Book: Утренний всадник, кн. 2: Чаша Судеб



Елизавета Дворецкая

Утренний всадник, кн. 2: Чаша Судеб

Купить книгу "Утренний всадник, кн. 2: Чаша Судеб" Дворецкая Елизавета

Краткое изложение предшествующих событий

Светловой, единственный сын и наследник славенского князя Велемога, был так красив и удал, что его полюбила сама Леля, богиня весны. Но когда окончился ее срок, богиня исчезла из земного мира, и Светловой затосковал. Тем более что отец решил женить его на глиногорской княжне Дароване, и вот Светловой отправился в путь, чтобы встретиться с невестой.

С ним едет Смеяна, девушка из лесного огнища. Никто не знает ее рода, и ее саму пугают странные силы и способности, часто просыпающиеся в ней. Она неравнодушна к Светловою, но понимает, что не пара ему, а он видит в ней только свою названую сестру, мечтая о богине Леле.

Светловой был бы только рад, если бы узнал, что прямичевский князь Держимир, когда-то уже безуспешно сватавшийся к княжне Дароване, намерен снова побороться за нее.

Глава 1

Впереди, шагах в двадцати, между темными стволами мелькнуло крупное рыжее пятно. Сбивая рогами снег с нижних веток, из леса прямо на дорогу выскочил олень. Неловко, тяжело выдернув задние ноги из сугроба, он внезапно заметил людей, отпрянул назад, скакнул прямо по дороге, где со времени последней метели снег изрядно притоптали. Кмети* разом закричали, кто-то схватился за копье, кто-то за лук со снятой тетивой, висящий возле седла.

– Нет, стойте! – крикнула Смеяна и замахала рукой, бросив поводья. – Не трогайте его!

Кмети оглянулись на нее и выпустили оружие. Все уже привыкли к тому, что просьбы Смеяны неизменно подтверждаются приказами Светловоя.

Безумно тараща огромные черные глаза, олень мотнул головой с тяжелыми рогами, метнулся в лес, напал на полузанесенную тропку и бросился назад в чащу. Проваливаясь в глубокий снег, торопливо выбираясь и снова проваливаясь, тяжелыми скачками он довольно быстро преодолел расстояние, отделявшее его от деревьев, и пропал. Кмети свистели ему вслед, стремясь хоть позабавиться, раз охота не получилась.

Тронув коня, Преждан догнал Смеяну.

– Чего нам лов испортила? – крикнул он. – До становища* еще сколько ехать!

– Доедешь, ничего! – отозвалась Смеяна. – Авось не отощаешь!

Она недолюбливала Преждана, находя его слишком заносчивым. Он в ответ тоже ее не любил, считая, что тесту место у печи и девке из смердьего* рода нечего делать в дружине княжича. Когда она забавляла Светловоя своей болтовней на строительстве ныне сгоревшей крепости, он почти не замечал ее, а теперь ему казалось, что княжич больше прислушивается к девке, чем к испытанным и верным товарищам.

– Да где ты видел, чтобы олень вот так вот, без тропы, да прямо на людей гнал? – продолжала Смеяна. – Думаешь, он тебя за рогача принял, на бой вызывал?

Кмети вокруг засмеялись. Преждан заносчиво вскинул голову, в душе кипя от возмущения. Спорить с ней он считал ниже своего достоинства, но и удержаться от ответа не хватало сил.

– Нет, видно, тебя хотел в свое стадо загнать! – в сердцах ответил он. – Ты же красавица, мимо тебя ни человек, ни зверь спокойно пройти не могут. Да и рыжая ты – оленухе бы в самый раз!

– Да напугал его кто-то, вот и гнал не глядя! – сказал Миломир. Он тоже верил, что Смеяна приносит удачу, и считал, что ссориться с ней совершенно ни к чему. – Видно, кто-то еще на лов вышел.

– Не волки ли? – с беспокойством спросил десятник* Скоромет. – Пора уже голодная, а до жилья еще далеко…

– Нет, не волки. – Смеяна еще раз для верности потянула носом воздух и покачала головой. – Волков я бы учуяла. Ветер оттуда.

– Так ведь конец года сегодня! – подсказал Кремень. – Мы же возле дебрических земель сейчас, а у дебричей верят, что в древние времена под конец года две оленихи из леса выходили и одну из них боги людям для общего пира отдавали…

– А потом люди от жадности обеих съели, и с тех пор ни одной не приходит! – занудным голосом закончил Преждан и вздохнул. – Это мы, батюшка, от нянек слышали. Только это не у дебричей, а у смолятичей такую сказку рассказывают.

– Сам ты сказка! – мстительно буркнула Смеяна.

– Может, здешних людей боги простили и на новогодье бычка из леса выгоняют? – весело предположил Взорец.

– Тогда было бы два, – степенно заметил Скоромет. – А то один.

– А что, может быть! – добавил Миломир. – Ведь у дебричей князь – оборотень, самому Велесу, говорят, сын родной. Может, для него Велес и посылает двух бычков из леса.

– Да ну тебя, оборотней к ночи упоминать! – рассердился Скоромет и стал делать оберегающие знаки. – Думай, что говоришь! Тут уже почти его земля. Знаешь пословицу: о волке речь, а волк навстречь!

– Что, так и будем тут стоять, его дожидаться? – спросил Преждан. – Так поехали, чего встали?

– Ничего, доедем! – утешил Скоромет. – А там и отдохнем как следует. Мы ведь новогодье в Велишине встречать будем, а, княжич?

Светловой слегка кивнул и промолчал. О Велишине ему не хотелось говорить. Даже и думать не хотелось об этом городке, где ждала его нареченная невеста, дочь Скородума глиногорского. Какой она окажется, княжна Дарована? Едва ли ей очень понравится его замысел: сначала съездить в святилище Макоши и спросить богиню, суждено ли им быть вместе. Только если она так же мало желает этого брака, как и он сам. Но на это Светловой не рассчитывал: княжна Дарована уже не в тех годах, чтоб разбрасываться такими знатными женихами, и она дала согласие на брак, одобренный ее отцом. Его надежда сохранить свободу до следующей весны, до возвращения богини Лели в земной мир, была совершенно призрачной. Светловой осознавал это, но и от этой надежды не хотел отказаться.

Смеяна с тревогой поглядывала на замкнутое лицо княжича. Ни о чем не спрашивая, она знала, о чем он думает. Всю дорогу она пыталась внушать ему бодрость и надежду на лучшее, но получалось не так чтобы хорошо. Вокруг лежали снега, приближался конец года, Светловой тосковал, и Смеяна знала, что никто не сможет его утешить, пока не вернется она, Леля-Весна, его единственная истинная любовь.

Кто-то догнал Смеяну. Обернувшись, она увидела Миломира.

– Ты бы послушала, – предложил он и обвел глазами небо и лес. Миломир был одним из тех, кто после всех осенних событий твердо поверил в особые силы Смеяны и относился к этим силам с большим уважением, невзирая на то что сама девушка очень мало походила на премудрую ведунью. – Не услышишь ли, от кого тот олень бежал? А то мне думается, кметю неученому… Я и Кременю говорил…

– А князю не говорил? – быстро спросила Смеяна, поняв, о чем он.

– Князю не до меня было. Да он и сам знает. Я не ведун, но если Держимир так просто отступился – дави меня Полуночник*…

– Чур тебя! – сердито прервала его Смеяна. Однажды она видела Полуночника и вовсе не хотела увидеть еще раз.

– Чур! – виновато согласился Миломир, который все никак не мог избавиться от дурного присловья, подхваченного в детстве от кого-то из челяди. – А только он не отступится. Нужна ему княжна Дарована. Если он про крепость знал – мог и про невесту узнать.

– А мы на что? – сурово спросил Кремень. Кормилец * княжича, оказывается, незаметно подъехал поближе и слышал их разговор. – Здесь уже не его земля.

– Да ведь и не наша! А ему какая разница – чужая земля, своя, один леший! – Миломир махнул рукой. – Ты, дядька, будто сам не помнишь, как он лихо весной на нашей земле воевал!

– Ну, то ему было Истир переплыть, это невелика хитрость. А чтобы он через дебрические леса пустился – не поверю я! – Кремень хлопнул свернутой плетью по сапогу. – Это надо последнего ума лишиться, чтобы без позволения чуроборского князя через его земли ехать. А Держимир, что ни говори, не дурак. И отец его был… Ох, трудный был норов у князя Молнеслава – но человек был умный! Он ни за какую невесту к Серебряному Волку в зубы не полезет.

Кремень обогнал их и поскакал вперед. Миломир проводил его глазами.

– Все равно – мог узнать! – тихо и упрямо повторил он.

Смеяна молчала, мучимая тайным чувством вины. Дружина могла только гадать о том, знает Держимир прямичевский, вечный недруг и соперник в борьбе за княжну Даровану, об их поездке. А она, Смеяна, точно знала, что ему об этом прекрасно известно все – и где, и когда, и кто. Она сама же и разболтала Грачу все о назначенной встрече Светловоя с невестой, и время назвала, и городок Велишин. И кто ее за язык тянул? Как-то не подумала она тогда, голова соломенная, что Грач – брат того самого князя Держимира, который сам два раза сватался к дочери Скородума глиногорского. Теперь же Смеяна, случалось, не спала ночами от грызущего беспокойства и раскаяния. Ну, допустим, если князь дрёмичей перехватит невесту, Светловой ничуть не огорчится, наоборот. Но если дело дойдет до столкновения, он будет обязан ее защищать, а битва с дружиной Держимира прямичевского ничего хорошего не обещала.

Слушая их разговор, Светловой подавил вздох. Как все это трудно и запутанно! Пересиливая себя, он согласился на этот брак, потому что в противном случае отец пообещал жениться на Дароване сам, отослав прочь княгиню Жизнеславу. Ничто другое не могло бы заставить Светловоя нарушить верность Леле, но такого горя и бесчестья для матери он допустить не мог. «Будь сам как весна. Думай о себе», – говорила ему Светлава той далекой ночью. Да, если думать о себе, то жизнь сразу становится гораздо проще. Пусть княжна Дарована достанется бешеному Держимиру, пусть Скородум, Держимир, Велемог и даже дебрический оборотень Огнеяр воюют друг с другом по очереди или все сразу. Ему-то что за дело? Весна все равно придет своим чередом, снова зазеленеет и нежно зашепчет листва на березах, и она выйдет из белого ствола, его любовь, прекрасная богиня Леля, единственное нужное ему счастье…


* * *

Серая белка сидела на самой верхушке огромной ели на дальнем краю поляны. Она держала в лапах шишку и не спешила убегать, хотя и видела людей далеко внизу. Держимир стоял с натянутым луком и целился в нее – долго и тщательно. Он мог бы выстрелить гораздо быстрее – не всякая цель будет сидеть неподвижно столько времени, как эта глупая белка. Казалось, он нарочно держал в напряжении и тех, кто ждал его выстрела, и себя самого.

– Не попадешь! – с легкой издевкой сказал любящий брат, примостившийся поблизости на обрубке бревна. – Далеко.

– Не говори ему под руку! – прикрикнул кто-то из кметей возле едва дымящегося костра.

– А нечего было меня тут оставлять! – мстительно ответил Баян. Его смуглое лицо выражало отчаянную скуку. – Пустил бы меня с Дозором. Тогда бы я был сейчас далеко и не говорил ему под руку. А так буду говорить! Не попадешь! Не попадешь!

– Куда тебе с Дозором, головешке горелой! – с пренебрежением бросил Держимир, не сводя глаз с белки и не ослабляя лука. – Среди говорлинов такие не водятся. Тебя кто приметит – и все дело пропало. Тебя только под личиной и пускать! Ужас ты наш полуночный!

– Да уж не ужаснее тебя! Летом пустил же! – огрызнулся Баян. Он так отчаянно скучал, что даже перебранка с братом казалась развлечением.

– Ну, ну! – подбодрил его Держимир. – Расскажи-ка людям, чем все кончилось, пусть еще раз посмеются.

Белке оставалось жить считанные мгновения, как вдруг в синих глазах князя Держимира мелькнула искра, взгляд стал острее. Что-то живое шевельнулось за деревьями на дальнем краю поляны. Стрела мгновенно свистнула, ударила ветку – чуть дальше от ствола, чем сидела белка, – и целая гроздь еловых шишек градом осыпала человека, в тот самый миг появившегося на краю поляны.

– Таму-Эрклиг-хан! – радостно заорал Баян. – Велес* и Вела*!

– Так-то ты меня встречаешь! – с укоризной крикнул князю Дозор, заметив лук в руках у Держимира. – А мы ведь тебе такую добычу привезли! Смотри!

Он оглянулся к лесу и махнул рукой. С трудом вытаскивая ноги из глубокого снега, из-за деревьев вышли еще четверо кметей. На плечах они несли две оленьи туши, рога запрокинутых голов пропахивали в снегу глубокие борозды.

Товарищи пошли им навстречу, приняли жерди, донесли до середины поляны, где тлели угли на широком кострище. Тонкие струйки сизого дыма тут же таяли в воздухе. Дозор подошел к Держимиру, сняв шапку и на ходу приглаживая длинные полуседые волосы, по давней заморянской привычке заплетенные в несколько косичек.

– И это всё? – коротко бросил князь. Уперев руки в бока, он стоял возле кострища и смотрел на оленьи туши с таким пренебрежением, как будто это была пара облезлых белок. – Я вас за этим посылал?

– Нет, не всё, – ответил Дозор. Другой мог бы обидеться на такую встречу, но Дозор хорошо знал раздражительный нрав своего князя и понимал, что волнение перед важным делом не способствует добродушию. – Мы видели их. Правда, мы смотрели сзади, издалека, но княжича Светловоя ни с кем другим не спутаешь. Дружины человек сорок. С ним Кремень.

– И все?

– Если точнее, то еще с ним девица какая-то. А так – все.

– Не очень-то много на такое дело! – прогудел Озвень.

– Его в Велишине Скородумова дружина ждет, – напомнил Дозор. – Уж князь Скородум любимую дочь без охраны не оставит, так что дружина эта, я думаю, будет сотни в три.

– Так что не грусти, воевода, будет с кем подраться! – крикнул Баян. – Дозор, а что за девица-то с ним?

– Да вот, думаю, вроде нашей… – Дозор кивнул на шатер, стоявший на краю поляны под толстой елью. Из-под приподнятого края полога медленно текла легкая струйка дыма.

Однако князь Держимир не спешил радоваться привезенным вестям, хотя именно ради этих вестей они и жили в лесу на поляне уже пятый день. Покусывая нижнюю губу, он смотрел куда-то в глубь чащи и что-то обдумывал. Потом обернулся к шатру. Словно отвечая на молчаливый призыв, из-под полога выскользнула Звенила. Поверх привычной рубахи с широкими рукавами на ней был длинный волчий полушубок мехом наружу, и звон серебряных подвесок звучал из-под него приглушенно. Лицо ее выглядело бледным и спокойным, но Держимир невольно поежился. Со времени заклинания громового колеса чародейка вызывала у него боязливое отвращение, но приходилось терпеть – в таком походе без нее не обойтись. Большую дружину по чужой земле не проведешь тайно, а бросаться в битву за княжну Даровану с двумя десятками «леших» – глупо. Требовались иные средства, и здесь она была незаменима.

– Вы дерево привезли? – требовательно спросила она у Дозора.

– Нету там такого дерева! – Дозор развел руками. – Не выросло что-то. А может, здешний леший нам его отдать не захотел! – быстро добавил он, пока никто не догадался истолковать его слова как сомнение в мудрости чародейки.

– Зато там был свежий пень! – так же поспешно вставил другой кметь. – Дубовый, как ты говорила. Видно, наше дерево кто-то раньше нас срубил. Тоже, видно, прознали, что дерево для Небесного Огня подходящее.

– Раньше нас? – Держимир сердито прищурился. – Опять раньше нас! Если так дальше пойдет, то и ездить незачем!

– Не тревожься, княже, – успокаивающе и немного заискивающе сказала Звенила. Отвращение князя не составляло для нее тайны, и она готова была на все, чтобы преодолеть его. – До темноты еще есть время. Я найду другое доброе дерево. Нашу удачу никто не отнимет.

Кмети занялись оленьими тушами, разложили яркий огонь. За время путешествия по глухим лесам вдоль Стуженя, где существовала опасность столкнуться с дикарями-личивинами, они привыкли к ощущению постоянной опасности и сейчас чувствовали себя даже свободнее: здешние жители отличались замкнутостью и не были любопытны. Если их заметят местные смерды – они не станут приглядываться, примут за лесную нечисть и пойдут скорее прочь. А от оборотня не спасешься, так что лучше встретить его сытыми и сильными.

Держимир отошел к костру, присел на обрубок бревна, протянул ладони к огню. Дозор устроился рядом. Князь едва заметно двинул бровью: слушаю.

– Я видел тот пень и видел щепки, – шепнул Дозор. – Совсем свежие, и следы от пня уходят к Истиру, где речевины ехали. Как бы княжич Светловой нашу удачу не перехватил, а?

– Нет! – упрямо ответил Держимир, не отрывая взгляда от огня. – Помнишь пожар? Она сделала то, что обещала. И сейчас сделает. Я ей верю.

Дозор ничего не прибавил, а Держимир вдруг встретил темный взгляд Баяна. «Да, она сделает! – словно говорил ему брат, вспоминая ночь громового колеса. – Но во что это тебе обойдется?»


* * *

Становище Велишин, последнее на пути полюдья смолятических князей, располагалось на высоком холме над речкой Велишей, за несколько верст до ее впадения в Истир. Как шлем на голове великана, виднелась стена с заборолом* наверху, тесные улицы детинца*, большой княжий двор. В воздухе над становищем плыли дымы печек, даже казалось, что можно различить запах жилья – дыма, хлеба. Славенцы повеселели, видя, что до теплого, сытного, долгого отдыха осталось совсем немного.

За месяц путешествия с дружиной Светловоя Смеяна успела повидать столько становищ, что ее уже не занимали ни высокие стены, откуда можно увидеть всю округу чуть ли не на день пути, ни терема* княжьего двора под лемеховыми* крышами, ни конюшни и амбары, ни мельтешение чужого народа. На улицах было шумно, велишинцы толпились у ворот, во все глаза рассматривали речевинского княжича с его дружиной. А Смеяна старалась угадать: приехала ли уже глиногорская княжна?



На крыльце терема стояли только мужчины. Смеяна почти не слушала, как они приветствуют Светловоя, а все оглядывала окошки терема. Много ли увидишь зимой, да еще снаружи, через серую слюду?

– А это кто? – раздался вдруг надменный голос. – Тоже с вами, что ли?

Быстро обернувшись, Смеяна встретила взгляд холодных бледно-голубых глаз глиногорского воеводы Прочена. Она не знала, кто это такой, но этот человек сразу вызвал в ней какое-то враждебное чувство.

– А это наша ведунья, – тут же отозвался Миломир и протянул руки Смеяне, чтобы помочь ей сойти с седла. – Она нам раны заговаривает, лихорадки отгоняет всякие. Сам знаешь, батюшка, в походе то-се…

Но Прочен, не особо приняв к сведению объяснение Миломира, быстрым цепким взглядом соединил Смеяну и Светловоя.

В гриднице речевинов встретил князь Скородум.

– Здравствуй, здравствуй, дружок! – быстро говорил он, протягивая навстречу княжичу разом обе руки. Своим простым и сердечным поведением он так сильно отличался от Велемога славенского, что Смеяна ни за что не угадала бы в нем князя. – Рад, что ты добрался наконец. Мы уж тебя ждали-ждали… И догонять трудно, и ждать трудно, особенно если догнать не хочется…

Тонкие пряди белых волос, ниспадавших на плечи из-под богатой шапки, длинные висячие усы, красный нос глиногорского князя выглядели так забавно, что Смеяна едва сдержалась. И это-то муж первой красавицы говорлинских земель, княгини Добровзоры! Но потом Смеяна поймала его взгляд и перестала смеяться. Голубые глаза смолятического князя рассматривали Светловоя с жадностью и притом с каким-то тревожным сочувствием. Это был добрый и сердечный человек, и она вздохнула: ведь и ему вся эта повесть со сватовством дочери стоила немалых тревог.

– Ну, иди сюда, – продолжал он. – Вот она, моя дочь.

Вдоль стен, увешанных ткаными и вышитыми коврами, сидели на лавках несколько женщин. В глаза Смеяне сразу бросилась молодая стройная девушка – ее невозможно было спутать ни с кем. Грач не обманул, рассказывая о ее необычной, ни на что не похожей красоте. Кмети рассказывали, что глиногорскую княжну прозвали Золотая Лебедь – теперь Смеяна видела, что Дарована заслужила это прозвище. Ее волосы оказались золотисто-рыжеватыми – светлее, чем у Смеяны, с более мягким и чистым блеском. А цвет глаз точно совпадал с оттенком волос – Смеяна не поверила бы, что так бывает, если бы не увидела сама. На княжне была верхняя рубаха из мягкого красновато-коричневого шелка, расшитая сложными узорами из мелких кусочков янтаря, искусно подобранного по цвету от прозрачно-желтого до темно-коричневого, почти черного, и ничто другое не могло бы лучше подойти к ее облику. На руках ее блестели браслеты из кусочков огненного янтаря, оплетенных тонкой золотой сеткой. Не верилось, что такую красоту сотворили человеческие руки.

В сердце Смеяны вспыхнула зависть – редкий, чуть ли не впервые явившийся гость. Княжна Дарована тоже уродилась рыжей, но это не мешало ей быть прекрасной, как солнечная дева-вила. Она так хороша, так знатна, и отец любит ее больше жизни – стоило только поймать нежный и тревожный взгляд удрученного князя Скородума, устремленный на дочь, чтобы убедиться в этом. И в придачу Дарована станет женой не кого-нибудь, а Светловоя! Лучшего жениха на всем свете! Если бы Мать Макошь предложила Смеяне занять место Дарованы, она не пожалела бы ничего за такое счастье. Оказывается, и независтливый нрав остается таким лишь до тех пор, пока не встретится нечто по-настоящему достойное зависти.

Однако лицо Дарованы, румяное, без веснушек, с ровными мягкими чертами, показалось ей чуть-чуть печальным, и Смеяна удивилась: о чем может грустить такая красавица?

При виде жениха княжна встала, и Смеяна тут же заметила, что та не выше ее ростом, но гораздо стройнее. И пристально взглянула на Светловоя: что он?

А он – ничего. Принял чашу из рук Дарованы, поклонился, поблагодарил. И хоть бы что-нибудь еще сказал! Нет, его лицо оставалось таким же спокойным и задумчивым, будто перед ним не стояла одна из лучших невест всех говорлинских земель. Так же он мог бы смотреть на любой воротный столб. «Ослеп он, что ли? – искренне негодовала Смеяна. – Такой подарок ему от Макоши, а он что?»

Но княжну Даровану, как видно, равнодушие жениха не разочаровало и не удивило. Она посмотрела на отца, как будто хотела сказать: «Вот видишь? Что я тебе говорила?» И Скородум пожал плечами: «А что я могу сделать?»

– Княжич Светловой утомился с дороги, – поспешно сказал Кремень, стараясь подправить эту странную встречу жениха и невесты. – Ему отдохнуть надо. А там все вместе и старый год проводим. Прости его, княже.

Дарована вздохнула с облегчением, а князь Скородум заторопился.

– Да, сокол, ехал-то ты далеко, да еще полюдье*… – забормотал он, словно сам был рад скорее спровадить будущего зятя отдыхать. – Что за разговор теперь? Вот отдохнете, и в баню опять же… Топили с утра…

Княжна Дарована молча поклонилась и вышла из гридницы. Кроме нескольких слов приветствия, от нее так ничего и не услышали. Светловой поклонился ей вслед и хотел идти, но князь Скородум вдруг взял княжича за плечо. Лицо его выражало странную смесь жалости и суровости. В другое время Смеяна повеселилась бы, но сейчас не могла, всем сердцем ощущая, что душевная боль этого смешного человека не меньше, чем ее собственная.

– Послушай, свет мой! – начал Скородум, глядя в глаза Светловою доверчиво и требовательно разом. Князь смолятичей не умел и не хотел тратить время на вежливые и пустые речи, особенно сейчас, когда дело касалось самого для него дорогого. – Я раньше никогда не видел тебя, а ты не видел ни меня, ни моей дочери. Я не так глуп, как выгляжу, и знаю, что этого сватовства желал твой отец, а не ты.

– Он грозил, что посватается сам, – поспешно сказал Светловой. Князь Скородум внушал ему доверие, на его прямоту хотелось отвечать тем же, и Светловою уже было стыдно, что он приехал за невестой, не питая к ней любви и не желая этого брака. – Моя мать… Я не мог допустить, чтобы отец отослал ее, а он…

– Да, да, мой мальчик, это хорошо. Это делает тебе честь! – сказал Скородум, будто заранее знал все обстоятельства, и у Светловоя потеплело на сердце: похвалой этого человека можно гордиться, потому что Скородум всегда говорит только то, что думает, и безошибочно отличает достойное от недостойного. – Мне жаль говорить об этом, но твой отец… не сказал тебе всей правды. Он уже просил у меня мою дочь для себя. Но я ему отказал. Моя Дарована слишком молода для такого мужа, да и не такой он человек, чтобы сделать ее счастливой. И тогда он стал сватать ее за тебя. Я согласился на обручение, но поставил условие, что моя дочь должна сначала с тобой увидеться. И если ты ей не понравишься, то я не стану ее заставлять. Тебе труднее – ты должен непременно привезти ее в Славен. Иначе твой отец будет искать себе соратников в другом месте. У заревического князя две дочери. И, насколько я знаю Доброволода Мстивоича, хотя бы одну из них, младшую, он отдаст хоть пущевику* замшелому, если это покажется ему выгодным. Так что и тебе, и твоей матери придется трудно, куда ни кинь.

– Я думал вот о чем, – начал в ответ Светловой. Он не собирался заговаривать о главном так скоро, но Скородум уже казался ему ближе родного отца и хотелось рассказать ему все. – Я хотел просить твою дочь, чтобы она поехала со мной в святилище Макоши и помогла мне отыскать Чашу Судеб. Моя судьба настолько запуталась, что люди мне помочь не могут. Только богиня.

– Я передам ей, – Скородум кивнул. – Но сейчас говорить об этом не время – в ближайшие пять-шесть дней только зимние духи будут веселиться на свободе, а добрым людям следует сидеть возле огня. Ты не забыл, что сегодня – конец года?


* * *

Пока речевины устраивались на ночлег в отведенной им дружинной избе, небо начало темнеть. Сегодня был самый короткий день – конец старого года. На княжьем дворе собирался народ. За Светловоем зашел посадник* – пришла пора зажигать новый огонь.

Набросив свою рысью шубку, Смеяна первой побежала на двор. Она любила священный живой огонь, зажигаемый трижды в год: на проводах старого года, на Медвежий велик-день* и на Купалу*. Но не меньше ей хотелось еще раз увидеть глиногорскую княжну. Кмети украдкой переглядывались и недоверчиво двигали бровями, слыша, как Смеяна сыплет восторженными похвалами ее красоте. А у Смеяны после всего услышанного сильно полегчало на душе. Княжна Дарована не рвется замуж за Светловоя, да и слишком она горда для того, чтобы выходить за человека, к ней равнодушного. Уж такая красавица в девках не засидится! И что дураки болтали, будто-де «в ее-то годы» за кривого лешего ухватишься! Ерунда все это – ну какие ее годы? Ей всего-то двадцать лет, а на вид еще меньше. Дарована сама откажет Светловою, и отцу будет не в чем его упрекнуть! И незачем будет отсылать княгиню Жизнеславу, ведь самому Велемогу Дарована уже отказала! Светловой будет свободен без ущерба для чести и совести, и… Смеяна не решалась загадывать, принесет ли его свобода хоть что-нибудь хорошее ей, но радовалась уже тому, что будет счастлив он сам. Ну, или почти счастлив… Насколько может рассчитывать на счастье смертный, полюбившийся самой богине и навек отравленный любовью к ней, недостижимой…

Когда они вышли, княжна Дарована уже стояла возле своего крылечка с отцом и двумя девушками. Смеяна жадно рассматривала ее, пока сумерки не очень сгустились. Дарована надела шубку из белого горностая, покрытую темно-красным шелком, такую же шапочку, из-под которой виднелись две косы, закрученные в баранки на ушах, а третья спускалась по спине. Длинные подвески из узорного серебра, похожие на веточки инея, покачивались при каждом движении. Эти подвески, славенской работы, знаменитой по всем говорлинским землям, князь Велемог послал в подарок Дароване еще летом, когда Прочен ехал восвояси. Княжна все-таки надела их – значит, хотела выказать уважение к сватовству.

Перед большим крыльцом посреди двора уже приготовили особые воротца, сверху вниз перегороженные бревнышком. Нижний его конец был заострен и вставлен в углубление большого куска сухого дерева, положенного на землю. Этот дуб сама Смеяна выбрала по дороге, почуяв в нем доброе дерево. Когда все собрались, несколько велишинских кметей обвязали стоячее бревнышко веревкой и принялись быстро вращать его в углублении. Старуха в темном платке сидела на корточках возле воротец, повернувшись к ним лицом, но закрыв глаза, и держала перед собой большую гадательную чашу с широким горлом. Знаки двенадцати месяцев по краям чаши были окрашены кровью. Смеяну наполнял жутью вид этого морщинистого коричневого лица с провалившимся ртом и наглухо опущенными веками. Может, она слепая? Старуха бормотала что-то, но ни единого слова не могли разобрать даже кмети, держащие концы веревки. Велишинская волхва опасалась, что заговоры ее утратят силу, если их услышит чужой, и потому приговаривала так тихо, чтобы слышали только боги. За это ее прозвали Шепотухой. Голова ее мелко дрожала, тряслись длинные пряди седых волос, падающие из-под повоя.

Из углубления, где вращался острый конец бревнышка, потянулся дым. Старуха придвинулась совсем близко, сунула сухой мох, солому из Велесова снопа*. Блеснул огонек, и вся толпа на княжеском дворе радостно закричала. Родился новый живой огонь, знаменуя рождение нового солнца. Старуха опустила пылающий клок соломы в свою чашу. Видно, там лежала береста или мелкая щепа: из чаши сразу взметнулся мощный язык пламени. Старуха держала полную огня чашу перед собой, но глаза ее оставались по-прежнему закрыты. А Смеяна замерла, прижимая руки к груди, трепеща и робея. Старуха с огненной чашей в руках казалась ей самой Макошью.

– Благодарим тебя, Макошь Матушка, и тебя, Дажьбоже* пресветлый, и тебя, Свароже-господине, за ваш великий дар! – глухим, низким голосом затянула старуха. Смеяне удивительно было слышать, что Сварога прославляют только третьим, но она вспомнила, что смолятичи считают своей главной покровительницей Макошь. – Благодарим тебя, Князь-Огонь, всем князьям князь, всем отцам отец! Храни нас в году новом, как хранил в году старом, обогрей наши очаги, дай нам хлеба в полях, зверя в лесах, рыбы в сетях, а злую нежить и навий черных, упырей и лихорадок гони прочь, в место пусто!

Горящей веткой из чаши старуха зажгла костер, сложенный посреди двора. Веки ее оставались опущены, но она двигалась так проворно и уверенно, что жутко было на нее смотреть. Она казалась настоящей гостьей из мира мертвых, одной из тех душ, что навещают потомков именно в эти двенадцать дней на переломе года, – ведь мертвые так же слепы среди живых. Яркое пламя озаряло красными и рыжими бликами широкий двор, многоголовую толпу, хором повторявшую вслед за старухой хвалу и благодарность богам. Все дрожало, колебалось между светом и тьмой. Яркие отблески пламени играли на лице княжны Дарованы, оно приобрело значительный и загадочный вид, золотые глаза при свете огня казались черными. Она напряженно смотрела в огонь, точно хотела увидеть там свою судьбу.

– Подойди! – вдруг приказала старуха, обернув незрячее лицо точно к княжне Дароване.

Та вздрогнула, но смело шагнула к старухе. Смеяна на миг позавидовала: сама она не так быстро смогла бы решиться. Слепая волхва вызывала у нее тот же трепетный испуг, как когда-то Мать Макошь.

Княжна Дарована подошла к старухе. Та опустила огненную чашу на землю, села рядом и подняла лицо к княжне. Смеяна беззастенчиво протиснулась поближе, чтобы услышать, о чем они будут говорить. На дворе стало шумно: мужчины волокли к костру двух барашков и вели бычка, предназначенных в жертву богам.

– Скоро судьба твоя будет решаться, – говорила тем временем старуха Дароване. – Дай мне волос твой, и священный живой огонь Сварожич скажет тебе твою судьбу.

Дарована перебросила через плечо косу со спины, провела по ней рукой, вытянула волосок и подала старухе.

– Но я хотела спросить о моей судьбе саму Макошь. Отсюда мы отправимся к ней, – сказала княжна, и Смеяна обрадовалась, что невеста уже согласна сделать то, о чем ее просил Светловой.

Слепая старуха потрясла головой.

– Не нужно далеко ездить тому, кого судьба ждет у порога! – резко ответила она, словно княжна хотела противоречить воле богов. – Твоя судьба придет к тебе сама. Но не сейчас. А сейчас…

Не договорив, она безошибочно точно выхватила волосок из руки княжны, сжала своими темными цепкими пальцами и бросила в огненную чашу. На миг пламя вспыхнуло так ярко, что княжна невольно отшатнулась, но тут же взяла себя в руки и снова шагнула к старухе.

Шепотуха протянула обе ладони к огню и замерла, на лице ее с опущенными веками было напряженное внимание, как будто она ловит слухом очень далекие тихие голоса. Княжна ждала, стараясь казаться спокойной. Потом старуха заговорила, выбрасывая слова по одному, с перерывами:

– Вижу я дорогу… Человек чужой, черный, стережет ее. Сия дорога – неверна…

Женщины вокруг заохали, услышав такое сумрачное предсказание.

– Вижу я и другую дорогу… – продолжала старуха. – Дорога на гору… Светлый человек идет за тобой, но не пускай его…

Княжна учащенно дышала от волнения и прижимала руки к груди; князь Скородум хмурился, стараясь лучше расслышать и понять, какими страхами грозит его любимой дочери эта безумная вестница Надвечного Мира. А Шепотуха тянула дальше:

– Вижу я и третью дорогу… Дорогу по осколкам… И красный человек встретится тебе…

– Что же дальше? – поспешно спросила Дарована, не в силах терпеть это напряженное ожидание. – Кто он?

Но старуха молчала, точно у нее кончились слова, и только трясла головой.

– Ты наговорила так много, а мы хотели знать только об одном, – сказал князь Скородум, подойдя к костру и обнимая дочь за плечи. – Что же ты скажешь про княжича Светловоя?

– Пусть княжич подойдет! – велела в ответ старуха.

Все оглянулись к толпе речевинов, где стоял среди своих кметей Светловой. Под десятками взглядов он медленно подошел, подал старухе свой волос. Лицо у него было спокойное до равнодушия. Пламя ярко вспыхнуло. Шепотуха послушала голоса огня и заговорила. Теперь ее голос звучал ровно, как будто она видела перед собой прямую и ясную дорогу.

– Ликом ты светел, княжич, потомок Сварога, но семя думы тяжелой точит тебя, ест твое сердце. Сам ты не знаешь, но помысел твой уже есть дело недоброе. Ты хочешь взять себе то, что принадлежит всем.

– Да нет же! – возразил Светловой, едва старуха замолчала. – Ничего я такого не хочу…

– Хочешь! – непреклонно повторила Шепотуха. – Взор твой смотрит в свет, но ноги идут во тьму. Глаза твои на свет глядят, а тьма тебя за руку ведет. Берегись!

Стоявшие вокруг ничего не понимали. Понимала одна Смеяна, не сводившая со старухи очарованных глаз. Княжич Светловой стремится за Лелей, но путь его направляет Вела, темная и недобрая хозяйка подземной воды, мать засух. Ведун ее рода, Творян, еще дома говорил ей о черном зерне, затаившемся в душе Светловоя. Так сказала ему Вода, а теперь и Огонь подтверждает пугающее пророчество.



Устав с дороги, в этот вечер Смеяна рано отправилась спать, но долго не могла уснуть. Сквозь щели оконных заслонок она видела огненные отблески со двора – священный огонь будет гореть все двенадцать дней новогодних праздников, до Велесова дня. Стоило Смеяне закрыть глаза, как те же отблески вспыхивали перед ее взором. Неприятные слова старухи не давали ей покоя, она ворочалась, мечтая, чтобы скорее пришло утро, чтобы наконец что-то начало происходить. Самые большие опасности казались ей лучше, чем ожидание их.


* * *

Сквозь темную чащу ночного леса свет большого костра на поляне был виден далеко, но если бы кто-нибудь и заметил его, то не посмел бы подойти. Не то люди справляют в лесу конец старого года, не то лешие… «Лешие» князя Держимира жарили над костром двух застреленных утром оленей, но разговоры все время прерывались, и каждый невольно вслушивался в тишину зимнего леса. Дозоры не дремали, обеспечивая безопасность стану, но каждый боялся не тайком подобравшихся врагов, а чего-то совсем другого. Хуже ничего и не придумаешь – ночевать в глухом лесу в самом конце старого года, когда вся нечисть и нежить входит в наибольшую силу. И сейчас, раз уж их сюда занесло, десятки сильных вооруженных мужчин видели своего главного защитника в немолодой усталой женщине с серебряными подвесками в виде лягушиных лапок на одежде.

Чародейка сидела на еловых лапах перед костром. Между нею и огнем тремя лучами блестели клинки трех мечей. Звенила раскладывала на клинках и на земле между ними какие-то тонкие высохшие косточки, бормотала что-то, закрыв глаза.

Князь Держимир стоял позади нее и смотрел на пламенеющие клинки. Средний меч принадлежал ему. Он вглядывался в огненные блики на клинке, сквозь которые проступали темные пятна. Эти пятна оставила засохшая жертвенная кровь – тоже его собственная. Кровь князя – самая угодная жертва Перуну*. Держимир вглядывался до боли в глазах, кровь и пламя сплетались в непонятные знаки. И он ждал, чувствуя, как сильно истомлен ожиданием. Если сейчас боги откажут ему в удаче, то найдет ли он в себе силы продолжать все это? Ведь говорят, что выше головы не прыгнешь, злой судьбы не переспоришь.

– Я вижу! – вдруг громко, исступленно закричала Звенила. – Я вижу знак воли богов! – Ее вытянутая рука указывала на средний меч. – Я вижу резу* дороги и резу удачи! Удача ждет тебя, княже! Теперь ты добьешься ее, Огонь говорит ясно!

Держимир вскинул голову, щурясь от рези в глазах. Кмети бросили свои дела и столпились вокруг, стараясь ничего не упустить. А Звенила, стоя на коленях, схватила руку князя и бешено трясла, как будто хотела разбудить.

– Я клянусь тебе именем Перуна, именем Грома и Молнии, – я вижу знак удачи! – кричала она, и в голосе ее звучало такое дикое торжество, что становилось ясно: она сама не очень-то верила в такое счастливое предзнаменование, но теперь говорит правду. – Ты добудешь ее! Твой меч и мое слово – мы добудем твою удачу! Добудем!

Держимир молчал, пламя гудело, словно подтверждало слова чародейки. Байан-А-Тан вдруг выхватил с пояса нож и полоснул себя по запястью. Подняв руку над огнем, он дал нескольким крупным каплям крови стечь в пламя. Один за другим, по кругу, кмети стали делать то же самое, жертвуя Перуну и Огню свою кровь за исполнение добрых предзнаменований. У них одна судьба с князем и одна удача на всех.


* * *

Наутро, пока велишинцы еще спали, в город прискакал гонец из Славена.

– Княгиня Жизнеслава занемогла, из горницы* не выходит, не встает! – объявил он встревоженному Светловою. – Просит тебя, княжич, с невестой и со всей дружиной скорее домой возвращаться.

– Да как же теперь ехать? – изумился Кремень. – Дай Велес здоровья нашей княгине, да только сейчас пора не для разъездов.

– Верно, верно! – сочувствующе закивал князь Скородум. – Жаль княгиню, да ведь сейчас ехать опасно.

Люди в гриднице переглядывались, качали головами, озабоченно поджимая губы. В последние дни месяца студена* никто не выходит из дому без большой надобности, а пускаться в дальний путь и вовсе безумие. В дни безвременья между смертью старого и рождением нового года, в дни младенчества нового солнца, когда новорожденный Золотой Ягненок едва держится на ногах и лучи его почти не достигают земного мира, нечисть гуляет по земле в небывалой силе. И тем более опасно жениху отправляться в дорогу с невестой – нечисть стережет всякого, чья судьба на переломе: нареченных, молодоженов, беременных женщин, новорожденных детей.

Но Светловой, тревожась о матери, ни о чем таком не думал.

– Нет, надо ехать! – уговаривал он Скородума и Кременя. – Матушка моя меня ждет! Надо ехать! Ты, князь Скородум, с княжной оставайтесь, конечно, зачем вам зимней нечисти в пасть соваться, а я поеду!

– Поедем и мы, батюшка! – подала голос княжна Дарована, сочувственно глядя на Светловоя. – Уж вместе, так вместе.

Дружинам был отдан приказ собираться в дорогу. Решительно никто этому не обрадовался.

– Дави меня Полуночник, если князюшка наш не нарочно это все придумал, – бормотал себе под нос Миломир. – Нарочно гонца прислал, чтобы жених и невеста не слишком долго думали.

– Да что ты? – Товарищи ему не верили. – Княгиня наша всегда была здоровьем слаба. Не станет князь такого выдумывать! Не может он хотеть, чтобы его сын с невестой в безвременье ехал! Эдак совсем не доехать можно – ни сына, ни невесты!

Миломир не спорил, но оставался при своем мнении. И по крайней мере один человек в Светловоевой дружине был с ним полностью согласен.

Около полудня длинный обоз – князь Скородум с дружиной, княжной и ее прислугой, с приданым, дружина Светловоя и Кременя – выехал из Велишина. Впереди их ждал маленький речевинский городок Журченец, где Светловой ночевал по пути сюда в последний раз, и Кремень надеялся попасть туда засветло.

День выдался серым и хмурым, все широкое ложе Истира было засыпано снегом, на котором еще виднелись вчерашние следы Светловоевой дружины. Лес по обоим берегам дремал в сугробах, а вдали сероватый снег сливался с серыми снеговыми облаками. Перун спал в снежной туче, и весь мир спал, видя во сне весеннее пробуждение. Но до него еще было так далеко!

Княжна Дарована ехала на рыжем, как солнце, коне, на узде и на стременах звенели серебряные подвески и бубенчики. Поглядывая на нее, Смеяна не уставала восхищаться: княжна Дарована казалась ей прекрасной и величавой, как сама Солнцева Дева. Такой и должна быть княжна: статная, гордая, смелая! Неудивительно, что князь Держимир сватался к ней дважды. Украдкой Смеяна переводила взгляд с Дарованы на Светловоя, но он едва поздоровался с невестой и, казалось, больше о ней не вспоминал. Тревога о матери захватила его целиком. А может быть, его сердце не замечало земной красоты, стремясь к небесной.

«Кто науз* наложит, только тот и снимет! – вспоминала Смеяна, что сама когда-то говорила Грачу. – А на него науз сама Лада* наложила. Снимет ли? Или… или кто-то другой? Может быть, я…» Пугаясь собственной смелости, закрывала рукавицей рот и толкала коленями лошадиные бока, скакала впереди всех, взрывая снежные вихри и звеня бубенчиками на сбруе, как сама Зимерзла. А почему бы и нет? Ведь освободила же она Грача! Знать бы только, что тут перегрызть…


* * *

Звенила первой поднялась на высокую прибрежную гору. Князь Держимир шел за ней, стараясь не наступать в следы чародейки. За ним шуршали сапоги дружины, но снег не скрипел – было не очень холодно, для сурового месяца студена почти тепло. С горы открывался вид далеко во все стороны, и все же мир казался тесным. Вершины деревьев упирались прямо в серые тучи.

Сумерки медленно и неотвратимо надвигались на земной мир. Синяя зимняя мгла, ненадолго отпрянув, стремительно возвращалась на свое широкое ложе, окутывала леса и реки, в эти короткие дни принадлежащие ей безраздельно. Стояла тишина, только изредка мелкими порывами холодил лицо ветерок.

Оглядевшись, Держимир ощутил неприятную робость. На этой горе он был открыт всем ветрам, всем злым вихрям, несущим сглаз, болезни, смерть. И Звенила, в длинной белой рубахе, в волчьем полушубке, с распущенными волосами, казалась живым воплощением этих бед, одной из лихорадок, Ветровой Матерью. Держимиру стало страшно рядом с ней, и он крепче сжал зубы, отчего лицо его сделалось еще более суровым и ожесточенным. Никто не должен знать о его страхе. Ворожба Звенилы послужит его благу, поможет переломить злую судьбу и заставит ее подобреть! Даже зная, как это опасно, упрямый князь готов был отдать хоть всю свою кровь, но добиться удачи.

Кмети, поднявшись вслед за вожаком к вершине, встали широким полукольцом за спинами князя и чародейки. Звенила вышла вперед, повернувшись лицом к заснеженному Истиру. Ветерок трепал длинные пряди ее волос, в которых скопились снежинки… или это седина? Внезапно заметив эту седину, на которую раньше не обращал внимания, Держимир поразился – неужели она так стара? Он попытался сообразить, сколько лет чародейке, но не мог. Она появилась в горницах его матери, когда ему было лет десять, и он не замечал перемен в ней, как обычно не замечаются перемены во всех близких.

Держимир вспомнил седую прядь у себя на виске, нашел глазами Байан-А-Тана. Тот выглядел мрачным и спокойным, как сам куркутинский повелитель мертвых Таму-Эрклиг-хан. Чуть не лишившись любимого брата, сам Держимир едва не поседел в неполных тридцать лет. А чего лишилась Звенила? Да и имела ли она хоть когда-нибудь что-то хорошее, кроме трудной и опасной близости с Надвечным Миром?

В руках Звенила держала большую неуклюжую метлу из дубовых веток. Подняв ее над головой, чародейка стала кружить по широкой площадке, двигаясь против солнца, запела, изредка опуская метлу и сметая снег вниз, на лед Истира. Снежинки летели, подхваченные ветром, а Звенила пронзительно тянула под беспорядочный звон своих бубенцов и подвесок:

На тридевятом небе стоит город медный,

А в том городе медном терем железный!

А в том тереме сидит сам Стрибог-Ветровей,

Дух Бурен*, с устами затворенными!

Закован он в семьдесят семь цепей,

Заточен за семьдесят семь дверей,

Заперт на семьдесят семь замков,

На семьдесят семь крюков!

Собирались облака издалека!

Собирались птицы серые, клювы железные!

Стали бить-клевать замки и оковы!

У небесной мельницы жернова вертятся!

Ты вставай, Стрибог-Отец, выпускай своих сыновей!

Первого сына – Ветер Восточный,

Второго сына – Ветер Закатный,

Третьего сына – Ветер Полуночный!

Отвечая заклинанию, серые снеговые облака заколебались, побежали по небу чуть быстрее. Сильнее потянуло ветром; Держимир вдруг осознал, что промерз до костей, но постарался собраться с силами, как будто это ему сейчас предстояло вести облачную битву. А может быть, так и есть?

Он взмахнул рукой. По его знаку кмети разом выпустили в небо два десятка стрел, стараясь дострелить как можно выше, чтобы железные наконечники, как клювы серых облачных птиц, разбили тучу и выпустили ветер.

Звенила закружилась на месте, затрясла волосами, сильнее замахала метлой. Снег летел с горы целыми тучами, ветер загудел громче, словно пробуя заново голос, и чародейка пронзительно кричала, чтобы не дать ветру заглушить заклинание до того, как оно обретет полную силу:

Вы летите, буйные ветры,

Не зеленого леса ломати,

Не на поле коренья вон корчевати!

Вы, буйные ветры, летите,

Снежны облака гоните!

Быстрою метелью землю завейте!

Небо затмите, солнце запорошите!

Небо и земля содрогаются,

Горы и долы колебаются,

Снежны облака распадаются,

Снеги велики на волю вырываются!

На краю небосклона загудела многоголосая суровая буря; Дух Бурен, посланник Стрибога, мчался к земле.

Кмети дружно ударили мечами о щиты, вплетая железный звон в шум надвигающейся бури, приглашая ее ответить, поспорить.

И Дух Бурен ответил: резкий порыв ветра едва не снес с вершины Звенилу, но она продолжала исступленно кричать, упираясь в снег рукоятью метлы:

Ветры-ветерочки, вихори-вихрочки!

Спущу я с вами свои слова, свою силу,

На свою сторону, на весь простор!

Где ее найдете, там и возьмете,

На зеленом лесу, на крутой горе,

на сыром коренье!

Байан-А-Тан первым опустил меч и самозабвенно завыл, подражая волку, и вой его подхватили кмети, словно волчья стая, поющая хвалебную песню своей зимней повелительнице – Зимерзле*.

Они уже почти не видели друг друга: над Истиром сомкнулись темные облака, тучи снега неслись с неба к земле, метель мчалась со всех сторон, заглушала голоса, слепила взоры. Недавняя тишина пропала, дикие ветры, спущенные Стрибогом с ледяных цепей, порвали ее на клочки и разнесли по свету, побросали в лесу на ветви и коряги. Весь мир стал серым мглистым кружением, верчением, завыванием.

А где-то у края обрыва вертелась и завывала Звенила. Сама Зимерзла вошла в нее и плясала дикую пляску своего торжества.


* * *

– Бросай коня, садись ко мне за спину! А не то снесет! – Наклонившись к уху Смеяны и крепко держа ее за плечо, Светловой кричал во весь голос, но девушка едва слышала его.

Второй рукой он держал перед собой щит, пытаясь прикрывать себя и ее, но дикие порывы снежного вихря рвали щит из рук, едва не сбрасывая с коня самого всадника. Казалось, что наступила ночь – так потемнело от хмурых туч, затянувших небо. Но и самих туч уже давно нельзя было разглядеть; не удавалось даже толком открыть глаза, поднять голову – плотный снежный вихрь слепил, душил, колол кожу сотнями ледяных стрел, сек ледяными бичами. Выронив щит, Светловой просто обнял Смеяну, прикрывая ее руками.

Люди закрывались от ветра локтями, кони топтались на месте, не в силах сделать ни шагу.

«А коня куда?» – хотела крикнуть в ответ Смеяна, но не смогла открыть рот – его тут же залепило снегом, и она плотно сжала холодные губы. Сказать «тпру» у нее уже не получилось бы, а стало быть, еще немного, и надо будет срочно в тепло, отогреваться. Ей казалось, что кожа у нее на лбу уже заледенела, и не верилось, что день начинался хмурым, но тихим и теплым. Сегодня утром – это когда? Бушующий Дух Бурен сожрал время, растянулся на дни и месяцы, поглотил весь белый свет.

В реве бурана послышался обрывок странного низкого звука. Это было похоже на вой, но в нем угадывался голос живого существа.

– Волки! – кашляя, хрипло крикнул кто-то из кметей, но крик растаял в реве ветра.

– Обо… ротни… – кое-как прохрипел кто-то.

Кажется, это был Кремень, и у Смеяны перехватило дух от ужаса: он прав! С самого начала она чуяла что-то неестественное в этой внезапной буре, как будто решившей в один день исчерпать все силы, отпущенные ей на долгую зиму. Какие-то тени носились в этих злобных вихрях, кто-то торжествовал и визгливо смеялся, свистел пронзительно и зловеще.

Светловой сорвал с пояса нож и не глядя метнул его в крутящийся снежный вихрь. Из глубины плеснул отчаянный низкий вой и тут же растворился в гуле и свисте. Вихревой дух был ранен или даже убит, но ни пятен его синей крови, ни сам нож увидеть не удавалось. А вокруг вертелись и носились в дикой пляске сотни таких же вихрей, стремясь сбить, закружить, сожрать без разбора людей и лошадей, знатных воевод и простых отроков*.

Кто-то, облепленный снегом от сапог до шапки, выскочил под самой мордой Смеяниного коня и схватил его за узду. Человек попытался что-то крикнуть, но голос его порвало на клочки и унесло. Тогда он просто потянул коня за собой. Упираясь, с трудом ступая и мотая головой, ослепший конь медленно пошел за ним. Смеяна пригнулась, стараясь спрятаться за шеей коня, но животное тоже пригибалось, и Смеяна цеплялась изо всех сил – вот-вот ее сдует, заметет снегом так, что никогда не найдут!

Нельзя было понять, в какую сторону они двигаются и двигаются ли вообще или топчутся на месте. В толпе дружинников Смеяна изредка видела только своего проводника. Она надеялась, что Светловой где-то рядом, но не могла его разглядеть.

Наконец порывы ветра стали слабеть, вой и визг снеговой нечисти поутих, а потом и совсем умолк. Но снег продолжал валить густой пеленой, ослепляя, весь мир казался темно-серым. Смеяна догадывалась, что еще не ночь, но тучи так плотно укрыли небо, что белый свет запутался в них и не достигал земли.

Впереди меж снежных хлопьев показалась большая куча каких-то темных, косматых, заснеженных зверей. Конь Смеяны почти уперся мордой в крайнего и остановился. Зверь обернулся, провел лапой по морде, из-под снега показались рыжая борода и прищуренный глаз.

– Вот она, твоя красавица, княжич! – закричал зверь вполне знакомым человеческим голосом, обернувшись в другую сторону. – Нашлась!

Смеяна очень обрадовалась – значит, Светловой где-то поблизости.

Дружина сбивалась в кучу, пересчитывая своих и перекликаясь, все ли живы. Ветер почти стих, уже можно было различать голоса, и Смеяна слышала, как где-то поблизости за снежной пеленой спорят Прочен и Кремень.

– До Журченца мы по такому снегу до ночи не доберемся! – доказывал Кремень. – Нечего и думать!

– Здесь нам тоже нечего стоять! – возражал ему смолятич. – Ты в снегу хочешь ночевать? Лучше мы дойдем до жилья попозже, но будем спать у огня! Ты о княжне подумай!

– Нас никто не пустит в Журченец! Когда стемнеет, они закроют ворота и не откроют никому! Сам знаешь, дни-то какие нехорошие.

– Ох, Матушка Макошь, Дажьбоже пресветлый! – причитала где-то рядом кормилица Дарованы.

– Уймись, матушка! – ответил ей голос княжны. – Все живы, не зови нечисть напрасным плачем.

– Давай, батюшка, шатры ставить! – крикнул впереди голос Преждана. – Не доедем мы в темноте, заблудимся! До утра переждем, а там и снег перестанет!

С трудом откопав занесенные волокуши обоза, кмети и отроки принялись ставить шатры. К счастью, первым под руку попался шатер Скородума, покрытый медвежьими шкурами. Его поставили прямо посреди Истира, где ехали, и туда же Миломир отвел Смеяну.

– Побудь пока, передохни, а там, захочешь, мы тебя к себе заберем, – пообещал он.

– А княжна меня пустит? – боязливо шепнула Смеяна.

– Иди быстрей! – Миломир поднял тяжелый полог, уже из бурого ставший белым, и подтолкнул ее внутрь.

Она вошла и сразу вздохнула свободнее: в шатре хотя бы снег не шел, и уже оттого казалось теплее. Было темно, но в дальнем углу посверкивали искры: кто-то старался выбить огонь.

– Княжна светлая! Овечка золотая! – почтительно позвал Миломир, шагнув вслед за Смеяной.

Щурясь, он пытался разглядеть в темноте хоть что-то, но измученные ветром глаза слезились.

– Я здесь, – ответил из глубины знакомый мягкий голос. – Кто там?

Смеяна быстрее привыкла к темноте и уже различила несколько женских фигур, в том числе и шубку княжны с белой горностаевой оторочкой.

– Овечка золотая! – Миломир вслепую поклонился на голос. – Благополучна ли ты?

Боярский сын был хорошо воспитан: в отличие от иных, владеющих только конем и оружием, он знал, как следует вести себя в княжеских хоромах и как положено обращаться к дочери того или иного княжеского рода.

– Спасибо, внук Сварога! – ответила княжна Дарована, не видя, кто к ней обращается, но по выговору распознав речевина. – А благополучен ли княжич Светловой и его дружина?

– Княжичу и дружине дороже твое здоровье, золотая овечка, и доброе расположение! – заверил ее Миломир и попросил: – Не согласишься ли ты, светлая княжна, принять под свой кров эту девицу, нашу ведунью?

– Это ваша ведунья? – спросила княжна и даже шагнула вперед, пытаясь разглядеть получше. – Вот как? Почему вы раньше не сказали, что у вас есть своя ведунья?

– Велес и Макошь хранили нас здоровыми…

– Почему же она не предсказала этот дикий буран? Мы бы не выезжали из Велишина.

– Это не настоящий буран! – воскликнула Смеяна. Ее вежества не хватило дождаться, пока спросят. – Его не Стрибог послал! Он навороженный! Я снежных духов чую – они веселые, они играли с нами, их кто-то послал!

– Ох, Матушка Макошь! – охнула где-то в углу нянька.

Загорелся глиняный каганец*, желтый огонек разлил тусклый свет по шатру, и он сразу показался тесным. Две девушки жались друг к другу, нянька сидела на мешке и терла лицо мокрым платком. Княжна Дарована шагнула назад, в тень – Смеяна успела разглядеть, что ее лицо раскраснелось от снега и ветра, веки опухли и глаза невольно жмурились.

– А что же ты их не успокоишь? – недоверчиво спросила княжна у Смеяны.

Ей не очень-то верилось, что такая молодая, пусть не особенно красивая, но веселая и бойкая девица может быть ведуньей и ездить с дружиной именно в этом качестве.

– Я не умею, – Смеяна развела руками. – Я снежную нечисть чую, а гнать ее меня никто не учил.

Она вздохнула – может, и сумела бы, и хватило бы сил, если бы знать, как взяться.

Поклонившись на прощание, Миломир вышел.

– Садись. – Дарована кивнула Смеяне на кучу сваленных мешков и сама села в стороне.

Смеяна едва успела поблагодарить, как вдруг издалека послышался далекий, тягучий, заунывный волчий вой. Он шел откуда-то из края небес, рождался в дремучих лесах и едва достигал слуха, но в нем звучало что-то столь тоскливо-угрожающее, неотвратимое, что леденела кровь, волосы шевелились на голове, слезы неодолимой жути выступали на глазах.

– Оборотни, – осевшим от страха голосом охнула нянька княжны. – Дебрические… Мать Макошь! Оборони от волков, от оборотней, от лихих людей…

– Да будет тебе, матушка! – с досадой прервала ее Дарована. – Ну какие тут оборотни? Мы ведь уже на земле Огнеяра.

Она говорила так, как будто пребывание на землях князя-оборотня обеспечивало им полную безопасность. Удивленная Смеяна посмотрела на княжну, а та вдруг ахнула:

– Да у тебя глаза светятся! Ты сама-то – не оборотень?

– Нет, нет! – Смеяна поспешно зажмурилась, желая погасить желтый блеск своих глаз, и потрясла головой. – Меня и дома оборотнем дразнили, а я вовсе нет. Ты не бойся, княжна!

– А я и не боюсь! – с насмешкой ответила Дарована, и две ее замерзшие девушки тоже захихикали. – Чего мне бояться, если самый могучий оборотень, что только в говорлинских землях есть, – мой брат названый?

– Ты про Огнеяра говоришь? – с любопытством спросила Смеяна. – А я слышала, он тебя украсть хотел?

– Это было давно, – ответила Дарована и непонятно вздохнула, словно жалела о прошедшем. – У меня тогда… Ну, ладно! – Она махнула рукой, не желая об этом говорить. – Бояться нечего. Огнеяр нас не обидит и другим не даст.

За стенами шатра слышались звон оружия, торопливые приказы. Дружины готовились отражать нападение оборотней.

– Поди скажи им, – велела княжна одной из своих девушек.

Та встала с несчастным видом, поежилась: вылезать из шатра под снегопад не хотелось.

– Я пойду! – Смеяна вскочила с места.

Из слов княжны она сразу сделала вывод: если буран нагнал не князь дебричей Огнеяр, то, значит, кто-то другой. А кто еще был врагом Светловою и желал помешать ему? Только Держимир дрёмический. Пугать понапрасну княжну незачем, но Светловой должен знать, с каким противником ему предстоит сейчас столкнуться.

Полог шатра не сразу поддался: за это время снегопад успел насыпать под ним целый сугроб. Кое-как выбравшись через щель, Смеяна сразу провалилась по колено. В лицо ей будто кто-то бросил горсть снега: порывы ветра опять усилились.

– Тебе чего? – окликнул ее возле самого полога незнакомый голос кого-то из смолятических кметей.

– Княжич где? – спросила Смеяна, закрывая руками лицо от снега и стараясь прокричаться через посвист метели.

– Да там у них шатры! – Кметь неопределенно махнул рукой в белую мглу. – Не знаю!

– Позови мне княжича или хоть кого из речевинов! – нетерпеливо потребовала Смеяна. – Скажи: идет на нас беда не слабее громового колеса! Они поймут! Иди! Иди же!

Смолятичу вовсе не хотелось тащиться куда-то в метель, но в голосе Смеяны была такая убежденность, что он не посмел перечить. Упираясь в снег древком копья, как посохом, он сделал шаг и тут же растворился в белой мгле.

Смеяна мерзла, но не шла назад в шатер, а стояла под снеговыми вихрями, пытаясь хоть что-то разглядеть. Совсем как в тот страшный вечер пожара, ее переполняло ощущение тревоги. Кто-то наслал на них небесный огонь, кто-то наслал буран, а велишинская волхва предрекала княжне чужого человека на дороге. «Как я раньше не догадалась! Дура безголовая!» – казнила себя Смеяна. Сообрази она сегодня утром – и ни за что не дала бы Светловою уехать из Велишина. Как бы ни спешил он домой к матери, она сумела бы его удержать!

Издалека снова донесся протяжный волчий вой, и Смеяне захотелось зажать уши, не слышать его. Он служил подтверждением ее самым неприятным догадкам. Все-таки и в ней жила сила леса, позволявшая распознать обман.

Вой был весьма искусным, но это пел не настоящий волк.


* * *

– Не нравится мне этот вой! – прокричал Баян, склонившись к самому уху Держимира.

Держимир отвернулся, не ответив. Ему и самому не нравился вой, долетевший из невидимого сквозь буран леса, но отступать было поздно.

– Скорее, княже, иди, иди! – кричала Звенила, из последних сил размахивая метлой с разлохмаченными и наполовину обломанными прутьями. – Силы Духа Бурна не бесконечны! Он выдыхается! Иди! Облачная Дева ждет тебя, Отец Грома!

Держимир поморщился – чародейка сама не понимает, что несет, да и никому этого не понять. Похоже, ее дух сейчас находится в Верхнем Небе* и разговаривает с самим Перуном. Но из Держимира сейчас Перун никакой – еле ноги держат.

Спускаясь с прибрежной горы вслед за Озвенем и Баяном, Держимир упирался в снег древком копья и повисал на нем всей тяжестью. Его била дрожь, ноги ослабли, руки плохо слушались. Силы Духа Бурна не бесконечны? А его силы бесконечны? У кого безумная старуха берет силы для своей ворожбы, как не у него? Держимир уговаривал себя, что все это делается для его же блага, но смириться не мог. Да, ему нужен этот буран, но где взять силы для самого дела? Это только в кощунах младшего брата посылают за невестой – Держимир хотел все сделать сам.

Идти следом за Озвенем и другими было чуть легче, и скоро Держимир уже стоял на льду под горой. Два десятка его кметей собрались вокруг, закрываясь щитами от летящего снега, но порывы ветра рвали щиты из рук. Зимняя нечисть не разбирает, кто и на кого ее призвал, а рада сожрать без остатка все, что дышит и движется.

Говорить что-либо не имело смысла: слова услышала бы одна только буря, а кмети и сами знали, куда и зачем им идти. Держимир молча сделал первый шаг, и все двинулись за ним. Увидев, как тяжело идет князь, как покачивается при каждом шаге, Байан-А-Тан пристроился рядом, готовый поддержать, если понадобится.

– Перун-Громовик гонит по небу Облачную Деву, невесту свою! – завывал в ушах у Держимира голос Звенилы.

Услышать ее на самом деле было невозможно. «Мерещится», – решил Держимир, а голос продолжал выть:

– Перун настигнет ее и возьмет в жены, и благодатный дождь прольется на земной мир! Иди, княже, и ты настигнешь невесту свою, и дождь благодати прольется на твою землю, на твое племя!

Неужели Перуну тоже бывает так плохо?


* * *

– Так, по-твоему, это не настоящие волки? – с беспокойством спросила княжна Дарована.

Смеяна неопределенно повела плечами.

– Если не настоящие, то это Стая! – со смешанным чувством облегчения и неуверенности сказала Дарована.

– Какая стая?

– Дружина Огнеярова. У него все кмети волками так воют, что настоящие волки не отличают.

– Нет, – Смеяна качнула головой. – Настоящие волки всегда отличат. Я же отличаю.

– Если и правда Стая близко, то ничего, все будет хорошо! – с горячей надеждой сказала княжна, не заметив последних ее слов. – Тогда ничего… Он… Мне в Велишине старуха говорила: на дороге ждет черный человек. Может, это про Огнеяра? Он тоже черный, но он нам зла не сделает. Наверное, это он!

Смеяна смотрела на нее с удивлением: княжна словно бы ждала дебрического оборотня и надеялась на его появление. Это было непонятно: все, кого она встречала раньше, старались не упоминать его имени к ночи и необходимость ехать мимо его земель принимали как очевидное несчастье. И подумать страшно: оборотень с волчьей головой!

Полог рвануло снаружи, в шатер влетел ветер со снегом.

– Смеяна! – крикнул голос Светловоя.

Смеяна вскочила и бросилась из шатра, а Дарована удивленно проводила ее глазами: она так мало слышала голос своего жениха, что не узнала его.

– Иди сюда! – Крепко схватив княжича за руку, Смеяна тянула его в шатер.

Но он не хотел заходить, поскольку старался поменьше находиться рядом с княжной. Торопясь, Смеяна выскочила наружу, и Светловой поспешно накрыл ее с головой полой своего плаща.

– Чего ты меня звала? – прокричал он. – Она тебя не обижает?

– Какое там! Ты вой слышал?

Светловой кивнул.

– Это не простые волки! – кричала Смеяна. Она тянулась к самому уху Светловоя, он нагнулся к ней, но она боялась, что за шумом бурана он ничего не разберет. – Я нюхом чую – это Держимир! Как он на нас громовое колесо наслал, так и это его рук дело! Он где-то близко! Я знаю! Надо спасаться скорее! Надо княжну увозить!

– Но куда ехать – в такой буран! Кони шагу ступить не смогут! Да и Держимировы кони тоже! Нет, надо ждать! – закричал Светловой. – Пойдем в наш шатер! Так надежнее!

– Не пойду! – закричала Смеяна в ответ. – Ему не я нужна, а она! Я от нее никуда не пойду!

Но Светловой то ли не мог, то ли не хотел ее слушать; не обращая внимания на крик, он схватил Смеяну за руку и потянул за собой. Она рвалась и упиралась, пыталась еще как-то убедить его, и тогда Светловой сорвал с плеч плащ, завернул ее, подхватил на руки и понес, с трудом пробиваясь через буран.


* * *

– Вон он! – Дозор непочтительно толкнул Держимира локтем. – И она!

Они стояли в трех шагах от белой громады заснеженного шатра, вокруг шевелилось несколько фигур, но буран слепил, заставлял опускать лицо, заслонять глаза и не оставлял никакой возможности отличить своих от чужих. Лица, одежда, оружие – все было залеплено снегом и выглядело одинаковым. Держимиру это казалось дурацким сном: они с Дозором и Озвенем стоят посреди неприятельского стана, но мечи остаются в ножнах – в них нет надобности. Своих и чужих безжалостно секут десятки ледяных мечей, кусают разошедшиеся духи зимних бурь! Вот зачем требовалась ворожба Звенилы – сотворенный ее руками буран заколдовал врагов, сделал многочисленные дружины речевинов и смолятичей бесполезными и бессильными перед горстью дрёмичей. В снежном мареве победит тот, кто знает, куда идти. И Держимир знал: его целью был шатер княжны Дарованы, подробно описанный всезнающим Дозором.

Не боясь, что кто-то его увидит и узнает, Держимир смотрел на шатер, различая высокую фигуру юноши и девушку рядом с ним. Ветер доносил до его слуха обрывки взволнованного, испуганного голоса девушки: она кричала – то ли просила о чем-то, то ли требовала. Княжич тянул девушку от шатра, схватил за руки, она вырывалась.

Держимир шагнул вперед, стараясь собрать в кулак все силы для последнего, самого главного шага.

Светловой завернул девушку в свой плащ, взял на руки, понес, пригибаясь под порывами ветра, тяжело проваливаясь в снег. О ком еще он стал бы так заботиться, кроме как о невесте?

– Давай! – крикнул во весь голос Держимир и толкнул Озвеня.

Несколько фигур мелькнуло вокруг, но ни те ни другие не могли ничего разглядеть. Держимир и Озвень разом шагнули вперед. Воевода поднял секиру и обухом ударил Светловоя по голове. Меховая шапка смягчила удар, но княжич упал на снег, оглушенный, даже не увидев, кто на него напал.

Прямичевский князь тут же подхватил девушку, завернутую в плащ, успел услышать ее короткий крик, и тут же буря поглотила все звуки.

Пригибаясь под свистящими вихрями, Держимир пошел прочь, чувствуя, как в руках у него бьется добыча, пытаясь вырваться. Рядом тяжело пыхтел Озвень. Князь упрямо переставлял ноги, с трудом вытягивая их из снега и думая только об одном: не сбиться с пути и выйти к берегу Истира именно там, где нужно, где ждут остальные, где начинается тропка в лес. А в лесу буря ослабеет. Не зря же он в предыдущие ночи не раз изучал этот путь, чтобы его запомнили ноги. Он уже тогда знал, что перед духами бури все равны.

Только бы не сбиться – иначе он со своей ношей будет блуждать по Истиру до утра, а там силы заклятий совсем иссякнут, а с ними и надежды на успех. Не может все это быть напрасно! Один раз добыв свою удачу, Держимир был полон решимости до смерти не выпускать ее из рук и все крепче сжимал пленницу.

А она оказалась удивительно сильной: если бы не ожесточенное упрямство Держимира, он едва ли ее удержал бы. Это же рысь какая-то, а не княжна! Про Даровану Скородумовну говорят, что она величава и горда – но это уже не гордость, это дикость какая-то!

Сжав зубы, он шагал и шагал вслед за Озвенем, который протаптывал ему дорогу. Они почти наткнулись на огромный валун – его черная макушка даже сейчас возвышалась над глубоким снегом, и князь вздохнул с облегчением: именно к этому валуну ему и требовалось выйти. Это уже берег, но под снегом разница между льдом реки и землей была не видна.

Спина берега круто изогнулась вверх – к опушке леса. Впереди мелькнули темные стволы, навстречу двинулись люди. Раздались радостные крики: все увидели девушку на руках у Держимира. Кмети подбежали, поддержали его, помогая подняться по крутому скользкому берегу с тяжелой ношей.

– Баян где? – прохрипел князь, отворачивая лицо от снега, чтобы не намело в рот.

Никто ему не ответил, но Дозор принялся колотить мечом по щиту. Другие тоже загремели оружием, подавая знак своим, что дело сделано, и нестройный звон глухо доносился сквозь вой ветра. А зимние духи разлетались прочь, испугавшись острого железа. Держимир передал девушку Озвеню, попытался оглядеться. Кто-то размашисто хлопнул его по плечу, и он узнал брата.

Настала пора уходить. Железный звон прекратился, кмети потянулись по тропе в лес.

Под прикрытием деревьев буря не так ощущалась, порывы ветра ослабели, запутавшись в стволах, снег застревал в ветвях, и можно было идти почти свободно. Озвень шагал в середине строя, перекинув девушку через плечо. Наверное, она устала, потому что больше не вырывалась. Вокруг темнело – наконец-то пришла настоящая ночь.

Впереди мелькнул огонек – зажгли факел, и рыжее пламя плескалось, пригибалось и рвалось на клочки под ветром, но не гасло.

Они все шли и шли, молча, упрямо и быстро, как настоящие лешие. Все вокруг казалось тяжелым, смутным сном, Держимир упрямо переставлял ноги, не чувствуя даже усталости. Нужно дойти, проснуться, а дальше все будет хорошо.

Далеко-далеко меж ветвей затеплился рыжий глаз огня – это Звенила жгла костер на той поляне, которая несколько дней служила им приютом. Оттуда начиналась дорога назад, в земли дрёмичей.


* * *

Наутро весь мир лежал погребенным под грудами пушистого, ослепительно белого снега, и вчерашний буран казался дурным сном. Но он не был сном, он был страшной явью, едва не наделавшей больших бед. Княжича Светловоя нашли в снегу просто чудом: один из кметей буквально споткнулся об него. Еще немного – и наследник Велемога мог бы погибнуть. До сих пор он лежал в шатре без памяти и не мог рассказать, почему лишился чувств.

А еще пропала Смеяна – ее нигде не могли найти. Смолятичам не было до нее особого дела, но славенцы не знали, что и подумать: она ведь не из тех, кто может заблудиться. Княжна Дарована рассказала, что ее увел из шатра кто-то из кметей, но никто ничего не знал о ее судьбе.

А на ровной пушистой поверхности снежного моря не оставалось к утру ни единого следа.

Глава 2

За ночь «лешие» князя Держимира ушли верст за пятнадцать – немало по такой дороге. Пленницу посадили на коня, а повод Озвень намотал на кулак, и Держимир почти не думал о ней по дороге. Дело было сделано, цель достигнута, но он так устал, что не мог думать вообще ни о чем, даже об отдыхе.

От усталости он почти не чувствовал своего тела, зато душу его заполняло удивительное, непривычное и оттого особенно сладкое чувство покоя. Напрасно он напоминал себе, что они идут по землям чуроборского оборотня и каждый миг следует ждать беды, да и князья Велемог со Скородумом, когда узнают о похищении княжны, не останутся сидеть сложа руки. Все это верно – но гора свалилась с плеч Держимира и безнадежно отстала, ей больше не догнать его и не забраться на усталые плечи. Прямичевский князь мерно покачивался в седле, закрыв глаза, и чувствовал такое блаженство, как будто уже достиг исполнения всех своих желаний. Ему даже не хотелось пока смотреть на княжну, ради которой пришлось затратить столько усилий. Она здесь, в его руках, и этого пока достаточно.

Приближался рассвет, в лесу понемногу светлело, и пришла пора задуматься об остановке. В глухих лесах следов никто не найдет, но сейчас предстояло пересечь местность возле городка Хортина, довольно плотно населенную. Надежнее было бы затаиться в дебрях и переждать до темноты. Дозор уверенно вел дружину к укромной поляне, где они останавливались по пути сюда.

Размышляя, не развести ли костер для зазябшей княжны, Держимир внезапно сообразил, что совсем забыл, как выглядит дочь Скородума. Он видел ее только один раз, год назад, и смутно помнил, что она показалась ему красивой, только смолятическая прическа из трех кос его насмешила, а надето на девушке было что-то голубое, то ли с серебром, то ли с жемчугом. Тогда она держалась тихо и скромно, не хотела с ним разговаривать и почти не поднимала глаз. Хорошо, что на самом деле Дарована оказалась совсем не такой робкой и беспомощной. Вспомнив, с какой силой и упорством пленница вырывалась, Держимир усмехнулся с тайным удовольствием: обилие жизненной силы всегда привлекало его.

Кмети впереди стали сдерживать коней, кто-то соскочил на снег. Князь встрепенулся, стряхнул сонливость: что такое? И тут же узнал место: они добрались до своей прежней стоянки.

Постепенно вся дружина втянулась на поляну, Озвень закинул повод коня княжны на сук.

– Слезай, заря золотая! – прогудел он, по обыкновению все перепутав. – Взойди!

Воевода гулко захохотал, так что снег посыпался с верхних ветвей и несколько серых белок стремглав кинулось прочь.

– Потише ты, Громоглас! – вполголоса воскликнул Баян. Княжна, закутанная в плащ с головой, шевельнулась при звуках его голоса. – А то не только белок, а и леших распугаешь!

– Лешие с осени спят! – просветил его Озвень. – Ты один, нежить черная, по свету шатаешься.

– А ты все же потише гуди, – сказал Озвеню осторожный Дозор. – Леший что, а вот дебричи услышат, хуже будет. Толковал же я тебе: тут на один переход пять родов живет.

– Снимите ее. – Держимир кивнул на княжну.

Баян шагнул было к ней, но Дозор отстранил его.

– Не пугай девицу, она и так напугалась, бедная. Сойди, овечка золотая, я тебе помогу, – приветливо обратился он к княжне. – Тебя тут никто не обидит.

– Спасибо, дяденька! – с удивительной бодростью ответил девичий голос из-под тяжелого мехового плаща. – Да я и сама слезу!

Девушка распахнула плащ и сбросила его с головы на плечи. Дрёмичи во все глаза вытаращились на нее, но в первые мгновения никто ничего не понял. Кмети сначала ощутили только разочарование: девица, которую они увидели, никак не заслуживала звания первой красавицы говорлинских земель. А хвалили-то ее, хвалили!

Первым изумленно вскрикнул Баян, потом Дозор схватился за подбородок, как делал в сильном удивлении. Кое-кто видел княжну Даровану прошлым летом в Глиногоре, другие слышали о ней. А девушка, которая сидела на коне, никак не могла быть княжной. С дочерью Скородума ее сближали только рыжие волосы, но лицо у этой было круглое, румяное, со вздернутым носом в богатой россыпи веснушек. Две косы спускались на грудь из-под шерстяного платка – так носят в разных племенах, но не у смолятичей.

Дозор снова охнул: он наконец сообразил, где ее видел. Негодующе вскрикнул Космат – тот, кому эта самая девица прокусила руку в ночь нападения на речевинское огнище*. Тут и другие смекнули, что к чему, ведь многие из тех, кто стоял сейчас на поляне, ходил с Дозором и Озвенем в тот давний летний поход.

Все встало на свои места. Они раньше встречались с этой девушкой, но никак не в Глиногоре и не возле княжеского престола.

Князь Держимир сообразил позже всех. Как ни мало он помнил Даровану, ошибки не могло быть – это не она. Недоуменно моргая, он смотрел на рыжую девицу с желтыми кошачьими глазами и пытался понять, как она здесь оказалась. Он был готов к любому объяснению: что ему это снится, что лешие и мары подменили девушку во время ночной поездки через лес. Но то, что он вырвал из объятий Светловоя и увез не ту, просто не приходило в голову. Ум отказывался принять ту суровую истину, что все труды пропали напрасно.

А девушка сидела на коне спокойно, без недоумения или испуга, словно была уверена, что ее-то здесь и ждали. Сама Смеяна давно все поняла. Она приготовилась даже к тому, что страшный князь Держимир в приступе ярости убьет ее своими руками, но не жалела ни о чем. Ночью она перестала кричать и вырываться как раз тогда, когда сообразила, что произошло, кто и почему ее захватил и куда везет. Дрёмичам нужна Дарована – так пусть думают, что они ее получили, и побыстрее уходят от Истира. Едва ли они станут возвращаться, чтобы попытать счастья еще раз. А о том, что будет с ней, Смеяна не задумывалась. Вывезет как-нибудь удачливая судьба, не даст пропасть. В первый раз, что ли?

– Смеяна! Красавица ты моя! – вдруг заорал Байан-А-Тан. Опомнившись от изумления, он бросился через поляну к Смеяне, снял ее с коня, обнял, потряс, оттолкнул от себя, снова дернул к себе, как будто не верил, и снова обнял. – Вот не чаял свидеться! – кричал он и хохотал от нежданной радости. – Мать Макошь! Тэнгри-хан*!

– Это что? – невыразительным, тихим голосом спросил Держимир.

Баян сразу унялся. У любезного брата такой тихий голос предвещал бурю.

– Это та самая девица, которая меня у речевинов спасла, – сказал Баян, повернувшись к Держимиру и обнимая Смеяну за плечи. Умный куркутин понимал, что это нужно поскорее вбить брату в голову, пока не поздно. – Она меня в лесу нашла, она мою рану так заживила, что ты шрам найти не мог, она меня и на волю отпустила. Скажи ей спасибо, брате.

Держимир непроизвольно кивнул, но глаза его сузились и потемнели, кожа на скулах натянулась, мелкие шрамики стали наливаться краской. У Баяна дрогнуло сердце: гроза собиралась нешуточная.

– А как она сюда попала? – так же тихо спросил Держимир. – Княжна где?

– А княжна у своих осталась, – ответила Смеяна, глядя ему прямо в глаза.

Даже сейчас, всем существом ощущая смертельную опасность, она не могла побороть любопытства. Она впервые видела прямичевского князя, о котором столько слышала, и жадно рассматривала его. А что, ничего особенного. Не Змей Горыныч какой-нибудь, человек как человек. Среднего роста, крепкий, не старый еще, лет тридцати, пожалуй. Не красавец совсем, волосы нечесаны, на лице лешие горох молотили… хотя ничего, и похуже бывает. Глаза злые и притом несчастные. Такие люди приносят в мир много бед – потому что хотят, чтобы мир разделил с ними их несчастья.

– У своих? – тускло переспросил Держимир. – А я, стало быть, тебя…

– Ага! – радостно подтвердила Смеяна. Она вдруг почувствовала себя счастливой оттого, что сумела отомстить этому человеку за все беды, которые он принес речевинам, от битвы на Истире до пожара новой крепости. – Ты меня увез, князюшка. Я княжичу Светловою удачу приношу – вот я тебе и подвернулась вместо княжны. И с громовым колесом тебе не слишком повезло. Я княжича и кметей из хором вывела, так что только хоромы сгорели, а люди целы все. А хоромы что – у нас лесу много, еще построим.

Глядя ему в лицо, она ощущала разом ужас и восторг, ее переполняло чувство полета, свободы от всего, от страха и почтения, потому что стоящему на краю пропасти бояться уже нечего. В эти мгновения она была равна гордому князю, нет, сильнее и выше его, потому что все сделала по-своему и одержала над ним победу.

Кмети смотрели на нее как на сумасшедшую, даже Байан-А-Тан побледнел и крепче сжал ее плечи.

– Ты… – вдруг тихо простонал Держимир, и в глазах его отразилась такая ненависть, что даже Баян вздрогнул и растерялся, впервые в жизни усомнившись в своей способности укротить брата.

А Держимир вдруг словно подавился собственным гневом, хрипло и сильно закашлялся, согнулся, хватаясь руками за грудь. Его сотрясала крупная дрожь, он хрипел и задыхался, как чахоточный дед. Рухнув на колени прямо в снег, он мотал головой, хватался за горло, как будто пытался оторвать чьи-то цепкие пальцы. Его не держали ноги, у него не было сил жить, его душила ненависть – к этой девице, ко всем врагам, к своей собственной злой судьбе, опять обманувшей и предавшей в самый последний миг. Но даже выразить эту ненависть у него не осталось сил, и казалось, что сейчас она сожрет его самого.

Звенила бросилась к нему, схватила его за плечо, но Держимир вскинул голову, дернулся и стряхнул ее руку.

– Уйди от меня! – выкрикнул он, и глаза его стали страшными, как у упыря. – Ты! – кричал он, кое-как поднявшись. Рукой он опирался о ствол дуба, но его шатало, как пьяного. – Ты, змея подколодная! Что ты со мной сделала! Опять обманула! Всю силу из меня вытянула, хуже пиявки, хуже Мары и Морока*! Совсем загубила, а все обман! Провались ты пропадом, кикимора, лихорадка дурная! Уйди от меня, видеть тебя не могу!

– Послушай!

Звенила кинулась к нему, но Держимир больше не хотел ее слушать и не мог терпеть рядом с собой. С усилием оттолкнувшись от ствола дуба, он вдруг схватил чародейку обеими руками за горло и стал душить с такой силой и таким удовольствием, как будто чем хуже было ей, тем легче дышалось ему самому. Кмети охнули, вздрогнули, но никто не мог и шевельнуться, ужас приковал всех к месту. Такого они еще не видели!

Чародейка хрипела, рвалась в отчаянной борьбе за жизнь, ее худощавое тело дергалось в сильных руках Держимира, глаза выпучились, в них метался дикий смертельный ужас.

А Смеяна вдруг вывернулась из-под руки Баяна, оставив ему свой плащ, одним прыжком подскочила к Держимиру, вцепилась в его руку и попыталась оторвать ее от горла Звенилы. Князь яростно дернул плечом, стараясь ее стряхнуть, но она удержалась и вцепилась зубами в его запястье.

Держимир вскрикнул от боли и вспышки животного страха: острые зубы Смеяны прокусили вену, брызнула кровь, несколько ярко-алых пятен упало и загорелось на белом снегу.

Руки его разжались, полумертвая чародейка упала на снег. А Смеяна со звериной ловкостью отскочила в сторону и замерла. Она стояла по колено в снегу, убежать было трудно, но едва ли кто решился бы сейчас к ней подступиться. На ее губах и подбородке алела свежая кровь, в лице читалось что-то настолько дикое, такая буйная сила леса горела в ее желтых глазах, что кто-то из кметей не смог сдержать крик ужаса, словно перед ними появился оборотень или упырь. У Космата вспыхнула старая боль под давно зажившим шрамом, словно предупреждая: не приближайся!

Тяжело дыша, Держимир зажимал ладонью укушенную руку, кровь медленно просачивалась сквозь пальцы и падала на снег. Звенила хрипло стонала возле его ног. Смеяна ждала, потихоньку приходя в себя, загоняя рысь поглубже в душу, как в нору. Она не испытывала добрых чувств к чародейке, но не могла смотреть, как сильный мужчина душит женщину, – боги такого не позволяют, в чем бы ни была виновата эта лупоглазая «лебедь», знакомая по той летней ночи на огнище Ольховиков. Зато теперь Смеяна знала, что все рассказы про дурной нрав князя Держимира – чистая правда.

Через несколько долгих мгновений князь отвернулся от всех, обернулся к лесу, шагнул к толстому дубу и прислонился к нему, прижался лбом к промерзшей коре. Кмети перевели дух и стали переглядываться: вроде обошлось! Дозор помог Звениле подняться, кое-как поставил ее на ноги, но она не могла стоять и снова села прямо на снег. Чародейка дрожала, звон подвесок казался суетливым, испуганным, жалким.

– Уберите ее! – глухо сказал Держимир, не поворачиваясь. – Уберите. Больше никогда… Увижу – убью.

Все понимали, кого он имеет в виду. Его мутило от ненависти к этому звону, но не было сил продолжить начатое. Гнев утих, но осталась убежденность: больше он не сможет жить и дышать рядом со Звенилой. Ее ворожба выпила из него все силы, но не дала ничего взамен. Его сердце остановится, если чародейка еще хоть раз подойдет близко. Ненависть утомляет тяжелее любых трудов, и Держимир изнемог под этим бременем.

Ни Озвень, ни Байан-А-Тан никогда не видели князя таким – обессиленным и изнемогающим от ненависти. Умный Дозор раньше других понял, что это – всерьез и навсегда. Бережно, но решительно он взял Звенилу за плечо и подтолкнул к ее коню. Она вцепилась в его руку и уперлась ногами в снег. Ее взгляд, устремленный на сгорбленную спину Держимира, был совсем безумным.

– Ты не можешь! – выкрикнула она. – Ты не можешь! Я столько сделала для тебя! Столько лет…

Держимир зажал ладонями уши и ударился лбом о кору дерева. Дозор более решительно толкнул Звенилу к краю поляны. Даже спина и затылок князя выражали такое напряжение, что затянутое расставание могло свести его с ума.

– Я приворожила твою удачу! – взвизгнула Звенила, пытаясь обернуться к князю, но Дозор и еще пара кметей решительно тащили ее прочь. – Ты сам не знаешь ее! Злая судьба – зверь, ее надо кормить! Иначе она сожрет тебя самого! Она сожрет тебя! Только я могу тебе помочь! Только я могу кормить этого зверя!

Дозор переложил в ее седельные сумки кое-какие припасы из своих, кмети подняли чародейку на коня, а она все кричала, словно не могла остановиться:

– В каждом человеке сидит зверь и горит свет! Свет светлее, а зверь сильнее! Всегда победит зверь! Ты не хочешь его знать – но он знает тебя! От него не избавишься! Его не прогонишь! Он сожрет тебя! Сожрет!

Дозор, раздосадованный ее криками, сильно хлопнул коня по боку, и тот шарахнулся по натоптанной тропе в лес. Кто-то из кметей свистнул ему вслед, конь скакнул еще раз. Кмети засвистели, загремели мечами о щиты, словно прогоняли прочь нечисть, и железный звон заглушил последние крики чародейки.

Конь ее исчез за деревьями, затих ее пронзительный голос, но слова невидимо висели над заснеженной поляной. В душе каждого они оставили свой темный след. Она обращалась к Держимиру, но каждый с тревогой прислушивался к собственной душе, выискивая зверя. Страшного зверя, злобного, жадного, себялюбивого, – того, кто тянет дух человеческий в мрачный Нижний Мир. Не хотелось верить в то, что он окажется сильнее Сварожьих искр света, но каждый знал: что тяжелее, то и перетянет.

Наконец Держимир оторвался от ствола и повернулся к окружающим. Звенила исчезла, он старался забыть о ней, как будто ее никогда и не было. Она пропала с глаз, Держимир хотел верить, что никогда больше не увидит ее, и ему уже стало легче дышать, как будто он избавился от чего-то тяжелого и темного в собственной душе.

Взгляд его упал на нечаянную добычу – Смеяну.

Она стояла на том же месте, по колено в снегу, но ожесточение на ее лице сменилось волнением и любопытством. Наблюдая жгучую развязку многолетнего сосуществования Держимира и чародейки, она даже забыла о себе и своей нерешенной участи. Ее била дрожь, хотелось кричать, что это неправда, что свет в человеке не слабее зверя, особенно если сам человек не хочет быть этим жадным и прожорливым зверем. И она уже сомневалась, что правильно поступила, не дав Держимиру задушить Звенилу. Может быть, чародейка и впрямь была его злой судьбой, злым духом в образе женщины, если потакала его вражде и мстительности. И что она будет делать без него? Куда пойдет?

А как ему жить без нее? Она – его судьба, а разве судьбу можно прогнать? С чем тогда останешься?

Держимир встретил взгляд Смеяны, но у него уже не было сил ни на гнев, ни даже на удивление. Он чувствовал себя умершим и глядел на земной мир и на эту заснеженную поляну как бы с того света, из мира покоя и равнодушной тишины. Светлый Ирий* представлялся ему сейчас именно так – как покой и равнодушная тишина.

– Так это ты во всем виновата? – безучастно спросил он. – У людей судьба хоть и злая, да все же одна! А у меня две! Ох, Перуне-Громоверже, зачем я на свет таким уродился?

Князь глубоко вздохнул и свесил голову на грудь. Смеяне стало жаль его: он был настолько слаб и опустошен, что внушал не осуждение и не страх, а только жалость.

– Ты бы сел, брате. – К Держимиру подошел Байан-А-Тан, завел его руку к себе за шею и повел к бревну, оставшемуся здесь с прошлой стоянки.

Кмети поспешно скинули снег с толстого ствола, и Баян усадил старшего брата. Смеяна медленно и осторожно приблизилась и встала в трех шагах.

– А вот и неправда! – почти спокойно, с легким вызовом ответила она, чувствуя себя гораздо сильнее этого несчастного человека. – Не брани свою судьбу никогда. Ты ее не знаешь. Если сам решишь, что она злая, – получишь злую. А будешь добрую искать – найдешь.

– Чужая добрая – мне и есть злая, – вяло ответил Держимир, водя по лбу рукавом. – Вот как ты.

– Нет, брате! – возразил немного повеселевший Баян. – Судьба – как меч, в умелых руках врага зарубит, в неумелых – тебя самого. Кто удачу поймал, тот и владеет. А тебе не надо – мне отдай.

Он весело обнял Смеяну за плечи, веря, что уж теперь-то она от него не уйдет. Но Держимир поднял глаза, посмотрел поочередно на них обоих и мотнул головой.

– Не отдам, – устало сказал он. – Она мне слишком дорого досталась. Тебе, Черный, удачи и своей на три жизни хватит. Кто добыл, тот и владеет, говоришь? Пусть остается покуда, а там посмотрим.


* * *

Смеяна сидела в маленьком шалашике из елового лапника и смотрела наружу через узкую щель. Ей предложили шатер, предназначенный для княжны, но она отказалась – через плотные шкуры не много-то увидишь, а она не хотела чувствовать себя зайцем в мешке. Из шалаша она могла видеть не только поляну перед собой, но и лес по сторонам. Утомленные ночным бураном кмети спали на охапках лапника, двое дозорных сидели на бревнах лицом в разные стороны, еще двое стояли по сторонам, чуть глубже в лесу. До темноты осталось не так уж долго, а после заката дружина Держимира отправится дальше.

Теперь, когда прямичевский князь знает, что увез вовсе не княжну Даровану, оставаться с ним дольше не имело смысла. Смеяне не давали покоя мысли о Светловое. Она скучала по нему и беспокоилась – кто же теперь будет его удачей, ведь она ему так нужна! Всей душой Смеяна рвалась назад, к своему светлому Яриле, которого без нее стережет столько опасностей. От Держимира нужно уходить, и как можно скорее. Но нечего надеяться, что тот ее отпустит. Хотя бы из простой мстительности – уж на что, а на это он способен!

Смеяна не боялась уйти в гущу чужих лесов: лес всегда был ей родным и понятным. Прикасаясь к рысьему клыку в ожерелье, она вспоминала янтарно-золотые глаза с острыми черными зрачками и верила, что они снова помогут ей, если придет нужда.

А что до дебрического оборотня, то она не слишком его опасалась. Ведь княжна Дарована знала его и не боялась. Но сейчас не это важно.

Уйти на глазах дозорных, конечно, не получится. После утренних событий Смеяна заметила, что дрёмичи побаиваются ее, но преданность князю окажется сильнее страха, а их слишком много, чтобы она могла перекусать всех. Нужно как-то от них избавиться. Хотя бы усыпить. А как?

Хмурясь, Смеяна пыталась вспомнить, как Творян заговаривал бессонницу. Ему это ничего не стоило: только в глаза посмотрит, и любая бабка засыпает, как набегавшаяся девчонка. Как там заговаривают? «Заря-Зареница, красная девица, возьми мое бессонье, дай мне сон-угомон…»

Закрыв глаза, Смеяна воображала сон огромным мягким теплым облаком, непроглядным, глубоким. Спит лес под грудами снега, сон безраздельно властвует в нем, подчиняет себе все: деревья, кусты, даже лесного хозяина – медведя. Вот облако сна наползает из чащи зимнего леса, окружает белым туманом поляну, тянет прозрачные крылья к дозорным. Не открывая глаз, Смеяна плавно водила перед собой руками, вдохновенно призывала это призрачное бесшумное чудовище и с восторгом чувствовала, что у нее получается: сон услышал ее и идет, готовится поглотить дружину, вторгшуюся в его лесные владения. На нее саму накатывалась сонливость, голова клонилась на грудь, веки тяжелели, в душе воцарялись покой и младенческая безмятежность. Как тяжело было не упустить из мыслей дозорных и поворачивать на них эти груды сна!

На поляне стояла тишина, застывшая, неподвижная, как будто здесь и нет людей. Только лошади, привязанные на опушке, потряхивали гривами. Осторожно, словно тайком высовывая голову из-под воды, Смеяна открыла глаза. Двое дозорных спали, один уронил голову на колени, сидя на бревне, другой сполз на снег и спал, прислонясь к стволу головой.

Смеяна бесшумно выползла из шалаша. Даже если она не достала своей неумелой ворожбой до дальних дозорных, то может же девушке понадобиться выйти?

Она подошла к краю поляны и вгляделась в чащу – один спит стоя возле дерева, другой сидит, прислонясь к стволу спиной. Вот и славненько.

Стараясь сдержать ликование, чтобы не разрушить собственные труды, Смеяна пробралась к привязанным коням и сорвала с ветки узду. Спасибо Макоши, что она не княжна: сумеет и оседлать, и взнуздать. Ласково погладив по морде незнакомого коня, Смеяна быстро завязала с ним дружбу, и он позволил набросить на себя седло.

Торопясь, Смеяна трудилась над застежками, как вдруг позади скрипнул влажный снег и чья-то рука легла ей на плечо.

Она обернулась, готовая мгновенно вцепиться в глаза тому, кто хочет ей помешать, и увидела Баяна. Куркутин хмурился, с трудом одолевая сонливость, его смуглое лицо выглядело помятым. Но и в полусне он сообразил, что она задумала. То же самое, что и он когда-то.

– Ты чего же это, сестричка? – невнятно пробормотал Баян. – Бросить нас хочешь?

– Хочу! – ответила Смеяна. Притворяться перед ним не имело смысла. – Не очень-то вы мне по душе пришлись. Не будем ссориться, брате, пусти.

Баян покачал головой:

– Не пущу. Нам знаешь как удача нужна? Да я ж тебе рассказывал. Держимир своего счастья не понимает. Я тебя как утром увидел, так и понял: ты куда как лучше Дарованы. От нее только и пользы, что Скородум ходить войной поостережется. А ты… Ты и сама не знаешь, что можешь сделать. Ты нам нужна.

– Зато вы мне не нужны! – нетерпеливо ответила Смеяна. – Я не ваша удача, не братца твоего бешеного. Меня Светловой ждет, я к нему пойду!

– Ему чужой удачи не надо, своей хватит. И княжна ему осталась. Да и вообще – он у вас блаженный какой-то. Сама говорила: с самой Макошиной Недели ты с ним, а он тебе хоть слово ласковое сказал? Ты его любишь, я знаю, – а он-то тебя?

Смеяна опустила глаза. В ней то вспыхивала решимость вырваться отсюда во что бы то ни стало, то вдруг накатывала растерянность: а ждет ли ее Светловой на самом деле? Может, он и не заметил, что она пропала?

– Ты не знаешь! – тихо, почти с мольбой сказала она и положила руки на плечи Баяну, чтобы он не возражал. – Он не может меня любить – его сама Леля приворожила. Он не о девушках мечтает, а только о ней. Он без меня пропадет. Совсем пропадет!

Баян тихо протяжно свистнул, провел рукой по лбу, стараясь проснуться окончательно.

– А я-то… – начал он. – Ну и дела! Один Звенилой одержим, другой и вовсе Лелей. И не знаешь, которому хуже. Мой-то… Вот видишь! – сам себя перебил Баян, у которого почти все мысли в конце концов сворачивали на брата. – Ты со Светловоем сколько месяцев, а пользы мало. Молчи! – шепнул он, видя, что Смеяна собирается возразить. – От грома ты его увела и невесту ему спасла – ты от него беды отводишь, а он сидит сложа руки, пригрелся, как жаба на навозной куче. А с Держимиром ты что сделала, погляди только! Он как тебя увидел, так Звенилу прогнал! Ты не знаешь! – горячо воскликнул Баян, напав наконец на самую главную мысль. – Я думал, эта змея подколодная его начисто сожрет, а он от нее по самую смерть не избавится. А с тобой он сразу в силу вошел! И ведь не убил ее! Кабы не ты, он бы ее придушил, тащи меня Кощей, придушил бы! Ей-то поделом, да ведь она мертвая нам бы покоя не дала никому, всех бы нас замучила и с собой в Навье* уволокла. А ты…

Баян говорил быстро и беспорядочно, сонливая хмурость исчезла с его лица, глаза разгорелись. Не закончив, он словно задохнулся от восхищения и звучно чмокнул Смеяну куда-то возле глаза, и она не успела уклониться, поскольку ничего такого не ожидала.

Да, она не знала, каким подвигом стало для Держимира изгнание Звенилы, и удивлялась, почему он не сделал этого раньше. И уж конечно ей не приходило в голову связать это со своим собственным появлением. Баян же смотрел на дело по-другому: он-то знал, как трудно было Держимиру избавиться от чародейки, которую он считал и своим оружием, и своим проклятием.

Смеяна молчала, не находя, что возразить, но по-прежнему рвалась к Светловою и вовсе не хотела оставаться здесь. Баян крепко держал ее за плечи, и Смеяна растерялась, чувствуя себя пойманной. Не драться же с ним. Да и другие дрёмичи проснутся. Не умеет она ворожить, дуреха неученая! Не умеет!

– Но я же отпустила тебя! – умоляюще заговорила Смеяна, заглядывая Баяну в глаза. У нее в запасе оставался последний довод, который ему нечем отразить. – Я же отпустила тебя, а мне тоже было жаль с тобой прощаться.

– Ты меня отпустила, потому что мне добра хотела. Вот и я тебе добра хочу и потому не пущу, – серьезно ответил Баян.

– Это как? – возмутилась Смеяна и отпрянула от него, прижалась спиной к конскому боку. – Я лучше знаю, что мне нужно!

– Вот и неправда! – Баян уверенно покрутил головой. – Женщины никогда не знают, что им нужно. Светловой – безумец, дивий великан*, одно слово, только тихий пока. Если он о Леле мечтает, то его душа уже не здесь. Он сам пропадет и тебя погубит. А с нами тебе хорошо будет. Ты не думай, мой братец не всегда такой свирепый. Без Звенилы-то, тряси ее лихоманка, он повеселеет теперь. Он тебя беречь будет. Ему ох как удача нужна!

– Но я не хочу, не хочу быть его удачей! – твердила Смеяна. Противоречивые чувства рвали ее на части, ей хотелось то заплакать, то вцепиться Баяну в лицо. – Я удача Светловоя! Я должна быть с ним!

– А с чего ты взяла, что ты удача Светловоя? – спросил Баян, удивленно подняв блестящие угольные брови, как будто сама эта мысль была очень глупой.

– Я… – начала Смеяна и запнулась.

Она вспомнила их первую встречу на ржаном поле, потом вечер на огнище. Да ни с чего! Сердце подсказало! Что еще нужно? Но как это объяснить Байан-А-Тану? При всей своей веселости, дружелюбии и двух женах в Прямичеве он, похоже, не очень-то понимает, что такое любовь. А кто этого не понимает, тому не объяснишь.

– Он – мой князь, – кое-как нашлась Смеяна после недолгой растерянности. – Мне судьбой и богами велено ему помогать.

– Вот уж неправда! – мгновенно возразил Баян. – Ты мне еще весной рассказывала, что твоя мать не родная Ольховикам, что она издалека пришла. Какого она была племени? Может, не речевинского вовсе, а совсем другого. Вон, у смолятичей все рыжие. Молчишь?

Смеяна и правда не находила ответа. Ольховики не могли рассказать ей, из какого племени ее мать. Она была немая – или просто не хотела отвечать на вопросы. И одежда, в которой она пришла, выглядела поношенной, сшитой не по росту, рубахи с разными узорами – как видно, не свои, чужие.

– И отца своего ты не знаешь, – продолжал Баян. – Вот и выходит, что вовсе ты не должна непременно речевинскому князю помогать! Может, ты нашего племени.

– Но я не хочу быть вашего племени! – Смеяна досадовала и на Баяна, что мешает ей, и на себя, что теряет с ним столько времени. – Я к речевинам хочу!

Неукротимый Баян открыл было рот, как вдруг над лесом прозвучал далекий волчий вой. Казалось бы, ничего необычного, но Смеяна похолодела. Протяжный вой рождался где-то в глубинах леса, отражался от низких серых облаков и летел, летел, как птица с широкими крыльями. В нем звучало что-то глубинно дикое, он словно шел из самой души волчьего племени. Это был голос Князя Волков.

Баян замер с раскрытым ртом, забыв, что хотел сказать и о чем вообще шла речь. На глазах Смеяны вскипели слезы ужаса, мелкие мышцы лица отказались ей повиноваться, глаза вытаращились, рот приоткрылся, как будто ужас встал в горле и не давал дышать.

– Ты что? – недоуменно спросил Баян, справившись с первым удивлением. Он не обладал ее звериным чутьем к дыханию Надвечного Мира, и такой испуг показался ему чрезмерным.

А она вместо ответа порывисто прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди, как будто хотела укрыться от этого жуткого воя. Светловой, Держимир, попытка к бегству, их спор – все разом вылетело у нее из головы. Осталось то, чему она раньше не уделяла внимания, – разговоры о дебрическом оборотне. Напрасно она считала его выдумкой болтливых купцов – он не просто существовал, он находился не так уж далеко от них. Сын Велеса, Князь Волков, князь племени дебричей – слишком много, чтобы иметь его своим врагом и без разрешения вторгаться в его земли.

– Это он! – едва сумела выговорить Смеяна. – Оборотень! Он близко! Он идет к нам! Я его чую, ты понимаешь? Он идет сюда!

В ее лице и голосе было столько ужаса, что поверил бы и чужой. А Баян знал, что ей стоит верить. Вой повторился; теперь низкому глубокому голосу Князя вторило несколько голосов потоньше – простых волков. И они раздавались ближе, чем в первый раз.

Баян соображал быстро. Оставив испуг и удивление на потом, он бросился будить спящих. Через несколько мгновений все оказались на ногах, поспешно протирали снегом заспанные лица, оправляли одежду и оружие.

– Скорее седлать и ходу отсюда! – распоряжался Держимир. Недолгий отдых его подбодрил, слабость и равнодушие прошли, он выглядел собранным и решительным. – Дебрический волк нам не по зубам, в драку напрасную лезть нечего, попробуем уйти. А не выйдет – тогда и поглядим.

– Он там! – Смеяна показывала на полуночь – как раз туда, куда им нужно было идти.

Она едва сдерживала дрожь, ей хотелось бежать без оглядки, прятаться. Только куда спрятаться от оборотня? Во владениях Князя Волков чужаку не укрыться и не запутать следа.

Время от времени вой доносился из чащи леса, и каждый раз он становился ближе, словно накатывался волной.

– Они нас загоняют, – пояснил Дозор, и его голос казался неестественно спокойным. – В кольцо берут. Давайте к реке – там простора больше.

Почти мгновенно собравшись, дрёмичи поскакали по вчерашней тропе назад. При этом им не раз вспомнилась Звенила, тоже уехавшая по этой дороге. Уж не она ли и навела на них дебрического оборотня? Но Баян был прав: мертвой она причинила бы гораздо больше вреда, чем живая. Дебрический оборотень хотя бы наполовину человек.

– Пятнадцать верст – не так уж далеко! – крикнул на скаку Баян, обернувшись к Смеяне. – Днем, да по старой тропе – до Истира доскачем. А на Истире он нас не тронет! Истир и он уважает!

«Вы сами-то не очень Истир уважали, когда на Прочена напали!» – подумала в ответ Смеяна. Но хотелось верить, что Князь Волков уважает священную реку больше, чем несчастливец Держимир. Только вот успеют ли они под защиту священной реки?

Теперь повод ее коня никто не держал, но Смеяна не испытывала желания ускакать от дрёмичей. Куда? К оборотню? Князь Волков внушал ей такой неодолимый ужас, что даже Держимир по сравнению с ним казался близким, чуть ли не родным. Она острее простых людей чувствовала силу оборотня: эта сила была разлита в воздухе, искрилась в каждой снежинке, дышала в стволах деревьев. Вокруг стоял его лес, его глаза наблюдали за беглецами из складок коры, это к нему несся по ветру шепот ветвей: «Здесь! Здесь!» Смеяне казалось, что эта сила уже пожирает ее, лишает воли к сопротивлению.

Кони тоже чуяли близость волков, и их не приходилось погонять. Довольно быстро дружина оказалась на берегу мелкой лесной речки, впадающей в Истир. Это уже была прямая дорога к спасению, оставалось верст десять, и все немного приободрились.

Вдруг Смеяна заметила на снегу цепочку волчьих следов. На скаку она не успела ее рассмотреть, но тут же глаз зацепился за вторую, пересекавшую речку от берега до берега, потом вдоль тропы потянулась третья. Волки тоже не любят вязнуть в снегу и предпочитают натоптанные тропы лосей или кабанов.

Кто-то впереди охнул. Смеяна вскинула голову и успела заметить волчью тень, мелькнувшую за деревьями. Волк бежал неспешно, понурив голову, и казался сутулым, усталым, равнодушным к топоту людей и лошадей. Волчий вой слышался только сзади, а впереди было тихо. Может быть, как раз там их и ждали? Ведь на то и оборотни – даже в зверином обличии они сохраняют человеческий разум.

Додумать эту мысль до конца Смеяна не успела. Ехавшие впереди стали резко натягивать поводья, схватились за мечи и луки. Задние чуть не натыкались на них, дружина сбилась в тесную кучу. Держимир с ожесточенным лицом схватился за копье. Неширокое русло заснеженной речки было перегорожено стволом толстой ели, и возле пня еще желтела на снегу свежая щепа. А посередине ствола спокойно сидел один-единственный человек. Едва глянув на него, Смеяна всем существом ощутила, что это он и есть: Огнеяр чуроборский, Князь Волков.

На первый взгляд вид его поражал, и тут же возникало убеждение, что именно таким он и должен быть. Смеяну удивила его молодость – он выглядел года на двадцать три, не больше, но в длинных черных волосах отчетливо виднелась седая прядь надо лбом. На нем была серая безрукавка из волчьего меха, перетянутая широким поясом с множеством серебряных бляшек, за поясом торчал боевой топор с серебряным узором на обухе. Из-под накидки виднелись не шерстяные рукава свиты, что уместно зимой, а белые рукава рубахи с красивыми, искусно вышитыми дебрическими узорами на предплечьях и возле запястий. Его смуглое лицо с правильными резкими чертами выглядело спокойным и умным, в блестящих чисто-карих глазах тлела глубинная красная искра. Во всем облике Князя Волков угадывалось что-то настолько нечеловеческое, что становилось жутко. И он удивительно хорошо вписывался в образ зимнего заснеженного леса, как его живое продолжение. Сам лес глядел его глазами и дышал его грудью.

Без суеты, с любопытством оборотень окинул взглядом сбившихся в кучу дрёмичей, заметил их руки, сжавшие оружие, но сам и не подумал потянуться к своему грозному топору.

– Кто хочет меня подстрелить – пусть попробует, – спокойным, низковатым и очень звучным голосом предложил Огнеяр.

Он говорил негромко, но его ясно услышали все, как голос собственной души. А Смеяна некстати подумала, что человек с таким голосом должен красиво петь. Но разве оборотни поют?

– Пробуйте, пробуйте, – доброжелательно повторил Огнеяр. – Я даже не обижусь. А вы душу отведете и больше о глупостях думать не станете. Тогда и поговорим.

В нем не было ни злобы, ни гордости, ни надменности, а только непринужденная уверенность человека, привыкшего быть хозяином и знающего, что на его права никто даже в мыслях не покушается. Каждое его слово, каждое малейшее движение дышало силой, но он вроде бы не собирался ни с кем драться. А зачем, когда и так ясно, кто здесь самый сильный?

– О чем нам с тобой разговаривать? – глухо выговорил Держимир, как выплюнул, с трудом подавляя дрожь в голосе. Лицо его казалось застывшим и ожесточенным, он не мог побороть страх и презирал себя за это.

Оборотень усмехнулся, и у всех дрёмичей хлынула по спине холодная дрожь. Два верхних клыка у Огнеяра заметно выдавались из общего ряда белых крепких, изумительно красивых зубов. А Смеяна уже не боялась: ее зачаровала сила леса и самого Надвечного Мира, горячими волнами исходившая от него, он внушал ей ужас и восторг, трепетное изумление и смутную тоску. Это была та самая сила, которую она с детства чуяла в лесу, в себе самой, которую потом узнала в полудянке, даже в кикиморе, но многократно более цельная, слаженная, знающая себя и управляемая владельцем до последней капли.

– Не очень-то ты вежлив для гостя, Держимир дрёмический, – сказал Огнеяр. – Да отпусти ты свое копье. Лучше успокой коня, а то сбросит. Я проявил чудеса терпения – даже мой отчим был бы мной доволен. Ты прошел по моей земле и убил двух моих оленей – я не стал сердиться, думал, может, люди очень есть хотели. Тем более что шкуры и кости вы закопали как положено. Ладно, не я сотворил эти земли, не я проложил дороги, и не мне запрещать людям идти своим путем. Но дальше начались безобразия, которых не потерпела бы даже моя жена, а второй такой доброй и терпеливой женщины нет на белом свете, ни здесь, ни там.

Огнеяр многозначительно показал глазами на небо. А дрёмичи растерянно ждали продолжения. Совсем не так они представляли дебрического оборотня и свою возможную встречу с ним. Нет, он не был похож на обычных людей, но и на оборотней, как их описывают, тоже. Слова о жене он произнес бережно, и даже голос его смягчился. Никто уже не думал пускать в ход оружие, чутьем угадав, что оно не поможет, и кмети держались за мечи и луки просто по привычке, как за надежную опору, которая не даст сойти с ума.

– В чем же ты нас обвиняешь? – спросил Держимир.

Он дышал глубоко и крепко сжимал челюсти, чтобы не стучать зубами. Но страх не вытеснил сознания того, что он князь и должен говорить за всех.

– Если бы вы просто прошли туда и обратно, я ничего не имел бы против, – спокойно ответил Серебряный Волк. – Я даже не стал бы трогать вашу чародейку, хотя она мне очень и очень не нравится. Но вы начали портить мне охоту. Зачем вы устроили этот дурацкий буран? Не дети, должны понимать, как опасно делать такие глупости между солнцеворотом* и новым годом. А теперь все эти безумные, разбуженные не ко времени бурные духи разлетелись по моей земле, а не по твоей, Держимир, что было бы справедливо. Это что касается Надвечных. А теперь что касается земли. На свете много дураков, но они не всегда сидят там, где тебе бы хотелось. Ты разбойничал на моей земле, надеясь, что подумают на меня. Ведь так?

Огнеяр взглянул в глаза Держимиру, и медленно тлевшая красная искра в глазах оборотня вдруг вспыхнула, обожгла Подземным Пламенем. Отрицать было невозможно – он и так все знает сам. Держимир ничего не ответил.

– Что тебе нужно? – спросил Огнеяр. – Дрёмические князья не так бедны, чтобы грабить на дорогах. У тебя довольно забот с заморянцами и рарогами, чтобы ты искал себе врагов на Среднем Истире без достаточной причины. Чего ты хотел?

– Мне нужна княжна Дарована, – через силу ответил Держимир. – Объяснить зачем, или тоже сам знаешь?

Оборотень усмехнулся, опять показав клыки.

– Про меня рассказывают много всякой ерунды, – сказал он. – Если всех слушать, то я успел украсть полтора десятка княжеских дочерей – где нашел столько? – и всех их потом сожрал. На самом деле я увез только одну княжну, но вернул ее отцу в полной сохранности. А сейчас она – моя названая сестра. И глупо было бы думать, что я кому-то позволю ее обидеть. Кстати, где она?

Уверенная сила, звучавшая в его спокойном голосе, подавляла сильнее самой яростной угрозы. И не один из дрёмичей в эти мгновения поблагодарил судьбу за то, что Дарованы с ними нет.

Огнеяр нашел взглядом единственную женскую фигуру в гуще дружинного строя. Смеяна встретила его взгляд и застыла: его глаза казались ей окном в тайны Надвечного Мира. А он помедлил и улыбнулся.

– Вот оно что! – сказал Огнеяр, как будто ему сообщили что-то очень занятное. – И как я не догадался? Видно, к старости нос закладывает! – Он весело усмехнулся своей «старости» и потер пальцем крыло носа. – Я ведь тебя издалека чуял, только не знал, что ты – девица. Кто же, думаю, из нашего брата затесался… Иди ко мне, маленькая, я на тебя погляжу.

Смеяна не шевельнулась, но ее конь, повинуясь неслышному властному призыву, сам пошел вперед и остановился возле бревна. Князь Волков легко поднялся на ноги и снял Смеяну с седла, поставил на снег. Руки у него были сильными, но ничего страшного от его прикосновения не произошло. Смеяна не могла отвести взгляд от его глаз, словно его приковали цепью. Впервые в жизни она встретилась с таким могучим существом, что ни о каком сопротивлении не могло идти речи. Но его сила была родственная ее собственной и оттого не казалась враждебной.

– Кто ты? – негромко спросил Огнеяр, чтобы никто другой не слышал.

– Не знаю, – честно ответила Смеяна и виновато улыбнулась. – Моя мать умерла и ничего мне не сказала, а отца никто не знал…

– Так бывает, – Огнеяр кивнул, будто ничего другого и не ждал. – Мы, дети леса, долго о себе правды не знаем.

– Так я – дитя леса? – повторила Смеяна.

Казалось бы, она не услышала ничего нового, поскольку сама всю жизнь догадывалась о своем не вполне человеческом происхождении. Да и не она одна – не зря родичи прозвали ее лешачихой. Но теперь это подтвердил истинный Князь Леса, сын самого Велеса, и догадки превратились в истинную правду.

– А ты не знала?

Огнеяр снова улыбнулся, лицо его смягчилось, и теперь он был не страшным, а красивым. Вдруг он пригнул голову Смеяны к своему плечу, наклонился и коротко лизнул ее в лоб. И она не удивилась, приняла это как самый естественный знак приязни. И бурная радость вдруг сменила прежний страх, она ликовала, восхищенная Князем Волков и счастливая тем, что он признал ее своей сестрой. Никакое боярское или княжеское звание не могло бы осчастливить ее больше.

– Но кто я, кто мои родичи на самом деле? – торопливо заговорила Смеяна. Разочаровавшись в мудрости Творяна, она наконец-то встретила челове… встретила такое существо, которое могло знать правду о ней. – Кто мой отец, откуда пришла моя мать? Ты знаешь это?

– Откуда же? – Огнеяр повел плечом. – Я же не ясновидящий. Я и о себе самом не много знал, пока не рассказали.

– Кто рассказал? – отчасти разочарованно, но не утратив надежды, спросила Смеяна.

– Сначала был у меня чародей могучий, Двоеумом звали. Только я теперь не знаю, куда он ушел и куда мудрость свою унес. Потом рассказала Оборотнева Смерть. Это рогатина священная. Она про всех оборотней все знает, сколько их ни есть.

– Может, и про меня знает? – спросила Смеяна, не удивившись, что где-то есть рогатина, умеющая разговаривать.

При взгляде на Огнеяра верилось в любые чудеса, особенно в такие, что имели к нему отношение.

– Может, и про тебя. Только она не здесь, и разговаривать с ней я не умею. Другие умеют. Если там буду – спрошу и про тебя.

Смеяна кивнула благодарно.

– Но это не так уж важно, – тихо сказал Огнеяр. – Я не знаю, кто твоя мать, но знаю другое: тебе дала жизнь богиня Лада. И я рад, что встретил тебя.

Внезапно Смеяна заметила, что его губы не шевелятся. Его дух говорил с ее духом на языке, которого не слышат и не понимают смертные, даже самые близкие.

– Ты родилась против закона, ты родилась от любви, – продолжал голос, звучащий внутри ее души. – Богиня Лада – наша мать, и твоя, и моя. Лада сделала нас людьми, и в нас свет сильнее зверя.

Смеяна смотрела в глаза Огнеяру не мигая, и ей казалось, что она тоже видит те тайные тропы Надвечного Мира, где встречаются люди и звери, оборотни и берегини*. Эти тропы не видны даже самым мудрым чародеям, они постигаются не знанием, а только нерассуждающей силой любящего сердца. Тайком от других детей Рода*, создавших Небо и Землю в их бесчисленных отражениях, богиня Лада построила свой особый мир, куда пускает не всех.

– Они увезли тебя силой? – вслух спросил Огнеяр, отстранившись от Смеяны.

Она кивнула. Князь Волков поднял глаза на застывших дрёмичей, посмотрел на Держимира. Его взгляд был спокоен, но теперь из его глаз смотрело Велесово Подземелье. И Смеяне снова стало страшно.

– Нет, нет! – поспешно воскликнула она и шагнула вперед, как бы желая заслонить дрёмичей от горящих глаз Серебряного Волка. – Они… Послушай!

Князь Волков посмотрел на нее.

– Послушай, он хотел… У него судьба злая, ему княжна была нужна, чтобы со Скородумом замириться, – принялась торопливо объяснять Смеяна. – А вместо княжны я попалась! Ну что же теперь… Он меня не обижал, они думают, я им буду удачу приносить…

– Еще бы! – Князь Волков двинул бровями и улыбнулся. – Мы все удачу приносим, если с кем в дружбе.

– Я с ними в дружбе! – поспешно заверила Смеяна. Перед лицом судьбы и Надвечного Мира князь дрёмичей показался ей так слаб и беспомощен, что непонятное чувство, то ли звериное, то ли женское, толкало ее вступиться за него. – Отпустил бы ты нас…

– Тебя я не держу. – Князь Волков развел руками. – И этих людей, если они тебе нужны, – тоже.

– Они мне нужны!

– Тогда забирай их.

Смеяна обрадовалась, а Князь Волков посмотрел на Держимира, и его взгляд снова стал строгим.

– Я отпущу вас, чтобы ты знал, что тебе и правда очень повезло, – сказал он. – Запомни на будущее: мне нельзя причинить вреда никаким оружием, кроме одного, которого тебе не достать. Я вышел к вам один, чтобы вы с перепугу не поранили кого-нибудь из моих стай. Но я мог бы раскидать ваши кости по всем окрестным лесам, притом обглоданные до блеска.

И Смеяна знала, что он не шутит. Немного опомнившись, она почуяла, что вокруг полным-полно живых существ: есть и волки, и люди, и кони. Огнеяр был здесь совсем не один, и кольцо вокруг них сжалось плотное.

– Моя сестра просит за вас, и потому я вас отпускаю, – окончил Князь Волков. – Но если ты когда-нибудь посмеешь обидеть ее хотя бы мыслью… Имей в виду: для меня не существует ни расстояний, ни стен, ни засовов. Ты все понял?

Держимир молча кивнул, но потом собрался с силами и ответил:

– Да, я понял. Я понял даже больше, чем ты думаешь, не надо считать меня глупее осинового пня. Если бы мы с тобой встречались раньше, я и не подумал бы ездить за смолятинской княжной. Что ты сказал бы, если бы я предложил тебе союз? У нас с тобой есть общий враг – личивины.

– Вот это разговор умного человека! – Огнеяр обрадовался, как будто и правда не надеялся услышать ничего, кроме стука зубов. – Личивины-Волки подвластны мне и присмирели, но Рыси и Медведи обнаглели вдвойне. Этой зимой рано, а вот о следующей стоит подумать. До тех пор Рыси успеют натворить столько, что даже моя жена не будет отговаривать меня от похода.

– Она боится за тебя? – шутливо шепнула Смеяна.

Огнеяр обернулся и снова подмигнул ей.

– За личивинов, конечно, – шепнул он в ответ. – Она все время твердит мне, что убивать – нехорошо. Но ты-то знаешь, кошечка лесная, что иной раз без этого и с голоду умереть недолго. Это они, берегини, цветочным духом питаются, а нам, волкам, нельзя.

Держимир тронул коня, устав от неподвижного сидения. Огнеяр легко подсадил Смеяну в седло. При этом он быстро сунул ей в руку что-то маленькое, округлое и горячее.

– Вас проводят до ваших земель самой короткой дорогой, – сказал он Держимиру. – А если кто попробует вас искать, то на моей земле не найдет. А у себя вы сами хозяева. И помни, что я тебе сказал.

Князь Волков показал глазами на Смеяну.

– Хорошо. – Держимир кивнул. – Летом… Свидимся?

– Время придет, я сам тебя найду. А я очень понадоблюсь – у нее спроси.

Из-за деревьев показался волк, за ним второй.

– Эти вас и доведут, – сказал Огнеяр. – Велес и Макошь да будут с вами! Прощайте!

Он махнул рукой, и дружина дрёмичей стала разворачиваться. Два волка устремились вперед по руслу речки, указывая дорогу, прямичевцы поскакали за ними. Смеяна несколько раз оглянулась – Князь Волков стоял на том же месте, положив руки на пояс и провожая ее глазами. Его серая накидка и черные волосы быстро слились с зимним лесом, и в последний раз Смеяна уже не смогла рассмотреть, человек стоит на том месте или волк.

Когда речка повернула и деревья скрыли Огнеяра, Смеяна разжала ладонь. Там лежала серебряная бляшка с пояса Огненного Волка.

Глава 3

В сумерках одна из девушек тихо скользнула из верхних сеней в горницу и принялась что-то шептать на ухо няньке Любице.

– Что там такое? – окликнула их княжна Дарована.

Она заметила, что кормилица и девушка несколько раз украдкой глянули на нее.

– Да вот, говорит, что там какая-то баба пришла, – с недовольным видом ответила нянька. – Каким тут еще бабам ходить? Будто мало нам хлопот!

– Не ворчи, – попросила ее Дарована и спросила у девушки: – Чего она хочет?

– Говорят, она ведунья, – неуверенно пояснила та. – Здешние говорят… Говорят, они ее не знают, но она из ведуний.

– Ну и что? – сердито воскликнула Любица. – Гнать бы ее, а то еще сглазит! Возьми ее леший! Одни беды от этих шепотух! Говорили же нам из Велишина не ездить! Нет, понесло…

– Ох, да хватит тебе! – прервала ее Дарована. Дело сделано, что теперь ворчать. Отчасти Любица была права: велишенская ведунья Шепотуха предупреждала об опасности в дороге, и ее не послушали напрасно.

– Славенские думают: может, пустить ее княжича посмотреть? – добавила девушка. – Чужая – боязно, да другой негде взять. Свою-то они в буран потеряли. Не век же ему так лежать!

Княжичу Светловою и в самом деле требовалась помощь. С самого бурана он оставался без памяти, не заметил даже переезда в Журченец и вот уже второй день лежал в одной из тихих теплых горниц в тереме здешнего воеводы. В становище не имелось своей ведуньи, а посланные за Шепотухой в Велишин сани еще не вернулись. Кремень горько сожалел о пропаже Смеяны: уж она-то в один миг сумела бы вылечить княжича! Но о ней по-прежнему не приходило вестей. Впору в воду глядеть, да некому!

Послав отрока за ведуньей, Кремень ждал на крыльце, пока ее отыщут в черной клети*. Зрелище ровно и высоко горящего священного огня на дворе успокоило воеводу: нечистый духом не смог бы пройти мимо пламени.

Наконец в низкой двери возле крыльца мелькнула беловолосая голова отрока, следом показалась женщина. Даже и не зная, кто она, любой с первого взгляда узнал бы в ней служительницу Надвечного Мира. Ее выделял не волчий полушубок и даже не множество серебряных подвесок в виде лягушиных лапок, а застывший, напряженный и отсутствующий взгляд, смотрящий не на этот мир, а на другой, невидимый простым глазам. Черты ее лица выглядели невыразительными, мертвенными, даже возраста у нее, казалось, не было. Глянув на чародейку, Кремень содрогнулся: лицо самой Зимерзлы едва ли показалось бы более безжизненным и отстраненным. Да какая может быть польза от этой ледяной бабы? Но и отослать ее Кремень не решился: в ней чувствовалась глубокая, медленно текущая сила, как могучая река, живая под толстым слоем льда.

– Ты звал меня, воевода? – безразличным голосом спросила ведунья, остановившись возле крыльца, но глядя не на Кременя, а куда-то мимо него.

Ее глаза казались совсем белыми, как густой снегопад.

– Звал, – хмуро ответил он. – Кн… Парень у нас захворал. Второй день без памяти лежит. Лихорадки вроде нету, а и чувства нету. Поможешь?

– Не пускал бы ты ее, батюшка, – с сомнением шепнул Преждан, стоявший за спиной у отца. – Глаза-то какие нехорошие…

– Я могу помочь вам, – сказала тем временем ведунья. – Я умею помогать князьям. Едва ли хоть один волхв по всему Истиру умеет делать это лучше меня.

Ведунья ступила на крыльцо, и Кремень посторонился, давая ей пройти. Она вошла в сени, на миг замерла, словно прислушиваясь. Преждан хотел указать ей дорогу, но она сама выбрала одну из трех лестниц и стала подниматься.

Скоромет, сидевший возле лежанки Светловоя, обернулся на скрип двери и тут же вскочил, увидев незнакомую женщину в длинном волчьем полушубке. Больше никого в горнице не было: речевины не доверяли челядинкам журченецкой боярыни и сидели при княжиче сами. На Преждана, вошедшего следом, Скоромет бросил изумленный взгляд, в котором ясно читалось: где вы добыли это диво лесное и зачем? Но Преждан кивнул: пусти, мол. Скоромет отошел, освобождая место у лежанки.

Звенила шла медленно, и подвески ее позвякивали шепотом, как в полусне. Она принесла с собой заснеженный лес, молчаливые деревья, зеленые волчьи глаза за стволами. Эти глаза жгли и гнали ее через лес, не давали свернуть в глубь дебрической земли, привели назад к Истиру. Она ждала, что волки разорвут ее, но даже не думала защищаться. Зачем? Весь мир казался ей ледяным дремучим лесом без тепла и без жизни, зимой, которой никогда не будет конца. Оборвалась нить, связывавшая ее с жизнью. Так уже случилось однажды, тринадцать лет назад, когда умерла прямичевская княгиня Благодара. Но тогда Звенила сразу перенесла свою привязанность на ее сына, и жизнь вернулась к ней. Теперь же нить порвала не судьба, не Морена*, а сам Держимир, забывший все, чем обязан своей наставнице и помощнице. Простая женщина тосковала бы и плакала, то умоляла, то проклинала бы человека, который оттолкнул ее, и образ его, желанный и жестокий, наполнял бы собой ее душу и мысли. Не так было со Звенилой. Она почти не помнила о Держимире, она забыла его лицо. В ней воцарилась суровая, равнодушная зима.

Но в этой уютной маленькой горнице ей вдруг стало тепло. Ее застывшее лицо чуть оживилось, как будто трещинки побежали по льду от первых толчков проснувшейся реки. Звенила подняла голову, новыми глазами взглянула на лежащего в беспамятстве Светловоя.

И легкие золотые лучи засияли вокруг его бледного лица с закрытыми глазами; черные длинные ресницы резко выделялись над белой кожей, мягкие светлые завитки волос лежали на подушке, он дышал тихо-тихо, почти незаметно, но Звенила почувствовала его дыхание, как тепло священного огня, дремлющего под слоем золы. Он был прекрасен, как сам Ярила, горячая сила юности жила в нем. И Звенила вдруг ощутила себя березой, которую Ярилин луч впервые пробуждает от зимнего сна. Вот медленно-медленно оттаивает кора, потом сердцевина, корни в земле ощущают влагу, робко двигается первая капля сока, и верхняя веточка уже жмурится от счастья, купаясь в горячем луче, качаясь на теплом ветерке, который на краткий миг переносит ее из владений зимы в горячее лето.

Бережно, словно боясь разрушить чудесное видение, Звенила протянула руку со звякнувшими подвесками и коснулась кончиками пальцев лба Светловоя. Словно капля росы, сила весеннего пробуждения оторвалась от ее руки и согрела его кровь. Княжич вздохнул глубже, потом открыл глаза. Кремень охнул: такого чуда он не ожидал от этой странной женщины, скорее отталкивающей, чем приятной.

– Вставай! – тихо, ласково позвала она, и такой нежности в ее голосе никто не ожидал услышать. – Весна зовет тебя.

Светловой порывисто поднялся и сел на лежанке, но тут же схватился руками за лоб: у него закружилась голова.

– Княжич! Очнулся! Сокол ты мой!

Преждан, Кремень и Скоромет разом кинулись нему с разных сторон, но Звенила мягким движением руки удержала их, словно они могли с размаху разбить хрупкое волшебство. Лицо ее изменилось, лед в глазах растаял, она вся светилась тонким, почти неуловимым светом. Даже Держимировы «лешие» сейчас не узнали бы ее – это была совсем другая женщина, почти не похожая на ту, прежнюю Звенилу.

Светловой медленно отнял руки ото лба, крепко зажмурился, потом осторожно открыл глаза, окинул взглядом незнакомую горницу. Его взгляд остановился на чародейке и замер, как пойманный. Перед ним стояла сама Зима, но кто, как не зима, ведет за собой весну?

– Весна… – чуть слышно повторил он. – Ты знаешь, где она?

– Знаю, – так же тихо ответила Звенила, как будто только они двое знали, о чем говорят.

Они помолчали, глядя друг на друга. Потом Светловой посмотрел на Кременя и спросил, недоуменно хмурясь:

– Где это мы?


* * *

Уже темнело, и Смеяна не сразу сумела разглядеть серые бревенчатые стены городка, хотя ехала в первых рядах. Однако она учуяла в холодном воздухе запах дыма, у нее повеселело на сердце: теплый ночлег уже близко.

– Вот как хорошо – там и заночуем! – весело сказала она, обернувшись к скакавшей позади Держимировой дружине. – Как раз уже темнеет, дальше сегодня нельзя.

– Думаешь, стоит? – спросил Баян, ехавший следом за ней.

– А отчего же нет? Тебе на снегу спать нравится?

– Не нравится, да ведь город не наш – дебрический. И крепость знатная – видишь, не тын дубовый, а городни*.

– Чего? – Смеяна недоуменно сдвинула брови.

Держимир, краем уха слушавший, презрительно хмыкнул.

– Простота! – воскликнул Баян. – Видишь, стена из срубов? Эти срубы – городни, а внутри земля.

– Это Хортин, – едва разжав губы, подал голос Держимир. – Крепость от личивинов, торговую дорогу прикрывает.

– Но мы-то не личивины! – воскликнула Смеяна. – Пустят нас, не сомневайтесь! Ведь сам князь дебрический нас своими друзьями назвал!

Ответом послужило несколько хмурых взглядов исподлобья. Не их, а ее князь дебричей назвал своим другом и даже сестрой. Но больше никто не возражал, и Смеяна уверенно направила коня по натоптанной в снегу тропе, ведущей к воротам. Два волка, казалось, одобрили ее решение и повернули к лесу. Утром они вернутся, чтобы показывать дорогу дальше. Ворота городка были закрыты. На их стук ворота из вежи* высунулось несколько голов в шлемах, и голос спросил:

– Кто такие и чего надо?

– Здесь дрёмический князь Держимир со своей дружиной, – уверенно ответила Смеяна. – Князь Огнеяр Серебряный Волк позволил нам ехать по его земле и обещал помощь всех дебричей. Вот.

И она высоко подняла на раскрытой ладони серебряную бляшку с пояса Князя Волков. Больше сверху не раздалось ни слова, но тяжелые ворота, сбитые из расколотых пополам дубовых стволов, почти сразу стали медленно раскрываться наружу, как будто лопалась кожура исполинского желудя.

Как видно, поясная бляшка князя Огнеяра обладала здесь волшебным действием. Посадник-воевода Хортина и все его люди были гостеприимны, но не проявляли любопытства. Даже жена и три дочери воеводы, уведя Смеяну к себе в терем, предлагая ей умываться и переодеться – что оказалось весьма кстати, так как она осталась только с теми пожитками, что были на ней во время бурана, – ни о чем ее не спрашивали, и любопытство прорывалось только в их взглядах.

Спустившись в гридницу, Смеяна увидела, что все дрёмичи уже сидят за столами, но не едят, хотя хлеба и мяса перед ними лежит достаточно, а в четырех больших горшках дымится рыбная похлебка. Смеяна по привычке окинула взглядом края лавок, выискивая, где бы пристроиться, но вдруг заметила, что возле Держимира, по левую руку, осталось свободное место. И все двадцать пар глаз смотрели на нее с ожиданием, словно подталкивая туда.

– Иди сюда! – Баян, сидевший справа от Держимира, кивнул ей через стол. – Садись вот тут.

Лицо Держимира чуть заметно вздрогнуло, и Смеяна догадалась: раньше по левую руку от него сидела Звенила. Неужели все эти люди думают, что она собирается ее заменить? Вот еще чего не хватало!

– Да не стой ты столбом, матушка! – взмолился Баян. – Есть хочу – сил нет, сейчас волком завою!

– А чего меня-то ждать? – откликнулась Смеяна, еще надеясь отвязаться от этого места, но все же сделала шаг вперед. – У вас все на столе! И хозяин, – она кивнула в сторону Держимира.

Князь ответил ей хмурым взглядом. Со времени встречи с Огнеяром с него не сходила мрачная задумчивость. Он понимал, что в его судьбе свершились большие перемены, но не те, каких он ждал и желал, и он не мог решить, к добру или к худу все обернулось. Смеяна вдруг подумала, что он сидит как лягушка в темном горшке: не зная, что вокруг творится и чего ждать. Ей стало жаль его, и она торопливо устремилась к столу.

Отрезав кусок хлеба от ближайшего каравая и кусок мяса от бараньей ноги, она подошла к очагу, положила хлеб и мясо в огонь и зашептала:

– Батюшка домовой, Велес Подземный Хозяин, Макошь Мать Урожая, поешьте с нами и будьте милостивы, чтобы и в этом дому хлеб и мясо не переводились и нас везде бы так по-доброму принимали. А случится нам в своем дому иноплеменников принимать – и мы гостей не обидим.

Огонь ярко вспыхнул, охватил жертву. Смеяна встала с колен, весело улыбнулась, оглядела молчащих кметей.

– Здешние боги приняли нашу дружбу! – радостно сказала она, и словно треснул лед, покрывавший лица: они смягчились, оживились, кто-то из самых молодых даже улыбнулся.

Смеяна обошла стол и села рядом с Держимиром. Он напрягся, когда она проходила у него за спиной, потом глянул на нее, но уже не так хмуро.

– А тебе, княже, надо со здешними духами в дружбе быть, – заговорила Смеяна, усевшись за стол. – Тебе здесь теперь часто бывать придется. Отсюда до личивинов близко, а вы ведь в поход на них идти надумали!

– Да уж! – воскликнул Баян прежде, чем Держимир собрался ответить. – А я что говорил, брате? – Обе его руки были заняты бараньей костью, и он непочтительно толкнул Держимира коленом под столом. – Она нам удачу принесет такую, какой ты от Звенилы бы век не дождался! Сам подумай: лупоглазая нас с Огнеяром поссорила, а Смеяна помирила!

– Нет! – поспешно возразила Смеяна. – Не я! Ты сам и помирил, княже! Ведь ты ему дружбу предложил! Ты с ним заговорил как с человеком – и ответ человеческий был! Ты его не побоялся – он тебя уважать станет! Подумай, кто еще из говорлинских князей может похвалиться, что с Огнеяром чуроборским в дружбе?

Держимир метнул на Смеяну неуверенный взгляд, лицо его чуть-чуть прояснилось. Он хотел, чтобы это было так, но не мог сразу от разочарования перейти к надежде.

– Да, – чуть погодя сказал он. – Это – удача. Что мою руку удержало – не знаю. Я теперь вспомнил: его железо не берет. Он сын Велеса, а все железо в земле – Велесова кровь. Потому ни мечом, ни стрелой его убить нельзя.

Князь жевал мясо, задумчиво глядя в пламя очага. Смеяна посматривала на него, пытаясь привыкнуть к мысли, что этот человек с россыпью мелких рубцов на лице и есть тот самый Держимир Прямичевский, которого она, как и большинство речевинов, представляла себе чудовищем о трех головах. Первое потрясение прошло, она пыталась оценить его толком, но ничего не получалось. Он был угрюм и неразговорчив, она не понимала его, но и никакого ужаса он ей не внушал. Да и Баян его любит.

Кстати, и он любит Баяна! А ведь далеко не каждый князь станет любить сводного брата, рожденного рабыней-куркутинкой, – осенило ее вдруг. События последних месяцев, требовавшие напряженных размышлений, приучили Смеяну думать, и это занятие теперь не просто награждало ее головной болью, как раньше, но и приносило некоторые плоды. Был бы Держимир и впрямь злобным чудовищем, то сводного брата давно бы постарался погубить, чтобы не посягал в будущем на престол. А он ценит Баяна, как единственного родного человека. Значит, не так уж он безнадежен, этот жуткий Держимир прямичевский. Он в шестнадцать лет остался без родителей, и все беспокойное княжество дрёмичей легло на его плечи. А вместо матери – Звенила, вместо отца – Озвень, который теперь сидит притихший и ест за троих. Что еще могло вырасти у таких бестолковых «родителей»? Неудивительно, что их воспитанник на людей кидается!

До сих пор Смеяна собиралась проводить прямичевцев до рубежей дебрических земель. Вот они уже здесь, и завтра ей пора возвращаться домой, к Светловою. Но сейчас ей вдруг стало жаль с ними расставаться. Как-то Держимир теперь, без Звенилы, будет справляться со своей злой судьбой? Сумеет ли один Баян его поддержать?


* * *

Ночь Смеяна спала одним глазом: чувство звериной настороженности и память о том, что вокруг чужие, не давали ей расслабиться. Утром она поднялась рано, когда серая зимняя мгла лишь начала понемногу рассеиваться, отодвинула заслонку окошка и села ждать, когда кмети надворотной вежи проснутся и зашевелятся. Вот, наконец, прошел по заборолу десятник – Смеяна слышала через двор, как он переговаривается с дозорными последней, предутренней стражи. Ну вот, ей пора уезжать. Светловой, наверное, не знает покоя от тревоги за нее. Ничего – от Хортина едва день пути до Велишина или Журченца, и уже вечером она снова будет на своем месте.

Не прощаясь со спящими хозяйками, Смеяна кое-как подергала гребнем волосы, потуже заплела косы, оделась и пошла вниз. От нетерпения ехать ей не хотелось даже тратить время на еду: можно и в дороге чего-нибудь пожевать. Она еще с вечера просила местного тиуна* приготовить ей припасов на два-три дня.

В тереме было тихо, только холопы возились внизу, в черной клети. Смеяна с удовольствием ловила ноздрями свежий ветерок из близкого леса. Теперь она совсем не боялась чужих дебрей, где правит ее названый брат – Князь Волков.

Холоп пришел сказать, что можно ехать. Смеяна вышла во двор и стала проверять содержимое седельных сумок, как вдруг позади нее скрипнула несмазанная дверь высокого крыльца.

Не оборачиваясь, Смеяна угадала, кто там. Весь вечер и даже всю ночь, сквозь неглубокий сон, она невольно думала об этом человеке. Да, конечно, ей нужно ехать, ее ждет Светловой. Но он-то как один останется?

Князь Держимир смотрел на нее так пристально, как будто хотел своим цепким темным взглядом удержать на месте. «Надо бы попрощаться! – мельком подумала Смеяна. – Хоть и неволей, а я была у него в гостях…»

Она повернулась, и тут же Держимир шагнул вниз по ступенькам. Они встретились на полпути, но остановились в двух шагах друг от друга. Подойти ближе оба почему-то не решились.

– Ты уезжаешь? – спросил Держимир со смешанным чувством тревоги и недоумения. – Куда?

– Как – куда? – Смеяна удивилась его вопросу. – Назад, в Велишин. Или в Журченец. Ну, к Светловою.

– Зачем?

Смеяна даже не стала повторять вопрос, так же удививший ее, как и первый.

Держимир вдруг шагнул ближе к ней, склонил голову немного набок и заглянул ей в глаза, как в чужое окошко. По его лицу Смеяна догадалась, что он пересиливает чувство внутреннего протеста – то ли страха, то ли отчуждения. Будучи человеком неглупым, он хорошо понимал: только благодаря тому, что с ними вместо Дарованы оказалась Смеяна, прямичевцы не только избежали гнева чуроборского оборотня, но и приобрели его дружбу. К самой Смеяне он относился с каким-то настороженным уважением; не так чтобы ему нравилось ее общество, но к ее словам он прислушивался.

– Я о тебе всю ночь думал, – сказал он наконец. Теперь, вблизи, Смеяна разглядела, что он и правда всю ночь не спал. Под его глазами темнели тени, морщины на лбу и складки в уголках рта казались глубокими и темными в полутьме зимнего утра. – Кто ты такая?

Смеяна не знала, что сказать. Дескать, Смеяна я, из рода Ольховиков, что на Истире живут, дочь Назима и Купавы… приемная, если точно. Но вовсе не это он хочет услышать. Где она родилась и как звали ее названых родителей, совсем не важно. Он спрашивает о другом. Но то, о чем он спрашивает, она сама очень хотела бы знать! Вот только на этот вопрос ей не сумел ответить даже Князь Волков.

– Я – удача, – улыбаясь, стараясь скрыть неуверенность и не казаться смешной, ответила Смеяна.

– Чья ты удача? – раздельно и значительно спросил Держимир.

Смеяна растерялась. «Светловоя!» – хотела она ответить по первому побуждению, но не смогла. Ей вспомнился отрешенный взгляд княжича, устремленный мимо нее в какие-то неземные дали, за Синюю Межу, туда, где живет его настоящая любовь. «Да разве может быть любовь в одном месте, а удача – в другом? – внезапно осенило ее, и Смеяна изумилась собственному глубокомыслию. – Что душа любит, то и удачу принесет. А без любви никакой удачи не видать». А Светловой не любит ее. Как ни хотелось ей верить в обратное, сейчас, отойдя и глянув на него издалека, Смеяна не могла больше тешить себя надеждами всех безответно любящих, что «может быть, потом»…

– Ты спасла моего брата, – тем временем проговорил Держимир. – Ты этим жизнь мою спасла. Я за это готов… Мне иного счастья не надо, только чтобы он вернулся. Он вернулся…

Похоже, прямичевский князь сам не очень хорошо понимал, что он хочет сказать. Впервые он повстречал не просто девушку и даже не просто чародея, от которого ждал какой-то определенной помощи. В этой странной девице с речевинским выговором, рыжей, некрасивой, простого рода, ничего особенно не умеющей и не знающей, но так кстати подвернувшейся под руку, он угадывал источник удачи, которая может не просто принести пользу делу, а вообще изменить его жизнь, избавить от тоски, с которой он сжился, почти как с самим собой. Она возникла в тот самый миг, когда он понял, что больше не может терпеть рядом с собой Звенилу; да, из-за нее он лишился Дарованы, но, удивительное дело, сожаления не было. Что-то ему подсказывало, что он приобрел с ней гораздо больше, чем рассчитывал.

Но как сказать об этом? Держимир понимал, что удачу нельзя удержать рядом с собой силой, а просить его не научили.

Оседланный конь позвякивал уздечкой, конюшенный холоп* поглаживал его, успокаивая. Смеяна слушала в растерянности. Она и сама догадывалась о том, что сейчас пытался сказать ей прямичевский князь. И ведь в чем-то он прав. Она собиралась помочь Светловою, уберечь его невесту от похищения, а самого княжича – от битвы, но еще неизвестно, кому она этим в конце концов больше помогла. Кому послужила ее удача? А вдруг это – знак?

Дорога, только что бывшая такой ясной, внезапно заволоклась туманом, и она сама не знала, куда ей идти и где ее ждут.

– Большего добра мне никто другой сделать не смог и не сможет, – продолжал Держимир. – И со Звенилой… И с Дарованой… Ведь растерзал бы нас оборотень, если бы со мной княжна оказалась. А с тобой – отпустил, даже дружбу предлагал. По всему выходит: ты – моя удача. Ведь так?

Смеяна не находила возражений. Для нее было слишком неожиданным вдруг оказаться удачей человека, которого она много месяцев считала врагом, но по всему выходило именно так. И с Баяном, и со Звенилой, и с Дарованой, и с Огнеяром чуроборским.

– Оставайся со мной! – негромко, но со всей силой убеждения попросил вдруг Держимир. – Оставайся! Я тебя ничем не обижу, клянусь. Я…

– Погоди! – вдруг прервала его Смеяна, осененная новым воспоминанием. – Ведь мы со Светловоем хотели искать Чашу Судеб. Хотели у Матери Макоши совета просить. Я ни рода своего, ни судьбы не знаю, вот не знаю даже, где мое место: то ли с ним, то ли и правда с тобой. Мы хотели в смолятинском святилище на Кошице порасспросить вещих женщин…

– Вот, вот! – торопливо воскликнул Держимир, словно спешил поймать за хвост ускользающий важный довод. – Святилище… На Кошицу не надо! Эта Чаша Судеб не там, а на Пряже! Это в моей земле, на реке Краене. Пряжа в Краену впадает.

– Да ну? – Изумленная Смеяна посмотрела ему в глаза, не веря, но увидела, что он не лжет.

– Да-да! – поспешно заверил Держимир. – Я ее там видел! Клянусь Перуном, видел сам! В Макошином-на-Пряже она! Поедем со мной! – горячо продолжал он, видя, что напал на верное средство убедить Смеяну. – Мне как раз пора в полюдье идти. А мое полюдье через Краену проходит. К Медвежьему велику-дню там будем! Я сам тебя отведу! И если чаша скажет, что ты не моя удача, я тебя держать не буду! Клянусь Перуном!

– Не будешь? – повторила Смеяна.

Князь ответил не сразу, опустил голову, потом опять посмотрел на девушку и просто сказал:

– Да что я, дурак, что ли?

И Смеяна улыбнулась. Она поверила ему. Ее глаза с огромными в полутьме черными зрачками засияли мягким золотым блеском, и Держимиру вдруг стало тепло. Чудилось, что рядом с ним стоит не девушка, а настоящее маленькое солнце. Где-то в глубине души зародилось ощущение счастья, слабое, непривычное, но живое, как родник, впервые проснувшийся под тяжелыми грудами снега. На него повеяло весной, ее свежим, бодрящим, жизнерадостным чувством. И, как молния, ударило озарение: ну и дурак же этот Светловой, что упустил ее, и как же мне повезло! Взгляд этот рыжей посланницы богов не вытягивал из него силы, как взгляд той, ушедшей в лес, а вливал в душу силу и уверенность. «Неужели?» – только и мог подумать Держимир. Неужели он поймал наконец свою добрую судьбу, поймал там, где не ждал, по ошибке… Нет, судьба ошибок не делает. Так было нужно. И ему захотелось просить, не Смеяну даже, а саму богиню счастливой судьбы: не покидай меня!

– Так чего, боярышня? – раздался за спиной Смеяны голос конюшенного холопа. – Поедешь, или расседлать?

– Расседлать! – кинув на него взгляд поверх головы Смеяны, велел Держимир. – Этот конь ей нехорош. Я ей другого куплю. Золотого.

Он наконец улыбнулся, и улыбка на его лице показалась Смеяне нежданной и удивительной, как бабочка на голой зимней ветке. На дворе уже совсем рассвело, и она вдруг сделала еще одно открытие. Оказалось, что у Держимира синие глаза, а вовсе не черные.


* * *

– Едут! Едут! – завопили сначала мальчишки у ворот, за ними и взрослые.

Звонкая перекличка множества голосов быстро катилась по улице детинца к посадничьему двору. Женщины, хлопотавшие в черной клети и в гриднице возле длинных столов, бросили дела и кинулись на двор поглядеть, кто едет первым. Оказалось, что у смолятичей есть обычай в последний день перед новым годом устраивать скачки троек по льду Истира, и жители Журченца с удовольствием позаимствовали у близких соседей веселое и яркое состязание. На эти скачки собирались люди на целый день пути сверху и снизу по реке, а победитель был почетным гостем на посадничьем новогоднем пиру и представлял «богатого Коледу», знак благополучия будущего года.

Еще издалека до гридницы долетал нестройный, суматошно веселый перезвон бубенчиков, которым были увешаны все журченецкие тройки. Пожалуй, никогда еще в маленьком городке не случалось таких многолюдных и горячих скачек: обе дружины, и речевинская, и смолятическая, попросились в общий строй. Журченецкие жители посомневались, боясь, что отличные княжеские кони оставят всех местных удальцов позади глотать снежную пыль, но посадник уговорил стариков разрешить. Конные скачки прославляют новорожденное солнце, и чем быстрее и азартнее помчатся тройки, тем оно будет гореть ярче. А солнце у всех говорлинов одно.

В распахнутые на всю ширину ворота боярского двора медленно и горделиво въехали сани, запряженные тремя вороными конями. В гривах коней, как пламя, пылали алые шелковые ленты, на дуге были навешаны лисьи хвосты. В санях стоял Преждан, в знак победы вывалянный в снегу и белый с головы до ног. Речевинские кмети, провожавшие его верхом, радостно кричали, свистели, звенели плетьми.

Заметив на крыльце Светловоя, Преждан сорвал с головы шапку и весело помахал ею. В его волосы набился снег, но глаза блестели весельем и горячим торжеством.

– Обскакали мы всех, княжич ясный! – ликующе закричал он. – Быстрее всех Ярилу привезли!

Журченецкие жители криками и смехом приветствовали победителя, гладили коней. Во вторых санях ехала княжна Дарована. Ее тройка была рыжей, с алыми и желтыми лентами в гривах, со множеством серебряных бубенчиков и горностаевых хвостов. На щеках княжны горел яркий румянец, и сама она казалась еще красивее обычного. Сегодня Дарована поразила всех речевинов: она сама правила тройкой и отстала только от Преждана. Князь Скородум ликовал, как мальчишка, смолятичи горделиво усмехались, а Прочен хмурился. По его мнению, Преждан мог бы из вежливости немного и придержать своих вороных.

Спрыгнув с саней, Преждан обнял за морду коренного, потрепал по гриве, бросил вожжи отрокам и пошел навстречу саням княжны.

– А загордился-то! – с досадой воскликнула она, делая вид, что не замечает его протянутой руки. – Смотри, Ярило-свет, сам от радости растаешь!

– Для меня одна радость есть на свете – дружба твоя, Солнцева Дева! – Преждан, непривычно широко улыбаясь, размашисто поклонился.

После нескольких дней, что славенская и глиногорская дружина провели вместе, Преждан уже всей душой предался будущей княгине, как он надеялся. Товарищи посмеивались над его откровенным восхищением, но он ничего не замечал.

Улыбаясь, Дарована подала ему руку и позволила вывести себя из саней. Князь Скородум любовался дочерью, похаживая вокруг тройки и похлопывая коней, и кончик его носа от удовольствия и от мороза раскраснелся сильнее обычного.

– Где же ты таких коней взял? – спросила Дарована. – У Велеса в стаде выкормил, за огненной рекой? Ой! Мать Макошь!

Посередине двора возвышалась снежная баба в человеческий рост. Чьи-то искусные руки вылепили сгорбленную злую старуху в широкой шубе, с развевающимися космами, и даже пряди волос прочертили по плотному, заглаженному ладонями снегу. Глаза ей заменяли две круглые, начерненные углем репы, вместо носа торчала еловая шишка, а зубастый рот был выложен двумя рядами крупных горошин. Сейчас, на переломе старого и нового года, на повороте солнца на лето, а зимы – на мороз, злую старуху Зимерзлу и чествовали, и угощали, а с тем и намекали, что срок ее власти не вечен и ей не стоит слишком уж лютовать.

Светловой улыбнулся, видя изумление княжны. С самого утра, когда большинство журченецких жителей и гостей уехало на Истир смотреть скачки, старухи собрались на посадничьем дворе и принялись лепить Зимерзлу. Подростки на волокушах возили им чистый снег со склона холма, а руководила всеми Звенила. Хотя она и была чужой здесь, рассказ о том, как она одним прикосновением пробудила княжича от многодневного беспамятства, внушил всем в Журченце уважение к ней. Вот и сейчас, пока женщины готовили столы, она ходила со стариками и старухами по улочкам городка и славила каждый дом, призывала на него благополучие богов, собирая в мешки угощения к общему столу. За этот стол придут и духи предков – кто сумеет призвать их милость и защиту на головы потомков, как не она?

Когда начало темнеть, посадничий двор заполнился народом. Все ходили веселые, оживленные, почти ото всех уже попахивало особой, Велесовой брагой, приготовленной из сенного настоя с хмелем и медом. В ночь прихода нового года не полагается спать, чтобы не призвать к себе смерть, и каждый был настроен веселиться до самого утра.

– Пошел бы и ты, княжич! – позвал Светловоя Миломир. – Неловко: все там, а ты здесь…

Светловой сидел возле очага в гриднице, где пока было пусто, и смотрел в ровно горящий огонь. На душе у него было тихо и спокойно, но тоска отступила, впервые за много месяцев. Лихорадочное оживление Звенилы, которая почти не отходила от него в эти дни, сожгло его тоску, не раздражало, а успокаивало. Впервые с самой Купалы Светловою не хотелось никуда идти, не хотелось никого искать, звать, – даже ее, Лелю-Весну. Сейчас, когда землю сковали снега, воду – льды, а небо – снеговые тучи, ему не верилось, что она есть где-то на свете. Прежнее страстное стремление к весне осталось там, в беспамятстве.

– Иди, княжич! – хмуро повторил Миломир. – Люди тебя ждут. Хоть ты и не здешний, а они боятся, что боги обидятся. Да и невеста…

– А Звенила где? – спросил Светловой, нарочно перебивая, чтобы не слышать о невесте.

– Да где ей быть? – неохотно ответил Миломир. – Вон она, пляшет, рукавами машет. Зимерзла-душа, на все Навье хороша…

В голосе его звучало явное неодобрение. Миломир не мог забыть Смеяну и примириться с тем, что ее место возле княжича заняла тощая костлявая старуха с безумными глазами.

Как на горе на высокой,

На туче на широкой

Стоит двор на семи столбах,

На семи столбах, на семи верстах,

Вкруг того двора тын серебряный,

Вкруг того двора – шелкова трава,

На травиночке по жемчужинке,

На былиночке – камень-самоцвет! —

громко запели на дворе сотни голосов, мешая дебрический, речевинский, смолятический выговор. Началась песня Зимерзле, и в общем хоре Светловой различал сильный, пронзительный, по-своему звучный голос Звенилы. В нем было что-то от свиста ветров, от гула зимней бури в лесной чаще, от треска морозов. Ее голоса не могут не услышать божества: и те, что правят сейчас земным миром, и те, чьего правления род человеческий с нетерпением ждет.

Вдев руки в рукава полушубка, наброшенного на плечи, Светловой вышел на двор. Было уже почти темно, синие зимние сумерки сгустились, но пламя священного костра горело ярко, желтые и красные языки жадно лизали темноту, и казалось, что они достают до неба, бьются о него, стучатся в ледяной свод, стремятся пролизать его насквозь, как тот Змей в кощуне о Свароге-кузнеце хотел пролизать насквозь дверь небесной кузницы. Огонь, жертвы, песни, хоровод, общий порыв сотен и тысяч человеческих душ разрушат этот ледяной свод, призовут на землю красавицу весну!

Посадничий двор был широк, но людей в хороводе собралось так много, что они стояли тесно, прижавшись друг к другу плечами. Но так казалось даже лучше, теплее, веселее, надежнее. В середине хоровода возвышалась Зимерзла. Перед ней боролись двое. Один, с дубовой дубиной, нарядился в красивую беленую рубаху поверх полушубка, подпоясался красным вышитым кушаком, на голове его колыхались тяжелые колосья венка из необмолоченной ржи. Это был «богатый Коледа»; присмотревшись, Светловой узнал Преждана. Второй, с осиновым колом, нацепил потертый и порванный заячий кожушок, подпоясался лыком, на голове его топорщился неряшливо сплетенный венок из пустой соломы. Это был «бедный Коледа» – тот, кто на сегодняшних скачках пришел последним. Поединок их служил битвой доброй и злой судьбы всего городка в наступающем году и составлял одну из самых важных частей долгих праздников. Притоптывая и медленно двигаясь по кругу, люди в хороводе следили за их неспешной схваткой и пели:

У двора того да три терема,

А в трех теремах да три окошечка.

В те окошечки три гостя идут:

Первый гость идет – ясен Месяц,

Другой гость идет – частый Дождичек,

Третий гость идет – светло Солнышко!

«Богатый Коледа» постепенно стал теснить «бедного», без жалости охаживать его по бокам дубиной, в которой жила скрытая Перунова молния. «Бедный Коледа» отступал, поддаваясь, защищался осиновым колом; вдруг раздался треск, словно громовой удар, осина переломилась, обломки упали в притоптанный снег. «Бедный Коледа» рухнул лицом вниз, закрывая руками голову, а «богатый» высоко поднял свою дубину, торжествуя победу.

Женщины стали подходить со всех сторон к снежной Зимерзле, перед которой приплясывала на снегу Звенила, потрясая распущенными волосами и размахивая широкими рукавами. Ей с поклонами подавали пироги, блины, хлебы, горшки со сметаной, пряники и хлебных коровок с масляными головками; Звенила складывала все это возле ног снежного изваяния. А хоровод пел:

Там три двери – то три облака:

У одних дверей – светлый Дажьбог,

У других дверей – Громовик-Перун,

А у третьих дверей – Лада Щедрая!

Пред Дажьбогом все громы гремят,

Пред Перуном блещут молнии,

Перед Ладою заря цветет!

Лада пташек вынимает,

Светло Солнышко в мир выпускает!

Тем временем парни и мужчины стали подносить жерди, хворост, солому; из всего этого под песню поставили шалаш вокруг Зимерзлы. Скоро стены нового «небесного терема» скрыли зимнее божество вместе со всеми приношениями. «Богатый Коледа» поднес к «терему» факел от священного костра, и жилище Зимерзлы ярко вспыхнуло. Хоровод распался; прыгая на месте, хлопая в ладоши, стуча железом о железо, люди кричали во весь голос, гоня прочь тьму и холод, а Зимерзла пылала в своем тереме, и огненный столб протянулся от земли до темного неба. Парни с «богатым Коледой» во главе все подбрасывали солому, не давая огню утихнуть. Пусть зиме владеть землею еще три долгих месяца, пусть впереди еще злые морозы, метели, свист ветров и треск льда; Весна есть в мире, она придет в свой срок, придет, потому что Огонь победил Тьму, и Зимерзле придется убраться восвояси.

Наконец огонь опал и стал быстро затухать. На том месте, где Хозяйка Снегов только что стояла во всем грозном величии, чернела пустая гарь. Ликующий вопль сотен голосов достал до неба, и тут же через двор белой молнией пролетел крепкий снеговой комок. С визгом женщины и девушки шарахнулись по сторонам, прижались к тыну, а мужчины и парни стали хватать снег из-под ног и метать снежки друг в друга. Словно весенняя гроза с громом и градом заревела и заплясала на посадничьем дворе: Перун спит, но он проснется, и загремит в небе его грозная поступь, и полетят его огненные стрелы, и ударят по тучам, пошлют на землю желанный дождь.

Чей-то метко брошенный снежок сбил с Преждана венок из колосьев, но теперь было уже не страшно. Быстро катая в руках снежный комок, он обернулся, веселым взглядом выискивая обидчика, уже замахнулся в ту сторону и вдруг различил в общем мельтешении смеющееся лицо княжны Дарованы. Она не убежала прятаться от грозы, как другие, а сама принимала участие с сражении. Никакая Солнечная Дева не могла бы быть прекраснее, чем она сейчас, с жарким румянцем на щеках, с азартно и счастливо блестящими глазами.

Преждан вдруг застыл, как будто его схватили за руку. Вид княжны Дарованы наполнил его одновременно восторгом и тоской. Не замечая свистящих вокруг снежков, он не сводил с нее глаз, как будто сам стал ледяным идолом. Она вдруг перестала смеяться, ее лицо сделалось серьезным. Повернув голову, она посмотрела на крыльцо.

Там стоял княжич Светловой, с мягкой безразличной улыбкой наблюдая за поединком Огня и Тьмы. Преждан и сам не мог понять, какой злобный зимний дух толкнул его под руку; мгновенно прицелившись, он бросил снежок и попал прямо в лоб княжичу. Светловой пошатнулся, вскинул руки к лицу, а Преждан ощутил острейшую радость, словно поразил самого Кощея.


* * *

Рукавом стирая с лица снег, Светловой вернулся в пустую гридницу. Сев возле огня прямо на пол, он осторожно потрогал бровь. Еще синяка не хватало. В детстве он не очень-то любил мальчишеские драки и игры, поэтому снежок, неведомо чьей рукой запущенный ему в лицо, причинил не только боль, но и обиду. «Случайно! – утешал себя Светловой. – Я же зла никому не сделал. И не я у них „бедный Коледа“. В такой суетне и родному отцу в лоб попадешь, не заметишь!»

Скрипнула дверь, пахнуло свежим дыханием мороза и снежной пылью, тихо звякнуло промерзшее серебро. Словно прохладная рука толкнула Светловоя в плечо. Еще не обернувшись, он узнал Звенилу.

Чародейка села возле него, снеговая пыль летела с ее одежды, сыпалась из длинных распущенных волос, как у самой Зимерзлы, и мгновенно таяла под жарким дыханием огня. Светловою на миг стало жутко: ему представилось, что сейчас она растает, как та, снежная старуха. Звенила глубоко, возбужденно дышала, ее глаза казались огромными и жадно впитывали пламя. Она как будто простыла на дворе и сама хотела скорее вернуться из мира Надвечной Зимы, с которым говорила сейчас, в мир живых.

– О чем ты грустишь, светлый воин? – тихо спросила она и медленно подняла глаза на Светловоя. – Ты все еще жалеешь о ней?

Светловой нерешительно повел плечом. Ему недоставало Смеяны, к которой он успел привыкнуть, но острой тоски не было.

– Она помогала мне, – сказал он, немного помолчав. – Она была моей удачей. Она обещала помочь мне.

– Она помогла тебе! – сказала Звенила. – Она сохранила тебе твою невесту, она ушла к чужому человеку вместо нее. Она помогла тебе.

– Вот как? – Светловой вгляделся в лицо чародейки. – Да! – Звенила вдруг повернулась к нему и крепко сжала его теплую руку своими цепкими, тонкими, холодными пальцами. – Князь Держимир хотел отнять твою невесту. Он увез вместо нее ту девушку, которая была с тобой. Сама того не желая, она спасла твою невесту. Теперь она далеко и не вернется к тебе.

– Да зачем… – горестно ахнул Светловой. – Мне вовсе не нужна невеста! Мне нужна она, Смеяна! Она обещала помочь мне найти…

– Найти ту, о которой ты думаешь непрестанно, ту, что заполнила твое сердце и осветила взор, ту, без которой тебе нет радости в жизни! – горячо подхватила Звенила. В ее лице горело дикое воодушевление, по тонким чертам пробегала судорога, в глазах плясало пламя очага. – Эта желтоглазая дочь леса не нужна тебе! – горячо продолжала чародейка. – Она сделала то, для чего ее предназначили боги: она отвела от тебя громовое колесо, она увела с твоего пути врага! Дальше ты пойдешь без нее! Ты добудешь ту, которая заполнила твое сердце! Ты добудешь свою Весну, и она останется с тобой навсегда!

– Но это невозмож… – ошарашенно прошептал Светловой. – Весна…

– Она живет в Надвечном Мире, там, где Вечная Весна. Сменой времен владеет Макошь, четыре поры года заключены в Чаше Годового Круга. Ее не достать смертному, но земным ее подобием является Чаша Судеб. Ты должен найти эту чашу, и тогда тебе откроется путь к Вечной Весне. Боги сказали мне: дойдет тот, кто все силы отдаст своей мечте. Кто забудет ради нее все: себя, родных, весь мир. Ты дойдешь! Если любовь твоя к Вечной Весне и правда так велика, ты дойдешь!

– Но где я найду ее? – прошептал Светловой.

Ему казалось, что рушатся ледяные оковы, сковавшие его в миг прощания с Лелей; как луч зари во мраке, в его душе родилась вера. Весь мир залила тьма, и во тьме сияла она – Вечная Весна. Словно услышав заклинания всего людского рода, разбуженная яркими священными огнями, она улыбалась издалека, еще не видная, но живая. Каждый год возрождаясь заново, она не помнит прежних обид и приходит в мир, наполненная нежной любовью. И она останется с ним навсегда, как обещала, если он всего себя отдаст ей. «Будь сам как весна», – сказала ему когда-то Светлава, внучка славенской ведуньи. И теперь Светловой был к этому готов.

– Я укажу тебе дорогу, – пообещала Звенила. Ее дикое воодушевление угасло, она дышала глубоко, но старалась успокоиться. – Сейчас сила Велеса и Велы в наибольшем разгаре – они, всеведущие, помогут нам.

А на широком дворе «богатый Коледа» сеял зерно из лукошка, дети и взрослые с ликующими криками кидались вперед, стараясь попасть под благословляющий поток. Все они верили, что весна придет к ним в свой черед и ее не нужно искать далеко. Девичий маленький хоровод медленно двигался вокруг костра, и девушки пели:

Там, на горе, в чистом облаке,

Ходит-пашет золотой плужок,

За ним ходит светло Солнышко,

Погоняет Громовик-Перун,

Лада Щедрая семена несет,

Семена несет, приговаривает:

Зароди, Солнышко, поле хлебное,

Будет гуще леса стоячего,

Будет выше облака ходячего!

В гридницу долетали голоса, песни, веселый шум, но Светловой ничего не слышал, он не отрывал глаз от Звенилы. Она отошла к столу и тут же вернулась с широкой глиняной чашей, приготовленной для того, чтобы обносить гостей брагой. Из бочки чародейка зачерпнула воды и поставила чашу к очагу. Огонь, Вода и мудрая сила заклинания каждую чашу делают малым подобием Макошиной Чаши Судеб.

Опустившись рядом с чашей на колени, Звенила вгляделась в темную воду, где дрожали красно-багровые отсветы пламени. Она пыталась собрать в уме слова заклинания, но они рассыпались и таяли, как идол Зимерзлы внутри огненного круга. Но сейчас слова были не нужны. Вся душа чародейки представляла собой один порыв, один вопрос, один ищущий взгляд, через огненную тьму дрожащей воды летящий к тайнам Надвечного Мира.

Она увидела в пламени сумеречную снежную равнину. Посреди равнины возвышался холм, а на склоне холма посреди липовой рощи стоял храм, поставленный в честь Макоши, Матери Урожая и Хозяйки Судеб. От земных жилищ других богов его отличала особая постройка: стены были составлены из девяти толстых липовых бревен, вкопанных по кругу. Между бревнами оставались широкие просветы, позволяющие богине во время летнего бодрствования видеть все вокруг и дышать вольно.

Потом чародейка увидела в своей чаше другую чашу, похожую, но со знаками двенадцати месяцев по краю горла, светящимися алым огненным светом. Ярче всех горел знак просинца – месяца, наступившего этой ночью. Это она, Чаша Годового Круга, которая хранится у Макоши в Надвечном Мире, но в переломные мгновения года сливается со своим земным двойником – Чашей Судеб.

А потом из чаши глянули глаза и встретили ее взгляд. Огромные глаза, без зрачков, черные, как самая темная ночь, как Велесово Подземелье, не знающее Дажьбожьего света и солнечного тепла. Их очертания терялись во мраке темной воды, но они были здесь и смотрели в самую душу чародейки, властно подчиняя ее себе. Глаза самой Велы, Хозяйки Подземной Воды.

Звенила отстранилась от чаши и опустила веки. Сейчас она не помнила навороженных видений, они вспомнятся потом и станут понятны. Она не помнила ни времени, ни места, ни себя самой. Ничего этого не было – были только огромные Глаза Тьмы. Они остались с ней и жили в ее душе как два глубинных источника.

И Светловой, с тревогой и трепетом глядя в застывшее лицо ведуньи, не смел ее окликнуть.


* * *

На седьмой день нового года, когда священные костры во всех человеческих жилищах догорели и вся злобная нечисть попряталась, прогнанная набирающим силу новым солнцем, гости покидали Журченец. Вопреки ожиданиям и надеждам речевинов, князь Скородум отказался везти свою дочь в Славен. «Теперь я поняла, что предрекали мне боги! – объявила княжна отцу, Кременю и дружинам. – На этой дороге меня ждал князь Держимир, и только чудом я не попала к нему в руки. Он взял вместо меня другую, но такая жертва не принесет мне счастья. Сия дорога – неверна!»

И княжич Светловой не стал с ней спорить. Он испытал немалое облегчение, убедившись, что ни за него, ни тем более за его отца княжна Дарована идти не намерена, и ни его любви к Леле, ни благополучию его матери отныне ничто не угрожает. Конечно, князь Велемог будет досадовать и гневаться, примется искать других невест… Что-то там Скородум говорил про заревическую княжну, дочь Доброводода вежелинского… Но это было слишком далеко и неясно.

Из Журченца княжич Светловой уезжал первым, торопясь к матери. Княжна Дарована стояла на крыльце, крепко прижавшись к отцовскому плечу, и слезы наворачивались у нее на глазах. Она не успела даже узнать Светловоя, но ей больно было видеть, как он уходит, даже не оглянувшись и ничуть не огорченный отказом, равнодушно пожелав счастья, будто и не помня, что им предрекали одно счастье на двоих. Он ушел искать свою судьбу, а она осталась, брошенная на дороге, без жениха, без надежды на счастье и как будто даже без судьбы.

Услышав возле своего плеча легкий всхлип, князь Скородум заглянул в лицо дочери – она отвернулась, стыдясь ненужных слез, – и обнял ее за плечи.

– Не надобно нам такого жениха, – попытался он утешить Даровану. – Блаженный – по глазам видать.

При всем внешнем простодушии князь Скородум был очень проницателен и хорошо знал людей.

– Этот – блаженный! – вытягивая из рукава платок, сердито ответила Дарована. – Сколько же меня Макошь будет мучить, батюшка? Да что же это? Третий жених от меня уходит! Огнеяр на другой женился, Светел… тот и не любил совсем. А этот… – Дарована снова всхлипнула и сглотнула, стараясь подавить плач. – Этот и вовсе блаженным оказался. Сколько же можно? Мне же двадцатый год идет! Так и помру… Вроде не кривая я, не рябая, и не дура последняя, и не сварлива… За что мне такое?

Князь Скородум вздохнул. Он и сам не раз думал, что, выжидая, когда встретится подходящий для дочери жених, может и вовсе не дождаться от нее внуков. Но всем владеет Макошь – Хозяйка Судьбы. Не бежать же теперь вдогон за человеком, который никак не сделает ее счастливой.

– Ты на Великую Мать не пеняй. – Скородум покачал головой. – Она о тебе заботится. Может, она с твоей дороги худых людей уводит. За чужую судьбу ухватиться не дает.

Княжна не ответила. Слова отца напомнили ей о цели, которой им со Светловоем не дано достигнуть вместе, – о Чаше Судеб. Ведь не только у княжича Светловоя и его странной желтоглазой девушки-ведуньи, но и у нее, смолятической княжны Дарованы, тоже есть какая-то судьба.

Глава 4

Напрасно князя Велемога подозревали в том, что он выдумал болезнь жены, чтобы хитростью заставить Светловоя поторопиться с невестой в Славен. Княгиня Жизнеслава действительно оказалась больна. Вот уже больше месяца она не выходила из своей горницы и почти не поднималась с лежанки. Приступы кашля разрывали ей грудь, озноб не давал покоя, она быстро худела и слабела. Надежд на полное выздоровление оставалось так мало, что князь Велемог даже не разгневался на сына за то, что тот вернулся без невесты. Теперь Велемог не видел смысла торопить сына с женитьбой. Умри княгиня – и славенский князь, ни в ком не возбуждая обид и негодования, сможет посвататься к одной из говорлинских княжон, если не к Дароване глиногорской, то к Отраде вежелинской. Князь Велемог, не будучи злым или жестоким человеком, вовсе не желал смерти княгине Жизнеславе. Просто эта смерть очень бы его устроила, а привязанность его к жене была не столь глубока, чтобы ради нее забыть о пользе княжества. По крайней мере, самому Велемогу дело представлялось именно так.

Однажды утром, заметив, что ведунья Погодица вышла из княгининых горниц, князь велел отроку позвать старуху к нему. Никто не знал точного числа ее лет, но пятнадцатилетняя Светлава приходилась ей не внучкой, как считалось, а правнучкой. От старости Погодица ссохлась, сгорбилась, стала маленькой, как подросток; ее рот провалился и казался почти незаметным, а скулы, обтянутые коричневой с багровыми прожилками кожей, сильно выступали под полузакрытыми, плохо видящими глазами. Маленькие дети пугались вида Погодицы, думая, что явилась сама Морена. Но, несмотря на устрашающую внешность, старая ведунья была добра и не утратила еще ясности рассудка.

– Что там? – коротко спросил князь, кивнув старухе.

Он сам не знал, какие вести его больше порадуют: улучшение здоровья княгини или ухудшение. Разумом он знал, в чем его польза, но совесть не позволяла желать смерти жены, и оттого мысли о ней смущали Велемога. Погодица уселась, пристроила свою можжевеловую клюку с птичьей головой так, чтобы могла опираться на нее и сидя, потом вздохнула.

– Если ты хочешь уберечь жену от Морены, княже, иные средства нужно искать, – проговорила она наконец.

Князь нахмурился.

– Разве твои травы кончились? – с неудовольствием спросил он.

– Уж больно сильный недуг в княгиню вцепился, мне с ним не совладать, – ответила старуха. – В Макошино святилище послать бы, что ли. Там лекарки есть посильнее меня. Вот, на Пряже-реке хотя бы…

– На Пряже! – с негодованием воскликнул Велемог, не терпевший упоминаний ни о чем, что имело отношение к князю Держимиру. – Это же в земле дрёмичей! Да я хоть сам буду помирать, а этого упыря ни о чем просить не стану!

– Не его просить, а Матушку Макошь! – строго поправила Погодица. Ее тяжелые морщинистые веки приподнялись, Велемог поймал тусклый, тяжелый и осуждающий взгляд. На миг ему стало не по себе, как будто на него смотрела сама Морена. – А князь прямичевский что? Вон, княжна Дарована за него идти не захотела, а в Макошином-на-Пряже живет себе, и он ее не трогает. Потому как самой богини то жилье.

– Что ты сказала? – Князь Велемог поднял брови. – Княжна Дарована живет на Пряже? Откуда ты знаешь?

– Да наша травница, Витонежка, три дня как оттуда вернулась. Она и рассказала.

– Отец Небесного Огня!

Не обращая больше внимания на старуху и позабыв о болезни жены, князь Велемог вскочил со скамьи и принялся ходить взад-вперед по горнице, терзая кончик собственной бороды. Эта была новость! Княжна Дарована находится в святилище Макоши, расположенном во владениях Держимира! Это многое меняло, хотя князь еще не взял в толк, что же именно.

– Позвать ко мне Кременя! – ударом ноги распахнув дверь, закричал Велемог в верхние сени. – Живо!

Кремень явился быстро, довольный, что понадобился князю, и отчасти с опаской. После бесславного – без невесты – возвращения из похода к смолятическим рубежам между князем и его верным воеводой появился холодок, и Кремень уже не надеялся вернуть когда-нибудь прежний почет. По крайней мере, при этом князе. Но Велемог был крепок здоровьем, силен духом и явно собирался пережить даже собственного сына.

– Дарована в Макошином-на-Пряже! – воскликнул Велемог, увидев входящего воеводу и не тратя времени на приветствия.

– А где Держимир? – сразу спросил Кремень. – Это он ее туда?..

Велемог невольно оглянулся, словно намеревался и об этом спросить у старухи, но той в горнице уже не было.

– Нет, она сама… – начал Велемог, потом вспомнил речь Погодицы и уверенно закончил: – Да, сама! Старуха сказала, что Дарована в его земле, а его не боится, потому что богиня… Ладно, не в этом суть!

– А Держимир, как видно, в полюдье! – сообразил Кремень. – Едва ли он уже домой воротился, у него полюдье длинное, да полпути – мимо рарогов. Там у него межи беспокойные, он ходит медленно. Верно, где-нибудь к Краене-реке сейчас через леса подбирается.

– К Краене! – повторил Велемог, силясь представить себе расположение дрёмических рек. – Ведь Пряжа как раз в Краену впадает?

– Точно так! – подтвердил Кремень, еще не взяв в толк, к каким последствиям приведут все эти рассуждения.

– Он прямо возле нее пройдет… – размышлял вслух Велемог. – И если…

Кремень выжидательно смотрел на князя, а тот замолчал. Если княжна Дарована не дома, а в святилище на чужой земле, то в охране у нее не целое войско – так, десятка три-четыре. Если она исчезнет оттуда… На кого подумает Скородум? На Держимира, больше не на кого. А потом, если она будет здесь… А княгиня Жизнеслава к тому времени умрет… Даже если и нет, то Светловой под рукой… Главное, чтобы Дарована оказалась здесь, в Славене, а дальше пойдет легче…

Но Держимир! Он где-то поблизости со всей дружиной полюдья!

– Едва ли у него очень много войска! – подал голос Кремень, так точно угадав мысли своего князя, что Велемог перевел на него изумленный взгляд. Уж не начал ли он в задумчивости рассуждать вслух? – Сотни две, ну, три. Неужели мы больше не соберем? А если напасть на него на Краене, от Прямичева вдали, то разобьем, как горшок глиняный. И становища его краенские – хороший кусок. Сколько там ему зерна, мехов приготовлено! Все наше будет!

– Отец Небесного Огня! – взволнованно повторил Велемог и снова стал ходить по горнице.

Но теперь это было радостное волнение, его слепили великолепные замыслы, обещающие прибавление славы и богатства, победу над самым злым врагом!

– Вот я с ним за город сожженный посчитаюсь! – бормотал князь на ходу, потряхивая в воздухе сжатым кулаком. – Двух зайцев одной шапкой!

В самом деле, едва ли ему когда-нибудь случится задумать и осуществить другой столь же многообещающий поход. Одним ударом разбить ненавистного Держимира прямичевского и получить княжну Даровану! Об этом можно кощуну складывать! После таких дел даже злейший враг скажет, что еще не знал славенский стол князя лучше Велемога Творимирича.


* * *

Назавтра в полдень над Славеном понеслись гулкие удары вечевого била*. Два младших жреца из Сварожьего святилища колотили по очереди молотами в подвешенный на вечевой степени* железный блин, шириной в три локтя, с выбитым знаком Небесного Огня. На звон била со всех сторон собирались жители Славена, купцы и ремесленники, кмети и бояре, даже смерды из ближних и дальних огнищ, оказавшиеся сегодня в стольном городе. Широкая вечевая площадь, по пятницам служившая местом больших торгов, быстро заполнялась народом. Городских старейшин пропускали вперед, и они устраивались на ступеньках вечевой степени.

– В чем дело-то, отцы? – кричали им из толпы посадские жители.

Но старейшины только разводили руками: о причине нежданного веча они знали не больше чем последний холоп.

– Князь собирает! – отвечали они, показывая навершиями посохов на ворота детинца. И опасливо добавляли:

– Не дай Свароже, война…

Князь приехал в сопровождении воеводы Кременя, что подтверждало опасения стариков. И плащ на нем был красный, что скорее указывало на войну, чем на мир. Народ затих, лишь тревожный гул разносился по огромной площади. Взойдя на вечевую степень, князь поднял руку. Передние ряды толпы затихли, а задние колыхались, все еще надеясь протолкаться поближе.

– Тяжкая обида нанесена нам, речевины! – начал князь. Его голос был полон праведного гнева, глаза сверкали, золотая гривна на груди и серебро на поясе и рукояти меча слепили глаза толпе. – Все знают, что волей Матери Макоши сын мой, княжич Светловой, обручен с дочерью князя смолятинческого, Скородума. Чтобы просить благословения у покровительницы своей, Великой Матери, княжна отправилась в святилище Макоши на реке Пряже. И там захватил ее дрёмический князь Держимир, волк в обличье человека, забывший заветы предков и богов. Скажите мне, добрые люди, потомки Сварога: можем ли мы оставить невесту моего сына в руках Держимира прямичевского? Или боги и предки велят нам поднять оружие за ее свободу и нашу честь?

Князь еще не закончил, когда по торжищу снова пополз гул; разливаясь широкой волной, он быстро заполнил всю площадь до самых краев, так что последние слова Велемога уже были плохо слышны. Новость оказалась слишком неожиданной, славенцы испытывали скорее изумление, чем негодование, но призыв князя не пропал даром. Больше полугода слыша разговоры о скорой свадьбе княжича, славенцы привыкли считать смолятическую княжну своей будущей княгиней. И вдруг оказывается, что она похищена Держимиром дрёмическим!

– Я сам поведу вас! – взволнованно продолжал князь Велемог, слыша в гуле толпы согласие со своими словами. – Держимир сейчас в полюдье, и с ним нет большого войска. И прежде чем он сумеет его собрать, мы разобьем его! Мы навсегда отучим дрёмичей смотреть в нашу сторону! Никогда больше им не удастся нанести обиду племени Сварога! А в становищах Держимира сейчас найдется достаточно добычи, чтобы вознаградить нашу доблесть! Небесный Кузнец помогает нам! Кто пойдет со мной – становись по правую руку!

Широким взмахом руки Велемог указал на правую сторону площади, и край его красного плаща взметнулся, как язык пламени. В толпе возникло движение, поднялся шум: одни пробирались на правую сторону, другие – на левую, а третьи, еще не приняв решения, топтались на месте, стараясь дать дорогу другим.

Князь Велемог наблюдал за движением перед вечевой степенью, сложив руки на груди и сохраняя гордое и решительное выражение на лице. Вся его судьба зависела от того, пойдет ли за ним Славен. Если на правой стороне окажется меньшинство, то ему придется идти в поход только со своей ближней дружиной. Для полной победы этого недостаточно: тогда Велемог уравняется в силах с Держимиром, а за последним еще останется преимущество своей земли. Но и тогда князь Велемог не собирался отступать. Случай выдался слишком хорош, и он верил, что Небесный Кузнец Сварог поможет ему в задуманном.

Наконец толпа более-менее разобралась и успокоилась. Людей на правой стороне оказалось чуть больше, чем слева. Согласные идти в поход кричали, махали руками, обвиняли другую половину в трусости. Лоб Велемога разгладился: если вече* согласилось с ним, то его воле придется подчиниться и несогласным. Поход состоится!

– Спасибо вам, речевины! – стараясь за гордостью спрятать ликование, воскликнул он. – У кого нет достойного оружия, тому я дам его! Наш поход будет как молния: один удар – и все трепещет! Еще до времени пахоты мы вернемся домой с добычей и славой!

Славенцы радостно кричали; кое-кто из тех, кто поначалу остался слева, стали перебегать направо, хотя сейчас это уже не имело значения.

Только один из городских старейшин, Извек, все вглядывался в толпу бояр и кметей, окружавших князя на вечевой степени, и щурил глаза, выискивая кого-то.

– Послушай, брате! – наконец толкнул он в бок кузнечного старосту Лихоту, без умолку кричавшего в приступе шальной удали. – Погляди-ка, здесь ли княжич Светловой?

– Чего тебе? – Кузнец обернулся, довольный победой князя: кузнецы стольного города всегда бывали рады испытать на деле мечи собственной работы. – Кого тебе надо? Княжича? Да Сварог его знает, где он!

И Лихота отвернулся, не слишком озабоченный отсутствием княжича. А старый Извек еще долго качал головой: ему показалось очень странным, что княжич не явился на вече, где речь шла о спасении его невесты.


* * *

В верховьях река Краена была неширока, но три коня в ряд проходили. По сторонам, на низких пологих берегах, даже для любопытной Смеяны не находилось ничего занятного. Под снегом не удавалось разглядеть, где кончается вода и начинается земля. На дрёмическом берегу изо льда торчали замерзший ивняк и сухой ломкий камыш, со стороны рарогов тянулась пустая отмель, упиравшаяся в редкий березняк. Смеяна давно уже скучала и с нетерпением ожидала, когда же появится хоть какое-то жилье.

Не верилось, что сегодня начинается весна. Снег плотно лежал в лесу и покрывал лед на реке, ветви деревьев оставались черны и голы, даже без намека на почки. Смеяна то и дело напоминала себе, что заехала гораздо дальше на полуночь, чем жила раньше, и весна здесь наступает позже. Все равно ей было неуютно, даже страшновато в этом нерушимом царстве Зимерзлы.

Выехав из Прямичева в первой половине просинца*, полюдье Держимира сначала поднималось вверх по большой реке Ветляне, потом много дней пробиралось лесами до истока Краены и вот теперь спускалось вдоль по течению этой реки, к месту ее впадения в Ветляну. Дорога их почти все время лежала на полуночь, и Смеяна обрадовалась, когда ей объяснили, что теперь они скоро повернут назад. Иначе, чего доброго, можно заехать на тот свет, в мир Вечной Зимы!

Смеяна оглянулась на своих спутников, задумалась на миг, потом фыркнула, но рот закрыла уже не кулаком, а рукавом шубки: за четыре месяца жизни возле князей она немного научилась обхождению, принятому в их обществе.

Ехавший посредине реки князь Держимир метнул на нее быстрый подозрительный взгляд, ожидая очередного подвоха. Баян, отделенный от Смеяны Держимиром и его конем, сначала наклонился вперед, потом откинулся назад, лег спиной на заднюю луку седла и посмотрел на Смеяну вытаращенным темным глазом.

– Ты чего? – с видом преувеличенного ужаса спросил он. Ему тоже было скучновато: за три месяца любое дело надоест.

– Да вот, подумала! – Смеяны выпрямилась в седле, напрасно стараясь сделать строгое лицо. – Едем трое в ряд, как Яровит, Перун и Троян*. Даже коней как нарочно по цветам подобрали!

– Это я – Троян? – с готовностью обиделся Баян и выпрямился, погладил по шее своего вороного. – А ты, коли рыжая, так и Перун? Тоже мне, Княгиня-Молния нашлась!

– Нет, я – Яровит! – поправила Смеяна. – Я у вас самая веселая…

– Не гневите богов! – с деланной строгостью попытался унять их Держимир. – Не с вашими рылами в калашный ряд!

Он крепко сжимал губы, стараясь не рассмеяться, но веселые глаза выдавали его.

– Перун – это я! – воскликнул Баян. – Мне надо в середине ехать, слышишь, брате! Я между вами двумя равновесие держу! Кабы не я, вы бы давно передрались!

Смеяна негодующе вскрикнула, Держимир замахнулся на него свернутой плетью, Баян с воплем кинулся в сторону, ловко увернувшись. Князь погнался за ним, Смеяна что-то вопила им вслед, а кмети посмеивались, переглядываясь. Нечто подобное они наблюдали уже не раз.

Наконец оба брата вернулись, старший нарочито хмурился.

– Вот, так всегда! – пожаловался Баян. – Ты, желтоглазая, придумаешь глупость какую-нибудь, а он меня бьет! Что ты ее-то не бьешь, брате? Это она все придумала!

– А вот попробуй кто меня тронуть! – пригрозила Смеяна и хищно сверкнула глазами. – Сразу вместо удачи вам всем такое будет! Вам меня на руках носить надо!

Они снова ехали трое в ряд впереди дружины, но теперь Смеяна была в середине, как золотое солнышко на рыжей лошади между черной тучей вороного и серым облаком Держимирова коня. Князь улыбался уголками губ, глядя куда-то впереди себя, но Смеяна знала, что он и видит, и слышит только ее. За прошедшие три месяца он научился очень важному делу, которого раньше не знал, – он научился улыбаться. С появлением Смеяны вся его дружина повеселела, и сам Держимир так изменился, как никто не мог и вообразить. Оказалось, что у него не так уж много врагов, а здесь, поблизости, и вообще ни одного нету. «Не хмурься! – весело наставляла его Смеяна. – Если тебя кто-то не любит, пусть у него голова и болит!» Как же легко теперь дышалось, каким же светлым стало небо, когда рядом появилась эта девушка с рыжими косами, вечно разлохмаченными, как будто солнечные лучи запутались в них и рвутся на волю. Смеяна никогда не вмешивалась в его княжеские дела, но неизменно сидела на ступеньке престола рядом с Баяном, и от ее присутствия Держимир становился таким благодушным и милостивым, что вслед ему на всем пути полюдья летели благословения. Дрёмичи шутили, что им подменили князя, но этой подменой все были очень довольны.

– Подожди! – Смеяна вдруг подняла руку и принюхалась.

– Чего? Волк? – спросил Баян и быстро огляделся, будучи не прочь развлечься хорошей волчьей травлей.

Держимир молча придержал коня. Вся дружина позади них тоже стала останавливаться.

– Тут где-то полынья, – сказала Смеяна. – А над ней снегу чуть-чуть. Я ее не вижу, но чую. Тут ведь река глубокая?

– Сажен с пять будет, – подтвердил Баян.

– Не зимой проверял? – спросила Смеяна, бегло глянув на него.

Она соскочила с коня, Держимир сделал движение, как будто хотел ей помочь, но не успел. Смеяна бросила повод и осторожно шагнула вперед.

– Ты сама-то… – с беспокойством начал Держимир.

– Нет, я не провалюсь! – Смеяна помахала рукой. – Она вон там, у берега, где ива с дуплом. В той иве, как видно, живет кто-то, вот и оставил себе чистой водички…

Слышавшие ее кмети стали поспешно рисовать на груди знак громового колеса, защищаясь от неизвестной речной нежити. Смеяна сделала еще шаг, вытянула шею, принюхалась, пытаясь определить размер полыньи.

Вдруг в вышине послышался легкий шелест; вскинув голову, Смеяна различила на голубом небе хищную птицу с распахнутыми крыльями.

– Ой, смотрите! – воскликнула она, показывая на небо. – Это ястреб?

Вслед за ней все подняли головы.

– Эх ты, вещая дева! – насмешливо ответил Баян, вглядевшись. – Это сокол.

– А ты не хочешь спросить, откуда он здесь взялся зимой? – подал голос Держимир.

– Уже не зима! – быстро вставила Смеяна. – Сегодня уже весна!

– Лада Ирий растворила, птиц небесных выпустила. Да только до здешних мест они еще нескоро долетят.

Сокол тем временем снижался, разглядывал людей, как будто выбирал из них кого-то.

– Эй, ты приглядись получше, светел-ясен сокол! – с шутливой боязнью крикнул ему Баян. – Мы тебе не мыши!

И вдруг сокол камнем упал с высоты и закружился над головой Смеяны. Держимир подался вперед и замахнулся плетью, но она закричала:

– Нет, нет, не трогай! Его нельзя!

Держимир и сам знал, что сокол – священная птица Перуна. Он кружил, точно примеривался сесть на плечо Смеяне, но она не умела обращаться с ловчими птицами и отмахивалась, как от осы, недоуменно бормоча: «Да ты что? Ты куда? Уйди!»

Убедившись, что девушка не хочет взять его на привычное место – на плечо, сокол подлетел к ее коню и уселся на переднюю луку седла. Дрёмичи наблюдали за ним в изумленном молчании. Священная птица Перуна, ни с того ни с сего упавшая с неба, всем казалась значительным предзнаменованием, но никто не знал, как его истолковать.

– День тебе добрый, светел-ясен сокол! – сказала Смеяна, когда сокол утвердился на седле. – Ты к нам откуда?

Разумеется, птица не ответила, только покачнулась на когтистых лапах и поглядела на Смеяну круглыми золотыми глазами.

– Ну, коли прилетел, так поедем с нами! – предложила девушка.

Сокол не стал возражать. Смеяна подошла к коню, осторожно поднялась в седло, откинулась назад, чтобы не потревожить птицу. Баян подал ей поводья. Осторожно обогнув полынью, дружина поехала дальше. Но теперь никто и не вспоминал о водяной нечисти: священный посланец Перуна надежно защищал их.


* * *

Первый дрёмический городок на Краене назывался Исток и считался могучей крепостью: стены его составляли дубовые городни, а поверх тянулось забороло со скважнями-бойницами. Но сейчас ворота стояли настежь, лед Краены с чернеющей широкой прорубью посередине был усыпан сеном и сухими цветами. Здесь же бегали и возились дети, гулял народ, нарядный и уже хмельной к сумеркам, где-то звенели бубенчики медвежьей пляски. Смеяна скривилась и чуть не захныкала от обиды, обернулась к Держимиру:

– Вот, все самое занятное мы пропустили! Ведь я тебе говорила: останемся в Цветыне, один день чем бы тебе помешал!

– Да, брате, тут уже все и сыты, и пьяны, и веселы! – с легкой досадой подхватил Баян. – А нам только и радости, что сокола поймали.

– Может, это он нас поймал! – усмехнулся Держимир, пропустив мимо ушей их обиженные причитания. – Ну, вы, Перун с Яровитом! Носы держите повыше, важности во взоре побольше! А то меня с вами, скоморохами, народ уважать не будет!

Теперь князь Держимир мог себе позволить посмеяться над этим. Смеяна нравилась людям и в Прямичеве, и в других городках, без устали гладила больные зубы и снимала другие хвори. Вера в ее удачу широко распространилась, а время Звенилы прямичевцы вспоминали как страшный сон. Поездка по лесам между Ветляной и Краеной проходила благополучно: на меже с южными рарогами было мирно. Как рассказывали люди в приграничных городках, старый князь Твердислав был слишком занят дележом своего будущего наследства между пятью детьми от трех жен, чтобы думать о соседях. И скорее всего, после смерти Твердислава дрёмичам можно будет еще долго не ждать неприятностей от южных рарогов: те будут слишком заняты своими внутренними делами.

Дозорные с заборола Истока издалека увидели дружину, и целая толпа горожан высыпала встречать князя.

– Да улыбнись же ты, чудо морское! – шептала Смеяна Держимиру. – Видишь, люди гуляют, а ты едешь туча-тучей!

Держимир косился на нее и не мог сдержать улыбки. Но он мог бы и не скрывать свои чувства: на него почти никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к Смеяне; как и в десятке других городков и огнищ, ее разглядывали со жгучим любопытством, иные даже протирали глаза. Румяная веселая девушка вместо Звенилы казалась светлым солнышком после бледной луны. Что за чудо случилось с князем?

Истокский воевода Гневуша встречал князя перед крыльцом. Держимир соскочил с коня, бросил поводья отроку и сам снял с седла Смеяну. Она сошла осторожно, чтобы не задеть сокола. Посланец богов снова поднялся на крыло и закружился над Смеяной, примериваясь сесть на плечо. Со страхом косясь на его когти, она отмахивалась, но сокол не отставал. Даже воевода, приветствуя князя, с изумлением глядел на птицу и путался в словах. Наконец пернатый хищник устроился на крыше крыльца и сидел там, не сводя со Смеяны круглых золотых глаз.

– Вижу, княже наш, что и к тебе боги добры были! – говорил меж тем воевода Гневуша, косясь на удивительную птицу. – И здоров ты, и весел, и прежнюю ведунью на… на новую сменил, – едва нашелся он, чтобы не сказать: «этакое солнышко золотое». – Молодую, веселую! И жить нам теперь весело будет!

«Кто кого сменил? – возмутилась мысленно Смеяна. – Это не он ведунью сменил, а я князя сменила!» Но вслух она этого не сказала: нечто подобное она слышала уже не раз и научилась сдерживаться, чтобы не подрывать княжескую честь. Она бросила быстрый взгляд в сторону Баяна: только ему она и могла пожаловаться. Баян едва заметно подмигнул ей.

А Держимир, перехватив их взгляды, вдруг крепко сжал зубы, так что кожа на скулах натянулась и лицо его приняло всем знакомое суровое выражение. Князь мучительно ревновал Смеяну к брату, который гораздо легче находил с ней общий язык.

– Милости просим в палаты! – заторопился воевода, заметив облако на лице князя.

Дружину ждали в Истоке примерно в это время, и для встречи все было готово. В гриднице быстро расставили столы, отроки ускакали звать на пир старейшин всех окрестных родов, на заднем дворе между погребами, клетями и хлевами суетилась челядь, ветерок тянул в отволоченные окошки запах паленой щетины. Держимир сидел за княжеским столом, над головой его, на высокой резной спинке, пристроился сокол, а Смеяна и Баян уселись по сторонам. Сокол и теперь не сводил глаз со Смеяны и принять пищу согласился только из ее рук, презрительно отвернувшись от умелых княжеских ловчих*-соколятников. По Истоку уже ползли слухи, что это не ведунья, а невеста князя, и раздобыл он ее в дремучем лесу, отбив то ли у колдуна, то ли прямо у Змея Горыныча…

– Ты, княже, к нам вовремя приехал, – рассказывал воевода Гневуша, пока готовился пир. – Ведь у нас с рарогами неспокойно.

– Вот тебе раз! – Держимир хлопнул себя по колену. Именно этого он и ожидал, поэтому весть Гневуши его не удивила и даже не огорчила. – Громовое колесо! Как знал! Если у твердинских рарогов спокойно, так огнегорские не дадут скучать! Что там опять князь Предибор натворил? Все неймется ему, старому хрену!

– Натворил он то, княже, что помер, – ответил Гневуша, смущенно поглаживая кончик уса. – Помер в самое предзимье. Теперь у них князем сидит его сын…

– Боримир! – воскликнул Баян. – Да?

– Слава Перуну и Макоши, других сыновей у князя Предибора не водилось! – со сдержанным удовольствием ответил воевода. – А жаль: они бы теперь, как Твердиславичи, наследство делили, а на нас не зарились. А Боримир…

– Если он не зарится, то я – крылатая корова! – поспешно вставил Баян.

Смеяна залилась смехом, женщины и девушки, хлопотавшие возле длинных столов, зафыркали, прикрывая рты рукавами или пряча лица у плеча, одна даже уронила большое деревянное блюдо.

– Видели мы князя Боримира, – продолжал Гневуша, переждав смех. – За наши межи он не лез, но охотился по Краене уже не раз. Даже здесь с заборола слышно: рога трубят, кличане* вопят… Мы тоже по своему берегу полки посылаем проехаться – ну, чтобы кони не застоялись зимой-то…

– Это вы правильно! – решительно одобрил Баян. – Я вот сам бы тоже…

– Ты вот что мне скажи! – хмуро перебил Держимир брата, обращаясь к воеводе. – Почему раньше не дал знать, что в Огнегоре князь сменился?

– Хотел я, княже, сразу тебе весть дать, – спокойно ответил Гневуша. – Да тебя зимой не найти было.

Держимир промолчал, потому что это было правдой. Узнав о сватовстве Светловоя и Дарованы из купеческих пересудов, он хотел обезопасить свои собственные замыслы и держал их в тайне даже от прямичевских бояр.

– Да ты не тревожься, княже! – бодро продолжал воевода. – Ныне к нам боги милостивы, всякое дитя видит. Даст Перун…

Он многозначительно посмотрел сначала на Смеяну, потом на сокола. Перехватив его взгляд, Держимир посветлел лицом.

– А чего он хочет, этот Боримир? – с любопытством спросила Смеяна.

– Известное дело: хочет всю Краену себе взять и к Ветляне выйти, – принялся рассказывать Гневуша, и Смеяна вдруг вспомнила деда Добреню: истокский воевода был так же нетороплив и приветлив.

Позабыв про рарогов, она вздохнула про себя. Легко приспосабливаясь ко всяким переменам, Смеяна давно привыкла к Держимиру и Баяну, к Озвеню и дружине «леших», привыкла даже считать племя дрёмичей своим собственным и принимала его заботы к самому сердцу. Но нередко ей вспоминался род Ольховиков, огнище, на котором она впервые увидела свет, и ей казалось, что когда-нибудь она непременно вернется туда. С беспокойством и чувством вины, которые уже стали привычны, она вспомнила Светловоя. Но это воспоминание навевало на нее такую тоску, что она скорее перевела взгляд на прямичевского князя. Как же они были не похожи! Светловой поначалу вызывал у нее восхищение, а Держимир – неприязнь и страх; но восхищение Светловоем постепенно перешло в тревожное сострадание, какое вызывает больной, а в чувствах к Держимиру заметно прибавилось уважения как к человеку здоровому и твердо стоящему на ногах. Разлученная со своим первым возлюбленным, она страдала поначалу, а потом вдруг будто прозрела и увидела, что Баян был прав: Светловой безумен. Она вспоминала его мечтательный взгляд, мягкую и отстраненную улыбку, и всем существом ощущала прозрачную стену, которая отделяла избранника Лели от людей. Он жил в другом мире, куда увлекла его любовь к богине Весне, и даже самые горячие чувства земных девушек не могли растопить эту ледяную стену.

Держимир улыбался гораздо реже и не умел мечтать. Часто Смеяна негодовала на его вспыльчивость и упрямство, не раз уже ссорилась с ним и грозила уйти. Но, пожалуй, не всерьез. Уходить она не хотела, и Держимир, кажется, и сам это подозревал. У него имелась тысяча недостатков, Смеяна часто стонала и жаловалась, как же с ним тяжело, но на самом деле с Держимиром было гораздо легче, чем с мягким, приветливым Светловоем. Он весь находился тут, по эту сторону бытия, и всеми силами стремился как можно лучше исполнять свой долг перед племенем дрёмичей и своим родом. Стыдно было не помочь ему в этом.

А теперь перед ними лежала река Краена. Оставалось совсем близко до святилища Макоши, в котором хранилась Чаша Судеб, ее заветная цель.

От задумчивости Смеяну пробудил гулкий голос Озвеня.

– Вовремя князь Предибор помер! – радостно гудел воевода. – У нас с Боримиром никаких докончаний* не положено, обетов мирных мы ему не давали! Вели, княже, рать собирать – пойдем и от Ратицы всех рарогов вышибем! Чтоб они про эту реку забыли, что она на свете есть, и на нашу сторону смотреть боялись!

– Да ты что? – возмущенно закричала Смеяна, прежде чем Держимир успел ответить. – Ты князя такому научишь, что ни дня мирного не будет! Не слушай его, княже! – с жаром обратилась она к Держимиру. – Хоть у вас с Боримиром докончаний нет, но вы и повздорить еще не успели!

– Не надейся! – тут же вставил Баян. – Успели. Как сейчас помню…

– Тогда он был княжич, а теперь князь! Совсем иное дело!

– Едва ли сам Боримир с тобой согласится! – задумчиво сказал Держимир.

Но он не спешил согласиться с Озвенем, и Смеяна надеялась его убедить.

– Предложи ему мир! – продолжала она. – Сейчас, пока он еще на столе не укрепился, он согласится! И вовсе он не подумает, что ты слаб и боишься! – перебила она Озвеня, открывшего было рот, и так точно угадала, что воевода хотел сказать, что тот замер с раскрытым ртом.

Держимир ухмыльнулся, Баян насмешливо фыркнул. Истокцы, изумленные поначалу, что девица вмешивается в обсуждение таких важных княжеских дел, как мир или война, тоже заулыбались.

– Он не согласится. – Держимир мотнул головой. – Ты как мыслишь, посадник?

Гневуша неопределенно повел плечами.

– Раньше, по моему разумению, не согласился бы. А сейчас… – Воевода многозначительно посмотрел на Смеяну, потом на сокола. – А сейчас, может, и согласится. Если боги за нас…

– Согласится! – уверенно и настойчиво воскликнула Смеяна. – Вот увидишь! Зови его сюда! Далеко тут до… какой у них там стольный город?

– Эх ты, простота! – завопил Баян. – Такие дела решаешь, а не знаешь, у кого какой стольный город!

– Ну что же… – Держимир задумчиво посмотрел сначала на Смеяну, потом на воеводу Гневушу. – Он разговора хуже не будет. Не послать ли и в самом деле в Огнегор, как думаешь, боярин?


* * *

Утром, умываясь и заплетая косы, Смеяна заметила, что жена Гневуши и две его дочери, в горницах у которых она ночевала, посматривают на нее как-то необычно. В их взглядах отражалось не просто любопытство, уже привычное ей, но и робость, и изумление. Они как будто подозревали в ней не то, что она есть на самом деле. Обеспокоившись – а вдруг они ясновидящие и сумеют разглядеть в ней рысь? – Смеяна привычно схватилась за рысий клык в янтарном ожерелье. И руки девушки, подававшей ей ленту, сильно вздрогнули, в лице мелькнул настоящий страх.

– Вы чего такие чудные? – прямо спросила Смеяна.

Девушки переглянулись, опустили глаза. Им было лет по шестнадцать-семнадцать, но они так походили друг на друга, что она даже не понимала, которая из них старшая. Ничего общего с Гневушей в них не замечалось, зато обе казались точными слепками со своей матери-боярыни: такие же заостренные черты лица, тонкие носы, огромные глаза под густыми бровями. И выговор у них был странным, не дрёмическим, хотя и не совсем чужим.

– Мы не чудные, – наконец осмелилась ответить одна из девушек. – Пусть Золотая Рысь не гневается на нас. Мы никогда не видели таких высокородных женщин, любимых богами.

Смеяна не сразу сообразила, что это все о ней. Но ее назвали рысью, и от тревоги она ощутила жар на щеках. Верно, ясновидящие. И что теперь будет? А если Держимир узнает, что в ней живет лесной зверь?

– Да вы откуда знаете? – сердито спросила она, намереваясь от всего отпираться.

– Мы знаем от матери, – сказала вторая девушка. – Наша мать – из Далибора, из племени восточных рарогов. Она рассказала нам, что Свентовид* и Небесный Огонь отмечают своей милостью людей, у которых глаза и волосы как у тебя. Высокородная женщина с глазами цвета солнечного камня и волосами цвета пламени может стать самой старшей жрицей племени и женой князя. А у тебя одежда из рысьей шкуры, которую носят только высокородные женщины, и ожерелье из солнечного камня. Мы сразу поняли, что князь Держимир наконец нашел подходящую жену для себя и жрицу для племени. Это очень хорошо! – Обе девушки разом подняли глаза на Смеяну и улыбнулись ей с робким обожанием. – Прежняя его жрица никуда не годилась. С ней было плохо. А с тобой все будет хорошо! Солнечная княгиня не сердится на нас?

Смеяна помотала головой в ответ на последний вопрос, но сама еще не осмыслила и половины сказанного. Стало быть, рысий мех, который в племенах речевинов и дрёмичей может носить любой удачливый охотник, у рарогов положен только князьям? И рыжие, над которыми другие племена посмеиваются, у рарогов считаются избранниками богов? А ведь, наверное, Гневушина боярыня не единственная тамошняя уроженка в здешних местах. И их верования здесь известны многим. Вот почему на нее здесь так таращат глаза! А ведь скоро сюда должен пожаловать новый рарожский князь Боримир! Гневуша обещал послать к нему на рассвете, – должно быть, гонец уже ускакал! Смеяна принялась поспешно доплетать косу, хотя так быстро, разумеется, огнегорский князь не явится на зов своего, возможно, завтрашнего противника. Если и Боримир примет ее за… солнечную рысь – как они там говорили? – то уговорить его на мир будет не так уж и трудно. А Держимиру совершенно не стоит воевать с рарогами сейчас, когда с других сторон ему грозят полки смолятичей и речевинов.

– И сокол, птица Свентовида, провожает тебя! – продолжали девушки.

Упомянутый посланец богов сидел на лопаске прялки как невиданное украшение и не сводил со Смеяны золотых глаз. Когда она вчера вечером уходила спать, он полетел за ней и устроился на ночь так, чтобы быть к ней поближе. Баян даже пошутил, что сокол влюбился в Смеяну, и пообещал ревновать.

Где-то снаружи послышался звук боевого рога, приглушенный толстыми стенами и слюдой в окошках.

– Это на забороле! – защебетали разом обе боярышни. – Кто-то важный едет! Побежим… Солнечная княгиня не хочет пойти с нами на стену и посмотреть, кто сюда едет?

Смеяна мимолетно позавидовала им: ей, как видно, никогда не научиться разговаривать так вежливо, так подбирать слова, как принято среди высокородных, произносить их с таким учтивым выражением. Вот что значит родиться боярской дочерью! Но тут же она отмахнулась: раз уж ее стали звать солнечной княгиней, то пусть другие думают, как бы повежливее обратиться к ней.

– Нет, я пойду к князю! – ответила она.

Девушки обменялись беглыми взглядами: должно быть, у рарогов князь и княгиня встречают гостей по отдельности. Ну да пусть их!


* * *

Смеяна даже не удивилась, когда выяснилось, что к ним приехал новый огнегорский князь Боримир. Видимо, с посланным гонцом он разминулся, поскольку находился не у себя в стольном городе, а где-то поблизости, и о приглашении ничего не знал. Но тем дороже стоило его добровольное появление, и Держимир настроился держаться по возможности любезно.

Князь Боримир въехал во двор первым, позади него тянулась дружина. Держимир уже готов был произнести слова приветствия, но Боримир вдруг изумленно вскрикнул и натянул поводья. Конь его заплясал, ехавшие позади кмети чуть не наткнулись на князя. И тут же лица их выразили изумление, они все смотрели куда-то вверх, как околдованные, не видя ни прямичевского князя, ни Гневуши, ни истокских старейшин перед крыльцом терема.

Дрёмичи растерялись, и тут Смеяна вспомнила, что сокол вылетел из терема вместе с ней и уселся над крыльцом.

– Что вас так удивило, любезные гости? – первым опомнившись, спросил Гневуша.

Но князь Боримир, не слушая его, поднял руку и сделал непонятное движение, согнул руку перед грудью и приподнял локоть, словно приглашал сокола сесть. Его движение выглядело настолько привычным, что Смеяна догадалась: а ведь он, пожалуй, и есть хозяин этой упавшей с неба птицы.

Но сокол не двинулся с места. Тогда Боримир повернулся к людям на крыльце. Взгляд его упал на Смеяну, словно он ее одну и увидел в общей толпе. Ее рыжие косы лежали на груди, на пестром рысьем полушубке, блестело янтарное ожерелье, сходное по цвету с ее глазами. И огнегорец вздохнул глубже, не в силах опомниться от изумления. Похоже, рароги приехали сюда затем, чтобы изумляться.

Смеяна, в свою очередь, разглядывала гостя. Единственный сын князя Предибора, дарованный отцу уже в преклонных годах, оказался молод, лет двадцати пяти, и острые черты его лица с большими глазами и тонким носом сразу напомнили Смеяне двух Гневушиных боярышень. У него были пушистые брови и пышные русые волосы, вьющиеся тонкими прядями. Красивый почти по-женски, Боримир казался изнеженным, и Смеяна подумала, что убедить его в чем-то будет легко. Такие красавцы редко обладают твердым нравом. На память ей пришел Светловой, и она вздохнула.

– Я рад видеть тебя в моем городе так скоро! – сказал Держимир. Голос его звучал ровно, с достоинством, но и с уважением к гостю, и Смеяна восхитилась в душе: и он может быть образцом для всякого правителя, если вдруг захочет! – Я сам приехал сюда только вчера, но уже сегодня утром послал к тебе гонца с приглашением. Я рад, что твоя добрая воля опередила меня.

– Я вовсе не по… – резко начал Боримир, и Смеяна вздрогнула от неожиданности.

Бросив еще один взгляд на сокола над крыльцом, князь рарогов сдержал резкие слова, но лицо его разительно переменилось. Светло-зеленые глаза смотрели умно и холодно, красивое лицо приобрело выражение надменной враждебности.

– Я искал мою священную птицу! – снова заговорил Боримир. – И я нашел ее здесь, в твоем доме. Как она здесь оказалась?

Держимир нахмурился, выражение спокойного радушия мгновенно сменилось более привычным выражением настороженной суровости. Смеяна встревожилась: темное облако вражды повисло над княжеским двором. Как от встречи кремня с огнивом рождается искра, так от встречи этих двоих родилась вражда, имевшая какую-то давнюю, неизвестную ей основу.

– Так это твоя священная птица? – протянул Держимир, тоже вспомнив о соколе над крыльцом. – Чем спрашивать, как он оказался у нас, сначала лучше расскажи, как ты ее потерял. Может быть, сокол решил сменить хозяина.

– Хозяин его – Свентовид-Огневик! – сурово ответил Боримир. Его лицо дышало яростью: он готов был ненавидеть всех дрёмичей, но ему приходилось сдерживаться, пока его священный сокол сидел на крыльце их дома. – Священная птица живет в храме и сидит на плече самого бога. Раз в год, в День Весеннего Огня, сокол вылетает из храма, чтобы указать Солнцу дорогу в мир. Вчера он вылетел, но не вернулся. Мои жрецы сказали, что он не нашел Солнца. Мое племя в тревоге.

– Пошли твоих жрецов свиней пасти, – непринужденно предложил Баян.

Гневушу передернуло, он мгновенно вообразил кровавую схватку прямо здесь, на дворе, но Боримир промолчал: как видно, он и сам примерно так оценивал способности своих жрецов. А Баян весело продолжал, будучи не прочь хорошо подраться:

– Твой сокол гораздо умнее жрецов. Он нашел солнце. Он нашел Солнечную Деву, которая приносит племенам удачу и милость богов. Она сама – солнце, и он хочет остаться с ней. Позови-ка его, – предложил он Смеяне.

Смеяна спустилась с крыльца, нашла взглядом сокола на крыше и слегка взмахнула рукой, не зная, как полагается его подзывать. Но сокол тут же с готовностью снялся с места и стал кружить над ней, ожидая, что она подставит ему руку. Этого Смеяна не решилась сделать, боясь острых когтей. Тогда птица уселась на поручни крыльца поближе к ней.

Изумленные рароги молчали.

– Зайди в дом, князь Боримир, – сказала Смеяна. – Твоему священному соколу у нас вроде понравилось, может, и тебя принять сумеем.


* * *

Пир, приготовленный для рарожского князя Боримира, был изобилен, но веселья не получалось. Сидя по правую руку от хозяина, знатный гость оставался неразговорчив и все время прислушивался к возне сокола, сидящего над головой Держимира. На Смеяну молодой огнегорский князь поглядывал так же часто, и она изо всех сил старалась сохранять важный и гордый вид, как и положено… Огненной Рыси? Солнечной Деве? Как они там все ее называли, опять забыла! Короче, как положено важной особе, с которой не сводят глаз люди и боги. Смеяна не очень хорошо представляла, что в этом случае от нее требуется, но старалась не вертеться, не болтать, и даже ела совсем чуть-чуть. Судя по выражению лица Баяна, который тайком умирал со смеху, получалось неплохо.

– Бывало, что ссорились дрёмичи с рарогами огнегорскими, видно, была на то воля богов, – говорил Держимир. Он чувствовал, что из-за сокола надменный противник полностью в его руках. – Мой отец, князь Молнеслав, немало бился с твоим отцом, князем Предибором, и я бился с ним. Но я не хотел бы продолжать вражду с тобой и завещать ее нашим будущим детям.

Смеяна мельком бросила взгляд на кудри Боримира и подумала, что о будущих детях обоим князьям рано рассуждать. Оба они в гриднице сидели без шапок, что говорило об отсутствии законной жены, высокородной женщины, дети которой станут полноправными наследниками.

– Моя вещая дева, еще вчера сказавшая мне о твоем приезде, передала мне волю богов, – без тени улыбки продолжал прямичевский князь, слегка наклонив голову в сторону Смеяны.

Она опять постаралась сделать важное лицо. «Эй, вы, Перун с Яровитом! – вспомнились ей насмешливые слова Держимира, сказанные им с Баяном при въезде в Исток. – Важности во взорах побольше!» И для того, чтобы удержать смех, ей потребовалось не меньше усилий, чем Святогору, когда тот пытался поднять землю.

– Боги советуют нам с тобой дать мирные обеты, пока мы не успели обагрить оружие кровью, – невозмутимо говорил Держимир и старался не смотреть на Смеяну и Баяна, чтобы не сбиться с торжественного настроя. – Твой сокол, приведший тебя ко мне, подтверждает волю богов. Ведь так?

– В прежние годы боги указывали нам на закат, – непримиримо ответил Боримир. – Когда племя рарогов, ведомое Огненным Соколом, пришло к берегу Полуночного Моря, оно владело всей Краеной и выходило к Ветляне. Наши предки не простят нам утраты этих земель.

– А наши предки не простят, если мы утратим то, что было взято ими, – ровно и твердо ответил Держимир. – Племя дрёмичей существует, пока помнит заветы предков. Рароги получат Краену только тогда, когда у дрёмичей не останется ни одного мужчины, способного держать оружие. А до этого нам с тобой не дожить. Так что подумай: не разумнее ли тебе приберечь свою дружину? Или вас не беспокоят заморянцы? Или… земли на восходе вам не нравятся?

Боримир промолчал. На восток от рарогов начинались земли заморянцев, которые сами себя называли сэвейгами. Неисчислимый народ, состоящий из двенадцати многолюдных племен, владел всем побережьем внутренней части Полуночного Моря и славился своей воинственностью.

– Священная птица требует от тебя мира, князь рарогов, – подала голос Смеяна.

Боримир обернулся к ней, и она пристально взглянула ему в глаза. Он дрогнул, и Смеяна бросила сноп золотых лучей, чувствуя, что он в ее власти. Вот бы ему сейчас увидеть в ней рысь!

Знатный гость опустил глаза, помолчал, потом снова посмотрел на Смеяну.

– Священный сокол сам прилетел к тебе, Солнечная Дева? – спросил он.

– Да, он сам пал с неба, указав на нее, – подтвердил Держимир.

– Священный сокол избрал деву, достойную быть верховной жрицей Свентовида и Небесного Огня, – продолжал Боримир. – Верховная жрица много веков избирается богами из женщин моего рода. Сейчас там нет достойной, и Свентовид указал мне ее здесь. Воля богов такова: ты, князь Держимир, должен отдать мне Солнечную Деву, а я дам тебе клятву мира!

Держимир вскочил, сокол тревожно затрепетал крыльями, по гриднице плеснула волна общего движения. Лицо хозяина исказилось яростью, глаза метнули синие молнии. Боримир тоже встал, как будто ждал нападения.

– Как ты смеешь! – рявкнул Держимир, разом утратив уверенную важность и став тем, кого боялась временами собственная дружина. Даже потребуй Боримир его голову, он не был бы так возмущен. Голова, как-никак, с ним родилась, а Смеяну он добыл, вырвал свою удачу у судьбы и до сих пор еще не совсем верил, что она по-настоящему с ним. – Морок тебя дери, чего захотел!

Боримир схватился за рукоять меча, воеводы и кмети повскакали с мест, готовые вмешаться.

– Если ты сомневаешься в воле богов, пусть боги нас рассудят! – ответил Боримир, холодными и решительными глазами глядя в бешеные глаза Держимира.

А Смеяна ломала руки, не находя вразумительных слов, ей хотелось плакать и смеяться. И этот туда же! Мало ей было прежних двух, Светловоя и Держимира! А ведь еще дома за нее устраивали поединок божьего суда! Да, каждый хочет получить удачу – но почему они думают, что ее можно взять силой? Но сейчас обоим князьям и в голову не пришло спросить, чего хочет она сама. Они видели в ней бессловесную тварь, вроде этого сокола, которая выражает волю богов, но своей воли не имеет.

– Стой, княже, погоди! – Воевода Гневуша шагнул вперед и встал между гостем и хозяином. – Опомнитесь! Вам боги мир указывают, а вы биться хотите! Нехорошо! Богов не гневите, а то как бы хуже не было!

– Я зову тебя на бой перед ликами богов! – глядя на Держимира, непримиримо твердил Боримир. – Мы будем биться насмерть, а победитель получит земли и племя побежденного.

Мысль о подобном поединке показалась Смеяне настолько ужасной, что она стряхнула оцепенение, бросилась вперед и встала между князьями, оттеснив Гневушу.

– Твой разум помрачен, князь Боримир! – гневно воскликнула она, едва удержавшись, чтобы не сказать: «Да ты сдурел совсем!» – Ты не можешь биться ни с князем Держимиром, ни даже с хромым стариком. Пока твой священный сокол не с тобой, тебе не будет удачи ни в чем, даже самом малом деле. Боги не станут помогать тебе, пока ты не вернешь сокола. А он вернется к тебе при одном условии: если ты дашь князю Держимиру мирный обет.

В гриднице стало тихо. Баян смотрел на нее уже без смеха, а с самым настоящим изумлением: он не знал, что она такая умная. Смеяна и сама раньше этого не знала и не меньше других удивилась, как это ей пришла в голову такая мысль. Но мысль была верной, а значит, и впрямь боги подсказали.

Держимир улыбнулся, выпустил рукоять меча и приосанился. «А ведь и правда!» – говорил его торжествующий взгляд.

Боримир молчал. Он тоже не мог не признать правоты Смеяны, и эта правота делала его беспомощным и беззащитным. Его гордость возмущалась, но в глазах собственной дружины отражалось полное согласие со словами Солнечной Девы, а что проку в гордости без дружины?

Ничего не ответив, князь Боримир резко повернулся и пошел вон из гридницы. Рароги потянулись за ним, никто из дрёмичей их не удерживал.

Выезжая из ворот, Боримир обернулся. Княжьи хоромы молчали, скрывая в себе священную птицу.


* * *

До самой ночи в гриднице не стихали возбужденные голоса. Все мнения склонялись к тому, что Боримир поехал собирать войско и в самое ближайшее время следует ждать войны. Не теряя времени, Гневуша разослал гонцов по всем городкам Краены и Междуречного леса с приказом готовить полки.

Раздосадованный Держимир велел приковать сокола за ногу, не обращая внимания на бурное возмущение Смеяны. Ради священной птицы Баян снял с собственной шеи толстую золотую цепь, и истокский ловчий-соколятник прикрепил ее к золотому колечку на ноге сокола. Другой конец цепи Держимир приказал укрепить на спинке княжеского престола, и сокол сидел у него над головой, как грозный знак войны.

– Да он, по всему видно, привычный на цепи сидеть! – успокаивал соколятник Смеяну. – Он у них, у рарогов, в святилище на плече у бога Свентовида тоже на цепочке сидит, так что никакой обиды ему не будет!

– Так то у бога! – возмущалась Смеяна. – Он сам к нам прилетел, а мы его на цепь, словно пса! Боги нам его послали, боги и отнимут! А силой все равно не удержать! Отпусти его, княже, слышишь!

– Не отпущу! – Держимир покачал головой. Он старался не смотреть в лицо разгневанной Смеяне, но не сдавался: великое упрямство родилось раньше него самого. – Вот как этот гоголь рарожский мне в вечном мире поклянется, так получит своего сокола! А до тех пор пусть так живет – смирнее будет!

– Отдай, отдай, я тебе говорю! – горячо настаивала она. – Зачем тебе чужой оберег, чужое счастье? Знаешь, как говорят: за чужим погонишься, свое потеряешь! Не гневи богов – они жадных не любят и не жалуют!

– Боримиру скажи – пусть он на мои земли не зарится! Улетело от него счастье – знать, плохо держал! А я своего не выпущу! Уразумела?

Держимир глянул в глаза Смеяне, и ей вдруг стало не по себе: она поняла, что он сказал это не столько о соколе, сколько о ней самой. Жар досады и обиды прихлынул к щекам, Смеяна хотела крикнуть в ответ что-то резкое, но не нашла слов, а просто повернулась и выбежала из гридницы.

Больше она в этот вечер в гридницу не вышла и улеглась спать, сердитая и обиженная. Лежа на лавке и натянув мягкое соболье одеяло – подарок Гневушиной боярыни – до самого затылка, она упрямо сжимала веки, пытаясь заснуть, но снизу, из гридницы, еще долго неслись голоса и выкрики.

Наконец внизу все затихло, Смеяна начала дремать. В тишине было ясно слышно, как кто-то поскребся в дверь горницы. Смеяна вскинула голову; в дверь легонько стукнули. Нет, не послышалось. Торопясь, пока не проснулись боярышни, Смеяна соскользнула с лавки и открыла дверь. В верхних сенях стоял Баян, почти не видный в темноте.

– Ты чего Полуночником бродишь? – сердито шепнула Смеяна. Почему-то она ждала совсем другого. – От удали не спится?

Глянув поверх ее головы на лежанку девушек, Баян взял Смеяну за руки, вытащил в верхние сени и закрыл за ней дверь горницы.

– Ты, Солнечная Дева! – без особой нежности зашипел он. – Иди, поговори с ним! Он заснуть не может. Я-то его знаю: так теперь до утра просидит, а днем злой будет, как Морок! С ним такое раньше бывало, а теперь опять! Я как увидел, меня аж замутило! Как будто Звенила вернулась, волк ее ешь!

– Чего с ним? – не поняла Смеяна.

– После рарогов началось. Чего-то он там… не то думает. А тут ты еще…

Баян задумчиво потер кончик носа и посмотрел на Смеяну. Ее желтые глаза мягко светились в темных сенях.

– Чего он думает? – подозрительно спросила она.

– Ну, ты же его знаешь… – Баян, несмотря на известное легкомыслие и бесстыдство, сейчас чего-то не решался сказать. – Ревнует, что ли?

– Кого?

– Лешачью бабушку! Ну, тебя, рыжую, кого же еще?

– И к кому же? – притворно фыркнула Смеяна, скрывая беспокойство. – Не к тебе ли, черному?

– Ко мне – уже дело прошлое, я уж отказался и поклялся. А вот…

– Чего? – изумленно перебила Смеяна и вцепилась в плечо Баяна, чтобы он как-нибудь не вздумал сбежать от ответа. – Чего ты отказался и поклялся?

– А того! – грубовато ответил Баян. – Лучше уж тебе знать, чего уж там, раз мы теперь навек неразлучны, как Небесные Братья. Он у меня один, и я у него один, и лучше я удавлюсь, чем из-за девки с ним поссорюсь. Ты ему нужна – я ему еще тогда, зимой, нашим отцом поклялся, что буду тебе братом. И все. Чего я там раньше думал, пока мы с тобой на пару воду носили, – это дело прошлое, померло и сгорело. Мне удачи своей хватит, а ему ты нужна… Так что ко мне он не ревнует. Он мне верит. А вот Боримир этот, морок лешачий…

Смеяна молчала, не зная, как ко всему этому отнестись. Ее обидело, что два брата решили ее судьбу, не спросив ее желания на этот счет, но она и сама давно привыкла к Баяну как к брату. Она привыкла к их странному содружеству, где каждый уравновешивал двух других, но чутье ей подсказывало, что такое равновесие не будет вечным.

– Ох и дурные же князья мне попадаются! – печально протянула Смеяна. – Один весенней тоской болен, другой… не знаю чем. Дурью упрямой!

– Иди, узнай! – Баян подтолкнул ее к лестнице. – Так и будет до утра сидеть, я его знаю. Велу своей тоской кормить…

Смеяна не знала, что сказать и на что решиться, а ноги уже сами понесли ее вниз по лесенке. При всех тревогах и сомнениях ее грела мысль о том, что все это правда – что она отчаянно нужна Держимиру и он думает о ней, даже когда притворяется, будто знать ее не желает. Может, он уже и передумал, но чтобы признать себя неправым – нет, такого с ним не будет! И ждать нечего. «Ладно уж! – снисходительно думала Смеяна, переставляя ноги с одной ступеньки на другую. – Князь, чего с него взять?»

В гриднице горел огонь в очаге, неровными отблесками освещая спящих кметей на лавках и на полу, на постланном сене. Держимир сидел возле очага и глядел в пламя. Его лицо вдруг напомнило Смеяне тот далекий зимний вечер, когда они ночевали в дебрическом городе Хортине после встречи с Князем Волков. Прямичевский князь сидел такой же замкнутый и угрюмый, как будто смотрел в лицо злой судьбе, и думал о своем бессилии перед ней.

Смеяна неслышно прошла через гридницу и села возле очага сбоку. Он заметил ее, когда она уже оказалась рядом, вздрогнул, бросил на нее быстрый взгляд, но промолчал. Сама она уже поостыла после дневных споров, ей хотелось помириться, но Держимир не умел так легко все забывать.

– Чего не спишь – все о походе думаешь? – спросила Смеяна.

Держимир покосился на нее и не ответил.

– Да ладно тебе! – со вздохом сказала Смеяна. – Бедная я, несчастная! Что за князь мне достался! Хочешь удачи, а сам все против нее делаешь!

– Как это – против нее? – наконец подал голос Держимир и коротко глянул на Смеяну. Он старался говорить ровно, но голос его оставался напряженным.

– Я тебе говорю: отдай сокола, помирись с Боримиром!

– Сказал уже – не отдам! – Держимир чуть повысил голос, и в нем слышалась прежняя непреклонность. – А ты-то чего беспокоишься? Или Боримира жалко? Еще бы, он тебе такую честь воздал! Верховной волхвой обещал сделать! Знал бы он, кто ты родом! Поглядел бы, как ты дома репище полола!

Смеяна лукаво улыбнулась: слава Макоши! Раз начал браниться, значит, оттаял! Если бы он молчал, то было бы гораздо хуже.

– А ты, светлый княже, ведь меня на репище не видел! – ответила она. – И рода моего настоящего ты не знаешь! Хоть у братца спроси, он от моих Ольховиков слышал: я по крови им чужая, моя мать издалека пришла и рода ее никто не знал! Может, я родом не хуже тебя? Может, я правда самому Солнцу родная дочь, откуда ты знаешь?

Держимир усмехнулся с показным презрением, но лицо его оттаяло и ожило. От одного ее присутствия ему становилось легче. Отступали терзавшие его мысли о том, что другой может попытаться отбить у него Смеяну и вместе с ней удачу, как он отбил ее у Светловоя.

– Что бы он там тебе ни обещал, я ему шею сверну, если он еще раз на тебя так посмотрит! – глядя в огонь, с угрюмой решимостью пригрозил Держимир.

Смеяна фыркнула:

– Сверни, сделай милость. Только подумай – на что тебе его княжество? Мало тебе забот со своими дрёмичами, чтобы еще с рарогами возиться?

– Да сдались мне его рароги, Морок их дери! – досадливо ответил Держимир.

– Дурак он, этот Боримир, – насмешливо сказала Смеяна. – Думает, что удачу можно у судьбы силой вырвать.

Держимир посмотрел на нее и больше не отводил глаз. Эти слова точно так же относились и к нему самому.

– А удачу приманивать надо! – лукаво продолжала Смеяна. – Свой норов буйный смирять ради нее, жертвы ей приносить добрыми делами, ибо Макошь-Матушка велела: что имеешь доброго – поделись, и богатство твое умножится, как умножается зерно в земле. Если на руку птица небесная села, ее хватать и в мешок прятать не надо, а то будет она в мешке как простая курица. Ее любить надо, и не гордиться, и не жадничать, и не злиться. И верить ей. Тогда она с тобой останется.

Держимир слушал ее, но не понимал самого главного. Что нужно делать и чего не делать, чтобы не упустить удачу, он от нее слышал много раз. Но ведь рядом с ним сидела не небесная птица, а живая девушка. Что нужно сделать, чтобы она полюбила его по-человечески?

Но вот об этом он не умел спросить. А Смеяна не знала, что ответить. Светловой когда-то казался ей прекраснее всех на свете, всех ближе и роднее. К Держимиру ни то ни другое не относилось. И лицом, и нравом он был весьма далек от совершенства, Смеяна то сердилась на него, то жалела, и за три месяца так и не смогла определиться, ответить на самый простой детский вопрос: он хороший или плохой? Он весь состоял из противоречий, как огонь. Но когда Смеяна вспоминала прозрачную стену, окружавшую Светловоя, даже вспышки дурного нрава Держимира становились близкими, почти родными.

– А ты… – шепотом спросил Держимир и запнулся.

– А я… не знаю, – прошептала в ответ Смеяна и отвела глаза.

Она его поняла, и он ее понял. И этого ответа ему хватило. Главное, что она все-таки не сказала «нет».

К себе в горницу Смеяна вернулась быстрее, чем ожидал Баян, уже пристроившийся спать в верхних сенях. Сначала он начал ворчать, решив, что они так ни до чего и не договорились, но потом умолк. Он был вовсе не глуп и по лицу Смеяны понял: в их неразлучной троице у двоих появились общие тайны, в которые его третьим не пустят.

Глава 5

Уверенность в своих силах не сделала князя Держимира беспечным. Напротив: понимая, что Боримир рарожский не мог не затаить жестокой обиды, он постоянно был готов к новому столкновению. Вниз по течению Краены дружина полюдья двигалась медленно, задерживаясь в каждом городке на три-четыре дня: пока снег не растаял и весенняя распутица не лишила рарогов возможности напасть внезапно, князь Держимир не хотел покидать рубеж. Вдоль пути полюдья, позади и впереди, постоянно разъезжали дозорные отряды. Это дело так нравилось Баяну, что брат теперь видел его очень редко: только в промежутке между двумя поездками.

Но весна наступала все решительнее, как ей и положено в соответствии с мировым законом. Возле городка Ратенца пришлось перебираться с реки на берег: лед стал слишком ненадежен.

– Теперь уж не поскачешь! – приговаривали кмети, а Держимир подумывал задержаться здесь до тех пор, пока дороги не просохнут.

– Сейчас мы в самом опасном месте! – объяснял он Смеяне, но вместо страха на лице Солнечной Девы отражалось лишь любопытство. – Эта река потому Ратицей зовется, что рати на ней не переводятся. Рароги тем берегом владеют, а хотят и наш захватить до самого Истира. Тогда весь полуночный берег Краены тоже будет за ними.

– А нам что останется? – отвечала возмущенная Смеяна, не сознавая даже, что говорит «мы» о чужом ей племени дрёмичей. – Но ведь он не станет нападать? – в восемнадцатый раз переспрашивала она.

– Не станет! – Держимир решительно мотал головой. – Куда им без сокола?

При этом он бросал взгляд то на сокола, по-прежнему прикованного за ногу золотой цепью, то на Смеяну. За такой беседой однажды вечером их застал гонец. Дружина еще не кончила ужинать и никто не вставал из-за столов, когда в нижних сенях послышались шум и возбужденный говор.

– Кметь из Воронца! – кричали оттуда. – К тебе, княже!

Через несколько мгновений перед Держимиром стоял гонец – средних лет русобородый кметь, забрызганный грязью по пояс.

– Я из Воронца! – подтвердил он то, что князь уже успел услышать. – Прислал меня воевода Наслав. А вести у нас худые. На твою землю, княже, вторгся ратью князь речевинский Велемог.

Сначала стало тихо, потом все в гриднице разом загомонили. Все ждали нападения рарогов, готовились к нему, но никому не приходило в голову ждать беды из-за Истира!

– Что? – вскрикнул Держимир и вскочил. Ему казалось, что он ослышался. «Боримир из-за Ратицы» внезапно превратился в «Велемога из-за Истира».

– Не может быть! – звонко вскрикнула Смеяна, и это была именно та мысль, которая четко звучала в голове Держимира.

Сосредоточив все мысли на рарогах, он давно забыл о том, что у него нелады с Велемогом славенским, и даже о самом его существовании. Заботы из-за спорной невесты Дарованы, из-за сожженного города давно улетучились из его памяти. Видит Перун Праведный, сам Держимир не давал повода для возобновления старой вражды!

Но едва ли чье-нибудь изумление в гриднице много повидавшего, боевого города Ратенца могло сравниться с изумлением Смеяны. Как и все, она ждала бед от рарогов. Но не только неожиданность известия не давала ей в него поверить. Ведь речевины были ее родным племенем, она никак не могла считать их врагами!

– Их ведет сам князь Велемог, – продолжал тем временем гонец. – Они переплыли Истир сразу, как только сошел лед. Они пытались взять Краенец, но он держится, как говорят, до сих пор. Тогда они пошли дальше, а под ним оставили несколько сотен войска. Они захватили два городка и разграбили всю твою дань, княже. Воевода Наслав послал меня сказать тебе, что он будет держаться сколько сможет.

В этот вечер князь и его ближняя дружина пошли на покой поздно. В городки на Краене и в Междуречный лес были отправлены гонцы с приказом скорее присылать собранные полки. Жителей по берегам Краены и Ратицы оповестили, и уже утром к воротам съехались волокуши, нагруженные домашним добром. Ревели коровы, блеяли овцы, толпились мужчины, женщины с детьми, старухи с курами под мышкой. Старейшины кланялись князю и просили принять их с родовичами в город. А уж они с сыновьями не заробеют и пойдут против речевинов. Почти у всех мужчин имелись охотничьи луки, копья, топоры, доспехи с нашитыми на толстую кожу железными пластинами. Поскольку в этих местах опасность войны существовала почти всегда, то и простой доспех заводил себе каждый взрослеющий парень. Иные мужики с гордостью вытаскивали покрытые ржавым налетом шлемы, взятые в качестве добычи еще в ту, прошлую войну.

Весь следующий день прошел в заботах. Излишней суеты не наблюдалось, но Смеяна не находила себе места от тревоги. Даже в тот далекий вечер, когда на огнище Ольховиков явились кмети Держимира, ей было скорее весело, чем страшно. Теперь все изменилось: видя, с каким испугом жители окрестных огнищ стремятся за стены городка, с какой решимостью мужчины просят князя вести их на защиту земли от «кровопийцы Велемога», она ужасалась, всем существом чувствуя: это – война, кровавый пир Морены, пляска Мары и Морока. Не верилось, что ее несут речевины, среди которых Смеяна родилась и выросла. «Это Велемог – кровопийца! – возмущалась она. – А речевины – нет!» Но доказать она никому ничего не могла и не раз замечала косые взгляды дрёмичей, вызванные ее речевинским выговором.

Она не сомневалась, что Светловой решительно против этой войны. Как не сомневалась и в том, что грозный отец к его мнению не прислушивается.

Священный сокол, словно заразившись общим настроением, тоже беспокоился. Когда Смеяна входила в гридницу, он срывался со спинки княжеского престола, к которой был прикован, хлопал крыльями и все норовил сесть к ней на плечо. Смеяна так и не смогла выучиться держать ловчую птицу и только отмахивалась; но сокол не унимался и стремился к ней. Она перестала подходить к нему близко, а кмети видели в беспокойстве сокола верный знак того, что война будет долгой и трудной.

Держимир, Баян, Дозор и все остальные были заняты подготовкой к походу, а Смеяне не находилось никакого дела, которое могло бы хоть немного отвлечь ее от беспокойства.

– Погоди, душа моя, не до разговоров! – ласково, но решительно отстранял ее даже Баян, не имея времени отвечать на детские вопросы вроде «а что теперь будет?». – Вот проводим твоих дорогих соплеменников назад за Истир, тогда и потолкуем.

«Вечно им всем некогда!» – обиженно ворчала Смеяна, вспоминая ведуна Творяна, который вот так же, бывало, отговаривался недосугом и не хотел отвечать ей. Где же ей найти такого, кто все ей объяснит? А спроси – опять к Макоши пошлют.

Во всех заботах последних месяцев Смеяна почти забыла о первоначальной цели своего путешествия, о священной Чаше Судеб. Какая тут чаша, когда сама судьба ломится в дверь!

Но под вечер второго дня Смеяна вспомнила еще кое о чем. К ее поясу была крепко пришита серебряная бляшка с волнистым Велесовым узором. Сообразив, что такое смутное вертится в мыслях и почему пальцы все время ощупывают бляшку, Смеяна сначала сама ее испугалась. Как это так – позвать Серебряного Волка и попросить у него помощи? Захочет ли он ей помогать? Сможет ли? Ведь и его возможности, хоть он сын Велеса и Князь Волков, тоже не беспредельны. А как его позвать?

Еще ничего не решив, Смеяна осторожно отпорола бляшку от ремня и зажала в кулаке.

– Что там, душенька? – окликнула ее молодая боярыня, невестка ратенецкого воеводы, у которой Смеяна жила. – Оторвалось чего? Скажи девкам, пришьют. Или дай я сама.

Боярыня уже знала, что Смеяна не дружит с иголкой и ниткой.

– Нет, ничего! – отмахнулась Смеяна.

Здесь, пожалуй, ничего не выйдет. Вопреки предсказанию самого Огнеяра, Смеяна понятия не имела, каким образом эта бляшка поможет ему услышать ее зов. Но она не отчаивалась, веря, что ей поможет тот непонятный внутренний голос, помогавший уже не раз. Нужно только сосредоточиться. Забраться в тихое место, где никто не помешает. Куда?

«А куда обычно ходят гадать? – вдруг осенило ее. – Да в баню!» Как наяву ей представились зимние вечера, когда она вместе с сестрами бегала к бане слушать баенного, а самые смелые даже просовывали руку в узкое окошко, чтобы по прикосновению руки банного хозяина узнать, хороша ли окажется жизнь в замужестве. Вспомнился сдавленный смех, повизгивания, ойканья, шепот, как живые зазвучали голоса Верёны, Веснянки, Ласки, Топотушки, Синички… И они гнали ее прочь, потому что от блеска ее желтых глаз становилось еще страшнее.

Смеяна вздохнула, сжимая в руке серебряную бляшку. Грустно становилось от мысли, что она едва ли когда-нибудь вернется на старое огнище Ольховиков, к людям, принявшим к своему очагу ее мать, вырастившим ее саму, как родную. И не их вина, видят боги, если она была не такой и не смогла приспособиться к простым и понятным законам, по которым живет поколение за поколением. Но если боги иногда сотворяют вот таких, непохожих, значит, зачем-то это нужно.

Громкий говор в нижних сенях вывел Смеяну из задумчивости. Один из ближних городков, Листвин, прислал дружину: пять десятков хорошо вооруженных, умелых воинов. Смеяна слышала внизу бодрый голос Держимира и хотела уже бежать к нему, но вспомнила о бляшке в своей руке. В гриднице от нее не будет никакого толку. Но если бы она смогла как-то помочь, присоединить свою странную и плохо управляемую силу к общим силам дрёмичей!

Минуя бурлящую, звенящую оружием толпу мужчин в нижних сенях, Смеяна через задний двор скользнула к бане. Сейчас тут было пусто, темно, холодно и по-особому сыро.

– Батюшка Баенный, не погневайся, пусти! – шепнула Смеяна на пороге. – Я тебе гостинец принесла.

Она положила на полок пирожок с капустой, прихваченный из горницы, присела на край длинной лавки. Воеводская баня была не чета домашней – просторная, рассчитанная на десяток человек одновременно. Смеяна осторожно зажгла лучинку: ее кошачьи глаза видели и без света, но для ворожбы нужен огонь. В бадейке осталось немного воды. Зачерпнув ковшиком, Смеяна поставила его возле себя на край лавки.

За спиной ее послышался скрип, потом чмоканье. Мгновенно похолодев, Смеяна едва сдержала крик и резко обернулась. С полка на нее не мигая смотрели бледно-зеленоватые круглые глаза. Вокруг них вилась темно-серая шерсть, скрывавшая все жутковатое существо. Здешний баенный оказался похожим на очень пушистого кота. И вдруг страшные зеленые глаза закрылись, баенный пропал. Пирожок с капустой пропал вместе с ним. Заметив это, Смеяна вздохнула с облегчением: раз ее угощение понравилось хозяину, значит, ей дозволено остаться. Ненадолго.

Торопясь использовать время с толком, она опустила серебряную бляшку в ковшик и наклонила над водой лучинку. А дальше что? Не призывать же, как в новогодних гаданиях: «Явись ко мне суженый-ряженый!» Он ведь ей не суженый и вовсе не для того нужен.

Смеяна всматривалась в тусклый серебряный блеск под темной водой, всем телом ощущая вокруг навязчивую банную сырость и старалась забыть об этой бане, обо всем городе Ратенце, и вспомнить ту заснеженную лесную речку неподалеку от Хортина и Велишина, где дружина Держимира встретила Огнеяра чуроборского. Она представляла себе его невысокую, но крепкую и подвижную фигуру, волчью накидку, резкие черты смуглого лица, черные брови, темные глаза с красной искрой, волчьи клыки среди человеческих зубов. Каждая черта его внешности так четко и крепко держалась в ее памяти, что Смеяне нетрудно было вообразить себя снова стоящей рядом с ним. Ей даже вспомнился исходящий от него жар Подземного Пламени, но при этом она чувствовала не страх, а восторг, преклонение перед этой стихийной, но надежно смиренной в узде силой. Образ Огнеяра, образ снежного леса и волчьих голосов, образ его мира, неразрывно слитого с ним, ожил и задышал уже где-то рядом. Смеяна едва успела обрадоваться – получается! – как вдруг ощутила тревогу. Образ Огнеяра, принявший протянутую Смеяной невидимую нить, схватил ее слишком крепко и с силой потянул на себя. Вскрикнув, она уронила горящую лучинку в ковшик и обеими руками вцепилась в края лавки: ей показалось, что сила Князя Волков сейчас вытащит ее из этой баньки и унесет через леса и долы – туда, где он сейчас. Связь между ними оказалась слишком живой, а соотношение сил – неизмеримо.

Лучинка сердито зашипела и погасла, в бане стало темно. Смеяна таращила глаза, стараясь заново привыкнуть к темноте, резко хватала воздух ртом, не в силах справиться с дрожью. Ничего не вышло. Она ни слова сказать ему не успела. Вот так: не все же одним счастьем пробавляться, надобно же и умение.

Скрипнула дверь бани, Смеяна вздрогнула. В низкий дверной проем просунулась какая-то темная фигура, сверкнули два красноватых огонька. Примерно на высоте человеческого лица.

– Эй, сестренка! – позвал низковатый, звучный, единственный на свете голос. – В какую же ты нору забралась? Или тут получше места нет? А лучину зачем утопила?

Смеяна зажала себе рот ладонью: ей хотелось вопить во весь голос. Темная баня кружилась и качалась, как лодка на стремительной ночной реке. Этого не могло быть – однако это был он. Огнеяра чуроборского ни с кем не спутаешь.

А он тем временем прошел в баню, выловил лучину из ковшика, как-то небрежно стряхнул с нее воду, и уже через мгновение лучина ярко горела. Подземное Пламя жило в нем самом, так зачем ему кремень, огниво, трут?

– Вот так! – удовлетворенно сказал оборотень, пристроив лучину в щель рассохшейся старой лавки. Потом он посмотрел на Смеяну и спросил: – Ну, чего глаза таращишь? Вот он я. Звала ведь?

– Ты… откуда взялся? – еле выговорила Смеяна. – Ты что… прямо вот так… оттуда?

– Да нет. – Огнеяр усмехнулся и сел на ближайшую лавку. – Я еще вчера из дома собрался. Дела у вас тут такие, что сами едва ли справитесь.

– Вчера! – воскликнула Смеяна, уразумев пока что только начало его ответа. – Что же – от твоей земли досюда только день пути?

Огнеяр ответил не сразу, а сначала посмотрел на нее спокойным и пристальным взглядом. И Смеяна вдруг устыдилась своего недоверия: вспомнила, кто он такой.

– У Князей Леса свои дороги, – только и сказал Огнеяр. – Ну что, опомнилась? Тогда пошли.

– Куда?

– В гридницу. Не в бане же о таких делах толковать. В бане только мелкая нечисть промышляет.

– А ты кто? – спросила Смеяна уже на пороге.

– А я нечисть крупная! – с гордостью ответил Огнеяр и улыбнулся. – Я – Князь Волков!


* * *

В княжеской гриднице толпилось множество народу: Держимировы и ратенецкие кмети, прибывший сегодня листвинский полк, воеводы всех степеней, старейшины окрестных родов. Стоял гул голосов, дым от трех очагов медленно вытягивался в дымовые окошки, повисал над столами. Однако едва лишь Огнеяр Чуроборский появился на пороге, как стало тихо. Его заметили все, и не заметить было невозможно: с ним приходила невидимая, но могучая сила, заставлявшая разом забыть обо всем и привлекающая внимание к себе. Каждого как будто толкнула невидимая рука, неслышный голос шепнул: эй, оглянись-ка!

Князь Держимир молча поднялся. Как ни велико было его удивление, он сразу понял: чуроборский оборотень просто так не придет.

– Здравствуй, князь Держимир! – сказал Огнеяр и протянул руку.

Держимир сделал шаг вниз по ступенькам престола и подал ему руку в ответ. По крайней мере, Огнеяр чуроборский пришел как друг, а это уже очень много. После той встречи в лесу прямичевский князь высоко ценил его могущество.

– Откуда я, не спрашивай, – продолжал Огнеяр. – Лучше послушай, с чем я пришел.

– Садись. – Двинув бровью, Держимир согнал с лучшего места Озвеня, и Огнеяр сел. – С чем бы ты ни пришел – я тебе рад.

– Еще бы! – Огнеяр непонятно усмехнулся, на миг показав ослепительно белые клыки, выступающие из ряда верхних зубов. – Где птица-то ваша?

Он огляделся, остановил взгляд на соколе, прикованном над княжеским сиденьем.

– Ты об этом? – Не отводя глаз от гостя, Держимир кивнул в сторону сокола.

– Ну да. Конечно, не Жар-Птица, но беспокойства тебе принесет не меньше. На тебя за эту птицу Боримир Огнегорский ратью пошел.

Гридница охнула, но не очень громко. Этой вести ждали. И только через некоторое время до людей дошло, что теперь на них идет два вражеских войска с разных сторон.

– А ты откуда знаешь? – воскликнул Держимир.

Он сообразил быстрее других, и желание, чтобы это оказалось неправдой, возобладало и над вежливостью, которой в нем было мало, и даже над благоразумием, которого имелось несколько больше.

Вместо ответа Огнеяр посмотрел ему в лицо так пристально, точно ему вдруг понадобилось как следует разглядеть дрёмического князя и понять самое важное в нем. В его взгляде не было гнева или обиды, но Держимир мгновенно понял: откуда бы ни брал свои вести сын Подземного Хозяина, им следует верить и не спрашивать об их источнике.

– Он идет с истоков Краены и путь держит к Макошиному-на-Пряже, – спокойно продолжал Огнеяр, как будто его и не перебивали. – После того как ты у него сокола отобрал, он сам чуть с княжьего стола* соколом не полетел. Еще бы: главную святыню племени потерять! Не каждый князь сумеет! Рароги так рассуждают: раз священный сокол не вернулся, значит, князь Сварогу не угоден. То есть Свентовиду.

– И правильно! – вставила Смеяна.

– И тогда Боримир решил вместо сокола добыть вашу Чашу Судеб, – говорил дальше Огнеяр. – Он тоже не глуп: хотел выждать, когда ты с дружиной подальше уйдешь. А потом к нему явились люди от Велемога славенского и передали: Велемог зовет его вместе с собой в поход. Так и уговорились: Велемог идет на тебя с Истира, а Боримир – с Краены. И добычу пополам: Велемогу – все припасы становищ, а Боримиру – сокола, чашу и… и ее.

Огнеяр кивнул на Смеяну. Все молчали, осознавая, перед лицом какой грозной опасности оказались. Лишь недавно перед дрёмичами был один противник, достаточно опасный, но вполне по силам. Теперь же их оказалось два.

– Это все сокол! – воскликнула Смеяна. Вскочив на ноги, она повернулась к Держимиру и взмахнула сжатым кулаком в сторону Перуновой птицы. – Это все ты! – с еще большим возмущением продолжала она, обращаясь к самому князю. – Я же говорила тебе: отпусти его! Я тебе говорила! Если бы ты не удержал его здесь, то рароги не пошли бы на нас! Сейчас мы имели бы дело только с одним Велемогом! А не с двумя! Это ты…

– Хватит! – крикнул Держимир и ударил кулаком по резному подлокотнику. В словах Смеяны содержалась некоторая правда, но он не мог позволить девице, будь она хоть самая рыжая на свете, позорить его перед всей дружиной накануне битв. – Рароги давно зарятся на Ратицу! Все равно они пошли бы на нас! Не в этом году, так в следующем!

– Но не одновременно с Велемогом! – не сдавалась Смеяна.

– Но пусть никто не думает, что я боюсь! Посмотрим, как они будут биться без своего сокола!

– Им нужна Чаша Судеб! Что мы будем делать, если они ее захватят? Чем нам поможет чужой сокол, если мы лишимся своей чаши?

– Чашу Судеб они, я думаю, не захватят, – подал голос Огнеяр. Все время спора он наблюдал за Держимиром и Смеяной, переводя с одного на другую проницательный, немного насмешливый взгляд. – Для этого им пришлось бы одолеть не только вас, но и меня. А это не так легко.

– А тебе что за дело до чаши? – спросила Смеяна, отчасти удивленная, что он вмешался в их спор.

– До чаши – почти никакого. Мне есть дело до княжны Дарованы Глиногорской. Она падчерица моей матери, а значит, моя названая сестра. Ее отец уже однажды натерпелся тревог из-за нее, и тогда в этом был виноват я. Больше я не допущу ничего подобного.

– При чем здесь дочь Скородума? – мрачно спросил Держимир.

Он уже стыдился, что ввязался в спор со Смеяной на глазах у всех, тем более что во многих глазах читалось согласие с ее мнением.

– При том, что она уже почти два месяца живет в Макошином-на-Пряже. Она приехала туда почти сразу после того, как рассталась со Светловоем славенским. И если рароги попадут в святилище, то едва ли Боримир устоит перед соблазном прихватить с собой и ее. Она ведь тоже рыжая. – Огнеяр бросил взгляд на косы Смеяны и усмехнулся. – Боримир, пожалуй, решит, что она принесет ему счастье. А я не хочу, чтобы князь Скородум второй раз собирал войско ради спасения дочери от похитителей. В первый раз все кончилось без крови, но я не уверен, что ему и второй раз так повезет.

Озадаченный Держимир молчал, кмети переглядывались. Никто понятия не имел о том, что княжна Дарована, еще три месяца назад бывшая предметом мыслей и устремлений Держимира, с тех пор находилась так близко.

– Эй, брате! – позвал Байан-А-Тан. Его ум не мог долго держаться на предметах отвлеченных и требовал ясных указаний к действию. – Ты давай… Чего решать-то будем?

Он был совершенно прав. Махнув рукой, Держимир выбросил из головы Даровану и обернулся к воеводам:

– Ну, соколы мои, давайте думать. Кого будем первым встречать и где? Навстречу пойдем или ждать будем? И чем ты поможешь, князь Огнеяр?

Огнеяр поднялся с места, неспешно оправил пояс, словно ему требовалось время для раздумья. Дрёмичи внимательно наблюдали за каждым его движением: не так легко было привыкнуть к мысли, что с тобой за одним столом сидит знаменитый чуроборский оборотень, и тем более научиться видеть в нем союзника. Огнеяру не доверяли, но, в отличие от Смеяны, его самого это не удивляло и не обижало.

– На твоем месте я ждал бы их обоих возле Макошина-на-Пряже, – сказал Огнеяр как бы вскользь, понимая, что упрямому Держимиру самый мягкий совет может показаться навязчивым. – Они оба придут туда. Боримиру нужна чаша, а Велемогу – Дарована. Миновать святилища они никак не смогут. Бить их лучше поодиночке, но ты не успеешь пойти навстречу кому-то одному, разбить его и вернуться, чтобы закрыть дорогу второму. А у святилища они будут оба. И я тоже там буду, когда придет время. Чаша – ваша забота, но мою сестру я никому не позволю тронуть. А пока прощайте.

Огнеяр вышел, дрёмичи проводили его удивленными и почтительными взглядами. Держимир вздохнул свободнее: ощущение силы, исходящее от его странного союзника, подавляло и угнетало.

– Говорила я тебе: не хватай чужой удачи, если хочешь свою удержать! – бормотала себе под нос Смеяна, не вслушиваясь в горячие споры воевод о лучшем образе действий. – Чужого-то сокола поймал, да как бы своего не упустить! Вот, дождался!

Она не думала, что Держимир ее услышит. Но он вдруг обернулся и глянул на нее так гневно, что взгляд его как гвоздь прибил Смеяну к ступеньке престола и заставил замолчать. Каждый из них остался при своем мнении и в большой досаде на другого.


* * *

Княжна Дарована проснулась с чувством острой тревоги и некоторое время лежала, глядя в темноту и пытаясь вспомнить свой сон. Женщины в избушке еще спали, нянька Любица на скамье у другой стены неровно похрапывала. В дымовое окошко не пробивался свет, но Дарована чувствовала, что до утра уже недалеко. Но вспомнить сон ей не удалось: от него осталось только стойкое ощущение тревоги.

Стараясь никого не разбудить, княжна оделась и скользнула к двери. За несколько месяцев жизни в святилище она так освоилась и в этой полуземлянке, где кроме них жили еще четыре волхвы, и в самом храме, что могла передвигаться в полной темноте. Дверь была смазана и не скрипела; закрывая ее за собой, Дарована слышала в избушке взрёвы нянькиного храпа. Всех удивляло, что в теле такой маленькой и сухонькой старушки помещается такой могучий храп. Воеводе впору.

Небо серело густыми облаками, на дворе святилища белел мокрый снег, наверное последний в этом году, прикрывший весеннюю грязь. Стараясь не наступать в лужи, Дарована пробежала через двор и поднялась по ступенькам храма. Все святилища Макоши в говорлинских землях ставились по одному образцу: сама постройка была образована девятью толстыми липовыми столбами, между которыми оставались широкие промежутки, а внутри высились идолы Великой Матери с ее дочерью Ладой и внучкой Лелей по бокам, с тремя жертвенниками перед ними. На жертвеннике Макоши в теплое время стояла Чаша Судеб. Сейчас он оставался пустым.

Поклонясь молчаливым идолам, Дарована обошла их, направляясь к задней половине храма. Позади идола Макоши на земле виднелась широкая крышка лаза, сколоченная из липовых плах. Прорезанное в крышке дымовое оконце сейчас было раскрыто, но дым из него не тянулся.

Взявшись за широкое бронзовое кольцо, Дарована с усилием подняла крышку, закрепила ее, подобрала подолы рубах и скользнула вниз по широким, но крутым ступенькам. Крышку над головой она оставила поднятой, чтобы впустить немного света.

Ступеньки привели ее в сруб, похожий на просторную избу, только без окон. Здесь пахло дымом, но было темно, лишь где-то в невидимом очаге тлели красноватые искры. Дарована на ощупь нашла пучок сухих трав и положила на угли. Мигом вспыхнул огонек, пополз душистый сладковатый запах, от которого сразу вспомнилось жаркое щедрое лето, душная и полная забот пора сенокоса. Огонь очага осветил высокий красноватый валун с плоским верхом, покрытый богато вышитой белой пеленой. На валуне стояла широкая глиняная чаша с тремя маленькими круглыми ручками на самом горле, похожими на медвежьи ушки. Это и была Чаша Судеб.

– Что ты так рано поднялась? – спросил мягкий, немного вялый спросонья женский голос. – Не спится? Жених приснился?

Никого не было видно, и казалось, что это заговорила сама чаша.

– Мне приснился сон, – ответила Дарована, кланяясь чаше и обращаясь как бы к ней. – Я его не помню, но он меня тревожит. Может быть, чаша поможет мне его вспомнить?

– Сны накануне Медвежьего велика-дня должны быть радостными! – сказал голос.

Что-то темное зашевелилось в углу сруба, и женщина в длинной темной накидке, лежавшая на полу на расстеленной медвежьей шкуре, поднялась на ноги. Волхвы Макошиного святилища по очереди проводили ночи возле чаши, и сегодня был черед Росавы – женщины лет тридцати, с маловыразительным, но миловидным лицом, полным ленивого спокойствия.

– Я знаю, – подавляя вздох, ответила Дарована. – Потому и беспокоюсь. Я сейчас вспомнила: во сне меня кто-то звал. Я даже хотела встать и пойти посмотреть, кто это, но не смогла – опять заснула.

– А какой голос звал? – спросила Росава, выбирая какие-то травы из горшков, стоявших на полу вдоль всех четырех стен подземного сруба.

– Мужской, – неуверенно ответила княжна. – Я боюсь, не с батюшкой ли что…

– Узнаем! – бодро ответила Росава.

Дарована встрепенулась.

– Может быть, срок пришел? – взволнованно спросила она и шагнула к чародейке.

Вот уже почти два с половиной месяца Дарована жила здесь, в тихом зимнем святилище, дремавшем вместе с самой Богиней Землей. Здесь ей было уютно, спокойно, никто не напоминал о прошлых разочарованиях, не высказывал опасений, что она может так вот, спокойно и бесплодно, провести весь остаток своих дней. Она всерьез подумывала о том, чтобы остаться в святилище навсегда: ее происхождение позволяло Дароване со временем стать верховной волхвой. А глиногорский престол отлично обойдется без нее: у Скородума растут двое сыновей, оба крепкие, смелые, сообразительные. Если бы не тоска по отцу, жизнь Дарованы в святилище можно было бы назвать совсем счастливой. Вот только чаша молчала. Княжна пробовала спрашивать ее о своей судьбе, но в чаше отражалась только темная вода, и даже самая умелая и мудрая из чародеек не могла ей помочь.

Росава бросила в чашу порошок из мелко растертых трав, другую горсть высыпала на тлеющие угли, подожгла тонкую веточку и стала водить ее пылающим кончиком над спокойной темной водой, налитой в чашу почти вровень с краями. Кивком головы подозвав Даровану, Росава дала ей сесть рядом, и они вдвоем склонились над чашей.

Не прислушиваясь к словам заговора, Дарована вглядывалась в темную воду. Здесь, в святилище, она жила словно в руках у самой Макоши, чувствовала исходящее от самой земли священное дыхание, но в то же время неодолимая прозрачная стена отделяла ее от богини и не позволяла услышать ее голос. Именно это сдерживало ее желание посвятить остаток жизни святилищу: похоже, Макошь все же предназначила ее для чего-то другого. Богиня-Мать с рождения покровительствовала княжне Дароване – без помощи Макоши она могла бы вовсе не появиться на свет. Пелена со священными красными узорами, постеленная на валун под основание чаши, была выткана при участии самой богини и служила оберегом Дарованы. Но даже принеся ее в дар святилищу, княжна не добилась ответа на вопросы о своей судьбе.

– Смотри свой сон, – шепнула Росава.

Но Дарована и так не отрывала глаз от чаши. Сначала вода оставалась темной, а потом в ней вдруг загорелись два ярко-желтых, золотистых огня, как два круглых глаза. Они приближались издалека, словно всплывали со дна, и светились все ярче. Несомненно, это были глаза: два черных зрачка и золотой ободок вокруг каждого. С трудом держась на ногах от волнения, слыша стук сердца так громко, как будто оно помещалась прямо в голове, Дарована смотрела в воду и не могла понять, чьи же это глаза.

Вдруг они отодвинулись, и перед ней возникла птичья голова. Это был сокол – княжна достаточно часто сопровождала отца на лов и знала всех ловчих птиц. Сокол вертел головой, словно высматривал добычу, и взгляд его острых, хищных глаз то и дело впивался в Даровану. И каждый раз она вздрагивала, как мышь, ожидая, что вот сейчас он сорвется с места и бросится на нее, вырвется из чаши, могучими крыльями расплескивая воду… И острое чувство тревоги показалось ей знакомым – да, это было то самое чувство, что мучило ее во сне.

– Это он, да, – шепнула Дарована.

Изображение потемнело и пропало, теперь в чаше была только темная вода.

– Кого ты видела? – с любопытством спросила Росава. – Уж не жениха ли?

– Нет, что ты! – Княжна перевела на нее взгляд, потом отошла от чаши и села на пол, обняв руками колени. – Какой там жених! Я видела сокола.

– Птицу Перуна! – воскликнула Росава. – Это важный знак. Нужно Божаре рассказать. Идем скорее!

Дарована послушно поднялась и пошла вслед за женщиной к лестнице в храм. На поверхности оказалось совсем светло. Значит, и правда весна близка. Но почему-то сейчас это совсем не радовало Даровану.


* * *

Старшая волхва Божара не меньше самой Дарованы встревожилась, услышав о соколе в воде священной чаши. Еще не старая – по крайней мере, никто не дал бы ей и пятидесяти лет, – она была довольно высока, сухощава, смугловатая кожа лица поблескивала на скулах, а в уголках глаз собрались пучком мелкие морщинки. Большие серые глаза и тонкий заостренный нос указывали на присутствие в ее жилах какой-то чужой крови; Росава как-то шепнула княжне, что Божара пришла издалека, с реки Девоны. И ее необычайное чародейное искусство и не совсем понятное имя говорили за это. Дарована робела перед ней. Старшая жрица отличалась решительным и неустрашимым нравом, что сейчас оказалось кстати.

Не сказав ни слова, Божара устремилась в храм. Под землей было тесновато для всех живших в святилище женщин, но Даровану пропустили вперед: она могла понадобиться Божаре. Старшая волхва бросала травы в чашу, шептала что-то, водила руками над поверхностью воды. Эта ворожба не требует особого искусства: видеть в воде умеет любая чародейка из глухого лесного огнища. И глазам Божары, как в окне, открывались видения: засыпанный серым влажным снегом лес, конная дружина, неспешно едущая по прогалине, следуя за коренастым пешим проводником. На щитах всадников без труда удавалось разглядеть знак сокола. И призрачный золотистый сокол парил в небе над дружиной, распростертыми крылами осеняя их путь.

– Рароги! – произнесла Божара, не отрывая глаз от чаши. – Сюда идет дружина рарогов, и я вижу с ними самого князя! Сокол ведет их – у них не мирные помыслы.

По темной, почти неразличимой во тьме толпе женщин пробежала волна тревожного шепота.

«Не может быть!» – ахнула про себя Дарована.

Если бы ей сказали, что само Полуночное Море вышло из берегов и катится сюда, она не была бы так поражена. Никогда в жизни она не слышала, чтобы князь ходил ратным походом на святилище. Земное обиталище божества неприкосновенно. Даже она, всего три месяца назад бывшая целью князя Держимира, спокойно жила в святилище на его земле, зная, что здесь она в безопасности и что князь ни в коем случае не посмеет обидеть девушку, взятую под покровительство самой богиней. И, как показало время, князь Держимир ей ничем не угрожал. Но рароги! Все три ветви их племени жили обособленно от других говорлинов и называли богов иными именами. У них хватит дерзости оскорбить святилище Макоши со славу своего трехликого Свентовида!

– Что им нужно? – шепнула Дарована.

Целью похода могла быть или она сама, или священная чаша. Или то и другое! Божара меж тем продолжала смотреть в воду. Она шептала новое заклинание, и теперь ей виделась не дружина в лесу и не князь Боримир верхом на коне. Она видела сокола с золотым колечком на ноге, стремительно летящего прочь, видела еле тлеющий огонь на огромном жертвеннике Свентовида в главном святилище рарогов, видела Солнечную Деву – верховную жрицу Свентовида, в длинной белой одежде с золотым поясом. И видела образ Чаши Судеб, о которой говорила Солнечная Дева, простирая руки куда-то вдаль.

– Священный сокол улетел от рарогов, – наконец заговорила Божара, отойдя от чаши и закрыв утомленные глаза. – Взамен они хотят получить нашу святыню и с ней вновь обрести милость богов. Они идут за ней.

Женщины снова загудели, кто-то запричитал, в голосах слышались ужас и растерянность. Потерять священную чашу – такое никому и в голову не могло прийти. Это все равно что потерять Истир или расколоть небо! Но как же можно помешать? Святилище Макоши охраняли только сила богини и почтение к ней, дружины здесь не держали. Спрятать, унести? Далеко ли унесут тяжелую чашу несколько женщин, которых преследует целое войско?

– Князь! – воскликнула Дарована. С детства приученная думать о подобных вещах, она могла найти выход гораздо быстрее, чем служительницы богини. – Нужно немедленно послать гонца к князю Держимиру! Он поможет! Он не потерпит, чтобы рароги ходили по его земле и грабили его святилища! И он где-то близко! Его полюдье ходит по Краене, я знаю! Он не успел еще уйти на Ветляну! Матушка! – Дарована обернулась к Божаре. – Нужно только узнать, где он сейчас! И можно послать кого-нибудь из моих кметей.

Пять десятков кметей, отряженные Скородумом охранять княжну, жили на ближайших огнищах, поскольку мужчины не допускались в обиталище Великой Матери. Против дружины Боримира их было мало, но гонцов лучше не найдешь. Сейчас Дарована не помнила, что совсем недавно боялась князя Держимира. Необходимость защитить Чашу Судеб от рарогов заставляла забыть о прошлом.

Беспокоило Даровану только одно: как бы сотник Рьян не поддался на уговоры всполошенной Любицы и не попытался увезти их. Однажды потеряв княжну, Рьян с тех пор удвоил бдительность, стараясь доказать князю Скородуму, что достоин доверия. Правда, в прошлый раз его противником был сам Огнеяр Серебряный Волк, так что поражение едва ли можно поставить сотнику в вину. И теперь он непременно потребует отъезда, а Дарована не хотела уезжать от чаши. Она знала, что увозить и прятать свою святыню Божара не позволит, и бежать из святилища, выказывая этим неверие в способность богини защитить, Дароване казалось недостойным.

– Мы пошлем к нему гонца, – тихо ответила Божара, не открывая глаз. – Но князь Держимир не успеет. Рароги слишком близко. Мы найдем средство остановить их. Великая Мать не нуждается в мечах, она сама защитит себя.

С этими словами Божара вдруг широко раскрыла глаза, и Дарована отшатнулась, прижала руку ко рту, чтобы сдержать вскрик, – такой яркий, неудержимый огонь сверкнул в глазах волхвы. Ее лицо преобразилось; казалось, по нему пробегают мгновенные молнии, на кончиках ресниц тлеют голубоватые искры. Дух Божары искал тропинку к Матери Макоши. И теперь она была готова говорить с богиней.

Божара шагнула к камню, положила кончики пальцев на широкий глиняный валик, окружавший горло чаши, выпрямилась и заговорила, глядя в полутьму перед собой:

За тридевять земель,

За тридевять лесов,

На море-океане,

На острове Буяне

Стоит зелен дуб,

А под дубом лежит камень бел;

А на камне том,

Под рогатым венцом,

Сидит Макошь Матушка.

Держит она три прута:

Первый прут – железный,

Второй прут – медный,

Третий прут – серебряный.

Бьет Макошь теми прутами по земле:

Как ударит железным – станет темен лес,

Как ударит медным – лягут мхи да болота,

Как ударит серебряным – прянет синь туман!

Божара говорила то быстрее, то медленнее, подчиняясь какому-то далекому, ей одной слышимому ладу; ее голос накатывался волной, окутывал души стоящих вокруг нее женщин, и каждая из них, в сердце своем повторяя за Божарой заклинание, посылала свой дух вдогонку за ее духом, помогала общей силе достучаться до слуха Великой Матери.

Слова Божары гулко отдавались в ушах Дарованы; порой ей казалось, что это говорит тьма подземного святилища, порой – что это голос самой священной чаши. И она, вслед за травницами и чародейками стремясь к образу Макоши, больше всего на свете хотела бы уметь то, что умеет Божара, – указывать людям путь к божеству и протаптывать к нему дорогу.

Дай ты мне, Макошь-Матушка, три прута,

Дай мне твою силу могучую:

На темен дремучий лес,

На густой сырой бор,

На мхи и болота,

На дубы и березы,

На ель и осину,

На сырое коренье,

На сухой бурелом!

Голос Божары заполнил все пространство, и каждое слово было – творенье: всем виделись густые дремучие боры, где рыжие стволы могучих сосен возносятся головами к небесам, сыроватые сумрачные ельники, где темно-зеленые лапы касаются ковра старой рыжей хвои, перемешанной с серыми, сгнившими осиновыми листьями, и мелкая травка пробивается сквозь островки мягкого мха, и топорщится веселый, не унывающий даже в вечном сумраке черничник… Так видит лес Мать Всего Сущего, творя его своим вещим словом.

Божара опустила глаза к чаше, и под ее взглядом вода начала кипеть. Макошь услышала ее. Волхва медленно опустила руку в воду и подняла что-то со дна. Исполненные священного трепета женщины увидели в ее руке мокрый гребень с острыми частыми зубьями, попеременно железными, медными и серебряными. Спинка гребня была деревянной, на ее концах сидели две медвежьи головы.

Вода в чаше успокоилась. Дарована широко открытыми глазами смотрела на гребень. Ее восхищала сила волхвы, умеющей взять чудо из рук самой богини. Ох, как же ей хотелось когда-нибудь научиться этому!


* * *

На ранней заре, когда лишь проблески розового света в небе говорили о близости нового дня, Росава разбудила Даровану. Восемь чародеек с девятой Божарой – как Макошь с восемью дочерями, Небесными Пряхами, – вышли из ворот святилища и поднялись на холм. Внизу лежала широкая долина, занятая лугами, где летом паслось стадо Великой Матери, кое-где темнели легкие березовые рощицы. Здесь уже не осталось снега, долина дышала оттаявшей темной землей. От первых проблесков весеннего тепла и до последних вздохов осени Макошина долина радовала человеческий глаз густотою трав, свежестью и обилием листвы, пестротой цветов, сладостью ягод; из каждого корня здесь вырастало вдвое больше стеблей, на каждом стебле распускалось вдвое больше цветов. Благословение богини освящало эти места, и страшно было подумать, что станет, если Чаша Судеб, а с ней и благословение Великой Матери, покинет этот край.

Поклонившись на все четыре стороны, женщины встали лицом к северу – оттуда приближалась опасность. Изредка бросая робкий взгляд на строгое, сосредоточенное и полное вдохновенной силы лицо старшей волхвы, Дарована видела в ней саму Макошь, чему помогал и торжественный, нарочно ради важного случая надетый священный убор с двумя широкими коровьими рогами.

Встав на вершине холма, Божара долго в молчании вглядывалась в край небосвода. И вот она что-то увидела. Протянув руки вперед и вверх, обращаясь разом к небу и к земле, Божара медленно затянула заклинание, растворяясь духом во влажной свежести холодного утра:

Исполнена земля еси дивности!

Встала я рано, утренней зарей,

Умывалась ключевой водой,

Утиралась густым облаком;

Вышла я во чисто поле,

Во широкое раздолье,

Говорю я слово Матери Макоши:

Сырые леса шатаются,

Мхи да болота колебаются,

Лесные звери разбегаются!

Дала мне Мать Макошь частый гребень,

А в гребне том три прута:

Прут железный, прут медный, прут серебряный!

И кину, и брошу я частый гребень

Во чисто поле, во широкое раздолье:

Стань, лес дремучий, от земли до неба,

Протянитесь, мхи да болота,

Синим туманом оденьтесь;

От заката до восхода,

От полудня до полуночи!

И как гора с горой не сходится,

Так пусть и злое племя рарожское

Через лес тот ни шагом не пойдет,

Ни верхом не поедет,

Ни ползком не проползет!

Вслед за этими словами Божара выхватила из-за пазухи гребень, данный Макошью, широко размахнулась и бросила его с холма в долину.

Сильный порыв ветра обмахнул холм невидимым крылом; земля содрогнулась, в рассветных небесах мелькнул яркий золотисто-розовый свет. У густого облака с рогами вроде коровьих появилась ало-золотая каемка, и из него, как казалось с далекой земли, пошел дождь. Прозрачная живая дымка заструилась вниз и собралась между землей и небом в еще одно облако, но уже серо-голубоватое.

В этом облаке проступило видение густого леса: тянулись рыжие сосны, качались на ветру еловые лапы, дрожали ветви пугливой осины, качались копны тонких и черных березовых ветвей. Сначала все казалось серым, как в густых сумерках, но с каждым мгновением облако светлело, как будто там был иной мир со своим порядком света и тьмы. Видение наливалось жизнью, краски сгущались, и вместе с тем оно оседало на землю, словно погружалось, вместе с цветом наливаясь тяжестью. Несколько мгновений – и там, где только что лежали широкие пустые пространства, теперь стоял густой лес. Ветви подлеска плотно сплетались, среди мелкой ольхи зеленели крошечные елочки, утопающие в снегу, возле опушки из обтаявших сугробов торчали сухие стойкие былинки, приносящие в новую весну память о прошлой осени.

Дарована моргнула, вздохнула глубоко, стараясь прийти в себя и сообразить, где она и что она. Весь мир вокруг так изменился, что казалось, не дивный лес спущен к ним по воле Матери Макоши, а сами они с этим холмом, и серой, напитанной водой ледяной дорожкой Пряжи, и с дымками ближних огнищ чуть поодаль – все вместе взяты в Надвечный Мир.

– Больше им нет сюда дороги! – шепнула ей на ухо Росава и крепко взяла княжну за локоть, опасаясь, что та не удержится на ногах. – Через этот лес никто не пройдет. Всякому, кто на это решится, придется помериться силой с Божарой.

Дарована молча кивнула. По ее мнению, на всем Истире не найдется человека, способного тягаться со старшей волхвой.


* * *

Вопреки убеждению князя Велемога, что сын его мало на что годен и хорошего правителя из него не выйдет, Светловой с воодушевлением согласился идти в поход на дрёмичей. Князь даже был этим недоволен, заподозрив, что сын передумал и захотел жениться на Дароване, которую объявили целью похода. Теперь женитьба сына не очень-то устраивала его: княгиню Жизнеславу они оставили в Славене по-прежнему больной, и он помнил, что вскоре сам, возможно, станет женихом.

Но Светловой очень редко вспоминал о Дароване. Казалось, у княжича имелась какая-то особая, своя собственная цель. И некоторые из ближайших его товарищей, такие как Миломир или Преждан, догадывались, что это за цель.

– А что я говорила тебе! – с ликованием воскликнула Звенила, впервые услышав от Светловоя, что отец затеял поход к дрёмическим рубежам, уже получил согласие веча и теперь зовет его с собой. – Я говорила! Враг твой не даль, а время! Время проходит, время приближает тебя к весне, и даль отступает перед тобой! Сама судьба ведет тебя! Князь прокладывает тебе дорогу! Думая связать, он освобождает тебя! Туда, к дрёмичам, к реке Пряже, лежит твоя дорога! Там найдешь ты Чашу Судеб, там найдешь ты средство вернуть мечту!

– Но верно ли, что Чаша Судеб – в Макошином-на-Пряже? – Светловой не мог так сразу, после долгих месяцев тоски и безнадежности, поверить, что мечты его все же могут сбыться. – Ведь говорят, что чаша покажется только достойному?

– Всяк достоин своей судьбы! – отвечала Звенила. – Каков ты, такова и судьба твоя. И не гляди, что далеко: глаза боятся, а руки делают; мысль ужасается, а ноги идут!

Ноздри ее тонкого носа раздувались, зрачки стали огромными и черными, как два окна в Бездну. Она как будто всматривалась во что-то далекое и ясно видела дорогу к цели. Один вид ее убеждал без всяких слов, и Светловой приободрился. Он должен был верить хоть кому-нибудь, потому что без веры не смог бы жить.

И Светловой отправился в поход с такой готовностью, какой князь Велемог от сына никак не ждал. Медвежий велик-день они встретили уже в самом нижнем течении Истира, где решили переправиться. Истир, отец всех говорлинских рек, раньше всех освобождался ото льда; переправа в самом широком месте, где разлившаяся река походила на море, была весьма опасна, но обещала наибольший успех внезапному нападению. Но и оказавшись на дрёмических землях, Светловой меньше всего думал о войне. Едучи в ратном строю, он почти не отводил глаз от неба, выискивая там признаки наступившей весны. Его зимняя задумчивость сменилась бодростью и ожиданием.

Увлеченный блаженством мечтания, Светловой едва замечал длинные переходы по неудобным раскисшим дорогам, холодные ночи под открытым небом или в тесных душных клетях редких поселений. В нескольких битвах, в которых речевины захватили два дрёмических городка и безуспешно пытались взять Краенец, Светловой не слишком отличился: трудно набраться ратного духа, когда душу заполняют мысли о любви.

Двигаясь вниз по Краене, войско речевинов со дня на день ждало встречи с князем Держимиром. Несомненно, тот уже знал, что за гости пожаловали на его землю, а в трусости его не обвинял даже недоброжелатель Велемог. Весна меж тем, не желая ничего знать о войне и смерти, укреплялась в своих правах: морозы и снегопады прекратились, в полдень горячие солнечные лучи плавили снег на лесных полянках. Леля была все ближе, и Светловой с радостью встречал взглядом каждую березку, вспоминая, как в Купалу юная богиня вышла к нему из березы. В свежем упругом ветре навстречу ему летел запах оттаявшей мокрой земли, еловой хвои, горьковатой дубовой коры. Яркий луч бил прямо в глаза, словно сама небесная озорница ради забавы пустила его. Стоило княжичу закрыть глаза, как в солнечном пламени колебалась легчайшая, невесомая фигура, образ света и пробуждения… Она уже подошла близко, Светловой всем существом ощущал ее присутствие. Ему хотелось протянуть руки и поймать в объятия свою мечту, ставшую единственным смыслом его жизни. Он выполнил условие, открытое Велой в ночь нового года: он забыл все, забыл род, племя и себя самого.

Однажды в середине дневного перехода речевинская дружина наткнулась на отряд с рарожскими соколами на щитах. Князь Велемог поскакал навстречу, вгляделся и вдруг изменился в лице.

– Я не верю своим глазам! – с негодованием воскликнул он. – Тебя ли я вижу, Боримир Предиборич? Откуда ты тут взялся? Или это морок?

Светловой не успел даже удивиться, почему его отец, обычно сдержанный и владеющий собой, сейчас так неучтив. Ответ того, к кому он обращался, прозвучал не более вежливо.

– Мороки путают кого-то другого! – раздался резкий голос с заметным рарожским выговором, и Светловой увидел во главе отряда молодого всадника.

Над его головой поблескивал шитый золотом прапорец* на тонком древке, указывая на то, что это и есть воевода. Тонкое лицо с острыми прямыми чертами было довольно красиво, но зеленоватые глаза смотрели холодно и требовательно. Выражение надменности говорило о привычке повелевать, которую пытались привить и Светловою – увы, безуспешно. Дух Боримира Предиборича Мать Макошь сотворила из солнца и огня, отчего он уродился бесстрашен и гневлив.

– Мороки путают меня и мою дружину! – продолжал князь рарогов, подъехав ближе к Велемогу. – Да, я помню наш уговор и был бы рад его выполнить. Но к святилищу нет дороги!

– Как – нет дороги! – с трудом сдерживая возмущение, отозвался Велемог. – Твое промедление, князь Боримир, может погубить весь наш поход. Или ты хочешь, чтобы Держимир успел к святилищу раньше нас? Ты хочешь, чтобы он отослал и княжну, и чашу в глубь своей земли? Ты хочешь идти за ними до самого Прямичева?

– Я хочу быстрее покончить со всем этим! – резко ответил Боримир, едва дождавшись конца речи Велемога, чтобы не перебивать старшего. – Но к святилищу нет дороги! Если ты знаешь ее – покажи! – И он гневно махнул свернутой плетью.

– Дорога начинается от устья Пряжи! – стал объяснять Велемог. – Ее легко найдет и ребенок…

– Значит, ты уже миновал ее! – с издевкой ответил Боримир. – И мог бы ждать меня в условленном месте, а не ехать навстречу! Или ты боялся, как бы твоя невеста не пробыла в моих руках слишком долго?

Слова о невесте Велемог пропустил пока что мимо ушей, потому что начала этой речи совсем не понял.

– Как – миновал? – повторил он. – Не хочешь ли ты сказать, что я оставил устье Пряжи за спиной?

Князь Боримир усмехнулся. После многих досадных превратностей этого похода он наконец нашел утешение: князь Велемог выглядел в этих проклятых местах таким же дураком, если не больше.

А Велемог оглянулся, точно не доверял своей памяти. Устье Пряжи находилось в долине, а долины они еще не проезжали. Но сейчас Велемог сообразил, что они едут вдоль леса как-то уж очень долго.

– Мы утром проехали какую-то речку, – заметил Светловой.

Он совсем не знал этих мест и не видел в протяженности леса ничего странного – речевинские северные земли на том берегу Истира и дрёмические на этом были очень мало заселены.

– Это и была Пряжа! – насмешливо сказал князь Боримир, не удостоив даже взглядом Светловоя, с которым совсем не считался, и обращаясь к одному Велемогу. – Этот лес вырос за несколько ночей, пока мы сюда шли. А может быть, упал с небес! В прошлом году его не было!

– Это верно, Обета слышит! – подтвердил проводник. – Прошлым летом мы здесь с товаром ездили, не было такого леса.

– А пойти вдоль Пряжи через лес вы не могли, раз уж он вырос? – с раздражением отозвался Велемог, еще не зная, как ко всему этому относиться.

– Попробуй-ка сам! – ответил Боримир, загадочно сузив свои зеленые глаза.

И речевины попробовали. Нетерпение Велемога поскорее добраться до княжны Дарованы подвигнуло бы его преодолевать и более трудные препятствия, чем этот лес. До самого вечера дружина пыталась пройти то вдоль русла Пряжи, то напрямик. Но мало кому удалось отойти от опушки. А те, кому удалось, спешили вернуться: стволы деревьев сдвигались прямо на глазах, притом на такое расстояние, что человек не мог протиснуться между ними, а если все же протискивался, то застревал и выбирался на волю с помятыми боками и исцарапанным лицом. Бревна бурелома поднимались при попытке перешагнуть через них и опускались, если кто-то хотел проползти низом. Охваченные ужасом люди бормотали заговоры, отступали к опушке, но ветви сплетались, преграждая путь, вершины заслоняли небо. Только когда, потеряв всякое самообладание, человек начинал с криком рубить топором направо и налево, лес соглашался его выпустить: местные лешие спешили избавиться от смутьяна, надеясь, что он больше не посмеет их тревожить.

К вечеру речевины снова собрались на месте встречи с рарогами. Дружина Боримира посмеивалась в кулаки; теперь Велемог понимал, откуда у них царапины на щеках и синяки под глазами. У него самого лоб был жестоко ободран о сосновую кору, а локоть, защемленный сучьями, сильно болел. Но князь Велемог не желал признать поражения.

– С нечистью надо бороться не так! – наконец решил он. – Здесь нужен сильный волхв.

– Так поищи его, – посоветовал Боримир, тщательно скрывая, какое удовольствие доставляет ему вид исцарапанного и злого Велемога. – У меня тут есть один старик, но ему этот лес оказался не по зубам. Правда, у него всего-то осталось полтора зуба, и те друг на друга не сходятся! Он попробовал было бормотать и ворожить, да с тех пор лежит в волокуше под шкурой и дрожит.

Почти не слыша насмешливой речи Боримира, князь Велемог озирался, словно искал средство где-то поблизости от себя. И, как ни странно, нашел. Рядом со Светловоем, не меньше других удрученным неудачей, он заметил бледное лицо чародейки. Это она подлечила княгиню Жизнеславу, так что надежды Велемога на скорое вдовство несколько пошатнулись. Но раз уж в ней такая сила, то пусть послужит нужному делу!

На его немой вопрос чародейка ответила прямым и понимающим взглядом – Звенила уже знала, чего он от нее хочет.

– Приготовьте хорошего коня для жертвы, – только и сказала она. – Завтра на рассвете я сделаю это. Здесь велика сила Макоши, но Перун Праведный сильнее ее. Земля дрёмичей – его земля. Сила его близка мне. Я позову ее.

Велемог вгляделся в лицо чародейки и невольно вздрогнул. Ему показалось, что чья-то уверенная рука проникла к нему в душу, жадной горстью зачерпнула тепла и исчезла, сжав в кулаке добычу. А сам он разом ослабел, ощутил желание поскорее сесть на что-нибудь, а не то откажут ноги.

Пламя костра бросало огненные блики в глаза чародейки. Она смотрела в огонь и видела там те же Глаза Тьмы, что далекой зимней ночью впервые указали ей путь. Теперь Вела должна исполнить тогдашние обещания.


* * *

Ночью Светловой спал плохо и проснулся от отблесков костра, пробегавших по лицу. Весь стан речевинов и рарогов, расположившийся над берегом Краены, уже поднялся, но обычного утреннего оживления не было заметно. Все с тревогой ждали, что выйдет из поединка Звенилы с колдовским лесом.

Чародейка стояла возле костра и смотрела в огонь, как будто дожидаясь знака. Позади нее два кметя держали коня, выбранного в жертву. Светловой отвернулся: он не выносил вида кровавых жертвоприношений, которых требовал Перун. Понятно, что от племени дрёмичей, почитающих его превыше других богов, не приходится ждать ничего хорошего. Вдруг Светловой вспомнил, что сама Звенила родом из дрёмичей, и его охватило неприятное чувство, словно он обнаружил рядом с собой змею, которая уже давно могла укусить. Но что было делать? Без Звенилы речевины не пройдут к святилищу и поход окажется почти напрасным, а сам Светловой без нее никогда на найдет Чашу Судеб и не увидит богиню весны.

А Звенила тем временем принялась за ворожбу. Протягивая огню полные горсти жертвенной крови, она громко выкрикивала, выпучив огромные черные глаза:

Изыди, слово, из уст моих,

Как гром сильный с камением!

Изыди, дух, из уст моих,

Как буен ветер, могучий вихрь!

Лети, дух мой, к Перуну Громовику,

Говори, слово мое:

Ты создай, Перуне, тучу темную,

Тучу грозную, каменную,

Огненную и пламенную;

Спусти из той тучи сильный гром,

Спусти молнию с частым дождичком!

Звенила бросала кровь в огонь, бросала в сторону колдовского леса, колотила в щит, обитый железом, призывая гром. Ни у кого из речевинов или рарогов не хватило духу помогать чародейке чужого племени, кмети старались отойти подальше от нее; казалось, над Краеной нет никого, кроме этой неистовой женщины и колдовского леса, тихо шумящего в предчувствии гибели.

И призывы ее были услышаны. Издалека, из-за Синей Межи, докатился гулкий раскат грома. Огромное черно-синее облако сгущалось на глазах, внутри него зашевелились, закипели багровые отблески. Ужас сковал человеческие сердца, кмети попятились, нашаривая обереги, забормотали призывы к чурам. А Звенила все кричала, прыгая вокруг костра как безумная:

Летит грозная громовая стрела!

И как от той стрелы бежит всякий дух,

И лесной, и водяной, и ветряной,

Так и морок сей пусть бежит!

Пусть в прах и дым летит,

А на пути вовек не стоит!

Новый удар грома раздался над самой Краеной; подняв голову к пламенеющему облаку, чародейка еще что-то кричала, но слов уже нельзя было разобрать. С небес сорвался буйный ветер, завыл и загудел, ломая верхушки деревьев, и колдовской лес отозвался криком сотен голосов. Не помня себя, кмети валились на землю, закрывали головы руками, прикрывались щитами, стараясь ничего не видеть и не слышать.

Из грозового облака вырвался огненный шар и полетел к земле; над самым лесом он с треском лопнул, и ветвистая, бело-золотистого накала молния ударила в лес. Те, у кого еще достало духа не закрыть глаз, ожидали страшного пожара. Но лес лишь содрогнулся, на миг скрылся в дымном сером облаке, а потом облако опало, и на его месте не осталось ничего. Не стало огня, не стало и леса. Высокие стволы, трухлявые буреломы, густые кусты исчезли без следа, не оставив даже пепла. Растаяли, как морок. А может, это морок и был?

Открыв глаза, Светловой обнаружил, что уже рассвело. Долина за устьем Пряжи хорошо просматривалась. А позади исчезнувшего леса виднелось еще что-то. Приложив ладони к глазам, кмети всматривались и различали в свете быстро яснеющего дня, что на равнине стоит войско, готовое к бою, по численности не уступающее дружинам речевинов и рарогов, вместе взятых.

– Может… тоже мороки? – предположил Кремень, до сих пор не пришедший полностью в себя.

– Нет. – Князь Велемог решительно мотнул головой. – Я прапорец вижу. Громовое колесо. Это не мороки, это Держимир.

– Так это он все затеял! – сообразил Кремень. – Это он морок навел да хотел за мороком к нам незаметно подобраться! Хороши бы мы были!

Князь не ответил. Держимир в этом виноват или не Держимир, но морок задержал речевинов и дал возможность дрёмичам подтянуть войско. Теперь не миновать битвы, которой он так настойчиво искал.

Глава 6

Два войска оказались друг против друга на равнине, где снег уже растаял и влажная земля щетинилась блеклой прошлогодней травой. С одной стороны темнел поодаль лес – на сей раз настоящий, – а с другой виднелся пологий, но довольно высокий холм, к которому утекала неширокая быстрая Пряжа. На дальнем склоне холма располагалось святилище Макоши, вожделенная цель речевинского и рарожского князей. Но на пути к святилищу стояло войско Держимира.

Князь Велемог давно ждал встречи с противником, его полки знали свои места, и сейчас речевинам не потребовалось много времени, чтобы занять боевой порядок. Пешая рать, собранная в основном в славенском посаде и окрестностях, встала прочной «стеной», толщиной в двадцать рядов. Из-за плотного ряда круглых щитов грозно торчали копья с древками, окрашенными в красный цвет. Впереди расположились лучники, готовые начать бой, а потом быстро укрыться за стеной щитов. По бокам «стены» Велемог поставил две конные дружины – Светловоя и Боримира. Рарожский князь был не слишком доволен тем, что находился в подчиненном положении, несмотря на большую ответственность своей задачи. Однако возражать не стал: по численности его дружина сильно уступала Велемоговой.

Выстроившись, речевины двинулись вперед. Пешая рать шла, не нарушая порядка «стены», конная дружина стучала мечами о щиты, чтобы подбодрить ратников. Князь Велемог скакал впереди, под развевающимся стягом, где золотом по алому шелку был вышит знак Молота и Чаши – знак Сварога.

– Небесный Кузнец с нами! – кричал князь, высоко поднимая меч и ловя клинком первые лучи солнца. – И как Сварог зажал Змея в клещи и голову ему снес, так и мы дрёмичей зажмем и головы снесем!

На вид войско Держимира казалось гораздо слабее: его пешая «стена» насчитывала не более десяти рядов.

– Да их вдвое меньше нашего! – радостно кричали конные кмети ратникам. – И лучников впереди нет! Побьем! Щитами закидаем!

Стяг самого Держимира, с громовым колесом, реял не впереди, а сбоку, над конными рядами его «леших». На другом краю вился по ветру стяг с каким-то вовсе неведомым знаком. А перед медленно наступающей «стеной» носился взад и вперед всадник на вороном коне и кричал что-то.

– Эй, речевины, березовые дубины! – доносился до передних рядов задорный голос. – Не промочили ли ноги, как через Истир брели? А то будете чихать, колья растеряете! Глядите – и портки намокнут, как обратно вас поскидываем! А может, есть один в сухих портках – пусть выйдет со мной силой помериться!

Некоторые из речевинов на ходу вскинули луки, пытаясь прекратить обидные речи. Смеясь, всадник откинулся назад, лег спиной на заднюю луку седла – стрелы пролетели над ним. Светловой вгляделся и ахнул: ему вспомнилась давняя битва на Истире и это же лицо, смуглое, с крупным носом и большими темными глазами. Только тогда оно было замкнутым и ожесточенным, а сейчас лучилось смехом. Но та же легкая подвижная фигура, та же черная коса до лопаток. Это он, тот самый «темный глаз»! Светловоя так потрясло появление куркутина, что на миг он забыл, где находится: ведь этот человек считался мертвым. А он жив… жив ли? Или это блазень*, или оборотень, или упырь, вылезший из могилы, чтобы попытаться довершить свое злое дело?

До речевинов уже долетали боевые кличи противника; громче других раздавался голос Озвеня, подобный боевому рогу. Светловой вспомнил и его. Все те, с кем он скрестил оружие в тот давний день, снова встретились ему здесь, и теперь казалось, что все случившееся с тех пор было только дорогой к этой битве. Битве, которая решит… Что решит? Этого он не знал, но об этом сейчас было некогда задумываться.

Пешие «стены» все ускоряли шаг, готовясь столкнуться с противником и попытаться первым же мощным натиском оттеснить его назад. Полетели первые стрелы речевинских лучников, воткнулись в красные щиты дрёмичей с громовым знаком на железных умбонах*. В ответ им из-за дрёмической «стены» тоже полетели стрелы. Не ждавшие этого речевины дрогнули, а князь Велемог выбранился: теперь он понял, почему «стена» Держимира оказалась такой тонкой.

Байан-А-Тан, не дождавшись поединщика, ускакал к своему конному полку. Князь Велемог вскинул копье, собираясь призвать войско к решительному удару, как вдруг в конных полках Держимира началось что-то непонятное. От каждого из них отделилось по несколько всадников, они стремительно поскакали навстречу речевинам. В отличие от других, на них не было кольчуг, шлемов или иных доспехов, а только белые рубахи, даже без поясов. Один из них летел прямо на князя Велемога; Велемог перехватил копье по-другому, глянул на противника, примериваясь… и вдруг издал крик, больше похожий на всхлип.

Холодный ужас хлынул по жилам, волосы явственно шевельнулись под шапкой. У всадника оказалась волчья голова. Слышавший о любви дрёмичей к личинам Велемог попытался взять себя в руки и подавить первый испуг, но чем больше он смотрел, тем крепче леденело сердце: это была не личина, это была живая голова волка на человеческих плечах. В приоткрытой пасти сверкал тесный ряд белых зубов, глаза горели красным огнем, уши стояли торчком, как у настороженной собаки. Звериная морда выражала ту осмысленную жестокость, которая и делает оборотней настолько ужасными. Нет ничего хуже безжалостной, кровожадной силы зверя, соединенной с человеческим разумом.

Не думая, Велемог метнул копье: руки сами сделали привычное дело. Копье ударило острием прямо в грудь оборотню и со стуком отскочило, упало на землю, а тот слетел с седла, покатился по земле… и обернулся огромным волком – белым, с черноватыми подпалинами на груди и на лапах. Только голова с горящими багровым огнем глазами, с оскаленной пастью осталась прежней.

Конь его помчался прочь, разметав по ветру серую гриву; присев, волк вскинул к небу морду и завыл. Пронзительный, леденящий душу вой понесся над полем, и ему ответили десятки волчьих глоток. В рядах речевинов раздались крики: невесть откуда взявшиеся десятки волков набросились на конные полки. Кони бились, ржали в непобедимом ужасе перед серой смертью, рвали поводья и мчались прочь, не слушая всадников, а волки выли, бросались и вцеплялись в горло коням, рвали и отпрыгивали, чтобы тут же броситься на других.

Конные полки Светловоя и Боримира были рассеяны; не в силах удержать взбесившихся коней, всадники мчались в разные стороны от пешего строя; одним удавалось удержаться в седле, другие падали на землю. Между тем дрёмическая «стена» подошла уже настолько близко, что стрелы скрытых за щитами лучников долетали до противника. Но самое страшное заключалось не в этом. Потерявший коня, с расцарапанной в кровь щекой, с трудом поднявшийся на ноги князь Велемог видел, как конные полки Держимира стремительной смертоносной волной катятся на оставшиеся без защиты края его «стены». Хуже этого ничего нет: «стена», неповоротливая и почти неспособная защищать свои края, способна биться только до тех пор, пока ее прикрывает конница. А без нее битва превращается в избиение. Земля дрожала, конский топот казался громом, заглушавшим даже боевые кличи самих дрёмичей.

Но Велемог не был бы достоин своего княжеского рода, если бы растерялся. Стерев кровь со щеки, безумными глазами он окинул поле, безуспешно выискивая волка-оборотня, который явился причиной этого ужаса. Конница дрёмичей била в края пешей «стены», а прямо на Велемога надвигался ратный строй дрёмичей, ощерившийся копьями. Стрелы свистели над его головой, и ему даже почудился где-то вдали отчаянный крик Держимира, требовавший «не стрелять в князя Велемога». Видно, живым хочет взять, гром его разрази…

Повернувшись, Велемог бегом бросился назад. Середина пешей «стены», теснимая собственными краями, еще держалась; ряды расступились, впустили князя в середину.

– Держаться! Держаться! – кричал он, сам себя не слыша.

В мыслях его билась отчаянная надежда: раз волчий вой прекратился, то, может быть, Светловою и Боримиру удастся собрать рассеянную конницу и вернуть ее в бой.


* * *

Князь Боримир лишился коня одним из первых: огромный волк с бешеными красными глазами вцепился коню в горло и мощным толчком опрокинул на землю, словно новорожденного жеребенка. Боримир, обученный падать с седла, прокатился по земле и остался невредим, только ушибся о чей-то брошенный щит; он уже ожидал, что звериные зубы вот-вот вопьются ему в шею. Но рядом метнулся горячий вихрь, ноздрей коснулся звериный запах – волк промчался мимо. Боримир вскочил на ноги, держа наготове нож, но зверя поблизости не оказалось. Увернувшись от копыт чьего-то коня, с храпом проскакавшего мимо, молодой князь огляделся.

«Стена» речевинов осталась позади, и ее уже заслонили дрёмические конные полки. «Почему же их кони не понесли?» – мельком подумал Боримир. Быстро вертя головой по сторонам, он искал своих: рароги в кожаных доспехах, в округлых, по заморянскому образцу, шлемах с полумасками были хорошо заметны среди других. Впереди и по бокам он видел множество своих всадников, уносимых бешеными конями. Вся его дружина стояла с этого бока, поэтому и рассеялась теперь в одной стороне. Собрать ее будет легче.

Мимо скакал конь без всадника, роняя хлопья белой пены с удил, но уже замедляя шаг: первый испуг миновал, а волков поблизости больше не было. Примерившись, Боримир ловко прыгнул, повис на узде, смирил коня, вскочил в седло и помчался вслед за своими людьми, надеясь собрать хоть кого-нибудь. Вскоре он наткнулся на труп волка – тот лежал на боку, вытянувшись и запрокинув голову, из груди его торчал длинный рарожский нож. Боримир придержал коня: значит, эти волки смертны. Окинув взглядом равнину, он не увидел больше ни одного зверя. Только позади, в гуще битвы, еще раздавался вой одиночки, того самого, что начал первым.

Завидев своего князя, рароги стали подтягиваться к нему. Их собралось уже полтора десятка, но где-то по равнине и ближним рощам рассеялось еще десятка четыре.

Во главе маленького отряда Боримир ехал по равнине к темнеющей роще, где наверняка запуталось большинство испуганных коней, боевым кличем и звуком рога созывая своих, как вдруг впереди послышались крики.

– Обоз! Обоз дрёмический! – кричали рароги, и Боримир встрепенулся.

Такая удача! Взбесившиеся кони вынесли их к роще, где стоял дрёмический обоз. Конечно, он не оставался беззащитным, но его охрана сейчас не ожидала нападения, тем более с этой стороны. Меж деревьев редкого березняка, по-весеннему насквозь прозрачного, стояли волокуши, метались обозные ратники. Боримир заколебался, стоит ли нападать таким малым числом и можно ли там взять чего-нибудь стоящее, или лучше уходить, не ввязываясь, как вдруг его окликнул резкий и требовательный голос:

– Князь Боримир!

Обернувшись, он увидел женщину – ту самую чародейку, что на рассвете прогнала морок колдовского леса. Она сидела на коне, волосы выбились из-под платка и вились метелью, выпученные глаза на бледном лице казались черными. Вид ее был столь страшен, что Боримир невольно вздрогнул.

– Чего тебе? – грубо крикнул он, испытывая всегдашнюю брезгливую робость перед чародейками, особенно старыми.

– Где княжич Светловой? – спросила она.

– Откуда я знаю? Он стоял на другом крыле! Ищи его там!

– А если он в плену?

– Что мне за дело? Я должен заботиться о своих людях!

Чародейка еще что-то кричала; Боримир больше ее не слушал, но ее слова склонили его к решению не ввязываться в драку. Попасть в плен совсем ему не улыбалось, а до этого было недалеко. Развернувшись, Боримир сделал знак своим людям и вдруг замер: позади волокуш мелькнуло хорошо ему знакомое женское лицо, рыжие косы, полушубок из рысьего меха – священной одежды рарожских князей.

Это она, Солнечная Княгиня, избранная священным соколом! Мигом забыв о битве, Боримир ударил коня коленями и рванулся через рощу, мимо волокуш, к ней, к самой желанной добыче, нужной ему не меньше, чем священный сокол или дрёмическая Чаша Судеб.

– Стой! – раздался позади него повелительный голос чародейки.

Боримир и не подумал бы обратить на нее внимание, но вдруг ощутил, что руки и ноги его наливаются вялостью, воздух делается каким-то упругим, как морская вода. Конь уже не скакал, а как бы плыл по роще, и стволы тонких березок колыхались вокруг него, как во сне.

– Вы не сделаете ни шагу! – отдавался в ушах голос чародейки, громкий и гулкий, звучавший как будто внутри головы каждого, кто ее слышал. – Вы замрете и будете ждать, как деревья ждут весны! Она – моя! Она мешает всем моим делам, и я сама накажу ее за это!

И рароги во главе со своим князем замерли, словно заснули на ходу; застыли их кони, и всадники неподвижно сидели в седлах, глядя в пустоту невидящими глазами.


* * *

Смеяна первой увидела на опушке березняка всадников в рарожских доспехах. Переполошившиеся обозные ратники заметались вокруг нее, а она не так чтобы испугалась, но растерялась: что теперь делать? И Держимир, и Баян, и Огнеяр строго-настрого наказали не высовывать носа из березняка, пока за ней не пришлют. И она всем это пообещала. Баян даже предложил приковать Смеяну цепью к дереву покрепче, но Держимир перед битвой шуток не понимал и в восьмой раз попытался ей доказать, что отлично одолеет врагов и без ее помощи. И вот, вопреки всем настояниям, честно соблюдая обещания, она все же оказалась лицом к лицу с врагами, но, видит Велес, нисколько в этом не виновата!

И добро бы еще речевины, особенно из Светловоевой дружины. Но рароги! Узнав рарожские доспехи и голоса, Смеяна невольно отпрянула и попыталась спрятаться за низкую волокушу: эти люди уж точно ей не обрадуются. Скользя испуганным взглядом по опушке березняка, она не могла определить, сколько здесь рарогов и где они, но знакомое большеглазое лицо князя Боримира сразу привлекло ее внимание. Надо бежать!

Выскочив из-за волокуши, Смеяна полоснула ножом по ремню, которым ее лошадь была привязана к березе, вцепилась в гриву, не с первого раза попала носком в стремя и погнала лошадь вперед, повиснув на боку. Вскочив наконец в седло, она услышала позади крики: ее заметили. Не оглядываясь, Смеяна подхлестнула лошадь и пригнулась, чтобы уберечься от березовых ветвей. Копыта вязли в раскисшей земле и скользили; конечно, противников это тоже задержит, но их много, а она одна! Позади раздался звон оружия: оставленные для ее охраны отроки пытались выполнить свой долг.

Лежа щекой на гриве, Смеяна мчалась в глубь рощи, и вдруг позади нее раздался голос, от которого кровь застыла в жилах. Однажды она уже слышала этот голос – на заснеженной поляне, где князь Держимир проклинал свою злую судьбу и пытался задушить Звенилу. Прогнав чародейку, князь с тех пор ничего о ней не знал, и Смеяна радовалась, что та унесла злую судьбу и не мешает жить дальше.

И вот она снова здесь! Смеяну ужаснуло ее внезапное появление во время битвы, когда добрая и злая судьбы вступили в отчаянную, решающую схватку; казалось, Звенила появилась как раз для того, чтобы переломить путь Держимира снова к тоске неудач, ко злу, зависти, ненависти. Живая ли она или навь, поднявшийся из Навьего Подземелья?

– Стой! – звенел голос чародейки, и каждая березка в роще дрожала от ужаса. – Стой! Ты не двинешься дальше! Ты замрешь и будешь ждать, как дерево зимой ждет весны! Замрешь, замрешь, замрешь…

Какая-то невидимая сила опутала Смеяну, так что она с трудом могла шевельнуться; ее лошадь при первых же звуках стала замедлять шаг, потом и вовсе встала, как стреноженная, опустила голову и застыла. Но Смеяна противилась ворожбе; без слов, без мысли, одним внутренним усилием она старалась разбудить в себе свои скрытые силы, которые уже не раз приходили ей на помощь. Где же та златоглазая красавица рысь, что помогла одолеть полудянку, напугала Творяна, лишила сил Леготу во время поединка перед Перуновым дубом?

Упрямо сжав зубы, Смеяна сползла со спины заснувшей лошади и шагнула вперед, обняла ствол березы и прислонилась к нему. Она не оборачивалась, сберегая силы. Ворожба неудержимо наползала сзади, опутывала невидимой сетью, сковывала руки и ноги. Но Смеяне чувство бессилия было внове, она не желала ему поддаваться, потому что верила в свою силу больше, чем в силу чужой ворожбы. Впившись зубами в нижнюю губу, чувствуя, как струйка горячей крови ползет по подбородку, она оторвалась от березки и сделала шаг вперед, потом второй, третий, ухватилась за другую березку, оперлась на нее и подтащила непослушные ноги.

– Стой! – повторил голос позади нее.

Он звучал совсем близко, гулко отражаясь от стволов впереди. Казалось, пленившая ее сила окружает со всех сторон; идти было некуда.

Смеяна вырвала из ножен на поясе нож с узорной золоченой рукоятью, подарок Баяна, крепко сжала его в кулаке и обернулась. Спиной она упиралась в ствол березы и чувствовала себя вполне надежно. Ее руки и ноги опутал невидимый науз, но сознание оставалось ясным.

К ней приближалась женщина, и Смеяне вспомнилась Зимерзла – именно такой она в детстве представляла Хозяйку Зимы. Длинная белая рубаха с широкими рукавами, неподпоясанный волчий полушубок, длинные белые волосы тонкой волной, белое лицо с острыми чертами всякому могли бы внушить мысль, что он видит не живого человека, а злобный мертвящий дух. Но страшнее всего были глаза. Нечеловечески огромные, выпученные, они казались совершенно черными, как две бездны, два провала в Кощное Владенье*. У человека, даже у самого могучего чародея, не может быть таких глаз. Из них смотрела та самая Бездна, которая до создания мира гасила в своей холодной тьме даже искры Огня-Сварожича.

Смеяна поняла, что не с человеком ей предстоит бороться. В Звенилу вселился дух многократно сильнейший. Даже не дух – божество, одно из тех, что вечно борется с жизнетворящими богами, вечно сеет смерть там, где Сварогом и Макошью посеяна жизнь.

Неодолимый ужас охватил Смеяну, нож выпал из пальцев. Силясь поднять руку перед собой, она закричала, и темная Бездна глаз чародейки вытягивала ее разум из тела, затопляла чернотой, и не было сил закрыть глаза.

И вдруг какой-то горячий вихрь набросился на Смеяну сбоку, что-то шершавое, мохнатое и очень сильное обхватило ее и сдернуло с места. Она покатилась по земле, по твердым бугоркам неоттаявшей грязи, по скользкому ковру палых листьев, по мелким сучкам. В глазах у нее все вертелось, мелькало что-то пестрое. Земля была холодной, зябкая дрожь разом побежала по всему телу. Чары растаяли; должно быть, так себя чувствует рыба, заснувшая в толще льда и внезапно освобожденная из прозрачного плена.

Очнувшись, Смеяна пыталась биться и кричать, рвалась на волю. Дикая сила, которую она пыталась вызвать, кипела в ней горячим ключом, Смеяна слышала звериные визги, шипение, рычание и не осознавала, что это она же их и издает. Ей мерещились когти на руках, клыки во рту, и она рвалась, готовая растерзать врага, но не могла понять, где он и где она сама.

А потом ее вдруг отпустили. Разом ослабев, задыхаясь, она прижалась спиной к чему-то холодному и шершавому, не будучи в состоянии сообразить, что это ствол старой березы. Дикий крик резанул ее слух. Торопясь разобраться, Смеяна открыла глаза.

Звенила-Зимерзла лежала на земле, а на грудь ее, вцепившись зубами в горло, навалилась огромная рысь. В полтора раза крупнее обычного, лесной кот с длинными сильными лапами и торчком стоящими узкими ушами терзал когтями тело чародейки, а та билась, металась, но это уже были последние судороги. Кровь ярко-алой струей била из горла, растекалась по мокрой земле, по блеклой прошлогодней траве, яркими каплями застывала на белой коре березок, дрожащих от ужаса. Смеяне казалось, что она различает крик деревьев: десятки тонких, эхом повторяющих друг за другом голосов.

Дернувшись в последний раз, тело Звенилы замерло, рука с серебряными браслетами откинулась на мокрую землю. Застыли подвески в виде лягушиных лапок, звон их умолк навсегда.

Рысь подняла окровавленную морду. На Смеяну глянули глаза – те самые золотые глаза с острыми черными зрачками. Не в силах выдержать столько сразу, девушка опустила веки. У нее не было ни мыслей, ни чувств, ни страха, ни радости. Лишь где-то в глубине сознания выступало одно: вот они и пришли, те янтарные глаза леса.

Через несколько долгих мгновений слух ее различил неясный шорох впереди. Смеяна подняла веки. Потрясение исчерпало все ее силы, всю способность бояться или удивляться.

Перед ней в двух шагах стоял мужчина, невысокий, но крепкий и жилистый, с густыми седыми волосами, с короткой бородой и резкими чертами лица. В этом лице было что-то настолько нечеловеческое, что Смеяна ощутила сильный прилив ужаса – и одновременно трепетного восторга, словно при встрече с божеством. Ее наполнило мощное чувство общности, единения с этим человеком. И мир вокруг показался таким ясным, прозрачным, понятным, словно она вдруг проснулась после многолетнего сна.

Глубоко дыша, впившись взглядом в янтарные глаза, Смеяна пыталась вспомнить хоть одно слово и не могла. Да и не нужно: у нее с этим человеком был другой общий язык, отличный от человеческого.

Человек с янтарными глазами глухо кашлянул, как будто прочищал горло. Смеяна вздрогнула от этого звука.

– Ты кто? – хрипло спросила она, не узнавая собственного голоса, даже не зная, сказала она это вслух или только подумала.

– Я твой отец, – ответил ей человек с янтарными глазами. – Князь Рысей.

Глава 7

С вершины холма возле святилища открывался широкий вид на поле битвы, но мало кто из женщин хотел на нее смотреть. Служительницам Макоши противен вид проливаемой крови. Собравшись в подземном покое вокруг священной чаши, они вместе молили Великую Мать сохранить жизнь воинам – не разбирая племен и полков. Травницы уже кипятили отвары, разбирали полотно, готовясь перевязывать и лечить.

Дарована вышла из подземелья на воздух и остановилась на пороге храма, раздумывая, не пойти ли на холм еще раз взглянуть, как разворачивается битва и скоро ли конец. Княжна довольно быстро поняла замысел Держимира; с детства слыша вокруг себя разговоры воевод, она знала, чем сильна и чем слаба пешая «стена», зачем возле нее конные «крылья» и что будет, если чужая конница прорвется к бокам «стены» или зайдет сзади. Различив с холма вторую дрёмическую «стену» позади первой, она порадовалась, что ее отец ни разу еще не встречался с Держимиром в ратном поле – вторая «стена» успешно прикроет первую, и охват не удастся. Вдруг чья-то фигура мелькнула в воротах святилища, и знакомое чувство тревоги толкнуло Даровану. Она отшатнулась – ее первым побуждением было скрыться в храме, – но потом взяла себя в руки и осталась на пороге, вцепившись в толстый резной столб, словно ища поддержки. От этого гостя и в храме не спрячешься, так нечего обижать богиню его вторжением.

Дарована не слишком любила названого брата: она так и не смогла простить Огнеяру свой испуг при том давнем похищении, а в глубине души ее уязвляло и его пренебрежение – ведь он отверг ее руку, которую Скородум готов был ему отдать, и женился на какой-то девчонке, которую Дарована даже не видела и никак не желала признать ее превосходства над собой. Несмотря на всю любовь к Огнеяру ее отца и мачехи, Добровзоры, Дарована ни на миг не забывала, что он оборотень, существо непонятное и опасное. И никогда ее неприязнь не была так оправданна, как сейчас.

Огнеяр казался усталым и тяжело дышал: ремешок с головы он потерял, длинные черные волосы липли к потному лбу и к щекам, накидку он где-то сбросил и пришел в одной рубахе; на плечах виднелись темные мокрые пятна. «Опять оборачивался!» – без труда догадалась Дарована, уже знавшая, что эта дрожь и тяжелое дыхание появляются у него после смены шкуры.

Но вот она взглянула на его лицо и вскрикнула: на щеках и на подбородке Огнеяра виднелись следы свежей крови. Подходя, он вытер лицо рукавом, но только размазал ее, а не стер. Рот его кривился, показывая клыки среди верхних зубов, а лицо казалось застывшим, тупым и жестоким, нечеловеческим.

– Не подходи! – Дрожа от ужаса и отвращения, которых не могла побороть никаким усилием воли, Дарована попятилась и прижалась спиной к столбу.

– Чего? – хрипло спросил Огнеяр, но глянул на ее бледное лицо и остановился в трех шагах перед ступенями храма.

– Тебе чего? – морщась, не в силах справиться с собой, воскликнула Дарована. – Ты зачем пришел, оборотень? Уйди отсюда! Не гневи Макошь! Ты…

– Да ладно тебе! – с раздражением отозвался Огнеяр, снова вытирая лицо грязным окровавленным рукавом.

Для него не было тайной, как относится к нему сводная сестра, и приступы ее брезгливого страха весьма его раздражали. Сколько сил он потратил, стараясь побороть ее отчуждение и добиться отношения хотя бы наполовину человеческого! Внешне, из любви к отцу и к мачехе, с которой она отлично ладила, Дарована обращалась с ним вежливо, но Огнеяр знал, что в глубине души она все так же считает его чудовищем, как и в первый день их знакомства.

– Сколько же ты человек загрыз, оборотень? – с содроганием вымолвила Дарована. От отвращения ей хотелось рыдать, и она с трудом держала себя в руках.

Огнеяр бросил на нее досадливый взгляд поверх рукава, опустил руку, облизнул уголки губ, и Дарована отвела взгляд, не в силах видеть его клыки.

– Я людей не грызу, сколько тебе говорить! – отрезал он, устав повторять ей одно и то же. – Так, коней… сколько-то. А людей я не трогал. На надо было Велемогу сюда ходить – целее бы был.

– Ах, Велемог тебе не нравится? – воскликнула Дарована, полная негодования, которое в ней возбуждала его оборотническая природа. – А раньше-то на Держимира зубы скалил: шалит, дескать, на твоей земле! А теперь он тебе лучший друг? Видала я, как ты с речевинами разделался! Стая твоя вдоволь погуляла!

Лицо Огнеяра вдруг приняло такое непримиримо жестокое выражение, что Дарована вздрогнула и пожалела о своих словах. Ей и в самом деле не стоило этого говорить: стая Огнеяра потеряла убитыми пятерых, поскольку в волчьем обличье кмети не могли защищаться от оружия.

– Вот что… о Держимире, – несколько раз глубоко вздохнув, подавляя боль, сквозь зубы выговорил Огнеяр. – Велемог разбит. Поле за Держимиром. И я ухожу, мне тут больше нечего делать. Пойдем – домой отвезу. Хватит тебе здесь.

Дарована покачала головой. В эти мгновения Огнеяр внушал ей такой неодолимый ужас и отвращение, что она не пошла бы за ним никуда, даже в Сварожий Сад.

– Держимир скоро будет здесь, – продолжал Князь Волков. – Ему тоже в чашу глянуть надо. Я так слышал. Тебе лучше отсюда уйти.

– Я с тобой не пойду. Никуда, – отчеканила Дарована, почти его не слушая, не вникая в его слова и заботясь только о том, чтобы голос не дрожал. – Уходи. Не гневи богиню. Оборотень!

Оборотень! Это и была та причина, по которой она не желала иметь с ним ничего общего. Несколько мгновений Огнеяр смотрел на нее, и Дарована отвела глаза, подавленная мерцанием красной искры на дне его темных глаз. На ее бледном замкнутом лице отражалась решимость; Огнеяр знал, как тверда и упряма может быть его названая сестра. Несколько мгновений оба они молчали, и Дарована изнывала от нетерпения избавиться от него. Потом Огнеяр сделал шаг назад.

– Ну, как знаешь! – только и сказал он. – Мне что – больше всех надо тебя уговаривать? Об отце бы хоть подумала.

Дарована не ответила и не подняла глаз. Любое слово только затянуло бы эту мучительную для нее беседу. Она не хотела даже попрощаться. Огнеяр пошел прочь. У самых ворот святилища он обернулся. Дарована стояла на пороге храма и провожала его глазами, готовая скрыться внутри, едва лишь он уйдет.

– А если что… зови, – сказал Огнеяр и шагнул за ворота.

Дарована не ответила. Оборотень ушел, и ей стало легче дышать.


* * *

Конные полки Держимира сжимали пеший строй речевинов с боков, а дрёмическая «стена» уже колола их копьями и рубила мечами спереди. Еще несколько нажимов – и железное кольцо сомкнется. Тогда у речевинов не останется никаких надежд на спасение, если никто снаружи не попытается разорвать это кольцо. Справившись наконец с обезумевшим конем и оглядевшись, Светловой видел это так же ясно, как если бы все происходило у него на ладони. Все войско обречено на гибель. Последняя надежда – собрать конницу. Он не мог видеть, что делается на другом крыле с дружиной рарогов, но своих кметей надеялся собрать. Тут и там валялись кони с разорванным горлом, под одним из них отчаянно бранился Миломир, которому конская туша придавила ногу и он не мог выбраться, но большинство умчалось дальше по равнине, в этой стороне далеко открытой.

Спешившись, Светловой кое-как помог Миломиру отвалить мертвого коня и освободить ногу, но встать тот все равно не мог: то ли сильный ушиб, то ли вывих сделал его беспомощным.

– Ладно – я! – кривясь от боли, бессвязно выкрикивал кметь. – Давай, княжич, других собирай! Раздавят наших, как тухлое яйцо! Собирай, может, еще вызволите хоть кого! Давай же!

Со злыми слезами на глазах он со всей силой ударил Светловоя в грудь кулаком. Сила удара, отчаяние в голосе кметя пробудили Светловоя от растерянности. Не зная, что еще можно сделать для Миломира, он только махнул рукой и пошел к своему коню.

Впереди скакало несколько знакомых воинов.

– Эй! Речевины! Молот и Чаша! – закричал Светловой. – Стойте!

Услышав его голос, кое-кто из кметей обернулся.

– Волков больше нет! – кричал Светловой. – Возвращайтесь! Поможем нашим!

Всадники подскакали к нему.

– Вон туда наших понесло! – Взорец, без привычного румянца, с вытаращенными и возбужденно блестящими глазами, махнул рукой куда-то в сторону. В руке у него был зажат обломок копейного древка, но он, похоже, его не замечал и не мог разжать судорожно стиснутые пальцы. – Там волчара огромный гонит! Вот это, я скажу, оборотни! Не чета тем, под личинами! Ей-Сварогу, оборотни! Я своими глазами видел: кметь на меня мчался, а вокруг как завоет! А как завыло, так он кубарем наземь, пал человеком, а встал волком! Да на меня! Конь у меня на дыбы, а он…

– Жив – и ладно! – перебил его Светловой. – Потом погордишься! Пошли наших искать. Да скорее! Наших там всех перебьют, пока мы тут катаемся! И батюшку моего! Я его с тех пор и не видел!

– Вон вроде наши! – Один из кметей показал в сторону холма.

Светловой знал, что на дальнем склоне этого холма стоит святилище Макоши, где хранится Чаша Судеб. Но сейчас он не думал об этом. Он судорожно сжал поводья и послал коня вперед.

– Эй, стой! – срывая голос, кричал он, видя впереди фигуры всадников в речевинских доспехах. – Стой! Назад!

Сорвав с головы шлем, он размахивал им в воздухе, не замечая тяжести; от напряжения его руки и ноги одеревенели, он почти не чувствовал своего тела, и ему казалось, что его несет какая-то посторонняя сила.

– Э, смотри! – вдруг охнул рядом с ним Взорец.

Светловой не сразу обернулся, но крик подхватили другие голоса.

– Сыскался! Сыскался мне супротивничек! – кричал где-то рядом голос с дрёмическим выговором. В нем слышалось задорное, издевательское ликование; так мог бы леший дразнить путника, которого заманил в дремучую чащобу и заморочил бесповоротно.

Обернувшись назад, Светловой увидел: со стороны поля битвы их настигал десяток всадников, в которых нетрудно было узнать дрёмичей. Впереди всех скакал тот самый, черноволосый, вышедший из могилы. Без шлема, с открытым лицом, в черненой кольчуге, он мчался прямо на Светловоя, и неуместное выражение радости, блестящие темные глаза делали его лицо нечеловечески жутким.

Светловой сжал рукоять меча. По сторонам раздался звон: несколько его кметей уже встретили дрёмичей. А черноволосый летел прямо на него. Одним уверенным ударом он отбил меч Светловоя, заскочил сбоку и, прежде чем Светловой успел повернуться, прыгнул к нему за спину, обхватил сзади и сбросил с коня на землю, сел на спину и заломил руки. Светловой уткнулся лбом в холодную мокрую землю, истоптанную конскими копытами, и, не чувствуя боли, думал только об одном: теперь собрать конницу будет некому.

– Попался, милый! – умильно бормотал над ним черноволосый дрёмич, проворно скручивая руки ремнем. – Не уйдешь! Я ведь еще в тот раз знал: не уйдешь! Мой ты будешь, белый голубок!

В голосе его звучала такая радость, словно он собирался немедленно съесть своего пленника. В самом деле, он был похож на черного ворона, в когти которому попался белый голубь.


* * *

Битва, дружины, князья, даже растерзанное тело Звенилы – все забылось. Смеяна сидела на поваленном дереве рядом с Князем Рысей и не сводила с него глаз. Ей казалось, что она спит, утомленная поисками своей судьбы, и ей снится счастливый сон. Нет, такого ей даже и присниться не могло!

– Так и вышло, что твоей матери пришлось уйти из рода, – рассказывал ей Князь Рысей. Он говорил медленно, как будто не привык к человеческой речи, но Смеяна ловила каждое слово. – Ведунья все равно не дала бы ей жить спокойно. Это сейчас ей все семьдесят, она так стара, что совсем беспомощна, и ей давно требуется замена. А тогда она была в силе – ей нетрудно было бы погубить и тебя. Хотя тогда еще никто не знал, что ты будешь. Даже я не знал. Не мог такого подумать. Я отдал ей мой клык, чтобы всегда знать, где она и что с ней. Она умерла, и я узнал об этом. Почти двадцать лет… А потом я вдруг узнал, что она жива. Мой отданный клык дал мне знать. Я думал, что мне мерещится… У Князей Леса не бывает видений. Я не знал, кто из богов так шутит надо мною. Кто из врагов морочит меня. А потом я увидел тебя. Священный Истир показал мне твое лицо и ее ожерелье с моим клыком у тебя на груди. Я не мог поверить. Это было ее лицо, почти ее, снова молодое, как тогда, когда я встретил ее. И я понял, что это ее дочь, ее и моя. Я искал тебя. Искал по всему лесу, но лес так велик! А ты не сидела на месте, ты исчезала быстрее, чем я тебя находил, и другие оборотни перебивали твой след. И я чуть не опоздал…

Князь Рысей опустил лицо в ладони, словно прятался от страшного зрелища, но скоро снова поднял глаза на Смеяну, взял ее за руку. Князь Рысей совсем не походил на нее лицом, но у них были одинаковые глаза, и Смеяне казалось, что в его лице она видит свое отражение. Только сейчас она по-настоящему поняла, что это такое: иметь род, иметь настоящего, кровного отца. И мать – пусть не наяву, пусть в воспоминаниях и рассказах, но родную мать. Ведь от нее, как оказалось, Смеяне достались веснушки, вздернутый нос и веселый нрав. Нрав, пленивший когда-то Князя Рысей, оборотня, рожденного зверем.

– Но я не могла иначе! – воскликнула Смеяна, торопясь рассказать обо всем тому единственному, кто по-настоящему мог ее понять. – Я должна была узнать, кто я, откуда я взялась! Я хотела найти свою судьбу, и я искала! Я думала, что Чаша Судеб поможет мне…

– Нет! – Князь Рысей покачал головой, крепче сжимая ее руку, и неумело улыбнулся. Его губы как будто не умели улыбаться, но в глазах светились любовь и понимание, и Смеяна грелась в этих золотисто-янтарных лучах, как ящерка греется на поленнице под жаркими лучами летнего солнца. – Макошь не знает твоей судьбы. Ей подвластны только люди, а ты – из Велесовых стад. И теперь ты знаешь.

Смеяна фыркнула, как прежде, по привычке зажала рот свободной рукой.

– Узнала! Выходит, я княжна! Княжна Леса, княжна рысьего племени!

Князь Рысей снова улыбнулся одними глазами. А Смеяна вздохнула, стараясь собраться с мыслями. Думая о чаше и своей судьбе, она была готова ко многому, но не к такому!

– Даже не знаю, что теперь с собой делать! – Она повела плечами. – Я думала, я простая девка, неткаха-непряха, только и умела, что раны заговаривать. А оно вон что оказалось! Теперь и не знаю, как ступить, как сказать! Что же мне теперь делать, батюшка?

– Пойдем. – Князь Рысей поднялся и за руку поднял Смеяну с бревна. – Я отведу тебя в род твоей матери.

– Что? – ахнула Смеяна, не в силах так сразу поверить. – Это где? Здесь?!

– Да. – Князь Рысей кивнул. – Я искал тебя далеко, а нашел близко. Род твоей матери живет здесь. Мы будем там еще до вечера. Они ждут тебя. Ты нужна им.

– Но… разве они обо мне знают? – неуверенно проговорила Смеяна.

В ее голове не укладывалось, что где-то есть ее настоящий, кровный род, давший жизнь ее матери, а значит, самый близкий ей на свете. Целый род, десятки людей, женщин, детей и мужчин, в каждом из которых – ее кровь, в груди – ее душа. Казалось, ее самой, Смеяны, из одной вдруг стало много. Это было слишком огромное счастье. Больше ничего не нужно искать, потому что ничего лучше и не может быть. Это – судьба, конец и начало, исток и устье реки, выходящей из недр своего рода и уходящей по пути предков.

– Они еще не знают о тебе, но ты им нужна. Я говорил тебе: их старая ведунья слишком стара и ни на что не годна больше. Ей нужна замена. Ты сумеешь заменить ее лучше всех. Тебе не нужно учиться понимать лес – он в тебе, в твоей крови, в твоем сердце. С тобой род будет благоденствовать. Пойдем.

– Так они не будут бояться… что я оборотень? – спросила Смеяна, уже сделав шаг вслед за ним.

– Нет. Они обрадуются. Когда поверят наконец. Я сам долго не мог поверить, что ты есть на свете.

– Почему?

– У Князей Леса не бывает детей в человечьем облике. Князья Леса рождаются зверями, и дети их родятся не в доме, а в звериной норе и носят звериную шкуру. А ты родилась от женщины. Родилась человеком. Я живу долго – по сравнению с человеческим веком, очень долго. Но ни разу не слышал, чтобы у кого-то из Лесных Князей были дети-люди. Нынешний Князь Волков родился человеком от матери-женщины, но его отец – сам Велес. У него одного из всех оборотней могут быть дети-люди и дети-звери.

Смеяна слушала его, почти не глядя, куда они идут, замечая только, что лес становится гуще, что березы смешались с осинами и елями и вокруг потемнело.

– Я не мог и подумать, что у нее родится ребенок, – продолжал Князь Рысей. – Если бы знал… Я бы не позволил ей уйти. Я не потерял бы ее и не потерял бы тебя, раз уж Небесные Пряхи так рано оборвали ее нить. Я вырастил бы тебя. Я научил бы тебя носить рысью шкуру…

Он осторожно погладил мех Смеяниного полушубка.

– А теперь? – с замиранием сердца спросила Смеяна.

Она поняла, о чем он говорит. И она могла бы по-настоящему превращаться в рысь! Вот почему Синичка, а потом Творян увидели ее в образе рыси – они сумели разглядеть Лесную Княгиню, которая тайно жила в глубине ее души. Синичке помогла сама Смеяна, когда собиралась с силами, готовясь к потасовке, а Творяну – его зоркие глаза ведуна и рысья шкура у нее на плечах.

– А теперь… Боюсь, поздно. У тебя уже… – Князь Рысей нахмурился, наморщил лоб, стараясь подобрать слова человеческого языка, который был ему от рождения чуждым. – У тебя кости окрепли, что ли? Ты слишком сжилась с человеческим обликом. Ты уже никогда не научишься быть настоящей рысью. Я мог бы надеть на тебя ее шкуру, но тебе будет тяжело.

Смеяна вздохнула. В глубине души она надеялась, что отец еще передумает, но настаивать не смела. Ах, как много она потеряла из-за того, что отец потерял ее! Если бы они с самого ее рождения были вместе, настолько другой, насколько лучше и вернее сложилась бы ее жизнь! Ей не пришлось бы искать себя, пытаться приспособиться к человеческой шкуре, когда человеческой крови в ней всего половина. Она выросла бы совсем другой и, может быть, не спрашивала бы теперь землю и небо: зачем я?

– Но может быть, у тебя еще и получится. – Князь Рысей ободряюще сжал ее руку. – Раз уж ты сделала то, что не удавалось еще никому, – родилась! – то, быть может, ты и научишься носить шкуру. Я благодарю богов за то, что они дали мне такое чудо…

– Это меня-то? – Смеяна фыркнула, потянула кулак ко рту, но уже от смущения. Ей было приятно, как кошке, которую возле теплой печки ласково гладят руки хозяйки. – Да какое я чудо… Вот ты, батюшка! – вдруг воскликнула она и вскинула глаза на Князя Рысей, пораженная новой мыслью. – Первое-то чудо – это ты, батюшка. Я Князей Леса не видала, но от деда слыхала. Князья Леса не умеют любить, как люди любят. А ты сумел! Ты тоже один такой на свете! Первое-то чудо ты начал, а я так, следом…

– Да… – помолчав, согласился Князь Рысей. Глаза его чуть потемнели, запечалились. Наверное, он думал о той женщине, которая не была чародейкой, не владела мудростью Надвечного Мира, но сумела вызвать в сердце оборотня человеческую любовь. – Следом… В людях все – след, в ком от отца, в ком от деда, а в ком из такой глубины, что и ведуны не разглядят. Да и в нелюдях тоже.

– А вот про меня толкуют, что я удачу приношу, – снова заговорила Смеяна, помолчав. – Правда это?

– Как же не правда! – снова повеселев, отозвался Князь Рысей. – Ты – живая удача! Твоя мать тебя от Велы самой отбить сумела! Здесь и любовь, и сила, и удача, и чудо! И все они – в тебе!

– Мать меня отбила… – тихо повторила Смеяна, чувствуя, как щемит ее сердце при этих словах и слезы наворачиваются на глазах, но никакие другие слова не делали ее такой счастливой. – Может, и я кого-нибудь спасу… – пробормотала она, стараясь справиться с собой, попыталась улыбнуться, вытерла слезы кулаком.

Ей казалось, что они шли совсем недолго, но внезапно она заметила, что под ногами – натоптанная тропинка. Тропинка пахла людьми, и сердце Смеяны забилось чаще. Каждое дерево, каждый изгиб тропинки казался ей знакомым, словно она много-много раз проходила и пробегала здесь, зимой и летом, по ледку и по траве, под солнцем и в рассветных сумерках. Это пробудился голос крови, память поколений; из самой глубины ее души поднималась горячая волна и несла ее к чему-то новому и давно знакомому. Смеяна сама не могла понять своих чувств: ей казалось, что она попала внутрь своей собственной души, попала туда, где уже жила однажды, что она вспомнила целую жизнь, и не одну жизнь, а много – прошедшие здесь.

Деревья расступились, впереди на поляне показался тын. Ворота были приоткрыты, со двора поднималось несколько дымков. Из ворот высунулась собачка, глянула на гостей, коротко тявкнула и спряталась.

– Я не могу идти в человеческий дом, – сказал Князь Рысей. – Мы с тобой здесь попрощаемся. Но мы увидимся скоро – когда они покажут тебе твой новый дом, ты позови меня, и я приду к тебе.

Князь Рысей обнял свою дочь за плечи, прижал к себе и лизнул в лоб. Смеяна удивилась, но тут же сообразила – ведь он рожден зверем! Это чудо, что он так хорошо умеет быть человеком!

– Иди! – Князь Рысей развернул ее лицом к опушке и слегка подтолкнул в спину.

Смеяна сделала несколько осторожных шагов, чутко слушая, что происходит у нее за спиной. Там тихо и коротко прошуршало что-то. Смеяна не выдержала и обернулась. На том месте, где только что стоял человек, была рысь – огромная рысь с янтарными глазами.

Князь Рысей мигнул, дернул головой – больше он не мог говорить по-человечески. И мгновенно прянул в сторону, широким прыжком исчез за деревьями.

Стараясь собраться с мыслями, Смеяна пошла прочь. Опушка осталась позади, перед Смеяной простиралась поляна, а в раскрытых воротах тына уже появились люди. Они молча смотрели, как от опушки леса к ним медленно идет девушка с рыжими косами, лежащими на груди поверх рысьего полушубка. А она смотрела в эти лица, и ей казалось, что она видит свое собственное отражение. Такие же вздернутые носы, покрытые веснушками, такие же румяные щеки, рыжие волосы, желтоватые глаза.

– Молодинка! – вдруг сказал чей-то тихий голос.

Люди расступились, и Смеяна увидела пожилую женщину с морщинистым лицом и рыжеватыми бровями. Ее глаза выцвели, но сохранили мягкий золотистый отблеск. Она казалась почти спокойной; ее взгляд был не столько изумленным, сколько пристальным, она увидела лесную гостью не так, как другие, – она узнала ее.

– Молодинка! – повторила женщина, и голос ее отчего-то дрогнул. – Дочка моя…

Женщина прислонилась спиной к воротам, один из мужчин подхватил ее под локоть, и Смеяна поняла: ее спокойствие оказалось мнимым. И еще: эта женщина – ее родная бабушка, мать ее матери. Она забыла спросить у отца, как звали ее мать. Теперь она это знает.

– Я… – севшим голосом выговорила Смеяна и остановилась в трех шагах перед воротами.

Язык ее не слушался. Она смотрела только на бабушку и хотела разом объяснить ей все: что она не Молодинка, а ее дочь, что ее зовут Смеяна, что она нашла своего отца, узнала о себе все и теперь пришла к ним, чтобы остаться навсегда со своим родом. Но ничего этого она сказать не могла: слова куда-то разбежались, горло сжимала судорога.

Женщина оторвалась от ворот и шагнула ей навстречу, как слепая, протянула руки. В глазах Смеяны вдруг стало горячо – она сама не поняла, что это слезы. И едва лишь бабушка увидела слезы в ее глазах, как с нее словно спало оцепенение: она поверила, что ее дочь, много лет назад изгнанная ведуньей и пропавшая, вернулась к ним – вернулась такой же молодой, какой осталась в их памяти, такой, какой они любили ее когда-то.

С глухим всхлипом она бросилась вперед и обняла Смеяну. И словно многолетний лед сломался, выпустив на волю реку: Смеяна обхватила ее руками и зарыдала от потрясения и счастья. Наконец-то она была дома, среди своих.


* * *

После полудня в святилище стали появляться первые раненые – только те, кто смог прийти своими ногами, потому что подобрать оставшихся на поле пока не имелось возможности. Там царила неразбериха, остатки разбитой речевинской рати отступали, дрёмичи частью преследовали их, частью разбирали добычу. Перед воротами святилища речевины и дрёмичи сидели в ожидании помощи плечом к плечу и только с недовольством косились друг на друга. Больше им нечего было делить, а Великая Мать не допускает раздоров в своем обиталище. Божара отрядила кое-кого из женщин на место битвы, чтобы помочь хотя бы тем, кто может без их помощи не дожить до вечера. В святилище стоял шум, говор, туда-сюда метались жрицы, кто с ковшом воды, кто с полотном, кто с лубком для сломанной руки. Княжна Дарована работала наравне со всеми: за двадцать лет своей жизни она достаточно много времени провела в разных святилищах Великой Матери, чтобы перестать бояться крови и научиться перевязывать.

– Душа моя! – Кто-то тронул ее за плечо. Обернувшись на знакомый голос, княжна увидела сотника Рьяна. – Пойдем-ка.

– Куда? – спросила она, вытирая мокрые руки обрывком полотна.

– Домой поедем! – решительно сказал Рьян. Его лицо с длинными висячими усами выглядело суровым, и Дарована видела, что сотник исполнен решимости. – Держимир-то речевинов разбил, вот-вот здесь будет. Нечего нам тут его ожидать. Поедем-ка прочь. Дома-то оно надежнее.

– Поедем, голубушка, будет тебе, навоевалась! – причитала рядом Любица, уже собравшая все пожитки. – О батюшке-то подумай! Ведь прознает он, что тут такое побоище приключилось, беспременно прознает! Да не спать ему, не есть, белого света не видать! Где ты, у кого ты – ведь…

– Ведь сам примется полки собирать! – сурово закончил Рьян. – Пойдем-ка, свет мой, кобыла твоя уже под седлом.

Дарована молчала, и для Рьяна и Любицы это был скорее благоприятный знак. Княжна не спорила и не настаивала, как прежде, на том, чтобы остаться в святилище. Вертя в руках мокрую окровавленную тряпку, Дарована вздохнула, оглянулась ко входу в храм. Пережив в последние дни столько волнений, она чувствовала себя слишком усталой. Не выйдет у нее того, о чем она мечтала, никогда ей не сравняться с Божарой и даже с простыми служительницами Макоши. Сейчас они все оживлены и деятельны – а она как соломенная кукла, с вялыми руками и пустой головой. Никогда ей не обрести равновесия духа, которое придает таких сил. Мысли ее метались от Огнеяра к Держимиру, к Светловою – она даже не знала, жив ли остался ее злополучный жених. И не узнала она своей судьбы, да теперь, видно, и не узнает. Держимир искал, и Светловой искал – добрую ли, злую, а теперь они свое нашли. Видно, не в чаше судьбу надо искать, а только в жизни.

– Хорошо, – не столько сказала, сколько вздохнула Дарована и скомкала тряпку в руках. – Только с Божарой попрощаюсь.

Рьянова дружина и оседланная лошадь для Дарованы ждали их у подножия холма. Вскоре уже смолятичи ехали прочь; Дарована старалась не оглядываться, и ей казалось, что чей-то молчаливый зоркий взгляд провожает ее с вершины. Рьян подгонял коня, торопил отряд, спеша до ночи уехать как можно дальше от места битвы. Лесными тропами они двигались в сторону Истира, вдоль берега которого пролегает большая дорога через все говорлинские племена. Не меньше половины месяца придется ехать, прежде чем на другом берегу начнутся земли смолятичей. Конечно, лучше было бы переправиться и ехать по землям речевинов, что гораздо безопаснее, но решиться на переправу сразу после ледохода Рьян не мог. Оставалось надеяться, что Великая Мать, надежно хранившая свою питомицу по пути сюда, не забудет о ней и на обратном пути.

Уже в сумерках на дорогу навстречу смолятичам вдруг выехали несколько всадников.

– Кто такие? – спросил настороженный голос.

Смолятичи, схватившиеся за оружие, перевели дух: выговор был речевинский.

– А вы-то кто? – сурово ответил Рьян. – Мы – смолятического племени, князя Скородума люди.

– Тогда уж не с вами ли княжна Дарована? – спросил из тени ветвей знакомый голос.

– Кремень? Ты ли? – Рьян тоже узнал знакомца.

– Рьян! – обрадовался Кремень. – Ну, слава Сварогу! Все без обмана! Коли ты, стало быть, и княжна с тобой!

– А ты почем знаешь?

– Да потому что я тебя знаю: ты бы без нее не уехал! Ну, где она там? Я поклонюсь да к князю позову. Вам ведь тоже ночевать где-то надо. Тут ночью ехать – прямо к лешему на двор.

– А с тобой и князь?

Эта весть удивила Рьяна: он свыкся с мыслью, что войско речевинов разбито, и как-то упустил из мыслей князя Велемога.

– Князь – да, – ответил Кремень, и голос его вдруг изменился, будто налился свинцом. – А вот княжич мой…

– Что? – охнул Рьян.

Но Кремень лишь опустил голову, махнул в воздухе плетью и отвернулся. Пряча лицо, он молча сделал знак смолятичам следовать за ним.

Князь Велемог расположился в самой большой избе маленького дрёмического огнища. Хозяева забились в углы, а во всех избах, в хлеву и даже в бане вповалку разместились остатки речевинского войска. Здесь оказались кмети из ближней Велемоговой дружины и из дружины Светловоя, а также ратники славенского ополчения. Сейчас князь Велемог располагал от силы шестью десятками человек. Узнать его было трудно: за этот день князь Велемог постарел лет на десять. На его лице явственно проступили морщины, под глазами набрякли мешки, лицо побледнело от потери крови: раненный в ногу и в бок, он мог усидеть на коне, только собрав всю силу воли и гордость. Появлению смолятичей он обрадовался, но и радость вызвала лишь мгновенный проблеск в его глазах.

– Вот уж кого я не ждал видеть! – приговаривал он, не слушая приветствий и глядя на Даровану так, словно не узнавал ее. – Не ждал! Где думал найти – не нашел, что думал сберечь – потерял…

У него вдруг перехватило горло, он поперхнулся, сморщился, как от острой боли, опустил голову и на несколько мгновений замер, словно заснул. Дарована бросила тревожный взгляд на мужчин, надеясь, что хоть кто-нибудь ей объяснит, что случилось. Она уже догадывалась, что это связано со Светловоем. Что это? Он ранен, он в плену? Или убит?

Дарована не любила своего несостоявшегося жениха, она даже не знала его толком, но это вовсе не означало, что его жизнь и смерть были ей безразличны. Да и кто не пожалел бы о молодом, красивом, добросердечном парне, единственном наследнике княжеского рода?

– И не знаю толком, что с сыном моим, даже тела подобрать не смогли… – бормотал князь Велемог, закрыв лицо ладонями, так что Дарована едва смогла разобрать слова.

У нее не находилось ни единого слова утешения: слишком хорошо она понимала, что утешить князя в потере единственного сына невозможно. Наконец он поднял голову, и лицо его казалось мертвым, взгляд тускло мерцал из-под полуопущенных век.

– Так вы домой едете? – спрашивал он, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. – По этому берегу думаете? А если на тот? Ведь у нас там надежнее. А тут догонит ведь…

– Да. Да. Можно и так, – односложно отвечал Рьян, хмурясь и с ужасом думая, что еще немного, и он сам мог бы потерять княжну, как славенский князь потерял сына.

– Поедемте с нами, – предложил наконец Велемог. – Так надежнее. Что вам одним? У вас пять десятков, у меня – сейчас шесть, потом еще, даст Сварог, соберутся. Не от Держимира, так от прохожего лиходея вернее оборонимся.

Рьян призадумался. Неизвестно, лучше или хуже им будет, если дрёмичи все же нагонят их и застанут вместе с речевинами.

– Хорошо, мы поедем с вами, – решила Дарована. – Спасибо, княже.

Ей было больно видеть Велемога в таком неисцелимом горе и не хотелось отказывать ему в чем-то. Тем более что он прав: если всем вместе перебраться за Истир и дальше ехать по земле речевинов, то путь до самого дома будет безопасен.

Князь Велемог поднял на нее глаза и задержал взгляд, точно ее голос пробудил его от забытья и он впервые ее увидел. Лоб его немного разгладился, уголок рта дернулся. Конечно, утолить его печали ее присутствие не могло, но при виде этой девушки беспросветный мрак в его душе чуть-чуть расступился, словно Дарована осветила его светом своих рыжевато-золотистых кос, золотых глаз, белой кожей и нежным румянцем. Она принесла ощущение, что не все еще пропало, что Велемог не вовсе забыт удачей. Войско и Светловой были потеряны, но встреча с Дарованой могла послужить некоторым утешением. И еще каким! Ведь князь Велемог пошел в этот поход ради нее. Причина похода, наполовину ложная, обернулась единственной правдой. Он повел речевинов освободить княжну Даровану, и вот она среди них.

– Поедем со мной, – чуть погодя снова повторил Велемог.

Сейчас для него важнее всего было закрепить за собой хотя бы отблеск удачи, и Дарована поняла, как много для него значит ее согласие.

Она хотела ответить, но перед лицом его горестей любое слово казалось лишним, и она просто кивнула. Может быть, Великая Мать для того и проводила ее из святилища, чтобы она помогла человеку, которому, кроме нее, никто не может помочь?


* * *

Первый день на огнище своего рода Смеяна провела как в тумане. Она не могла поверить, что пришла к своим, и Листопадники, как их прозвали соседи («у них что ни голова, то вечный месяц листопад»), не могли поверить, что это не Молодина, дочь Благины и Годины, вернулась к ним, а внучка. Услышав о давней смерти своей дочери, бабка Благина попричитала немного, но больше по обычаю – уж слишком давно она свыклась с мыслью, что дочь потеряна навсегда, и радость по поводу прихода внучки вытеснила отголосок скорби.

Смеяна вглядывалась в лица, новые и словно бы знакомые с рождения, и ей казалось, что весь род Листопадников – это единое существо, многоголовое и многоглазое. Она еще не запомнила, как кого зовут и кто кем кому приходится, но каждый из этих людей казался ей продолжением ее самой. Сразу она запомнила только бабку Благину с дедом Годиной, тетку, сестру матери, и ее дочку. Двоюродная сестра Игрёна не сводила глаз со Смеяны и изредка протягивала руку – потрогать. Это выглядело смешно, но Смеяна и сама то трогала всех, то снова кидалась обнимать бабку. Игрёна не отличалась красотой: у нее лицо было еще круглее, нос вздернут еще сильнее, чем у Смеяны, а в желто-зеленоватых глазах горело такое восхищение, что Смеяна даже смутилась.

– Значит, ты Князя Рысей дочь? – несколько раз переспрашивала Игрёна. – Да оно и видно. У тебя глаза какие-то… не такие.

К подобному Смеяна привыкла еще у Ольховиков, но здесь весь род от мала до велика смотрел на нее не со снисходительным упреком, а с благоговейным восторгом. Все они видели в ней драгоценный подарок судьбы: живая часть леса, дочь лесного покровителя рода была в их глазах священным существом.

– А ты видела Князя Рысей? – спрашивала Смеяна у Игрёны.

– Видела. Мы все видели. Только давно. Бабка говорит, раньше, когда меня еще не было, он часто к нам приходил. А потом, как Щеката Молодинку прогнала, он на нас прогневался и стал редко приходить. Может, раз в год.

– Эта Щеката – ваша ведунья?

– Да. Она на опушке живет, где от Истира дальняя дорога.

– Почему дальняя?

– Потому что он разливается сильно. Одна дорога, ближняя, по самому берегу идет, это для сухого времени. А как он разольется, так ее затопит. Тогда по дальней дороге ездят. Вот она и живет на перекрестке, где тропа от нас на дальнюю дорогу выходит.

Смеяна кивнула. Князь Рысей сказал, что она должна будет жить в доме прежней ведуньи, а ей вовсе не хотелось жить на перекрестке. Перекресток – место нечистое, любимое злыми духами.

Но сейчас она не стала об этом говорить. Род Листопадников благословлял небо, пославшее ему новую ведунью гораздо лучше прежней, соединившую в себе кровь человеческого рода и кровь леса. И Смеяна очень хотела быть им полезной. Даже Чаша Судеб, столько месяцев бывшая ее целью, больше не вспоминалась ей. Чего еще искать, когда наконец-то все ясно!

Увлеченная знакомством с родней, волнениями и размышлениями о судьбе, Смеяна совсем забыла о князьях, о битве. И когда один из дядек велел женщинам собирать детей и прятаться – едут чужие люди! – Смеяна скорее удивилась, чем испугалась.

– Ой, ведь верно! – Бабка Благина обняла ее, словно хотела спрятать чудом обретенное сокровище. – Мы с тобой, голубка моя, и позабыли. Ведь, говорят, страшная битва поутру учинилась возле самого Макошиного. Чужие, говорят, князья бились с нашим. И невесть, кто кого одолел…

– Наш князь одолел! – уверенно сказал дед Година, высокий и крепкий, с полуседой-получерной бородой шириной во всю грудь и длиной до пояса.

Смеяна уже узнала, что у дрёмичей – в ее родном племени! – сохранился древний обычай, по которому муж приходит в род жены. Хорошего же жениха нашла себе когда-то Благина! Как видно, был первый парень в округе! Година уже успел рассказать внучке, что в молодости не раз ходил воевать под стягом князя Молнеслава и вправе судить о ратных делах. У него даже имелся меч, когда-то подобранный на поле в качестве добычи и еще вполне годный в дело.

– Не может наш князь на своей земле не победить! – продолжал дед Година, и родичи слушали его с уважительным доверием на веснушчатых лицах. – Князь Молнеслав сынка много чему научить успел. Так что Держимир молодой любого ворога одолеет!

Смеяна усмехнулась про себя – седому деду тридцатилетний Держимир казался молодым! Но тут же какая-то тупая иголочка кольнула ее в сердце. Смеяна ощутила боль, смутное беспокойство, сама не зная отчего. Словно потеряла что-то, пока шла…

– Другое худо! – продолжал дед. – Всякие упыри из тех, кого он разбил, теперь по всей земле окрест расползутся. И добитые, и недобитые. Вот в чем наша беда будет.

Женщины снова запричитали, но вполголоса: дед Година не любил нытья.

Ворота заперли, женщины и дети попрятались, мужчины вооружились рогатинами и луками. Смеяна стояла на крыльце рядом с Благиной, не чувствуя особого страха. В кругу обретенного рода любой страх и любая беда казались разделенными на много-много частей, так что на ее долю приходилась самая малость.

Тем временем из леса выехали сначала несколько всадников, потом вытянулось еще десятка полтора. По кожаным броням с бронзовыми бляшками, по косичке на конце бороды у предводителя опытный дед Година, глядя в особую смотровую щель возле ворот, распознал рарогов. Так и есть – на их тын набрели остатки разбитых князем недругов.

– Кто здесь живет? – крикнул предводитель, рослый мужчина лет сорока, обращаясь к молчаливому тыну. – Лучше отворяйте, а не то ворота разнесем!

– Кто вы такие, сперва скажите! – сурово, без признаков боязни отозвался Година со двора.

– Мы ищем девицу! – ответили из-за ворот.

Смеяна ахнула и прижала руку ко рту. Она узнала голос князя Боримира! И нетрудно было сообразить, что нужна им именно она! Они все-таки выследили ее, после того как Князь Рысей растерзал Звенилу и рассеялись ее чары, оковавшие рарогов.

– Какую такую девицу? – отозвался Година. – У нас нет чужих девиц, а своих мы никому не выдаем.

– Она могла прийти к вам сегодня. Она ушла лесом в эту сторону. Здесь не так уж много жилья. Отворяйте ворота. Здесь сам князь!

– Князь или не князь – а нам наши чуры не велели никому отдавать наших девиц! Я могу дать клятву именами Сварога и Макоши – здесь только наш род и ни одного человека из чужих.

Некоторое время за воротами слышался невнятный гул, рароги спорили вполголоса. Пришельцы помнили, что находятся на чужой земле после неудачной битвы и князь дрёмичей вот-вот может отрядить за ними погоню. Осада огнища займет лишнее время и привлечет к ним внимание: пламя пожара в лесу будет видно за много верст. Оно им надо?

Но слишком велико было желание князя Боримира все-таки найти златоглазую девушку, одетую в священный рысий мех. Он не вернул сокола и не добыл Чашу Судеб – племя не примет его, если он вернется с пустыми руками.

– Послушай, мудрый человек! – наконец обратился к невидимому за тыном хозяину сам Боримир. – Девица, которую я ищу, отдана мне богами. Священный сокол указал мне на нее. Я должен ее найти. Впусти нас и дай нам осмотреть ваш дом – и я клянусь именем Свентовида и Небесным Огнем, что не трону ни единого человека из твоего рода и ни соломинки из вашего добра. Если у вас нет моей девицы, мы уйдем так же, как и пришли.

Година подумал, оглянулся на сыновей, стоявших вокруг него с рогатинами и топорами. Вздумай рароги осаждать огнище, Листопадникам придется плохо. Наконец Година принял решение и кивнул сыновьям на засов.

– Наша клятва правдива перед богами! – шепнул он. – Чуры не выдадут!

Ворота открылись, несколько человек во главе с Боримиром и рослым воеводой вошли во двор.

– Позови всех женщин, – предложил Боримир Године, сразу угадав в нем старейшину. – Я посмотрю, нет ли ее среди них, а мои люди посмотрят, не спрятал ли ты кого.

Уже сгущались сумерки, рароги зажгли несколько факелов. Бабка Благина, поджав губы и не кланяясь незваным гостям, выводила из домов на двор всех молодых женщин и девушек. Многие держали на руках хнычущих детей. Смеяна стояла между Игрёной и ее матерью, стараясь унять частое дыхание. По виду она не выделялась ничем: Игрёна, с которой они оказались одного роста, еще раньше дала ей две свои рубахи, украшенные всеми знаками племени и рода, завещанными от предков. Бабка Благина, не нарадуясь на возвращенную дочь, сама перечесала ей волосы и вместо двух речевинских кос заплела одну, как принято у девушек дрёмического племени. Другая прическа несколько изменила лицо Смеяны, и родичи ахали в радостном изумлении, видя, до чего она в привычной им одежде и с привычной прической стала похожа на их дочерей. А в полутьме не так-то легко разглядеть лицо, и выдать Смеяну мог только речевинский выговор. Когда-то, еще в Истоке, князь Боримир слышал ее голос и мог запомнить.

Князь Боримир шагнул вдоль неровного ряда женщин перед Годининой избой.

– Вот она! – вдруг крикнул кто-то из рарогов.

Князь быстро повернул голову. Смеяна вздрогнула, вскинула глаза, ожидая встретить десятки взглядов, устремленных на нее. Пропала!

Однако – ничего подобного. Бородатый рарог показывал на одну из сестер, стоявшую на другом краю рядка. Смеяна уже знала, что ее зовут Мирёна и она слывет первой красавицей не только у Листопадников, но, как ей с гордостью успели сообщить, и во всей округе. Мирёна была выше ростом, чем Смеяна, статная, румяная, с мягкими и правильными чертами лица. Такая же рыжая, желтоглазая и с такими же веснушками.

Князь Боримир сделал несколько торопливых шагов в ее сторону, кто-то поднес поближе второй факел. Затаив дыхание, Листопадники ждали, мать девушки шепотом запричитала, словно чужие люди уже отняли у нее дитя. А Боримир медлил, не в силах собраться с мыслями и вспомнить.

– А может, вот эта? – Рослый воевода показал на другую девушку, стоявшую рядом.

И здесь была такая же рыжая коса, такие же желтые глаза, вздернутый нос с веснушками. Только вторая девица красотой уступала первой, и взгляд Боримира вернулся к Мирёне.

– Да и тут одна есть! – Кто-то из рарогов кивнул на Игрёну.

– И не одна! – подхватил другой, бегло глянув на Смеяну.

Та не поднимала глаз, боясь выдать себя взглядом.

– Да что они, все тут одинаковые? – с пробудившимся раздражением воскликнул Боримир.

Он был в растерянности: он искал одну девушку, а нашел сразу пять или шесть, и каждая из них по виду годилась стать Солнечной Княгиней и Золотой Рысью. Он оглядывался вокруг и везде встречал взгляд желтоватых глаз под угрюмо насупленными рыжими бровями, везде в свете факелов поблескивали рыжие волосы и бороды мужчин, везде пестрели веснушки на носах и щеках женщин. В племени голубоглазых и светлорусых рарогов рыжие были большой редкостью, а здесь, выходит, наоборот? И ценность их в глазах огнегорцев упала: золота не должно быть слишком много, иначе оно не кажется таким уж драгоценным.

– Я дал тебе клятву, княже, – подал голос дед Година. – Здесь только наша кровь. У нас нет чужих.

– Все наши. Сколько есть! – враждебно буркнула бабка Благина, готовая защищать против целого войска всех внучек и Смеяну в особенности. – Нам чужих не надо, и ты, князь светлый, шел бы к своим! Обещался ведь!

Боримиру было нечего возразить – он обещал не трогать рода Листопадников, а других здесь не оказалось. Хлопнув плетью по сапогу, он резко повернулся и пошел к своему коню. Может, ему и хотелось бы взять с собой ту, которую заметили первой, – уж очень она казалась хороша. Но боги не простят подмены – священный сокол выбрал не ее. А где он, священный сокол? Был бы он сейчас здесь! Он снова указал бы угодную богам. А главное, тогда князь Боримир мог бы спокойно вернуться домой и не бояться, что племя рарогов отвергнет его, как неудачливого и недостойного править.

Стук копыт чужих коней затих на лесной тропе, Листопадники закрыли на ночь ворота и разошлись по избам. Девушки шептались, женщины причитали вполголоса, заново переживая прошедшие страхи, бабка Благина обнимала Смеяну, спасенную и как бы вернувшуюся еще раз.

– Боги, чуры уберегли! – повторяла Благина. – Не допустили, чтобы упырь рарожский тебя признал! Стало быть, все верно – наша ты, и жить тебе с нами!

Смеяна прижималась к ней, всем сердцем веря, что так и есть. Боги уберегли ее от чужих людей, от чужой земли, спрятали среди родных, чтобы она жила там, где ей место. Каким же блаженством было ощущать себя в надежном кругу родичей, среди дедов, бабок, теток и дядек, братьев и сестер, спаянных общей кровью в неразрывную цепь, ощущать себя равным звеном в этой цепи, которой не страшно ничего: ни жизнь среди трудов и опасностей, ни даже смерть, потому что цепь рода не прерывается на грани погребального костра – она тянется по пути предков и в иной мир, откуда предки помогают потомкам. Чего она не умеет – научат, чего не сможет – помогут, защитят, посоветуют. Вся жизнь ее теперь пойдет как надо, подчиняясь проверенным законам.

Огнище постепенно успокоилось. Тем временем совсем стемнело, Листопадники готовились ко сну. Смеяну уложили на полатях рядом с Игрёной, которая шепотом продолжала расспрашивать ее о прежних встречах с рарожским князем. Но Смеяна отвечала едва внятно: после этого бесконечного дня ей слишком хотелось спать.

В тишине засыпающего огнища пугающе ясным показался шум за тыном, потом громкий, уверенный стук в ворота. Мигом все подняли головы.

– Никак вернулись! – охнула одна из женщин. – Ох, Мати Макоше, Брегана Охранительница…

– Кто там? – резко крикнул с крыльца дед Година, больше сердясь на навязчивых гостей, чем страшась их.

– Князь Держимир! – ответил ему громкий, многим знакомый голос.


* * *

Одеваясь на ходу, Листопадники сыпались со всех крылечек. Свой князь – не чужой: Година и Благина кланялись, призывали на него благословение богов, звали в дом.

– Да ты взойди, княже, сделай милость, мы угостим тебя и людей твоих. Может, тебе баню истопить? Прости, мы уж почивать улеглись, пора поздняя! – наперебой говорили они.

– Ах, мне одному покоя нет! – в сердцах воскликнул Держимир. – Послушай, старче! – чуть ли не коршуном накинулся он на Годину. – Не приходила ли к вам сегодня девица? Такая, ростом небольшая, по-речевински говорит? Рыжая, нос кверху глядит, веснушки… Ну, на вас даже походит. Не приходила?

Година, Благина да и все, кто слышал его в этот миг, замерли на месте от изумления. Только что к ним с тем же самым приходил князь рарогов. Что же это за девица такая, что все говорлинские князья жить без нее не могут? А с Держимиром творилось что-то странное: он был совсем не похож на того сдержанного, немногословного, угрюмого князя, которого Година привык видеть во время полюдья на приеме дани или на судебных разбирательствах. Он словно переродился: его глаза блестели, на лице читалась тревога, в голосе слышались то надежда, то отчаяние. Он ни мгновение не мог оставаться в покое, как будто десятки духов мучили и дергали его изнутри.

– Понимаешь, потерял я ее! – горячо говорил он Године. – Сколько месяцев берег, а сегодня потерял! Говорили, рароги на обоз наскочили! Обоз весь цел, сокол их проклятый цел, все цело, как у Макоши в рукаве, а ее нет! А мне не надо больше ничего! Если ее рароги забрали…

Не договорив, Держимир ткнулся головой в стену избы, возле которой стоял, и глухо застонал. Година не мог опомниться от изумления: муки отвергнутой страсти и то не всякого приводят в такое состояние. А это ведь князь!

– Ищу, ищу! – с тоской проговорил он, не поворачиваясь. – По всем лесам, по всем огнищам… И нет ее…

– Поди-ка, княже, в избу! – с властной заботой, как старший младшему, сказал ему Година. – Притомился ты.

Старик понимал, что желание князя найти пропажу так же верно, как и то, что пропажа его – Смеяна. Он не мог решить, что теперь делать. Видеть своего князя, надежду и опору всего племени, в таком состоянии было нелегко, но и отдать Смеяну, если она не хочет к нему вернуться, – невозможно.

Держимир повиновался и вслед за стариком побрел в избу. С тех пор как он узнал о нападении рарогов на обоз и исчезновении Смеяны, для него не существовало больше ничего. Он забыл о речевинах с князем Велемогом, который выбрался из битвы, как говорили, живым и скрылся с остатками дружины где-то в лесах, забыл о пленнике Светловое, разочаровав этим Баяна, который очень гордился своей добычей, забыл и о княжне Дароване, так и не узнав, покинула она святилище или осталась там. Во всем мире для него существовали только Смеяна и необходимость ее найти. Она, его добрая судьба, исчезла в тот самый миг, когда обещания ее сбылись: он одержал победу, прогнал войско Велемога, сохранил в неприкосновенности Макошино святилище и мог с уверенностью думать, что переломил судьбу. И вот Смеяна исчезла! Так исчезает в сказках дух-помощник, выполнив все, для чего его призывали. Радость победы, удовлетворенная гордость – все утратило цену. Разослав людей в разные стороны, Держимир и сам бросился на ее поиски. С ним было не больше десятка кметей, но ему и в голову не приходило подумать о какой-то опасности – его мысли занимала одна Смеяна.

Почти сразу они наткнулись в лесу на растерзанное тело Звенилы. При виде его Держимир содрогнулся. Он не ощущал ни жалости, ни боли – только тревогу. Ему рассказали, что Звенила погналась за Смеяной, оковав чарами других преследователей. И вот чародейка мертва, и страшно представить себе ту силу, которая сделала из нее это. И Смеяна теперь во власти этой силы? Держимир искал ее, забыв обо всем, боясь, что на этом свете ее уже нет, но не мог прекратить поиски. То ему казалось, что в ее облике к нему являлась берегиня или иная дочь Надвечного Мира, теперь вернувшаяся за Синюю Межу, а значит, искать ее бесполезно и ему навек останется эта тоска. А то он, опомнившись, понимал, что никакая она не берегиня, а просто неугомонная и бестолковая девчонка, которая могла попасть в беду и непременно попала! Но кто бы она ни была, он должен найти ее – это Держимир знал твердо.

Войдя в избу, он сел к столу, оперся на него локтями и уронил голову в ладони.

– Может, приляжешь? – предложил старик.

Держимир мотнул головой.

– Ну, сейчас… – неопределенно пообещал Година и взглядом указал всем домочадцам на дверь.

– Подите, подите! – шептал он сыновьям и внукам. – У Вихри посидите, ничего. Князю отдохнуть надо.

Смеяна слушала все это, прижавшись к стене в одной из пристроенных к большой истобке крошечных клетушек. Когда закричали о князе, она в бестолковом испуге кинулась сюда, а теперь не знала, как выйти. Во всей избе не осталось никого, кроме нее и Держимира, и она не знала, как поступить. Она слышала его голос, ощущала его присутствие, к которому так привыкла, и в мыслях ее метелью вились обрывки воспоминаний: как она впервые увидела его на той заснеженной поляне, каким он был в то утро, когда она хотела вернуться к Светловою, но почему-то осталась у дрёмичей – сейчас она уже не помнила почему. И каким он был вчера – или еще сегодня? – перед битвой: суровый, немногословный, мыслями уже на поле. Но и те немногие слова касались ее безопасности: он хотел быть уверен в том, что она не выйдет из рощи и ни один враг ее не увидит. И не его вина, что получилось иначе. Видя его отчаяние, Смеяна со всей ясностью ощутила, насколько она дорога ему.

Что же теперь делать? Смеяна не могла позволить Держимиру метаться по огнищам, проклинать судьбу, призывать богов, биться головой о стену и снаряжать поход на рарогов. Он должен узнать, что она жива, в безопасности и всем довольна. Их общая дорога кончилась, но они достаточно долго пробыли вместе, чтобы сразу все забыть. Держимир обходился с ней настолько хорошо, насколько вообще мог, и это заслуживало благодарности.

Неслышно ступая, она вышла из клетушки и остановилась перед столом. Держимир по-прежнему сидел, уронив голову на сложенные руки, и при виде его сгорбленной спины, разметавшихся темных волос Смеяне вдруг стало до боли жаль его. Он был как ребенок, потерянный в темном лесу. И кто, кроме нее, сможет вывести его в чисто поле?

Она сделала еще один неслышный шаг и легко коснулась кончиками пальцев его волос. Держимир мгновенно вскинул голову, глянул на нее и застыл, явно не веря своим глазам. Смеяна, непривычно серьезная, бледная от усталости и волнения, молча смотрела на него и ждала, когда он придет в себя.

Держимир медленно поднялся, опираясь ладонями о стол, черты его разгладились, взгляд прояснился. Губы дрогнули – он хотел что-то сказать, но слова не нашлись. Но он уже поверил, что это она, а не видение. Он знал, что она приносит ему счастье – она сама и есть то счастье, о котором он мечтал. Она была так нужна ему – и она появилась, как добрый дух, как подарок богов.

Порывисто шагнув вперед, Держимир обнял Смеяну и сильно прижал к себе, как будто ее отнимали, и Смеяна ахнула.

– Медведь! – с возмущением закричала она. – Сгреб! Пусти, задушишь!

– Горе мое! – почти стонал Держимир, то прижимаясь лицом к ее волосам, то целуя куда попало, то отталкивая, чтобы взглянуть ей в лицо, то опять притягивая к себе. Смеяна пыталась вырваться, но он не замечал этих попыток и не слушал ее восклицаний, полный своим восторгом. – Горе мое, счастье мое! Ты моей смерти хочешь! Я же чуть с ума не сошел… Куда тебя лешие унесли?

– Сошел! Еще как сошел! – бранилась Смеяна, чувствуя громадное облегчение оттого, что все стало по-старому. – Да ты в уме никогда и не был, леший нечесаный! Пусти! Кости мне переломаешь!

– Не переломаю! – с обожанием отвечал Держимир, и Смеяне стало стыдно сердиться. – Я же люблю тебя! Я только себя живым почувствовал, как ты ко мне пришла! А как ушла… Я думал, жизнь моя кончена! Как я тебя искал!

– Я уж вижу! – ответила Смеяна, стараясь за притворным гневом скрыть смущение.

«Я же люблю тебя!» – это было что-то новенькое. Такого он еще не говорил, и она не ждала от него таких слов. Даже подозревая, что он испытывал к ней сильную привязанность, Смеяна не сомневалась, что этот упрямец лучше умрет, но не признается. Вот – признался. Смеяна смутилась, не зная, чем же ответить, но это ей не было неприятно.

– А ты здесь! – с живостью и облегчением приговаривал Держимир. – Да я бы этих рарогов… Ой, спасибо добрым людям! Я здешних хозяев на весь мой век от дани освобожу! Солнце мое!

– Отстань! – Смеяна уворачивалась и вырывалась, чувствуя, что в его объятиях плохо соображает, и досадуя из-за того, что эта бурная радость задерживает неизбежное и тягостное объяснение. – Ты лучше меня послушай! Это мой род! Отсюда моя мать! Я с ними буду жить!

Не сразу, но постепенно до счастливого Держимира дошел смысл ее выкриков. От изумления он разжал руки, и Смеяна отскочила на шаг.

– Как это – с ними жить? – повторил Держимир, и лицо его вдруг так посуровело, что стало почти жестоким. – А я? – с каким-то недоумением спросил он.

– А ты… – Смеяна не знала, что на это ответить, и пустилась объяснять: – Это мой род, ты понимаешь? Я своего отца нашла. А мой отец – Князь Рысей. Оборотень, понимаешь? Оттого у меня глаза светятся и всякое такое. А моя мать была из этого рода, из Листопадников, Благины и Годины дочка. Отец меня от Звенилы спас и сюда привел. Он сказал: я буду новой ведуньей здешней. Моя судьба в этом. Каждый должен своему роду послужить, ведь верно? И ты, и я, и всякий. Я своего рода не знала, затем и Чашу Судеб хотела найти. А теперь знаю без всякой чаши. Я свою судьбу нашла, и больше мне ничего не надо.

Постепенно она успокоилась и говорила почти ровно. Держимир слушал, не сводя с нее тревожных глаз. Так близкие смотрят на сошедших с ума, впервые с ужасом осознавая безумие их речей. Смеяна с беспокойством спрашивала себя: а понимает ли Держимир хоть что-нибудь?

– Нашла? – повторил он, когда она закончила, немного помолчав перед этим. Как видно, основной смысл он все же себе уяснил. – Нашла свою судьбу? А я? А мне-то что прикажешь делать? – вдруг воскликнул он с обидой, так что в сердце Смеяны разом вспыхнули жалость и даже стыд, словно она бросила его в беде. – И я свою судьбу искал! Мне боги тебя послали, так я их уж сколько раз благодарил. Все, думал, кончилась моя злая доля, будет добрая! А ты… Неправда! Не может такого быть, чтобы твоя судьба здесь была! Ты мне нужна! Ты мне так нужна, как никаким родичам! Ты должна быть со мной!

Держимир схватил ее за плечи и встряхнул, словно так она лучше могла его понять. В голосе, во взгляде его было такое горячее убеждение, что она не находила возражений. Решимость Смеяны остаться у Листопадников вдруг дала трещину. Она нужна Листопадникам и нужна Держимиру – и если право за тем, кому больше надо, то едва ли с Держимиром кто-то сможет тягаться.

– Я не знаю, – вздохнула Смеяна, так ничего и не решив, чувствуя только, что сердце ее бьется где-то у самого горла. Сейчас, когда он был так близко и пожирал ее глазами, ей самой казалось чудовищным то, что им придется расстаться. – Надо у родичей…

Она не договорила, потому что Держимир оставил ее и бросился к двери в сени. Толчком распахнув ее, он чуть не зашиб Игрёну, которая подслушивала, подойдя слишком близко. Благина, Година и еще кто-то из родичей стояли на крыльце, ловя долетавшие из истобки горячие и неразборчивые отзвуки голосов и не решаясь вмешаться в разговор князя дрёмичей с княжной леса.

– Вы над ней старшие? – крикнул Держимир, увидев Благину и Годину. – Идите сюда!

Чуть не за руки он втянул стариков в истобку, где возле печки стояла растерянная Смеяна, моля неведомых чуров наставить и помочь.

– Я дед ее, – неуверенно ответил Година, потому что плохо понимал, о чем идет речь. – А это – бабка. Мать ее была наша дочь…

– Я… – Держимир сглотнул, постарался перевести дух и взять себя в руки. Все-таки он был князем, и его с малых лет учили, как следует себя вести в таких случаях. – Род Листопадников! Я, Держимир, Молнеславов сын, прямичевский князь, прошу у вас в жены эту девицу.

Година и Благина открыли рты и переглянулись: к такому они все же не приготовились.

А Держимир не в силах был ждать, пока они опомнятся.

– Отец родной! – горячо воскликнул он, от избытка чувств потрясая сжатыми кулаками перед грудью Годины. – Сварогом и Макошью заклинаю: отдай мне ее! Она мне пуще света белого, пуще солнца красного нужна! Мне без нее удачи не видать! Я вам что хочешь за нее отдам, вено* как за десять невест! Проси чего хочешь, только отдай!

– Это что же… Княгиней будет? – неуверенно спросила Благина.

Внучка, рожденная от Князя Рысей, была в ее глазах не то, что другие, но все же нечасто случается, чтобы князья брали законных жен из простых лесных родов.

– Да, да! – нетерпеливо подтвердил Держимир. – Одной моей княгиней, покуда я жив! Не надо мне других никого!

А Смеяна вдруг вспомнила Баяна, тот далекий вечер, когда она освободила его от науза, а он звал ее с собой. «Я не могу обещать, что буду тебя одну весь век любить, но я никогда тебя не обижу!» – говорил он. Байан-А-Тан легко сходился и с людьми, и с женщинами, но его старший брат мог полюбить только какую-то одну – ту, которой по-настоящему поверит. И раз уж он такую женщину наконец нашел, ему было все равно, какого она рода – знатного или простого, человеческого или лесного.

– Чуры видят… – нерешительно начал Година, бросив взгляд на печь, потом на Смеяну, потом на князя. – Чуры видят, мы думали ее у себя оставить. Мы своих-то девок не выдаем на сторону, зятьев к себе берем, так чуры завещали… Ну, да дело особое! – закончил он, видя, что князь не в состоянии терпеливо слушать о древних обычаях Листопадников. – Мне так думается: нашему роду удача нужна, а всему племени она еще нужнее. У нас она только нам поможет, а у тебя – всем дрёмичам, сколько знает Священный Истир. Если род согласится… И если сама она согласится, то бери, княже, невесту.

– Да как же роду не согласиться? – подала голос бабка Благина. – Мы же не медведи – коли напал на медовое дупло, так и греби лапой все себе в глотку. А сама-то девка что? Согласна ли? Ведь знаешь, княже, силой счастия-то не добудешь. Только по любви…

Все посмотрели на Смеяну. Она теребила в пальцах конец косы, чуть ли не впервые в жизни настолько смущенная, что не знала, куда девать глаза. Вот так вот: внезапно она оказалась счастьем целого племени!

Держимир молчал, но Смеяна чувствовала на себе его напряженный взгляд и подняла глаза. Род отпускает ее, снимает с нее долг перед собой и налагает взамен другой, не легче. Так было и у речевинов, среди которых она выросла: невесту отпускали из рода, переводя под защиту других предков и под груз других обязанностей. Так чего же хочет она сама? Счастье можно и найти, и дать только по любви. Так может ли она дать ему такое счастье? Смеяна не могла вообразить себя княгиней и оттого не помнила, что он – князь. Это был просто человек, и на его лице отражалось мучительное нетерпение: что она ответит? Он не Боримир – он не потащит ее силой служить своим богам.

В истобке, освещенной всего двумя лучинами, висела тьма, но Смеяна хорошо видела лицо Держимира, знакомое до последней черточки. Она даже помнила, что у него синие глаза, а не черные, как кажется сейчас. И вдруг на душе у нее стало легко и светло. Она не могла, подобно иным влюбленным девицам, уверять всех вокруг, что он лучше всех на свете. Рябой муж – пугало всех нерадивых невест, то самое, что ей когда-то предрекали тетки Ольховиков и даже сам Творян. Но это вовсе не огорчало Смеяну. У него пылкая душа и горячее сердце, умеющее ненавидеть, любить, заблуждаться и искать пути к истине и счастью, и эта готовность к долгим и трудным поискам – верный залог счастливого будущего. Кто ищет – найдет. Счастье, к которому он так горячо стремится, будет их общим счастьем. Не придумав, что бы такого умного и подходящего к случаю сказать, не зная, как невесты дрёмичей выражают свое согласие, она просто шагнула к Держимиру и обняла его за шею. С глубоким вздохом облегчения он обнял ее, но не сильно, а бережно. Теперь он знал, что ее никто и никогда у него не отнимет.

– Ну, спасибо чурам… – бормотал Година, вытирая рукавом вспотевший лоб, как после тяжелой работы. – Макошь-Матушка, благослови… Сладили дело…

И бабка Благина мелко кивала, поднося край платка к уголку глаза.


* * *

Через несколько дней в Ратенец приехало пышное посольство огнегорских рарогов. Отвечая на приглашение, явились князь Боримир и его старая тетка, сестра покойного князя Предибора и верховная жрица Свентовида.

Верховная жрица оказалась высокой худощавой старухой с острыми чертами лица и длинными, почти до колен, седыми волосами, украшенными золотым обручем с длинными золотыми подвесками. При взгляде на ее торжественный наряд у Смеяны дух захватило от восторга – что ни говори, сама она, со своими золотыми глазами и рыжими волосами, выглядела бы в таком наряде подобно самой Княгине-Молнии. Княжеский двор в ратенецком детинце казался тесным от рарогов, разодетых в рыжие шкуры, надеваемые по особо торжественным случаям. На князе Боримире красовался рысий мех – знак княжеской власти, воеводы оделись в кожухи из оленьих шкур, рыжих с белыми пятнами. Жрецы во главе с Солнечной Девой носили длинные накидки из пламенеющего лисьего меха, перетянутые золочеными поясами. Еще не зная, чего ему тут ждать, князь Боримир был замкнут и молчалив, предоставив вести все переговоры тетке.

Учтиво поприветствовав князя Держимира и всех его ближних, Солнечная Дева предложила принести клятвы мира. Князь Держимир держался весело и радушно, улыбался даже суровой старухе-жрице.

– Я позвал вас сюда, дети Свентовида, для того, чтобы предложить вам мир, и я рад, что желания наши совпадают! – сказал он. – Я возвращаю вам вашего священного сокола.

Он сделал знак, и ловчий-соколятник передал в руки Боримиру сокола с золотым колечком на ноге.

– Пусть благословение богов и счастье пребудет с вашим племенем, а мне на надо чужого! – весело продолжал Держимир, заглушая изумленный и радостный говор рарогов. – Я нашел свое, а вам желаю никогда не терять своего!

Боримир уже заметил Смеяну, под белым покрывалом обрученной невесты сидевшую на месте княгини, по левую руку от Держимира, и отвернулся. Надежды получить ее окончательно рухнули, но, слава Свентовиду, с соколом он может хотя бы вернуться домой, не опасаясь гнева богов и соплеменников.

– Я прошу тебя, Солнечная Дева, беречь эти клятвы и не дать злобе опрокинуть их! – вежливо сказала Смеяна. Старая жрица не хуже нее понимала, чья именно это злоба. – Ваша священная птица однажды прилетела ко мне, я возвращаю ее вам. Но если клятвы будут нарушены, я ведь смогу приманить ее снова.

Она не лукавила: сокол обронил несколько перьев, которые она подобрала и надежно спрятала. При необходимости они помогут вызвать птицу.

– Я не позволю нарушить эти клятвы, пока мое слово и свет Небесного Огня сильны в племени рарогов! – ответила ей старуха и тонко улыбнулась бескровными губами. – Я буду просить богов о том, чтобы священный сокол больше никогда не покидал нас. И если боги услышат мои мольбы, они в будущем дадут нашим родам средство породниться.

Смеяна улыбнулась, Держимир дружелюбно кивнул. Еще несколько дней – и он сможет вполне уверенно вести речь о будущих поколениях дрёмических князей.

В преддверии свадьбы прямичевский князь сделал своей невесте еще один подарок. Передача священного сокола была совершена по ее просьбе, но у него имелся еще один сходный способ порадовать ее.

– Отпусти Светловоя, – сказала Смеяна, едва лишь Держимир привез ее в Ратенец и она узнала, каких подвигов тут насовершал Баян. – Зачем он тебе?

– Ни за чем, пожалуй, это верно, – согласился Держимир. – Отца его, говорят, на переправе видали. Он уже на свой берег ушел, да мне за ним гнаться и не было охоты. Пусть его идет восвояси.

– Светловой у него единственный сын. Горько ему…

– Ладно, ладно! – Держимир сейчас не мог думать ни о чем, кроме своего счастья, и с удовольствием подарил бы Смеяне целый мир. – Пусть себе идет. Я и всех речевинских пленников отпущу, только не сразу. Полегоньку, чтобы они снова раньше Славена не встретились. А этот пусть хоть сейчас идет. Ты… хочешь его повидать?

Держимир вопросительно посмотрел на Смеяну, изо всех сил скрывая ревность. Он не хотел причинить ей огорчение даже этим.

И, к его огромному облегчению, Смеяна покачала головой.

– Нет. Не хочу, – отведя глаза, ответила она. – Мне ему сказать нечего. Я раньше думала, что он моя судьба. Ну, ошиблась, глупая. А у него судьба иная. Я его судьбы не знаю, и сказать ему мне нечего… Да, а что с Дарованой? – вдруг вспомнила она.

– Ее Огнеяр забрал! – Держимир тоже был рад поговорить о другом. – Еще пока бились, он за ней в святилище пошел и сказал, что заберет и к отцу доставит. Из святилища прислали сказать – уехала она. Пусть Огнеяр сам с ней разбирается. По-семейному!

Держимир улыбнулся, и Смеяна улыбнулась в ответ, представив себе странную, мягко говоря, семью, которая сложилась на княжеских престолах Чуробора и Глиногора. Оборотень Огнеяр со своей женой, про которую говорят, что она берегиня, его мать Добровзора, ее муж Скородум, его дочь Дарована, которую при рождении принимала сама Макошь! Есть ли еще где такое?

А впрочем, как представилось сейчас Смеяне, у них с Держимиром, Баяном и ее отцом Князем Рысей семейка получится не хуже!

Глава 8

– Эй, белый голубок! Ты где там? Давай, вылетай!

Услышав знакомый голос, Светловой поднял голову, повернулся к порогу, вгляделся. В клети, полной сидящих и лежащих кметей, было полутемно, только полотняные повязки, украшавшие чуть ли не каждого, белели здесь и там. Солнечный свет, лившийся в раскрытую дверь, казался нестерпимо ярким, и в светлом прямоугольнике четко вырисовывалась знакомая высокая фигура куркутина с гладко зачесанными назад черными волосами. Этот человек уже казался Светловою вестником злой судьбы, Вечерним Всадником: они встречались в битве на Истире, в битве перед Макошиным святилищем, и каждый раз Светловой оказывался побежден. А с какой вестью тот явился сейчас?

– Ну, где ты там? – снова позвал куркутин, вглядываясь в полутьму и мало что видя после светлого двора. – Заснул, пригрелся в гнездышке?

Голос его показался странным: куркутин как будто хотел притвориться веселым, но сквозь наигранную бодрость прорывались отзвуки недовольства. А чем ему быть недовольным? Дрёмичи победили, а этот еще и отличился – княжича в полон взял…

Светловой поднялся на ноги, небрежно оправил рубаху и пошел через клеть к выходу, стараясь не наступить на лежащих. Пленников насчитывалось много, а убитых, как они говорили, еще того больше. Никто не знал, что с ними сделает кровожадный дрёмический князь, и никто не ждал для себя ничего хорошего.

– А, вот он ты! – приветствовал Светловоя куркутин и посторонился от порога. – Выходи!

Светловой послушно шагнул, пригнулся в низкой двери, ожидая, что сейчас ему опять скрутят руки, однако ничего такого не произошло. Дверь за ним сразу же закрыли и заложили засовом, а куркутин сделал ему знак идти за собой.

– Князь Держимир отпускает тебя! – заявил он Светловою по пути через двор.

– Как? – не понял Светловой. Как ни мало ему хотелось разговаривать со своим недругом, смолчать не удалось. – Куда отпускает?

– Да на все четыре стороны! – Уже не скрывая досады, Баян махнул рукой. – Женится князь Держимир и на радостях тебя отпускает! Невеста его за тебя просила.

– Невеста? – в недоумении повторил Светловой. Это объяснение привело его в еще большее недоумение. – Кто? Княжна Дарована?

– Очень нам нужна ваша Дарована! – в сердцах отозвался Баян. – Смеяна его невеста!

– Смеяна?

Светловой замолчал надолго. А Баян продолжал, обращаясь то к бывшему пленнику, то к самому себе, не в силах разобраться в той смеси радости и досады, которую в нем вызвали события и решения последних дней.

– И дурак же ты, парень! – говорил он, шагая по ратенецкому детинцу и не особенно заботясь, слушает ли его славенский княжич. – Такая девка при тебе была, а ты все на небо глядел да ворон считал! Была бы она моя – ни за что бы не упустил! А ты-то на кого ее променял? Добро бы на Даровану, та хоть княжна! А то… – Он махнул рукой. – На морок один. Вот и остался теперь с мороком. Домой-то топай побыстрее, под ноги гляди, не в облака! А то твой батяня сам женится на молоденькой да другого наследника себе откует! Не тебе чета!

Светловой слушал, едва улавливая смысл, и ему казалось, что вокруг него вьется целая толпа: отец, мать, княжна Дарована, Кремень, Смеяна, и все дают ему советы, наставляют, пытаются обратить от мечты к жизни, заставить думать о престоле, о предках, о потомках… Зачем? Зачем ему эта жизнь, в которой нет ничего, кроме разочарований? Великая зима, в которой проблеск весеннего света живет лишь мгновение, а ожидание его растягивается на целую вечность. Что такое в этой жизни сравнится со счастьем мечты или хотя бы поможет забыть о ней?

– Вот тебе вещая каурка! – вернул его к действительности бодрый голос куркутина. – По воде и воздуху – не знаю, а по земле бегает!

Очнувшись, Светловой увидел, что стоит перед раскрытыми городскими воротами. Отрок держал небольшого крепкого конька, а Баян засовывал в седельную сумку мешок, который на плече принес с княжьего двора.

– Владей! – Куркутин взял у отрока повод и протянул его Светловою с таким гордым видом, словно дарил золотого коня из упряжки самого Перуна.

Светловой принял повод, чувствуя, что надо что-то сказать, то ли поблагодарить – а за что? – то ли попрощаться.

– А с остальными что? – спросил он, вспомнив пленных речевинов.

– Да тоже распустим помаленьку. Чего вас даром кормить? Холопы из кметей плохие. По себе знаю!

Баян вдруг улыбнулся, блеснули белые зубы, и Светловой ощутил, что тот все-таки гораздо счастливее его. А если и есть о чем погрустить, то ненадолго – живая душа скоро расправит крылья и опять полетит, радуясь солнцу.

Махнув рукой, куркутин пошел прочь, не заботясь, что дальше будет делать Светловой. Княжич побрел за ворота, ведя за повод коня, и у него было такое чувство, что он опять уходит из дома. И дело не в том, что он так уж привык к тесной и душной клети, в которой провел несколько дней среди пленных. Он снова лишался угла, не слишком приветливого, но ясного и надежного, и перед ним опять открывался огромный мир, в котором он не знал своих дорог.


* * *

Начало темнеть, а Светловой все ехал и ехал. Он не особенно торопил своего конька – зачем спешить, если у тебя нет цели? В соответствии с легкомысленными пожеланиями чернявого куркутина он ехал на запад, к Истиру, и даже помнил, что ему надо держать путь вдоль берега, вверх по течению. Переправляться в одиночку, да еще в нижнем течении и в половодье, было бы самоубийством, а Светловой не настолько еще лишился рассудка. Его наполняла не столько тоска, сколько безразличие. Много месяцев им владело одно влечение – к Весне, к светлой богине Леле. Сначала его ободряла Смеяна, потом Звенила обещала указать путь. И вот их больше нет: одна покинула его и выходит замуж за его бывшего врага, а другая вовсе сгинула без вести, растворилась, как дух, в дремучих дебрях, из которых однажды вышла.

Думая о Смеяне, Светловой думал и о Держимире и невольно сравнивал его с собой. Меньше года назад он был осыпан дарами судьбы – молодой, удалый, красивый, любимый родителями и народом наследник славенского престола. Боги как будто нарочно создали единственного сына Велемога и Жизнеславы, чтобы показать людям образец удачи. Недаром девушки по весне приняли его за Ярилу. Держимир же был сущим Встрешником*, пыльным вихрем на дороге, от которого вернейшее средство – острый нож; злобный завистник, которого судьба обделила удачей и вынудила охотиться за чужим счастьем. И вот не прошло и года, как все переменилось. Бывший Ярила остался один в чужой земле, побежденный, потерянный и надломленный духом, а его противник теперь – победитель и жених девушки, которая приносит удачу. Почему так вышло? Почему он не сумел удержать свое счастье?

А вокруг стоял стеной чужой лес, деревья уже едва чернели на темном небе. Светловой вдруг осознал, что понятия не имеет, где находится и как будет ночевать. Прохлада весеннего дня превратилась уже в настоящий холод, мысль о ночи под открытым небом не прельщала, но где тут найти приют?

Предоставив коню самому искать дорогу, Светловой то и дело приподнимался в стременах и оглядывался, выискивая признаки жилья. Хотя найдешь его теперь, пожалуй: добрые люди уже легли спать, закрыв окошки заслонками. Так можно проехать возле самого тына и не заметить – разве что собаки залают. Да и встань перед ним сейчас жилье – пустят ли его? Ночью, чужого человека, с иноплеменным выговором?

Светловой уже смирился с мыслью, что придется ночевать на земле, и собирался сойти с седла, как вдруг далеко впереди мелькнуло тусклое пятнышко света. Хмурясь, княжич вглядывался в темноту и не мог понять, что это: то ли костер, то ли окошко? Но это была хоть какая-то цель, и он подхлестнул коня. Деревья расступились, под копытами коня словно сама собой появилась какая-то дорога.

Пятнышко света не исчезало, а, напротив, росло. Оно приблизилось даже слишком быстро: неожиданно Светловой увидел перед собой полянку, а на ней – небольшую избушку, тесную и бедную, построенную в один сруб. Широкая прогалина, где сияло вечернее небо, походила на другую дорогу, большую, но ехать дальше было поздно, и Светловой лишь приметил ее на завтра. Возле двери избушки виднелось крошечное окошко, и в окошке мерцал тусклый свет.

Уже остановив коня, Светловой поколебался, прежде чем сойти и постучать. Эта избушка слишком напоминала те домовины, в которых в глухом лесу хоронят колдунов. И вот такое же окошко оставляют, чтобы просовывать туда приношения и слушать пророчества мертвых. Но все же… едва ли он сумел заехать на тот свет, хотя в чужой земле все может быть. Какое-то непонятное чувство тянуло Светловоя к этой избушке, точно в ней должен был оказаться кто-то хорошо ему знакомый, мудрый, добрый. Тот, кто навсегда разрешит его сомнения и укажет дорогу.

Оставив коня возле двери, Светловой постучал.

– Если живой – заходи, если нежить – за порогом оставайся! – тут же ответил старческий голос, и Светловой даже не понял, мужчине он принадлежит или женщине.

Однако смысл ответа его подбодрил, и он толкнул дверь. Внутри было довольно светло от лучины. Возле маленькой глиняной печки сидела на короткой широкой лавке толстая старуха в сером платке, плотно обвязанном вокруг головы и надвинутом на самый лоб. Длинный косматый полушубок из медвежьей шкуры достигал пола, а в руках старуха держала веретено с толстой черной ниткой. Лопаской* служила деревянная рогулька, вставленная в дыру на лавке.

– Коли зашел, стало быть, живой! – так приветствовала она Светловоя. – Неживой через мой порог не перейдет. Садись, коли пришел. Много вас теперь ходит, беспутных. Хорошо, хоть кто до места добредает.

Светловой сел на какой-то сундук возле двери – подойти к старухе ближе он почему-то не решился. Как видно, он не первый из разбитых полков* искал у нее приюта.

– Тесновато у тебя, бабушка, – сказал он. – Нет ли тут другого жилья поближе?

– Есть, как не быть. Листопадники, родичи мои, поблизости живут. Только они тебя не примут. Им несчастливых не надо!

– А ты откуда знаешь, что я несчастливый?

– Да как же не знать? – Старуха глянула на него большими, блестящими не по-старчески глазами, и этот взгляд неприятно кольнул Светловоя. – У тебя на челе чертами начертано, резами нарезано.

Во взгляде ее отражалось нечто похожее на радостное нетерпение, и Светловою вдруг стало жутко: показалось, что старуха ждала именно его, что он ей зачем-то нужен. Да и кто она сама – живет на отшибе, на перекрестке… Умный человек бежал бы отсюда без оглядки, но Светловой не мог даже встать. Тесная полутемная избушка околдовала его, оплела невидимой сетью, навевала жуть, но в то же время успокаивала. Здесь не было места той неопределенности, которая мучила его в дороге. Хорошо ли, плохо ли, но здесь научат и наставят на путь. Может быть, это гибель, но здесь, во всяком случае, конец всем тревогам. Как из домовины, отсюда идти уже некуда и незачем.

– Что же у меня на челе начертано? – спросил Светловой.

– А начертано вот что! – заговорила старуха, и ее скрюченные пальцы быстро зашевелились, вытягивая толстую нить из неряшливого комка кудели. – На сердце у тебя лежит дума такая, что яснее солнышка красного, милее вешнего дня, светлее ключевой воды да и крепче камня горючего. Искал ты ее с молодой девицей, искал с вещей чаровницей, искал и с острыми мечами, ратными полками. Да не нашел! Так не грусти, голубь, что и девицу ты потерял, и чаровницу, и мечи, и полки. За сердечной думой своей не полком ходят, а только в одиночку.

– Жалко же людей… – только и вымолвил Светловой, но старуха резко затрясла головой и не дала ему закончить.

– Сказано же тебе было! – раздельно проговорила она и снова посмотрела ему в глаза. Ее темный блестящий взгляд оковывал чарами и затягивал; Светловой вдруг увидел не старуху, а юную девушку, давно знакомую, только имени не вспомнить. И эта девушка говорила ему, и голос ее сливался с голосом старухи, отражался от стен избушки и проникал в самую душу:

– Хочешь весну удержать – будь сам как весна. Все для нее забудь! Все забудь!

Откуда-то пахнуло свежим и душистым весенним ветром, сладким запахом луговых цветов, на миг воскресив в памяти Светловоя те прекрасные дни, когда он встречался с Лелей. А черные глаза старухи казались давно знакомыми: впервые он видел эту бездну в глазах Светлавы, сказавшей ему: «Будь сам как весна». Эти же глаза горели для него новогодней ночью, когда Звенила указала ему путь к Чаше Судеб… Звенила ли? Звенила пропала, а эти глаза с ним по-прежнему.

– И нет тебе иного счастья, кроме как сердечную свою думу воротить, – говорила старуха, и Светловой слушал, как голос своей собственной души, несущий единственную правду. – Молодая девица бросила тебя, ушла к другому, к тому, кто сильнее. Не любят девицы, когда в облака смотрят да вздыхают так, что березы колыхаются! Пока ты вздыхал, ворог твой бился – вот и отбил удачу! Была у тебя и другая советчица – верила она, что во всяком человеке зверь сильнее света, что даже в Яриле сущем и то зверь победит. – Старуха хитро подмигнула Светловою и захихикала. – Вот на зверя она и нарвалась, и растерзал ее зверь, так что на костер едва кости собрали. Да тебя пожалела Хозяйка Подземной Воды – ко мне привела.

Хозяйка Подземной Воды! Разум Светловоя уже находился в плену чар, как была в плену его душа с тех пор, как он отбросил земные мечты ради небесных, ради Лели-Весны. Но все же он понял, о ком идет речь. Хозяйка Подземной Воды – Вела! Она, ее черные глаза-бездны провожали его на всем пути. Она мудра, нет таких дорог, которых не знает подруга Велеса. Она приведет…

– Пойдем! – Старуха поднялась с лавки и оторвала нитку, не выпуская из рук веретено. – Я тебе твою дорогу укажу. Подними вот!

Концом веретена старуха указала на пол, и Светловой увидел там крышку подпола. Ухватившись за ржавое железное кольцо, он без труда поднял крышку и увидел черноту – ни ступенек, ни хоть бревна с зарубками.

– Пусти-ка. – Хозяйка обошла его, проворно села на край подземного лаза, взмахнула веретеном и ловко спрыгнула вниз. Чернота поглотила ее, но тут же раздался бодрый голос: – Прыгай, голубчик, за бабкой, не бойся!

Судя по звуку голоса, подпол был неглубок, и Светловой без боязни прыгнул. Однако падать пришлось дольше, чем он рассчитывал, и полет в пустоте облил его ужасом. Но тут же ноги ударились о землю, а рядом зашевелилась старуха. В темноте она отчего-то казалась больше ростом.

– Пойдем, голубчик, теперь недалеко! – сказала она, и голос ее подбодрил Светловоя.

У него и в самом деле было такое чувство, что дорога длиною в целый год подходит к концу и цель его близка. Как раз сейчас, когда он перестал верить в это…

Следом за старухой Светловой пошел вперед. Своей вожатой он почти не видел, только по шороху, по неясному ощущению движения замечал, что она еще здесь. Вокруг царила полная темнота; первые несколько шагов Светловой сделал с удивлением, не понимая, каким образом у такой крошечной избушки может оказаться такой просторный подпол, но потом понял, что отсюда прорыт лаз, и перестал удивляться. Лаз оказался странным, нельзя не признать: в нем не замечалось признаков деревянного сруба, которыми одевают подземные ходы, чтобы земля не осыпалась и воды не губили дело человеческих рук. Но и была ли вокруг него открытая земля, он тоже не мог определить. Его окружали тьма и пустота, но не тьма полупрозрачная, позволявшая угадывать старуху, а пустота тесная, душная и давящая. Как ни старался Светловой взять в себя в руки, ему не удавалось прогнать чувство тоски и обреченности. Даже образ Лели, столько долгих месяцев придававший ему сил, сейчас побледнел и отдалился, словно светлая богиня весны боялась войти сюда.

Старуха время от времени принималась что-то бормотать, возясь со своим веретеном. До слуха Светловоя долетали обрывки заговоров.

Вяжу узлы крепкие,

Три узла вяжу трижды,

Чтобы не рвались, не мялись,

Вовек не развязались… —

с трудом различал Светловой и не мог понять, то ли старуха ворожит о дороге, то ли отводит путь неведомых злыдней.

Собери по городам и огнищам,

Собери по лесам и болотам,

Собери по рекам и по морю,

Со всей рыбы и птицы,

Со всякого лесного зверя,

Со всякого человека… —

бормотала старуха, собирая неизвестно что и неизвестно зачем.

Но Светловой почти не обращал на нее внимания: он уже привык, что дорога его судьбы идет через такие вот подземелья, темные и непонятные. И спасибо тем, кто хоть изредка брался указать ему дорогу!

– Пришли, голубь мой! – вдруг сказала старуха и повернулась.

Светловой поднял голову. Темное подземелье исчезло – он увидел себя в избе, где в очаге тлел огонь, а по сторонам виднелись лавки со спящими людьми. Возле самого очага лежала женщина с непокрытой головой, толстая блестящая коса обвивала белую руку. Помня, что сейчас ночь, Светловой не удивился темноте и тишине. Удивил его только один предмет, сразу бросившийся в глаза: круглый камень, похожий на каравай в два локтя высотой. Он был покрыт белым вышитым полотном, а на вершине его стояла большая глиняная чаша с тремя маленькими округлыми ручками над широким горлом.

– Вот она! – Старуха показала ему на чашу. – Это и есть Чаша Судеб.

Светловой сделал шаг к очагу, не веря. Чаша Судеб сначала поразила его своей простотой: только глина, даже без особой росписи. Только над горлом алели какие-то знаки… Он вгляделся, и роспись вдруг засветилась густым красным светом. Светловой без труда различил знак месяца березеня* – простенький рисунок древней двузубой сохи в окружении волнистых полосок весенней воды. Сейчас идет березень, потому чаша и показывает его. Из чаши на него смотрела темная пустота.

– Возьми ее, – чуть слышно скрипнула старуха у него за спиной.

– Но как же я ее возьму? – Светловой с сомнением взглянул на чашу, такую большую, что один человек едва ли сумел бы удержать ее.

Старуха неслышно подошла к нему, протянула руки, шепнула что-то – и Светловой увидел на месте большой чаши маленькую, не больше двух сложенных ладоней. Только узор вокруг горла со светящимся знаком березеня говорил о том, что она та же самая.

– Бери, – шепнула старуха.

Светловой осторожно поднял чашу с камня. Белое полотно почему-то потянулось за ней, и он взял его тоже, завернул в него свою добычу – так оказалось даже удобнее. Старуха тихо хмыкнула, но ничего не сказала. Повернувшись, она нырнула куда-то в стену, и Светловой увидел в бревенчатой стене черный проход. Это была не дверь, даже не пролом: просто края бревен истаивали, открывая черноту. И в эту черноту, уже знакомую, Светловой шагнул следом за старухой.

Бережно держа чашу, завернутую в полотно, он выбрался из подземного лаза снова в избушку. Огонь в печи давно прогорел, погасла и лучина, только черные угольки плавали в лохани под светцом. В крошечное окошко лился серый свет. Пришло утро. Само это странное путешествие теперь казалось сном, но в руках он держал чашу, тяжелую, осязаемую.

– Что мне с ней делать? – спросил он.

Черная пустота сосуда уже казалась ему насмешкой над вором, задумавшим украсть у самой Богини-Матери счастливую судьбу.

– Иди с ней туда, где ты встречал свою любовь, – велела старуха. – Вызови ее, и она останется с тобой навсегда. И еще одно средство я тебе дам. Поди-ка сюда.

Старуха взяла с очага уголек и приблизилась к Светловою.

– Подай руку.

Он протянул ей правую руку, левой бережно прижимая к груди свою добычу.

– Даю тебе силу Тени, силу За-Левым-Плечом-Стоящего! – забормотала старуха и провела на руке Светловоя одну прямую черту. Кожу обожгло как огнем, хотя уголек был черным и погасшим, но Светловой терпел, не вздрогнув. – Облекаю тебя силой Чернобога, Рвущего Оковы, Разрушающего Круг…

Она провела еще две черты, и на руке Светловоя появилось нечто вроде рисунка птичьей лапы с тремя пальцами – реза Чернобог*, она же – перевернутая реза Мир. Он не осознавал, а лишь чувствовал, каким образом ему поможет знак божества, вечно стремящегося разрушить обустроенный и упорядоченный Белобогом* мир, в котором для каждого отведено строго определенное место и время. Сейчас он видел в этой резе волшебный ключ, который разомкнет круг неудобного, враждебного его мечте порядка, при котором он оторван от своей единственной и драгоценной любви. Этот ключ, вложенный в его руку, сам вложит в нее силу разрушить этот неумолимый и жестокий порядок, вырвет его Весну из круга уходов и возвращений, позволит ей быть с ним всегда, всегда…

– Ступай теперь домой! – сказала Светловою старуха. Ее оживление куда-то пропало, теперь она двигалась вяло, говорила медленно, взгляд ее потускнел. – Доедешь, ничего. Да помни: позови ее там, где встречал, не раньше!

Светловой поклонился на прощание и вышел. А старуха села на лавку, бессмысленно глядя перед собой, потом бессильно привалилась к стене и уже не слышала мягкого топота копыт по подмерзшей земле. Так ее и нашли на другой день двое подростков Листопадников, пришедших со съестными припасами для ведуньи. Старуха умерла, не назвав преемника; ее изношенное тело не выдержало вселения Велы, для которой оно стало последним воплощением на пути Светловоя.


* * *

Начинался месяц травень*, девушки по всем говорлинским землям вышивали себе новые рубашки, готовясь к Ярилиным празднествам веселого месяца кресеня*. Только в Славене было пасмурно: исчезновение княжича показалось всем таким дурным предзнаменованием, что никто не решался дразнить судьбу улыбками. В посаде еще звучали вопли по ратникам, не вернувшимся из дрёмического похода, но даже вдовы скорее жалели князя Велемога, чем осуждали. Он потерял единственного сына, но зато сделал то, ради чего отправлялся, – освободил княжну Даровану и привез ее в Славен. Жалея князя и не находя другого способа ему помочь, Дарована через силу все же подтвердила славенским старейшинам, что Держимир дрёмический похитил ее и держал у себя, а Велемог освободил. «Так для чего ж невеста, когда нет жениха?» – качали головами старейшины.

Послав вести князю Скородуму, сотник Рьян без устали уговаривал княжну отправиться домой. Не знать ему покоя, пока она не окажется снова в Глиногоре, под защитой отца и в полной безопасности! Но Дарована медлила с отъездом: она не могла покинуть Велемога и Жизнеславу в таком горе.

Княгиня уже было совсем поправилась, но потеря сына снова уложила ее в постель. Не в пример мужу, она не верила, что Светловой мертв, ждала вестей о нем с такой непоколебимой верой, что и Дарована не могла ей не поддаться. Неделя проходила за неделей, а она все жила в Славене, не имея других дел, кроме бесед с княгиней.

И вот однажды он вернулся. Просто, как случайный путник, въехал в ворота детинца, и за ним бежала толпа посадских жителей, не верящих своим глазам. Люди толкали друг друга, кто причитал, кто призывал богов, кто плакал от радости. Но иные не спешили веселиться. Княжич воротился непохожим на себя: прежде приветливый, теперь он сделался молчалив и ко всему равнодушен, не глядел по сторонам, рассеянными кивками отвечал на поклоны старых знакомых и не изъявлял никакой радости, что снова дома.

Дарована вышла в верхние сени, как вдруг навстречу ей по лестнице с громким топотом взлетел отрок и чуть не сбил княжну с ног. Глаза у него были совершенно безумные, рот открыт – настолько его распирала новость.

– Княжич вернулся! – гаркнул он, от потрясения забыв поклониться.

Не раздумывая, Дарована зажала ему рот: княгиня только что заснула, и будить ее подобной вестью не годится, и не важно, правда ли это. Такая суровая встреча отрезвила отрока: когда ему дали говорить, он почтительно поклонился и зашептал, кося глазами вниз, в нижние сени:

– Княжич Светловой приехал! Вот-вот здесь будет! Только он чудной какой-то! Ни на кого не глядит, слова не скажет!

– Сиди здесь, молчи и никого не пускай! – распорядилась Дарована, указывая ему на дверь княгининой горницы.

Он неожиданной вести у нее сильно забилось сердце, но Дарована сама не знала, рада она или нет. Для утешения Велемога и Жизнеславы она как-то пообещала, что выйдет за Светловоя, если каким-то чудом он окажется жив. Его возвращение само по себе ее не слишком потрясло: она ведь не видела его мертвым, а рассеяние конницы, которое она наблюдала с холма, оставляло ему немало надежд остаться живым.

Гул и топот внизу все приближались. Подхватив подол, Дарована поспешила вниз и успела как раз занять место на краю скамьи возле княжеского стола, где сидел бледный и осунувшийся князь Велемог, когда через порог гридницы шагнул его сын.

Несомненно, это был он, хотя узнать его удалось не сразу. Не сказать, чтобы Светловой казался изнуренным и измученным, но все же он стал другим – похудел и теперь выглядел старше. Спокойный до бесчувствия, он смотрел на дом и близких равнодушно, точно ему все равно, где он и с кем. Душа, когда-то так остро воспринимавшая и красоту, и страдание мира, заснула, огонь в глазах угас.

– Князь Держимир отпустил меня, – сказал Светловой, и люди решили, что его сдержанность объясняется стыдом. – Он отпустил меня через несколько дней, я ехал вслед за вами. Он обещал отпустить и других речевинов, только потом.

– Видят боги, как я рад снова видеть тебя, сын, – негромко сказал Велемог. Невидимая рука держала его за горло: он хотел радоваться, хотел быть счастливым, видя сына живым, на что почти не надеялся, но почему-то вид Светловоя настораживал. Князь не мог отделаться от впечатления, что перед ним призрак. – Твоя мать… И я… и все наше племя молило богов… Видишь, даже твоя невеста! – Велемог поспешно обернулся к Дароване и указал на нее Светловою, как будто искал у нее помощи. – Она не покинула нас, она ждала тебя, чтобы… Чтобы теперь, когда ты вернулся, вы могли исполнить давний обет… Боги желали…

Светловой повернулся к Дароване, и она поднялась на ноги. Спокойное лицо княжича внушало ей почти ужас. Не сомневаясь, что его сглазили, она боялась даже подать ему руку. Но как можно перед людьми отступиться от данного слова?

– Сын мой! – вдруг вскрикнул голос позади него.

Княгиня Жизнеслава стояла на пороге, пряди светлых волос выбились из-под кое-как накинутого на голову платка, на бледном лице глаза казались огромными и не видели никого, кроме Светловоя.

– Я знала! Я всегда знала! – еле слышно, как будто у нее больше не было сил, пробормотала она и бросилась к сыну, словно боялась опоздать, словно какой-то вихрь грозил унести его в дальние края, на сей раз безвозвратно.

Светловой обнял мать, прижал к груди, улыбнулся. Лицо его оттаяло, у Дарованы полегчало на сердце. Люди в гриднице перевели дух.

– Должно быть, натерпелся, бедный, в полоне-то! – стало раздаваться по сторонам неясное бормотание. – Да и по дороге… И не диво, что устал! Тут не до веселья…

Князь Велемог провел тыльной стороной ладони по щеке. Лицо его странно кривилось, и Дарована с изумлением поняла, что он плачет, что это слезы текут по глубоким, совсем старческим морщинам возле носа, а виски его белы от седины. Сердце Дарованы перевернулось от этого зрелища. Так не должно быть! Морена глядит в глаза племени, если князь не может удержать слез.

– Теперь боги с нами! – проговорил Велемог, и его голос тоже выдавал попытку побороть слезы. – Теперь мы будем… И свадьбу сыграем, да?

Светловой кивнул, поверх головы матери глядя на отца.

– Когда, скажи? – спросил Велемог, и никогда еще сын не слышал, чтобы у отца голос звучал так нетвердо, даже робко.

Всю жизнь, сколько он себя помнил, отец приказывал. Теперь он просил. Только новая жизнь способна побороть смерть, и главным его стремлением теперь было скорее закрепить свой едва уцелевший род в жизни.

– После Купалы, – спокойно ответил Светловой. – Как Купала пройдет, так можно и свадьбу. Или жив не буду…

Князь Велемог предпочел понять последние слова как крепкую клятву. После всего пережитого, отчаянно цепляясь за надежду на радость, он не хотел допустить даже мысли о новых несчастьях.

Дарована упорно смотрела на Светловоя и наконец встретила его взгляд. Не такие глаза она хотела бы видеть у своего будущего мужа. Но и отказаться у нее не поворачивался язык. Невозможно было нанести такой удар князю и княгине, всему племени, которое только теперь может воспрянуть духом и поверить, что на обломках прежнего боги позволят построить будущее счастье. Не таким уж легким будет это дело, но, быть может, сама Макошь предназначила для него свою питомицу? Дарована не ощущала ни малейшей любви к Светловою, но верила, что сил у нее хватит на многое.


* * *

До рассвета оставалось совсем недолго, розовые блики играли в небе и отражались в воде Сварожца. Какая короткая ночь – значит, и в самом деле весна. Светловой сидел на холодном ковре прошлогодней травы, сквозь который пробивались зеленые острые стрелки новой, и на ветках берез над его головой уже развернулись маленькие, нежные листочки. До полного расцвета им еще неблизко, но они – словно дети, что высунулись из дверей и окошек дома встретить отца – Ярилу. «Мы здесь, и весна снова здесь!» – неслышно шепчут они. И снова все впереди – и долгие световые дни, и тепло, и цветы, и ягоды, и веселые праздники Ярилы, Купалы, Рожаниц*… Но где взять то чувство бодрой радости, наполнявшее грудь в прежние годы? Весна земли приходит каждый год, и никому не под силу ее остановить; человеческая же весна минует, и никому не под силу ее вернуть…

Но вот в это Светловой не хотел верить. В прохладном сумраке березняка ему мерещилась легкая девичья фигура, сотканная из радужных лучей. Только бы дозваться ее, только бы дождаться! И тогда один ее взгляд сделает его счастливым, как прежде, и теперь уже навсегда…

Осторожно развернув вышитую пелену, он расстелил ее на влажной траве и поставил маленькую глиняную чашу в самую середину. Теперь на ее горле тлел густым красным огнем знак месяца травеня, а следом пойдут два больших солнечных креста – месяц кресень. Но кресеня не надо ждать. Леля пришла в земной мир давным-давно, еще в Медвежий велик-день. Она еще холодна, но теплеет и веселеет с каждым днем. Ярилин день* будет наивысшим ее расцветом, но Светловой не мог больше терпеть разлуку.

Он выполнил все условия, открытые ему разноликой Велой. Он забыл обо всем и обо всех, кроме своей мечты, он стал как весна, он принес волшебную чашу на то место, где встречал Лелю. Слов не находилось: песни и заклятья казались слабыми и бледными перед ее пьянящей прелестью. Он наклонился над чашей, глядя в ее темную пустоту, как в священный источник, из которого выйдет его мечта, и шепнул туда:

– Приди ко мне…

Глина под его рукой потеплела, и он продолжал, вспоминая все самое лучшее, что было:

– Приди ко мне со радостию, душа моя ясная, со великою со милостию… Ты мне краснее светла солнышка, милее вешнего дня… Крепче горючего камня…

Легкое свежее дуновение коснулось его лба, и Светловой поднял глаза. Она стояла перед ним – стройная девушка с длинными, почти до земли, золотистыми волосами, в которых запутались отблески зари и радуги. Ее лицо казалось бледным, румянец едва-едва розовел на нежной коже, но голубые глаза смотрели на Светловоя приветливо, губы улыбались. Это была она, столь часто виденная им во сне и в мечтах, – наконец-то наяву.

– Здравствуй, свет мой ясный! – нежно сказала Леля и протянула к Светловою руки. Длинные широкие рукава, как лебединые крылья, рассыпали вокруг разноцветные искры росы: огненно-красные, густо-зеленые, ослепительно белые.

Светловой, не помня себя и не чуя земли под ногами, шагнул к ней, взял ее руки, нежные и прохладные, потом обнял ее, не веря себе. Он слишком долго ждал и мечтал, он истомил в тоске свою душу и заранее сжег свою радость. И теперь, когда его весна пришла, он смотрел на нее и не верил, хотел радоваться – и не мог.

– Почему твой взор затуманился? – с ласковым участием расспрашивала Леля, глядя ему в глаза, и он не видел ничего, кроме ее глаз. Она была такой же, как в их первую встречу, – приветливая, но прохладная, не впитавшая еще солнечного тепла. – Или ты разлюбил меня?

– Я… тебя… Никогда я тебя не разлюблю, – с трудом выговорил Светловой, и собственный голос показался ему чужим.

Она забыла, в чем упрекала его когда-то, в час расставания. Она переродилась: прошлая радость и боль растаяли со снегом прошедшей зимы, Леля стала новой и вместе с тем осталась прежней – такой же юной и прекрасной. Год, так глубоко уязвивший душу Светловоя, на челе светлой богини не оставил никаких следов.

– Нельзя таким хмурым быть! – с улыбкой говорила Леля. – Во всех землях нет никого тебя краше, так пусть и веселее не будет! Тогда я вовек с тобой не расстанусь! До самой Купалы буду приходить к тебе!

– До самой Купалы! – повторил Светловой. – Да разве это век? А в Купалу ты опять уйдешь, а я останусь! Я зимы другой не переживу без тебя!

– А что же – разве не век?

Леля отвечала такой же ласковой и безмятежной улыбкой. Для нее время весны было земным веком, после которого она уйдет в Надвечный Мир, а потом в урочный срок вернется, обновленная, но по-прежнему прекрасная, и не найдет на земле никаких перемен. А отравленный ее любовью смертный действительно умрет, потому что у него-то в запасе один-единственный срок, и возродиться с ней он не сумеет.

– Когда Чаша Годового Круга покажет Купалу, я уйду, – говорила она, выскользнув из объятий Светловоя и простирая руки над чашей. Ее ничуть не удивило, что святыня, воплощающая в себе судьбы людей и мировой порядок, стоит не в храме, а просто на земле в березовой роще. – А когда покажет опять Медвежий велик-день – матушка мне опять золотую дорогу откроет…

– Когда чаша покажет Купалу! – горько повторил Светловой.

У него было такое чувство, что собственная мечта предала его. Напрасны оказались его труды, зимняя тоска и томительное ожидание. Годовой круг не останавливается. Весна приходит в свой черед и на свой срок. И ей нет дела, как страдает из-за нее человек. Она не думает, что через год он будет уже не тот, что к нему придет зрелость, потом старость, и никогда уже не воскреснет в его душе весеннее чувство, какой бы свежий ветер и яркие цветы ни приносила с собой вечно юная богиня весна.

– Не покажет чаша Купалу, – сказал Светловой, глядя прямо в лицо Леле. Оно сияло все тем же безмятежным счастьем, его боль для нее ничего не значила. – Не покажет. Ты навсегда останешься со мной. Здесь.

Светловой нагнулся, поднял с земли священную чашу и со всего размаху ударил ее о белый валун.

Грохот и треск рванули уши, покатились по березняку бесконечной волной. Загудело в небе, загрохотало в облаках, рассветные тучи озарились всполохами то красного, то белого, то золотого, то багрового цвета. Над Сварожцем рванулся резкий ветер, и вершины берез завыли сотней голосов. Священная чаша разлетелась на множество мелких обломков, и среди них горели знаки двенадцати месяцев, вспыхивал то один, то другой.

И все стихло. Прекрасный весенний день сиял по-прежнему: ветер играл березовой листвой, от подножия горы долетало стройное пение звонких девичьих голосов. Мир перевернулся в это мгновение, но этого никто еще не заметил. Знамения и последствия пришли потом, и тогда их уже нельзя было не заметить – когда освобожденная сила Бездны развернулась и дала о себе знать сразу во всей губительной мощи. Это движение уже началось, и его нельзя остановить, пока оно не пройдет весь положенный круг от смерти к возрождению и обновлению, – но все это стало ясно потом…

Не то крик, не то стон прозвучал где-то рядом. Обернувшись, Светловой поискал глазами Лелю, но вместо нее увидел другую девушку. Его мысли сейчас были так далеки от земли, что он не узнал Даровану и не вспомнил, кто она такая и как ее зовут.

Но она поняла, что здесь произошло. Макошина пелена, которая много лет служила ее, Дарованы, драгоценным оберегом и которую она оставила в святилище в дар Великой Матери, расстеленная под белым валуном, знаком божественного творения, усеянная осколками и красными искрами, – все это знаменовало гибель мира. Ужас Дарованы был так велик, что не вмещался в душу: глаза ее видели осколки священной чаши, рассыпанные по траве и по вышитой пелене, а сознание отказывалось понять, что это значит. Казалось, само небо вот-вот обрушится на землю такими же осколками, откроет путь черной Бездне, и земля разверзнется под ногами, и из провалов глянет Бездна. Не было удивления – чего-то столь страшного она бессознательно ждала от Светловоя с тех пор, как он вернулся. Нет, даже раньше. Еще зимой, увидев его в Велишине, она заподозрила в его душе горький росток, который принесет злые плоды. Но разве могла она вообразить такое? На язык не шли упреки – что такое слова и плач перед Бездной?

Светловой посмотрел на девушку как на пустое место, и на лице его не отражалось сознание того, что он сделал. Он перевел глаза в сторону: богиня Леля стояла под березкой, сама похожая на березку – легкая, стройная, светлая, облитая прозрачным золотом солнечных лучей. Гром небесный утих, и она уже забыла о нем. Ее глаза так же сияли радостно, нежные губы приветливо улыбались.

– Теперь ты останешься здесь навсегда, – тихо сказал Светловой.

– А что это значит – навсегда? – с детским любопытством спросила она, склоняя голову набок.

– Весна будет длиться вечно, – медленно выговорил Светловой, словно творя заклинание или делая пророчество.

В душе его наступил покой – он добился своего. Его долгий путь оказался не напрасен. Чаша никогда не укажет Купалу, весна в земле речевинов никогда не кончится, Леля останется с ним.

– А я и так вечна! – легко, радостно сказала богиня. Она не помнила своего рождения и не предвидела смерти.

Светловой опустил веки, улыбнулся. Сейчас он почему-то чувствовал себя равным богине и достойным ее любви. Леля протянула ему обе руки, довольная, что возлюбленный, избранный ею из всех людей, больше не хмурится, что никакая туча не заслоняет ее весенний небосклон. Для нее, зовущей месяцы вечностью, а год – мгновением, ничего в мире не переменилось. Она носила свой сияющий мир с собой, и ей было все равно, где и сколько цвести.


* * *

Холод весенней земли скоро заставил Даровану опомниться. Отняв ладони от лица, она окинула взглядом поляну. Светловой и богиня исчезли, возле белого валуна по-прежнему виднелась горсть осколков на вышитой пелене. Только красные искры погасли, знаки месяцев исчезли. Разбитая в черепки, священная чаша ничем не отличалась от простого горшка.

Дарована встала с земли, дрожащими руками отряхнула подол. Ноги ее подгибались, а леденящий ужас не отпускал, с каждым мгновением становился сильнее. Чем больше она привыкала к страшной мысли, чем глубже проникалась осознанием произошедшего, тем труднее ей становилось это выдержать. Весенняя поляна плыла и проваливалась в черноту, Дароване казалось, что она сходит с ума, ей хотелось уцепиться за что-нибудь, но не было сил дойти до ближайшего дерева. И она одна, никого нет рядом с нею! Подавляя рыдания, рвущиеся из груди, она оглядывалась, безумно-торопливым взглядом шарила по опушке, но тонкие белые березки дрожали на ветру, не говоря ей ни слова. Да и кто мог сказать это слово? Нянька Любица? Княгиня Жизнеслава? Даже отец, князь Скородум, всю жизнь бывший Дароване надежной защитой, теперь представлялся ей таким же жалким и беспомощным, как и она сама. Окажись он сейчас здесь, а не в Глиногоре – чем он поможет?

И на память ей пришел единственный человек, который мог чуть больше других. Обиды и неприязнь сейчас не помнились – погибающий разум искал прочную опору и нашел. Дарована нашарила на шее мешочек с зашитым клочком шерсти, сжала его в кулаке и закричала, забыв все, чему ее учили:

– Огнеяр! Князь Волков, брат мой! Огнеяр!

Голос ее сорвался, переломился рыданием; ей требовался немедленный ответ, хотелось биться о землю от нетерпения услышать живой голос и вздохнуть. Она не помнила сейчас, что сын Велеса все же не всесилен и передвигается хоть и быстро, однако не мгновенно. Вместо месяца ему требовались сутки, но все же требовались. Но Дарована не помнила об этом и не удивилась, почти сразу заметив меж березовых стволов знакомую фигуру в косматой серой накидке.

С криком она бросилась к Огнеяру, вцепилась ему в плечи и прижалась к груди. Нахмуренные брови оборотня от изумления взлетели вверх: никогда раньше названая сестра не проявляла к нему такой любви.

– Что тут случилось? – спросил он, взяв ее за плечи и оторвав от себя. – Меня Милава послала: говорит, тут что-то неладно. А что – сама не знает. Ты чего кричишь?

– Он… он… – твердила Дарована, почти не слушая его и показывая куда-то назад.

Огнеяр окинул взглядом поляну и увидел осколки на полотне.

– Это что? – тихим и страшным голосом спросил он.

И Дарована, только что изнемогавшая от облегчения, поняла, что ему тоже страшно.

– Это… она… Чаша… – прошептала Дарована. Все же ей стало гораздо легче, как будто названый брат подставил под ее тяжкую ношу свое сильное плечо.

– Кто ее?..

– Светловой.

– Зачем?

– Чтобы весна… Он хотел Лелю навсегда у себя оставить.

Огнеяр молчал, стараясь уяснить произошедшее. Меньше Дарованы склонный кричать и биться, он, однако, понимал ужас случившегося значительно лучше, чем она. Сын Велеса, он был самой кровью неразрывно связан с равновесием мирового закона.

– Что же теперь делать? – нетерпеливо спросила Дарована.

– А я что… Макошь-Матушка? – не сразу ответил Огнеяр, застывшим взглядом уставившись на осколки. – Откуда я знаю?

Этот ответ так потряс Даровану, что она замолчала, не находя, что сказать. А Огнеяр смотрел на рассыпанные осколки мирового равновесия и думал сразу о множестве вещей.

О себе, – он с таким трудом нашел внутреннее равновесие, позволившее ему не ломать свою сущность, но смирить зверя и сохранить свет.

О своей жене, Милаве, на которой Надвечный Мир оставил неизгладимую печать, живущей на грани миров, веселой летом и грустной зимой… Как она перенесет это?

Обо всех оборотнях, которых теперь будут ломать внутренние противоречия, как разломано равновесие мира.

И о своем вечном противнике, сыне Перуна. Ради встречи с ним Огнеяр пришел в мир, но никогда его не видел. А теперь, может быть, никогда не увидит. Битва Света и Тьмы, Перуна и Велеса, гремящая грозами над землей и людьми, вечная битва, в которой противник умирает и возрождается, служит тому же – поддержанию равновесия. И вот его нет, и значит, могучие боги отныне бессильны.

Дарована, как во сне, сделала несколько шагов, встала на колени возле пелены и погладила ее ладонями, стараясь не задеть ни один из осколков.

– Матушка! – сквозь слезы позвала она, словно призывая только что умершую открыть глаза. – Матушка моя! Отзовись! Помоги! Научи нас… Что с нами будет?

И тут же Огнеяр охнул, невольно отшатнулся назад. Сила божества, не менее могучего, чем его отец Велес, оттолкнула его от поляны, от белого камня, на котором вырисовывалась в воздухе и медленно проявлялась фигура статной, дородной женщины с рогатым убором на голове. Ее ткали березовые ветви и пряди ветра, сплетали потоки тепла от просыпающейся земли, блики воды и мягкий небесный свет.

Дарована сидела на земле, широко открытыми глазами глядя в лицо Великой Матери, и ощущала не страх, а только благоговение и горячее чувство привязанности, преданности. В лице богини она узнавала черты своей матери, умершей десять лет назад, и своих бабок, прабабок, одну из которых она еще застала на свете, а дальше шли отражения других женских лиц, никогда ею не виденных, но родных, чья кровь по-новому молодо бежала в ее жилах. И любовь к матери, помноженная на бесконечное число поколений, любовь, на которой стоит семья и держится род человеческий, прогоняла страх, дарила надежду.

– Горе великое постигло белый свет и род человеческий, – с мягкой грустью сказала Великая Мать. – Внучка моя Леля не уйдет отсюда и не даст дороги Дажьбогу. И не тебе, голубка моя, поправить сию беду. И не сыну Велеса – на небо нет ему пути. Но есть другой, я знаю, сильнейший. Сильнее его нет в человечьем роду, и путь меж мирами открыт ему. Искали его прежде, но не нашли, потому что не было срока. И я не знала, когда его срок. Теперь, как видно, настал.

– Где же его найти? – едва шевеля губами, шепнула Дарована.

– Искать его не надобно. – Макошь качнула рогатым убором. – Срок настал – он сам найдется, сам явится. И как раньше не разбудить его было, так теперь – не удержать. Грянул гром над его головой, разбудил ото сна его силу. Собери осколки чаши, дочь моя, и жди, верь судьбе. Он придет.

Богиня растаяла, снова растворилась в потоках тепла и дрожи ветвей. Огнеяр сидел на земле, стараясь отдышаться и вытирая мокрый лоб рукавом. Шерсть на его спине дыбилась, он не мог успокоиться. Все создания Велеса испытывают неодолимый страх перед властью Хозяйки Очага, хотя она никогда не делает им зла.

Дарована скользнула взглядом по лицу названого брата, потом посмотрела на реку. Слова богини отчетливо звучали в ее памяти, но вместо веры и надежды в душе поднимались тоска и отчаяние.

– Да что же это такое? – горестно проговорила она, обращаясь ко всему свету, к небу, к земле, к воде, к лесу. – Что же это такое, боги великие? Матушка моя родимая? Ну почему же самый сильный просыпается только тогда, когда загремит гром? Где же он раньше был?

И никто не дал ей ответа.


Август 1996 – июль 1997 г.

Москва

О значении некоторых имен

Об именах и некоторых сопутствующих обстоятельствах

Среди первых откликов на мои романы встречался вопрос: откуда взяты славянские имена героев?

А откуда их можно было взять?

Несколько лет назад я начинала один из своих первых исторических романов и как-то раз пожаловалась сестре, что не могу придумать подходящего имени для главной героини. Разговор услышала наша бабушка и внесла предложение: «А чего ты мучаешься? Назови ее Маша, Даша». – «Но это было тысячу лет назад, – сказала я. – Тогда не было Маш и Даш». – «Быть не может! – Бабушка мне не поверила. – Маша и Даша были всегда!»

В самом деле: имена сестрицы Аленушки, братца Иванушки или Василисы Премудрой настолько слиты в нашем сознании с «родной стариной», что воспринимаются как нечто исконное, коренное. Не только моя бабушка, но и многие известные писатели не могут взять в толк, что когда-то очень давно, до принятия Русью христианства и укоренения его в народном сознании, наши предки этих имен не знали. И действуют под пером романистов в IX или X веке славянские девушки по имени Настя и Алена, мужчины Марко или Микула и многие им подобные. В поисках же исторического колорита активно используются имена из ранних частей летописей и из былин – но их там не так уж и много. Прямо скажем, мало до убожества. Дошло до возникновения теории, будто женщины в Древней Руси вообще не имели личных имен, поскольку одни из упомянутого набора (Рогнеда, Малфрида, Ольга) являются заимствованными у скандинавов, а другие (Предслава) якобы служили княжескими титулами. И кочевали десятилетиями из романа в роман Ольга и Вадим, Любава и Путята, Изяслав и Малуша – притом почти всегда без учета общественного положения носителя, так что династические княжеские имена с корнями «слава» и «мир» доставались кузнецам и рыбакам, которые в исторической действительности едва ли имели на них право. Откроешь иную книгу, а там все имена знакомые, хоть здоровайся. А ведь роман – не трамвай, по рельсам ездить не предназначен. Некоторые же авторы делают еще проще – привыкнув к «бессмысленности» собственного имени, и для древнерусских героев подбирают в качестве имен бессмысленные сочетания звуков. Неоправданность, мягко говоря, этого пути, я думаю, объяснять не надо.

Кстати, ситуация с именами русского народа, привычная для нас, на самом деле является парадоксальной. Представители многих западных народов, принимая христианство, сохраняли после крещения свои исконные имена и их же давали детям. У современных скандинавов, например, большая часть имен – Бьёрн, Сигурд, Эрик, Арне, Астрид, Ингрид, Улав и многие другие – древнегерманского происхождения и имеет смысл для самих носителей. То же у немцев, у западных славян. Только наши дорогие предки при государственном крещении поддались своей дурацкой склонности принимать чужое, начисто отвергая свое, даже не задумываясь, а чем это чужое лучше. На сегодняшний день у русских в реальном обиходе сохранилось всего несколько мужских княжеских имен славянского происхождения (Владимир, Святослав) и ни одного женского. (Имя «Светлана» придумано Жуковским, имя «Людмила» принадлежало чешской княгине и попало к нам через те же святцы. Троица «Вера», «Надежда» и «Любовь» являются переводом греческих имен святых, то есть тоже, по сути, заиствованы. Однако спасибо и на том!) И если через три тысячи лет исследователи будущего попытаются установить происхождение русского народа, основываясь на его именах, то нас причислят к древним евреям со значительной примесью древних греков и римлян, небольшой – скандинавов и ничтожной – славян. Ибо абсолютное большинство наших «русских» имен по происхождению древнееврейские (включая «самого русского» Ивана), древнегреческие, латинские или древнескандинавские (Олег, Ольга, Игорь). До смешного дойдет, если вдуматься: какой-нибудь древний мученик носил не слишком красивое прозвище типа Головастый (Капитон) или Хромой (Клавдий), а после этого в его честь веками и даже тысячелетиями в очень отдаленных от его родины странах детей называют Капитонами, даже не зная о значении этого имени!

Значение наших имен – открытия для нас. Иной раз открытием является сам факт, что у имени есть значение, что оно не просто набор звуков, предназначенный отличать нас от соседей, что Николай означает «победитель народов» (что еще неплохо), Павел – «малыш» (что уже обидней), а Дмитрий – «посвященный Деметре» (что вызывает законное недоумение, при чем здесь Деметра и вообще кто она такая?).

Однако преобладание иноязычных имен – это еще полбеды. Если бы мы в полной мере использовали хотя бы те возможности, которые предоставляют те же святцы! Но у нас в ходу всего по десятку имен для каждого пола! В любом коллективе из десяти женщин обязательно будут Елена, Марина, Светлана, Ирина, Ольга, Наталья, Татьяна – и не по одной! Вспомните свой класс, группу, отдел – сами убедитесь. Стандартизация мышления – страшная вещь.

А между тем имя как грамматическая категория предназначено как раз для выделения одного человека из всех прочих. С точки зрения науки, личное имя не имеет множественного числа. В свое время на занятиях в институте меня это позабавило – с точки зрения грамматики нельзя сказать: «На скамейке сидели три Лены», потому что «Лена» может быть только одна. А две другие – жертвы убогой фантазии родителей. Заведомо выбирают из ближайшего десятка, из самого привычного. А ведь ничего ужасного в непривычном нет. Привычка – дело времени, и не слишком долгого. Имена Олег и Игорь, входящие в первую десятку, ничем не лучше, по сути, чем Аскольд и Рюрик, – у всех четырех совершенно одинаковое происхождение (скандинавское), близкие значения, одно и то же время бытования и даже исторический контекст.

Ну вот, целая статья получилась. Я не стремилась делать открытий, но вопрос об имени представляется мне очень важным. Общеизвестно, что имя влияет на судьбу, и неприятно звучащее или слишком распространенное имя может стать для человека источником постоянных неприятностей, вплоть до душевной болезни. Я никого не призываю «ломать традиции» и «возвращаться к корням». Я просто прошу: задумайтесь на минуту, а надо ли с первых дней жизни вталкивать нового, неповторимого человека в толпу одинаковых и посвящать его чужим богам?

Возвращаясь к началу. До знакомства славян со Священным Писанием и крестин по святцам источником имен человеческих служил родной язык. Имя было живым, говорящим. Новорожденному оно давалось как пожелание – тогда в нем отражались те качества, которые родители хотели у ребенка видеть. Поводом к выбору имени могли быть обстоятельства рождения: чувства родителей, время года, время суток, месяц и состояние природы, пребывание дома или вне дома – и так далее до бесконечности. Имя могло замениться прозвищем, отражавшим качества или привычки носителя. Стоит только посмотреть на наши фамилии, каждая из которых когда-то была произведена от прозвища прапрадеда, – и откроется огромное разнообразие. Источником имен для моих славянских героев служил древнерусский язык. Вот примеры, как это делалось:


Благина – «добродетельная»;

Варовит – «осмотрительный»;

Велебор – «много» + «бороться»;

Велемог – «велемочный» – «могущественный»;

Верёна – «достойная доверия»;

Взорец – «видный»;

Година – «судьба»;

Даян – «переданный»;

Заревник – «родившийся в месяц зарев», т. е. в сентябре;

Зней – «блестящий»;

Изнанец – «поворот, перемена»;

Легота – «облегчение»;

Озвень – «эхо»;

Погодица – «метелица»;

Предибор – «бьющийся впереди»;

Преждан – «долгожданный»;

Прочен – «прочный, надежный»;

Росава – от слова «роса»;

Светловой – «светлый» + «воин»;

Скоромет – «быстро соображающий»;

Щеката – «сварливая».

Пояснительный словарь

Баснь – вымышленное повествование.

Бездна – первобытный хаос, противоположный упорядоченному миру, «белому свету».

Белобог – Белобог и Чернобог – первые Сыны Рода и Высшие Лики Его (по «Русскому Родноверию» Ставра и волхва Велеслава). Белобог – олицетворение всего явного, определенного, ясного, Дарующая Ипостась Рода, символ света, жизни, дня, лета, покоя и неизменности.

Берегини – мифологические существа в виде птиц с девичьими лицами, приносящие весной росу на поля и способствующие урожаю.

Березень – месяц апрель.

Беседа – большая общая изба, место собраний и женских посиделок.

Било – плоский подвешенный кусок железа, в который стучали для оповещения о пожаре, для созыва на вече и т. д.

Блазень – привидение.

Ведун (жен. – ведунья) – служитель богов, знающий целебные и волшебные растения и другие способы лечения.

Вежа – башня.

Вежество – воспитание, умение себя вести (ср. совр. «невежа»).

Вела – жена Велеса, повелительница водных источников, от гнева которой происходит засуха.

Велес (Волос) – один из главных славянских богов, хозяин подземных богатств и мира мертвых, покровитель лесных зверей и домашнего скота, бог охоты, скотоводства, торговли, богатства и всяческого изобилия.

Велесов деньотмечался дважды в год: последний день жатвы, около 6 августа, и последний день двенадцатидневных новогодних праздников, 6 января.

Велес-трава – василек, наделялся магическими свойствами.

Велесов сноп – последний сноп, оставшийся на краю поля, его украшали (или одевали в рубаху и штаны, или заплетали в виде разнообразных кос и бород) и несли домой как символ и залог урожая.

Велик-день – праздник.

Вено – выкуп за невесту.

Верхнее Небо – верхний ярус небосвода, в котором хранятся запасы небесной воды и живут духи предков.

Вече – общегородское собрание для решения важных дел.

Вечевая степень – возвышение на площади, с которого произносились речи.

Вечерний Всадник – см. Утренний Всадник.

Волокуша – бесколесное приспособление для перевозки грузов в виде оглобель с прикрепленным к ним кузовом.

Волхв (женск. – волхва) – служитель богов.

Встрешник – злобный дух в виде пыльного столба, встречается на дороге и предвещает беду.

Горница – помещение верхнего этажа.

Городник – специалист по строительсву городских укреплений.

Городня – бревенчатый сруб, иногда засыпанный землей.

Гривна – 1) денежная единица, около семидесяти граммов серебра; 2) шейное украшение, которое могло служить показателем чина и знаком отличия.

Гридница – помещение для дружины в доме знатного человека, «приемный зал».

Груден – ноябрь.

Гульбище – крытая внешняя галерея здания.

Дажьбог – бог тепла и белого света. Водит солнце по небу от летнего солнцестояния 23 июня до осеннего равноденствия 22 сентября.

Девясил – целебная трава, которой приписывались волшебные свойства.

Денница – олицетворение зари, сестра или жена солнца.

Десятник – воевода младшего чина, начальник десятка в войске.

Детинец – крепость, укрепленная часть города.

Дивий великан – один из ночных духов, который является в виде человека огромного роста и страшного вида, душит спящих.

Додола – богиня дождя; по предположениям, супруга Перуна.

Докончание – договор.

Дружинник – управляющий княжеским хозяйством. Дружина как воинский отряд здесь ни при чем, и в древнерусском языке члена воинского отряда никогда не называли дружинником.

Забороло – верхняя площадка крепостной стены.

Заушницы – женские украшения в виде колец из меди, бронзы, серебра, которые укреплялись на волосах или на головном уборе около висков.

Зимерзла – олицетворение зимы.

Ирий – небесное царство Перуна, место, где зимуют птицы.

Истобка – внутреннее теплое помещение в избе.

Каганец – глиняный светильник.

Карна и Желя – две сестры, богини смерти, плакальщицы над мертвыми телами на поле битвы.

Клеть – помещение нижнего этажа, жилое или служащее кладовкой. Могло быть построено отдельно.

Кличане – загонщики при облавной охоте.

Кметь – воин.

Кожух – верхняя теплая одежда с рукавами, вероятно меховая.

Коледа – один из так назывваемых младших богов, вернее, воплощение новогоднего праздника. Слово «коледа» («коляда»), как считается, происходит от латинского «календы», но это заимствование может быть очень старым

Костяник – зимний дух, сын Зимерзлы.

Кощное Владенье – царство мертвых.

Кощуна – древняя песнь мифологического содержания.

Кощунник – волхв, знающий и исполняющий кощуны.

Кресень – июнь.

Купала – один из главных славянских праздников. Отмечается около 23 июня, является днем конца весны и начала лета.

Лада – богиня весеннего расцвета природы, покровительница любви и брака.

Леля – дочь богини Лады, олицетворение весны.

Лемех – осиновые плашки, которыми крыли крышу.

Лесовица, лесовуха – лесные духи.

Лесная Баба – лесной женский дух, что-то вроде Бабы-Яги.

Листопад – октябрь.

Лов – охота.

Ловчий – охотник.

Лопаска – вертикальная доска прялки, к которой прикрепляется кудель.

Мара и Морок – злые смертоносные духи.

Макошь – главное женское божество славян, богиня земного плодородия, урожая, покровительница женской судьбы и всех женских работ.

Макошина неделя – неделя между последней пятницей октября и первой пятницей ноября, время сватовства и свадеб.

Мары – лесные зловредные духи в виде уродливых женщин, связанные с миром умерших.

Матица – потолочный брус. Место под ним считалось почетным.

Медвежий велик-день – праздник начала весны, 25 марта.

Межа – граница, рубеж.

Межевик – дух, хранящий границы полевых наделов.

Морена – одно из олицетворений смерти.

Моровая Девка – злой дух, олицетворение опасных болезней.

Морок – видение, наваждение.

Навьи – враждебные духи чужих мертвецов.

Нагай – птица, способная перенести человека на тот свет, но в пути герою приходится кормить ее, в том числе и собственным мясом.

Науз – ремешок с завязанными узлами, один из предметов, применявшихся в простейшей бытовой магии.

Оберег – талисман, предмет, обладающий волшебным охраняющим действием.

Овинник – один из мелких домашних духов, живущий в овине.

Огнище – поселение.

Отроки – члены младшей дружины, слуги.

Перестрел – мера длины, около 200 метров.

Перун – один из главный славянских богов, повелитель грозы, грома и дождя, бог войны, покровитель князей и их дружин.

Перунов день – праздник Перуна, 20 июля.

Писало – заостренный стержень, металлический или костяной, для письма на бересте или восковой дощечке.

Плаха – широкая доска.

Повой – женский головной убор, закрывающий волосы.

Полевик – полевой дух, охраняющий посевы.

Полк – воинский отряд неопределенной численности.

Полудень – юг.

Полуночник – один из злых ночных духов.

Полуночь – север.

Полюдье – ежегодный объезд князем подвластных земель с целью сбора дани, суда и прочих владельческих дел.

Понева – архаичный вид юбки, состоявшей из двух или трех широких полос ткани, прикрепленных к поясу.

Поршни – мягкая обувь из цельного куска кожи, на ноге крепилась ремешками или тесемками.

Попутник – дух-покровитель дорог и путешественников.

Посад – неукрепленное поселение вокруг городских стен.

Посадник – княжеский наместник.

Почелок – венец, девичий головной убор.

Прапорец – флажок, отличительный знак воинского отряда.

Просинец – январь.

Пряслень – глиняный или каменный грузик в виде колечка, которое надевалось на нижний конец веретена для создания момента инерции.

Пущевик – один из лесных духов, хозяин пущи.

Резы – священные знаки, «славянские руны». Названия и значения даны по А. Платову.

Репище – поле, где выращивают репу. До появления картофеля репа была основным овощем славян и выращивалась в очень больших количествах.

Рогатина – род копья с длинным железным наконечником в виде меча, с перекрестьем между древком и наконечником.

Род – одно из самых могучих и загадочных славянских божеств, то ли олицетворение предков, то ли создатель вселенной.

Рожаницы – богини покровительницы урожая; по предположениям, Макошь и Лада.

Рушник – полотенце.

Сварог – верховное славянское божество, отец богов и создатель мира, давший людям металлы и ремесла, хозяин Верхнего Неба, где хранятся запасы воды для дождя и живут души предков, покровитель брака.

Сварожьи Сады – разновидность небесного счастливого царства.

Свентовид – верховное божество западных славян, совмещал черты Сварога, Перуна и некоторых других, властелин неба, грозы, войны и др.

Светец – светильник, подставка для лучины.

Свита – род верхней одежды, видимо шерстяной.

Синяя Межа – граница земного и небесного миров, возможно, представлялась лежащей на горизонте.

Смерды – свободные общинники-земледельцы.

Снеговолок – зимний дух, сын Зимерзлы.

Солнцеворот – 25 декабря, конец старого года и рождение нового солнца.

Сотник – воевода, начальник сотни в княжеском войске.

Спожины – праздник жатвы.

Среднее Небо – нижний, видимый с земли ярус небес, по которому движутся светила

Становище – укрепленный городок на пути полюдья, предназначенный для ночлега дружины и хранения собранной дани. Обычно располагались на расстоянии дневного перехода одно от другого.

Стол – здесь – княжеский престол.

Стрибог – бог неба и ветра.

Студен – декабрь.

Терем – помещения верхнего этажа, а также постройка, имеющая несколько этажей.

Тиун – управляющий княжеским или боярским хозяйством.

Травень – май.

Тризна – воинские состязания в честь умершего.

Троян – бог войны, брат Перуна. Водит солнце по небу от осеннего равноденствия 22 сентября до зимнего солнцеворота 25 декабря.

Тын – забор из заостренных бревен или жердей.

Тысяцкий – воевода, начальник тысячи как административной единицы земель.

Умбон – металлическая бляшка в середине щита.

Упырь – неупокоенный мертвец, умерший дурной смертью (т. е. убитый природными силами – утонувший, упавший с дерева, растерзанный зверем, пораженный молнией, сброшенный конем), пожирающий живых.

Утренний Всадник – некое олицетворение зари и рассветных сумерек. Мифологический персонаж довольно расплывчатого содержания. Ю. Миролюбов в своем труде «Русский языческий фольклор» пишет о нем в следующих выражениях: «Верование в Верхового, являющегося Вестником и скачущего Утром, до Зари, или Вечером, после того как люди легли спать, представляет из себя тот же миф, только разной формы… Верховой не является враждебным или злым по себе, но он просто может сказать встречному весть, которой тому лучше не знать» (М.: Беловодье, 1995. С. 205—206). Далее Ю. Миролюбов отсылает к понятию ведических Асвинов, а я, помня о том, что пишу в фантастическом жанре, доверяюсь собственной фантазии.

Холоп – лично несвободный человек, раб.

Хорс – одно из имен солнца или олицетворение солнечного диска. Время Хорса – от зимнего солнцеворота 25 декабря до весеннего равноденствия 25 марта, т. е. зимой.

Хорт – небесный волк, связанный с солнцем. Возможно, осколок мифа о нем сохранился в сказке про Ивана Царевича и Серого Волка.

Чародей (женск. – чародейка) – служитель богов, умеющий гадать по воде и другими способами.

Червень – июль.

Чернобог – олицетовренный символ всего тайного, потустороннего, непознанного, Карающая Ипостась Рода, олицетворение тьмы.

Чуры – духи предков.

Ярила – бог весеннего расцвета природы, жизненной силы прорастающего зерна. Ведет солнце по небу от весеннего равноденствия 25 марта до летнего солнцестояния 23 июня, т. е. весной.

Ярилин день – 4 июня.

Яровит – один из богов войны, брат Перуна. Он же – вариант Ярилы.

Ящер – хозяин подводного мира.


Купить книгу "Утренний всадник, кн. 2: Чаша Судеб" Дворецкая Елизавета

home | my bookshelf | | Утренний всадник, кн. 2: Чаша Судеб |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 12
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу