Book: Я подарю тебе Луну



Я подарю тебе Луну

Мавлютова Галия Сергеевна

Я подарю тебе Луну

Купить книгу "Я подарю тебе Луну" Мавлютова Галия

«Будет тебе жених на Рождество, не расстраивайся, Анька», – оглушительно раздалось в трубке.

Телефон зазвонил неожиданно, звонок вихревым потоком ворвался в квартиру, безжалостно прервав печальные мысли на самом трагическом витке, пришлось невольно включиться в разговор. А сожалеть поздно, дело сделано, поезд ушел.

– С чего ты взяла, что я расстраиваюсь? – сказала Анна Мельникова, отводя трубку на безопасное расстояние.

Слишком звонкий голос у Алены Петуховой, ну прямо на части разрывает барабанные перепонки. Она всегда кричит, словно оглашенная, орет при любых обстоятельствах, и на работе, и дома. Странная эта Петухова. С раннего детства увлекается разной ерундой, зачитывается книжками по фэн-шуй, гадает на кофейной гуще, картах, по руке, глазам и другим частям тела, как приличным, так и неприличным. В общем, девушка продвинутая, без комплексов. Нынче комплексами зовут стыд и совесть, и они незаметно вышли из человеческого обихода, не модно, не престижно, отстой, одним словом. В доме Алены вечно кто-нибудь толчется. Зайди к ней в любое время суток и обязательно наткнешься на очередное чудо. Или чудовище. Кому как нравится. Дом до отказа забит странными существами. В спальне окопались какие-то художники с разноцветными прическами, на кухне прочно поселились дамы из поэтического сообщества, зачастую немытые и нечесаные. Сама Алена слывет абсолютной чистоплюйкой, ходит в баню, бассейн, занимается спортом, успешно продвигается по карьерной лестнице, неплохо зарабатывает, но в то же время обожает окружать себя сомнительными личностями. Видимо, пребывать в одиночестве Алене скучно. В ее доме всегда можно встретить кого-нибудь из знакомых и наговориться досыта. Так получилось в этой жизни, что Алена и ее квартира существуют для того, чтобы нагрянуть туда внезапно и вволю посплетничать. В данный момент Аленин звонок означал одно – у нее уже кто-то побывал в гостях. Тот самый человек, явно присутствовавший при вчерашнем скандале. Наверное, Надька Семенова, чтоб ей пусто было.

– Приходи, погадаем, – предложила Алена.

Продвинутая Петухова окончательно свихнулась на ворожбе. Летом она прочитала какую-то модную книжку о хиромантии и тяжело заболела новым увлечением. Обычно Анна вежливо отклоняла назойливые предложения погадать, но Алене все неймется.

– По руке, что ли? – наивно предположила Анна.

– Нет, на свечках, знаешь, как здорово, прямо как в кино, сидишь у зеркала и смотришь на своего родного жениха, – проворковала Алена.

– Аленкин, брось ты эту муть, лучше скажи, с кем Новый год встречаешь? – ловко увильнула от уговоров Анна.

Она знала, что приглашение: «приходи, погадаем» – продиктовано женским любопытством, Алена мечтает выведать подробности случившегося скандала, но Мельниковой не хотелось обсуждать перипетии вчерашнего события с кем-либо, тем более с Петуховой. В любом случае получится коктейль из слез и утешений. Из Анны потекут рекой слезы, из Алены лавиной польются утешения. И на Питер хлынет сплошной водопад, не приведи бог, и без того за окном что-то капает. А ведь за окном уже тридцать первое декабря, и ни мороза, ни снега, и на душе грустно.

– Ой, вечером будет большая компания, ко мне придут все-все-все, и ты приходи, ты же теперь одна-одинешенька на всем белом свете, ведь с Володькой-то поссорилась, – перешла на другую волну Алена, поняла, видимо, что выведать подробности не удастся. – Слушай, Анька, лучше приходи сейчас, пока никого нет, погадаем, поколдуем, хватит тебе кукситься. Всех женихов вызовем заранее, чтобы они не успели попрятаться на Рождество. Зато мы с тобой в девушках не останемся.

– Ален, тебе это не грозит, ты не останешься девушкой, не бойся. А гадают на женихов обычно на святки, в крещенские морозы, так до святок еще далеко, и крещенских морозов нам не видать, а мне лично не до колдовства, надо к Новому году готовиться, – сказала, как отрезала Анна, подавляя желание нахамить подруге.

– Если передумаешь, приходи, – крикнула Алена и выпала из общения, не прощаясь. Вещая гадалка звучно булькнула в забвение вместе с истошными воплями.

Анна прикорнула на диване, укутавшись пледом. Вот и закончился декабрь. Сегодня уже Новый год. А зима еще не началась. Что-то припозднилась она в этом году, наверное, загуляла где-то, а может, потеряла дорогу и заблудилась в пути. Осень прочно поселилась в городе, она явно не собиралась сдавать без боя захваченные позиции. И серый асфальт нестерпимо наскучил, всем хотелось свежести и белизны. Граждане вдруг возжаждали очищения. Ведь уже Новый год, а там и Рождество не за горами. Целых две недели можно спокойно не работать, правительство объявило народу о каникулах, в связи с этим безделье получило законные права. Холодильник забит продуктами, в гардеробной новые наряды. Они висят на вешалках и ждут своего часа. А снег так и не выпал. Нынче в северном Петербурге словно в знойном Душанбе. Все признаки потепления климата налицо. Еще одна неделя аномальной погоды – и на всей планете растают льды, исчезнут полюса. А первого января вообще обещали плюс два по Цельсию. Сани, тройки, скрипучий снег и лыжи безвозвратно растаяли в дымке воображения. Анна Мельникова приоткрыла штору и выглянула в окно. В открытом пространстве все, как обычно, за прошедшие сутки не произошло никаких изменений. Снаружи серо, скучно, сыро. Девушка сморщила нос и вытянула губы трубочкой. Унылая пора. И вечная тоска. Раздался резкий звонок. Анна сняла трубку.

– Привет, дорогуша, как поживаешь? – пропел дивный голос самой лучшей подруги на свете.

«Сплетница длинноязыкая, – подумала Анна, внутренне раздражаясь, – отрезать бы этот язык и собакам выбросить!»

У «дивной подруги» есть имя – Надежда. Красивая молодая женщина, длинноногая, стройная. Весьма успешная особа. Она повсюду успевает – и карьеру строит, и в семье у нее полный порядок, и связи надежные имеются. Ловкая женщина сумела устроиться в жизни, как мало кто устраивается. Недаром подругу Надеждой зовут, точнее, Надеждой Павловной. Семенова указывает на четкие границы между собой и обществом, она неукоснительно требует, чтобы окружающие прибавляли к ее имени еще и отчество. Отчасти это смешно, ведь Надьке всего тридцать лет, но она боится утратить социальный статус. Друзья и знакомые привыкли к причудам красивой женщины, беспрекословно выполняют требования Надежды Павловны, но за глаза называют Надькой.

– Никак, я не живу, жду зиму, ведь скоро Рождество, – сказала Анна.

Она уже упрекала себя за малодушие. Вместо ритуального жертвоприношения в виде отрезания длинного языка лучшей подруги пришлось мило болтать с ней, изображая жуткую заинтересованность. Настоящий конформизм. В чистом виде. Без примеси. А «Рождество» уже с языка не сходит, и все благодаря Алениной заботе. Это слово повисло в сознании, как елочная игрушка на елке.

– А ты не жди, и зима придет когда-нибудь, – засмеялась подруга.

– Когда-нибудь придет, – покорно согласилась Анна.

– Как ты Новый год встречаешь, с кем, где, в какой-нибудь светской компании?

Надежда откровенно издевалась над Анной, слегка прикрывая приторными словами жесткую иронию.

– В ванной, с бокалом шампанского в руке, буду лежать в морской пене и воображать себя Клеопатрой, – отшутилась Анна.

– Смотри, не утони, – обеспокоилась приятельница.

– Надь, ты сама не утони в шампанском, в прошлом году от тебя еще полгода Новым годом отдавало, за версту несло, – сказала Анна и задернула штору.

И в комнате наступил полумрак. Белый ковер матовым квадратом светился в дальнем углу комнаты, всеми силами пытаясь осветить сумрачное помещение. Анна щелкнула выключателем, в комнате засиял яркий свет, будто наверху вспыхнул огромный факел. Девушка прищурилась, привыкая к освещению. «Наверное, это Надька рассказала Алене про нашу ссору с Владимиром. Ну и пусть, пусть все знают, что я осталась одинокая, без жениха», – подумала Анна, с ненавистью глядя на трубку, словно вместо мембраны перед ней торчало любопытное лицо собеседницы.

– Анька, ты такая колючая стала, прямо натуральный кактус, а не девушка на выданье, – сказала Надежда.

Семенова не обиделась, наоборот, до краев наполнилась состраданием по ту сторону телефонного провода, сейчас примется предлагать помощь. За годы общения Анна досконально изучила нрав своей подруги, Надежду хлебом не корми, лишь дай возможность кого-нибудь облагодетельствовать. Сначала жестоко обидит, через минуту щедро одарит. И наоборот. Такой уж у Надежды характер. Противоречивый, пестрый, разный.

– Надя, ты лучше занималась бы своими делами, а со своими я и сама разберусь как-нибудь. Мне чужая забота не требуется, – сказала Анна, нарочно придавая резкость своим словам.

Она хотела остаться одна, желая вдоволь насладиться нахлынувшим одиночеством. Но Надежда не сдавалась. Лучшая подруга не могла оставить человека в беде.

– Нельзя встречать Новый год в одиночестве, нельзя, надо идти в люди, в народ, на публику. Вот что ты будешь делать в своей ванне, одинокая, голая и пьяная? – смеялась Надежда, не оставляя попыток спасти подругу от мировой скорби.

– А почему пьяная? Голая – да, одинокая – не спорю, а третий пункт полностью отменяется. Бокал шампанского еще никому не повредил и никого не утопил, тем более в ванне. Я не успею купить путевку, уже поздно, ты же знаешь, Надя, мы собирались встречать Новый год с Володей вдвоем, – сказала Анна.

На девичьих ресницах невольно повисли капельки росы. Но Анна загнала слезы обратно, будто кран закрутила. Ей не хотелось плакать, разговаривать, спорить с подругой, а вдруг Надежда искренне предлагает помощь? Анна присела на край стола и посмотрела на свои скрещенные ноги, длинные и красивые. Крест-накрест. Крест на прошлом. Ноги вычурно сложились в изящную конструкцию. Жаль, нет благодарной публики поблизости, никакой, ни одного зрителя, и самого желанного тоже нет. Анна перевела взгляд в угол. Белый ковер, столик, кресло, кровать. Привычная обстановка. Ничего экстремального. Никуда не хочется идти из дома. Почему все люди в Новый год сходят с ума?

– И где этот твой Володя, куда он подевался? Анька, я знаю, ты сейчас сидишь и волком воешь на луну.

Слова Надежды бередили душу, терзали израненное сердце. А свежая рана и без того нещадно кровоточила.

– Я не могу выть волком, разве что – волчицей, а луны еще нет, она позже появится, и откуда ты знаешь, что я вою? – с трудом выдавила из себя Анна, сейчас она ненавидела всех подруг на свете. Всех без исключения. И Надежду, и Алену, и остальных по списку.

– Я догадалась по твоим глазам, – сказала Надежда и громко засмеялась.

– Ты не можешь видеть мои глаза, они далеко от тебя, – улыбнулась Анна.

Она улыбнулась сквозь слезы, а Надежда воистину ощущала себя благодетельницей, ясновидящей, Кассандрой и верила в свои пророческие способности. Анна осторожно сняла мизинцем слезинку с ресницы.

– Чувствую тебя на расстоянии. Короче, Анька, давай-ка заканчивай хандру и приезжай к нам. Ты же одинокая. Все наши будут тебе рады, они же любят тебя, дурочку, жалеют. После двенадцати договорились собраться у нас. И Воронины придут, и все остальные. А мы посидим, попоем, потанцуем, покуролесим, – и Надежда охотно принялась за перечисление различных прелестей новогоднего застолья.

Анна брезгливо поморщилась. Как раз все вышеперечисленные радости беспокоили живое воображение девушки.

– Приеду-приеду, может быть, – сказала Анна, пытаясь закончить беседу с подругой.

Девушка не собиралась выходить из дома. Анне нужно было прийти в себя от любовной встряски, хотя бы чуть-чуть, самую малость.

– Ждем-с, ваше величество, королева ты наша, Анна великая, – важным тоном изрекла Надя и исчезла из эфира.

Анна швырнула мобильник на диван. Хотела всплакнуть, но передумала. Посмотрела на себя в зеркало, широко улыбнулась, оскаливая зубы, шутливо клацнула, пугая собственное отражение, и вновь нахмурилась. «Неудачник, проклятый неудачник! С ним всю жизнь промаешься, придется экономить на всем, на спичках, на колготках, чтобы достойно выглядеть на людях. Зануда и проповедник!» – пробормотала девушка и вгляделась в зеркало. Там что-то забрезжило, какая-то смутная тень, она мелькнула и пропала где-то в глубине. Анна осторожно коснулась пальцем прохладной поверхности. Зеркало безмятежно отобразило вытянувшееся лицо Анны. «Чушь какая-то, бред, сплошные видения, это мне привет прислали из потустороннего мира ввиду предстоящих Аленкиных гаданий», – вслух сказала Анна и сердито отвернулась. Взгляд девушки тут же уткнулся в другое зеркало, оно было вмонтировано в дверцу шкафа. И вновь смутный силуэт забрезжил в отдалении. Это был он. Жених Анны. Тот самый неудачник, зануда и проповедник. Это с ним можно было всю жизнь маяться и экономить на спичках. Вчера вечером Анна с ним рассталась, навеки, навсегда, до самой смерти. И совершенно не понятно, что делал этот неудачник в предновогодний день в двух зеркалах Анны. Что он в них забыл? То ли его отражение осталось в памяти зеркал, то ли новогодние страшилки выскакивают из-под ковра, то ли чудеса в решете мерещатся на каждом шагу. «Если поставить две свечи у зеркала, зажечь их, положить серебряное кольцо в миску с водой и прошептать заветные слова, тогда можно увидеть своего суженого и желанного». «Чудеса легко можно объяснить, во-первых, мне Аленка рассказывала о колдовстве и ворожбе, все уши прожужжала, во-вторых, Надька к настоящей гадалке ходила, узнавала насчет мужа, приворожили его или нет. Надоела со своими байками. Три дня пришлось слушать про Надькины походы к гадалке. От этих глупых разговоров мне грезится мой бывший жених. Глаза бы мои его не видели, уши не слышали. Сгинул бы он навеки!»

– Не хочу спать с занудой и жадиной всю жизнь в одной постели! – вслух произнесла Анна и прошла в столовую.

Праздничный стол пламенно пылал оранжевыми солнцами мандаринов, апельсинов, бутербродами с красной икрой, выложенной на масло яркими кружочками. Коробки с конфетами и пирожными лежали на столе и стульях. Повсюду громоздились бутылки с шампанским, будто Анна приготовилась к визитам дюжины гостей. Но она никого не ждала. Бегло осмотрела кухню, прищурилась, презрительно поджала губы и порывистым движением выдернула телефонный штепсель из розетки, после этого отключила сотовый, небрежно швырнув трубку в угол. Отпила глоток шампанского из высокого бокала. Причмокнула, вкусно. Дамский напиток. Анна все думала о смутной тени, промелькнувшей в глубине зеркала, сначала – одного, затем – второго. Что это было – наваждение? Разумеется, наваждение. Анна тряхнула головой, будто пыталась вытрясти дурные мысли, все, что были, до единой. Анна Константиновна Мельникова слыла образованной девушкой, она не верила в гороскопические предсказания, отрицала восточные верования в звездное предназначение человека и вообще все, что относилось к нематериальному миру, считала вселенской глупостью. Анна с юности зачислила себя в штат грубых материалисток. Любила добротную и стильную одежду, классическую музыку и театр. Обожала деликатесную еду. Разбиралась в тонкостях человеческой психологии. Была успешной в карьере. И категорически не хотела замуж. То есть, абстрактно размышляя, она допускала саму возможность брака. Но при этом Анна совершала все мыслимые и немыслимые поступки, имеющие одну цель – навсегда отвадить жениха от дома. И когда дело доходило до ЗАГСа, она давала решительный отворот-поворот очередному претенденту. Во-первых, не известно, на что претендовал кавалер – на руку и сердце Анны, на ее свободу, либо – на жилплощадь, автомобиль и высокий оклад невесты. Все материальное подвергалось пытливому анализу со стороны многочисленных подруг.

– Анька, наверное, он хочет прописаться, он же не питерский, – пророчески изрекали подруги, обсуждая достоинства очередного поклонника Анны.

– Не прописаться, а зарегистрироваться, и, вообще, зачем ему регистрация, если у него есть своя квартира в Москве? – поправляла Анна, она злилась, негодовала, в момент аналитического обсуждения ей хотелось немедленно обрубить связь. Намертво. Любую. Дружескую или мобильную – в данный момент никакого значения не имело. Но ведь жених Анны должен был влиться в круг знакомых, стать своим среди чужих. Вот и приходилось проводить испытания.

– Да он хочет зацепиться за Питер, что это тебя на московских потянуло, мало у нас своих женихов, что ли? – советовали наперебой неутомимые наперсницы.

– Мало, – сообщала Анна, – так мало, что на меня не хватило. Вы же всех расхватали.

– Ну и ладно, ну и прописывай, он потом тебя подушкой придушит или в ванне утопит, чтобы квартирой завладеть, она же ему по наследству достанется после твоей смерти.

После таких разговоров Анна еще долго ворочалась в своей кровати. Она живо представляла, как будущий муж душит ее подушкой, чтобы заполучить желанную квартиру. И Анна никак не могла избавиться от навязчивого видения. А молодой человек, только что получивший доступ в святая святых, в постель и душу невесты, и в связи с этим немного очумевший от навалившегося счастья, немедленно получал отбой. И еще долго незадавшийся жених недоумевал, по какой же причине его отвадили от дома и к тому же рекомендовали навсегда забыть номер телефона. И не было в этой истории правых и виноватых, каждый поступал, как ему хотелось. Так и пребывала Анна Константиновна Мельникова в звании невесты уже который год, а их прошло не так мало. Анна понимала – надо срочно выходить замуж. Выйти, сходить, сбегать, как в командировку слетать, к примеру, в какой-нибудь Челябинск. На сутки. Но срочно не получалось, не выходило как-то. Но однажды случилось невероятное.



В начале ноября Анна зашла выпить чашку кофе в небольшой ресторанчик. Все столы были заняты. И вдруг молодой человек поспешно вскочил и предложил Анне стул. Девушка смутилась. В стремительном двадцать первом веке мужчины уже не уступают места, никому, даже бабушкам. Она присела на краешек, будто опасалась, что парень передумает, но он не передумал, сходил к администратору, и официант быстренько принес еще один стул, поставил рядом с ней. Так они и познакомились. Ничего гороскопического и астрального в этом знакомстве не таилось. Ресторанчик-то маленький, а посетителей пруд пруди. На улице слякоть и морось. Все жаждут горячего кофе, чтобы согреться.

– У вас, наверное, красивое имя, – сказал вежливый мужчина, искоса поглядывая на Анну.

– Д-да, кажется, – неохотно откликнулась Анна.

Девушке не хотелось растрачивать драгоценное время на новое знакомство. Анна Мельникова только что избавилась от очередного жениха. Столичный кавалер не прошел испытания, по этой причине был отклонен. Пребывая в недоумении, все телефоны оборвал, желая добиться правды. Но Анна оставалась непреклонной. Она молчала, как партизан. Не скажешь же человеку правду про подушку, которой он способен задушить собственную жену, ведь окружающие сочтут Анну за сумасшедшую. И замужество вновь отошло на второй план быстротекущей жизни.

Мельникова поджала губы, отвела взгляд, прикрыла юбкой колени. Она боялась мужчин. Они неспособны взять барьер, созданный умом и опытом многочисленных подруг Анны.

– А меня зовут Владимир, – сказал молодой человек и добавил: – Можно просто – Володя.

– Анна, – буркнула она и покраснела.

Очередной приступ малодушия. Можно было промолчать. Невежливо, наверное. А, ладно. Ответила и ответила, не молчать же в конце концов, показная вежливость, не более. Приятный парень, но чрезмерно назойливый. И вдруг все остановилось, будто в замедленном кадре, а затем стремительно завертелось, закрутилось, понеслось вихрем. Они разговорились, и Анна забыла, что спешит на работу, у нее дела, командировка в Челябинск, и, вообще, она забыла даже о том, что всем девушкам когда-то нужно выходить замуж. Анна забыла обо всем. Даже о грядущих тридцати. Она словно память утратила. Новый знакомый смотрел на нее завороженным взглядом, а Анна все говорила и говорила. Кругом сновали посетители, официанты, кто-то громко смеялся. Нечаянно выскочили слова из подсознания и завертелись в пространстве: «Жених на Рождество, жених на Рождество!» Аленины предсказания внезапно проснулись, предрекая славное будущее. Оглушительный голос подруги навязчиво преследовал Анну.

– Скоро Рождество, уже середина ноября, а декабрь быстро пройдет, – сказала Анна, пламенея от стыда, ей почему-то показалось, будто бы Владимир догадался о смутных желаниях девушки, – а снег так и не выпал. Какое же Рождество без снега?

Анна будто оправдывалась. А пронзительный голос Алены Петуховой будто повис в воздухе.

– Никакого, – согласился Володя, – но сначала нам с вами Новый год нужно встретить, а уже потом – Рождество. А какое же Рождество без снега? А знаешь что, мы с тобой придумаем снег. Нарисуем. Сфотографируем. Согласна? – он вдруг перешел на «ты».

– Согласна, – сказала Анна. Ей стало легко и радостно, как в детстве. Захотелось елки, праздника, подарков и сказочных чудес. Ведь новый знакомый пытался продлить приятный вечер, ему хотелось растянуть чудо до Нового года. И заботливые подруги временно перешли в разряд забытого прошлого. Ритуальный анализ утратил значение. Анна увлеклась очередным знакомством, как игрушкой, приятной, праздничной, рождественской. Владимир красиво ухаживал, немного старомодно, немного интеллигентно, немного навязчиво, но Анне все нравилось в нем, абсолютно все, даже его чрезмерная заботливость и нежность.

– Папочка Вова, ты слишком строг ко мне, – сказала Анна, когда Владимир упрекнул ее за то, что она выбежала на улицу без шапки.

– Простудишься же, – сказал Володя просто и незатейливо.

Анна смутилась. Все у него выходит легко и непринужденно. Сказал, увидел, полюбил. И не придраться к нему. И сам питерский, и прописка ему не нужна. Живет вдвоем с мамой. Работает в крупном банке служащим. Оклад не великий, но и не маленький. Двадцать пять тысяч, не разбежишься, но и с голоду не умрешь. На «Ленту» и на «Пятерочку» этих средств хватит. А вот на шикарную жизнь скромного оклада явно недостаточно. Вообще-то, Анне не нужна была шикарная жизнь, она и не знала, что это такое и зачем она существует. Но кругом все хотели жить только «в шоколаде», и никак иначе. И Анна заразилась общим настроением. Впала в массовый психоз. А Владимир не мог обеспечить шоколадную жизнь, и в связи с этим обстоятельством Анна предавалась сомнениям. Она часами вертелась перед зеркалом, что-то невнятно бормотала, пристально разглядывая свое отражение. «Разве Владимир может купить мне норковую шубку за три тысячи баксов? Нет, не может. Подарит мне тощий букет цветов. Или маникюрный набор. А мне так нужна шуба. И сапоги. Не могу я больше в старых ходить! А сама покупать не буду, тогда зачем мне жених? Он же мужчина. Пусть дарит подарки, ведь скоро Рождество!» В этих невнятных звуках открывалась женская суть Анны, зато подчистую пропадали два высших образования Мельниковой, исчезали из хорошенькой головки все прочитанные книги, просмотренные спектакли, фильмы и многое другое, все то, что называется внутренним миром человека. Но Анна не замечала изменений. Она не жила, не работала, девушка непереносимо страдала от жизненного несовершенства. И вся жизнь для Анны незамедлительно превратилась в несуразицу. Такое часто случается с людьми. Это бывает в том случае, когда желания не совпадают с возможностями. Желаемые и желанные сапоги стоимостью в тысячу евро затмили все блага мира. Анна страстно хотела получить в подарок от жениха сапожки с золотой строчкой. И чтобы каблук под пятнадцать сантиметров, ведь именно такой удобен для ходьбы. Подобное чудо она видела на длинных ногах Надежды Семеновой. С той минуты Анна заболела. По-настоящему. У нее началась мания. Но Владимир даже ухом не повел. Он будто не видел мучений своей подружки, не замечая ловких ухищрений, вел себя абсолютно индифферентно. Анна провела жениха по всем показам мод, дефиле, выставкам одежды. Познакомила его с хозяйками всех модных домов Питера. Те потрясали эксклюзивными моделями перед носом жениха и усиленно намекали на приближение праздничных дней, дескать, настала пора примерить невесте новую одежду, примерить и уйти из модного дома в обновках в ожидании будущих перемен. Но жениху было невдомек, хоть бы что, никакого резонанса. И тогда девушка решила показать характер. Топнуть ножкой. Прикрикнуть. Погрозить пальчиком. Но и тогда Владимир не обратил внимания на буйный норов любимой. И вот, наконец, Анне понадобились подруги, точнее, не они, а их ценные советы и консультации. Ведь все они имели богатый жизненный опыт. Подруги налетели шумным роем, они так долго ждали благословенной минуты. И она настала. Брачные консультации происходили во время предпраздничных вечеринок. Подруги Анны осматривали Владимира при знакомстве, будто собирались покупать его в собственность, словно он являлся породистой лошадью. Но жениха трудно было смутить, Володя легко сходился с людьми. Все обсуждения трудной ситуации проходили исключительно на кухнях. Анна молчала, она ждала вынесения вердикта.

– Ты хоть любишь его? – спросила Анну одна из подруг.

– Кажется, да, – опустила глаза Анна.

Она и впрямь полюбила Владимира. Новый жених не был похож на остальных мужчин. Что-то надежное пряталось за его ироничной улыбкой. Хотелось спрятаться за него, укрыться как броней от житейских непогод. Но Анна скрывала свои чувства от Владимира, пока она доверила сокровенную тайну только подругам. Опытные женщины размышляли недолго. Они собрались на совет, чтобы определиться в резолюциях и мнениях. Общим голосованием на кухне вынесли вердикт. Жених Анне не подходит, простоват, сер и чудаковат. С таким пропадешь! Ритуальный анализ завершился в предпоследний день старого года. Жениха безжалостно забраковали.

– С таким пропадешь, Анька, нынче все так сложно, дорого, неустойчиво, доллар падает, – сказала Надя.

– Пропадешь-пропадешь, Аня, доллар-то падает, – хором подтвердили остальные.

«Остальных» было всего пятеро, их мужья благополучно праздновали в гостиной. Анна в течение двух недель выводила жениха на «люди», чтобы получить оценку. Оценка получилась неудовлетворительной. Жених не прошел тест на прочность и качество.

– Вам не угодишь, – прошипела Анна, пародируя известный текст из надоевшей до чертиков рекламы.

– А ты сама-то подумай, как ты с ним жить будешь? – галдели подруги, потрясая тлеющими сигаретами.

– Нормально, нормально буду жить, – нерешительно сказала Анна.

– Где там «нормально», скажешь тоже, – замахали руками советчицы.

По всей кухне посыпался пепел. Словно спящий вулкан проснулся. Анна съежилась.

– Нормально живут только банкиры и их жены, а мы не живем, мы лямку тянем, да все дотянуть не можем, и ты туда же лезешь, – волновались неудовлетворенные женщины.

– Никуда я не лезу, а вам что неймется, вы-то устроены, все замужем, и мне тоже надо определяться в жизни, – пробормотала Анна.

– Не спеши хомут надевать на шею, всегда успеешь, – крикнула самая горластая, Татьяна Воронина.

– Тань, а тебе-то чем плохо живется, ведь Миша тебя любит, – сказала Анна, робко выглядывая из угла.

Она даже шею вытянула, чтобы заглянуть в глаза разгневанной женщине.

– Да мне мой муж даже сапоги купить не может, жадничает, экономит, скупердяй, выжига, посмотри, Анька, в чем я хожу, стыд и позор! – прошипела разгневанная Воронина.

Татьяна подняла ногу и сунула под нос Анне носок красивого, но сильно поношенного сапожка. Лакированный носок, черная прошивка, лайкра, отличные сапоги, триста баксов стоили на сэйле. Разумеется, промокают в дождь, зато в сухую погоду лучше не придумаешь. Анна мысленно отметила все достоинства и недостатки повседневной обуви стоимостью в триста долларов.

– Тань, хорошие сапоги, не расстраивайся ты так, – сказала Анна.

И замужество вновь отодвинулось на задний план. Неужели брак по любви может расстроиться из-за покупки башмаков? Что-то не верится. Анна не допускала мысли о разрыве с Владимиром. Самые модные сапоги не могут стать помехой счастью. Ведь счастье – вещь материальная. Его можно потрогать, даже понюхать. У любого счастья есть собственный аромат.

– Девчонки, бросьте вы, не кричите, – сказала Надя, – нашли из-за чего волноваться перед Новым годом.

– Сама-то в шикарных сапожках ходишь, небось, каждую неделю обувь меняешь, – набросилась на Надю Татьяна.

– И не каждую, – обиделась Надежда, – а раз в месяц. Покупаю на распродажах.

– Твои даже на распродаже стоят тысячу «евриков», на показе они вмиг за три тысячи ушли, – сказала Татьяна.

– Так что мне делать? – окончательно расстроилась Надежда. – Ходить в сапогах за триста баксов, как ты?

– Да-да-да! – зашипели остальные, страстно и хором.

А Анна снова поежилась. За горизонтом жизни забрезжили грядущие тридцать лет и вновь обретенная свобода. Запах счастья улетел в форточку вместе с сигаретным дымом.

– Ну уж нет, ни за что, все продам, в долги залезу, но всегда буду ходить в элитной обуви, и вообще, девчонки, хватит ссориться, лучше пойдемте к мужчинам, они уже соскучились без нас, – сказала Надежда Павловна, увлекая переполошенных женщин в гостиную.

А в гостиной царил полный трам-тарарам. Раскрасневшиеся мужчины галдели еще громче дам, они о чем-то спорили, размахивали руками, дергали плечами, напрягали мышцы. Казалось, еще одна капля спиртного – и начнется бой. Стенка на стенку.

– Хватит-хватит спорить, «Челси» – чемпион, кто бы возражал, – миролюбивым тоном произнесла Татьяна.

Она положила руки на плечи мужа, легко приподняла мощное тело и вновь усадила на стул, умело управляясь с мужем, как с малым ребенком. Михаил покорно притих под ее рукой и шумно засопел. Мужчины вопросительно уставились на непонятную сцену. Полная абстракция. Постмодернизм в чистом виде. Женщина оказалась крепче водки.

– Мужчины, предложите дамам выпить, – сказала Надежда, выставляя напоказ сияющие носки сапог.

Семенова демонстрировала успешность в узком кругу близких друзей, дескать, знай наших! Мужчин даже передернуло при виде столь яркого экспоната, так дернуло, будто всех подключили к электрическому току. Видимо, в домашних кругах сапожная тема являлась актуальной и горячо обсуждаемой в последние дни перед Новым годом. Женщины жаждали новогоднего карт-бланша, чтоб каждой женщине по сюрпризу. Анна немигающим взором уставилась на сапоги. И что в них скрыто сакрального, почему именно эта проблема всплыла на поверхность во многих семейных очагах? Сапожки сидели на зависть красиво, изящно и комфортно, они облипали тонкую ступню Надежды, будто хрупкую женскую ножку обтягивала прозрачная бумага, невидимая и незаметная на ощупь. Нога была открыта, а не закрыта обувью. Удивительные сапоги. Божественные. У Анны заныло сердце. Ядовитые слезы застили глаза. Девушка с трудом отвела взгляд от притягательного зрелища, про себя отметив, что и мужчины не в силах добровольно перевести глаза от сапог на другой предмет, к примеру, на стол с желанной выпивкой. За них это сделали жены, будто по команде они положили ладони на затылки мужьям и повернули головы в другую сторону. Словно стрелки часов перевели. И тут же загремели рюмки, бокалы, фужеры, полилось вино, коньяк, виски, минеральная вода.

– Выпьем за наступающий Новый год, сегодня уже тридцатое, – провозгласила Надежда Павловна.

Семенова всегда принимала на себя руководство действием, любым, самым незначительным, лишь бы была возможность отдавать команды направо и налево. Настоящий генерал, а не женщина. Из мирной жизни боевой фронт сотворила.

– Миша, не пей много, – прошептала Татьяна, поворачивая локоть мужа в направлении, противоположном от рюмки.

Анна молча наблюдала за присутствующими, Владимир сидел рядом с ней, поигрывая за спиной локоном девушки. Длинные волосы гривой спадали до середины спины, Анна чувствовала прикосновение мужских рук, но не обрывала ласки. Она напряженно думала. Михаил укрывался от строгого внимания супруги, пытаясь придвинуть рюмку поближе. Надежда озирала застолье прицельным прищуром. Надин муж – Александр храбро попивал виски обильными глотками, открыто, не таясь от жены. Надежда сама правила автомобилем в праздничные дни.

– Миша, купи мне такие же сапоги, как у Нади! – приказным тоном вдруг произнесла Татьяна.

Она первой из женщин выпустила на свободу роковые слова. Сказала и испугалась, видимо, слова вылетели сами по себе, как птицы. Женщина собиралась произнести что-то другое, но на языке повисло именно это, что-то неудобное и неправильное, не совсем понятное и случайное. И все в один миг полетело кувырком. Планета сошла с оси.

– Ты что, с ума сошла, а как же кредит? – вскрикнул Михаил, поперхнувшись водкой, он даже рюмку отставил подальше от себя. Добровольно, без принуждения и понукания отставил, видимо, эти слова вывели его из привычного состояния.

– Ты носишься со своим кредитом, все одно и то же твердишь, что же мне теперь, босиком ходить из-за этого злосчастного кредита? – крикнула Татьяна и громко зарыдала.

Все эти странные слова недовольная жена Михаила произнесла неожиданно для всех, и для себя в том числе. Публике стало не по себе. Лица присутствующих вытянулись, все знали, что Воронины купили квартиру в кредит. Теперь покупки в семье откладывались на неопределенное время. Жизнь превратилась в тягучую резину: «Вот кредит кончится, тогда посмотрим, вот кредит выплатим, тогда заживем». Долг медленно вытягивал силы и соки, хотелось жить сегодня и сейчас, а не завтра и не когда-нибудь. Татьяна, захлебываясь рыданиями, вышла из комнаты. Михаил посмотрел на отставленную рюмку, посомневался, поколебался, вдруг решительно встал из-за стола и вышел следом за женой.

– Они деньги в твоем банке хранят, Володя, в ячейках, – сказала Надежда.

– Зачем? – спросил Владимир. – Можно же проценты получать. Есть специальные вклады.

Надежда посмотрела на Володю, как на дурачка. «Дурачок ты и есть, самый настоящий, а еще в женихи к Аньке набиваешься», – читалось в ее взгляде.

– Миша по мелочи собирает деньги и раскладывает их по ячейкам, чтобы Татьяна не выманила на сапоги или шубу. А когда наступает срок выплаты, Миша забирает деньги и рассчитывается по кредиту. А процентный вклад требует цельной суммы, и трогать его нельзя раньше времени, иначе процентов не начислят, – медленно, разделяя слова на слоги, сказала Надежда.

А Анна тяжело вздохнула. Надежда Семенова обрисовала будущее супружество мрачными красками. Муж станет прятать деньги от жены в банковских ячейках. Частями. Крохами. А ключи от ячеек в землю зароет. Крот земляной. Экономист. Конторщик. Жадина.



– Миша мог бы купить жене сапоги, – сказала Анна и покраснела.

Слова вылетели против воли. Сами по себе. Без спроса. Вечер сплошных неожиданностей. Анна не планировала поддерживать беседу о семейных тяготах четы Ворониных.

– Даже Леня Голубков купил жене сапоги, – не к месту и не ко времени пошутил Володя.

И все невесело рассмеялись, припомнив популярный народный лохотрон с тремя большими буквами «М».

– А ты-ты-ты лучше помолчал бы, – вспылила Анна, – ты тоже не купишь своей жене сапоги. Ты ведь – не Леня Голубков.

– Нет, я – не Леня Голубков, я – Владимир Андреевич Морозов, – с готовностью согласился Володя, – во-первых, у меня пока нет жены, а во-вторых, нечего женщин баловать дорогими подарками. «Во всех ты, душенька, нарядах хороша!»

И славная цитата пришлась к месту. Присутствующие мужчины поддержали Владимира дружным смехом, даже хлопнули ладонями, впрочем, недружно хлопнули, они всей душой сострадали семье Ворониных. Выплаты по кредиту важнее бессмысленных подарков.

– Тогда нечего вообще жениться! – закричала Анна. – Если нет денег.

Она испуганно уставилась на Владимира круглыми от страха глазами. Вожделенные сапожки настолько завладели ее воображением, что она уже не отвечала за свои слова, говорила то, о чем вообще не думала.

– В этом есть сермяжная правда, – усмехнулся Владимир, – если нет денег, нечего жениться. А я пока и не собираюсь!

– Как это? – удивилась обманутая невеста.

В течение предпраздничного месяца Анна обсуждала с подругами достоинства и недостатки своего жениха. Было убито много часов на обсуждение важной проблемы, пропущены важные сериалы: и про бойкую прокуроршу, и про простодушную няню. Многие салоны красоты недосчитались значительной выручки. Сауны и спортивные залы опустели. Зато мобильная связь получала баснословные барыши. Женщины перемывали косточки будущему мужу Анны. Тестировали его. Проверяли качество. А он, оказывается, вовсе не собирался жениться. У него, видите ли, денег нет на содержание жены.

– Н-н-а-а-дя-я, т-ты не подбро-осишь меня до метро, – сказала Анна, заикаясь и захлебываясь слезами.

– Ань, да не спеши ты, посиди еще с нами, – сказал Александр Семенов, при этом строя страшные глаза Владимиру.

Но Анна заметила его хитрые манипуляции, стремительно выскочила из-за стола и, путаясь в чужой одежде, с трудом нашла свое пальто и выбежала за дверь. Владимир жестом остановил Надежду Павловну, дескать, не ваше дело, сами управимся, неторопливо попрощался, оделся и вышел за дверь. На площадке никого не было. Снизу доносились какие-то странные звуки. Владимир склонился над перилами и посмотрел в темноту. В углу стояла Анна и громко ревела.

– Ань, дались тебе эти сапоги! – сказал Владимир, спускаясь по лестнице. – Они же не подходят для питерской погоды. Кругом сырость. Вода. Слякоть. Для нашего климата надо покупать резиновые сапоги. На «Треугольнике». Знаешь, на Обводном канале есть завод резиновых изделий. Съездим туда и купим калоши. Хочешь резиновые калоши? Они блестящие.

– Отста-а-ань, – взвыла Анна.

– Ань, выходи за меня замуж, я же тебя люблю, – сказал Владимир, бережно обнимая плачущую девушку за плечи.

В первый раз Владимир произнес заветные слова. В его тоне звучали любовь, нежность, ласка. Морозов вложил в предложение всю силу чувства. Он ждал ответа. Девушка сбросила его руки с ненавистью и отвращением.

– Ни за что! Никогда! Уходи! – прошептала Анна, но ей казалось, что она кричит, вопит, стенает.

Жестокие слова разлетелись по всей лестнице, пробрались в шахту лифта, и уже оттуда доносились громовыми раскатами. Они больно жалили, жгли, нестерпимым жаром проникая в душу и сердце. Владимир неловко потоптался, сунул руки в карманы пальто.

– Ты такая же, как все, тебе только деньги нужны, – сказал Морозов, приподнимая вортник пальто.

Его слова прозвучали глухо и тускло, будто внутри Владимира внезапно погасла яркая лампа.

– Нет, мне не деньги нужны, просто я хочу жить нормально, а не так, как живут Татьяна и Михаил, – вытирая слезы руками, сморкаясь и всхлипывая, сказала Анна.

Владимир вытащил из кармана носовой платок и протянул девушке. Она отрицательно замотала головой. Морозов бережно вытер девичьи слезы, заботливо утер мокрый нос Анны и сунул смятый платок в карман ее пальто.

– Я все понял, все, не надо никаких объяснений, – сказал он и ушел.

Будто его не было только что рядом. Вместо жениха остался носовой платок, сиротливо выглядывавший одним краем из кармана.

А в квартире Ворониных наступила тишина. Смущенные гости торопливо одевались, спеша покинуть гостеприимный кров. Праздничный стол остался почти нетронутым. Предновогодняя вечеринка не удалась. Тридцатое декабря плавно перевалило на тридцать первое.


Анна немного погоревала после вечеринки. Затем успокоилась. Все уже было. И женихи, и встречи, и разлуки. И все прошло. Раны затянулись. «Встречу Новый год одна, в ванне, с бутылкой шампанского в компании», – подумала Мельникова. Образ Владимира безнадежно растаял в новогоднем тумане. Рождественский жених не состоялся. Алена Петухова обманула. И жених обманул. Исчез, навсегда, бесследно. Предложение Надежды Семеновой было с гневом отвергнуто. Анне не хотелось встречать Новый год с друзьями. Это же настоящая пытка. Ощущать себя одинокой в компании веселящихся людей нестерпимо мучительно и больно. Анна хотела было разобрать свои чувства на винтики и мелкие детали, чтобы понять – а была ли любовь к Владимиру? Но не стала ничего разбирать, передумала, оставила на потом. С Владимиром было спокойно и надежно, но он не понял женской души. Ведь дело было не в сапогах, а в празднике. Если бы он сам предложил подарить сапожки, Анна наверняка бы отказалась. Нет, не отказалась бы, наоборот, обрадовалась всем сердцем. Но Владимир не предложил. Анна нестерпимо тосковала о своем возлюбленном. Тоска поселилась в глубине души и оттуда проникала во все клеточки организма. Владимир незаметно завладел сердцем девушки, и она невольно упрекала себя за то, что поддалась общему женскому психозу. В Санкт-Петербурге много модных домов, а вот состоятельных клиентов гораздо меньше. И любая сногсшибательная обновка выводит питерских женщин из нормального состояния. При виде модной одежки на какой-нибудь красавице дамы тут же забывают, что они принадлежат к разумным существам. Представив на себе дизайнерский шедевр, приличная женщина тут же теряет человеческий облик, вмиг превращаясь в законченную стерву. То же самое произошло с Анной. Она поддалась общему настроению, получила вирус, заразилась, став жертвой эпидемии.

Сначала Анна произвела тщательный осмотр имеющегося парка обуви. И осталась недовольной. Зря старалась. Хотела успокоить себя и уязвленное самолюбие, но ничего не вышло. Проведенная проверка показала, что в домашнем хозяйстве явно недостает сапог. Тех самых. С золотой каймой. С лакированным носком. Из телячьей кожи. Из модного дома. Анна нервно походила по квартире. Пусто, чисто, уютно. И одиноко. Она накрыла стол, включила все светильники, зажгла свечи, прибавила звук в телевизоре. Квартира стала напоминать орущий мегафон. Затем Анна наполнила ванну, выплеснула в воду вкусно пахнущие пенки и кондиционеры, разделась и шумно плюхнулась в пышный ком пены. На краю ванны стоял бокал с шампанским. Анна пригубила и поморщилась. Никакого удовольствия. Пить в одиночку Анне еще не приходилось. И тут она услышала шаги в коридоре. Выскочила из ванны, выглянула за дверь. Пусто. Тихо. Никого. Почудилось. Воображаемые шаги выдавали желаемое за действительное. Анна вновь нырнула в ванну с головой, вылезла, отряхнула с лица пену и залпом выпила шампанское. До дна.

– С Новым годом, с новым счастьем! – вслух произнесла девушка. И зажмурилась от удовольствия, сладкая жизнь, но одинокая. Она вдруг захотела жить, чувствовать и любить по-настоящему, как истинная женщина. И Анна поняла, что совершила роковую ошибку.


Надежда Павловна Семенова находилась в раздумьях. Целых три часа она провела в гардеробной на ногах, даже присесть некогда было. Госпожа Семенова истово выбирала наряд для встречи Нового года. На полу валялся огромный ворох одежды, презрительно отвергнутый красавицей. Надежда Павловна любила удивлять окружающий мир, обожала наряжаться, следила за собой, неустанно ухаживала за своим телом. Женщине нравилось владеть собственным лицом, как чем-то привычным и послушным, ей казалось, точно так она управляет автомобилем, мужем, хозяйством, подчиненными. Владея собой, Надежда училась управлять всем миром, пребывая в уверенности, что в совершенстве владеет методами управления планетой. Но внутренние убеждения не мешали Надежде искренне любить людей. Она любила весь мир, поэтому ей было вовсе нетрудно любить того, кто первым попадался под руку. «Год Красной Свиньи нужно встречать в красном», – прошептала Надежда, безнадежно перебирая вешалки. Китайцы и японцы встречают всяких разноцветных свиней в феврале месяце, но россияне, в особенности россиянки, переняв восточную традицию новогодних встреч, значительно опередили события, к ним Красная Свинья обещала нагрянуть прямо тридцать первого декабря. И как назло, ничего красного, ничего, шаром покати. Все магазины давно распродали якобы эксклюзивный товар, даже залежавшийся. За три часа до Нового года никто не откроет двери и не предложит на выбор ослепительный наряд исключительно красного цвета. Надежда загодя выбрала себе бархатное платье, дорогое, с модного показа, но оно категорически не годилось. Дело портил темно-синий цвет. Красивый, глубокий, но не знаменательный. При выборе праздничного наряда красавица забыла о восточных предсказаниях. «Как встретишь Новый год, так его и проживешь! Почему я не подготовилась к празднику?» – прошептала Надежда, ругая себя на чем свет стоит. И вдруг ее осенило. Она вспомнила, что у любимой подруги Анны имеется платье кроваво-красного цвета. И еще что-то есть в шкафу незадавшейся невесты, тоже дивненько-красненькое. Надежда пулей вылетела из гардеробной и набрала номер телефона. Она уже пригласила Анну и ждала девушку в числе гостей. Пусть Анна прихватит с собой платье. Оно подойдет хозяйке дома по стилю и комплекции. И по цвету. И по гороскопу. Но противный женский голос настойчиво повторял: «Абонент находится вне зоны действия сети, абонент находится вне зоны действия сети, абонент...» Надежда слушала-слушала монотонный говор и вдруг выпрямилась, натянулась тетивой, а сбоку пристроила полный колчан острых стрел. А ведь с Анной случилась беда. Она никогда не выключает мобильник. Любая нормальная девушка, находясь в брачном периоде и здравом рассудке, никогда не отключит телефон под Новый год.

– Саш, я съезжу к Аньке, у нее почему-то телефон не отвечает, вдруг беда какая-то случилась, – крикнула Надежда мужу.

Александр Семенов с раннего утра крутился на кухне. Что-то жарил-парил-резал. Из кухни доносились приятные ароматы чего-то изысканного и неповторимого. Супруг Надежды Павловны искренне верил, что женщина на кухне является источником повышенной опасности. Женщину нельзя допускать к плите. Категорически запрещено. Жена может вымыть, почистить, потереть, отскоблить утварь, но готовить пищу должен мужчина. Лишь его аналитический ум способен соединить воедино несоединимые, казалось бы, ингредиенты. Надежда всячески поддерживала убеждения мужа. Ее устраивал порядок вещей в доме.

– Хлеба купи, а то не хватит, – донеслось из кухни.

– Ладно-ладно, куплю, – пообещала Надежда.

И тут же забыла, просьба мужа была несущественной. Не до хлеба тут, красное платье надо добыть, срочно, немедленно. Ведь Красная Свинья не за горами, на подходе. Уже через минуту красный автомобиль выезжал на проезжую часть. Надежда прижимала к плечу сотовый, стараясь абстрагироваться от противного женского голоса. «Вне зоны действия...» А Надежда Семенова всю планету зачислила в собственную зону действия. Вместе с населением. И никто не мог выбыть из хозяйской зоны без уважительной причины.


А в это время Михаил Воронин угрюмо разглядывал свадебные фотографии. Когда-то в доме было счастье, огромное и безмятежное счастье. На всех снимках Татьяна выглядела счастливой и сияющей. Белое платье, фата, улыбка, цветы. Куда все подевалось? Нет больше безоблачной улыбки, фата где-то затерялась, белое платье продали за бесценок какой-то студентке. Остались лишь фотографии. Счастливое мгновение, безвозвратно утерянное. Михаил размышлял над сложной проблемой. Он хотел вернуть в семью улыбку жены, ту, прежнюю, со снимка. Платье продали, фата потерялась, но ведь улыбку-то можно возвратить. Раньше жена часто смеялась над любой шуткой, по любому поводу. Теперь она все время плачет. А почему плачет? Михаил рассматривал веселые глаза из прошлого и удивлялся. Он не знал, как вернуть утраченную радость. И вдруг его озарило. Михаил захлопнул альбом и вскочил с дивана.

– Тань, я за хлебом съезжу, вдруг нам не хватит, – крикнул Воронин, перекрывая шум льющейся воды.

В последнее время Татьяна часто запиралась в ванной и пускала воду из крана, чтобы муж не услышал ее рыданий. Ему не ответили. Еще сильнее зашумела вода, будто дождь с улицы просочился в квартиру. Михаил вышел во двор, сел в машину и повернул ключ зажигания. Он уже знал, как вернуть в дом потерянное счастье.


В эту же минуту Владимир Морозов стоял у открытой ячейки сейфа. Он находился в раздумьях, точно таких, в каких недавно находилась Надежда Павловна Семенова, застыв в позе истукана возле открытого шкафа. Морозов не первый год работал в банке. Пришел в «Медиа-банк» прямо из института. За все эти годы не получил ни одного порицания. Владимир считался примерным служащим, у него были самые положительные характеристики. Сегодня Владимир «пошел на дело», он решился на исключительный поступок. Ради Анны. Ради любви. Морозов хотел взять деньги из ячейки Михаила Воронина. Тайно от всех. Но что-то его остановило. Страшно было. Для каждой банковской ячейки существуют ключи в двух экземплярах. И ни ключом больше. Один ключ хранится в банке, второй – у клиента. Самый надежный способ хранения денежных средств, ведь наивный клиент искренне полагает, что сохранит свои сбережения даже в том случае, если банк вдруг обанкротится, разорится, превратится в труху, пыль, песок. Ведь второй ключ изготовлен в единственном экземпляре! Но все это мифы и легенды, нарочно раздутые пиарщиками. В каждом уважающем себя заведении всегда найдутся запасные ключи от всех потайных замков. Свои тайные ключи руководство «Медиа-банка» доверило на хранение Морозову. В коллективе бытовало мнение, что Владимиру можно доверить все: и душу, и собственную жену, и, если согласится, детей, и даже родную тещу. И вот это коллективное доверие Морозов вдруг решил пустить в разнос. Тайное хищение денег из банковской ячейки сурово карается российским законодательством. Понятное дело. Если же взять деньги из ячейки Воронина, это действие не будет являться хищением в чистом виде. Как бы и не хищение вовсе. «Все-таки шапочное, но знакомство, скажу, что просто решил одолжить у знакомых, взял определенную сумму на время, и любой суд любых присяжных меня оправдает, подчистую отмоет подмоченную репутацию, – логически размышлял Владимир, отмыкая ячейку секретным ключом, – а после Нового года верну. Сразу же. Положу на место, как будто они всегда здесь лежали. И никто к чужим деньгам не прикасался, даже пальцем не трогал. Миша Воронин удавится, но не возьмет деньги из ячейки до будущего года. А я куплю Анне сапоги и отправлю по адресу с курьером. Пусть она живет с сапогами, но без меня. А деньги я верну, непременно верну. Одолжу у Семеновых, они состоятельные люди, потом отдам с процентами».

И Морозов облегченно вздохнул. Он никогда не использовал служебное положение, не страдал алчностью. Деньги для Морозова были средством, а отнюдь не целью. Но Анна зацепила его за живое, задела самую тонкую струнку. И Владимир решил досадить девушке, надо подарить сапоги и исчезнуть, чтобы она знала, зарубила на носу, что с мужчинами не играют, это же не котята, не щенки какие-нибудь. Свои деньги у Владимира были, но немного, все, что он зарабатывал, тратил на жизнь, на себя, на друзей. Никаких привязанностей до сих пор у него не было. И вот, наконец, в его холостяцкой жизни появилась она – Анна, красивая, образованная, целеустремленная. И каким же ветром надуло разную дурь в ее хорошенькую головку, какой дикостью повеяло, когда девушка заявила, что хочет получить в подарок заветные сапожки. Владимир знал, что Воронин хранит деньги в нескольких ячейках. На всякий случай. И разные суммы. Морозов открыл ту, в которой лежали две тысячи евро. Так надежнее будет. И на сапоги хватит, и на курьера, и на цветы в придачу. А цветы Анне на десерт, чтобы подсластить горькую пилюлю разлуки. Роскошный букет, туберозы, непременно. Замок звонко щелкнул, язычок плавно отошел из гнезда, и Морозов увидел деньги. Две пачки, переплетенные бумажной тесьмой с банковскими реквизитами. Две тысячи. Так много. И так мало. Много для того, чтобы испортить жизнь. Слишком мало – чтобы ее устроить. Морозов взял деньги, обе пачки, положил в нагрудный карман и аккуратно закрыл ячейку. Вернулся в хранилище, уложил ключ в особый ящик. Монитор приветливо блеснул слепым окном, будто лукаво подмигнул, напомнив, что охрана включает видеонаблюдение после ухода Морозова. Владимир благополучно вышел из здания банка и сел в машину. Когда он вырулил со стоянки, ему показалось, что во двор банка въезжает какой-то обшарпанный автомобиль непонятной марки, а за рулем будто бы сидит Михаил Воронин собственной персоной. Владимир посмотрел на часы. Девять вечера. Тридцать первое декабря. Морозов ухмыльнулся. Михаил уже сидит за накрытым столом и пьет горькую. А его жена Татьяна истерически голосит на кухне.

Владимир ездил по центральным улицам Петербурга, выискивая модные обувные бутики и салоны. Но все магазины были давно закрыты. На стеклянных дверях криво висели вывески с надписями «закрыто», свет в помещениях был погашен.

А Надежда Павловна Семенова молнией металась возле дома Анны. Она смотрела на темные окна, прыгала и скакала у подъезда, прослушивая чужие домофоны, не понимая, куда могла подеваться девушка. Телефон отключен, родители Анны сказали, что еще утром дочь позвонила, поздравила, предупредила, что встречает Новый год с друзьями. Какими еще друзьями? Родители оскорбились, услышав этот вопрос, дескать, они никогда не следили за дочерью, не устанавливали строгий контроль за ее поведением. Они доверяют собственному ребенку. Семенова мысленно выругалась и принялась звонить Татьяне и остальным подругам. Через полчаса телефонного консилиума было постановлено, что с Анной случилась трагедия, не иначе. Окна в квартире темные, телефоны молчат, родители заранее поздравлены. Все сошлось. Узелок завязался. Произошла трагедия. И взбаламученные подруги немедленно выползли из праздничных домов, чтобы собраться на конференцию, но уже вживую, а не телефонную. Председателем поисковой группы назначили Надежду Павловну Семенову, больше некому было доверить руководство столь сложной операцией. Ведь это она первой забила тревогу. Во двор Анны уже въезжали первые машины, за автомобильными окнами просматривались озабоченные лица, встревоженные глаза, напряженные руки и встрепанные волосы. Настоящие следователи, идут по следу, чуют добычу, видимо, запахло жареным. Натуральный сериал, не придуманный.

– У кого-нибудь ключи от Анькиной квартиры есть? – сказала Татьяна, скорбно поджимая сухие губки.

Жена Михаила тоже подключилась к поискам исчезнувшей Анны. Татьяна Воронина, услышав боевой клич, забыла о собственных бедах, она вмиг оживилась, грустные глаза разгорелись огоньком любопытства. Все равно муж уехал за хлебом. Пока его нет, можно заняться более важными и интересными делами.

– Нет, даже у родителей нет ключей от квартиры, – сказала Надежда Семенова.

Она беспомощно развела руками, что совершенно не подходило Надежде Павловне по стилю. А ведь все были уверены, что Семенова – самая стильная женщина в Петербурге. Других таких стильных в городе нет. Но за спиной Семенову почему-то называли Надькой.

– И что нам делать? – тревожились женщины.

Они говорили хором, перебивая друг друга.

– Ну прямо не зна-а-ю, – еще шире развела руки Надежда.

– А я знаю, – сказала Татьяна Воронина, – я знаю, что нам делать.

– Что-что-что делать? – набросились на нее женщины.

– Надо заявить в милицию, и они приедут с ключами. У Аньки же стоит сигнализация, – прощебетала Татьяна, разгоряченная собственной решимостью.

– Глупости, – процедила Надежда, – надо позвонить в МЧС. Они по лестнице заберутся и влезут в окно. Вот и вся чехарда.

– Сама глупости говоришь, Надя, ты ничего не соображаешь, у Аньки пластиковые окна. Никакая МЧС не разобьет. Эти окна, знаешь, сколько стоят! Ого-го! Вдруг в квартире никого нет. И окна, и деньги пожалеть надо. Нет, нам надо в милицию бежать. Бегом, срочно. Пусть милиция думает, что нам дальше делать. Сейчас кругом такая преступность, нашу Аньку сразу в международный розыск объявят, – заключила Татьяна.

Воронина искусно вошла в роль следователя и уже раздавала команды. Женщины примолкли. Надежда Семенова потеряла бразды правления, власть над окружающим миром окончательно перешла к Татьяне Ворониной. И Надежда Павловна обиделась, на всех обиделась, на себя, на подруг, конкретно на Татьяну. Даже на Анну рассердилась, ведь красное платье висит в шкафу, никому не нужное, бесполезное, а легкомысленная хозяйка неизвестно где болтается. А скоро Новый год, год Свиньи приближается. На носу уже. И Семенова медленно побрела к машине.

– Надь, ты куда? – закричали женщины.

– За хлебом, – обиженно откликнулась Надежда.

Вожделенное красное платье висело на вешалке в пустой квартире с темными окнами. И не было никакой возможности достать его оттуда. Тогда хоть хлеба купить, что ли?

– За мной, девчонки! – решительно рявкнула Татьяна Воронина.

И взбудораженные женщины, шумно лопоча, дружной стайкой полетели за ней следом.


А Константин Иванович Мельников смотрел в эту минуту в экран телевизора. И ничего там не видел. Константин Иванович о чем-то напряженно думал.

– Нина, а что еще Анечка тебе сказала? – крикнул он, перекрывая хриплым басом шумные кухонные звуки.

– Да ничего, только поздравила с наступающим Новым годом, сказала, что будет праздновать с друзьями, вернется домой к двум часам. Говорит, что очень устала, хочет отдохнуть. А утром к нам обещала прийти с подарками. А что ты спрашиваешь? Она же и с тобой разговаривала.

Нина Яковлевна неожиданно возникла в дверях, шумы стихли, и последние слова прозвучали ясно. Константин Иванович нахмурился.

– Нинуша, а давай сюрприз сделаем нашей Анечке. Встретим Новый год, посидим, выпьем немножечко, потом пойдем, погуляем, и прямиком к Анечке, с подарком. Так хочется ей приятное сделать. Она нам рада будет, – сказал Константин Иванович, отводя глаза от экрана и одновременно от пытливых глаз Нины Яковлевны.

Ему не хотелось, чтобы жена догадалась о тайных мыслях. Но жена уже все знала, прочитав потаенное по насупленным бровям Константина Ивановича.

– А вдруг она задержится у друзей, припозднится, и что, мы под дверями стоять будем, как разбойники? – Нина Яковлевна укоризненно покачала головой.

– Так мы же все равно гулять пойдем, вот и зайдем, не будет Анечки – и айда обратно. Тогда до утра подождем, – проворковал нежный отец.

– Ой, старый, ты все не можешь угомониться, дочке уже скоро тридцать, а ты бы все баюкал да нянчил ее, – вздохнула Нина Яковлевна.

– А тебе тяжело до дочкиного дома дойти, – взвился Константин Иванович, – она ведь специально квартиру рядом с нами купила, чтобы в гости ходить было удобнее. Так мы же видимся раз в году. Анечке вечно некогда, она много работает. А сегодня – праздник. Можно всю ночь колобродить и никто не осудит.

– Ну ладно-ладно, уговорил, в праздник можно прогуляться, – примиряющим тоном произнесла Нина Яковлевна, – подождем дочку из гостей, вручим подарок. То-то радости будет.

– Весь год мечтала, все уши прожужжала, – прошелестел Константин Иванович. Мельников заметно торжествовал. Победа была на его стороне.

– А ты, давай-ка, помоги мне на кухне, – нахмурилась Нина Яковлевна, – нечего тут без дела бока пролеживать.

Верная супруга Константина Ивановича не любила проигрывать сражения.

– А и помогу, чего же не помочь-то, когда мужская помощь требуется, – Константин Иванович легко поднялся с дивана.

Насвистывая веселый мотив, молодецкой походкой Мельников направился на кухню. И враз там что-то загремело, загрохотало, разлетелось осколками.

– На счастье, – тут же донеслось из кухни.

Нина Яковлевна, всплеснув руками и изобразив на лице состояние ужаса, помчалась на место происшествия. И вновь что-то брызнуло осколками, зашумело, забабахало. Послышалась громкая обвинительная речь. И никакого оправдательного приговора, Нина Яковлевна прогнала неумеху-супруга из своих владений. Сразу все стихло, в комнате появился довольный Константин Иванович. Он лег на диван и уставился в экран телевизора, и лишь изредка Мельников приподнимался, трогал пальцами шуршащий объемный пакет, стоявший неподалеку, и вновь откидывался на подушку. Ему не терпелось вручить подарок любимой дочери.


Уже в двадцать один час двадцать минут новогоднего вечера Михаил Воронин стоял перед начальником безопасности «Медиа-банка». Он яростно жестикулировал, горячился, лицо его пылало от негодования.

– Да поймите же, наконец, у меня жизнь кувырком пошла из-за этих сапог, я жену теряю, семья разваливается, – запальчиво говорил Михаил, обращаясь преимущественно к портрету президента страны.

Президент скептически поглядывал на Михаила, будто ждал, чем закончится буйная тирада. Начальник безопасности, мужчина с утомленным лицом серого цвета, равнодушно смотрел за плечо Михаила. Казалось, он не слушал его. Бесстрастный охранник хотел сейчас одного – немедленно покинуть здание банка. Но Михаил Воронин служил препятствием к выходу. Его не обойти, не сдвинуть, не приподнять. Тяжелая преграда, непреодолимая. В «Медиа-банке» явно возникли форс-мажорные обстоятельства.

– По инструкции не положено, – сказал начальник безопасности и сделал шаг влево. Михаил отступил туда же. Некоторое время оба перешагивали то влево, то вправо, один уходил, второй наступал.

– Это мои деньги, и я имею право взять их из ячейки в любое время суток, – сдержанно проревел Михаил, наступая на упрямого начальника.

– Да поймите же, без сотрудника банка мы не можем открыть ячейку, не положено по инструкции, – лениво и надменно процедил мужчина и отступил подальше от настойчивого клиента.

– Да мне по барабану, где ошиваются ваши сотрудники, деньги нужны сейчас, в эту минуту, это мои деньги, – сказал Михаил и даже отошел на некоторое расстояние от начальника безопасности, явного тугодума. – Я не уйду без денег. Не уйду. Буду сидеть здесь, я клиент банка, имею право распоряжаться собственными деньгами по моему усмотрению.

– Василий, – крикнул строгий начальник в глубину зала. – Василий, принеси ключи. И вызови дежурного специалиста. По срочной связи.

Михаил благодарно бросился на грудь бдительному охраннику. Тот неловко отстранился, Воронин едва не упал, но удержался на ногах.

– Брат, век не забуду твою доброту, – слегка напыщенно и с пафосом произнес Михаил.

– Анатолий Алексеевич, – внес поправку в диалог начальник службы безопасности, явно не желая вступать в родственные отношения.

Он окинул взглядом помещение, посмотрев на настенные часы, уткнулся глазами в дверь, слегка поморщился, скривил губы. Такие, как Михаил Воронин, считались в «Медиа-банке» клиентами средней руки, на таких все коммерческие банки стоят. Большие деньги только массы собрать могут: по копеечке, по рублику, по червончику.

– Анатолий Алексеевич, может, на охоту как-нибудь выберемся компанией или на футбол, а? – сказал Михаил. – Могу абонементиком обеспечить. У меня связи имеются в футбольном мире.

Он весь переменился, брови выстроились домиком, губы вытянулись трубочкой, Воронин умильно смотрел на бесстрастного Анатолия Алексеевича, и слезы благодарности сверкали в его глазах.

– А-а, – взмахнул рукой Анатолий Алексеевич, дескать, отстаньте от меня.

Все отстаньте, не трогайте, заминировано. И Воронин боязливо притих, будто испугался, что начальник безопасности передумает, не станет открывать ячейку с деньгами в столь поздний час. Скоро прибыл нужный специалист, все прошли в хранилище, охранник долго рылся в ключах, наконец нашел нужный, протянул дежурному специалисту. Тот взял, сверил номера, внимательно осмотрел бирку, и вся группа плавно переместилась этажом ниже, преодолевая пространство в кабине бесшумного лифта. Михаил выстроился третьим в ряду страждущих, но его глаза первыми обнаружили зияющую пустоту ячейки. Специалист и охранник еще не сообразили, в чем дело, а Михаил уже знал, что случилось.

– А-а-а-а, – громом обрушилось на стены, разлетелось, разрушительным эхом разошлось по лабиринту коридоров и проходов.

– Эт-то что такое? – строго вопросил Анатолий Алексеевич, ткнув пальцем в пустую ячейку, будто дырку хотел проткнуть. А пустота и без того была дырявой.

– Так это, не знаю, – промямлил дежурный специалист, опасливо косясь на Михаила Воронина.

– Кто брал ключи от хранилища? – спросил Анатолий Алексеевич, выдергивая журнал из-под мышки дежурного.

– Никто не брал, не положено по инструкции, – сказал тот, озираясь по сторонам, будто выглядывал любую возможность испариться из душного помещения, битком забитого чужими деньгами.

– А кто заходил в хранилище последним? – спросил Анатолий Алексеевич, оттирая плечом в сторону от специалиста взволнованного, тяжело дышащего Воронина.

Разъяренный Михаил нетерпеливо почесывал кулаки. Тяжелые, крупные, увесистые кулаки напоминали булыжники. Извечное орудие справедливости яростно рвалось в бой. Оно обладало самостоятельной волей.

– Как обычно, Морозов заходил, Владимир Андреевич, – радостно сообщил охранник, переводя стрелки на другое имя, – он всегда заходит в хранилище перед уходом, проверяет журналы, пломбы, печати. После его отмашки включают наблюдение.

– Морозов? – прошептал Михаил. – Морозов Владимир Андреевич, так-так-так.

– Что «так-так»? – спросил Анатолий Алексеевич, оборачиваясь в сторону Воронина.

– Это он, – сказал Михаил. – Он!

Воронин сказал, как опечатал, будто опломбировал ярлык. После вынесения приговора Михаил Воронин замолчал, и присутствующие остро ощутили, кожей почувствовали, что-то зловещее затаилось в его молчании. И они поняли – с чужими деньгами шутки плохи. Надо свои иметь. В эти секунды случилось страшное и непоправимое, Морозов перестал быть порядочным человеком. Он перешел в разряд других, отверженных, опасных, тех самых, кто все делает в темноте, сзади и наоборот.

– Вызывай наряд, звони в отдел, – коротко бросил Анатолий Алексеевич охраннику.

– Слушаюсь, Анатольлексейч, – крикнул охранник и полетел к выходу.

– А я еще нужен? – безнадежным тоном взвыл специалист с утиным носом.

– Еще как нужен, больше всех нужен, – невесело засмеялся Анатолий Алексеевич, – у вас же по графику дежурство. Вот и дежурьте себе на здоровье.

Михаил Воронин натужно, с хрипом дышал, ему не хватало воздуха, в помещении и впрямь было душно, кондиционеры на ночь отключались. «Медиа-банк» работал в режиме экономии электроэнергии.


Анна вылила остатки шампанского в остывшую воду, открыла кран, добавила в ванну горячую воду и заплакала. Ничем не отмыть любовь. И шампанским не залить. И в ванне она не размокает. Владимир прочно поселился в одиноком сердце. Теперь Анна понимала, что зря затеяла ссору из-за подарков. Злые подруги выступили единым фронтом, искусно настроив невесту против жениха, вот и получилась катавасия. А как все красиво начиналось: цветы, музыка, стихи, беседы о высоком искусстве. Казалось, не будет конца наступившей гармонии. Анна хотела и не хотела замуж. В браке она опасалась грязного быта, ежедневной сутолоки, мельтешения и застоя. Невозможно было представить симпатичного Владимира в роли занудного супруга. Анна почему-то наивно предполагала в своих размышлениях, дескать, едва Морозов получит власть над женщиной, с него вмиг соскочит интеллигентность. Он станет таким, как все мужья. Один за другим пробежали в воображении Анны знакомые мужские портреты. Михаил, Александр, Иван, Игорь. Подруги часто жаловались на непонимание со стороны мужей. В основном супружеские мнения расходились на материальной основе. То не купил, этим не смог обеспечить. Вечная война на почве мелких желаний. Именно этого и страшилась Анна. Трусливая невеста побаивалась, что Владимир с первых же дней супружества станет посягать на твердый и прочный материальный мир Анны Мельниковой. Этот мир создан вот этими руками, хрупкими, тонкими, цепкими. Она вытащила из воды руки и внимательно осмотрела кисти. Осмотр произвел благоприятное впечатление. Кисти тонкие, кожа на руках без синих жилок и венок, ровная и смуглая. Она вновь сунула руки в воду, размешивая пену, пытаясь создать из ничего нечто прочное и стабильное. Но мыльная пена разлеталась хлопьями. Совершенно определенно, что повод для ссоры был надуманным, Анна спровоцировала скандал. Красное платье грустно висит в шкафу, ожидая своего часа, а долгожданный час остался в прошлом, в той минуте, когда еще не случилась размолвка. И в этом месте глаза Анны вновь наполнились слезами, и она горько расплакалась, вытирая слезы пенными руками. Пестрые картинки калейдоскопом замелькали перед глазами, Анна подавила радостный вздох. С каким нетерпением она ожидала первого свидания, того самого, когда на небесах решается судьба двоих. Анна знала, чувствовала, что именно в тот день свершится самое главное, самое важное событие. Владимир позвонил первым. Пригласил поужинать, заехал за ней, открыл дверцу мишины, подал руку. Все, как в кино. Белый шарф, длинное пальто, сверкающий автомобиль: В ресторане Морозов вел себя галантно, слегка манерно, но уже в тот момент он был родным человеком для Анны, близким, своим. Они немного потанцевали, послушали музыку, и им больше уже не захотелось расставаться. Никогда. Анна жалобно всхлипнула. Она вспомнила чувство единения, страх перед предстоящей разлукой.

– Зайдешь ко мне? – спросил Владимир.

– Поздно уже, – прошептала Анна.

– И хорошо, что поздно, лишь бы не рано, а чашка кофе тебе сейчас не повредит, – сказал Владимир, нежно и бережно привлекая к себе девушку.

И Анна доверчиво склонилась на его плечо. Спать категорически не хотелось. Они так и не уснули в ту ночь. Сначала пили кофе, потом гадали по ладоням, выискивая друг у друга линию судьбы и брака. Ничего не нашли, запутались в линиях и начали все сначала. Незаметно линии слились в одну сплошную, руки переплелись. Все стало общим, родным, неделимым. А потом и вовсе забыли, где находятся. Комната исчезла, стены и мебель пропали, стали незримыми, столы и стулья постепенно растворились в воздухе. Владимир ласкал гибкое тело Анны, а она вливалась в него, как молодое вино, отдавая себя целиком, пытаясь понять, где и на каком острове они оказались. И не было пронзительным ласкам конца, казалось, они будут длиться целую вечность. И вот слабый рассвет проник через квадраты окон. Мебель стояла на своих местах, но мир уже стал другим, он переменился, в нем больше не было одиночества. Уже позже появилась другая жизнь, одна на двоих. Незаметно она стала привычной. Кино, прогулки, театр, выставки. Мир был пестрым и ярким. Анна любовалась собой, своим отражением. Она непрерывно вертелась перед зеркалом. Ей нравилась эта новая Анна, влюбленная и любящая. И вдруг все закончилось. В один миг. Суета целиком поглотила счастье. Анна встала, поглядела на себя в зеркало и решительно обтерлась полотенцем.

«Я же люблю его, он моя жизнь, и мне нужно спасать свое счастье! Надо бежать за Владимиром, бегом, догонять его, пока не отняли. Я умру без него. Жизни мне не будет, если мой любимый не вернется. Ах, а во что бы мне одеться? Надо же быть нарядной, Новый год все-таки. Надену красное платье, в нем я отлично выгляжу, просто супер! Неплохо бы к платью иметь подходящие сапожки, да ладно, обойдусь без сапог. Зачем они мне в этом климате? Развалятся от непогоды, в один момент развалятся». Примерно с такими мыслями Анна вышла из ванны, будто Афродита из пены морской, досуха очищенная от суеты и материальных желаний.


А на месте происшествия творилось что-то невообразимое. В канун Нового года в здании «Медиа-банка» собрались почти все управляющие, менеджеры и служащие, конторщики и канцеляристы. Прибыл даже главный управляющий. Среди толпы важно прохаживались милиционеры. Два сержанта. Первый был явно главным, он почему-то держал руки за спиной, отчего был похож на арестованного. Оба хранили угрюмое молчание. Главный управляющий ненавидящим взором сопровождал каждый их шаг. Его глаза, как маятник, ходили туда-сюда, туда-сюда, голова же оставалась на месте. Леонид Львович не понимал, что произошло, точнее, он все понимал, но с трудом. Произошедшее событие никак не укладывалось в голове управляющего. Морозов Владимир Андреевич проник в ячейку и похитил деньги клиента. С этим все понятно. И просто, цинично просто, проще уже не бывает – служащий банка украл деньги. Вор должен сидеть в тюрьме. Все это выстраивалось в стройную схему. А вот дальше начиналось непонятное. Во-первых, Морозов не вор. Уже много лет он является честным сотрудником, и, если бы Владимир захотел что-нибудь украсть, он мог бы спокойно похитить миллион, да что там миллион, два, три. С другой стороны, Морозову не нужны три миллиона чужих баксов. И в этом Леонид Львович был уверен на тысячу процентов.

– Анатолий Алексеевич, а может, это и не Морозов вовсе? – нерешительно сказал управляющий, обращаясь непосредственно к начальнику безопасности и ко всем присутствующим одновременно.

– Да он это, он, он, он, Леонид Львович, – единым оркестром загалдели сотрудники и охранники, и лишь оба сержанта продолжали вышагивать один за другим, сохраняя при ходьбе таинственное молчание.

– Свободный допуск в хранилище есть только у Морозова, Леонид Львович, – сказал Анатолий Алексеевич.

О наличии вторых ключей вслух не говорили. Прознав про это, банк могут лишить лицензии. Запросто лишат. Наступили лихие времена. К тому же нельзя допустить утечки информации. Надо как можно быстрее догнать Морозова, задержать его, чтобы он не успел раскрыть тайну проникновения в хранилище. И никому не смог рассказать, даже всесильным органам. Начальник безопасности и управляющий понимали, что надо соблюдать тайну, чтобы ни при каких обстоятельствах не обсуждать тему секретного доступа в ячейки. По крайней мере публично. Иначе всем крышка: и банку, и его сотрудникам. Анатолий Алексеевич немного помешкал, встал за спинами сержантов и вдруг невольно подключился к строевому шагу. Теперь в едином строю шагали трое, остальные смотрели на них. Кто-то уже зашелестел вощеной бумагой, по-домашнему запахло съестным, зазвенела посуда, посыпались на пол пластиковые стаканчики, звонко зажурчала жидкость. Леонид Львович посмотрел в угол. Минеральная вода, не шампанское. Управляющий вздохнул. Дома бесилась жена, ждали дети. В дальнему углу коротко хихикнули, затем, осмелев, кто-то рассмеялся, громко, открыто, и вот уже все заговорили, оживились, и началась другая жизнь, экстремальная, предновогодняя. Ударили часы. Оставалось полчаса до Нового года. Первый сержант вдруг резко затормозил, остановился, второй налетел на него, а Анатолий Алексеевич уткнулся носом в его спину.

– Надо объявить план-перехват! – сказал первый сержант.

– Точно! – подтвердил второй.

– Правильно, ребята, объявляйте! – поддержал бравых милиционеров Анатолий Алексеевич.

Начальник безопасности застопорил ход и вышел из строя. Решение пришло само собой. Можно передохнуть. Он хлопнул ладонями, будто призывал публику к смирению, при этом Анатолий Алексеевич улыбнулся несколько кривой улыбкой. Получилось смешно. Громкий хлопок, кривая улыбка. И все засмеялись. И лишь Леонид Львович промолчал, он боролся с наступавшей дурнотой.


А Владимир Морозов весь в мыле и пене объезжал город вдоль и поперек и по периметру. Все бесполезно. Он уже побывал на окраинах, исколесил центр, но все обувные магазины были закрыты. Модные дома и салоны находились в состоянии кладбищенского покоя. Они загодя сбыли докучливым клиентам почти весь товар, приготовленный на рождественские и новогодние торжества. Пустые витрины тускло поблескивали незрячими глазницами. Морозов зашел в небольшой ресторанчик, попросил воды, звучно набулькал полный стакан, и принялся цедить медленными глотками убийственно-ледяную жидкость, растрачивая драгоценное время на бесплодные раздумья. Владимир пытался найти выход из безвыходной ситуации. Но ничего толкового Морозов придумать не смог и лишь изредка трогал языком ноющие от холодной воды зубы. Весело затренькал мобильник. Морозов посмотрел на номер и не ответил на звонок. Звонила Надежда Павловна Семенова, видимо, хочет посплетничать женщина. Вечно суетится, беспокоится, прыгает. Владимир лениво допил воду, закурил, бросил недокуренную сигарету в пепельницу. Морозов хотел найти собственное решение – правильное, мудрое, справедливое. Но голова отказывалась служить, мысли не слушались хозяина. Владимир повертел сотовым, подбросил его, поймал на лету и вдруг тихо рассмеялся. Вот оно – решение. Толковое и разумное. На ладони. В телефоне. Морозов нажал кнопку вызова.

– Надя, это Морозов, ты мне звонила? – сказал Владимир.

– Ой, звонила, только что, а ты где? – вскрикнула Надежда.

– В ресторане, на Невском, недалеко от площади Восстания, а что, что-то случилось? – спросил Владимир, надеясь на чудо.

Да, он очень хотел, чтобы что-то случилось, беда или чудо – никакой разницы для него не было. Ведь тогда Семенова сама приплывет в сети, золотая рыбка попадется на крючок. В золотых сапожках. И все получится. И задуманное исполнится.

– Ой, Володька, случилось, такое случилось, ты не уезжай, я сейчас приеду, дождись меня, хорошо? – задыхаясь, торопливо прокричала Надежда и отключила телефон.

А Морозов умильно ухмыльнулся, допил минералку и заказал еще одну бутылку. Надежда Павловна Семенова не вошла, она влетела в ресторан. Красавица сразу увидела Морозова, но не подошла к нему, сначала бросилась к официанту, что-то быстро залопотала, суетливо размахивая руками, горячась и вспыхивая от волнения, и лишь затем направилась к столу, за которым одиноко сутулился Морозов.

– Володя, ты что, ничего не знаешь? – сказала Надежда, принюхиваясь к Морозову.

Вдруг человек спиртным горе заливает. Нет, водкой от него не пахнет. И Семенова присела на край стула.

– Ничего не знаю и знать не желаю, сейчас не до этого, – резко оборвал Надежду Морозов, разглядывая хрустальную жидкость в запотевшем бокале. – Надя, у меня к тебе важное и серьезное дело. Выручи меня, пожалуйста, век не забуду!

Надежда Павловна удивленно уставилась на Владимира. Семенова не ожидала от него резких слов, Морозов всегда казался ей мягким и уступчивым. И Семенова вмиг переменилась, природная болтливость на короткое время уступила место женскому любопытству. Надежда замолчала, поджав губы, чтобы ненароком не выпалить лишнего, она сгорала от желания узнать, какое-такое важное дело есть у Владимира Андреевича Морозова к ней, Надежде Павловне Семеновой.

– Надюша, милая моя, продай твои сапожки, зачем они тебе? Ты себе новые купишь, еще лучше и краше, – медово улыбаясь, ласково произнес Морозов.

Надежда Павловна здорово перепугалась, она сжалась, съежилась, пытаясь понять, что же все-таки произошло. И какую выгоду из этого можно извлечь.

– Да не бойся ты, Надежда, я не сошел с ума, и я не пьяный. Трезвый, как стекло. Понимаешь, хотел преподнести Анне подарок, но все магазины закрыты, а ты мне продай свои, я куплю, и деньги у меня есть, – сказал Морозов и бросил на стол две пачки евро.

Надежда Павловна изумленно уставилась на невиданное зрелище. Ресторан, Морозов, деньги – все это не вязалось. Семенова вспомнила, как отговаривала Анну от замужества, дескать, Владимир – не твоего поля ягода. Слишком прост и беден. А у него деньги пачками валяются. И даже бумажными тесемками перевязаны. А на тесемках банковские реквизиты.

– Не раздумывай, Надя, я ведь тебе хорошие деньги предлагаю, – сказал Владимир и подвинул обе пачки на край стола, ближе к Семеновой.

Надежда потрогала тесьму, поковыряла пальчиком, крепко склеено, банковская опечатка, без микроскопа видно.

– Володя, так ты все-таки послушай меня, ведь Аня пропала, ее нигде нет, телефоны не отвечают, даже родители ничегошеньки не знают о ней, – захныкала Надежда, невольно придвигая деньги все ближе и ближе к себе, она определенно не могла отказаться от того, что само плыло в руки.

– А я знаю, где она, – сказал Морозов, усмехаясь.

Владимир слегка прикрыл глаза. Еще в начале любовного романа Морозов решил, что у него с Анной случилась небольшая интрижка. Очень легкая, легче не бывает, но однажды Владимир осознал, что ему нет больше жизни без Анны. Она полностью завладела его душой. И ключи от его квартиры незаметно перекочевали к невесте. А вскоре Анна уже ездила на новой машине Владимира, неприхотливый Морозов решил вдруг, что вполне обойдется старой, привычной, объезженной. Медленно, шаг за шагом, Анна опутывала жизнь Владимира сладкими цепями. И жених испугался, он решил обмануть невесту. Пусть она останется с носом. В год Красной Свиньи. Все будет в жизни Анны: машины и наряды, сапоги и мужчины, но его она больше не увидит. Реально не увидит. Вот такое суровое наказание для капризной Анны вынес Владимир, пока цедил онемевшими губами ледяную воду. Но Надежда не узнала, какую жестокую кару для Анны придумал коварный жених. Владимир ничего не сказал Семеновой.

– Так где же Аня? – спросила Надежда Павловна, она даже денежные пачки от себя отпихнула, резко так, на середину стола.

В определенных кругах красавица Наденька слыла честной и порядочной женщиной, дескать, мне никакой выгоды не надобно, пока воочию не увижу след невесты. Семенова вдруг решила, что Владимир похитил невесту и закрыл Анну на замок. Убил и закопал. Утопил. Сбросил с обрыва. Следственный азарт накрыл Надежду Павловну с головой, она даже про личную выгоду забыла. Семенова возжаждала увидеть Анну живой или мертвой.

– Наверное, у меня дома, у нее же ключи есть, сидит и ждет, когда я вернусь, хочешь, проверим? – спросил Владимир.

– Уговорил, так оно и есть, – сказала Надежда Павловна, она вздохнула, нахмурилась, тихо прошептала что-то вроде заклинания, а вслух добавила: – Я согласна, но сначала надо съездить к нам, я переодену сапоги. И Сашка уже заждался.

– Идет, – сказал Морозов и залпом допил минералку.

Они еще сидели за столом, а к ним вприпрыжку мчался из подсобки официант с пакетом в руках. Вдруг парень остановился, словно споткнулся обо что-то невидимое, повертел головой, выбирая, кому сподручнее отдать пакет, и сунул его в руки Морозову.

– Что это? – спросил Владимир, заглядывая в пакет.

– Хлеб, – буркнула Надежда Павловна, – я же за хлебом пошла. Саша попросил.

– Осталось полчаса до Нового года, – подтвердил официант, и все посмотрели на часы. Двадцать три часа тридцать минут. И ни минутой больше.

– Успеем, догоним Новый год, ты поедешь за мной! – крикнула Семенова Владимиру, когда они вышли на Лиговский проспект.

– Да, догоним и перегоним, – кивнул Морозов, – я прямо за тобой поеду, моя милая.

Но Надежда Павловна ничего не слышала, она уже вовсю выворачивала руль, видимо, это действие придавало уверенности красивой женщине, ей казалось, что она повсюду успеет. И на Новый год, и к мужу, и за хлебом. И даже денег можно нажить за полчаса, и немалую сумму. И красное платье заполучить. Умная и ловкая, она все сумеет. А Владимир тем временем загрустил. Чем ближе он подходил к цели, тем дальше от него оказывалась невеста. Морозов вдруг разозлился на Семенову. И что она так быстро согласилась?

Он остановил машину возле «Изумрудной долины», Надежда Павловна, махнув рукой, дескать, жди меня, стремглав помчалась к дому. А пакет с хлебом забыла. Владимир рассеянно отломил кусок свежего хлеба. Хрусткая поджаристая корочка, еще теплый внутри, вкусно. Морозов вспомнил, что ничего не ел весь день, в нем мгновенно проснулся зверский аппетит. Незаметно Владимир съел почти весь хлеб. В пакете валялась одна горбушка. Морозов смотрел на освещенный подъезд, на лужи, влажно блестевшие в свете фонарей. Он вдруг вспомнил обнаженную спину Анны. Плавный изгиб шеи. Стремительная линия бедра. Волосы пышной волной спадают на спину. И запах атласной кожи, невообразимо чудный, неповторимый, незабываемый. Владимир застонал. Невыносимая мука. Невыносимая. Никогда прежде Морозов не встречал подобного чуда в женском обличье. Ему больше не хотелось мстить Анне. Владимир мечтал увидеть любимую, прикоснуться к ней, вобрать в себя незабываемый запах. Хотя бы на миг.

– Эй, брат, выходи! – В стекле показался ствол пистолета.

– Что-о-о? – недоуменно протянул Морозов.

Вместо Надежды Павловны в окно заглядывал русый паренек в камуфляже. На погонах сержантские лычки. Паренек развязно тыкал пистолетом в окно, приглашая на выход. Кстати, довольно вежливо приглашал. «Вот и сходил я в магазин за сапожками», – усмехнулся Морозов и нехотя открыл дверцу.

– Документы, руки на капот, – вздохнув, сказал паренек, видимо, ему не хотелось кричать, командовать, драться. Сержанту явно было скучно, лениво и утомительно, Новый год все-таки.

– Да брось ты, сержант, зачем руки-то на капот, вот мои документы, посмотри, они в полном порядке, – сказал Морозов, протягивая сержанту водительское удостоверение.

– Не рассуждать, – как-то вяло сказал парень, но настаивать не стал, сунул пистолет под мышку и принялся изучать документы Морозова.

Изучал медленно, словно наизусть хотел запомнить, выдергивал глазами каждую буковку, как сорняк уничтожал. А к машине уже бежала Надежда Павловна, размахивая на бегу красным пакетом, как факелом. На всех парах Семенова подлетела к Морозову, и, не обращая внимания на сержанта в камуфляже, выпалила, задыхаясь от волнения:

– Вова, дай скорее хлеб! Сашка ждет, ругается. Если хочешь, поднимайся к нам, встретим Новый год и поедем к твоей ненаглядной всей компанией.

– Женщина! Руки на капот, лицом в землю, документы! – вдруг завопил сержант.

Морозов вздрогнул, поведение сержанта выходило за рамки общепринятых приличий. Только что разговаривал, как обычный человек, и неожиданно озверел.

– Кто это? – сказала Семенова, немедленно превращаясь в разъяренную тигрицу.

– Это же сержант, Надя, – сказал Владимир, – не видишь, что ли? А вы, товарищ сержант, не горячитесь, эта женщина случайно здесь оказалась. Отпустите ее, у нее муж ругается. Хлеба хочет. А хлеба-то нет.

– Как это – хлеба нет? – завопила, как резаная, взбешенная Надежда Павловна. – Был же, я заплатила за него в ресторане большие деньги. Куда ты подевал, как нам без хлеба на праздники?

– Я съел его, весь съел, – растерянно озираясь по сторонам, произнес Морозов.

Владимиру показалось, что он находится в каком-то страшном месте, где все чужое и странное, ведь в нормальной жизни ничего подобного не может происходить.

– Да как же это так – съел? – сжимая кулаки, подступила к Морозову Надежда Павловна, она почти обезумела от злобы. – Как ты мог съесть мой хлеб?

– Гражданочка, руки на ка-апо-от, слышите, на ка-апо-от! – вновь завопил милиционер.

И все смешалось, сместилось, стало параллельным. Надежда Павловна орала, сержант вопил, Морозов шептал. Первым сломался сержант, видимо, не выдержали нервы. Он схватил Семенову за запястья и усадил в патрульную машину. Усадил вместе с красным пакетом. Затем вернулся к машине Морозова, бегло осмотрел салон и, хмурясь, сказал, стараясь не глядеть в глаза: «Поедешь за мной, смотри, не отставай!»

– Отпусти женщину, сержант, она ни в чем не виновата, – взмолился Морозов, придавая голосу как можно больше жалобности.

Но сержант внезапно оглох и онемел, поэтому мольбы Владимира его не тронули. Загадочная кавалькада медленно тронулась с места. Владимир недоуменно покачивал головой, стряхивал хлебные крошки с сиденья, пристально смотрел на огоньки патрульной машины, боясь потерять ее из виду. Он все делал автоматически, как во сне. Вскоре замелькали огоньки проблесковых маячков. Процессия прибыла к пункту назначения. Сержант сопроводил Семенову в дежурную часть отдела милиции, усадил женщину в комнате для задержанных нарушителей правопорядка. Семенова от подобного отношения притихла, видимо, дар речи потеряла. Немногим позже сержант привел Морозова. Владимир приподнял воротник пальто, улавливая ноздрями стойкий аромат дорогого парфюма, исходящий от кашемировой ткани.

– Подозрительные личности, товарищ майор, – смущенно пояснил старательный сержант дежурному отдела, – у задержанного на кармане две тысячи евриков, у его женщины золотые сапоги в красном пакете, а ругаются как оголтелые из-за куска хлеба. Надо бы проверить по учетам. Мало ли что.

– Ты, сержант, как обычно, перестарался – мало ли что, из-за куска хлеба, – передразнил майор патрульного, – да эти новые русские из-за снега удавятся. Снег-то не выпал, видишь, нет его в этом году. Пиши-ка рапорт, а то потом эти задержанные на меня жалобу накатают. А тебе не впервой по жалобам отписываться. Пиши-пиши, сержант, «оперу» оперу. Пусть уголовный розыск разбирается. Три часа у нас есть в запасе.

– Вот и я говорю, – обрадовался патрульный, – за три часа полное досье можно собрать на человека. Мало ли что.

И старательный сержант уселся за стол, задумался, потер лоб, видимо, внутри проходила трудная работа мысли. Наконец, после длительных и тягостных раздумий он что-то написал, не отнимая руки от бумаги, витиевато расписался и просунул листок в окошечко дежурному.

– Готово, товарищ майор, – сказал сержант, довольно улыбаясь.

– Иди-иди и смотри, не торопись возвращаться, глаза бы мои тебя не видели как можно дольше, – засмеялся дежурный, принимая рапорт.

– С Новым годом, товарищ майор, – сдержанно сказал сержант, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание.

– С новым счастьем, – насмешливо пропел ему вслед дежурный.

Удовлетворенный сержант поехал за очередной добычей, а Морозов и Семенова остались в отделении милиции для установления и проверки личностей.


В это же время с противоположной стороны к этому же отделению милиции двигалась странная демонстрация исключительно из особ женского пола. Лидером женского движения являлась, разумеется, Татьяна Воронина. Подруги уже обошли несколько кварталов в поисках пропавшей Анны. Они непрерывно звонили сослуживцам Мельниковой, но поиски оказались безуспешными. И тогда женское собрание большинством голосов постановило, что в квартире Анны никого нет, как нет Мельниковой у знакомых и родственников. К тому же около полуночи стало известно, что мобильный телефон Владимира отключен. Наверное, Морозов также безвозвратно исчез в недрах праздничного мегаполиса. Нечего делать, придется идти в милицию. После вынесенного постановления женщины направились к отделению. А из ворот уже выезжала патрульная машина, и русый паренек приветливо и лукаво подмигнул дружной компании. Женщины засмеялись, и лишь одна Татьяна Воронина осталась серьезной и деловитой.

– Девушки, сейчас нам нужно всем быть серьезными, ведь речь идет о жизни и смерти Анны Мельниковой, нашей лучшей подруги, – сказала Татьяна, укоряя женщин за легкомысленное поведение.

– Тань, так мы же ничего, просто улыбнулись в ответ, хороший парень, на службе, за рулем, вся страна ведь отдыхает, а он работает. Кстати, вот бы нашей Аньке такого жениха, а что – симпатичный, работящий, – сказала Светлана, стоявшая рядом с Таней Ворониной.

– Хорошо-хорошо, сейчас узнаем, как его зовут, лишь бы с нашей Анечкой ничего не случилось, идем, девушки, – сказала Татьяна, поднимаясь на крыльцо.

Всеми силами она старалась упрочить положение стихийного лидера, и Светлана тут же стушевалась. Дежурный майор, увидев на экране монитора группу женщин, стоявших на крыльце, немедленно нажал на кнопку, наглухо задраив входную дверь.

– Коля, иди, узнай, чего хотят эти безумные тетки? – крикнул дежурный помощнику.

– Чего хочет женщина, того хочет Бог, – отозвался помощник. При этом просьбу майора нерасторопный Коля выполнять явно не спешил.

Женщины позвонили-позвонили, постучали в металлическую дверь кулачками, потопали ножками и сапожками и послушно притихли. В отделении милиции их почему-то не пригласили, в новогоднюю ночь там явно не ждали наплыва непрошеных гостей.


А в «Медиа-банке» уже встречали Новый год. Сотрудники банка веселились, утешаясь экстремальным приключением. Лишь Леонид Львович пребывал в уединении, прячась от окружающих в дальнем углу, стараясь не привлекать к себе внимания коллектива. Анатолий Алексеевич сдержанно озирал собравшихся, лишь бы общественный порядок не нарушали, а так пусть празднуют, Новый год все-таки. Всем было приказано оставаться на местах до тех пор, пока не найдут и не задержат Морозова. В зале присутствовал один из сержантов, второй же куда-то отбыл. План-перехват никаких результатов не дал. В городе проходили народные гулянья, в людском столпотворении трудно было обнаружить потрепанный автомобиль Морозова.

– Анатолий Алексеевич, это что же, мы тут до утра сидеть будем? – спросил дежурный специалист.

– До утра, до вечера, как знать, сидите-сидите, не волнуйтесь, вы же на дежурстве, – скривился от раздражения начальник безопасности.

Анатолий Алексеевич был всерьез обеспокоен физическим состоянием управляющего. Леонид Львович весь съежился и посинел, он даже уменьшился в размерах. Обычно сотрудники банка видели главного финансиста довольным собой и жизнью, но суетная ночь изменила внешность благополучного мужчины до неузнаваемости. Управляющий впервые растерялся, до этой странной ночи все ладилось в его жизни и карьере, абсолютно все. Леонид Львович умел подчинять себе других. И вдруг сломался какой-то крохотный винтик в судьбе. И жизнь стремительно покатилась под горку. Из-за глупости и неосмотрительности полетело в преисподнюю дело жизни, выстроенное собственными руками. Если невозможно сохранить личный покой и деньги клиента – зачем такая жизнь, кому она нужна? Эти риторические вопросы терзали Леонида Львовича. В произошедшем событии он винил только себя. Управляющий чрезмерно доверился Мельникову, а ведь даже себе доверять можно только в определенные дни и часы, исключительно по графику. Именно по этой причине Леонид Львович до сих пор не покинул здание банка. И была еще одна причина, по которой он не мог уйти, – управляющий был уверен, едва он закроет за собой двери, все сотрудники банка в тот же миг разбегутся по домам. И Леонид Львович изо всех сил пытался превозмочь физическую боль. Он не хотел разрушить дотла дело жизни, не имел на то права. Хрупкое основание и без того стояло на грани краха. Вдруг откуда-то появилось шампанское, оно будто с неба полилось, зашипело, запенилось, забурлило. В зале повеяло пряным и острым, запахло праздником, гулянкой, разгулом. Начальник безопасности робко приблизился к управляющему.

– Леонид Львович, вам плохо? – сказал Анатолий Алексеевич.

– Не-ет, мне не плохо, мне очень хорошо, – храбро возразил управляющий, преодолевая болезненные спазмы.

Еще одно усилие, небольшое, и сразу потеплело в желудке, боль отодвинулась вглубь, затем совсем ушла. Леонид Львович выпрямился, расправил плечи и выкрикнул громовым голосом: «С Новым годом, с новым счастьем!» И сотрудники подбежали к нему, радостные, счастливые, расплескивая и разбрызгивая шампанское. Они искренне и от души радовались, ведь больше не было поблизости больного соглядатая, смотревшего из угла настороженным взглядом. Все стали равными, близкими, родными. Никто не вспоминал о покинутом доме, будто их уже не ждали жены и мужья, дети и родственники, друзья и подруги. Вдруг тихо зазвучала грустная мелодия, сотрудники откуда-то узнали, что управляющий без ума от французского шансона.

А за барьером сидел Михаил Воронин, он низко пригнулся, чтобы не прострелить взглядом управляющего. Именно его выбрал своей мишенью нескладный клиент. В руках Михаил сжимал телефон, точнее, не сжимал, а терзал хрупкий механизм мощными кистями, но он так и не смог выжать ни одного звонка из мертвого аппарата. Ему никто не звонил, не присылал эсэмэсок. Жена безвозвратно пропала, и жизнь потеряла всякий смысл. Михаила Воронина будто вычеркнули из списка живых и нужных.


Анна стремительно выбежала из подъезда, за спиной гулко стукнула дверь, девушка нервно вздрогнула. Смутная тень метнулась поперек тротуара. Словно черная кошка – огромная, страшная, внезапная. Омерзительный запах волной накрыл Анну с ног до головы. «Это же сосед, Витек, алкоголик, ищет собутыльников, мечется по подъездам. Косу отпустил до пояса, а волосы грязные, немытые, и сам уже год не мылся, – раздраженно подумала Анна, прикрывая нос надушенным платком, – только испортил мне настроение». Но она тут же забыла о пьяном соседе, небрежно отмахнувшись от страшного видения, как от назойливой мухи, стараясь припомнить всех, к кому мог забрести одинокий и несчастный Владимир в новогоднюю ночь. «Рядом живет Алена, а у нее сегодня карнавал, маски, петарды. Художники и поэтессы. Наверное, Владимир пошел к Петуховой, ведь в шумной компании легче пережить личную драму», – подумала Анна и побежала к Алене, известной выдумщице и фантазерке.

Открыв дверь, Петухова не ожидала увидеть подругу на пороге.

– Анька, привет, заходи быстрее, а то все испортишь, – закричала Алена, втаскивая Анну в квартиру.

– А почему тихо, где твои гости? – спросила Анна, оглядывая вешалки.

Пустые одинокие крючки, в прихожей порядок, чисто, уютно. В квартире безлюдно. Петухова и впрямь превратилась в домоседку. Просто новогодняя метаморфоза какая-то.

– Какие гости, о чем ты говоришь? – продолжала вопить Алена, не отпуская руки Анны. – Идем-идем, я тебе такое покажу!

В темной комнате горели две свечи. Они стояли перед зеркалом. Посередине разместилась миска с водой.

– Говори шепотом, не повышай голос, – прошипела Алена.

Она была похожа на колдунью. Растрепанные волосы, слегка безумный взгляд, дрожащие от волнения руки.

– Что с тобой, Алена, что ты здесь устроила, где гости, праздник, музыка, шампанское? – сказала Анна и испуганно прикрыла рот ладонью.

Слова прозвучали неожиданно громко, оглушительно громко.

– Анька, садись рядом и повторяй за мной вещие слова: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный», – прошептала Алена.

– Зачем? Еще Новый год не наступил, гадают только на святки и на Крещение, – запротестовала Анна, – а сегодня еще тридцать первое декабря. Я уже говорила тебе об этом утром, ты что, не помнишь?

– А-а, как раз сегодня можно гадать. Если ты немедленно прекратишь размышлять и пыжиться, то можешь увидеть своего жениха. Суженого то есть. Именно на Новый год надо гадать, прямо тридцать первого числа. Иначе ничего не сбудется. И суженый явится совсем не тот, – сердито прошипела Алена, усаживая Анну рядом с собой почти насильно.

– А куда этот суженый явится? – безмолвно шевеля губами, произнесла Анна.

Она хотела пошутить над Аленой, но та услышала слова, все поняла и посмотрела на подругу, как на ненормальную.

– Как это куда? Ты смотришь в колечко, вот оно, лежит в миске с водой, вода, между прочим, дистиллированная, а кольцо должно быть серебряным, а не золотым. Поняла? – прокурорским тоном изрекла Алена.

– Поняла, а что дальше? – кивнула Анна.

– А дальше, дальше – надо прошептать заветные слова и ждать, когда явится суженый. Он должен показаться в зеркале, в коридоре между свечами, а смотреть надо в колечко. В серединку. Все поняла? – прошипела Алена.

Анна даже поежилась от страха. Подруга разговаривала строгим тоном, будто начинала в эту ночь карьеру следователя. Обе уселись перед зеркалом и принялись шептать заклинание. Огонь дрожал и переливался, пламя колыхалось, вода зыбилась рябью.

«Наверное, от нашего дыхания все вокруг дрожит и шевелится, лишь бы землетрясения какого-нибудь не случилось», – подумала Анна, продолжая повторять за Аленой чудные слова.

– Я никого не вижу, у меня уже глаза слезятся, – сказала вслух Анна, вытирая крохотную слезинку на щеке.

– Это от свечки, от нагара, – злым шепотом прошелестела Алена. – Чтобы увидеть суженого, надо прикрыть глаза, а ты пялишься в зеркало, как в экран телевизора. Это же гадание, а не сериал какой-нибудь. Тоже мне, нашла «Санта-Барбару».

Анна прикрыла глаза. От духоты ли, угарного пламени, полумрака, шепота и таинственности, не известно, что из всего этого повлияло в большей степени, но девушка вдруг вошла в иное состояние. Ей и впрямь почудилось какое-то зыбкое движение, смутная тень пробежала по ровной поверхности зеркала, затем исчезла на мгновение и вновь появилась. «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный», – повторяла, как во сне, Анна. Тень слегка подросла, увеличилась, можно было разглядеть лицо, глаза, одежду. Анна открыла глаза, всмотрелась. И громко ахнула. Сосед-алкоголик. Витек. С косой до пояса. Грязный, как смерть. И жутко смердит. От него исходит ощутимый запах. Ужас!

– О-о, Господи, только не это, – завопила Анна, опрометью выметаясь из комнаты, – ты с ума сошла, Алена, прекрати немедленно. Затуши свечи, убери зеркало.

– Ань-Ань-Ань, что с тобой, ты испугалась. Кого ты увидела, признавайся? – кричала Алена во весь голос.

Петухова выскочила следом за Анной, догнала, прижала к себе, пытаясь успокоить взволнованную девушку.

– Черта увидела, с рогами и копытами, – сказала Анна, пытаясь унять волнение, – прекрати свое гадание. Чушь это все, бред, средневековье. Блажь.

– Ко мне никто не пришел, меня все обманули, даже не позвонили, не извинились, вот и осталась я одна, надо же было чем-то заняться, – горестно захныкала Алена.

– А к тебе Морозов не заходил случайно? – стесняясь, спросила Анна.

– Не-а, не заходил. И не позвонил. Даже не поздравил. Друг, называется, – заплакала Алена.

С Аленой Петуховой Морозов, оказывается, был знаком с детства. С Анной Мельниковой Алена училась в школе. Эти обстоятельства выяснились случайно, жених с невестой сначала посмеялись над совпадением, а потом поняли, что их город населяют почти близкие родственники.

– Аленкин, ты не плачь, ты лучше иди, погадай еще, вызови какого-нибудь суженого и ряженого, только не рыдай, не положено в новогоднюю ночь страдать и плакать. Хочешь, пойдем со мной, вместе поищем Морозова, он куда-то пропал, исчез в неизвестном направлении. И адреса не оставил. А мобильник отключен, – сказала Анна, нежно обнимая подругу.

– Нет уж, ищи его сама, без меня, а я буду гадать до утра, – засмеялась Алена, вытирая невольные слезы.

– Ну-ну, – укоризненным тоном произнесла Анна и вышла за дверь.

На площадке девушка прижалась к стене, пытаясь справиться с внутренней дрожью, затем стремглав выбежала из подъезда. Ей надо было найти пропавшего любимого.


А вдали светилось синими огнями отделение милиции. На крыльце сидели женщины, они неожиданно встрепенулись, будто что-то почувствовали, какой-то внутренний толчок, спешно приподнялись со ступенек и настойчиво забарабанили в дверь. Дежурный тоскливо и долго изучал экран монитора. Наконец, он встал и подошел к входной двери, открыл, звучно клацнув защелкой, вышел на крыльцо.

– Милые дамы, что случилось? – приторно-вежливым голосом вопросил майор, обращаясь исключительно к Татьяне Ворониной.

Опытный милиционер мгновенно распознал в этой бойкой женщине лидера женского движения.

– Тут у нас люди пропали, товарищ милиционер, – бойко затараторила выскочка Светлана, явно опережая события.

Но Татьяна подавила выпад, одернув напарницу легким, но умелым жестом.

– У нас чрезвычайное происшествие, товарищ майор, мы пришли заявить вам о том, что в нашем городе без вести пропали два человека, мужчина и женщина, – медленно и четко сказала Татьяна, почти по слогам произнесла, со значением разделяя даже буквы и знаки препинания.

– Да никуда они не пропали, кругом все гуляют, народ веселится, вот и они забрели куда-нибудь, – махнул рукой утомленный дежурством майор. – И вы, милые дамы, идите-ка по домам. Вас мужья заждались, наверное. Как бы они тоже не пропали без вести.

Женщины вздрогнули всем коллективом одновременно. Дежурный невзначай зацепил тонкие струны, напомнив о чувстве долга, семейном очаге, забытых мужчинах.

– Они не пропадут, никуда от нас не денутся, – храбро парировала Татьяна. – А вот заявление вы обязаны принять. Вам по закону положено.

Майор тоже вздрогнул. В свою очередь, воинственная Татьяна Воронина ненароком напомнила дежурному о чувстве долга, о семейном очаге, о забытой жене.

– Следуйте за мной, милые дамы, – сказал дежурный и гостеприимно распахнул металлическую дверь.

Шумной толпой дамы прошли за ним и мгновенно заполнили собой помещение. И в отделении милиции сладко запахло духами.

– Проходите сюда, – крикнул дежурный, открывая дверь актового зала, – располагайтесь поудобнее.

Подруги по-хозяйски освоились в актовом зале, с комфортом расположившись на местах для высокопоставленных генералов, презрев кресла для простых смертных сотрудников милиции.

– Сейчас приглашу к вам оперуполномоченного, ему и объясняйте, кто у вас пропал, зачем и с какой целью, – сказал дежурный и ушел, а дверь в актовый зал оставил открытой.

А оперуполномоченный отдыхал в своем кабинете. Уютно светился синим огоньком небольшой телевизор на столе, тут же лежала горка пухлых бутербродов, густо дымилась чашка с ароматным кофе. Дежурство должно пройти спокойно, без происшествий. Никто в Новый год никаких преступлений не совершает. Не до того всем. Все население страны сидит в теплых и чистых квартирах и с нетерпением ждет поздравительной речи президента. Оперуполномоченный откусил от бутерброда с колбасой маленький кусочек и задумчиво пожевал, глядя в экран телевизора. И тут нетерпеливо зазвонил телефон. Оперуполномоченный взглянул на трясущийся аппарат, дежурный звонит, наверное, майор тоже хочет кофе с бутербродом. Скучно ему в пустой дежурке сидеть. В это время очаровательный Максим Галкин соблазнительно заверещал тонким женским голоском, кокетливо обнажив колено, сегодня он форсил в коротенькой модной юбочке. Оперуполномоченный брезгливо поморщился, взял сотовый, набрал номер и сказал, основательно заглушив дискант Галкина: «А я на заявке. Буду через три часа». И молнией отключил сотовый. Дежурный аппарат заткнулся, поперхнувшись криком на полуслове. Оперуполномоченный приглушил звук в телевизоре, прилег на диван и пригубил еще один глоток кофе. За три часа ничего чрезвычайного не случится. И в городе не случится. И во всей стране. Можно спокойно встречать Новый год.


А Морозов угрюмо лежал на металлической лавке, прямо в пальто, прикрыв бледное лицо воротником. Где-то вдалеке что-то громыхнуло, затем забарабанило по металлу, послышались крики, возгласы, затем все стихло. Владимир проснулся, привстал, осмотрелся. Нахождение в холодном «аквариуме» не прошло даром, в носу заложило обе пазухи, в горле слегка пощипывало. Морозов посмотрел на часы. Прошло почти два часа, а его персоной никто не заинтересовался. Задержание произошло случайно, видимо, сержант попался чересчур старательный. Владимир Андреевич был уверен, что в «Медиа-банке» еще ничего не знают о происшествии. Позднее время, все сидят у экранов телевизоров, никому нет дела до пустых ячеек. Поэтому Морозов был спокоен и сдержан. Разумеется, Владимира волновала судьба Надежды Павловны Семеновой. Что с ней, где она? Наверное, распласталась в истерике, голосит, дергается. В сущности, из-за нее все началось. Тридцатого декабря собрались у Ворониных, чтобы отметить дружеским застольем уходящий в прошлое старый год. И надо же было такому свершиться, ведь абсолютно все женщины сошли с ума, увидев золотые сапожки Надежды Павловны Семеновой. Чудные сапожки, удивительные. Первой пришла в исступление Татьяна, за ней Анна, а к ним присоединились остальные. И сразу все пошло наперекосяк. Женщины не на шутку взбунтовались. Нашли из-за чего, глупые, ведь все суета. Лучше бы ходили босиком, все поголовно, на мужчин эта картина производит самое благоприятное впечатление. И в театр ходить не надо. Владимир помимо воли окунулся в воспоминания. В раздумьях его душа оттаяла, в ней не было злости и обиды, незаметно ушла боль. Владимир больше не хотел мстить девушке. В эту минуту Морозов как никогда любил Анну, любил неизбывно и глубоко. Чувство пронзило его острой иглой в самое неподходящее время в пресловутом «аквариуме», пустом и холодном. Он простил ей мелкие прегрешения. Если взглянуть на событие с другой стороны – ничего грешного в желании Анны не заключалось, она хотела быть красивой и желанной. Это не суета, не грех, не алчность. Это стремление к красоте. Все женщины мира в любые времена страстно желают быть красивыми, неповторимыми, уникальными. Владимир лег на бок и снова погрузился в приятные воспоминания.

Анна любит спать на спине. Во сне она летит, будто птица. Ноги изящно согнуты, руки свободно раскинуты по сторонам, лицо обращено кверху, в небо. Дыхание легкое, неслышное, неощутимое. Во сне Анна чувствует Владимира, во время полета всегда зовет за собой, она никогда не покидает любимого, рукой цепляет его за шею, прижимает к себе, тихонько целуя, куда придется. Владимир шмыгнул носом. Насморк, воспоминания, любовь – все смешалось, проникло в глубину души и вызвало судорожный вздох. «Родная моя, мне ничего не жаль. Я готов жизнь отдать за тебя, готов купить те самые сапоги. Да что там сапоги... Любимая, хочешь я подарю тебе Луну?..» – шептал Владимир.

Он почему-то не мучился нравственными угрызениями за содеянное преступление, его совесть оставалась чистой и светлой. Завтра деньги будут лежать в ячейке, и никто не узнает о свершившемся поступке, и уже сегодня все вернется на свои места. А репутация Морозова останется незапятнанной. Ночь смешала воедино сегодня и завтра, перепутала любовь с алчностью. Рассвет расставит точки по пунктам, вернет потерявшие ясные очертания зыбкие понятия и предметы на круги своя. Деньги в ячейку, Владимира к Анне, Анну к Владимиру. Надежду к Александру, сапоги к Надежде. У Ворониных рано или поздно жизнь образуется, кредит когда-нибудь будет выплачен. Все кончается на этом свете. И тогда всей компанией можно будет отпраздновать какой-нибудь новый Новый год, хоть китайский, хоть тайский, без разницы, главное, весело, шумно. Владимир вновь задремал. А у него не было другого выхода, обстоятельства вынуждали его впасть в длительную дрему. Он ждал оперуполномоченного. А тот находился на заявке и должен был появиться в отделении только через три часа.


А в «Медиа-банке» праздник шел своим чередом. Жизнь продолжалась. Воронин сидел за барьером и сжимал кулаки, управляющий дирижировал окружающим миром, представшим перед ним в виде хмельных и шалых сотрудников, а начальник безопасности тихо и люто ненавидел абсолютно все праздники, существующие на этом свете. Анатолий Алексеевич безумно хотел спать, он устал от кутерьмы, сутолоки и вечного движения. Но ему нельзя было покидать место происшествия, все ждали поимки опасного преступника. Почему-то Морозова сразу же записали в разряд преступников, будто открестились от него, и никому в голову не пришло, что в ячейку мог залезть и кто-то другой, любой из числа гулявших и веселившихся. Даже управляющий брезгливо подергивал ноздрями при любом упоминании о бывшем честном служащем. Но размеренное течение спонтанного праздника было прервано самым наглым образом. Неожиданно внутрь помещения прорвались какие-то непонятные люди, они без устали мотали головами, размахивали руками, топали ногами, а в воздухе мгновенно повеяло опасностью. Вдруг от странной компании отделилась небольшая ее часть, эта часть подскочила к управляющему и влепила ему звонкую пощечину. Надо признаться, в этот момент Леонид Львович находился в весьма скабрезной позиции, он стоял в отдалении, а к нему на грудь припала некая особа, числившаяся в банке пиар-менеджером. Со стороны женщина выглядела явной дурой, но мужчины обожают недалеких женщин. И это тоже было видно со стороны. Леонид Львович просто таял от удовольствия. Особа на его груди с явным признаком «недавно за сорок» давно подыскивала возможность остаться с управляющим наедине. Ей было что сказать стареющему мужчине с небольшой плешью на затылке.

– Леня, ты подлец! – пронзительно зазвенело вслед за пощечиной.

– Да-а, подлец я, – вздохнул управляющий, – ох, какой я подлец.

И Леонид Львович радостно отцепил от себя прилипчивого пиар-менеджера.

– Дианочка, ты не плачь, не расстраивайся, моя милая, – ласково увещевал Леонид Львович разъяренную женщину.

Странная компания придвинулась ближе. Уже можно было рассмотреть всех отпрысков управляющего, как взрослых, так и малых, как средних, так и посредственных.

– Как ты мог, Леня? – трагическим тоном провозгласила Дианочка, потирая правую руку, она явно готовилась ко второму заходу.

– Дианочка, а у меня неприятности, ты же видишь, девочка моя, – сказал Леонид Львович плачущим голосом и оглянулся. За его спиной пряталась особа от пиар-менеджмента. Та самая, которой уже исполнилось «недавно за сорок», но ей тоже было страшно.

– Вижу-вижу, Ленечка, мальчик ты мой золотой, – грубым фальцетом провозгласила супруга управляющего.

Дианочка широко размахнулась, прокрутилась вокруг своей оси и врезала мужу по полной программе. Дубль получился удачным, даже свист послышался, такой силы получился удар. Управляющий едва устоял на ногах, но все-таки устоял, лишь пошатнулся. Многолетняя привычка сказывалась.

– Диана Витальевна, Диана Витальевна, – пробормотал Анатолий Алексеевич, спеша на выручку боссу, – у нас чрезвычайное происшествие, у нашего клиента деньги пропали из ячейки.

– Что-о-о, деньги-и, из ячейки? – взревела Диана Витальевна. – А ты куда смотрел, Толя?

Анатолий Алексеевич приготовился к отражению нападения. Он медленно отошел на безопасное расстояние и пригнулся за ненадежной толпой жадных отпрысков. Но Диана Витальевна коршуном налетела на него, грубо схватив за лацкан пиджака.

– Куда же ты смотрел, опричная твоя морда? Что ты молчишь, я ведь тебя спрашиваю? – завопила Диана Витальевна, не обращая никакого внимания на присутствующих зрителей.

Будто она развлекалась на подиуме одна, без публики, без свидетелей. Потревоженный лацкан пиджака весело затрещал. Сотрудники наслаждались небывалым зрелищем. Ни в каком продвинутом театре такого не покажут. Даже английскому культовому кино не по плечу новогодние страсти из «Медиа-банка». И никто из сотрудников толком не знал, что начальник безопасности банка является близким родственником Дианы Витальевны, она лично назначила его на серьезную должность, препоручив его дальней зоркости деньги клиентов и супружескую верность мужа. В совместном имуществе Диана Витальевна владела семидесятью процентами акций. Остальные тридцать жесткой рукой полновластная хозяйка равномерно распределила между ненасытными отпрысками и покорным мужем. Ничего этого сотрудники не знали, как не ведали они о внутренних распрях между родными людьми. Отпрыски, составляющие двоих сыновей и столько же дочерей, равнодушными и злыми глазами наблюдали за происходящими событиями. Им явно было мало тридцати процентов на всех, включая беспомощного отца.

– Дианочка, прекрати сейчас же балаган, здесь же люди, – прошептал Леонид Львович, изнывая от собственной беспомощности.

Дирижерская палочка выпала из его слабых рук. В присутствии добродетельной супруги управляющий становился слабым и безвольным существом. Окружающим миром управляла Диана Витальевна, она держала его в жесткой упряжке с малолетства.

– Какие люди? Да где тут люди? – крикнула банкирша и оглянулась.

Она неожиданно натолкнулась на колючие взгляды сотрудников и внезапно сникла. Обмякла. Притихла. Взгляды пронзали и жалили. И Диана Витальевна покорилась обстоятельствам. Она поняла, что вмешалась в какой-то сложный процесс, а какой, надо было еще разобраться. Только что здесь танцевали, пили шампанское, вдруг ворвалась какая-то фурия, надавала пьяненькому управляющему звонких пощечин, разоралась, развоевалась, нарушив общее веселье.

– А-а, так вы Новый год отмечаете? – ласково пропела Диана Витальевна, вмиг сменив пластинку.

Супруга Леонида Львовича даже внешне изменилась. Сотрудники удивились, разглядывая мгновенные превращения. Лицо женщины вытянулось, одутловатость исчезла, появились смешинки в углах рта. Диана Витальевна расцветала на глазах, жена банкира оказалась красивейшей женщиной. Все смотрели на дивную красавицу-банкиршу. И Леонид Львович залюбовался супругой. Управляющий давно не видел свою Дианочку такой бесподобной, какой она предстала перед сотрудниками банка и перед собственным мужем в новогоднюю ночь.

– А что ж вы меня не пригласили на праздник? Неужели мой номер телефона забыли? Могли бы у Леонида Львовича попросить или у Анатолия Алексеевича, – соловьем разливалась Диана Витальевна, распахивая соболью шубу.

А под шубой пылало красное платье, ярким факелом горело, напоминая всем, что, несмотря ни на что, уже наступил год Красной Свиньи согласно установкам китайского календаря. И этот год уже делает первые шаги, шествует по планете, идет по морям и океанам, по пескам и пустыням, по тундре и иной тверди, невзирая на присутствие снега и совсем не обращая внимания на его отсутствие. И, скинув дорогую одежду на руки злым отпрыскам, Диана Витальевна потребовала доклада от начальника безопасности, а выслушав его самым внимательным образом и сделав должные выводы, красивая женщина присоединилась к общему веселью. Она всеми силами спасала свои семьдесят процентов акций и обреченное на провал дело мужа.

И шампанское вновь полилось рекой. Леонида Львовича сначала увели в сторону, медленно, шаг за шагом банкир удалялся вдаль от хитрой и расчетливой жены.

– Толя, надо срочно позвонить Виктору Васильевичу, как ты считаешь? – спросила Диана Витальевна, не сводя цепкого взгляда со сгорбленной спины мужа.

Неотступной тенью за мужем Дианы Витальевны следовала особа с уязвленным самолюбием, она еще не потеряла надежды урвать кусочек личного счастья. А банкиршу в клочья разрывала дикая ревность. Она не знала, как поступить с неверным мужем, но, исходя из жестокой реальности, понимала, что именно сегодня возникла необходимость указать супругу на его место в жизни. И Диана Витальевна придумала гениальную комбинацию по спасению акций, банка и всей семьи в полном составе.

– Н-не знаю, Диана Витальевна, как скажете, – нерешительно вздымая брови, пролепетал Анатолий Алексеевич.

Начальник службы безопасности пристально наблюдал за управляющим, мысленно определив, что для сорокалетней пиарщицы этот день станет последним. Анатолий Алексеевич, разумеется, имел в виду рабочий график сотрудницы, а не что-нибудь другое, не жизнь, конечно же.

– Надо звонить! – решительным тоном заявила Диана Витальевна. – Иначе мы все сгорим синим пламенем.


В это же время невдалеке от здания «Медиа-банка» прогуливалась некая пожилая пара. Константин Иванович шагал впереди, высоко поднимая ноги, не обращая внимания на ворчание супруги. А Нина Яковлевна шла позади него и бубнила-бубнила-бубнила. Константин Иванович почти побежал, задыхаясь, кашляя, лишь бы не слышать ядовитых слов, не ощущать их воздействия.

– Костя, прекрати, тебе же плохо станет, – слова жены будто ударили по затылку.

Константину Ивановичу и впрямь было нехорошо. Он остановился.

– Ну что же это такое, Константин Иванович, что ты со мной делаешь? – укоризненным тоном произнесла Нина Яковлевна, вставая на цыпочки, пытаясь просунуть мужу под язык таблетку нитроглицерина. – И сам угорел, и меня ухайдокал. Пойдем домой, отец, пойдем, пока нас в милицию не забрали.

Но никакие доводы не подействовали, Константин Иванович стоял на своем.

– Нет, – резко возразил упрямый старик, отталкивая супругу, – мы пойдем к нашей Анечке. Отнесем доченьке подарок. Она всегда приходит вовремя, если сказала в два, значит, в два и придет. Не хочу домой! Не пойду. И точка.

– Ну что мне с тобой делать, упрямый ты человек, – сказала Нина Яковлевна, вздыхая и качая головой.

– А ничего со мной не надо делать, мы сейчас пойдем к нашей единственной дочери, благо она рядом с нами поселилась, чтобы мы чаще виделись, поздравим, вручим подарок. Вот что мы с тобой сделаем. И тогда можно спокойно идти домой, – возражал Константин Иванович, вдыхая полной грудью кисловатый, какой-то слежавшийся воздух.

После таблетки нитроглицерина ему стало гораздо легче.

– А вдруг она с мужчиной придет? Неудобно как-то, Костя, нехорошо это, – поежилась на ходу Нина Яковлевна.

– Наша Анечка не может прийти домой с мужчиной, она еще маленькая, – вскричал Константин Иванович и осекся.

Он невольно задумался. Ему казалось, что его маленькая Анечка до сих пор еще ребенок. И маленькая девочка не может вернуться в новогоднюю ночь вдвоем с мужчиной, это же неприлично. И хотя Константин Иванович понимал, что Анна уже взрослая, ей давно пора выходить замуж, но он упрямо шел вперед, туда, куда его звала родная кровь. Они долго звонили в дверь, но в квартире никого не было. И тогда родители Анны присели на ступеньки, прислушиваясь к отдаленным шагам и звукам. Было что-то беспомощное в этих людях, еще не старые, не немощные, но ужасно одинокие и забытые, они скучали по родной дочери, хотели увидеть Анну, чтобы поздравить, порадоваться за нее, поглядеть на единственное чадо хоть одним глазком. И не было в их желании ничего противоестественного. Вся их жизнь замкнулась на дочери. Они не могли забыть маленькие беспомощные ручки, ножки, заплаканные глазки. Все это так и не выросло, застряло в отдаленном отрезке времени, осталось в сознании родителей крохотным и нежным, требующим помощи и внимания. Константин Иванович не мог понять, как дочь может заснуть без него, без его сказки, без отцовского поцелуя. И он, превозмогая усталость, сидел на лестничной площадке, прижав к груди пакет с подарком для Анны. Нина Яковлевна стоически переносила выходки мужа, она привыкла к его причудам. Ей тоже хотелось увидеть Анну, прикоснуться к ней, вдохнуть милый запах родного тела, но Нина Яковлевна побаивалась, что Анна придет не одна, а с суженым, тем самым, ради которого когда-то Анна Мельникова уехала от родителей, купив в кредит небольшую квартирку по соседству. Она больше не могла жить с родителями, запрещавшими ей, как школьнице, приходить домой позже десяти вечера. Анна безжалостно порвала нить, связующую дочь с родителями, оставляя навсегда родной дом, она считала, что совершает благо, ведь отец и мать – еще не старые люди, и они способны создать себе красивую и удобную жизнь. Но Анна ошиблась. Без нее родителям нечем было заняться. У них пропал смысл жизни. Но Анна ничего об этом не знала. Она редко посещала родителей, полагая, что у них нет времени, как и у нее. Они договорились встретиться первого января. Утром. Пораньше. Но Константин Иванович не мог больше ждать. Его сердце разрывалось на части. Он тосковал и страдал, сидел на ступеньке и прислушивался к посторонним звукам и чужим шагам.


А в квартире Семеновых в эту минуту пробили часы. Александр невольно вздрогнул, даже передернулся. С нервами что-то. Часы ударили один раз. И остановились. Наступившая тишина властно заполнила всю квартиру. Но часы продолжали свой ход. Семенов недоуменно уставился на циферблат. Один час. Одна минута второго. Ночь. За окном темень, звучат выстрелы петард, словно артиллерийская канонада. Кухня блистает чистотой и уютом. Остывшая духовка манит сладкими ароматами запеченного мяса. А в доме пусто: ни гостей, ни жены, ни Нового года. За окном даже снега нет, кругом нудная слякоть, капель, лужи. Семенов еще раз взглянул на часы. Идут. Пять минут второго. И лишь в этот миг Александр сообразил, что Новый год уже наступил, а он не заметил, готовясь к торжеству. Обычно он погружался в процесс приготовления блюд, а всем остальным занималась жена. Супруга. Надежда Павловна. От нее исходило ощущение целесообразности и значения происходящего. Без Надежды Павловны действительность утрачивала смысл, она ломалась, рассыпаясь на части. Александр сдернул фартук, швырнул его в угол. Деликатесы, салаты, выпивка – все оказалось ненужным и бесполезным. Александр набрал номер телефона и сказал, стараясь выглядеть в глазах абонента вполне нормальным, не сумасшедшим, не сбрендившим, не пьяным и даже не свихнувшимся: «Виктор Васильевич, извините, но у меня жена пропала. Когда? Да вот, уже вчера получается. Еще в десять вечера. Куда? Да за хлебом пошла. Нет, не выпил, вообще ничего не пил, забыл про Новый год, а на часы не посмотрел». Семенов замолчал и долго слушал абонента, при этом он молчал, кривился и вздыхал.

– Виктор Васильевич, извините, что побеспокоил вас в праздник, – сказал наконец Семенов, дрожавшими пальцами терзая невинный мобильник. На лбу его проступили мелкие капли пота.

– Да не извиняйся, Саша, найдем твою благоверную, из-под земли достанем, – вдруг разнесся по квартире мощный голос.

Александр отнял телефон от уха и удивленно посмотрел на экран, будто воочию лицезрел абонента.

– А мне что делать? – спросил покинутый муж, осторожно приникая ухом к сотовому. – А-а, понятно, сначала позвонить подругам, друзьям, кому еще позвонить, Виквасилич? Любовникам? Да нет у Надьки любовников, нет же, говорю я вам, Виктор Васильевич! – Семенов бросил сотовый на стол.

Он подержался за сердце, потер виски, зачем-то схватился за нос. Произведенные манипуляции никакого результата не дали. И тогда Александр вновь принялся звонить. Каково же было его удивление, когда он выяснил, что пропала не только Надежда Павловна, исчезли Светлана, Татьяна, Анна и кто-то еще. Осиротевшие мужья пропавших дам обрадовались, услышав голос собрата по несчастью. Многие, пользуясь отсутствием женской половины, уже употребили значительное количество крепких напитков. Семенова удивило количество пропавших женщин и равнодушное отношение мужчин, ведь ни один из мужей не выразил желания организовать поисковый отряд. Пришлось снова звонить Виктору Васильевичу. Это был самый важный клиент Семенова. И этот клиент работал в силовых органах оч-чень большим начальником. В свою очередь Семенов бережно и нежно ухаживал за его «Мерседесом». До сих пор они благополучно ладили друг с другом. Клиент гордился своим высоким положением, а Семенов без устали начищал бока и без того сверкающего автомобиля. И все соответствовало табели о рангах. До поры до времени.

– Виктор Васильевич, а Надежда не одна пропала, с ней ушли еще женщины. Сколько всего пропало? Не знаю, штук пять, наверное, – кричал, надрываясь, Семенов в трубку. Связь периодически пропадала, звук терялся в волнах эфира.

– Ты не кричи, Саша, успокойся, – донеслось из трубки, – ты, Саша, иди-ка в отделение милиции и напиши заявление. Надо проучить этих баб, чтобы в следующий раз неповадно было. Ишь, нашли моду, пропадать под Новый год, развели тут разные антимонии.

Связь вновь оборвалась. Семенов растерянно посмотрел на сотовый. Лицо покинутого мужа вытянулось, стало обиженным, как у ребенка. Александр не знал, можно ли еще раз набрать номер важного клиента. Вдруг опять обругает? И Семенов не стал набирать номер. Он набросил куртку, сунул мобильник в карман и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Александр был зол, очень зол, на себя, на жену и даже на Новый год. Какой-то он в этом году необычный, с происшествиями, а плохими или хорошими – пусть покажет время. Семенов посмотрел на часы. Стрелки показывали два часа ночи нового года.


А у Виктора Васильевича сразу же раздался следующий звонок. Взбешенный, он снял трубку.

– Виктор Васильевич, с Новым годом, с новым счастьем, благополучия и процветания, здоровья и успехов, – защебетала Диана Витальевна медоточивым голосочком.

– Дианочка, свет моих очей, рад слышать, девочка моя, с Новым годом, – в тон ей вторил Виктор Васильевич, он был самым любимым клиентом «Медиа-банка».

Его деньги лежали в бронированном бункере, подземном и надежном, как казалось простодушному клиенту до этой минуты. Но вся уверенность мигом схлынула, едва Виктор Васильевич понял, что Диана Витальевна звонит с просьбой, да еще с какой.

– Виктор Васильевич, у нас маленькая неприятность, небольшая, совсем крохотная, – понизила голосок красавица банкирша. – Боюсь говорить, не знаю даже, с чего начать.

– А с кого хочешь, с того и начинай, – неудачно скаламбурил Виктор Васильевич и сконфузился.

Он даже покраснел от смущения. Диана Витальевна давно нравилась ему как женщина. Симпатичная такая, в шубе из сибирского соболя. Он не представлял Диану Витальевну без шубы, ему казалось, великолепная женщина всегда ходит в мехах: и зимой и летом, и днем и ночью.

– Викторчик Васильевчик, один служащий унес деньги из ячейки, его объявили в розыск, план-перехват разный, и до сих пор никаких известий из отделения. Нам никто не звонит! Надо же повнимательнее относиться к происшествиям, мы же не простые люди, не лохи какие-нибудь, – тараторила банкирша.

И Виктор Васильевич медленно осел набок. Этого еще не хватало! Мало того, что деньги клиентов не могут сохранить как следует, так еще и нотации читают в Новый год. Он выбросил из головы мысли о меховом великолепии, вмиг позабыв, что ему нравится симпатичная жена управляющего.

– Вы, Диана Витальевна, осторожнее на поворотах. Милиция вам не для того дана, чтобы ваши промахи замазывать! Вы сами за своими служащими следите да по рукам бейте, если воруют, – надменно процедил Виктор Васильевич. – Надеюсь, это не мои деньги стырили?

– Не-ет, что вы, Виктор Васильевич, за вашими «бабочками» особый контроль, ни одна копеечка не пропадет, – до смерти перепугалась Диана Витальевна. – Тут по мелочи пропало.

Диана Витальевна не видела, что к ней внимательно прислушивается Михаил Воронин, сидевший на корточках за барьером.

– Ну раз по мелочи, тогда не волнуйтесь, сейчас сделаем звонок в отделение милиции, и вашего негодяя доставят к вам, как миленького, на тарелочке с голубой каемочкой принесут, – повеселел Виктор Васильевич. – Сейчас распоряжусь.

А Михаил Воронин уже поднимался во весь рост, будто собирался идти в атаку на буржуев всех времен и народов. Его кулаки дыбились над головой, крепкое оружие, почти ядерное, обладающее собственным разумом. Диана Витальевна побледнела и посмотрела в зал, Леонид Львович стоял вдалеке, и на его груди покоилась голова той самой особы, что пока еще числилась банковским пиар-менеджером. Странная особа выглядела чрезвычайно придурковато. Вероятно, не только выглядела, она таковой и являлась от рождения. И Диана Витальевна зло усмехнулась. Надо было спасать акции, банк, мужа, семью и всех присутствующих в зале. И банкирша всей своей пышной грудью бросилась на бушующий смертельным огнем дзот.

– Вы у нас потерпевший? – спросила Диана Витальевна, подавляя клиентский бунт в зародыше.

Надо вырвать зло с корнем, чтобы другим неповадно было.

– Ну, потерпевший я, – послушно кивнул Воронин.

– А зачем вам понадобились деньги в столь поздний час? – спросила Диана Витальевна, искоса посматривая на мужа.

Леонид Львович в этот момент спокойно грел чужую женскую голову на своей банкирской груди. Жена далеко, пока она подскочит, можно легко спрятаться за спинами охранников.

– Да хотел жене сапоги купить, – признался Михаил и покраснел.

Причина выглядела смешной и нелепой, особенно в эту минуту, когда в зале собрались все сотрудники банка, включая управляющего и начальника службы безопасности.

– А-а, так вы очень жену любите? – протянула Диана Витальевна, завидуя незнакомой женщине острой и глубинной завистью. Жена Воронина и глупая женщина на груди мужа слились воедино. И не известно, кому из них больше завидовала несчастная банкирша.

– Очень люблю, больше жизни, но она куда-то пропала, телефон не отвечает, – невольно вырвалось у Михаила.

Воронин даже задохнулся от нахлынувшей тоски. Все закончилось для него: и жизнь, и семья, и улыбка.

– Тогда идите в милицию, Михаил, и заявите о том, что ваши деньги украли, и о том, что жена пропала. Сейчас в отделение позвонит один большой начальник, он мой хороший знакомый, почти близкий друг. После его звонка органы непременно примут меры для задержания преступника и поисков вашей жены, а потом приходите сюда, мы вернем вам ваши деньги, – ласково и нежно пропела банкирша. Она разговаривала таким тоном с простыми людьми, будто с сумасшедшими. И Воронин повелся, чуть-чуть расслабился, он теперь знал, что ему делать дальше. А Диана Витальевна, утихомирив разъяренного Михаила, направилась в центр зала. У нее даже руки чесались от нетерпения, но Леонид Львович кожей почувствовал опасность, он тут же тихонько скрылся из поля зрения благоверной супруги. Банкирша решила немедленно проучить неверного супруга, чтобы в следующий раз неповадно было. Грех пригревать чужие женские головы на глазах благоверной супруги. И Диана Витальевна вновь набрала номер Виктора Васильевича. А Михаил Воронин отправился в отделение милиции.


С двух сторон к отделению двигались две странные фигуры. Это шли покинутые мужья. Семенов и Воронин. Они еще не знали, что Надежда и Татьяна давно находятся в милиции. Одна из них задержана как подозрительная личность, а вторая пришла добровольно, движимая исключительно благими намерениями, в виде милосердия и сострадания.

А дежурный майор под сурдинку задремал. Группа женщин активно бурлила в актовом зале, еще одна находилась в комнате для задержанных нарушителей, один мужчина из подозрительных личностей мирно спал в «аквариуме». Дежурный опер находился на заявке. В целом и в частности Новый год прошел спокойно, без сбоев и происшествий. Майор сладко зевнул. Ему снилась жареная утка по-пекински, с яблоками, обильно политая соком. Дежурный не успел досмотреть сон, желанная утка осталась несъеденной. Задребезжал телефонный аппарат. Майор нехотя снял трубку.

– Спишь? – ехидно поинтересовалась трубка.

– Ну, сплю, – сердито прокряхтел майор.

– Я тебе посплю, я тебе так посплю, ты у меня до конца дней не уснешь! – загрохотал на всю катушку высокий командный голос.

Дежурный вскочил, одернул китель. Утка плавно махнула крылом на прощание. Майор успел отметить, что одно крылышко слегка пережарилось. И пусть. Все равно утка была иллюзорной, из дежурных снов.

– Никак нет, товарищ генерал, – подбоченился дежурный, встал по стойке смирно и даже отдал честь, приложив два пальца к всклокоченной голове, – нахожусь на дежурстве. Все в порядке, чрезвычайных происшествий не зарегистрировано.

– Да уж, не зарегистрировано, – хмыкнул Виктор Васильевич, – у тебя, майор, на территории женщина пропала без вести, она как бы за хлебом ушла, и в банке бабки умыкнули из ячейки. Так что приготовься, сейчас придут потерпевшие, прими у них заявления и всех разыщи. И бабу, и вора. И сразу мне доложи. Мой мобильный знаешь?

– Знаю-знаю, товарищ генерал, немедленно доложу! – гаркнул дежурный и услышал короткие гудки.

От майорского сердца отлегло. Пронесло, стороной обошло. Да и что это за происшествия? Женщина за хлебом ушла и не вернулась. Сотрудник банка бабки увел. Все вернется. И жена придет. И деньги на полку положат. Майор посмотрел в монитор. На крыльце топтались двое. Потерпевшие. Надо принять заявления. Дежурный нажал на пуск.


Анна сидела на диване и ждала возвращения Владимира. Телевизор шумел праздничной суматохой. Но праздника не было. Знакомые лица на экране мельтешили и вздрагивали от напряжения, им очень хотелось понравиться зрителям. Но Анне они не нравились, ей было не до веселья. Пустая квартира, сразу видно, что здесь живет холостяк. Причем живет в свое удовольствие, квартира напичкана разнообразной аппаратурой, отремонтирована в стиле хай-тек, везде чисто, но очень одиноко. Анна ощутила холодный приступ отчаяния. Как здесь одиноко. Бедный Владимир! Девушка жалобно нахмурила брови, осмотрелась, нет, не высидеть. Она пришла в квартиру Владимира, благо ключи у нее были. Но не смогла пробыть и часа, душа рвалась прочь отсюда, нужно было искать любимого, а не сидеть сложа руки. И Анна выбежала на улицу. Праздничная суматоха уже улеглась, но отовсюду раздавались выстрелы, бабахали петарды, создавалось впечатление, будто в городе началась война. Мельникова побежала по набережной, увидев памятник Петру Первому, остановилась, ей показалось, что вздернутая рука императора слегка вздрагивает.

– С Новым годом, государь император, – сказала девушка. – Где мне искать моего жениха, куда он спрятался от меня?

Анна проследила за вздрагивающей рукой. Неужели Морозов ушел на Васильевский остров? И вдруг она увидела улыбку каменного императора. Памятник направлял Анну в другую сторону. Морозов находится на другой стороне, на Гороховой улице. Девушка прошла мимо памятника, отметив гордую посадку всадника. Римская тога слегка задралась, открывая сильные ноги. Император рвался вперед, к новым свершениям. Не было ему покоя на этой земле.

– Спасибо за подсказку, император, – улыбнулась Анна и побежала по Александровскому саду.

У памятника Гоголю она вновь остановилась. На двух скамейках возле памятника валялись пустые бутылки из-под шампанского, пивные банки, окурки, обертки, повсюду громоздились груды мусора. Ночью в саду побывало много народу, но памятник остался целым и невредимым, не тронули, не повредили, пощадили бедного литератора.

– С Новым годом, Николай Васильевич, подскажите мне, как найти моего жениха? – прошептала Анна.

Памятник задрожал и безмолвно указал на Гороховую улицу. Анна старалась не замечать издержек народного почитания. Надо было срочно найти сбежавшего жениха. И Мельникова побежала дальше. Она уже обошла всех друзей и знакомых Морозова и выяснила, что его нигде нет и не было, он бесследно пропал. О нем не было известий с прошлого года. И Анна решила навестить «Медиа-банк» на Гороховой. Наверное, Владимир сегодня дежурит. Поссорился жених с невестой и отправился на работу. Мужчины всегда так поступают. Они часто глушат тоску работой. На Гороховой Анну не ждали. По крайней мере так рано. Веселье в «Медиа-банке» крутилось уже по четвертому заходу. С каждый разом обороты усиливались. В полумраке танцевали влюбленные пары. Кстати, они влюбились друг в друга во время экстремального события, пока ждали ареста главного подозреваемого. Не дождавшись заключительного аккорда, решили влюбиться на время, стремясь хоть чем-нибудь заполнить тягучую нескончаемую ночь. Диана Витальевна назло управляющему напропалую любезничала с Виктором Васильевичем. Важный клиент приехал в банк по первому зову, надеясь проверить надежность хранения личных средств, нажитых непосильным трудом. И банкирша открыто заигрывала с ним, чтобы насолить и заодно наперчить родному мужу. Но Леонид Львович находился под надежной охраной отпрысков, они вчетвером оттирали от управляющего нахальную дамочку глуповатого вида. Анатолий Алексеевич ястребом кружил по залу, не упуская из виду никого, включая управляющего, его детей, супругу и важного клиента. Сотрудники, пользуясь временной передышкой, ударились в любовный флирт. И когда на пороге возникла Анна Мельникова, всех присутствующих охватила жажда справедливости. Вполне объективное чувство. Зря страдали, что ли.

– А я к Морозову, – сказала Анна, – к Владимиру. Он здесь, с вами?

– Здесь-здесь, с нами, с нами, – растерянно подтвердила Диана Витальевна, она оставила важного поклонника и направилась к двери, боясь упустить из рук пугливую жертву.

– Наверное, Владимир на дежурстве? – спросила Анна, бледнея от страха.

Мельникова впервые посетила банк, то место, где проводил основное время ее возлюбленный, суженый, так сказать.

– На дежурстве, на дежурстве он, – кивнула Диана Витальевна, измеряя холодным взглядом съежившуюся девушку.

И вдруг банкирша согнулась, будто перед прыжком в воду, в пропасть, в бездну, уже не важно – куда она собиралась прыгать, прижала сильные руки к крутым бедрам и крикнула фальцетом: «Держите ее, она – сообщница!» И Анну схватили. Скрутили сзади руки и провели к барьеру. Усадили на стул. Анна помертвела от неожиданности.

– Звони в отделение, Толя! – приказала Диана Витальевна. – Вызывай наряд.

Анатолий Алексеевич расторопно бросился выполнять поручение.


А в отделении милиции и без того было полно работы. Михаил Воронин заявлял о хищении крупной суммы денег из банковской ячейки. Александр Семенов поодаль писал заявление о том, что его законная супруга – Надежда Павловна Семенова – пропала без вести с прошлого года, дескать, ушла за хлебом и не вернулась. А Надежда Павловна в комнате для задержанных строчила жалобу прокурору о незаконном задержании, и эта жалоба была уже десятой по счету. На столе скопилась целая стопка обращений. А в «аквариуме» спал Морозов, он ничего не писал и во сне терпеливо ждал оперуполномоченного. В это время старательный сержант привел еще двоих задержанных. Пожилая пара смущенно щурилась, отводя взгляды то ли от яркого света, то ли от пытливых глаз майора.

– Эт-то что такое, сержант? – крикнул дежурный.

– Это задержанные, товарищ майор, они сидели на лестнице, чем мешали покою и отдыху граждан, – сказал сержант, принимаясь за составление рапорта.

– Чей покой и отдых они нарушили? Кому эти старики помешали, черт бы тебя побрал, сержант? – еще громче кричал майор.

– Соседям, товарищ майор, мне соседи позвонили и сказали, что на лестнице спят подозрительные люди. Пришлось задержать для установления личностей.

И сержант с чувством собственного достоинства вывел заглавную букву. «Начальнику отдела Петрову. За нарушение покоя граждан в новогоднюю ночь в отделение милиции доставлены супруги Мельниковы». Майор остолбенел. Окаменел. Его не смогла бы вернуть к жизни даже реальная утка по-пекински.

А тем временем Анну Мельникову собирались транспортировать в это же отделение. Охранник банка и Анатолий Алексеевич вывели девушку во двор, вежливо усадили в машину и повезли в отделение.

А дежурный майор тем временем тупо смотрел в экран монитора. Как и Морозов, он ждал оперуполномоченного.

– Товарищ майор, а вы что, кого-то ждете, что ли? – спросил помощник, осторожно выдирая из-под руки оцепеневшего дежурного журнал учета доставленных нарушителей.

– Опера жду, – каким-то беспомощным и глухим голосом буркнул майор.

– А он у себя в кабинете, я в канцелярии журнал искал, не знал, что он у вас под руками лежит, и мимо розыскников проходил, слышу, а в кабинете опера кофеварка шипит, вкусно так пахнет, на весь коридор кофе несет, – засмеялся помощник.

– Коль, ты что, смеешься надо мной? – дежурный даже вскочил со стула.

– Нет, а зачем мне смеяться над вами? Народу вон все прибывает. Типа цыганский табор у нас, а не отделение милиции. Бабы в актовом зале буянят, жалобы пишут в пять рук разом, в комнате для задержанных уже целую книгу бедная женщина написала, все слезы выплакала. Не-ет, мне не до смеха, товарищ майор, – помощник доходчиво и терпеливо, как душевнобольному, обрисовал дежурному майору сложившуюся ситуацию.

И впрямь, всем было уже не до смеха. Народу в отделении становилось все больше. Неуемный монитор отобразил новую живую картинку. У входа остановился шикарный джип, и какие-то люди манерно выпроводили из него девушку. Красивая такая девушка, просто загляденье. Настоящая блондинка в шоколаде, великолепная, стройная, видная. И тогда майор пошел ва-банк. Он поднялся на второй этаж, где дислоцировалась служба уголовного розыска, пинком вышиб хлипкую дверь и собственными глазами увидел душераздирающую картину в рождественском стиле. Оперуполномоченный смотрел по телевизору новогоднее представление и умильно поедал шоколадку. Нет, он не был пьян, вовсе нет, трезвый и умиротворенный, лежа на диване, опер тихо поедал шоколад, повсюду валялись бумажки и обертки от конфет.

– Ты здесь шоколадом объедаешься, а там, внизу, народ прибывает, – заорал дежурный.

– Шоколад – не сало, – глубокомысленно произнес оперуполномоченный, – много не съешь. А откуда ты народу столько набрал, Дмитрич, а?

– С неба нахватал, – сдержанно ответил майор, – спускайся, работы до утра хватит.

И они направились вниз, не ругаясь, не выясняя отношения. Новый год все-таки. Не до ругани. Опер пошел в «аквариум», а охранник банка в это время писал заявление о том, что сотрудниками банка задержана особо опасная преступница Анна Мельникова. И все вновь смешалось, завертелось, закружилось, понеслось вихрем. Стали выяснять подробности и ужаснулись. Морозов предстал перед органами с деньгами, с чистой совестью, трезвый, как стеклышко. Анна бросилась ему на шею. Надежда, увидев мужа, упала в обморок, но быстро ожила и упала ему на грудь, вцепилась, и уже никто не смог отодрать Надежду Павловну от ее благоверного. Поисковая группа, возглавляемая Татьяной Ворониной, наконец-то обнаружив живой и невредимой Анну Мельникову, набросилась на девушку всем отрядом и едва не задушила красавицу в женских объятиях. Михаил Воронин пытался найти в толпе свою жену. Бедный майор в состоянии тихого ужаса спрятался от всех в «аквариуме», прикрыл дверь и закрыл лицо руками. Помощник в суматохе вновь потерял журнал учета доставленных нарушителей. Оперуполномоченный впопыхах доедал очередную шоколадку. Его губы были в шоколаде. Праздничный карнавал внезапно был прерван, в отделение приехал сам Виктор Васильевич под руку с Дианой Витальевной. Банкирша успешно отомстила мужу. Она выбрала себе нового ухажера, случайно выиграв вполне удачную партию. И карнавальный шум мгновенно стих, журнал сразу нашелся, а бедный майор добровольно вышел из «аквариума». А Морозова в срочном порядке этапировали обратно, туда, откуда только что вышел дежурный. Виктор Васильевич отдал все необходимые распоряжения.

– Заявление Воронина зарегистрировать, срочно вызвать дежурного следователя, Морозова задержать, деньги изъять, вернуть потерпевшему. Надежду Семенову передать мужу прямо в руки. Никого не забыл? – громогласно поинтересовался генерал у притихшей публики.

– Нет, никого, – тонким голоском откликнулась Татьяна Воронина.

Она прижималась к мужу, к Михаилу.

– Меня забыли, господин начальник, меня, – крикнула Анна, – я не уйду без Морозова. Он мой суженый, жених мой. Сажайте меня вместе с ним, я пойду за ним хоть в Сибирь, хоть куда. На край света пойду! Пешком, ползком, по-пластунски.

Мельникова с гордым видом прошла к «аквариуму», повозилась с тяжелым засовом, с трудом открыла и вошла вовнутрь. Села рядом с Владимиром, дескать, я не шучу. Иду на край света вместе с суженым. В Сибирь, на каторгу. Без сапог.

– Доченька, единственная моя, – бросился к «аквариуму» Константин Иванович, – а подарок наш, подарок-то возьми, это сапожки, тебе они пригодятся.

– Да стой ты на месте, старый дурак, – взмолилась Нина Яковлевна.

Но было поздно, Константин Иванович нырнул в «аквариум» и положил пакет с сапожками на колени дочери. Нина Яковлевна громко зарыдала. Услышав рыдания Аниной матери, спохватилась Надежда Павловна Семенова. Проснувшись от дремы и усталости, она отшвырнула мужа как ненужную вещь и бросилась к Анне. Открыла дверь «аквариума» и, обернувшись, закричала, обращаясь ко всем: «Анне еще одни сапоги понадобятся, свои отдаю, пусть носит, пригодятся в Сибири!» И положила красный пакет на скамейку рядом с влюбленными. На смену ей пришла семья Ворониных, Михаил пошептался с Татьяной, они быстро покивали друг другу, будто о чем-то договаривались, о чем-то важном и неотложном, и Воронин решительным шагом направился в камеру. Прямо в «аквариуме» Михаил подошел к Морозову, молча положил ему деньги в карман пальто и сказал, выйдя наружу: «Деньги отдал, всегда пригодятся, мало ли, следователю „подмазать“ или еще зачем-нибудь». Диана Витальевна обомлела. Она обмякла и почти лежала на руке Виктора Васильевича. Генерал нежно баюкал роскошное тело банкирши, ему нравилось ласкать мех соболя. А майор еще крепче стиснул зубы. Мифическая утка на прощание взмахнула поджаренными крыльями, улетая подальше из этих краев прямо в Пекин. Пусть летит, лишь бы нелегкая не принесла еще кого-нибудь. Но «нелегкая» принесла, и не кого-нибудь, а самого управляющего. К отделению подъехал роскошный «Кадиллак», из него вышел обиженный и брошенный всеми муж банкирши. Диана Витальевна совсем забыла про мужа. А Леонид Львович ничего не забыл. В руках управляющего сверкала лаком новая дирижерская палочка. Он вновь стремился завладеть всем миром. Женщины его больше не интересовали. Банкир был выше ревности, ведь мелкие чувства принадлежат простым обывателям. Больше всего на свете управляющего волновала власть, та самая, настоящая, волшебная, власть над людьми и обстоятельствами. Выше этого чувства нет ничего на земле. И никогда не было.

– Отпустите его, немедленно отпустите! – сказал Леонид Львович, указывая на Морозова.

Все обомлели, замерли, перестали дышать. Мельтешение закончилось. Так не бывает. Управляющий, вместо возмездия и справедливости, благосклонно отпускал вора на свободу. Он не хотел сажать Морозова за решетку. Леонид Львович не проявлял заинтересованности, поступая вопреки принятым традициям. И никто из присутствующих не догадывался, что управляющий стремится скрыть от правоохранительных органов маленький секрет. Ведь клиенты уверены, что других ключей от ячеек в банке нет, все вторые ключи находятся в руках собственников. Уводя Морозова из-под опеки милиции, Леонид Львович спасал самого себя. И уже во вторую очередь он спасал Диану Витальевну и наследников, затем коллектив сотрудников, охранников, и всю эту длинную очередь замыкали уборщицы и водители. И та самая пресловутая особа придурковатого вида.

– Мин-н-нуточку, – перебил управляющего Виктор Васильевич, неловко поправив на руке роскошное тело банкирши, чтобы оно удобнее висело, – если на то пошло, в отделении есть заявление потерпевшей стороны. Это вам милиция, а не баня какая-нибудь.

Михаил Воронин вынул из кармана листок бумаги, быстро порвал и сунул клочки в рот. Пожевал-пожевал и натужно проглотил.

– Нет никакого заявления, – сказала Татьяна, – и не было. Вот вам всем, съели?

И Татьяна Воронина засмеялась. На ее лице заиграла прежняя улыбка, та самая, счастливая, которая много лет назад не сходила с лица Татьяны. Кажется, Новый год начался удачно. С улыбки. Хорошая примета.

– Вы бросьте эти шуточки, – нерешительно заметил Виктор Васильевич.

Диана Витальевна томно прижалась к нему, но управляющий ничего не видел, не реагировал, банкир совсем не ревновал Диану Витальевну. Леонид Львович подошел к «аквариуму» и поманил пальцем влюбленных.

– Выходите, нечего там сидеть, – сказал управляющий.

В дежурной части прозвучал решительный и властный голос Леонида Львовича. Но умиротворенный Морозов продолжал сидеть на скамейке, а Анна тесно прижималась к нему, обнимая возлюбленного за плечи. Для Владимира это был самый счастливый миг в жизни. Настоящее блаженство. Новый год начался с удачи. Он мог бы сидеть в грязном «аквариуме» всю жизнь. При одном условии – вместе с Анной.

– Выходите-выходите, давайте, – подтвердил слова управляющего оперуполномоченный, разжевывая новую шоколадку, – нет заявления, нет преступления. Нечего болтаться по ночам где попало.

– Выходите-выходите-выходите, – заголосил женский хор.

А голос майора утонул в общем гаме. И Владимир под напором присутствующих вышел, придерживая за локоть бесценную Анну. Оба заметно смущались.

– Извините, Леонид Львович, так уж вышло. Я бы все вернул на место, вы же знаете, – сказал, морщась, Владимир.

Морозову было стыдно, так, как еще никогда не было стыдно.

– Володя, ты больше не работаешь в банке, ты уволен без выходного пособия, – сказал управляющий, тихо сказал, почти шепотом, но, казалось, слова прогремели трубными звуками.

И все вновь оцепенели. Что за напасть такая? Управляющий хочет уволить жениха и даже без пособия. Злодей, а не человек. И людям было невдомек, что банкир всеми силами пытается сохранить служебную тайну.

– Я больше не буду, Леонид Львович, – понурил голову Владимир.

Присутствующие принялись сверлить глазами Леонида Львовича, дескать, не будет больше этот человек красть чужие деньги. Надо бы ему поверить. И управляющий устыдился, даже покраснел слегка, он был вынужден поверить под давлением общественности.

– Да уж, «не буду», – по-змеиному зашипела Диана Витальевна, но все на нее зашикали, дескать, нечего тут болтать лишнее.

Здесь важные дела творятся. Все-таки отделение милиции, а не баня какая-нибудь.

– Верю тебе, Володя, верю, но больше не допущу такого случая, придется отстранить тебя от работы в хранилище, переведу тебя в кассиры, – сказал Леонид Львович, смахивая скупую банкирскую слезу.

Всем стало легче от этих слов. Наша взяла, справедливость победила. В дежурной части послышалось шумное сопение, довольные смешки, умиротворенные голоса. Публика зашевелилась, разминая затекшие конечности. Послышался громкий хруст.

– Отстраняйте, переводите, ваша воля, Леонид Львович, только зла не держите на меня, – сказал Морозов, вытаскивая обе пачки из кармана. – Миш, а ты возьми деньги обратно.

– Нет, ни за что, – сказали в голос Татьяна и Михаил, – это вам на свадьбу. И чтобы чужие ячейки больше не трогали.

Воронины посмотрели друг на друга и засмеялись. Они вновь были счастливы.

– Надь, забери свои сапожки, мне уже родители подарили, – сказала Анна, передавая красный пакет Надежде Павловне.

– Да ты что, да ты что, с ума сошла, что ли? – Надежда замахала руками. – Забирай, носи на здоровье. Две пары обуви никогда не помешают. Это наш подарок вам на свадьбу. Правда, Саш, ты же не против?

Семенова любовно посмотрела на мужа. Александр безмятежно улыбался. Частности его не касались. Лишь бы его Надежда всегда была рядом. И весь его вид говорил о том, что он согласен с женой. Полностью и бесповоротно.

– Тогда забирай мое красное платье, оно твое, носи на здоровье, – сказала великодушная Анна, в эту минуту ей хотелось одарить весь мир.

В это время монитор высветил еще одну картинку. К отделению милиции бежала какая-то девушка. Это была всеми забытая Алена Петухова. Она нагадала себе суженого, и не одного, а пятерых. Стала выбирать главного, запуталась. Расстроилась, расплакалась, затем успокоилась и погадала за Анну. Увидела в зеркале Владимира. И бросилась на поиски подружки. Прочесав окрестности, не нашла подружку, тогда решила обратиться в милицию. Увидев Анну, бросилась к ней на шею, шепнула на ушко, что суженый стоит рядом. Это он и есть, Владимир Морозов, никаких сомнений в законности мистического явления не должно быть.

– Аленкин, но как же это может быть? Ты лично видела моего суженого? Значит, это твой, а не мой жених, – засмеялась Анна, нежно прильнув к Владимиру.

Они уже срослись с ним, стали одним целым. И этот монолит не разъединить. Его не разбить на части и осколки. Ничем и никем. Никаким гаданьем.

– Да твой это жених, твой, я же говорила, будет тебе жених на Рождество! – воскликнула Алена и посмотрела на окружающих торжествующим взглядом.

И все дружно засмеялись. Впереди было Рождество. Надо бы всем собраться. Отметить.


Купить книгу "Я подарю тебе Луну" Мавлютова Галия

home | my bookshelf | | Я подарю тебе Луну |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу