы не стал делать этого, — произнес Росс свистящим шепотом, и Уоткинс отдернул руку от дробовика, словно марионетка, которую потянули за ниточку. — Всем стоять и не двигаться, пока я не узнаю, что, черт побери, здесь происходит!

— Я бы тоже хотела это знать, — послышался голос Ма. Заметив волнение и шум, Лэнгстоны вернулись в лагерь. Ма с облегчением вздохнула, убедившись, что, какова бы ни была причина волнения, похоже, Бубба в этом не замешан. Мальчик был сам не свой на похоронах, и Ма беспокоилась. В нем заметна была сильная перемена.

Люди стояли ошеломленные. Все они уважали Росса Коулмэна как честного парня, никогда не лезущего не в свое дело. Он был предан первой жене, а теперь вроде бы привыкал к новой, которая растила его сына. Он помогал, когда его об этом просили, но не давал непрошеных советов. Он никогда не набивался на откровенность, но от души смеялся хорошей шутке и любил, как и другие мужчины, выпить глоток виски, когда женская часть населения этого не видела. Он был хороший парень, не столь компанейский, как некоторые, более красивый, чем многие, сдержанный во всем, кроме работы.

Сейчас, однако, люди увидели его с новой стороны, о существовании которой даже не подозревали. Своей спокойной рассудительностью его голос, казалось, мог остановить лавину. А всевидящий орлиный взор был бесстрашен и гипнотизировал. Никто не двигался из страха, что Росс может неправильно истолковать движение и пустить в ход пистолет. Все могли легко представить себе, как он на скаку выхватывал его из кобуры, но какая нужна сноровка, чтобы одновременно левой рукой достать винтовку из чехла за седлом!

Ни один мускул не дрогнул на лице Росса, он перекинул правую ногу через седло и соскочил на землю, продолжая держать оружие наперевес, готовый выстрелить в любой момент.

— Лидия!

— Да?

— Иди сюда.

Никогда в жизни Лидия никому так не радовалась. Она чувствовала непреодолимое желание броситься к нему в объятия, обхватить его руками и почувствовать его силу. Вместо этого она подбодрила Мозеса взглядом и пошла вперед, медленно приближаясь к Россу. Он, не спуская глаз с остальных, спросил:

— Что случилось?

Она сглотнула слюну, не уверенная, сможет ли говорить не заикаясь, и начала рассказывать об убийстве Люка и о том, что произошло утром. Услышав о смерти мальчика, Росс содрогнулся всем телом и взглянул на Лэнгстонов, которые стояли все вместе. Однако оружие не опустил. Когда Лидия закончила рассказ, описав все в деталях, Росс, чувствуя, что насилия больше не будет, опустил пистолет и спрятал его в кобуру, но винтовку оставил в руке.

Он шел мимо подавленных, примолкших переселенцев, и, кроме позвякивания его шпор, в лагере не было слышно ни звука. Росс остановился напротив мистера Грейсона.

— Вы думаете, старый Мозес способен кого-нибудь убить?

— Нет, — ответил тот убежденно. — Помощник местного шерифа в какой-то мере оставил все на наше рассмотрение, и я просто не знал, что делать.

— А вот я знаю, что нужно сделать. — Ма слушала объяснения Лидии так же внимательно, как и Росс.

Теперь она подошла к Леоне Уоткинс и дала ей пощечину.

— Я похоронила троих детей, и я, возможно, потеряю и других дорогих мне людей, прежде чем придет мой час. Я молю Бога, чтобы тебя тогда не было поблизости, чтобы ты не добавляла горя моей семье. Мало того, что ты старая ведьма, ты еще и дура, Леона Уоткинс. Зачем стал бы Мозес приносить мне тело моего мальчика, если бы он сам убил его? — Она выпрямилась. — У тебя нет сердца, и ты никогда не знала, что такое радость. Мне жаль тебя.

Леона обвела взглядом стоявших вокруг людей, встречая только враждебность там, где минуту назад видела поддержку. Поднимая пыль юбками, она направилась к своему фургону. Обернувшись и увидев, что Джесс и Присцилла уставились в землю и не следуют за ней, она закричала: «Ну?» Те смиренно поплелись к фургону.

Первой нарушила молчание Ма. Она обратилась ко всем сразу:

— Ее поведение меня не удивило, но мне кажется, кое-кто из вас должен принести свои извинения.

Пристыженные, люди опустили глаза и двинулись к своим фургонам. Некоторые виновато посматривали на Мозеса, который стоял с выражением спокойного достоинства, но без высокомерия.

Лидия взяла Ли и подошла к чернокожему.

— Мне жаль, Мозес. Они поступили ужасно. Ты в порядке?

— У меня все хорошо, мисс Лидия. Спасибо, что вступились за меня.

Она улыбнулась и взяла его за руку.

— Я сделала не больше чем вы с Уинстоном сделали для меня, когда все от меня отвернулись.

Затем она предложила:

— Если вы присмотрите за Ли сегодня вечером, я приготовлю ужин для вас и Уинстона.

Она предложила это, чтобы выразить свое доверие. Мозес был тронут. Слезы сверкнули в глазах старого негра.

— Спасибо. Это было бы просто замечательно!

Почувствовав Росса за спиной, она повернулась и мягко сказала:

— Пойдем в фургон, я приготовлю тебе кофе.

Он посмотрел ей в глаза, и этот взгляд проник в самую ее душу:

— Я приду, как только выскажу соболезнование Лэнгстонам.

Она не хотела расставаться с ним ни на минуту. Ей хотелось все время видеть его, она никак не могла поверить, что он на самом деле вернулся и смотрит на нее так, как будто очень скучал. Но если она останется с ним еще хоть на секунду, он догадается, что творится в ее сердце, заглянув ей в глаза. Она быстро отвернулась.

Когда через некоторое время Росс подошел к фургону, Лидия сразу поняла, как он устал. Едва он сел, она протянула ему чашку кофе. Он благодарно кивнул:

— Боюсь, эти чертовы неприятности не закончились.

— Я думала, тебя не будет несколько дней. — Небрежность в ее тоне была наигранной, на самом деле она сгорала от любопытства. Ей не терпелось узнать, почему Росс вернулся раньше.

— Я тоже так думал, но… — Он уклончиво пожал плечами. — Я решил вернуться, пока не стемнело. Скаут справится один.

Ну почему, почему он не сказал, что просто не мог оставаться вдали от нее, что вертелся всю прошлую ночь на подстилке, пока не решил, что уснуть все равно не удастся? Он собрал вещи, оседлал лошадь, разбудил удивленного сонного Скаута, объявил, что его планы изменились, а затем поскакал сломя голову к ней.

— Ты вернулся вовремя. — От волнения она не знала, куда девать руки.

Ли спал сладким послеобеденным сном. Домашняя работа была выполнена. Самое лучшее дело, которое она могла придумать для своих рук — легким массажем снять усталость, навалившуюся на плечи Росса, разгладить нежными пальцами складки вокруг его нахмуренных бровей. Ей безумно хотелось прикоснуться к нему, но она не смела. Вместо этого ее руки сжимали одна другую.

Росс в задумчивости крутил кофейную чашку и смотрел на маленький водоворот внутри.

— Я не могу поверить, что кто-то просто хладнокровно убил этого мальчика. Зачем? — спросил он риторически. — Черт побери, зачем?

— Я не знаю, Росс. — Она помолчала. — Что собирается делать мистер Грейсон?

— Он считает, что мы должны сегодня осмотреть округу, не найдутся ли какие-нибудь следы преступника.

— Мы? — робко спросила она.

— Я вызвался добровольцем.

— Ой! — Лидия опустилась на скамейку напротив него и сцепила пальцы. Она видела тело Люка и страшный шрам, почти отделяющий голову от туловища. Она дрожала. — Что вы рассчитываете найти?

— Ничего, — ответил он коротко. Она с замиранием сердца наблюдала, как он внимательно осматривает пистолет и ружье. — Это могли быть индейцы, но вряд ли так далеко на востоке еще остались воинственные племена. К тому же это было убийство ради убийства. В таком случае его мог совершить дезертир, которому Люк попался на пути. Они тысячами бродят по Югу после войны, продолжают свои собственные войны, дают выход мщению, обрушивают ненависть на невинных вроде Люка. Эти убийцы хитры, наносят удар и исчезают. Он, наверное, уже за несколько миль отсюда.

— Но почему именно ты должен искать его?

Он прекратил чистить ружье и поднял голову. Волнение в ее голосе было неподдельным.

— А почему ты должна была защищать Мозеса, рискуя получить пулю?

Она не выдержала его взгляда и опустила глаза.

— Конечно, ты должен ехать, — пробормотала она. — Только, пожалуйста, чтобы с тобой ничего не случилось… Ты, наверное, очень устал?

— Да, я довольно много проскакал сегодня.

Чтобы увидеть тебя. Чтобы вдохнуть запах твоих волос, которые даже в такой серый день, как сегодня, пахнут солнечным светом. Чтобы убедиться в том, что тело твое существует на самом деле, что это не плод моего воображения, которое не дает мне покоя. Чтобы услышать твой голос.

Он встал и вложил пистолет в кобуру. Невольно она отметила, как легко и искусно он сделал это и как машинально пристегнул кобуру к бедру кожаными ремешками. Он надвинул шляпу на глаза и взял ружье.

— Не жди меня до темноты, — сказал он, натягивая кожаные перчатки.

Забыв, что надо скрывать свои чувства, она бросилась к нему и ухватилась за руку, которой он держал винтовку.

— Росс, ты будешь осторожен?

Никто никогда так не волновался за него. За всю его полную опасностями жизнь разве кто-нибудь заботился о его безопасности? Даже Виктория считала в порядке вещей, что он сам о себе заботится. Если кто и нуждался в защите, так это она, а не он. Никто никогда не смотрел на него с такой явной заботой, как сейчас Лидия, с заботой не о том, как прожить, если его не станет, а с заботой о его, именно его безопасности.

Росс вспоминал ночь, которую провел, мечтая о ней, многочасовую скачку на лошади — он не щадил ни себя, ни Счастливчика, — только бы поскорее примчаться к ней. Он вспоминал то ощущение, когда сливаются их тела, и мечтал вновь испытать его… и, черт побери, он всеми силами пытался забыть, как это было великолепно.

Сейчас она смотрела на него своими чудесными глазами цвета лучшего виски. Ему хотелось убрать волосы ей со лба. Ее рот был влажным и зовущим и, казалось, просил поцелуя.

Видит Бог, он заслужил этот поцелуй.

Перед лицом Господа, и Леоны Уоткинс, и любого другого, кто хотел это видеть, он обхватил рукой ее затылок и притянул ее голову к своей. Их губы встретились с нежной сдержанностью. Росс помедлил, пока не почувствовал, что она отвечает на его поцелуй. И вот его язык скользнул между губами Лидии и погрузился в сладкую нежность рта.

У Лидии подогнулись колени. Этот поцелуй заставил ее забыть обо всем. Сейчас она могла думать только о том, как восхитительна эта близость с ним. Лидия все крепче сжимала запястья его рук, зажатые между их телами. Ее кулачки уперлись в крепкие мускулы его живота.

Вновь и вновь совершая остроумные набеги, язык Росса углублялся в ее рот. У нее вырвался стон желания. Импульс был настолько силен, что колени ее раскрылись и сжали его колени. Она плотно прижалась к его бедрам.

У Росса закружилась голова, когда ее грудь уперлась ему в руку. Ему захотелось бросить винтовку, отнести Лидию в фургон, снять с нее одежду, гладить ее мягкую кожу, ни о чем не думать и забыться в ее объятиях. Но сейчас он не мог себе этого позволить, и Росс решил избавить себя от лишней боли.

Он медленно высвободился. Сначала он с трудом оторвался от ее рта, но задержался, чтобы приласкать ее нижнюю губку. Затем он пощекотал ее губы усами. В конце концов он отодвинулся и, открыв глаза, встретил такой же томный и смущенный взгляд, каким, вероятно, был и его собственный.

— Я буду осторожен, — сказал он охрипшим голосом. Затем высвободил руку, коснулся на прощанье ее волос и уехал.

Росса не было весь остаток дня и добрую половину ночи. Лидия почти весь день провела с Лэнгстонами. Дети собрались вокруг Ма и плакали. Это было трогательно и в то же время ужасно. У Лидии не было никого, с кем бы она могла оплакать смерть своей матери. Лэнгстоны по крайней мере изливали друг другу свое горе. Зик искал утешения в работе, возился около фургона, иногда подходил к Ма и, положив узловатую руку ей на плечо, молча стоял. Лэнгстоны переживали свое горе все вместе.

Все, кроме Буббы, который одиноко сидел перед фургоном поодаль от других. Сердце Лидии сжималось при каждом взгляде на него. Братья не всегда ладили, но очень любили друг друга. Горе Буббы пугало Лидию. Оно целиком поглотило его. До такой степени, что он забыл позаботиться о лошадях Росса.

Лидия сама сделала эту работу, что было нелегко. Но она чувствовала большое удовлетворение от того, что делает это для Росса.

Лидия старалась не предаваться воспоминаниям о сладостном утреннем поцелуе. Потому что, когда вспоминала об этом, ноги становились ватными и она чувствовала, как невольно вся вспыхивает и дрожит. Ей хотелось погладить свою грудь, чтобы успокоить странно набрякшие соски. Между бедрами почти болело, когда она вспоминала, как пробуждалась его мужская сила, как его рот захватывал ее губы. Она представляла себе его мускулистую грудь с нежными завитками волос. Пыталась представить, как выглядит все его обнаженное тело, и ее лицо заливалось краской стыда. Эти мысли не оставляли ее, и в течение дня она нет-нет да и давала волю фантазии.

Как ни старалась, она не могла не думать о том, как приятно было чувствовать его внутри себя, его нежность, теплоту и твердость. Она не могла забыть ощущения восторга, которое пронизывало ее при каждом движении их тел. Ма была права! С любимым мужчиной это может быть очень хорошо.

На закате к ее фургону пришел Мозес, смущенно спросив, не надо ли ему посидеть с Ли, пока она будет готовить ужин для них с Уинстоном. Она уверила его, что как раз собиралась этим заняться. Отправила их с Ли прогуляться по лагерю, а сама тем временем поджарила кукурузные лепешки на свином жире. Это будет гарнир к тушеному кролику, которого она начала готовить еще днем.

Когда Лидия, Мозес и Ли подошли к фургону мистера Хилла, они немало удивились тому, что Уинстон сидит рядом с фургоном и преспокойно потягивает шерри. Лидия отказалась от предложенного ей стаканчика, но выразила радость по поводу очевидного улучшения здоровья мистера Хилла.

— Да, я чувствую себя намного лучше. — Он пробовал жаркое, похваливая Лидию. Закончив есть и отодвинув тарелку, он сказал: — Мозес рассказал мне о том, что случилось сегодня утром. Я никого не обвиняю. Я знаю, что такие вещи случаются и что обычно мирные люди в толпе ведут себя по-другому. Как бы то ни было, я хочу поблагодарить вас, Лидия, от всего сердца за то, что вы защитили Мозеса в мое отсутствие.

Она смущенно опустила глаза:

— Не нужно благодарности. Вы оба — мои друзья.

— Бывший раб и туберкулезник. Мозес, не думаешь ли ты, что такая молодая, красивая женщина могла бы найти себе друзей получше, чем мы с тобой?

Она засмеялась вместе с ними. Знали бы они, что у нее в жизни было совсем немного друзей, и они — в числе этих немногих.


Росс вернулся очень поздно, но Лидия еще не спала. Она услышала конский топот и, дождавшись, когда Росс подойдет к фургону, тихо позвала:

— Росс?

— Извини, я разбудил тебя.

— Вы узнали, кто убил Люка?

Он долго молчал, потом вздохнул:

— Нет, как я и думал, вокруг нет ни лагеря, ни следов, ничего.

Он стал разворачивать свой матрас.

— Почему бы тебе не лечь здесь, в фургоне? — спросила она нерешительно. — Если поднять брезент, здесь так же прохладно, как и снаружи.

Он не ответил, и она добавила:

— Я знаю, ты устал.

— Очень.

— Здесь ты лучше отдохнешь.

Он очень сомневался в этом, но все-таки забрался в фургон. Увидев это, Лидия бросилась обратно на свой матрас, чтобы он не думал, будто она чего-то ждет. В глубине души она надеялась, молилась, чтобы… Она наблюдала в темноте, как он снимает рубашку, ботинки и ложится у другой стенки фургона.

— Как вел себя Ли? Я его сегодня почти не видел.

Подавляя разочарование от того, что он не лег рядом с ней, Лидия ответила:

— Он запутал свои пальцы в моих волосах, и я думала, что никогда не распутаю их, не сняв с себя скальпа.

Он засмеялся, и в темноте его смех звучал приятно и спокойно.

— Не мудрено!

О, дьявол! Он не имел в виду ничего такого. Его слова повисли в неподвижном ночном воздухе. Росс сдерживал дыхание и надеялся, что она не обиделась.

Лидия, переживавшая из-за своей необычной внешности, неправильно истолковала его замечание.

— Я знаю, мои волосы не такие… Они не шелковистые и не золотые. — «Не такие, как у Виктории, « — мысленно добавила она.

— Они очень красивые, — сказал он мягко и пошевелил пальцами, вспоминая, как рыжеватые пряди обвиваются вокруг них.

— Спасибо, — прошептала Лидия. В ее глазах стояли слезы. Он не так часто говорил ей комплименты. Этот она запомнит.

— Пожалуйста. — «Какой же ты чертов лицемер, — думал он. — Ты врешь, подыскивая вежливые фразы, а сам думаешь при этом, как хорошо тебе было с ней и как бы ты хотел опять напиться, чтобы посметь повторить все это». Злясь на себя, он бросил короткое «Спокойной ночи» и отвернулся.

Довольно долго каждый лежал в темноте, зная, что другой не спит, но не произнося ни слова. Росс так устал, что каждый раз, когда закрывал глаза, пытаясь заснуть, ему казалось, что они забиты песком. Наконец он услышал ее ровное дыхание и догадался, что она уже спит.

Плохо дело, думал он, переворачиваясь на спину, в надежде освободить ту часть тела, которая никак не давала ему заснуть. Его мужское естество мстило ему за глупое, навязанное себе воздержание. Время тянулось долго, и в ночной темноте Росс начал думать, что вел себя довольно глупо.

Да, у нее было прошлое. Но и у него тоже. Да, она не похожа на Викторию. Но у нее было многое, чего не было у Виктории. Они находятся в законном браке. При нынешней нестабильности местного управления и развод может затянуться надолго. Значит, они будут женаты еще долгое время. Что же ему делать? Жить как монах или покупать женщину на час?

Он вспоминал одинокую ночь в Буэннтауне и понимал, что не хочет этого больше.

Он хотел Лидию.

И может быть, если он ее получит, ему удастся избавиться от мучительных сомнений. В ту ночь, когда он добился ее, он был пьян. Возможно, его воображение разыгралось и на самом деле все было вовсе не так хорошо, как ему кажется теперь.

Кого ты хочешь обмануть? Невозможно напиться до такой степени.

Но это был хороший аргумент, чтобы подвинуться к ней, поцеловать, разбудить и…

Нет. Тогда она подумает, будто это все, что ему от нее нужно. И хотя его тело страстно желало удовлетворения, это было не единственное, чего он хотел от Лидии. Ему стали необходимы ее спокойная деловитость, еда, которую она ему готовила, ее забота о Ли. Всего этого он тоже хотел. И еще ему очень нравилось, как она его слушает. Это придавало значительность всему, что он говорил. Ему нравилось, что она беспокоится о нем, когда ему приходится уезжать, как, например, сегодня. Он хотел, чтобы ему принадлежало не только ее тело, но и душа.

В одном он был уверен: дальше так продолжаться не может, или он совсем свихнется, если будет и дальше жить с этим вечно раскаленным стержнем в штанах. Рано или поздно он опять сорвется, как в ночь на Четвертое, а ему ни в коем случае не хотелось вновь увидеть страх на ее лице.

С завтрашнего дня он будет обращаться с ней как с женой, и затем, возможно, она сама станет больше чувствовать себя его женой, и в конце концов все уладится. Завтра же с утра он начнет осуществлять свой план. Что, если ему разбудить ее поцелуем? Да. Утром.

Он уснул, ощущая вкус этого поцелуя на губах.

Но утром ее не оказалось в фургоне.

XV

Он проснулся сразу, чувствуя себя полностью отдохнувшим после нескольких часов сна. Утро еще не наступило. Небо было сизо-серое, заря на востоке еще не занялась.

Росс сел, его взгляд немедленно устремился к постели Лидии. Он заморгал от тусклого света, подумав, что глаза обманывают его. Место, где обычно спала Лидия, оказалось пустым. Он подвинулся ближе, и сердце на мгновение остановилось, а затем снова учащенно забилось. Он дотронулся до простыней, чтобы убедиться в том, чему ум отказывался поверить. Ее не было.

Он заглянул в корзинку — Ли мирно спал. Лидия никогда не оставила бы его одного по доброй воле. К тому же где-то рыскал убийца.

Росс ринулся к выходу и стремительно откинул брезент. Никого. Никто в лагере еще не проснулся. Серыми горками холодного пепла лежали вчерашние костры. Он схватил пистолет, по привычке проверил, заряжен ли он, и сунул за пояс. Забыв надеть ботинки, рубашку и шляпу, он перемахнул через бортик и неслышно опустился босыми ногами на влажную от росы землю. Еще раз окинув взглядом лагерь, он не заметил нище никакого движения, даже в фургоне Лэнгстонов, куда, как он думал, Лидия могла пойти.

Он припустил бегом через густой лес, сбивая на своем пути ветки деревьев. Скорей к реке! Это единственное место, куда она могла пойти одна. Он не слышал ничего, кроме собственного свистящего дыхания и стука сердца, представляя Лидию в руках человека, которому ничего не стоило безжалостно убить подростка.

Или она просто убежала? Ему всегда казалось, что в один прекрасный день она исчезнет. Может, она устала от него и Ли и решила вернуться к тому, чем она занималась раньше, до того, как Лэнгстоны нашли ее? Что же произошло? Неужели она просто сбежала тайком среди ночи?

Нет, она не могла, убеждал себя Росс. Эта мысль, однако, не успокаивала его, потому что альтернатива была еще хуже. Он побежал быстрее. Достигнув речки, Росс оперся рукой о ствол дерева, стараясь отдышаться. Глаза его тем временем обшаривали противоположный берег. Сначала он не заметил ее, только платье, висящее на кусте форситии. Затем разглядел на другом берегу ее миниатюрную фигурку. Лидия лежала на боку, спиной к нему, колени были подогнуты к груди.

Она ранена? Без сознания? Мертва? О Боже!

Выхватив из-за пояса пистолет и высоко подняв его над головой, Росс кинулся в воду и, поднимая фонтаны брызг, помчался по отмели. Он выскочил на противоположный берег. Вода ручьями стекала с его штанов.

— Лидия! — закричал он.

Она испуганно села и, обернувшись, удивленно наблюдала за его неожиданным появлением из реки. На его руках и груди блестели капли воды, мокрые штаны подчеркивали стройность ног. Лидия переплыла реку после того, как вымылась, и сейчас ее мокрая рубашка плотно облепляла грудь и бедра. Волосы разметались по плечам и спине и рыжеватым нимбом обрамляли ее лицо. При виде Росса слезы покатились по ее нежным щекам. Губы разжались, и она выдохнула его имя.

Росс остановился как вкопанный. Он пытался успокоить дыхание, но оно только учащалось, сердце билось от ее почти что наготы, свежей, покрытой росинками кожи, распущенных волос. Он уронил пистолет на землю и подошел к ней. Опустившись на колени на мягкий, покрытый травой дерн, он провел рукой по ее щеке и снял слезинку большим пальцем.

— Боже мой, Лидия, что ты здесь делаешь? Я до смерти испугался, когда проснулся, а тебя нигде не было.

— Извини, я не думала, что ты проснешься до моего возвращения. — Она не сознавала, что говорит так же быстро, с трудом переводя дыхание, как и он, и что руки ее потянулись к его волосам и трогают темные пряди. — Я не успела вчера искупаться из-за… Я плохо спала ночью…

— Почему ты плакала? — Он кончиками пальцев погладил нежную кожу на ее затылке, откинув тяжелые пряди волос.

Из ее глаз опять брызнули слезы. Она и сама толком не понимала, почему плачет.

— Это, наверное, из-за Люка. Вчера было так ужасно, Росс, пока ты не вернулся. Мне было грустно, а потом еще и страшно, когда они… Мозес… мы с Мозесом так хотели, чтобы ты был здесь, и обрадовались, когда увидели тебя.

— Не плачь. Не плачь, — успокаивал он, наклонив голову и осушая ее слезинки усами, губами, языком. Их губы встретились с отчаянной страстью, которая бурлила внутри обоих. Ее губы раскрылись навстречу ему. Его язык проник в ее рот. В ответ в ее горле возникло нежное мурлыканье.

Он поднял ее за руки. Капли воды с его голой груди вновь намочили ее рубашку. Он прижался грудью к ее соскам, поднявшимся от холодной воды. Она слегка дрожала, и он надеялся, что это дрожь не страха, а такого же безудержного желания, какое охватило его. Лидия запрокинула голову, это придало ему смелости. Он заскользил губами по атласной шее, осыпая ее поцелуями.

Лидия не понимала, что с ней происходит, откуда это чувство невесомости. Ей казалось, что она может взлететь, и в то же время сладостная усталость сковала все ее тело. Она первый раз в жизни переживала подобное состояние и не представляла, как себя вести. Сами собой ее руки обвились вокруг его шеи, и она сильнее прижалась к нему.

— О Лидия, — застонал он, и вновь их губы соединились в долгом поцелуе, который лучше всяких слов выразил его страсть.

У него хватило здравого смысла подумать о том, что кто-нибудь, отправившись поутру за водой, мог увидеть их. Он поднял ее на руки и, пригнувшись и спотыкаясь, понес к кустам жимолости. Дикий виноград обвивал нижнюю ветку старого дуба и свешивался до земли. Когда они очутились за этим естественным благоухающим занавесом, он опустил ее на траву.

Влажная рубашка обрисовывала ее фигуру, облегала округлые холмики груди. Сквозь легкую материю проступали соски и темные ореолы вокруг них. Его взгляд опустился вдоль ряда изящных пуговиц вниз, мимо соблазнительной ямочки пупка до нежного темного треугольника волос. Ее стройные бедра также не избежали его жадного взора.

Большие глаза Лидии еще больше расширились, пока она следила, как он расстегивает брюки. Ее грудь вздымалась и трепетала с каждым ударом сердца, которое билось в унисон с его сердцем.

— Я больше не причиню тебе боль.

— Я знаю.

Он почувствовал необходимость узаконить свои действия, оправдать себя.

— Я женился на тебе. Ты — моя жена.

— Да, да.

Ее волосы разметались по траве. Руки были вытянуты над головой ладонями вверх, пальцы беззащитно согнуты. Росс встал над ней на колени, подался вперед и накрыл ее ладони своими. Ощутив, какие они маленькие, он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.

Медленно и ласково он погладил ее ладошки. Контраст поразил их обоих. Его ладони были грубые и мозолистые, ее — хрупкие и мягкие. Он сравнил длину их пальцев и подвигал ими вверх-вниз, удивляясь, насколько ее ладошки меньше. Его средние пальцы дотронулись до впадинок на ее ладонях и нежно их погладили.

У Лидии перехватило дыхание, веки с фиолетовыми прожилками затрепетали, и губы раскрылись. Ее бедра раздвинулись, образовав уютную колыбель, в которой он устроился. Росс склонил голову ей на плечо. Губы нашли ее ухо.

— Мне так приятно касаться тебя, Лидия. Черт побери, ужасно приятно.

— Ты не хотел, чтоб так было? — спросила она. И было непонятно, отчего волнение в ее голосе — от страха перед тем, что должно случиться, или от страха, что это не случится.

— Нет, — пробормотал он сквозь зубы, — не хотел.

Она собралась спросить почему, но он стал ласкать губами ее ухо, и она обо всем забыла. Он щекотал ее усами. Она ощущала горячее дыхание, влажный и игривый язык слегка касался мочки уха.

— Росс!.. — Она задохнулась, схватив его ладони. Он сжал их в ответ, а затем отпустил. Приподняв ее подбородок, он припал алчущим ртом к ее губам.

— Я не мог забыть, как это было. Бог свидетель, я пытался. Я не мог. — И он поцеловал ее, глубоко и страстно, давая волю своему бесстыдному языку.

— Я тоже не могла забыть, — выдохнула она, когда его губы стали блуждать по ее щекам, а пальцы коснулись шеи.

— Пожалуйста, забудь об этом. Я был пьян и не имел права так жестоко поступить с тобой. Прости меня.

— Простить? — спросила она, не понимая. Он прикоснулся к уголку ее рта языком, затем усами пощекотал это место.

— Я изнасиловал тебя, Лидия.

Она не знала, что означает это слово, и собиралась спросить, но он снова зажал ей рот поцелуями. На этот раз она обняла его, и он застонал, когда почувствовал ее первую робкую ласку — стыдливыми пальцами она гладила его голую спину.

Он привстал на локоть и, склонив голову, стал целовать ее шею. С жадностью он припал к ее рту, будто она могла исчезнуть, не утолив его жажду. Он потрогал кончиками пальцев ее хрупкую ключицу. Его рука скользила по плечу осторожно, словно вспоминая синяки, которые оставила здесь раньше. Он гладил ей плечи, и она трепетала и вздрагивала в ответ. Ободренный, он позволил руке скользнуть вниз к ее груди.

Накрыв большой ладонью ее грудь, он восхитился их соразмерностью. Даже сквозь рубашку чувствовалось тепло ее кожи. Неровное биение ее сердца отдавалось в его ладони. Он опустил руку под рубашку и обнажил ее грудь.

Его губы жаждали прикоснуться к сладкому бугорку. Лидия затрепетала, когда щетина его усов и бороды стала слегка царапать кожу. Ощущение, которое было чуждым и странным несколько недель назад, теперь было желанным, блаженно знакомым, поднимающим жар из глубины тела к груди и к горлу. Ее женственность раскрылась и расцвела, влажная и трепетная. Но она не испытывала стыда.

Лидия прижалась к нему, инстинктивно чувствуя, что именно в его мужской противоположности находится источник ее удовлетворения.

Он нежно погладил ее сосок и открыл губы, чтобы прикоснуться влажным жаром языка к ее прохладной коже. Ее спина изогнулась над мягкой травой, губы шептали его имя. Кольцо ее рук сжалось плотнее, бедра открылись. Он целовал ее так, как будто хотел выпить ее всю до дна.

Его рука медленно опустилась и подняла подол ее рубашки. При этом он задел тыльной стороной пальцев ее лобок. Волосы на нем были мягкие, курчавые, густые. У Лидии перехватило дыхание, в то время как Росс, наоборот, учащенно задышал.

В ушах у него зазвенело. Он не в силах был убрать руку — ему хотелось погрузить пальцы в это нежное гнездышко. Но он поклялся относиться к ней как к жене. А жены, он считал, не любят, когда их там ласкают. Ни одна порядочная женщина не позволит мужчине прикоснуться к этому месту, если только он не старый, доверенный врач. Виктория бы притворилась, что случайного прикосновения не было вовсе. С сожалением Росс убрал руку.

Он нерешительно тыкался ей в бедра.

— Я не хочу сделать тебе больно, — прошептал он из последних сил, чувствуя, что если подождет еще немного, то, наверное, умрет.

Медленно ее бедра расслабились и раздвинулись шире. Он вошел в нее одним длинным, уверенным толчком. С его губ сорвалось ее имя, когда он погрузился в ее влажное, шелковое чрево. Оно окружило, охватило, убаюкало его, и он почувствовал такой покой и опьянение, что ему хотелось и плакать, и кричать от радости.

Нет, это не было плодом его пьяного воображения. Это была та же эйфория, которую он уже испытал однажды. Даже лучше. Потому что на этот раз Лидия двигалась в такт с ним, и ее руки нежно гладили его спину. Изредка она шептала его имя, и это ласкало ему слух.

Она открыла глаза, когда он приподнялся над ней на вытянутых руках. Ее маленькая белая рука поднялась и дотронулась ласково до шрама на его груди, и он застонал и сжал зубы от божественного удовольствия, наполнившего его. Двигая бедрами, он все глубже проникал в ее горячую плоть.

Росс знал, что кульминация близко. Он прижал ее к себе и держал крепко, когда ее тело застыло неподвижно и он оросил ее лоно пылающим огнем.

Обессиленные, они лежали молча. Запах нового дня, росистой травы, жимолости и запах его собственного тела наполняли ноздри Росса. Он вдыхал глубоко аромат ее волос, расслабив все тело.

Наступила тишина. Ничто не тревожило покоя их зеленого убежища, которое они превратили в замок любви, ничто, кроме тихого плеска реки. И этот плеск убаюкивал их, как колыбельная песня.

Росс почти уснул, как вдруг почувствовал, что кончики ее пальцев коснулись его волос.

— Росс, Ли скоро проснется.

Он вздохнул, высвободился и сел, повернувшись к ней спиной. Брюки были спущены на бедра, и Лидия отметила плавный изгиб его талии, легкую выпуклость его ягодиц, небольшой островок волос на пояснице.

— Да, прошло уже много времени, — коротко сказал он.

Она села, поправив сорочку на бедрах, и потрогала шрам на его левом плече.

Он повернул голову, глаза его были такого же изумрудного цвета, как трава, на которой они лежали. Ее кожа порозовела, темные янтарные глаза светились, губы были влажными от его поцелуев. Вид у нее был невинный и беззащитный.

Росс понял в эту минуту, что ему все равно, сколько у нее было мужчин, — черт с ним, с ее прошлым. Он знал только, что ни одна женщина не удовлетворяла его больше, чем Лидия. Его притягивало не только ее тело, он снова и снова поражался родству их душ.

Вытянутым пальцем он потрогал царапину на ее груди, которую оставил на нежной коже его щетинистый небритый подбородок. Их глаза встретились, и он смущенно улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, затем засмеялась от счастья. Он тоже засмеялся, и, обхватив друг друга, они снова повалились на траву. Он снова поцеловал ее, наслаждаясь этим поцелуем еще больше, чем раньше. Она ответила, обвивая руками его шею и пропуская пальцы через волосы на затылке. От нее исходил его запах, и ему хотелось попробовать себя на ее коже.

— О дьявол, Лидия. — Он вскочил и поднял ее за руку. — Если я не остановлюсь сейчас же, то не смогу совсем.

Она стыдливо отвернулась, когда он неловко застегивал вновь оттопырившиеся брюки.

— Пойдем. — Он взял ее за руку. — Давай вернемся, пока Ли не раскричался и не поднял на ноги весь лагерь.

Он взял пистолет и потянул ее к реке. По грудь в воде, они перешли на другой берег. Когда они вышли из воды, рубашка снова облепила ее, очерчивая все, к чему Росс недавно прикасался. В утреннем свете ее грудь возвышалась розовыми округлостями над кружевом одежды. Соски упруго выпирали из-под мокрого батиста. Мокрая ткань, которая обтянула ее как вторая кожа, ясно очерчивала темный треугольник лобка.

— Одевайся поскорее, — с усилием выговорил он.

Собрав свежее белье, которое принесла с собой, Лидия скромно скользнула за кусты и сняла мокрую рубашку. Она посмотрела на себя сверху вниз и удивилась, что выглядит точно так же, как и раньше, не считая маленькой царапинки на груди, оставленной его бородой.

Ей казалось, что все изменилось. Ее тело было переполнено жизнью от пяток до макушки. Но где-то глубоко внутри ее грызла неудовлетворенность, причины которой она не могла точно определить, какое-то неясное ощущение.

Она надела чистое белье и платье. Туфли и чулки остались в фургоне. Когда она вышла из-за куста, Росс засовывал пистолет себе за пояс. Он увидел ее беспокойный взгляд и попытался пошутить:

— Не волнуйся, я не отстрелю себе ничего ценного.

Она вспыхнула до корней волос.

— Готова? — спросил он.

— Да. — Она внезапно застыдилась и почувствовала, что, несмотря на шутливый тон, он тоже нервничает от того, что это случилось снова. По дороге в лагерь они не перемолвились ни словом.

Они продирались сквозь деревья, когда Ма, направлявшаяся к фургону Росса с кувшином молока, заметила их. Она остановилась и с нескрываемым удивлением их оглядела.

Росс вдруг осознал, что он без рубашки, босиком и с пистолетом за поясом — и ему стало не по себе. Лидия держала мокрую нижнюю рубашку, и, когда Ма перевела взгляд на эту рубашку, ей показалось, что она весит по крайней мере фунтов сто.

— Извините, — пробормотал Росс и скрылся в фургоне. Ма проследила за ним взглядом и повернулась обратно к Лидии.

— Мы… Мы ходили купаться… — пыталась оправдаться Лидия, бросая мокрую рубашку в фургон, как будто она обжигала ей пальцы.

— Я вижу, — промолвила Ма.

— Росс… он учит меня плавать.

— В такой час?

Лидия почувствовала себя полной дурой, когда кивнула головой, подтверждая свою ложь.

— Вам не нужно было беспокоиться сегодня о молоке для Ли, я бы сама за ним сходила.

— Мы всегда приносим для вас молоко. Не вижу причины менять что-либо.

— Я имела в виду Люка.

Ма побледнела и, тяжело вздохнув, опустилась на подножку фургона.

— Я всегда буду тосковать о нем, до самого дня моей смерти я буду тосковать. Но он уже мертв и ничто не вернет его обратно. Если Бог так решил, я не стану с ним спорить. Лидия подумала, что она стала бы бороться с любым — на земле или на небесах, — кто попытался бы отнять у нее Ли или Росса, но вслух ничего не сказала.

— Жизнь идет дальше. Мы всей семьей обсудили это и решили оставить наше горе в могиле моего мальчика. Все, кроме Буббы. Этот парень плохо кончит.

— Я попрошу Росса поговорить с ним.

— Я не уверена, что это на него подействует, но все равно спасибо. Он там, кормит лошадей. — Ма задумчиво смотрела в сторону загона для лошадей.

Лидия подумала, знает ли она, что вчера Бубба забыл о своих обязанностях.

Ма стряхнула с себя уныние и улыбнулась Лидии.

— Полезай в фургон к мужу. Ему, наверное, понадобится помощь, чтобы стянуть эти мокрые штаны.

Она посмеивалась, идя обратно к своему фургону.

Росс уже оделся и стоял, склонившись, над корзинкой Ли.

— Он еще спит? — спросила Лидия.

— Только что проснулся. Он так вырос. Кажется, мне придется скоро потратиться на настоящую колыбель для него.

— Наверное, не стоит, пока мы не обоснуемся где-нибудь. — Она задохнулась от волнения, когда поняла, что высказала вслух свое самое сокровенное желание. Два дня назад он сказал, что они останутся вместе только до получения развода в Техасе.

— Значит, ты хочешь оставаться моей женой? — спросил он отрывисто.

— Я не против. Если ты хочешь.

Росс надеялся, что она проявит как-нибудь свои чувства к нему, как-нибудь даст понять, что мысль о разводе ей так же неприятна, как и ему. После того, что случилось сегодня утром, он мог надеяться, что она проявит больше энтузиазма по поводу их совместной жизни. Сдержанность ее слов не понравилась Россу.

— Значит, теперь мы будем жить как муж и жена, — твердо сказал он. Взял ее за подбородок и посмотрел прямо в глаза: — У мужа есть определенные права, ты знаешь? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

Чтобы у нее не оставалось сомнений, он обхватил ее за талию и притянул к себе. Поцелуй его был долгим и властным…

Когда он разжал руки, она отступила на шаг назад и схватилась рукой за грудь.

— Что случилось? — спросил он, сразу пожалев о своей резкости.

— Сердце очень бьется.

— Сердце? — спросил он сипло, глядя увлажнившимися глазами на ее грудь.

Он надеялся этим поцелуем показать ей, кто хозяин. Что исключительно по доброте сердечной согласен терпеть ее рядом — при условии, что она будет делить с ним постель. Но этот поцелуй лишил его самообладания не меньше, чем ее. Сейчас он был согласен на все. Он не мог противостоять ей. Он слишком хорошо помнил, какой она была сегодня утром — податливой, женственной, готовой принять всего его.

— Лидия, — прошептал он нежно и снова заключил ее в объятия. В этот момент его позвали. Выругавшись и недовольно поправив застежку брюк, он подобрал шляпу и вылез наружу.

За завтраком Росс рассказал ей, что его попросили быть провожатым до места, которое они со Скаутом выбрали для новой стоянки. Лидия подумала, что скорее всего его попросили об этом из-за его ловкости в обращении с оружием. Весь караван был все еще взбудоражен убийством Люка. Она гордилась тем, что Россу доверили защищать других от опасности, и в то же время очень боялась, как бы с ним чего не случилось.

— Тебе не трудно будет управлять сегодня повозкой? — спросил он, сидя на одной из своих кобыл, которая била копытами и рвалась с места.

— Нет, — ответила Лидия с улыбкой, сидя на козлах фургона. — Я пригласила Анабет ехать со мной. Я подумала, что, может, это немного отвлечет ее от мыслей о Люке.

Он кивнул.

— Я попробовал поговорить с Буббой, когда ходил в загон сегодня утром. О Люке он говорить не хочет.

Он посмотрел в сторону первого фургона, который начал движение.

— Мне нужно ехать.

— Увидимся на закате.

Он понял, что она хотела этим сказать. Его сердце подпрыгнуло в груди. Он послал ей долгий, нежный взгляд, затем надвинул шляпу и поскакал, поднимая облако пыли.

Она видела его много раз до того, как солнце начало садиться. Под разными предлогами он то и дело появлялся в конце каравана, только чтобы бросить на нее взгляд. Люди говорили друг другу: как добросовестно этот мистер Коулмэн выполняет свою работу, какой он бдительный. Они чувствовали себя в безопасности, зная, что их охраняет человек с большим военным опытом — где еще он мог научиться так здорово владеть оружием? Росс и представить себе не мог, до какой степени возросло их доверие к нему.


Вечером он поспешил закончить свои дела, быстро, но тщательно вымылся, мурлыкая под нос. Когда он вошел в фургон за сменой одежды, он заметил, что Лидия чисто вымела внутри и переставила вещи так, что стало как-то уютней…

На полу была расстелена только одна постель. Она сдвинула оба матраса, хорошенько взбила и аккуратно подогнула края. На дубовой крышке комода в стакане с водой стоял букет полевых цветов.

Они оба немного нервничали во время ужина, затем она поспешно убрала со стола. Ли искупали и накормили, чтобы он поскорее уснул.

Они допивали последнюю чашечку кофе, ожидая захода солнца, чтобы можно было забраться в фургон, когда к ним подошел мистер Грейсон.

— Добрый вечер, мистер Коулмэн.

— Добрый вечер, мистер Грейсон.

Грейсон порадовался тому, как мало эта молодая женщина напоминает то грязное создание, которое Ма несколько недель назад привела в фургон Коулмэна. Такая стала хорошенькая, хотя волосы у нее немного слишком пушистые, а глаза чуть-чуть слишком выразительные. И цвет лица такой, что ни одного мужчину не оставит равнодушным. Как и ее фигура. Он с трудом оторвал от нее взгляд, чтобы поговорить с ее мужем.

— Росс, мне страшно неудобно просить вас, но не могли бы вы патрулировать лагерь сегодня ночью?

— Патрулировать? — эхом отозвался Росс. Он собирался лечь в постель с Лидией, как только стемнеет, и это не будет неприлично.

Грейсон покашливал и переминался с ноги на ногу.

— Ну да. Люди собрались и решили, что будут чувствовать себя в безопасности, если человек с такой сноровкой, как вы… будет охранять нас. Они предлагают сменять друг друга, но я боюсь, что, если сделать так, один из них может по ошибке убить другого. Все еще ужасно напуганы убийством Люка Лэнгстона. Вы никак не можете, Росс?

Ему дьявольски не хотелось. Но разве он мог сказать «нет»?

— Ладно. Только одну ночь.

Грейсон прокашлялся:

— Они вообще-то рассчитывали хотя бы на неделю. Они предложили заплатить вам за это, — поспешил он добавить.

Проклятье сорвалось со сжавшихся губ Росса. Грейсон бросил растерянный взгляд на Лидию.

— Значит, они рассчитывают, что я могу не спать ночь, а затем ехать верхом весь день?

— Не всю ночь. Кто-нибудь сменит вас после полуночи, и вы сможете поспать несколько часов.

Но не с женой, подумал Росс.

— Пожалуйста, Росс. Только пока мы выберемся из этой местности и нервы у людей немного успокоятся.

Россу ничего не оставалось, как согласиться. Какое объяснение мог он привести для отказа? Только неправду.


Дни проходили. Караван двигался через южный Арканзас. Все потихоньку стали успокаиваться по мере того, как расстояние от места гибели Люка увеличивалось. Все, кроме Росса, который становился все раздраженнее день ото дня. Люди стали избегать его. На всех он бросал сердитый взгляд зеленых глаз, сузившихся от усталости и напряжения.

К концу шестого дня терпению Росса пришел конец. Едва управившись с лошадьми, он зашагал к своему фургону и откинул парусину. Ничего не подозревающая Лидия стирала белье в тазу. Ее волосы были заколоты. Несколько непослушных прядей выбились и упали на шею и мокрые от стирки плечи. От неожиданности она уронила белье, и оно шлепнулось обратно в таз. Она выпрямилась. Расстегнутая сорочка едва прикрывала ей грудь, выглядывавшую из выреза, как две половинки Луны.

Не говоря ни слова, Росс провел взглядом от ее шеи, где пульсировала жилка, вниз, к желобку между грудями, и дальше по животу. Некоторое время он молча смотрел на нее, затем повернулся и решительно направился через весь лагерь к фургону мистера Грейсона.

— Я хочу поговорить с вами, — почти зарычал он.

— Конечно, Росс, — сказал мистер Грейсон, уводя Росса в сторону, чтобы миссис Грейсон случайно не услышала какого-нибудь неподходящего слова, которое может вырваться у этого молодого человека.

Росс был не мастер говорить речи. Ему хотелось сказать: «Послушай, Грейсон, я дошел до точки. Мне необходимо переспать с женой, если, конечно, вы и все остальные в этом проклятом караване не против». Но он уже не был распущенным юнцом и не мог так разговаривать со старшими. Он старался контролировать себя и сказал сдержанно:

— Хватит с меня, понятно? Больше ни одной ночи без моей… семьи. У меня всю неделю не было времени даже пописать. — Все-таки оговорился. — Я устал. Лишние деньги — это хорошо, но… — Он учащенно задышал, вспоминая пахнущие чистотой плечи Лидии. — Я больше не работаю.

— Хорошо, Росс. Я думаю, все убедились, что это был случайный инцидент и что больше никому не грозит опасность.

Росс почувствовал облегчение. Это был убедительный аргумент. Теперь ему стало немного стыдно, что он так налетел на Грейсона.

— Ладно, хорошо. До завтра.

Он прошел к реке, спустился вниз по течению от места, где набирали воду для питья, скинул всю одежду и бросился в воду.


— Ты на самом деле думаешь, что это был единичный случай?

Они сидели в фургоне. Ужин был съеден, посуда вымыта, Ли уложен спать. Теперь они ждали, пока все в лагере угомонятся.

Росс наблюдал, как Лидия расчесывала волосы.

— Да, я думаю это сделал какой-то дезертир. Сейчас он, наверное, далеко. Я тебе сразу так сказал.

Отложив расческу, она стала развязывать шнурки:

— Ма и другие, кажется, немного успокоились после смерти Люка. Я не представляю себе, как можно пережить гибель ребенка.

Она подумала о том, что бы она чувствовала, если бы что-нибудь случилось с Ли. Вот почему у нее отнялась речь, когда она услышала, как Росс произнес:

— Ты ведь уже пережила гибель своего ребенка.

Она низко опустила голову и сняла туфли. Это был не ребенок. Это было мертворожденное последствие стыда и оскорблений.

— Это совсем другое, — тихо сказала она.

— Почему другое?

— Просто другое.

— Лидия. — Он подождал, пока она поднимет на него свой взгляд, и заговорил снова, так серьезно, что она поняла — он требует ответа. — Кто был этот мужчина?

XVI

Босиком, она подошла и встала на колени перед скамейкой, на которой он сидел, положив руки ему на бедра чуть повыше колен. От слез ее глаза засверкали в тусклом свете фонаря, как выдержанное виски в бокале.

— Он был никто, Росс. Никто! Не стоит даже говорить о нем. — Она склонила голову набок, оправдываясь перед ним. Волосы рассыпались тяжелым каскадом по ее спине и плечам. — Я ненавидела его! Он был очень жесток. Ему нравилось причинять боль другим, издеваться надо мной. Оставив его, я не бросила его, а избавилась от него. Чтобы спасти свою жизнь, свою душу. Поверь мне, Росс.

Слезы еще лились из ее глаз серебристыми потоками, но ее голос не дрожал. Он был полон мольбы.

— Он у меня был один, Росс, клянусь. Других не было. Я каждый раз сопротивлялась. Я никогда не была с ним по доброй воле. Я не хотела от него ребенка. Хорошо, что он умер. — Ее пальцы крепче сжали его бедра. — Я бы хотела никогда не знать его. Я бы хотела быть чистой и новой для тебя.

— Лидия…

Она замотала головой, не давая ему закончить фразу. Теперь, когда она так много сказала, хотелось рассказать ему все. Может, у нее в другой раз не хватит мужества.

— Ты думал, что я дрянь, когда Лэнгстоны приютили меня. Да, это правда, я так жила, но в глубине души знала, что я не такая. Я хотела жить среди порядочных людей. Когда ты женился на мне, я решила забыть прошлое. Мне как будто дали новую жизнь, а старая навсегда осталась позади. Когда мы были с тобой — это совсем не похоже на то, что было со мной раньше. Я только сейчас узнала от тебя: то, что происходит между мужчиной и женщиной, не обязательно должно быть стыдно, больно и унизительно.

Он взял в ладони ее лицо, большими пальцами смахнул слезинки, провел ладонями по ее волосам, наслаждаясь их пушистой мягкостью.

— В моей жизни никогда не было ничего хорошего, пока я не встретила тебя и Ли. Я не могу изменить прошлое, хотя очень хочу его забыть. Но не ставь мне его в вину. Прошу тебя. Я хочу быть хорошей матерью для Ли и хорошей женой для тебя. Я многого не умею, мне всему нужно учиться. Пожалуйста, научи меня, Росс. Я очень стараюсь забыть, что было со мной раньше. Можешь ты тоже забыть об этом?

Кто он такой — Сонни Кларк, — чтобы иметь право осуждать кого-то? Ведь считал же он себя жертвой наследственности и прощал себе на этом основании все прегрешения. Если он снимал с себя вину из-за сомнительного окружения, в котором вырос, то как он мог осуждать Лидию? Судя по всему, она тоже была жертвой. И волнует ли сейчас его, кем она была раньше и кто наградил ее ребенком?

Ее волосы рассыпались по коленям Росса, как шелковое покрывало. Он не мог отказаться от нее из-за какого-то жалкого принципа. То, что она делала до встречи с ним, казалось ему не имеющим никакого значения и никаких последствий.

Он обхватил ладонями ее голову, привлек поближе к себе и нежно сказал:

— Ты очень красивая, Лидия.

Она покачала головой, насколько это было возможно в его сильных руках:

— Нет.

— Да.

Она упивалась блеском его полуприкрытых изумрудных глаз:

— Не была, пока не встретила тебя.

Он привлек ее к себе и стал нежно целовать, проводя усами по мокрым от слез щекам. Его руки скользнули к ее груди. Он осыпал мягкими поцелуями ее веки, нос, виски и снова губы.

Сильными руками он привлек ее к себе.

— Я мечтал об этом всю неделю, — выдохнул он. — Я так безумно тебя хотел. — Он вздохнул. — С первого дня нашей встречи я хотел тебя и ненавидел себя за это. Я выплескивал на тебя всю свою злость и раздражение.

Это признание далось ему нелегко. Лидия даже не подозревала, чего стоило Россу проявить подобную слабость. Трудно было узнать в этом горячем парне, который лез в драку по малейшему поводу, реальному или воображаемому, человека, который сейчас благоговейно гладил Лидию по щеке.

— Я думала, ты меня ненавидишь, — прошептала она.

Она подвигала головой из стороны в сторону, наслаждаясь соприкосновением их губ. Это были губы Росса. От этой пьянящей мысли у нее учащалось дыхание и сосало под ложечкой.

— Я пытался тебя ненавидеть. И не мог. Я не могу больше терзать нас обоих.

Его губы властно охватили ее рот. Он обнял ее и сильно сжал в своих руках. Она застонала и обняла его за шею.

Они дали волю чувствам, которые обуревали их последние несколько дней. Они дали волю языкам, позволив им устроить нежную борьбу.

Когда наконец Лидия высвободилась и положила голову ему на грудь, чтобы отдышаться, она тихо прошептала:

— Я не знала, что можно делать такое языками.

Он взял ее за подбородок и озорно улыбнулся:

— Многие не знают.

Сердце лихорадочно подпрыгивало у нее под ребрами:

— Почему?

Он пожал плечами:

— Потому что глупые, наверно.

— Я рада, что ты не такой. Я имею в виду, не глупый.

Он засмеялся:

— Так ты рада?

Она смущенно кивнула.

— Тогда давай снова и займемся этим, — прошептал он, сжал ее в объятиях и снова страстно поцеловал.

Не отрывая губ, рукой он нащупал пуговицы на ее корсаже с высоким воротом. Ее отклик придал ему смелости. В юности он был слишком пылок, чтобы заниматься этими тонкостями. А когда он был не в ладах с законом, на это не было времени, да и нужды не было, потому что шлюхам хватало одной мужской силы. Чопорность Виктории делала его нервным и торопливым. Он боялся оскорбить ее каждым своим движением. Но Лидия…

Когда все пуговицы были расстегнуты, он стал целовать ее в шею, одновременно снимая с ее плеч платье.

— Ты всегда так хорошо пахнешь. — Его дыхание касалось ее кожи, вновь вызывая у нее ощущение невесомости.

Освободив руки из рукавов, она обняла его за шею и запустила пальцы в его черную шевелюру. Он поднял голову и взглянул на нее. Свет ночника, прикрученного, чтобы не отбрасывать тени на брезентовых занавесках, придавал золотистый оттенок ее коже. Кружевная отделка сорочки оттеняла грудь, темная впадинка посередине была интригующей. Интересно, какова она на ощупь, на вкус?

Он медленно водил пальцем вдоль выреза ее сорочки из одной стороны в другую и обратно и улыбался от удовольствия. Он расстегнул и снял свою рубашку, затем стал расстегивать штаны. Она неподвижно смотрела на него широко открытыми темными глазами.

— Ты боишься меня, Лидия?

Она покачала головой:

— Нет. Раньше — да. Теперь нет.

— Я тебя тоже немного боялся, — засмеялся он.

— Меня? — Невозможно было поверить, что этот человек чего-нибудь боится.

— Ты хоть понимаешь, как мне трудно было оставаться здесь ночью с тобой, особенно когда ты кормила Ли, и не прикасаться к тебе?

— А сейчас ты хочешь ко мне прикоснуться?

Он закрыл глаза, как будто ему было больно:

— Очень.

Взяв его руку и приложив к своей груди, она спросила:

— Вот так?

— Боже мой, да, — застонал он, положив ей на грудь и вторую руку. Он любовно гладил и сжимал ладонями ее грудь. Она прошептала его имя, когда его пальцы коснулись сосков, а он продолжал поглаживать их, пока они не набухли и не стали твердыми.

— Ты снял мою рубашку в ту первую ночь.

— Я был пьян, — сказал он хрипло.

— Ой. — В ответ она стыдливо опустила голову. По выражению его лица она догадалась, что сказала что-то не то. — Извини. Я ничего не понимаю в этом. Я думала, ты хотел…

— Я хотел, но… — Черт побери, если его жена была единственной на этом чертовом континенте, кто никогда не избегал ласк своего мужа, он был бы последним дураком, если бы сказал ей об этом.

Он возился с тугими пуговицами и проклинал их. Видя его тщетные усилия, она нежно отвела его руки. Ее движения были медленными и бессознательно соблазнительными, когда она одну за другой расстегивала пуговицы. Сначала показалась только розовая полоска кожи, затем полушария груди. Она стянула с себя рубашку, почти касаясь головой его подбородка. Волосы упали вперед и, когда она выпрямилась, таинственно закрыли ее.

В ушах Росса звенело, чего не было с ним много лет, со времен его первой женщины. Он был тогда совсем мальчишкой, но все еще помнил, как во рту у него пересохло, сердце застучало, пот выступил на верхней губе, а ладони сделались липкими. Точно так же он чувствовал себя сейчас.

Он убрал с ее лица волосы и взглянул на грудь. Это была полная, высокая, округлая грудь красивой формы с коралловыми сосками. Грудь мадонны — и грудь любовницы. Он вспомнил, как увидел ее в первую ночь, увидел эту наполненную молоком грудь и ротик своего сына, припавший к соску. Новый прилив крови напряг его мужское естество почти до боли.

Он положил руку ей на грудь и стал сжимать податливую плоть, восхищаясь мягким соответствием ее груди его ладони. Его рука выглядела черной на фоне кремовой белизны ее груди.

Он потянулся губами к соску. Сначала Лидия почувствовала только шелковистое прикосновение его усов, а затем — влажный поцелуй. Она накрыла ладонями его щеки и запрокинула голову. Его язык скользил по розовой бусинке соска, снова и снова, орошая его слюной, затем он взял его губами в обжигающие влажные тиски своего рта и легонько пососал.

Задохнувшись от неожиданного блаженства, она прижалась к нему всем телом. Он продолжал целовать ее нежно, стараясь не оставить без поцелуя ни единого кусочка ее кожи, ее тела, о котором он так долго мечтал. Он ритмично скользил языком между ее губами. Это был плотский, чувственный ритм. Росс понимал, что если не сдержит сейчас свое желание, то снова дико набросится на нее. Он подхватил ее и прижался голой грудью к ее влажной груди.

— Лидия, Лидия, — снова и снова повторял он. Ему не хотелось быть торопливым этой ночью.

Она слегка отодвинулась и провела рукой по его волосатой груди, затем смешно сморщила носик и сказала:

— Щекотно.

— Извини, я их сбрею.

— Нет! — Серьезность ее тона рассмешила его, но улыбка сошла с его лица, когда она тихо заметила: — У тебя так много шрамов, — и потрогала большой шрам на левой стороне груди.

— Да, много.

— Это на войне?

Он поцеловал ее руку:

— Частично — да.

По голосу она поняла, что он больше ничего не скажет.

Он внимательно наблюдал, как колышется ее грудь при малейшем движении. Лидия, казалось, совершенно не испытывала стыда перед ним и в свою очередь разглядывала его тело.

— Пойдем в постель. — Росс твердо решил, что не станет спать в штанах. И, уж конечно, ни за что не натянет на себя эту дурацкую ночную рубашку, которую ему приходилось надевать по настоянию Виктории, когда они спали вместе. Он собирался спать в чем мать родила, и если Лидии это не нравится… Что ж, ей просто придется к этому привыкнуть. Он снял ботинки и носки, а затем стянул брюки, бросив их в другой конец фургона.

Лидия прыгнула в постель и замерла. Он задул пламя ночника, и фургон погрузился в темноту. Ее ухо могло уловить малейшее его движение, и она поняла, что когда он ляжет с ней рядом, то окажется совсем без одежды.

Эта мысль одновременно возбуждала и пугала ее. Клэн-си обычно расстегивал перед ней только ширинку штанов, и она никогда раньше не видела совершенно голого мужчину. Росс был очень красив выше пояса. Она не могла представить себе, чтобы остальная часть его тела была уродливой. И несмотря на это, она немного побаивалась.

Росс притянул ее к себе, не встречая никакого сопротивления. В темноте он нашел ее рот и накрыл его своими губами. От его поцелуя страх Лидии улетучился.

Она касалась щиколотками его ног, и в этом не было ничего ужасного. Ее грудь прижималась к его груди. Голый Росс — это был все тот же Росс. Она знала, что ей нечего бояться его.

Ее пальцы гладили сильные мышцы его спины. Затем они скользнули вниз к пояснице и еще ниже, к тому месту, которое привело ее в восхищение в то утро у реки. Ладони двигались от впадины поясницы по гладким полушариям его ягодиц.

— Бог мой! — простонал он и перевернул ее на спину. В слабом лунном свете он с трудом развязал поясок на ее панталонах. Он снял с нее одежду и, скатав вместе платье и нижнее белье, сунул все это в ноги постели.

Он смотрел на ее ноги и наслаждался видом тонких лодыжек и кругленьких пяток, формой икр, стройностью бедер. Его дыхание участилось, когда он дошел до треугольника нежных волос на лобке. Это была заветная часть ее женского естества, такая же, как округлость бедер, изгиб живота или совершенной формы грудь. Ее красота захватила его, он упивался ею.

С тех пор, как она стала взрослой, никто никогда не видел ее совершенно голой, даже ее скромная мать. Росс так увлеченно разглядывал ее, что она встревожилась. Может, она выглядит не так, как другие женщины? Может, она ужасно некрасивая и даже не подозревает об этом? Может, у нее что-то не так?

— Росс? — спросила она встревоженно и прикрыла руками низ живота.

Он вышел из транса и лег рядом, прижимая свое грубое тело к ее, гладкому и шелковистому, наслаждаясь этим возбуждающим контрастом.

— Боже мой, — выдохнул он, склоняя голову ей на грудь. Прошло несколько минут, а он все держал ее, просто держал в своих объятиях, не в силах поверить, что такой подарок дан ему судьбой. Как он мог думать о ней когда-то как о вульгарной и доступной женщине? Она была исключительная, безумно красивая и… это была его женщина.

Он опустился пониже, чтобы поцеловать ее. Медленно пройдя по линии губ, его язык проник в сладкий тайник ее рта. Лидия обхватила руками его голову, зажигаясь от его прикосновений.

Приподняв рукой ее грудь, он опустился и приник к ней губами. Он двигался кругами от краев к середине. Он ласкал ее сосок круговым движением губ, пока тот не набухал. Затем он слегка отпускал его и омывал языком.

Лидия дрожала и приподнималась над подушкой. Глубоко внутри, между бедрами, она почувствовала знакомое волнение, стремление к чему-то неопределенному и неизвестному. Она замерла в ожидании.

Он слегка сжал рукой ее талию, затем скользнул вниз. Ее кожа была как теплый атлас. Ласкать ее было — все равно что чувствовать ласку. Его пальцы немного помедлили на бедре, прежде чем прикоснуться к роскошному островку пушистых волос.

Он не услышал возражений, только легкий стон. Он осторожно раздвинул бедра и погрузил пальцы в теплую податливую плоть.

— Лидия… — Он проникал в ее тайну.

— Росс!.. — вскрикнула она.

Он немедленно убрал руку и положил ей на колено.

— Извини, я не буду. Я только хотел прикоснуться к тебе.

— Не будешь?

— Нет, — прошептал он, успокаивая ее. — Не буду. Я никогда больше не буду делать этого, если ты…

— Да нет же, — сказала она почти раздраженно, — я имела в виду, почему не будешь?

Он поцеловал ее. Его рука стала теперь более смелой, хотя не менее нежной. Двумя пальцами он нашел укромную расселину и скользнул в ее влажные объятия. Большим пальцем он проводил по шелковым пушистым волосам.

Росс заметил на ее лице то возвышенное выражение, которое он уже видел раньше, когда она кормила Ли. Он тогда завидовал и мечтал сам когда-нибудь вызвать это выражение на ее лице. Теперь он видел, как напряглись ее соски, сжался живот, участилось дыхание, и он уже не мог сдерживать свое собственное желание, требовавшее немедленного удовлетворения.

Он накрыл ее собой и, найдя пальцам более достойную замену, двинулся вперед, пока ее тело полностью не поглотило его. Несколько мгновений он лежал не двигаясь, уткнувшись лицом в ее шею, глубоко погруженный в нее. Затем поднял голову и заглянул ей в глаза.

— Со мной никогда не было ничего подобного раньше. Неужели так всегда бывает? — прошептала она, трогая кончиками пальцев его усы.

Он закрыл глаза и покачал головой, заставляя себя пока не двигаться, не торопиться.

— Нет, так хорошо просто не бывает.

Его бедра стали двигаться над ее телом. Он испробовал все способы, о которых когда-либо слышал в борделях или в разговорах у костра. Он выходил из нее почти полностью, затем нырял глубоко, сливаясь с ней. Он бился в стены ее тела, медленно, быстро, в темпе, от которого у нее захватывало дух.

Он терся грудью о ее соски, сжимал ее бедра сильными руками. Он затерялся в ней, в ее сладостной женственности, и не хотел возвращаться.

Ее лицо светилось неземным блаженством, и это придавало ему энергии. Когда наступил оргазм, он почувствовал, что она дрожит в ответном порыве. Они приникли друг к другу, когда безымянный великодушный бог любви вознес их к небесам и затем медленно и мягко спустил обратно на землю.

Лидия легонько водила пальцами вверх и вниз по его спине, пока они, изможденные, лежали в объятиях друг друга. Наконец Росс приподнялся и перевернулся на спину, делая глубокие вдохи.

Он не двигался. Лидия положила руку поверх его груди и неуверенно спросила:

— Ты в порядке, Росс?

Он радостно засмеялся.

— Лидия, как тебе удается быть одновременно такой опытной и такой невинной? — Он повернулся на бок и нежно посмотрел на нее. Волнистые пряди волос упали ей на щеки. Ее кожа розово светилась от удовлетворенной страсти. В ее искрящихся полуприкрытых глазах мелькнула улыбка. Боже, как она красива, подумал он. Он ближе придвинулся к ней, несмотря на теплую ночь. — Теперь давай спать.

Она прижалась к нему, наслаждаясь ощущением безопасности, которое исходило от его большого тела. Он положил руку ей на грудь, а она обняла его за пояс. Засыпая, они оба улыбались.


Росс проснулся. Ему казалось, что он спал летаргическим сном. Никогда раньше он не спал так крепко. Даже не открыв еще глаза, он погрузил лицо в пушистые волосы Лидии и стал вдыхать их запах. Она еще спала. Он высвободился, стараясь не разбудить ее. Ему хотелось хорошенько рассмотреть то, что темнота ночи скрыла от него.

Он скользнул взглядом по всей ее фигуре. На ее тело было так же приятно смотреть, как и прикасаться к нему. Его вкус все еще был у него на языке. На скулах у нее лежала легкая россыпь веснушек. Он улыбнулся, подумав, что они придают ей необычайно юный вид. Но закрытые глаза, обрамленные густыми мохнатыми ресницами, которые лежали как два кружевных веера на ее щеках, — они были глазами женщины. Их выражение менялось каждую минуту: то они блестели от слез, то были подернуты поволокой страсти. Ее глаза говорили о многом, многое обещали, и он ощутил, как вновь возбудилась его мужественность, когда вспомнил их чувственный взгляд, обращенный на него.

Ее губы слегка приоткрылись во сне. Ему безумно хотелось проникнуть языком в эту соблазнительную щель. У нее был восхитительный рот, и притом она знала толк в поцелуях.

В чем еще она знала толк?

Глубокая складка пролегла между его бровями, а усы задрожали от раздражения. Какого черта он продолжает думать об этом? Она казалась такой невинной, но все же…

Прошлой ночью осуществилось то, о чем только мог мечтать любой мужчина. Она не притворялась. Он слышал о том, будто некоторые женщины испытывают оргазм — так же как мужчины. Проститутки обычно притворялись, они считали, что мужчины ждут от них этого. Он сомневался, чтобы Виктория когда-либо слышала о таких вещах. А если бы услышала, то была бы поражена.

Виктория. Воспоминания о ней не давали ему покоя. Он тосковал о ней. Он все еще любил ее. Но как он мог продолжать любить ее и так наслаждаться телом Лидии, забыв обо всем? Возможно ли это: любить одну женщину и быть одержимым другой? Он не мог отделаться от навязчивых параллелей.

Тело Виктории напоминало холодный мрамор, а тело Лидии — это была слоновая кость, подцвеченная расплавленным золотом. Виктория была скромна, по его мнению, даже слишком. Она никогда не позволяла ему видеть ее без одежды. А Лидия лежала рядом с ним совершенно нагая. Прекрасно нагая. Она была выше нескромности. Она охотно позволяла ему делать с ней все, что он хотел. Виктория бы протестовала, если бы он вздумал проникнуть в ее святая святых, как он сделал это с Лидией. Она лежала бы неподвижно, принимая его, но потом встала бы с постели и пошла мыться, словно он испачкал ее.

Лидия прижималась к нему, двигалась в такт с ним. Низкие мелодичные звуки, вырывавшиеся из ее горла, пронзали его тело до самых истоков его мужского естества. Когда все кончилось, она прикрыла живот обеими руками, как будто желая сохранить излившуюся из него живительную влагу, которая стала теперь частью ее самой.

Думая об этом, он почувствовал, что его плоть опять напряглась. Он осыпал проклятиями себя и ее. Потому что, хотя ее чувственность влекла его, она же его и настораживала. Откуда у нее этот талант любви, который увлекал его в такое царство сексуальности, о существовании которого он и не подозревал, несмотря на весь свой опыт?

Он осматривал ее грудь. Даже во время отдыха ее соски были как бы слегка воспалены. Живот тихонько поднимался и опускался от дыхания, и ему захотелось прижаться щекой к этому животу, попробовать языком ее маленький розовый пупок и снова углубить пальцы в шелковистый треугольник волос.

Кто ты, Лидия?

Он даже не знал ее фамилии.

Но она тоже не знала его фамилии.

Он наслаждался ее красотой в раннем утреннем свете и думал, что может простить ее прошлое, как она его просила. Если только она не лгала, говоря, что хочет все забыть. Если он когда-нибудь узнает, что она лгала ему, он никогда ей этого не простит.

Он не позволил себе прикоснуться к ней — иначе он не смог бы оставить ее сейчас. Натянув штаны, он выбрался из фургона.

Через несколько минут Лидия проснулась. Постель рядом с ней была пуста, и она услышала, как Росс ходит за парусиновыми занавесками. Поднявшись, она бросила взгляд на Ли — ребенок спал — и начала мыться, поставив таз на тумбочку. Она протерла холодным, мокрым полотенцем между ног. Ее щеки вспыхнули, когда она вспомнила, как Росс прикасался к ней и как она отзывалась на его прикосновения. Не подумает ли он о ней плохо?

Что с ней случилось? Сначала ей казалось, что она умирает, и в то же время она чувствовала полноту жизни, как никогда раньше. Счастье обрушилось на нее, как водопад. Наслаждение было столь сильным, что она боялась, что ее тело может не выдержать его. И она вся сжалась тогда, вспоминая, ревниво стараясь его удержать. Она сомкнула бедра вокруг Росса, жаждая принять его в себя как можно глубже.

Закрыв лицо руками, она с ужасом думала, не сделала ли она чего-нибудь такого, чего не подобает делать замужней женщине.

Она заколола волосы, подняв их надо лбом, но оставив ниспадающими на спину. Ведь Росс говорил, что они чудесные, что она красивая. Одевшись, она вышла из фургона. Росса не было видно, и это обрадовало ее — она не была готова предстать перед ним, не оправившись от смущения прошлой ночи.

Он подошел сзади, когда она наливала кофе в чашку.

— Доброе утро, — тихо сказал он.

Она медленно повернулась и подняла на него глаза. У нее перехватило дыхание, когда она увидела его в ярком утреннем свете. Она никогда не встречала мужчины красивее него. Его волосы блестели — побрившись, он смочил их водой. Свет, игравший в его глазах, и ласковая улыбка дали ей понять, что все в порядке. Он не истолковал дурно ее ночную раскованность. Теперь она была уверена, что делала только то, что положено делать жене для своего мужа, только то, чего Росс ждал от нее. Она почувствовала огромное облегчение.

— Доброе утро! — Ей хотелось улыбаться.

— Это для меня? — кивнул он на чашку.

Не говоря ни слова, она протянула ему кофе и улыбнулась так лучезарно, что солнце могло ей позавидовать. Он взял из ее рук чашку, положив свободную руку ей на затылок, и притянул к себе для поцелуя.

Они все еще целовались, когда Ма Лэнгстон через несколько минут заглянула в фургон, держа в руках кувшин молока для Ли. Она некоторое время смотрела на них, удовлетворенно улыбаясь, затем негромко кашлянула.


— Еще одна неудача, — сказал Ховард Мейджорс, повесив шляпу на гвоздь в одной из комнат Балтиморского отеля.

— Похоже, вы разочарованы, что девушка в морге — не моя дочь, Мейджорс. Я сожалею, что вы потеряли зря время.

— Боже мой, — пробормотал Мейджорс с отвращением и сделал то, что с утра делал очень редко — налил себе большую порцию виски.

Вэнс Джентри начинал действовать ему на нервы. Он почти сочувствовал молодой паре, которая сбежала от него. Может, Сонни Кларк и не похитил у этого старика свою собственную жену и не втянул ее в кражу драгоценностей? Может, ей самой хотелось сбежать из дому, подальше от этого несговорчивого тирана?

Всю неделю, пока они добирались до Балтимора, Джентри был груб. и агрессивен, но Мейджорс понимал и терпел его состояние. В конце концов, этот человек был уверен, что девушка, найденная убитой в гостиничном номере около умывальника, окажется его дочерью. Мейджорс с самого начала сомневался в этом, хотя оба имевшихся у них описания совпадали с внешностью Кларка и Виктории Джентри.

Мейджорс не верил, что это убийство — дело рук Кларка. Он легко пускал в ход оружие и был жесток, если его загоняли в угол, но он никогда не был хладнокровным убийцей, трудно было поверить, что он способен изрезать женщину ножом после того, как она давно уже была мертва. Это совершенно не было похоже на краткие взрывы жестокости Кларка.

Мейджорс сносил воинственность Джентри из уважения к его горю. Сейчас это стало ему надоедать.

— Это не была пустая трата моего времени, мистер Джентри, — сказал он более дипломатично, чем заслуживал этот человек.

— Да, это была всего-навсего трата моих денег.

— Зато теперь мы знаем, что ваша дочь, может быть, еще жива.

— Тогда где она, черт побери?

— Я не знаю.

— Вы не знаете! — Джентри был так взбешен, что его седые волосы встали дыбом, пока он отчитывал детектива. — Дьявол вас побери, за что я вам плачу, как вы думаете? Я вам плачу, чтобы вы напали на след моей дочери и этого ее незаконного мужа.

Мейджорс медленно сосчитал до десяти, напомнив себе, что после завершения этого дела собирается на пенсию.

— Вы можете уволить меня в любое время, мистер Джентри. Я все равно буду искать Сонни Кларка, так как уверен, что он жив. Он обвиняется в пяти убийствах и нескольких ограблениях банков в разных штатах. Список его преступлений — длиной в мою руку. К тому же он должен вывести нас на братьев Джеймс. Так вы хотите, чтобы я остался работать с вами, или вы будете продолжать в одиночку?

Джентри все еще был сердит и раскачивался с пятки на носок. Его гнев был вызван не столько поведением пинкертоновского детектива, сколько самой ситуацией. Просто он желал командовать всем единолично. Он знал, что детектив располагает сетью источников и информаторов, которую он не сможет продублировать, даже если это и было бы ему по средствам.

— Я не вижу необходимости отказываться от ваших услуг.

— Очень хорошо. В таком случае я прошу вас как джентльмена больше не оскорблять меня подобными замечаниями. Конечно, я был рад, что этот труп не является телом вашей дочери.

Он налил себе еще и передал бутылку Джентри, решив про себя, что если этот тип желает выпить, то пусть, черт возьми, нальет себе сам.

Джентри принял упрек спокойно и, налив себе, спросил:

— Что дальше?

— Возвращаемся обратно в офис в Ноксвилле. Начнем сначала, прозондируем почву и посмотрим, что получится.

Джентри залпом проглотил виски. Ярость кипела в нем. Как только он доберется до этого Росса Коулмэна или как там еще его зовут, к черту агентство Пинкертона, к черту правительства штатов, к черту всех, кто попытается оставить его в живых!

Он убьет этого ублюдка своими руками.


Для Лидии и Росса дни тянулись медленно, потому что они едва могли дождаться вечера. Росс постоянно был занят то лошадьми, то охотой или еще чем-нибудь, что отвлекало его от управления собственным фургоном. И это было только к лучшему. В дни, когда ему приходилось сидеть рядом с ней на козлах несколько часов подряд, он страдал еще больше. После каждого прикосновения к ней, каждого взгляда, каждого поцелуя украдкой он страстно желал, чтобы поскорее наступил вечер.

Вечера принадлежали им. Они общались с другими членами каравана, но при первой возможности уходили в свой фургон и оставались одни в мире в объятиях друг друга. С каждой ночью степень их близости возрастала. Они стали меньше стыдиться своих чувств, стали свободнее в проявлениях страсти.

Лидия не представляла себе, что можно быть более счастливой. Она не могла бы выразить словами то, что чувствовала по отношению к Россу. Она знала только, что без него ее жизнь не будет полной. Они не говорили о своих чувствах, но Лидия свободно обходилась без этого. Ей достаточно было его взглядов и прикосновений.

Как обычно, она была в приподнятом настроении, занималась стиркой, ожидая Росса к ужину. Снаружи бобы кипели над огнем, а кукурузное масло шипело на сковороде. Мозес набрал черники и поделился с ней, она собиралась приготовить Россу десерт.

Когда раздался стук, она закончила застегивать платье, в последний раз провела рукой по волосам и отодвинула парусиновую занавеску.

В ужасе она отпрянула, увидев мерзкую, уродливую физиономию своего сводного брата Клэнси Расселла.

XVII

Лидия хотела закричать, но страх лишил ее голоса. Клэнси воспользовался этим, залез в фургон и зажал ей рот рукой.

— Ну-ну, ты ведь не собираешься поднимать шум, а, миссис Коулмэн? — Он помахал огромным ножом у нее перед носом. — Потому что, если ты это сделаешь, первый, кто сюда прибежит, получит нож в глотку. Это может оказаться твой муженек. — Глаза Лидии расширились, он гнусно захихикал: — Я вижу, это тебя вразумило.

Он убрал руку со рта Лидии, хотя нож не спрятал. Потрясенная, Лидия не двинулась с места. Это был дьявол из ее ночных кошмаров, вампир, вылезший из могилы. Рана на голове оставила уродливый шрам на его лице, который сделал его еще более отталкивающим. От него исходил зловонный дух. Она удивилась, как она могла прожить с ним лет десять, не менее…

Она сглотнула едкую желчь, которая наполнила ее рот. Как он мог остаться жив? Как? Она видела, как он упал на скалу, слышала треск его черепа, видела кровь.

— Ты думала, я уже умер? — ухмыльнулся он, читая ее мысли. — Ты здорово боролась со мной тогда в Ноксвилле. Как дикая кошка ты пинала меня, пока я не потерял равновесие и не упал вниз. Я люблю женщин с характером. Ты, конечно, помнишь об этом. — Его крокодильи глазки похотливо обшарили ее, и она задрожала от отвращения и страха.

— Я сердит, как черт, на тебя, сестричка, за то, что ты сбросила меня на эту скалу и разбила мне голову. У меня несколько недель все чертовски болело, глаза совсем затуманились. Но сейчас я вижу хорошо. Да, дорогуша, я вижу хорошо. — Его глаза снова обшарили ее. — А ты выглядишь неплохо, совсем неплохо.

— Если мой муж увидит тебя здесь, он убьет тебя. — Она старалась сказать это смело, хотя внутри нее все содрогалось от страха. Страха, что Клэнси будет мстить за то, что она сбежала от него и почти его убила. Еще больше она боялась, что Россу станет известно об ее отношениях с этим человеком. Ей стало плохо от этой мысли.

— Твой муж? Хм… Ты знаешь, что у него есть другая жена? — спросил он хитро. — Богатая.

— Виктория? Она умерла.

— Как умерла? — глуповато переспросил он. Клэнси пришел было в замешательство, затем самонадеянно поднял плечи. — Впрочем, это не меняет мои планы.

— Если твои планы заключались в том, чтобы сообщить мне, что мой муж двоеженец, ты зря теряешь время. Можешь идти.

— Не так быстро, — сказал Клэнси вкрадчиво. — Нам нужно кое о чем договориться.

Он обвел взглядом фургон. Когда он увидел корзинку, в которой спал Ли, он подошел и заглянул в нее. Выход был свободен, но Лидия не решилась убежать. Она не могла оставить Ли одного с Клэнси, и ей не хотелось звать кого-то на помощь из страха, что Клэнси расскажет всем, кто он такой.

— Это мой ребенок? — спросил он, показывая ножом на Ли.

— Нет! — вскрикнула она и оттолкнула его, встав между ним и колыбелькой. — Твой ребенок родился мертвым. Это ребенок Росса. Виктория умерла при родах.

Клэнси почесал шею лезвием ножа, разглядывая Ли. Он холодно засмеялся:

— Правдоподобная история.

— Это правда! — крикнула Лидия, услышав сомнения в его голосе. — Ребенок, которым ты меня наградил, был мертв, когда я родила его в лесу. Его похоронили.

Клэнси пожал плечами:

— Какая разница? Это ребенок тоже неплох. Я бы предпочел этого. Потому что, если он не мой, о нем не надо особенно заботиться.

Сердце Лидии подпрыгнуло и забарабанило по ребрам. В горле пересохло:

— Что ты хочешь?

Клэнси засмеялся.

— Вот так-то лучше. Я всегда говорил, что ты не так уж глупа, кролик. Всегда говорил!

Лидия была вне себя, напуганная тем, что этот человек может сделать, и тем, что Росс может прийти и увидеть их вместе. В это время он обычно возвращался в лагерь. Другие варили ужин у своих костров. Хватится ли кто ее? Придет ли ее искать? А если Росс вернется и застанет ее здесь с Клэнси? Нет, ради Бога, только не это!

— Что ты хочешь? — повторила она.

— Тебе, можно сказать, повезло в жизни, сестричка, я и подумал — почему бы тебе не помочь теперь своему бедному сводному брату? — Его маленькие глазки вперились в нее. — Помочь, отдав мне те драгоценности, которые твой муженек украл у папаши своей первой жены.

Лидия уставилась на него, ничего не понимая.

— О чем ты говоришь? — спросила она дрожащим голосом. — Какие драгоценности? Здесь нет никаких драгоценностей, и Росс не вор.

Клэнси уперся в постельку Ли и, пошарив за пазухой, вытащил бумагу, которую носил с собой вот уже два месяца. Это было объявление, которое стоило жизни проститутке из Буэннтауна.

— Взгляни-ка сюда, — сказал он, расправляя бумагу. — Этот твой распрекрасный муж, которому ты так доверяешь, не такой уж и святой, как ты думаешь.

Лидия взглянула на рисунок. Лицо на картинке было моложе, чем лицо ее мужа, волосы длиннее, усов нет, но, без сомнения, это были глаза Росса Коулмэна, его брови, его подбородок. Сонни Кларк. Она прочла список преступлений, которые он совершил, и кровь ударила ей в голову. У нее закружилась голова, и она схватилась за тумбочку, чтобы не упасть.

Она не была уверена, но, похоже, пятерка с тремя нулями должна была быть суммой, которая предлагалась в награду тому, кто укажет местонахождение Сонни Кларка.

Она подняла взгляд на Клэнси:

— Ты собираешься выдать его, чтобы получить эти деньги?

Он поскреб свои сальные волосы.

— Я не жадный. Я думаю, что украденные драгоценности стоят больше, чем эти пять тысяч, и можно будет не связываться с властями, если хочешь знать мое мнение. Я считаю, что, если ты вернешь мне эти драгоценности, я пойду своей дорогой. Мы расстанемся друзьями, и я оставлю твоего мужа и его ребенка в покое.

Лидия развела руками:

— Но здесь нет никаких драгоценностей. Говорю тебе, я не знаю, о чем ты говоришь.

Он схватил ее, подтянул к себе, уставившись ей прямо в лицо:

— Говорю тебе, они есть, дорогуша. Я слышал, как его тесть говорил об этом какому-то джентльмену, который выглядел как ищейка. Они охотятся за твоим мужем за похищение дочери и кражу драгоценностей.

— Росс не мог…

Клэнси сильно встряхнул ее:

— Как бы не так! Он — убийца, верно?

Лидия старалась понять и не могла. Росс — убийца? Да, он умел обращаться с оружием. Но — убийца? Убийство. Ограбление банка. Ограбление поезда. Это было немыслимо, и однако в объявлении говорилось, что это так.

— Я не знаю ни о каких драгоценностях. Росс любил свою жену. Они направлялись в Техас, чтобы построить свою ферму. Он не похищал.

— Во всяком случае, так думает ее отец. И он жаждет узнать, куда они подевались. Я сделаю так, что он узнает, если ты не найдешь эти драгоценности и не отдашь их мне. — Он ущипнул ее за руку. — Ты не врешь старине Клэнси, а, насчет драгоценностей?

— Нет, — сказала она, и он понял, что она говорит правду.

Он отпустил ее руку. — Если здесь и есть какие-то драгоценности, то я не знаю где.

— Это в твоих интересах — найти их.

— Росс избавился от вещей Виктории, когда женился на мне. Я думаю, он закопал их или кому-то отдал. Я не знаю. Найти их теперь невозможно. К тому же я не могу воровать у собственного мужа! — воскликнула она.

— Значит, ты предпочитаешь, чтоб он окончил как тот мальчишка с волосами наподобие пакли, которого мне пришлось зарезать? Он, кажется, был вашим другом?

Лидия побледнела.

— Люк? — выдохнула она. — Ты убил Люка?

— Его так звали? Мы с ним не успели познакомиться — он помчался к лагерю, хотел рассказать, что я выслеживаю вас. Мне пришлось остановить его, а что было делать? И я его остановил. — Он злорадно захохотал.

Во рту Лидии снова стало горько. Люк Лэнгстон погиб из-за нее. Он нашел ее в лесу, благодаря ему она выздоровела. А он погиб так!

— Я бы не хотел снова идти на мокрое дело. Но если этот ребенок не мой, как ты говоришь… — Он угрожающе засопел и провел пальцем по лезвию ножа, глядя на Ли, который проснулся, счастливо агукал и сучил ножками. — А если я выдам твоего мужа властям, то мы с тобой опять останемся вдвоем. Это тоже неплохо.

Он повернул свой страшный нож острием вниз и нацарапал круг на ее груди.

С неожиданной смелостью она отбросила его руку.

— Я… я поищу драгоценности, но сомневаюсь, что найду. Если я их найду, ты оставишь нас в покое, да?

— Хорошенько ищи, сестричка. Потому что, если ты ничего не найдешь, мне придется сдать твоего муженька властям, мне нужны деньги. — Он придвинулся к ней и задышал горячим зловонием ей в лицо. — Он так же хорошо трудится над тобой, как и я? А, сестричка?

— Перестань называть меня так, я тебе не сестричка.

— Правда твоя, — сказал он, скребя заросший подбородок, — скорее сожительница, верно?

Она побледнела, а он опять отвратительно захохотал.

— Ладно, сейчас мне не до этого. Мне нужно позаботиться о своем будущем. — Он спрятал нож и направился к выходу. — Я буду навещать тебя довольно часто. А ты делай свое дело. — Он опять взглянул на Ли. — Неплохой малыш. Жаль, если с ним что-нибудь случится.

Наконец он ушел.

Лидия в изнеможении опустилась на пол, ее мышцы ослабели от шока, который она испытала, увидев, что Клэн-си жив и вернулся, чтобы снова превратить ее жизнь в ад на земле.

Она подползла к постели и легла, прижав колени к груди, так она делала раньше, когда Клэнси грубо избивал ее. И теперь, как тогда, она плакала, потому что на этот раз он сделал ей еще больнее, чем прежде. Он угрожал новой жизни, которую она начала с Россом. Он перепачкал ее всю до того, как она узнала, какой должна быть любовь. Он испоганил ее. Из-за его низости она чувствовала себя недостойной любви, пока Росс не вернул ей чистоту, а ее существованию — смысл.

Теперь Клэнси Расселл снова собирался разрушить ее жизнь.

— Лидия! — Она услышала, как Росс зовет ее, и быстро вытерла слезы. Он не должен знать. Всеми возможными способами она постарается сделать так, чтобы он не знал. Он будет ее презирать. Ему будет невыносимо узнать, что он доверил сына женщине, которая имела близость с таким, как Клэнси. Не считая отвращения, которое он неизбежно будет испытывать к тому, что сам был с ней. Она сделает все возможное, чтобы он не узнал.

Росс раздвинул брезент и заглянул внутрь.

— Лидия, что… — Он увидел, что она лежит, и сразу забеспокоился. — Что случилось? — Он скользнул внутрь и встал рядом с ней на колени, взяв ее руку.

Он казался ей невероятно красивым. Даже в пыльной одежде, с примятыми шляпой волосами, даже с красной полоской на лбу, которую шляпа надавила ему за день, — он был невероятно красив, и она любила его.

Она любила его. Это чувство захлестывало ее, переполняло ее, доходило до самых отдаленных уголков ее тела. Даже если он был убийцей, грабителем, — не важно, что он совершил и каково его настоящее имя, — она любила его. Он не должен узнать о Клэнси. Никогда.

Он заметил, что в ее глазах стоят слезы, и она с трудом сглотнула. Его охватил страх, какого он не знал раньше.

— Лидия, ты заболела?

Она замотала головой и прижала его руку к щеке.

— Мне не очень хорошо, но я не больна. Просто устала, я думаю.

Он почувствовал огромное облегчение. Его плечи расслабились, дыхание успокоилось.

— Почему бы тебе иногда не поспать днем? — Он потрогал ее шею и услышал ее учащенный пульс, — Ты уверена, что у тебя все в порядке?

— Да, да. — Она села. — Со мной все хорошо. Я сейчас покормлю Ли и приготовлю ужин.

— Подожди, — сказал он, улыбаясь, и положил руки ей на плечи, не давая подняться. — Прежде чем думать об ужине, я бы хотел попробовать кое-что, о чем мечтал весь день. — Он мягко взял ее за подбородок и сначала нежно прижался к ее губам, а потом приоткрыл губы и припал к ее рту так, как это умел только он.

Лидия, еще не оправившись от встречи с Клэнси, высвободилась и отодвинулась от Росса. Ей казалось, что ее сводный брат — это болезнь, от которой она страдала десять лет, и теперь она не хотела, чтобы Росс заразился.

— Мне кажется, бобы кипят. — И она выскочила из фургона.

Ее настроение не улучшалось весь остаток вечера. Росс не мог понять, в чем дело. Она нервничала, вздрагивая от малейшего шороха. Обычно Лидия была разговорчива. В этот вечер он не смог выдавить из нее полной фразы. Она даже рассердилась на Мэринелл и Атланту, которые зашли после ужина и предложили присмотреть за Ли, чтобы они с Россом могли прогуляться вдвоем.

Он поднялся со скамейки и выжидательно посмотрел на нее. В последний раз, когда они отправились гулять на закате, они ушли довольно далеко от лагеря и занимались любовью в клеверном поле.

Они катались по душистому пастбищу, целуясь как безумные. Он нащупал ее панталоны под юбкой. Она не останавливала его ласкающих рук, но встревожилась, когда он посадил ее на себя.

Выкрикнув его имя, она спросила:

— Что ты делаешь?

— Не догадываешься? — спросил он лукаво, охватив ее ягодицы и подвигая ее к себе.

Она задохнулась от наслаждения, когда почувствовала, как он проник в нее. Ей хотелось петь от этих новых ощущений. Со своими расправленными вокруг юбками, она выглядела невинной девушкой, когда оседлала его. Но не оставалось никаких сомнений насчет чувственной природы огня, пылавшего в ее глазах, когда инстинкт тела приказал ей двигаться вперед-назад над ним.

Росс сжимал ее бедра, выше, выше, к тому месту, где их тела соединялись, к тому месту, где находился ключ к ее женскому естеству. Ее голова запрокинулась, волосы упали на спину.

Она крикнула его имя небесам и упала вперед, обхватив его руками. Он освободил ее блузку из юбки и расстегнул лифчик. Целуя ее грудь, он проводил языком по соскам. Эта тихая ласка вызывала пожар в их чреслах.

Потом, после всего, она лежала как красивая тряпичная кукла, раскинувшись на его груди. Он улыбался небу, вдыхая запах клевера, запах их тел и летнего вечера, и думал о том, что никогда в жизни не испытывал такого покоя и счастья. Он крепче обнял ее. Своим счастьем он был обязан этой женщине.

Так что, когда сестры Лэнгстон предложили им пойти на прогулку, пульс Росса участился, и его тело среагировало на это предложение самым естественным образом.

Лидия отказалась одновременно и от предложения девушек, и от его поднимающегося желания одной фразой:

— Я не хочу, чтобы за Ли присматривал кто-нибудь, кроме меня.

Они взглянули на нее с удивлением.

— Он был беспокойным сегодня весь день. Может, у него болит животик.

В эту ночь она легла в постель раньше, чем Росс вернулся. Он знал, что она не спит, хотя она и притворилась спящей. Про себя он выругался в адрес всех женщин, ложась рядом с ней. Что, черт побери, с ней случилось?

Затем он догадался и почувствовал себя виноватым. У нее, наверное, месячные. Он почти забыл, что Виктория в этот период несколько дней не вставала с постели. А Лидия управляла лошадьми весь день, заботилась о Ли, готовила обед и ужин.

Он повернулся к ней:

— Лидия!

Она лежала, отвернувшись, мысленно снова переживая встречу с Клэнси и пытаясь подавить страх, который подтачивал ее изнутри.

— Да? — Она не годилась ему в жены. Она была шлюхой Клэнси. Не по доброй воле, но все равно шлюхой. У нее вырвался тяжелый вздох.

Росс услышал его и повернул ее к себе, не заметив ее нерешительного сопротивления. Он прижал ее лицо к своей груди и погладил по голове.

— Спи, — прошептал он, целуя ее в висок. Он больше не сдерживал свою нежность к ней. Источник этой нежности был где-то внутри него, он даже не знал, где. Он не мог контролировать себя и решил дать полную волю своей нежности. Он все еще любил Викторию, и всегда будет ее любить, но она умерла, а он жив. Всякому нормальному мужчине необходима пара. — Спи, тебе будет лучше утром.

Росс уснул первый. Лидия лежала, чувствуя безмерную любовь к нему, слушая ровное биение его сердца и думала, как ей избавиться от Клэнси на этот раз.


Ей стало немного легче, когда прошло три дня, а Клэнси не появлялся. Может, он просто играл с ней, пытаясь запугать ее? Может, что-то случилось с ним? Может…

На всякий случай она обыскала фургон.

— Я все еще чувствую себя неважно, — соврала она Россу на следующее после появления Клэнси утро. — Как ты думаешь, Бубба поможет мне управлять лошадьми сегодня? Я бы хотела остаться в фургоне с Ли.

Росс внимательно посмотрел на нее, но она отвела глаза. Может, она и в самом деле больна и не говорит ему? Он не трогал ее, догадываясь, что получит отказ. Возможно, она собирается сбежать от него? Миллионы предположений роились у него в голове, и любое из них было невыносимо для него.

— Хорошо, — сказал он сухо и вышел.

Лидия понимала, что испытывает его терпение, но ничего не могла с собой поделать: она боролась за свою жизнь, и за его, и за жизнь Ли.

В этот день она заглянула в каждую коробку, в каждый ящик комода, всюду, куда Росс или Виктория могли спрятать драгоценности. Она не думала, что Росс знает что-нибудь об этом, хотя в фургоне у него были спрятаны деньги. Она нашла их в китайской сахарнице, упакованной в газету. Драгоценностей не было.

Клэнси наверняка ошибся. Но если она не достанет того, чего от нее требуют, что тогда? Как он поступит? Выдаст Росса? Сделает что-нибудь с Ли? Расскажет Россу, что она была его сожительницей?

Довольно скоро она узнала об этом.

На четвертый день, когда она готовила еду, она вдруг увидела его в нескольких сантиметрах от нее. Она не заметила, откуда он взялся. Он как будто материализовался из воздуха.

— Нашла? — спросил он.

— Нет. Ничего нет. Я искала.

— Не вешай мне лапшу на уши. Они там, я уверен.

— Их нет, Клэнси. — Она застыла, нервно оглядываясь вокруг. Что, если кто-нибудь увидит, что она разговаривает с ним? Но все занимались своими делами, как будто это был простой вечер, а не вечер, когда весь ее мир мог рухнуть снова.

— Говорю тебе, я везде посмотрела.

— Везде?

— Да, — сказала она убежденно.

Он почесал в паху.

— Ну, тогда мне придется поехать в ближайший город и предупредить шерифа, что в этом караване едет человек, которого они ищут. Представляю, какой поднимется шум. — Он сделал несколько шагов, когда она резко окликнула его:

— Нет, подожди!

Он повернулся и пронзил ее холодным взглядом. Она заломила руки и закусила губу.

— Я… Может, есть еще места, где я не посмотрела. Это не так просто.

— Я не говорил, что это будет просто. Я дал тебе возможность выбирать: одно или другое.

— Дай мне еще несколько дней, Клэнси, пожалуйста.

Он обошел костер и сделал несколько хищных шагов в ее сторону.

— А что ты мне дашь взамен за мою доброту? А?

Она попятилась. Он наступал на нее.

— У меня не было времени съездить в город. Поняла? Поэтому я давно не имел женщины, так что…

— На каком основании вы заталкиваете мою жену в фургон, мистер?

Решительный голос прозвучал в двух футах от них, и Росс вышел из-за фургона. Повинуясь животному инстинкту, Клэнси схватился за чехол на поясе, где лежал его охотничий нож.

— Не советую, — все, что сказал Росс. Этого было достаточно. Рука Клэнси еще не дотянулась до ножа, а пистолет Росса уже был у него в руке и дуло было нацелено в широкую, плоскую переносицу Клэнси, как раз между глаз.

Клэнси беспомощно поднял руки.

— Теперь, если не хочешь, чтобы я выпустил тебе мозги, отойди от моей жены.

Впервые в жизни Лидия видела, как Клэнси кому-то подчиняется. Он никогда не обращал внимания на пьяные приказы Отиса Расселла. Он побледнел и, мгновенно покрывшись испариной, отступил от нее.

— Эй, мистер, потише с этим кольтом, — пробормотал Клэнси и попытался хихикнуть. — Ваша жена пугливая, как пони. Я только спросил ее, где вы, а она вся задрожала.

Росс не поверил ему. Лидия выглядела так, словно ей явилось привидение.

— Я здесь, чего ты хочешь?

— Работу. Вы ведь Коулмэн?

Лидия недоверчиво посмотрела на Клэнси. Что он еще придумал?

Росс немедленно насторожился. Его губы сжались под усами.

— Кто спрашивает?

— Меня зовут Расселл. — Клэнси наблюдал, как отреагирует Коулмэн. Никакой реакции не было. Значит, девчонка не сказала ему о своем прошлом. Если бы у него хватило мужества, он сказал бы, что это он сделал ей ребенка. — Я слышал, у вас хороший табун лошадей?

— Где ты слышал об этом?

— Не могу сейчас вспомнить, — сказал Клэнси, почесывая затылок, как будто пытаясь вспомнить. — Я хорошо управляюсь с лошадьми, и вы могли бы меня нанять ухаживать за ними.

Росс опустил пистолет и спрятал его в кобуру.

— Мне не нужна помощь, — отрезал он.

— За такими хорошими лошадьми нужен хороший уход. Вы могли бы дать бедному человеку шанс проявить себя.

— Я сказал, мне не нужна помощь, — повторил Росс ледяным голосом, — я уже нанял себе помощника. Клэнси с сожалением поцокал языком.

— Ну и не везет же мне в жизни. На день позже, на доллар меньше.

— Иди своей дорогой, Расселл, — сказал Росс.

Лидия увидела вспышку ненависти на лице Клэнси. Он не любил, когда ему указывали, что делать, а Росс делал это уже второй раз.

— Хорошо, извините за беспокойство. — Он приподнял шляпу перед Лидией. — Извините, что напугал вас, мадам. Я стараюсь избегать неприятностей. — Он приложил руку к груди, и Лидия услышала шелест бумаги под рубашкой. Он напоминал ей об объявлении. — И всегда возвращаю свои долги.

Он вернется узнать, нашла ли она драгоценности.

— Катись отсюда, Расселл, — сказал Росс сквозь зубы.

Клэнси бросил на него взгляд, полный ненависти, затем заулыбался как лиса и пошел к лошади, которая паслась недалеко от фургона. Они смотрели, как он скрылся из виду.

Росс повернулся к ней и нежно взял ее за плечи, пригнувшись, чтобы лучше видеть ее лицо.

— Он не ударил тебя? Что он говорил? Ты в порядке?

Зубы у нее стучали. Она ответила, запинаясь:

— Да, все хорошо.

— Ты до смерти перепугалась. Я видел по твоему лицу.

— Это глупо, что я так испугалась. Он противный, но, по-моему, безвредный.

— Я так не думаю. Я хочу последить за ним.

— Нет! — крикнула она, хватая его за рукава. — Нет, Росс, он… он, наверное, опасен.

Казалось, она не заметила, что сама себе противоречит. Росс жалел, что не пристрелил этого типа, пока была возможность, хотя бы за то, что он испугал Лидию. Он никогда не видел ее такой встревоженной. Положив ладонь ей на щеку, он сказал мягко:

— Я прослежу за ним, пока он не уберется отсюда. Я позову Буббу, чтобы он остался здесь с тобой.

Россу не терпелось удостовериться, что этот Расселл был всего-навсего бродяга. Ему не нравилось, что этот человек знает о нем так много. Знает ли он больше того, что Росс Коулмэн владеет табуном племенных лошадей? Знает ли он что-нибудь о Сонни Кларке? Нужно было выяснить это.

Росс все еще был обеспокоен, когда спустя несколько часов вернулся в лагерь, потеряв следы Расселла. Он обошел лагерь, спрашивая, видел ли его кто-нибудь и говорил ли с ним? Ему немного полегчало, когда мистер Лоусон рассказал, что Расселл заходил в его загон в тот вечер.

— Он спросил меня, чьи это лошади. Я сказал ему ваше имя. Я даже показал ему ваш фургон. Извините, Росс.

— Все в порядке. Наверное, это просто бродяга, который ищет работу. Я не думаю, чтобы стоило нам нанимать такого.

— Согласен, — сказал Лоусон. — Неприятный тип.

Росс вернулся в фургон, решив, что у него разыгралось воображение. Прошло уже три года, как его подстрелили и оставили умирать. Сонни Кларк умер, так считал Росс Коулмэн. Но могут найтись охотники за вознаграждениями и стражи закона, которые были бы рады узнать, что он живет теперь под другим именем. Он должен быть начеку.


Бубба сидел на подножке фургона, глядя на гаснущий костер. Он вскочил и вскинул винтовку, услышав шаги Росса.

— Осторожно, это я, — сказал Росс. — Где Лидия?

— Уже спит, — сказал Бубба с горестным выражением, которое не сходило с его лица после смерти Люка.

— У Ли все в порядке?

— Да.

— Ничего не случилось, пока меня не было?

— Нет. — Не мог же он рассказать Россу, что Присцилла Уоткинс прибежала к нему и умоляла поговорить с ней. Они прошли к задней части фургона вскоре после того, как Лидия отправилась спать и погасила ночник.

— Бубба, — прошептала Присцилла в темноте. Он оглянулся вокруг и, присаживаясь на ступеньки фургона, проворчал:

— Уходи.

— Я хочу поговорить с тобой, Бубба, — настаивала она. — Ты избегаешь меня с тех пор… с тех пор… как убили Люка.

— Да, ну и что?

Она нервно погладила дрожащие губы.

— Почему ты так плохо ко мне относишься, Бубба? Разве я не позволила тебе делать со мной все, что ты захочешь? Я так хорошо относилась к тебе, а ты теперь ведешь себя так ужасно. Это так по-мужски — приставать и умолять удовлетворить его похоть, а затем отвернуться от бедной девушки, которую он использовал.

Бубба чувствовал себя несчастным и без ее нападок. Он знал, что поступил с нею нехорошо, но каждый раз, когда он смотрел на нее, он вспоминал тело Люка, безжизненно висевшее на руках у Мозеса.

Если бы он не проводил время с Присциллой в тот вечер… Если бы не обнимал ее… Если бы не ее грудь… Ее губы…

Сам себе противореча, он почувствовал, как желание опять поднимается в нем. Оно могло командовать его телом, но не умом и не сердцем. Как он мог хотеть этого опять, когда он так горевал о своем брате? Он, наверное, плохой, безнравственный. Ему не нравилось, что Присцилла понимает его состояние. Она прислонилась к нему и игриво положила руку ему на ширинку.

— Я тебе больше не нравлюсь, Бубба?

Даже в темноте было заметно, что она надела ситцевое платье прямо на голое тело. Он почувствовал, что ее манипуляции увенчались успехом, и застонал от отвращения к себе.

Он оттолкнул ее:

— Оставь меня.

Она злобно откинула назад волосы и сжала кулаки.

— Хорошо. Но я предупреждаю тебя: если ты сделал мне ребенка, ты пожалеешь об этом. Мой папа убьет тебя.

Бросив эту мрачную, хотя и смехотворную угрозу, она отступила и скрылась в темноте, оставив Буббу в еще более подавленном состоянии, чем обычно, хотя он думал, что это уже невозможно.

Теперь он очнулся от неприятных воспоминаний и попросил Росса повторить свой вопрос.

— Я спросил, не осталось ли немножко кофе?

— По-моему, еще есть.

Росс вылил в чашку остатки кофе и снял кофейник с огня.

— Лидия просила передать, что остались бобы, если хочешь.

Росс кивнул.

— Это хорошо. Спасибо, что присмотрел здесь за всем. Можешь идти к себе. Я погашу огонь.

Бубба колебался, и Росс, чувствуя, что рассеянность мальчика вызвана горем, ждал, потихоньку отпивая кофе. Он не будет заставлять Буббу рассказывать о том, что его беспокоит. Но если тот сам захочет излить ему душу, Росс охотно выслушает.

— Я помню, у наших соседей в Теннесси был бык. Мы иногда брали его для нашей коровы… — начал Бубба без всякого предисловия. Он нерешительно кашлянул, бесцельно покрутил нитку, торчащую из его рукава, и провел руками по штанинам. — И получалось так, что каждый раз, каждый раз после того, как он покрывал ее, она телилась, понимаешь?

— Да, — сказал Росс, отпивая глоток кофе и задумчиво глядя на тлеющие угли.

— Я хотел спросить, — он кашлянул опять, — у нас это происходит так же? Я имею в виду: у людей?

Росс выплеснул на землю остатки кофе и встал. Снял шляпу и повесил ее на гвоздь, торчащий из крыши фургона, снял рубашку и налил воды в таз для умывания. Плеснув несколько горстей воды себе на лицо и шею, он сказал:

— Женщина не обязательно зачинает после каждого раза с мужчиной, если ты это имеешь в виду.

Он вытер лицо полотенцем.

— А сколько раз для этого нужно? Я хотел сказать… Если мужчина… ну, ты понимаешь, был с женщиной несколько раз, три или, может, четыре, может так случиться?..

— Бубба. — Росс положил руку пареньку на плечо. — Скажи мне, что тебя беспокоит?

Бубба жалобно взглянул в лицо Росса, затем удрученно опустил голову. Худые плечи юноши задрожали под рукой Росса от судорожных рыданий.

Он рассказал все: о том, как хотел Присциллу, хотел ее как сумасшедший, о том, как в тот день он подкупил Люка, чтобы тот выполнил за него работу, пока он встретится с Присциллой на берегу реки. Он рассказал о том, как они провели время в тот вечер, и признался, что первый раз был с женщиной и как это было хорошо.

Он уже не скрывал слез, вытирая их рукавом рубашки.

— Если бы я не связывался с ней, Люк был бы сейчас жив. Это все из-за меня. Я, как грязный подонок, удовлетворял свою похоть, когда моему брату перерезали горло.

Росс выругался про себя. Зачем взваливать на парня еще и чувство вины? Разве недостаточно того, что безжалостно убили его брата?

Он смотрел на заплаканное лицо Буббы и почти завидовал его способности так переживать за других. Когда ему было столько лет, сколько сейчас Буббе, он впервые убил человека. Он не испытывал тогда ничего, кроме радости. У него не было никаких сожалений, тем более такого мучительного отчаяния, как у этого мальчика. Бубба не представляет себе, как ему повезло, что он умеет плакать.

— Это не твоя вина, Бубба, — сказал Росс, стараясь успокоить паренька, — Люк всегда везде ходил один. Это могло случиться в любой день. Это чистое совпадение, — что ты был с Присциллой в это время. — Росс вспомнил свое безумное влечение к Лидии. Ему тогда казалось, что он умрет, если не получит ее. — Любой мужчина понимает, что это такое — хотеть женщину.

— Черт с ней, лучше бы мне вообще не трогать ее. Теперь она говорит, что у нее может быть ребенок. Моя мама убьет меня, если ее мать не убьет меня раньше.

Росс рассмеялся, и Бубба взглянул на него удивленно.

— Тебе очень нравится Присцилла? — Россу не хотелось плохо говорить о девушке, если этот парнишка влюблен в нее или думает, что влюблен.

Бубба смущенно поерзал:

— Сначала я думал, что хочу жениться на ней. Я в самом деле думал, что люблю ее. — Он чертыхнулся. — Но она права. Она говорит, что я просто хотел попользоваться ею, а теперь она больше мне не нужна. Мне кажется, что все-таки придется жениться на ней, — сказал он без энтузиазма.

— Тебе придется встать в очередь.

— Как это?

— Скаут рассказывал мне, что она и его заставляла жениться на ней, — сказал Росс мягко, — у нее было много мужчин, Бубба.

Он не сказал, что ему она тоже предлагала себя.

— Если она забеременеет, ей чертовски долго придется доказывать, кто отец ребенка, эта хитрая маленькая потаскушка хочет поймать тебя таким способом.

Когда он заметил разочарование на лице юноши, он похлопал его по спине.

— В жизни любого мужчины есть такая Присцилла. Девчонка, которая завлекает его к себе под юбку, а затем делает обиженный вид.

— У тебя тоже была такая девушка, Росс?

Росс хмыкнул, представив, что сказал бы Бубба, если бы знал, что Росс не раз бывал окружен целым гаремом женщин, которые наперебой предлагали скоротать с ним вечерок, когда у них не хватало клиентов. Он улыбнулся, и его зубы сверкнули в темноте.

— Второй урок, который ты должен усвоить: джентльмен никогда не рассказывает об этом.

Он был рад, когда увидел, что Бубба улыбается. После смерти Люка этот мальчик впервые был похож на себя прежнего.

— Не обвиняй себя в том, что произошло с Люком. В этом нет твоей вины.

— Я все равно не смогу забыть об этом.

— Конечно. Это еще долго не будет давать тебе покоя, — согласился Росс. — Но люди оставляют позади свои ошибки и в следующий раз стараются поступать лучше. — Он погрозил мальчику пальцем и строго сказал: — Держись подальше от таких девиц, как Присцилла Уоткинс. Если она позволяет делать с ней это тебе, то она позволит и любому другому мужчине. Пройдет несколько лет, и ты найдешь свою, особенную девушку.

— Как Лидия?

— Лидия? — Росс был удивлен, услышав это. Он почему-то думал, что идеал этого юноши — Виктория. Бубба испугался, что рассердил Росса.

— Я не хотел тебя обидеть, я просто хотел сказать, что Лидия, пожалуй, самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Люк и я, мы оба так подумали, когда нашли ее тогда в лесу. Хотя она и не выглядела тогда так хорошо, как сейчас.

Когда его кумир не рассердился, а лишь уставился на него без всякого выражения, Бубба добавил:

— Она вся такая нежная и чистая. Но она не кажется женщиной, к которой нельзя притронуться, приласкаться, понимаешь?

Лидия, валяющаяся в клевере, в смятой одежде, смеющаяся над зелеными пятнышками на своих чулках и игриво бьющая его за то, что он поддразнивает ее, указывая на пятно у нее на коленке. Лидия, которая никогда не возмущается, когда он запускает руки в ее волосы. Лидия, лицо которой смешно морщится от напряжения, когда она склоняется над книгой, стараясь читать без ошибок.

— Она красивая и все такое, но к тому же очень смелая.

— Смелая? — повторил Росс как эхо, как будто они говорили о человеке, с которым он незнаком, но мнением о котором интересуется.

— Да. Ты бы видел, как она обращалась с лошадьми, когда тебя не было, а мне было так плохо. Она сначала очень их боялась, но это ее не остановило. Может, я не должен говорить тебе об этом, но она дала им сахару, и они слушались ее почти так же, как тебя. А еще она просила меня научить ее ездить верхом. Я сказал, что научу, если ты не возражаешь, но она сказала, что хочет держать это в секрете, чтобы сделать тебе сюрприз. Я уже несколько раз сажал ее на одну из кобыл, когда тебя не было поблизости. Ты ведь не возражаешь, а, Росс?

Он удивленно пожал плечами. Лидия верхом на лошади?

— Нет. Думаю, ей нужно привыкать к лошадям. Ей придется этим заниматься, когда мы где-нибудь обоснуемся. — Она хотела сделать ему сюрприз?

— Я так и думал, — сказал с облегчением Бубба. Он был рад, что Росс не рассердился на него за то, что он взял на себя смелость учить его жену ездить верхом. — Ты бы видел, как потешно она сидит в мужском седле, — он хохотнул, — ей ведь приходится учиться ездить по-мужски, потому что у тебя нет женского седла.

— Конечно, нет.

— Сделай вид, что ничего не знаешь, когда она будет тебе показывать этот сюрприз.

— Ладно, я не подам виду.

Бубба грустно посмотрел в сторону фургона.

— Надеюсь, я когда-нибудь встречу женщину, такую же, как Лидия.

Затем, испугавшись, что перешел границы дозволенного дружбой, быстро сказал:

— Спокойной ночи, Росс, и спасибо за… спасибо за все.

Он скрылся в темноте.

— Спокойной ночи, — бросил Росс ему вдогонку. В фургоне было темно. Он снял ботинки и штаны и лег рядом со спящей женой.

— Росс? — сонно спросила она.

— Я здесь.

— Ты выследил его?

— Потерял его след, когда стемнело. Я не думаю, что он бродит где-то поблизости. Не о чем беспокоиться. Как она хотела, чтобы это было правдой.

— Ты ел что-нибудь?

— Я не голоден.

Вопреки тому, что он сказал, в его животе громко заурчало.

— Ты голоден! — тихо воскликнула она, положив руку ему на живот. В темноте она промахнулась, и ее пальцы попали в шелковистую чащу волос, растущих ниже пупка.

Его тело среагировало мгновенно, и он застонал. Воздержание в течение нескольких дней, когда настроение у нее было таким переменчивым, сыграло с ним злую шутку. Рефлексивно, как только она хотела отдернуть руку, он схватил ее и прижал к своему животу. Он скинул нижнее белье и, повернувшись к ней, свободной рукой снял с нее рубашку.

— Я голоден, Лидия. Утоли мой голод.

Он жадно приник к ее губам. Он смаковал каждый поцелуй вдоль линии шеи, вниз, пока не дошел до упругой округлости груди и осыпал ее нежными укусами, пока не достиг до соска.

— Ты пробовал однажды мое молоко. Ты помнишь? — спросила она.

— Конечно, боже мой, конечно, — пробормотал он, пытаясь захватить ртом как можно больше ее мягкой плоти.

— Если бы у меня все еще было молоко, я бы с радостью накормила тебя, Росс.

Стон вырвался из самого его сердца, из глубины души. Он потянул ее руку вниз. Какое-то мгновение она сопротивлялась, затем позволила провести ее руку сквозь густую поросль волос к олицетворению его мужественности. Он отпустил ее руку, предоставляя ей свободу действий.

Он шептал ее имя в промежутках между поцелуями, которыми осыпал ее грудь, лаская ее языком, усами и мягко припадая губами к соскам. Думая только о том, как сильно она его любит, Лидия провела подушечками пальцев вдоль твердой бархатной поверхности, затем сомкнула руку.

Его ругательства были богохульством, а может, это была его молитва, когда ее пальцы стали изучать его форму, длину, твердость и силу. Она обнаружила на верхушке первые капельки влаги и использовала их как смазку.

— Боже, Лидия. Да, да, — слова были бессвязными, дыхание частым. — Быстрее, любовь моя. Вот так, хорошо. О, милая… Я…

Он повернул ее на спину, смущенно извиняясь за свою торопливость. Ее тело было полно желания, а сердце подпрыгивало от радости, что она может сделать ему этот подарок. Он весь дрожал в ее уютном тепле, и, когда все кончилось и он лежал в золотой дреме изнеможения и высшего удовлетворения, он вдруг вспомнил о том, что сказал Бубба. Мальчик был прав.

Лидия была исключительная женщина.

XVIII

Мадам Ляру безучастно смотрела на набросок, сделанный пером и чернилами, который лежал у нее на столе в тесной, безвкусно обставленной гостиной, — девушки называли ее «приемная». Лениво она накручивала на палец прядь волос. Если ее и удивило лицо, изображенное на бумаге, она этого никак не обнаружила. Не шевельнулись подведенные карандашом брови, ни один мускул не дрогнул на напудренном как маска лице, краска не проступила на щеках, если не считать румян, которые она щедро положила заранее.

— Нет, господа, это не тот человек, которого я послала в комнату Перл в ту ночь, когда ее убили. Вы уверены, что не хотите шерри?

Джентри вскочил со стула, обтянутого розовой парчой, и, подбежав к окну, резко отдернул занавески с кисточками. Мейджорс, как всегда дипломатичный и спокойный, вежливо говорил с мадам, которая сделалась довольно известной особой за короткое время пребывания в Буэннтауне. Таинственное убийство Перл окружило ее заведение ореолом загадочности, из чего мадам извлекала немалую выгоду.

— Мадам Ляру, — сказал Мейджорс, — учтите, пожалуйста, что это всего лишь рисунок с фотографии. Посмотрите еще и скажите, не видели ли вы когда-нибудь этого человека в вашем… в месте вашего бизнеса?

— Вы не об этом спрашивали меня, мистер Мейджорс. Вы спросили, этого ли человека я отправила к Перл? И я ответила вам: нет.

— Это просто потеря времени, черт подери, — взорвался Джентри, отбежав от окна и ударив мясистым кулаком о крышку стола, за которым сидела мадам. — Зачем вы пустословите с этой шлюхой?

Скривив губы, мадам сузила глаза и изучающе посмотрела на высокого представительного господина. Она хорошо знала этот тип мужчин. Эти самозваные блюстители общественной морали устраивают кампании против таких заведений, как у нее. Тем не менее они посещают их регулярнее, чем другие мужчины, и обычно предпочитают самых жалких потаскушек.

Она только слегка фыркнула в ответ на слова Джентри. Вот сыщик — настоящий джентльмен, хоть и законник. Она не имела ничего против мужчин его профессии. Некоторые из ее друзей и постоянных клиентов тоже были законники.

— Мистер Джентри, прошу вас. — Мейджорс тяжело вздохнул. Он сожалел, что сказал Джентри о своей поездке в Буэннтаун. Когда они вернулись в Ноксвилл и обнаружили, что никакой новой информации не поступило, он стал хвататься даже за маленькие зацепки.

Сначала они не обратили внимания на сообщение тайного агента о том, что мужчину, похожего на Сонни Кларка, видели в Буэннтауне в салуне, но, когда поступила информация об убийстве проститутки, они сочли, что слишком много совпадений. Они с Джентри приехали по железной дороге в этот город и теперь допрашивали эту пользующуюся дурной славой мадам Ляру, хотя эта версия также, похоже, заходила в тупик.

— Кто этот человек? — вкрадчиво спросила мадам, указывая на рисунок. Тем временем она опытным взглядом оценивала привлекательность Мейджорса. Может, они пообщаются немного после того, как закончат разговор. Что касается другого господина, он может отправляться к черту. — Мне следует его опасаться?

— Не говорите ей…

— Джентри, — гаркнул Мейджорс, — заткнитесь!

Когда Джентри, раздраженный, опять уселся на стул, Мейджорс продолжил. Конечно, Джентри не желал распространяться о том, что Кларк женился на его дочери. Однако Мейджорс решил рассказать все мадам Ляру.

— Его зовут Сонни Кларк. Несколько лет назад он орудовал с бандой Джеймса. Затем пропал. Мы не знаем, совершил ли он новые преступления, мы его разыскиваем за старые. Мистер Джентри не знал, кто он такой, и нанял его для работы на ферме.

Брови мадам приподнялись, и она бросила самодовольный взгляд в сторону Джентри. Ее щеки под краской покраснели еще больше.

— Сейчас он женат на дочери Джентри. Они сбежали, украв драгоценности, не оставив никаких сведений о своем местопребывании. Мистер Джентри, естественно, беспокоится о дочери.

— Почему? — спокойно спросила мадам.

— Почему? — Невзирая на предупреждения Мейджорса, Джентри опять вскочил со стула. — Этот человек преступник, убийца, вор. Страшно подумать, во что он мог втянуть мою дочь.

Мадам вспомнила великолепную молодую женщину, гордо и надменно идущую по высокой траве, и решила, что такая вполне может постоять за себя.

— Это не он был в комнате у Перл в ту ночь, — повторила она.

— Тогда извините, что задерживаем вас. — Мейджорс начал подниматься со стула. — Спасибо.

— Тем не менее он был здесь.

Не говорить властям о высоком, красивом мужчине, который презрительно отверг ее потому, что явно был слишком влюблен в свою красивую, молодую жену, — это одно. Но скрывать информацию о высоком, красивом мужчине, который на самом деле был отпетый преступник, связанный с бандой Джеймса, — это для мадам было уже слишком. В конце концов, ей следовало думать о своем бизнесе. Пойдут сплетни, что она, пусть невольно, принимала у себя преступника Сонни Кларка и вообще…

Рассматривая рисунок, все еще лежащий у нее на столе, она вспоминала об этом красавчике. Зеленый огонь в его глазах мог зажечь сердце даже самой холодной женщины, а мадам была далеко не самая холодная. Его ласки! Это была смесь грубости, от которой захватывало дух, и ласки, женщина чувствовала, что ее скорее лелеют, чем используют. Как она хотела его! Когда он ласкал ее грудь, она мурлыкала от удовольствия. Но она также помнила, как он вырывался из ее рук, выплевывая ее поцелуй и глядя на ее распростертое тело с отвращением к ней и к себе. Какая женщина станет защищать мужчину, отказавшегося от того, за что другие платили двойную цену?

Внимание обоих мужчин было обращено на нее, когда она взяла со стола бутылку шерри. Медленно, уважительно, они опустились на стулья. Мадам налила вино в хрустальный бокал и протянули мистеру Джентри. Ее губы растянулись в приятной улыбке, хотя взгляд остался холодным.

— Шерри, мистер Джентри?

Джентри, больно прикусив губу, протянул руку за бокалом:

— Да. — И когда она не выпустила бокал из руки, покорно добавил: — Пожалуйста.


Лидия приостановилась, чтобы отдышаться. Времени было мало. Росс должен был прийти с минуты на минуту ужинать. Атланта Лэнгстон взяла Ли на прогулку и скоро должна была принести его обратно.

Она вытерла рукавом пот со лба и снова ухватилась руками за комод. Он подвинулся, но только на несколько дюймов. Она сделала новую попытку, налегая всем телом. На этот раз ей удалось отодвинуть его от стенки фургона.

Если драгоценности существовали и находились в фургоне, то они должны были быть спрятаны под этим комодом. Во всех других местах она уже посмотрела. Вот уже несколько дней, едва выдавался удобный момент, она искала, ощупывая половицы, и смотрела во всех других возможных местах. Нигде ничего не было, и она начала приходить в отчаяние.

Она сделает все, чтобы у Росса не оказалось на руках украденных драгоценностей, если его все же арестуют. Она объяснит ему, как она узнала о драгоценностях, когда придет время — если оно когда-нибудь придет. Она все еще не верила, что он вообще знает о них. А пока она постарается защитить его и от Клэнси, и от людей, которые преследуют его.

Она опустилась на колени, подняла пилочку для ногтей, которой отодвигала доски одну от другой, сунула ее в щель и стала двигать вверх-вниз, чтобы приподнять доску. Пот заливал ей глаза. Механически и ни на что не надеясь, она сунула руку под доску.

Ее рука застыла, а дыхание замерло. Потому что вместо жесткой обшивки фургона ее рука наткнулась на что-то мягкое.

Нагнувшись, она заглянула под доску, схватила мягкий предмет и вытащила. В ее руках оказался черный бархатный мешочек длиной около десяти дюймов и шириной около шести, завязанный сверху черной шелковой тесьмой. Он был довольно тяжелый.

У Лидии выступила испарина, когда она развязала тесемку и высыпала содержимое мешочка на ладонь. Она ахнула — в жаркой тишине фургона это прозвучало как крик. Она даже не слышала никаких звуков снаружи, так громко пульсировала кровь у нее в голове.

Ее руку наполнили красивые вещи. Она никогда не видела драгоценностей — только дешевую бижутерию в торговом фургоне и иногда камею или медальон, которые женщины надевали по воскресеньям. Она была заворожена блестящими мириадами цветов камнями. Пропуская яркий вечерний свет, они отбрасывали радужные отсветы на стены фургона. Кольца, серьги, браслеты, бусы, броши, золотые и серебряные, сделанные так тонко, что они походили на хрупкие паутинки. Лидия не могла оценить их стоимость. Она просто наслаждалась их красотой.

Она сбросила с себя оцепенение и сунула драгоценности в карман. Что с ними делать? Если она спрячет их где-нибудь еще, пока не удастся отдать их Клэнси, Росс может обнаружить пропажу. Но если Росс ничего не знает о них? Знает ли он? В любом случае лучше всего оставить их там, где они были, даже если для этого опять потребуется двигать комод.

Она едва успела спрятать все на место и передвинуть обратно комод, как Росс откинул брезент и спросил:

— Что ты делаешь?

Лидия опиралась о крышку комода, стараясь успокоить дыхание. Она виновато обернулась на звук его голоса.

— Ничего, — быстро сказала она. Она проглотила слюну и умоляла сердце не биться так сильно. Неужели ее муж вор?

— У тебя щеки такие красные.

— Да? — спросила она, прикладывая руки к горящему лицу. — Мне жарко. Здесь нечем дышать. У меня не было времени вымыться.

Он улыбнулся, поставив одну длинную ногу в фургон, а другую оставив снаружи.

— Пойдем искупаемся. — Он подошел, обнял ее за шею и припал горячими губами к ее рту. Он провел языком по ее верхней губе и сказал: — Ты соленая.

Ее мышцы ослабели, как случалось всегда, когда он целовал ее. Невзирая на жару, она прильнула к нему. Его рубашка тоже была влажная:

— Я же говорю, я не успела вымыться.

— Я тоже не успел. Я весь в пыли. Пойдем скорей к реке, — прошептал он, уткнувшись ей в шею. Его руки легли ей на грудь и стали легонько ее сжимать. — Мы снимем с себя всю одежду и…

— Нет, — сказала она, отстраняясь и качая головой. — Я не могу, нас могут увидеть.

Он засмеялся в ответ на ее опасение:

— Хорошо. Я разденусь, а ты можешь плавать в сорочке.

Ее глаза вспыхнули, как кометы.

— Я не умею плавать, — сказала она капризно.

Только недавно она научилась кокетству. Она не знала, что это так называется и даже что именно она делает. Она только знала, что когда она капризничает и заставляет его добиваться своего долго, то их объятия нравятся ему еще больше. Она повернулась к нему спиной и направилась в другой конец фургона.

Он обхватил ее руками сзади, прижал грудь к ее спине, а бедра к ее ягодицам. Одной рукой накрыл ее грудь, а другой обхватил низ живота.

— А потом мы будем делать что-то, что ты умеешь делать. Ты ведь умеешь, а?

— Хмм, — промурлыкала она, кивая. — Ты научил меня, как это делается. — Она повернулась к нему лицом, и на несколько долгих минут они застыли в поцелуе, в котором участвовали не только их губы, но и тела. Ее грудь прижалась к его груди, животом она потерлась о затвердевшую выпуклость в его брюках.

— Черт побери! — Он оторвался от нее. — Ты права, здесь чертовски жарко. Давай возьмем Ли и пойдем на берег.

Он вывел ее из фургона за руку, и, пока они искали Ли, Росс удивлялся, что даже мысль о сексе стала доставлять ему такое удовольствие.


На следующее утро, когда Лидия проснулась, он еще спал. Они провели вместе весь вечер. Сначала целый час плескались на отмели с Ли. Потом Росс поплыл и нырнул. Она испугалась до смерти — ей показалось, что прошло пять минут, а он все не появлялся. Она громко звала его, прижимая к себе Ли, и вглядывалась в отражающую лучи заката поверхность воды, когда ее неожиданно ущипнули и Росс вынырнул из воды, как морское чудовище.

— Ой, я готова убить тебя. — Она шла за ним, борясь с течением и скользкими камнями, стараясь не упустить Ли, который с ликованием бил по воде ручками и ножками, впервые за весь день почувствовав прохладу.

— Лучше поцелуй меня, — засмеялся Росс над ее водными упражнениями. Он схватил ее скользкие руки и притянул к себе. Прижавшись друг к другу губами, они стояли в холодном потоке, наслаждаясь теплом своего поцелуя. Ли был зажат между ними. На него не обращали внимания. — А знаешь, — сказал Росс, когда его рот освободился, — купание в сорочке имеет свои преимущества.

Она посмотрела вниз — на облепившую тело сорочку, которая больше открывала, чем скрывала. Розовые соски соблазнительно выделялись. Вдруг ножка Ли задела кружевной край сорочки и стянула ее с груди. Белая влажная кожа блестела в вечернем свете солнца, гладкая, как мрамор.

Этого Росс уже не мог вынести. С легким стоном он подхватил руками ее грудь, освободил от рубашки и припал к ней губами. Он поцеловал гладкие полушария, затем взял сосок губами и слегка потянул, описывая языком вокруг него круги.

— Росс, Росс! — Слезы любви и счастья навернулись на глаза Лидии. Она хотела, чтобы это мгновение длилось вечно, но почувствовала бедром, что Росса охватывает возбуждение. Она положила руку ему на Щеку и любовно отодвинула его голову.

— Мы не так далеко от лагеря. Нас могут увидеть, да и Ли здесь.

В его глазах отразилась зелень листвы, когда он улыбнулся ей. Она никогда не отказывала ему прямо, но… он понял ее просьбу. Росс с сожалением прикрыл рубашкой ее грудь и сказал:

— Я думаю, Ли не прочь поужинать. Да и я тоже.

Он взял у нее ребенка и всю дорогу до лагеря нес его на руках, прижав к груди. И снова Лидии хотелось плакать от счастья, что у нее есть они оба.

Лидия смотрела на спящего мужа и благодарила Бога за то, что он дал его ей. Словно в наказание себе, она опустила взгляд и вспомнила про Клэнси. Когда он придет опять?


Он появился в то же утро, как только Росс ушел за водой.

— Доброе утро, миссис Коулмэн, — протянул он.

Лидия, не желая показывать ему свой страх, медленно повернулась и посмотрела на него с холодным презрением, которое всегда приводило его в бешенство. Она ничего не сказала.

— Ты нашла?

— Да.

Его глаза жадно заблестели, но она не двигалась.

— Ну, ты, глупая сука, пока никто не видит, неси их мне сюда.

— Я не могу. Они слишком хорошо спрятаны. Нужно время, чтобы достать.

Он раздраженно выругался и едва сдержался, чтобы не закатить ей пощечину. Но лагерь начинал просыпаться, и он знал, что ему не следует привлекать внимание.

— Тогда сегодня вечером.

— Только не здесь.

— Возле загона, когда все поставят туда лошадей на ночь.

Она кивнула, и он повернулся, чтобы прокрасться между деревьями. Прежде чем уйти, он обернулся:

— Ты смотри приходи, тебе же лучше будет.

Она опять кивнула.


Этого заката она боялась.

Но он наступил, бледно-лиловый, малиновый и золотой. Ужин ждал Росса, когда он вернулся с работы. Это было не просто, но ей удалось достать кошелек с драгоценностями после обеда.

Настроение ожидания и предвкушения носилось по всему каравану. Всего через несколько дней они прибудут на место. Скаут предполагал, что они пересекут Красную реку через два дня. Затем примерно еще три — до Джефферсона. Некоторые поедут дальше, но в Джефферсоне они расстанутся. Все уже обменивались адресами родственников, куда можно написать, пока у них не появятся постоянные адреса.

Росс после ужина пошел поговорить с Грейсоном. Ма взяла Ли на прогулку и остановилась поболтать с миссис Симс, которая подошла со своими близнецами. Лидии удалось незаметно ускользнуть к загону.

Она шла прямо и с достоинством, несмотря на то, что замирала от страха. Избавится ли она от Клэнси после этого? Она надеялась, что он мертв, — и вот теперь он восстал, чтобы терзать ее снова. Ей не хотелось отдавать Клэнси драгоценности покойной жены Росса. Но еще больше ее тревожила мысль о том, что их могут найти у Росса. Конечно, если Клэнси получит такую ценность, он уедет и никогда больше не будет их беспокоить.

Лидия не заметила его, пока он не вырос перед ней. Он больно схватил ее за волосы.

— А вот и ты, — сказал он тихо.

Она с трудом высвободила волосы из его кулака.

— Убери прочь руки!

Они говорили шепотом, стоя за деревьями. Лошади, которые паслись неподалеку, едва поводили ушами в их сторону.

— Если ты тронешь меня хоть пальцем, Росс убьет тебя!

Клэнси оскалил желтые, неровные зубы в издевательской ухмылке:

— А как он узнает? Ты собираешься ему рассказать? Я ему не скажу. Конечно, если ты принесла драгоценности.

— Я их принесла. — Она достала из кармана бархатный мешочек и отдала ему. — А теперь оставь меня в покое. — Она хотела пройти мимо.

Но он, положив руку на ствол дерева, загородил ей дорогу. Почти ударившись подбородком о его руку, она отпрянула и потеряла равновесие. Придя в себя, она обнаружила, что стоит, прижатая к дереву жирным животом Клэнси.

— Ты стала довольно сильной, детка. Довольно сильной. Не знаю, нравится мне это или нет.

— Пусти! — крикнула она, отчаянно сопротивляясь и пытаясь ударить его коленом. Когда-то она случайно ударила его в пах и хорошо усвоила, что это эффективный способ остановить его домогательства.

Он проворно увернулся от ее колена:

— Ты выводишь меня из себя. К тому же ты наставила мне рога.

Его зловонное дыхание ударило ей в лицо. Расстегивая штаны, он больно схватил ее за грудь. «Нет», — всхлипывала она, сопротивляясь изо всех сил. Она ни за что не позволит, чтобы это снова с ней случилось. После Росса это невозможно. Пусть лучше Клэнси убьет ее!

— Ты, конечно, хочешь, чтобы я залез тебе под юбку вместо этого уголовника, с которым ты снюхалась. Пускай он залезает на своих лошадей, он все равно не сможет как следует оседлать тебя.

— Нет, ради всего святого, нет!

Он разорвал на ней блузку и, сунув руку под рубашку, больно ущипнул за соски.

— Ну что, соскучилась по этому?

Лидия не могла кричать. Она боялась, что на крик сбежится весь лагерь. Они увидят Клэнси. Узнают, что он сделал с ней. Он расскажет им… О Боже! Что ей делать? Росс не должен узнать о Клэнси. Но сможет ли она остаться с Россом, если Клэнси снова надругается над ней? Нет. Она стала бороться из последних сил, впиваясь ногтями ему в лицо.

Расстегнув последнюю пуговицу на штанах, он задрал ей юбку. «Нет, нет, нет!» Зажав ей рот рукой, он прижал ее голову к дереву.

— Лидия! — вдруг раздалось совсем рядом.

Клэнси резко обернулся, несколько секунд он смотрел на человека, произнесшего ее имя, от удивления не двигаясь с места. Мужчина возмущенно вскрикнул и бросился на Клэнси, стараясь схватить его за горло.

— Не надо, Уинстон! — закричала Лидия.

Но было уже поздно. Клэнси выхватил длинноствольный пистолет и без малейшего сожаления, даже с каким-то нечеловеческим удовольствием, выстрелил в невысокого человека в белом костюме. Пуля попала Уинстону Хиллу в грудь.

Звук выстрела гулко раздался в неподвижном вечернем воздухе. Клэнси грязно выругался. Он метнул взгляд, полный ненависти, на распростертое тело, затем на Лидию, которая с криком «Уинстон!» бросилась к истекающему кровью мистеру Хиллу.

— Черт! — Клэнси сплюнул и бросился в кусты.

Лидия даже не заметила его бегства. Она с ужасом смотрела, как на белом костюме Уинстона быстро расплывается алое пятно.

— Уинстон, Уинстон… — Она склонилась над ним и зарыдала.

Она думала, что он мертв, но он вдруг открыл глаза и, превозмогая боль, спросил:

— Лидия… ты жива?

— Да, Уинстон, да. — Слезы ручьем текли по ее лицу, дождем капали с подбородка прямо на его окровавленную грудь. — Не разговаривай, — испуганно попросила она, прижимая руки к его бокам, будто это могло уменьшить кровотечение.

— Я… уже давно… не чувствовал себя… так хорошо. — Он попытался протянуть руку, она взяла его руку в свои и прижала к щеке. — По крайней мере, умру, как подобает мужчине.

— Не умирай, Уинстон! Пожалуйста, не разговаривай.

Он улыбнулся.

— Лучше… так гораздо лучше.

Его глаза медленно закрылись, и свистящие звуки, исходившие из его груди, затихли. Лидия продолжала шептать его имя, зная, что он уже не слышит ее. Она опустила глаза и вдруг увидела в его сжатых пальцах бархатный мешочек. Каким-то образом он вырвал его у Клэнси. Появление Уинстона было для ее сводного брата настолько неожиданным, что тот даже не заметил, как Уинстон выхватил мешочек у него из-за пояса.

Где-то выкрикивали ее имя. Как сквозь туман, она увидела, что Росс и Ма бегут к ней через лес. Они приближались.

Не сознавая, что делает, Лидия взяла из руки Уинстона бархатный мешочек и сунула в карман платья. Как раз в этот момент Росс подбежал к ней.

— Лидия! — громко закричал он и осекся, увидев, что она склонилась над телом Уинстона.

— Господи спаси! — запричитала Ма за его спиной. Она повернулась, закрывая собой тропинку. — Уведите детей обратно в лагерь. Не стоит им смотреть.

Лидия подняла на Росса мокрые от слез глаза. Росс стоял неподвижно и смотрел на растрепанные волосы жены, рассыпавшиеся по спине, на разорванное на груди платье, на синяки и царапины на ее шее. Он почувствовал, что дикое рычание сейчас вырвется из его груди. Вокруг стояли люди. Он протянул руки и поднял ее на ноги.

Она не могла стоять и оперлась на его плечи.

— Прикройся, — резко сказал он ей на ухо.

Не понимая, чем вызван его гнев, Лидия посмотрела на него беспомощно. Он резко запахнул на ее груди разорванные края платья.

— Миссис Коулмэн, что случилось?

Грейсону пришлось повторить свой вопрос несколько раз, прежде чем он дошел до ее оцепеневшего от шока сознания. Почему Росс смотрит на нее так сердито? Неужели он не понимает, что это его она пыталась защитить? Мой друг только что погиб из-за меня, — хотелось ей крикнуть в его холодное, застывшее, как маска, лицо.

Мистер Грейсон и другие молча ждали ее ответа.

— Что? А, этот человек… Я шла, этот человек…

— Какой человек? Вы видели его раньше?

Она посмотрела на мистера Грейсона так, как будто впервые видела его. Почему он так беспокоится о Клэнси? Уинстон Хилл убит. Он давал ей книги. Росс помогал ей читать эти книги.

— Ах… нет, нет — промолвила она, пожимая плечами. — Он напал на меня. Мистер Хилл… — Ее голос задрожал. — Мистер Хилл пытался помочь мне.

— Хватит, джентльмены, — сказала Ма, подходя к Лидии и обнимая ее. — Я позабочусь о Лидии. Кажется, кто-то задался целью мстить нашему каравану. Вы бы лучше попытались догнать его. Он, вероятно, недалеко ушел.

Никто не обратил внимания на подошедшего Мозеса. Он стоял среди остальных и смотрел на тело своего бывшего хозяина, своего друга. Он помнил день, когда Уинстон родился. В большом доме был праздник. Он тогда был просто мальчик-слуга, но сразу привязался к ребенку. Он всегда любил его, потому что Уинстон относился к нему как к человеку. Не как к черному рабу.

Грейсону казалось, что вся тяжесть мира обрушилась на его плечи.

— Я думаю, нам нужно перенести мистера Хилла в лагерь, — сказал он.

— Я отнесу его. — С завидным достоинством Мозес подошел и опустился на колени перед телом Уинстона. Осторожно, как мать своего ребенка, он взял тело на руки, выпрямился и понес его к фургону. Единственным свидетельством его сердечной боли были слезы, застилавшие ему глаза.

Когда Лидия оказалась в фургоне Лэнгстонов под неусыпным наблюдением Ма, ее опять охватило горе и отчаяние. Сначала Люк, теперь Уинстон. Они погибли из-за нее. Она просто ничтожество. Не стоит мизинца ни одного из них.

— Где Росс? — спрашивала она. Где он? Почему он смотрел на нее с такой ненавистью? Знает ли он о Клэнси?

— Он разыскивает того, кто на тебя напал, и я подозреваю, что это и есть убийца Люка. Вот, выпей чаю.

— А что с Ли?

— Анабет уже уложила его спать. Ты тоже попытайся уснуть и забыть обо всем, что случилось.

— Я не могу. Это я виновата в их смерти.

— Ты говоришь чепуху, Лидия. Ты не виновата.

Она никак не могла успокоиться, и Ма в конце концов оставила ее одну. Лидия плакала, пока не выдохлась и не задремала.


На следующее утро они похоронили мистера Хилла. Лидия с сухими глазами стояла рядом со своим неумолимым мужем. Она больше не могла плакать. Они не разговаривали между собой.

Никто не обвинял ее. Ей скорее сочувствовали, считая, что ей повезло, что ее тоже не убили.

— Или хуже того, — перешептывались женщины. Их сочувствие делало Лидию еще несчастней. Она была достойна обвинений, а не сочувствия. Росс не говорил ничего.

Караван в тот же день отправился дальше. До цели было слишком близко, чтобы задерживаться в пути еще на день. К тому же страх опять поселился в их душах после второго убийства.

Мозес правил фургоном Хиллов, как он делал это всегда. Все старались обходиться с ним поласковей. В тот вечер он подошел к фургону Лидии.

— Мне так жаль, Мозес, что так получилось.

— Не плачьте, Лидия. Уинстон сам предпочел бы такую смерть. Он был очень болен, и ему казалось, что медленная смерть от слабости не имеет смысла. Лучше уж так.

— Он мне сказал то же самое, — прошептала она с надеждой, хватаясь за все, что могло облегчить ее горе. — Он сказал мне так перед смертью.

— Он всегда думал о вас. И если он умер, защищая вас, то именно так он хотел умереть.

— Спасибо, Мозес. — Она взяла его руку и благодарно сжала в своих.

Лидия пригласила его поужинать с ней и Россом, но Мозес отказался, вернувшись в фургон, в котором они жили с Уинстоном. Когда Росс пришел ужинать, он был все так же молчалив и погружен в раздумья, каким он был с момента, когда увидел Лидию, склонившуюся над окровавленным телом Уинстона. Они молча поели. Она едва могла видеть его глаза под нахмуренными бровями, но знала, что на нее он не смотрит. Это было как в начале их совместной жизни, как будто ее вид был ему неприятен.

Когда они вернулись в фургон, ее нервы были на пределе. Клэнси почти изнасиловал ее — теперь она знала значение этого слова. На ее глазах умер друг. Разве она не заслуживает хоть немного сочувствия?

Безразличие Росса приводило ее в бешенство. Он совсем не хочет считаться с ее чувствами. Уложив Ли, она повернулась к Россу, готовая заставить его рассказать, из-за чего он злится. Росс сворачивал свой матрас.

— Что ты делаешь? — Они уже много недель не спали отдельно.

— Собираюсь спать снаружи.

В горле у нее пересохло.

— Останься здесь, со мной… и с Ли. — Он продолжал сворачивать постель, не глядя на нее. Она не могла признаться, как ей будет не хватать тепла его рук. Она нашла другой аргумент: — Этот человек все еще может бродить вокруг. Мне будет спокойней, если ты останешься тут.

Повернувшись к ней спиной, он двинулся к выходу. Затем обернулся, бросил на нее неприязненный взгляд и презрительно засмеялся.

— Лидия, даже дураку понятно, что ты прекрасно можешь постоять за себя.

Он вышел. Это равнодушие и самодовольное выражение его лица вывели ее из себя. Она бросилась за ним.

XIX

Она бросилась вслед за Россом, схватила его за руку и развернула лицом к себе. Если бы этот ее порыв не явился для него полной неожиданностью, ей бы никогда не удалось его остановить. Но она застигла его врасплох, более того — он никак не ожидал увидеть столь яростный блеск в ее янтарных глазах.

— Что ты хочешь этим сказать, Росс Коулмэн? Скажи мне, почему ты не смотришь на меня, почему ты не прикасался ко мне со вчерашнего дня? Умоляю тебя, скажи мне!

Росс швырнул на пол свернутую постель, как бы бросая перчатку, и упер руки в бедра.

— Ладно, я скажу тебе, — произнес он.

Ли спал, соседи были неподалеку, и ему приходилось говорить вполголоса. Но это не уменьшало его злости — голос его просто дрожал от ярости.

— Мне не понравилось, что я нашел свою жену в лесу в обществе другого мужчины, а платье ее было расстегнуто, а груди торчали на всеобщее обозрение, черт побери. Мне жаль, что Хилл убит, ужасно жаль. Но, черт тебя раздери, в конце-то концов, что ты там с ним делала?

— Ничего! — отчаянно выкрикнула она. — Я была одна. Просто прогуливалась. Отдыхала от жары. — Ей была невыносима мысль, что приходится его обманывать, но ведь нельзя же позволять ему думать, что у нее с Уинстоном там было назначено тайное любовное свидание. — Уинстон оказался там как раз вовремя. Неужели ты не понимаешь, что со мной случилось бы, если бы он не остановил этого типа?

У Росса заходили желваки на скулах.

— Что ж, меня это не удивило бы. Ты именно так действуешь на мужчин, и ты это прекрасно знаешь. Хилл и сам был влюблен в тебя, и если бы только он не был таким утонченным джентльменом-южанином, он давно бы уже переспал с тобой. Хэл Грейсон смотрит на тебя телячьими глазами. Каждый мужчина в этом караване прерывает работу и пялится на тебя, когда ты проходишь мимо. И даже у Буббы Лэнгстона в штанах вырастает шишка, когда ты ему улыбаешься. Им всем до смерти хочется тебя лапать. И не надо делать вид, что тебя это удивляет. — Он презрительно усмехнулся, увидев, что она в ужасе отшатнулась от него. — Ты знаешь, что это правда. — Он крепко ухватил ее за плечи и поднял так, что ее лицо оказалось на расстоянии не более дюйма от его. — Ты сама напрашиваешься на это. — Слова слетели с его губ со свистом, подобно рассекающей воздух рапире.

Лидия пристально смотрела в это суровое лицо обвинителя, и наконец смысл всего сказанного дошел до нее. Удар был силен — слезы гнева наполнили ее глаза. Она отбросила его руки и отступила назад, как шипящая от ярости кошка.

— Откуда вам знать об этом, мистер Коулмэн? Мистер Коулмэн Добродетельный, женатый на чистой, как лилия, Виктории. Откуда вам знать хоть что-нибудь обо мне, о том, что я чувствую, о том, что я такое? Вы ничего не знаете! — закончила она громким шепотом.

Росс как завороженный наблюдал за этим превращением. Волосы обрамляли ее голову наподобие венка, отблески фонаря играли в них. Глаза ее гипнотически мерцали — так мерцает огонек в ночи.

— Я сама напрашивалась, когда мой сводный брат изнасиловал меня?

— Твой…

— Да, мой сводный брат. Не кровный, нет. Его папаша был женат на моей маме. И когда старик умер и рядом не осталось никого, кто бы велел ему оставить меня в покое, он овладел мною. В первый раз это случилось в хлеву, где мы держали несчастную скотину, которая была на той жалкой ферме. И место было подходящее, потому что я и сама почувствовала себя скотиной. Он застал меня врасплох и швырнул на навоз. Он сделал мне больно. У меня все ноги были в крови, когда он кончил свое дело, а на груди — следы его зубов. На той самой груди, вид которой тебя так возмутил вчера. И… О Боже! Да разве тебя это волнует!

Она закрыла лицо руками и опустилась на пол фургона — нахлынувшие волной воспоминания вновь заставили ее погрузиться в пучину страданий.

— Это было мерзко, так мерзко! Я мылась и мылась, оттирала и выскребала себя снаружи и изнутри, но все никак не могла избавиться от ощущения чего-то нечистого.

Росс, безотрывно глядя ей прямо в глаза, носком сапога зацепил табурет и подвинул к себе. Его гнев, столь яростный еще мгновение назад, вдруг куда-то исчез — так обвисают паруса, когда внезапно наступает штиль. Он сел, сжав руки и прикусив зубами костяшки больших пальцев. Ее жалкий вид потряс его.

— Так ты забеременела от своего сводного брата?

Лидия безучастно кивнула — гнев и силы покинули и ее тоже. Она отрешенно уставилась в пространство.

— Когда мне не удавалось убежать от него или не хватало сил бороться с ним, он снова делал со мной это.

— Ты могла вообще убежать оттуда, — тихо сказал Росс. Она горько усмехнулась, откинула со лба прядь волос и воззрилась на него.

— Мама была больна. Старик многие годы выжимал из нее все соки, обращался как с рабыней и даже никогда не кормил досыта. Когда он умер, она слегла и больше уже не выздоровела. Если бы я убежала или убила себя — а эта мысль мне много раз приходила в голову, — мой сводный брат просто уморил бы ее голодом или задушил бы во сне. И уж конечно, он не стал бы о ней заботиться. Я была вынуждена остаться.

Лидия судорожно мяла в руках ткань платья.

— Когда мама узнала, что у меня будет ребенок, она плакала целыми днями. Она встала с постели и пригрозила, что убьет его за то, что он со мной сделал. Он расхохотался и ударил ее. Она упала. Потом она плакала еще больше, обвиняя себя во всем, что случилось. Через несколько недель она умерла. Она просто однажды вечером уснула и больше не проснулась. — Лидия не обращала внимания на слезы, которые проложили на ее щеках искрящиеся дорожки. — Я ушла на следующее утро и много недель скиталась где попало, перебиваясь тем, что могла найти. Одна фермерская семья была очень добра ко мне. Они кормили меня, и я пожила у них какое-то время, но потом… мне пришлось уйти. Я шла и шла, пока не упала, чтобы родить. Ты знаешь остальное.

Лидия замолчала — ей пришло в голову, что мечтам о лучшей жизни настал конец. Росс больше никогда не пожелает ее теперь, когда он узнал о ее прошлом.

В своем рассказе она умолчала о том, как Клэнси ее тогда нашел. Доброму фермеру и его жене она сказала, что ее муж умер и она пытается вернуться домой к родителям до того, как родится ребенок. Клэнси явился вслед за ней и сообщил им, что она его неверная жена. Она убежала, но не успела пробежать и мили, как он настиг ее. Она пыталась бороться. Он упал и ударился виском о камень. Она решила, что он мертв. Что же Росс скажет теперь, если она откроет ему, что ее презренный сводный братец до сих пор домогается ее?

Они сидели в напряженном молчании. Наконец он, слегка поерзав, глубоко вздохнул и произнес:

— Я был преступником, Лидия.

Это она меньше всего ожидала от него услышать. Она подняла голову и посмотрела на него. Отчаяние на ее лице сменилось ужасом.

— Преступником? — повторила она. Она, конечно, знала об этом. Она ведь видела объявление. Чему она не могла поверить — так это тому, что он ей в этом признается. Разве это не знак доверия?

— Я был в банде братьев Джеймс. Совершал налеты на поезда. Стрелял в людей. Нескольких убил. — Он говорил отрывисто, но она чувствовала, как внутри него словно бы отворяются шлюзы. Он столько лет хранил эту тайну и теперь хотел выговориться.

— Расскажи мне все, — мягко попросила она.

— Моя мать была шлюхой, — грубо выпалил он и метнул взгляд на Лидию, чтобы проверить ее реакцию. Он не раз представлял себе, как сообщает это Виктории, он представлял себе, какой ужас будет написан у нее на лице, как побледнеет оно, как задрожат губы, как в ужасе она закроет глаза. На лице Лидии он не прочел ничего подобного. Она только выжидательно смотрела на него. Он решил выразиться еще более грубо, быть может, он захотел проверить, насколько хорошо она его понимает. — Пойми меня. Она была жирной, ленивой, грязной шлюхой.

Если ее лицо что-то и выражало, так только нежность и сострадание.

— Ты любил ее?

К своему стыду, он обнаружил, что этот вопрос чуть было не заставил его расплакаться. Он ответил, словно бы стараясь заглянуть внутрь себя:

— Я хотел любить ее. Боже, как я этого хотел! Может быть, я и любил ее. Когда я был совсем маленьким ребенком, я хотел, чтобы она любила меня, но… — Он поежился, как бы пытаясь отогнать воспоминания, и выпрямился. — Я был лишь досадной случайностью в ее жизни, и она никогда не позволяла мне об этом забыть.

— А твой папа?

— Я так и не знаю, кто это был! — Он невесело рассмеялся. — Да и она не знала. Я даже не знаю точно, когда у меня день рождения. Мадам, содержательница борделя, позволяла мне находиться в задней комнате вместе с барменом, а тот колотил меня каждый раз, когда я раскрывал рот. Дейзи — так ее звали, так вот, она никогда не позволяла мне называть ее мамой. Она работала всю ночь, а днем отсыпалась. Я был по большей части предоставлен сам себе, шатался по улицам города, нарывался на неприятности, воровал, разбивал окна — в общем, делал все, что сходило мне с рук. И у меня это ловко получалось — я всегда выходил сухим из воды. Потом мне это надоело. Я нашел работу в платной конюшне. Именно там я научился обращаться с лошадьми. Когда мне было лет четырнадцать, Дейзи умерла.

— Как?

— Однажды утром она проснулась с болью в животе. И боль не проходила. Старый док сказал, что это воспаление и он ничего поделать не может. К полудню следующего дня она умерла.

Мадам вышибла меня. Работа в конюшне мне тоже к тому времени надоела. Я рассудил так: что бы я теперь ни сделал, в глазах всех жителей города я навсегда останусь сыном шлюхи Дейзи. Так зачем лезть из кожи вон, чтобы стать лучше? К тому времени я накопил богатый опыт в игорном зале борделя. Я научился пить, сквернословить, играть в покер. И еще я очень хорошо умел постоять за себя.

Я украл лошадь у своего хозяина и смылся из города. Я скитался там и сям, в основном занимаясь всякими темными делишками. Первый человек, которого я убил, обвинил меня в том, что я жульничаю при игре в покер. Он вытащил пистолет, когда я обозвал его поганым вруном. Но я вытащил свой пистолет быстрее.

— А ты жульничал?

Он печально улыбнулся:

— Конечно. Кажется, ставка была — пять долларов. Я убил человека за какие-то жалкие пять долларов. — Он мрачно взглянул на нее и продолжал: — Мне было около двадцати, когда разразилась война. Я вступил в партизанский отряд. Это было похоже на праздник. Я мог красть и убивать, и у меня было на это благословение армии Конфедерации. И при всем том я был хорошим солдатом. Люди, которым безразлично, жить или умереть, всегда отчаянно рискуют и обычно остаются в живых. Умирают, как правило, люди благородные, — задумчиво произнес он. — Но война закончилась, и такому бандиту, как я, ничего не оставалось, как продолжать свое дело до тех пор, пока кто-нибудь не окажется удачливее его. Однажды вечером в салуне у меня была стычка с одним человеком, и я одержал верх. Там был Коул Янгер, он видел, как я обращался с оружием, и предложил познакомить меня с Джесси и Фрэнком. Так я присоединился к их банде.

Она не знала людей, которых он назвал, но поняла, что это знаменитые преступники.

— Я пробыл с ними около двух лет. Потом мы совершили налет на банк — дело поначалу обещало быть легким. Слишком рьяный помощник шерифа позволил убить себя в перестрелке. Мне пришлось вернуться, чтобы посадить на свою лошадь одного из Янгеров — его лошадь была убита. Кто-то — думаю, шериф — тяжело меня ранил. Я был единственным, кто был ранен серьезно. Им пришлось бросить меня в лесу, чтобы оторваться от погони.

— Они бросили тебя?

— Они были вынуждены. — Он пожал плечами. — Если бы это был один из них, то я бы поступил точно так же.

— Но ты мог умереть!

Он рассмеялся над ее наивностью.

— К этому всегда надо быть готовым. Я и должен был умереть. Лидия, мое настоящее имя — Сонни Кларк. Так вот, Сонни Кларк умер в тот день где-то в горах Теннесси.

Выражение ее лица показало, что она все поняла.

— Там тебя и нашел Джон Сакс?

— Я точно не помню. Я очнулся много дней спустя в его хижине. Как-то, Бог его знает как, с помощью снадобий, которые он заставлял меня пить, с помощью всех этих гнусно воняющих припарок, которые он прикладывал к моим ранам, ему удалось вытащить меня из пасти смерти, и через несколько месяцев я снова мог передвигаться. Помнишь шрам у меня на груди? — спросил он. Она кивнула. — Пуля прошла навылет. Как она не задела сердце и легкое, я не знаю и никогда не узнаю.

Мозг ее напряженно работал, пытаясь домыслить все остальное.

— Ты сменил имя?

— Сакс сам предложил мне это. Пока я был без сознания, он состриг мне волосы, чтобы обработать рану на голове. — Лидия содрогнулась, подумав о том, как он истекал кровью. И не успели они оба это заметить, как она уже сидела у него между колен, положив руки ему на бедра. — У меня отросли усы и борода. Бороду я сбрил, но с усами я выглядел старше и был непохож на себя прежнего. Я проработал у него почти год, провел там всю зиму. Когда я от него уехал, я был уже другим человеком.

Он легонько теребил ее волосы пальцами. Ее щека покоилась у него на бедре.

— Я изменился и внутренне. Я хотел жить и сделать так, чтобы моя жизнь чего-нибудь стоила. Наверное, мне надо за это благодарить Сакса. Это был первый человек за всю мою поганую жизнь, которому не было наплевать на меня. Я чувствовал себя в долгу перед ним за то, что он взял на себя заботу о моем спасении.

Единственное, что я умел, — если не считать ремесла убийцы — это работать с лошадьми. Сакс посоветовал, чтобы я поискал работу в конюшнях Джентри. Я оставил свое прошлое позади, Лидия. Но под этим новым именем и новым лицом я по-прежнему — человек вне закона, вероятно, в некоторых штатах меня до сих пор разыскивают.

Разыскивают, это верно, но она не собиралась ему этого говорить. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Ты правда изменился, и ты больше не Сонни Кларк. Ты же сам сказал, что он умер много лет назад. — Она дотронулась до его усов. — Ты — Росс Коулмэн.

В глазах его появилось выражение крайней нежности, что с ним случалось не часто. Росс и сам бы себя не узнал.

— Прости меня за то, что я тебе наговорил. Я — тот, каким я был, откуда я явился, — кто я такой, чтобы судить тебя? — Его пальцы запутались у нее в волосах. — Боже мой, Лидия, какой ад тебе, наверное, довелось пережить!

Она обняла его руками за талию и положила голову ему на грудь.

— Да, до тех пор, пока я не встретила тебя. Ты дал мне возможность почувствовать себя настоящей леди. Но… но вчера, когда ты посмотрел на меня, как…

Он, уткнувшись лицом в ее волосы, прошептал слова извинения:

— Я был не прав. Я просто с ума сошел от ревности, Лидия.

— Ревность? Ты думал, я улизнула на свидание с Уинстоном? Он был моим другом. И все. А те другие, чьи имена ты назвал, я никогда…

— Я знаю, что ты ничего не совершила умышленно. Я, наверное, немного повредился в уме. Но, черт побери, я просто посинел от злости, когда увидел всех этих мужчин, пялящихся на твои груди!

— Мне не нужен никакой другой мужчина, Росс. Раньше я думала, что вообще никогда не захочу мужчину. — Она подняла руки и пробежала пальцами по его густым волосам. — Но ты поцеловал меня и дотронулся до меня. Она замолчала, застенчиво склонив голову. — А теперь я просто обожаю то, что ты со мной делаешь.

Он произнес одну из тех банальностей, которая сейчас вовсе не прозвучала банально. Взяв ее лицо в руки, он легонько провел большим пальцем по ее губам.

— Я обожаю то, что мы делаем вместе.

Он поцеловал ее жадно, но нежно, касаясь языком мягкой впадины ее рт