Book: Клуб Первых Жен



Клуб Первых Жен

Оливия Голдсмит

Клуб Первых Жен

Эта книга – художественное произведение. Имена, характеры, названия мест и события или же вымышлены автором или же использованы в художественных целях.

Любое сходство с действительными событиями, местами или людьми, живыми или умершими, полностью случайно.

Книга посвящается Куртису Пикфорду Лофаймеру

Благодарность

Я ощущаю чувство глубокой признательности за полученную премию, которое усиливается тем, что я еще никогда не удостаивалась чести получать какую-либо награду, премию. Я испытываю особую благодарность по отношению к тем, кто помогал мне собирать материал для этой книги и писать ее. Мое искреннее спасибо:

Шерри Лансингу, который понял все и предоставил мне свободу писать книгу так, как я хотела,

Юстине Крайвен, которая печатала и перепечатывала рукопись и всегда находила для меня ободряющее слово, несмотря на то, что ей приходилось печатать и проклятия,

Брендону Ганнингу, который не жалел времени на редактирование,

Барбаре Тернер, которая позволила мне жить в ее загородном доме,

Луизе Эдвардс Смит, которая одолжила мне деньги на печатание,

Розмари Сэндберг, которая настояла на том, чтобы книга была написана,

Жану Виллано и другим сотрудникам «Эловитц и партнеры», которые снимали копии, печатали, отправляли по почте материалы книги,

Робу и Сьюзи Масцителли, которые смеялись над всеми моими шутками.

Ленни Гартнеру, великому бухгалтеру и большому ДРУГУ,

наконец, самая сердечная благодарность Полу Юджину Смиту за бесконечное чтение и перечитывание рукописи, а также за постоянную поддержку в трудные времена.

Книга первая

ЖЕНЫ ПРИХОДЯТ В ЯРОСТЬ

1

АННИ

Maнхэттен, остров сияющей мечты, спал в предрассветной мгле. На том острове мечты сбывались, переставали быть мечтами и отбрасывались, а иногда превращались и в кошмары. В темноте майской ночи в конце 1980-х годов на этом острове многие женщины спали в одиночестве.

Спальня Анни МакДугган Парадиз отличалась той простотой, для создания которой требовались немалые деньги и хороший вкус. Хотя пол был покрашен в немодный темно-ореховый цвет, но его мерцающий матовый оттенок роскошно контрастировал с китайским ковром, покоившимся на нем. Комната была выдержана в спокойных устрично-белых тонах, начиная от обивки стен и занавесей из натурального шелка до дамастовых покрывал. На этом фоне изумительным исключением были розовато-лиловые, кремовые и сапфировые тона ковра и темная зелень карликовых японских деревьев, за которыми Анни любовно ухаживала. Все в комнате было безупречно: даже огонь в камине, отделанном серым мрамором, погаснув, превращался в аккуратную кучку белого пепла. Только кровать Анни была в беспорядке, пуховое одеяло сбилось, подушки валялись на полу под простынями.

Все убранство спальни говорило о тончайшем вкусе, все успокаивало, диссонансом была только гора книг на ночном столике с мраморной крышкой. «Буддизм и экология: способ спасти планету», «Раненая женщина», «Женщины, которые слишком много любят», «Символы Юнга и коллективное бессознательное», «Танец гнева» и «Женщины Японии». Несколько необычно на фоне этой покрытой пылью яркой кипы книг смотрелась хрустальная ваза с орхидеями точно такого же устрично-белого оттенка, как и вся комната. Казалось, что безмятежные крошечные цветки плавают на фоне сверкающих корешков книг.

Телефон, стоявший рядом с вазой, неожиданно зазвонил. Тонкая загорелая рука выскользнула из-под одеяла. Морщинки на ней ясно указывали на определенный возраст, но форма ее была как у ребенка, пальчики маленькие, ногти короткие и ненакрашенные. Рука схватила трубку до того, как телефон вновь зазвонил, и утянула ее в ворох постельного белья.

– Алло, – сказала она хриплым голосом, а затем уже более ясным, – алло.

– Анни? Это Джил. – Анни еще не совсем проснулась, и он, поняв это, повторил: – Джил Гриффин.

Во сне она была совсем в других мирах, в местах, которые ей не хотелось покидать. Неохотно она вернулась к реальности. Джил Гриффин.

– Джил. Привет. – Она догадалась, что это не светский звонок, Анни не могла вспомнить, когда Джил звонил ей в последний раз. Несомненно, это было задолго до его развода с Синтией. И уж конечно, он никогда не звонил ей – она взглянула на свои часики – в половине шестого утра. Что-то, наверное, стряслось.

– Мне нужна твоя помощь. Синтия, она умерла, Анни. Анни никак не могла взять в толк его слова. Что-то тут было не так, скорее всего, смысл слов не соответствовал тону, которым они были произнесены. Никаких эмоций. Прогноз погоды. Холодный фронт, надвигающийся из Канады. Затем до нее дошло.

– О Боже! Что случилось? – Это было невообразимо. Ведь Синтия не была больна. По крайней мере, Анни ничего не было об этом известно. Кроме того, она старше Анни всего лишь на год. Возможно, это несчастный случай. Разве Синтия много пила? Нет, это другая ее подруга, Элси, была пьяницей.

– Самоубийство, – сказал Джил. Это окончательно лишило Анни дара речи. Он сухо сообщил несколько ужасных подробностей. Ванна. Перерезанные вены. Нашли мертвой через два дня.

– Мне бы не хотелось это обсуждать, – продолжил Джил вкрадчиво и отстраненно. Переменные дожди на Среднем Западе, подумала она. Он дает прогноз погоды. Потом добавил:

– Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что.

– Конечно. Чем я могу помочь? – Это была автоматическая реакция хорошей девочки. Боже мой, Синтия умерла, Синтия умерла, а я такая вежливая. Анни задрожала под одеялом, несмотря на то, что был конец мая. – Что я могу сделать?

– Похороны завтра утром.

– Завтра утром, Джил? Так скоро? Но людям нужно время, чтобы…

Он оборвал ее:

– Ты не могла бы обзвонить некоторых из ее друзей и дать им знать? Я не общался с ними уже долго время.

– Конечно, мне бы хотелось помочь, но сегодня канун Дня памяти павших. Люди уезжают из города рано. Кроме того… – Она подумала о своей поездке в Бостон, чтобы повидать сына-выпускника. И отъезд дочери Сильви. Упаковка вещей. Это были их последние дни вместе. О, нет. Не сейчас. Неделя была и без того трудная, теперь еще это. При этих мыслях она почувствовала, что ее охватил стыд. Она сказала громко: – Так мало времени, что я не уверена…

– Сделай все, что можешь. Я сам очень загружен, – сообщил он без всякого выражения. Опасность наводнений в Нью-Йорке. Да, все как в дурной шутке, подумала Анни. Она села. Почему такая спешка? Почему так ужасно быстро?

– Все необходимое уже сделано? Никто не успеет купить цветы и все прочее. Я имею в виду… – Она задохнулась от слез. Потом попыталась успокоиться. – А как же надгробные речи?

– Я это уладил, Анни. Тебе нужно только позвать ее друзей. Итак, завтра в десять в Кемпбеллз.

– В десять? – Она покачала головой, как будто это могло прояснить ее. – Так быстро? Я…

– Сделай, что можешь. Спасибо. – Он повесил трубку. От нее отделались. Анни продолжала держать умолкнувшую трубку. Она с трудом дышала. Ну подлец, подумала она. Бессердечный подлец. Медленно Анни повесила трубку.

Синтия покончила с тобой. Синтия умерла. Анни сжалась в своей постели, дрожа, несмотря на теплое стеганое одеяло. Она просто немножко полежит и подумает о случившемся. Прочувствуйте чувства других людей, так ее учила доктор Розен. Она вытянулась под одеялом. Сиамский кот Пэнгор молча пересек комнату и прыгнул на постель рядом с ней. Синтия, дорогая, милая, смешная Синтия умерла. Это было ужасно. Но удивительно, слез не было.

Только воспоминания. Синтия, ее подруга в школе мисс Портер. Они жили в одной комнате, Синтия всегда была так добра к ней. В первую ночь в школе, когда Анни сняла верхнюю одежду и осталась в белье, Синтия не смеялась над ней. Молча она протянула ей лифчик, отвернулась и сказала: «Тебе, возможно, захочется его надеть. Иначе другие девочки могут тебя дразнить».

Она и Синтия вместе ходили на свидания. Брат Синтии представил Анни Аарону, и, когда они поженились, Синтия была подружкой у нее на свадьбе. Потом Синтия вышла замуж за Джила. И дочери родились у них в одно и то же время.

Дочь Синтии, Карла, ее единственный ребенок, появилась поздно. Сейчас ей было бы столько же лет, сколько Сильви, подумала Анни. Карла была прекрасной, здоровой девочкой, Анни было больно видеть, что Карла растет и развивается быстрее, чем Сильви. В один из мартовских дней Карлу сбила машина, когда она выходила из школьного автобуса. Анни чувствовала себя вдвойне виноватой за свою тайную зависть. Целую неделю она дежурила в больнице в Вайт Плейнз около ребенка, находившегося в коме, – мозг девочки был непоправимо поврежден. В конце концов большинство друзей Синтии перестали ходить, но Анни не сдавалась: она знала, что не приносит никакой пользы, но мысль оставить Синтию одну казалась ей непереносимой.

Однажды утром, в конце мая, Синтия вошла в залитую солнцем комнату. Лицо ее было бледнее обычного, глаза запали, вокруг них легли темные тени. Через всю комнату она обратилась к Анни громким, ровным голосом: «Он хочет, чтобы ей отключили респиратор. Джил хочет, чтобы все кончилось».

Анни встала и открыла свои объятия, Синтия подошла к ней и, положив голову на плечо Анни, беззвучно заплакала. Так они стояли долго. Когда, наконец, Синтия перестала плакать, она глубоко вздохнула, посмотрела прямо на Анни и сказала: «Моя мать меня никогда не любила». Анни кивнула в знак согласия. Потом Синтия пожала плечами, достала носовой платок и вытерла глаза.

Аппарат, поддерживавший жизнь в ребенке, отключили днем, и вечером девочка умерла. Вскоре после похорон Гриффины уехали в Европу. Спустя некоторое время они вернулись, продали свой дом, купили другой, более роскошный, в Гринвиче.

В это время двое сыновей Анни поступили в школу, и она вместе с Аароном переехала в Манхэттен. Конечно, они с Синтией иногда встречались, чтобы пообедать в городе или вместе походить по магазинам, но Синтия, казалось, окаменела. Она все меньше и меньше разговаривала, а после развода с Джилом стала еще тише.

Теперь Синтия ушла из жизни. По своей воле. Не было совпадением, что это произошло в конце мая, тогда же, когда умерла Карла.

О Боже! Анни поняла, что это была годовщина смерти Карлы. Ей бы следовало сразу догадаться! Как она могла так отдалиться от подруги? Как она не подумала о ней? Почему же так происходит, что свою сильную боль и отчаяние люди стыдятся открыть даже самым близким друзьям? Она перевернулась в постели и застонала.

Анни было сорок три. В ней было пять футов четыре дюйма росту, средний рост для американской женщины, но весила она только сто девять фунтов, немногим более того, что было в ней 25 лет назад, когда она училась в школе мисс Портер. К своему весу она относилась внимательно, так же, как и ко многим другим вещам в своей жизни: одежде, квартире, загородному коттеджу, карликовым японским деревцам, сочинительству и здоровью. Теперь, по совету своего врача, она позволила горестным ощущениям овладеть ею. О Боже, это было так тяжело. Синтия мертва. Если бы только она позвонила мне. В последнее время мы с ней почти не встречались. А надо было бы…

Слезы покатились у нее из глаз. Она начала всхлипывать, сдавленные звуки вырывались из ее губ. Анни закрыла лицо пледом в надежде заглушить их. Не только боязнь разбудить дочку, спавшую внизу, была причиной этого. Анни самой были неприятны звуки собственных рыданий.

Боль была невыносимой, так ей казалось, когда она плакала. Теперь ей явились образы. Блеск стальной бритвы. Кровь, окрасившая воду в ванне. Это было ужасно. Почему я не позвонила ей? Ах, Синтия, почему ты не позвонила мне? Она лежала на спине и плакала, накрывшись пледом. Слезы бежали по щекам, струились по тонким морщинам у глаз и затекали в уши. Наконец она перестала всхлипывать и медленно села на кровати.

Через всю свою безупречно убранную комнату и высокие окна Анни посмотрела на улицу, где уже занимался рассвет. Она была обессилена, хотя день еще не начался.

– Проклятье, – сказала она, сбросив плед, и встала с постели.

Город только начинал просыпаться. Огоньки все еще мерцали за рекой в Куинс, который был похож на волшебную страну. На самом деле Куинс был мрачным маленьким округом. Анни проезжала через него по пути в аэропорт, поэтому она знала, что издали он производит обманчивое впечатление. Внешность часто бывает обманчивой.

Из окна своей фешенебельной квартиры, находившейся на верхнем этаже небоскреба, Анни увидела несколько человек, бежавших трусцой по мокрой аллее. Всю предыдущую неделю погода была ужасная – сырая и холодная. Она поежилась и отвернулась от окна.

Как пережить самоубийство старого друга? Эти мысли занимали ее, пока она шла в ванную по мягкому ковру. Итак, она будет соблюдать свой обычный распорядок. Она будет занята делами, их сейчас много. Ей нужно будет позвонить Бренде и Элиз, а также всем остальным друзьям Синтии, которых ей только удастся вспомнить.

Кто же были друзья Синтии? Анни призналась себе, что она почти ни с кем из старых гринвичских знакомых давно не виделась. Разве что с Брендой Кушман, которая в гринвичское общество никогда не вписывалась, да еще с Элиз Эллиот Атчинсон, которая, впрочем, имеет дом и в городе. Но все-таки ближе всех для Анни всегда была Синтия. Синтия была настоящим другом в городе, где дружба между людьми зависела от твоего положения и связей, от того, кем был твой супруг, каким было твое состояние, от того, что ты мог дать или, наоборот, получить. Анни хотелось бы… впрочем, теперь это не имело никакого значения. Синтия умерла.

Когда Анни вышла из ванной, завернутая в бежевую махровую простыню, волосы ее закудрявились от влаги, но выглядела она утомленной, лицо припухло от слез, глаза покраснели. При виде своего отражения в зеркале она покачала головой, но не остановилась. Она прошла по длинному коридору, отделявшему большую супружескую спальню от остального дома, мимо закрытой двери спальни Сильви, которая еще спала. Оставалось несколько дней до отъезда девочки. Анни знала, что ей предстоит пережить не только смерть Синтии, но и разлуку с дочерью.

Но сейчас некогда было думать об этом. Нужно делать неотложные дела, и Анни приказала себе пошевеливаться. В великолепной, отделанной кафелем кухне она подошла к встроенному столу в углу у окна. Именно здесь она занималась литературными опытами. Она напечатала всего две книги коротких рассказов, одну как раз перед свадьбой, другую после, по обе задолго до того, как она стала матерью. Аарон и растущая семья положили конец ее писательству. Третья книга, по мнению Аарона, была недостаточно хороша для публикации. Возможно, он был прав. Все же она хранила рукопись.

Она открыла второй ящик стола и нашла большую телефонную книгу. На обложке был портрет Мери Кэссет, портрет матери и ее маленькой дочки. Анни вздохнула. Вдруг ей очень захотелось выпить чашку горячего, крепкого и очень сладкого Кофе. Она давно отказалась и от кофе, и от сахара, но сейчас такая слабость была допустима. И все же нет. Нельзя. Она поставила чайник и села за стол.

Прежде всего, конечно, она позвонит Бренде, своей лучшей подруге, в Нью-Йорк. Бренда была веселая, надежная и порядочная женщина. Правда, иногда она бывала немного жестокой. Все же Анни хотелось позвонить ей, чтобы почувствовать ее поддержку. Она взглянула на свои наручные золотые часики фирмы «Картье Пэнфер», которые никогда не снимала, – Анни побила знать точное время. Было почти без четверти семь. Звонить Бренде в это время было неудобно. Если Анни была жаворонком и вставала рано, то Бренда иногда спала до полудня. У них с Анни была договоренность, что Бренде нельзя звонить до одиннадцати. Но сегодня это правило теряло силу, Анни нажала одну цифру своего кнопочного телефона, которой автоматически вызывался номер Бренды, и услышала знакомый сигнал. Неудивительно, что прошло некоторое время, прежде чем на звонок ответили.

– Какого черта вам нужно? Кто это? – Голос Бренды, всегда хриплый в этот час, сейчас был настоящим рычанием.

– Это я. Сожалею, что разбудила, но…

– Ты еще не так пожалеешь. Да сколько, черт возьми, времени? Бог ты мой, Анни, сейчас нет еще и семи. Тебе повезло, что я спала весь предыдущий день.

– Бренда, я бы не стала тебя беспокоить по пустякам.

– Ты что, переживаешь из-за отъезда Сильви? Я просыпаюсь. Дело в этом?

– Нет, нет. Дело совсем не в этом. Умерла Синтия Гриффин.

– Кто?

– Синтия Гриффин. Помнишь, мать Карлы? – Сын Бренды, Топи, некоторое время был в классе Карлы в День страны.

– Черт-те что. Это, конечно, ужасно, когда кто-нибудь умирает, но я-то тут при чем? Зачем звонить мне в 6 утра?

– Похороны завтра утром.

– Господи, да отчего она умерла? Не от чумы ли? Почему они так торопятся ее закопать?

– Бренда, она убила себя. Это произошло дня два назад. Ее нашли только вчера. Я представляю, что за зрелище они увидели.

– Боже. – Бренда молчала несколько секунд. – Бог ты мой, и ведь она нашла мужество свести счеты с жизнью? Я удивлена. Она была такой холодной и неприступной стопроцентной американкой. – Анни вспомнила горькие слезы Синтии у себя на плече в больнице. Иногда Бренда была совершенно невыносима. Снобка наоборот, которая всегда прячет свои чувства за шуточками-прибауточками.



– Так ты пойдешь или нет?

– Конечно, я пойду. Где и когда?

– В десять. В Кемпбеллз. Бренда вновь застонала.

– Джилу не терпится поскорее ее похоронить, а?

– Я собираюсь позвонить Хадсону и попросить отвезти меня. Если хочешь, я заеду за тобой в девять.

Опять стоны.

– Господи, Анни, чтобы проехать десять улиц, даже в Манхэттене не требуется целый час. Да и город на этой неделе словно вымер. Все уехали на День памяти павших или в Хэмпгонз, или в Коннектикут. Кроме того, из аэропорта в Кемпбеллз нет вылетов. Давай лучше в десять. Мы опоздаем, как того требует мода. Анни вздохнула:

– Я заеду за тобой в девять тридцать. Не подведи. Ну все, пока. Мне нужно звонить другим.

– Кому?

– Джил попросил меня помочь оповестить некоторых людей.

– Ничто так не уменьшает количество прощающихся, как позднее предупреждение.

– Да вроде он к этому не стремился.

– Хочешь пари?

– В таких делах лучше не прибегать к пари.

– Аарону звонить будешь?

Анни почувствовала какое-то волнение в груди.

– Я об этом еще не думала. – Она помолчала. Ему, конечно, надо сказать. Он захочет прийти. Аарон всегда считал Синтию немного бесхарактерной, но она ему нравилась. Вообще-то Анни должна была увидеть своего бывшего мужа послезавтра, на церемонии выпуска в Гарварде. Она надеялась, что это будет чудесное время, что, может быть… Ей пришла в голову мысль позвонить ему сейчас же, но она испугалась, что к телефону подойдет другая женщина.

– Я позвоню ему сама, – предложила Бренда, почувствовав нерешительность Анни.

– Правда?

– Конечно. Разбудить это бревно в такую рань было бы просто удовольствием.

Бренда осуждала Аарона за то, что он оставил Анни, но Анни сама себе этого не позволяла. В глубине души она надеялась, что, может быть, несчастье с Синтией вновь сблизит их.

– Спасибо, Бренда. Увидимся завтра в половине десятого. Иди досыпай.

Она положила трубку и подошла к плите уменьшить огонь под чайником. Следующей надо бы позвонить Элиз, но она без всякого энтузиазма думала об этом звонке. А потом надо обзвонить всех остальных, чьи номера удастся обнаружить. Кроме того, необходимо упаковать вещи Сильви, не забыть зайти к ветеринару и взять транквилизаторы для кота. Надо будет выбрать одежду для выпускной церемонии и попросить Эрнесту собрать для нее сумку с необходимыми вещами. Потом надо подумать о похоронах. Придется обратить особое внимание на одежду. Ведь ее увидит Аарон. При этой мысли у нее вновь что-то встрепенулось в груди. Тщеславие, тщеславие. Как будто имеет какое-то значение, что на ней будет надето или как она будет выглядеть. Синтия умерла. Но все же… Она увидит Аарона. Возможно, поговорит с ним. Может быть, они вместе поплачут. О, Аарон, мне сейчас так нужно твое утешение. Но Аарон все еще злился на нее из-за Сильви, из-за того, что она ее отсылает в школу. И это несмотря на то, что сам он практически не видел девочку с тех нор, как ушел из семьи, не участвовал в ее воспитании, но тем не менее не хотел, чтобы ее отсылали в школу.

Анни взглянула на кухонный стол, аккуратно накрытый для завтрака. Она сю накрывала вечером, еще ничего не зная о гибели Синтии.

Анни вспомнила, что у нее в руках чайник. Она резко повернулась и грохнула чайник назад на плиту. С ожесточением открыв холодильник, она начала копаться в морозилке. Где-то там был фунт бразильского кофе французского помола, и она решила сварить себе чашечку – одно из немногих утешений для покинутой жены. В конце концов, сейчас она одна и никто не узнает о ее грехе.

Внезапно ее охватила волна такого одиночества, что ей пришлось схватиться за край холодильника, да так, что суставы пальцев побелели. Ей вспомнился тот день, когда она стояла на этом же месте и смотрела, как Аарон шел через кухню с чемоданами, чтобы оставить их у служебной двери.

– Эти два я возьму с собой и скажу портье, чтобы он забрал остальные, – проговорил он.

Анни молча кивнула.

– Некоторое время я поживу в отеле «Карлайл». А днем ты всегда можешь найти меня в офисе.

Она вновь кивнула, онемевшая и растерявшаяся от горя.

– Нам нужно просто немного отдохнуть друг от друга, о'кей?

– Отдых от тебя мне совсем не нужен, – сказала тогда Анни. Как только она произнесла эти слова, она сразу поняла, насколько жалко они прозвучали.

Он нежно посмотрел на нее. Вообще-то, Аарон был добрым человеком.

– Не надо так переживать, Анни. Все пройдет, – сказал он и ушел.

Сначала он говорил, что они расстаются на время, но это было ложью. Аарон, с которым она познакомилась в колледже, ее возлюбленный, ее любовь, хороший отец ее сыновьям, человек, которому она безгранично доверяла, оставил ее.

Анни стояла одна в своей сияющей, чистой, пустой кухне до тех пор, пока не пришла в себя. Она вновь подумала о докторе Розен, у которой лечилась в течение последних трех лет и которая так неожиданно отказалась от нее. Возможно, нужно ей позвонить, попросить ее помощи. Но доктор Розен обидела ее, назвав «зависимой личностью», «мученицей», и, хотя она частично была согласна с таким диагнозом, ей хотелось доказать, что доктор Розен не права. Анни присела и погладила Пэнгора.

– Хочешь есть, малыш? – спросила она, открывая банку Океанского праздника», любимой пищи своего кота. Она была рада любой деятельности, которая хоть немного отвлекала ее. Возможно, если она неплохо будет выглядеть, если придет на кладбище заранее, она сможет поговорить с Аароном. Развод был совсем недавно. Может быть, несмотря на их борьбу вокруг Сильви, он чувствует себя таким же несчастным, как она. Впрочем, он не выглядел таковым, когда заходил к ней два дня назад поговорить о дальнейших планах сына. Но весть о Синтии потрясет его. Может быть, наконец, они смогут обо всем поговорить. Он посмотрит на Анни и вспомнит, что когда-то им было так хорошо вместе. Возможно, похороны напомнят ему о том прошлом, которое стоит спасать, стоит лелеять. Может быть.

Анни была из тех женщин, которые верили в пользу активных действий, и в некоторой степени это им помогало. Она была здорова, привлекательна, ей удалось удачно выйти замуж, выносить и вырастить троих детей, сохранить своих друзей, сделать много благотворительных дел, пережить развод, создать удобную и элегантную обстановку в своем ухоженном доме на самой фешенебельной и, возможно, самой красивой площади в Верхнем Восточном Манхэттене. Она все еще могла кружить головы мужчинам, хотя знала, что им, скорее всего, нравится ее утонченность. Но она осталась одна, муж ушел от нее. Вся беда была в том, что Анни, как и Синтия, была всего лишь первой женой.

2

ФАРС В КЕМПБЕЛЛЗ

Вероятно, половина истинно богатых американцев этого привилегированного района Манхэттена и практически все его знаменитости были похоронены после прощания в кемпбеллзском Доме траурных церемоний. Это обычное местечко папарицци – фотографов, которые ходят по пятам за кинозвездами и другими знаменитостями в надежде сделать снимки, показывающие истинное лицо людей в минуты их горя, родственников и друзей умерших знаменитостей, а потом им подают кофе и пирожки у бокового входа.

Пусть живые хоронят своих мертвецов. Опять надо идти, думал Лэрри Кохран, заряжая свою камеру. Люди, которые покупают бульварные листки, наслаждаются осунувшимися лицами на фотографиях.

Сегодня, однако, хоронили не знаменитость. Лэрри Кохран собирался пойти просто потому, что ему нечего было делать, кроме того, бесплатный завтрак представлялся весьма желанным. Он быстро обследовал место действия и понял, что ему ничего не светит. Какая-то матрона из Коннектикута. Обычные люди. Типичные. Да, ему не везет уже много недель подряд.

Он немного похохмил с Бобом Коллечио, который отвечал за доставку провизии, – Лэрри не хотел, чтобы кто-то заметил, что он пожирает пирожки, как голодный зверь, к тому же в помещении он мог спрятаться от дождя. Срок его журналистского пропуска истекал в конце июня, и если в ближайшее время он не добудет стоящие снимки, то останется не только без денег, но и без документов. Он не переставал удивляться тому, что все изменяется только в худшую сторону.

– Что-нибудь необычное? – спросил он Боба.

– Здесь непростое дело. Она убила себя. Перерезала вены. Приходящая горничная нашла ее через два дня, истекшую кровью в ванне. Так что меньше было работы, когда ее бальзамировали. Но тут задержки не допустил бы ее бывший муж, большой человек, подонок. Быстренько управились. Вчера привезли, сегодня хоронят.

Лэрри передернуло, когда он представил себе кровавую воду в ванне и то, что увидела приходящая горничная. У Лэрри было живое воображение. Он допускал, что оно помогало ему в его профессии фотографа и киноредактора, но его внутренний мир был слишком графичен. Он всегда ярко представлял то, что ему рассказывают. Ему нужна была помощь Боба, но от его рассказов становилось тошно.

– А почему такая гонка?

– А она первая жена какого-то воротилы с Уоллстрит, а теперь у него новая, живет на Парк-авеню, поэтому ему нужно, чтобы все было тихо, понимаешь? – Он подмигнул Лэрри. Для бизнеса нехорошо, когда лишаешься поддержки женской части избирателей, знаешь ли. – Он засмеялся неприятным жестяным смехом.

– А как ее звали? – Этот вопрос был с дальним прицелом, но, может быть, что-нибудь выгорит.

– Гриффин.

– Первая жена Джила Гриффина? – Это могло бы стать неплохой сенсацией. Все знают Джилберта Гриффина. Он был акулой в сфере принудительного вступления во владение вместо прежних владельцев, игрок по-крупному за большим игорным столом. Это был человек суперкласса. Не то что Боски или Милкен. Осторожный. Во всяком случае, он был осторожным до того, как разразился скандал по поводу его служебного романа с белокурой магистершей экономического управления, которая проходила у него стажировку. У нее было длинное лошадиное лицо и потрясающая фигура. В течение нескольких месяцев он все отрицал в прессе, болтал о своей жене и доме, но, когда все поутихло, развелся с первой женой и женился на магистерше. После повторного оживления в прессе, специализировавшейся на описании сексуальных скандалов в мире бизнеса, все вновь затихло. Теперь Лэрри не мог вспомнить даже имен ни первой, ни второй жены. У него была плохая память на имена, но отличная память на лица. Чего еще ожидать от фотографа? Он взглянул на табличку над головой Боба. Синтия. Синтия Гриффин.

– Ну, спасибо за информацию. Я покручусь тут.

Информация оказалась полезной через несколько минут, когда подъехал большой черный «мерседес-лимузин», и из него вышла Элиз Эллиот Атчинсон. Ее Лэрри узнал, конечно, сразу же. Черты ее незабываемого лица он узнал бы где угодно. Она была одета в темно-синий костюм и кремовую блузку. Шелковые чулки на ее длинных ногах идеально подходили к бежевым туфлям-лодочкам на высоких каблуках. Волосы, убранные в косу на французский манер, совмещали дюжину оттенков белокурого цвета и были покрыты темно-синим шифоновым шарфом. Глаза закрывали огромные темные очки.

Только на прошлой неделе Лэрри видел один из ее старых фильмов, который был его любимым фильмом, – «Прогулка в темноте». Сейчас он приготовил камеру, чтобы снять ее, но замешкался и не успел. Такого с ним давно не случалось. Он понял, что действительно волнуется, но не потому, что может продать ее фотографию, а потому, что она произвела на него впечатление. Он, Лэрри Кохран, нью-йоркский репортер-ищейка и будущий создатель фильмов, был потрясен. Ей, должно быть, пятьдесят пять? Шестьдесят? Она появилась вслед за Грейс Келли, была ее преемницей. И тем не менее, сколько бы лет ей ни было, она все еще выглядела красивой. Лэрри подивился, откуда она знала какую-то Синтию Гриффин, но сразу же вспомнил сцену в одном из ее фильмов, в котором героиня Элиз Эллиот присутствовала на похоронах своей сестры. Это был как бы повторный эпизод, только 30 лет спустя. Жалко, что упустил кадр, но он подождет, когда она будет выходить.

Элиз Эллиот действительно была заметной актрисой. Если бы система студий не развалилась, она стала бы известной голливудской звездой. В то время, когда экран заполнили дамы легкого поведения, ее сексуальность дополнялась элегантностью и интеллигентностью. Да, у нее было и то и другое, поэтому, когда она уехала из Голливуда во Францию работать с неизвестными режиссерами, все подумали, что она сошла с ума. Но Элиз Эллиот показала всем, что к чему. Она снялась в прекрасных классических картинах, а после этого ушла из кино. Это было почти два десятилетия назад. Она просто исчезла, выйдя замуж за крупного бизнесмена. Господи, как звали этого парня? Какой-то Аткинс. Ничтожество. А она работала у Шаброля, Жерара Арто, со многими великими режиссерами. Лэрри смотрел каждый ее фильм по крайней мере десятки раз, но никогда не видел ее в жизни. Он так растерялся при этом, что не сразу возобновил свои наблюдения. Эге, неизвестно, кто может здесь еще появиться, подумал он.

Две женщины шли по Мэдисон-авеню по направлению к нему. Он попытался их вычислить. Может, это будет парад звезд определенного возраста. Одна из женщин отличалась необыкновенной толщиной. Она была одета в огромное черное пончо с бахромой по краям. Да, некоторые из них опускаются и ходят черт-те как. Взять, к примеру, Ла Лиз. Но нет, это была обыкновенная женщина. Как, впрочем, и другая, худенькая привлекательная брюнетка. Ну и ладно. Он привык ждать. Да и снимок убитого горем Джила Гриффина может пригодиться. Он умел ждать. Такова была его профессия.

* * *

Внутри Дома траурных церемоний Анни Парадиз и Бренда Кушман сняли свои пальто и прошли по устланному коврами серому холлу к салону Д. Над ними неярко светили люстры. Несмотря на приглушенные тона обстановки здания, его многочисленные комнаты и таблички на каждой двери создавали сходство с каким-то служебным помещением.

– Это местечко идеально подходит для устройства епископского бара, – шепнула Бренда на ухо Анни. – Ну если, конечно, были бы такие вещи. – Ее хриплый голос громко прозвучал в тишине, и Анни попросила ее замолчать. Анни чувствовала себя измученной, печальной, злой. У нее уже не было слез.

«Ну хватит. Кому я помешала? Синтии? Джилу, этому мешку с дерьмом? Ему наплевать».

– Бренда, если ты не уймешься, клянусь, я сяду отдельно.

– Ну ладно, ладно. Но я не лицемерка. С Синтией мы никогда не дружили. Она меня третировала, как и все остальные дамы в Гринвиче. Ты одна ко мне хорошо относилась. Ты единственная, кого я люблю. Даже если бы ты была блондинкой, я бы тебе это простила. – При этих словах ее взгляд выразил удивление. – Уж если говорить о стройных богатых блондинистых штучках, смотри-ка, кто идет.

Анни обернулась и увидела другую свою хорошую подругу, Элиз Атчинсон, которая шла прямо к ним.

– Анни, – сказала Элиз, наклоняясь к ее щеке для поцелуя. – Какой ужас, правда? – Элиз была бледнее обычного, лицо ее припухло, под глазами легла синева. – Я не могла дозвониться до Билла сегодня утром, так что его не будет.

– Привет, – громко произнесла Бренда, протягивая руку. – Бренда Кушман, – напомнила она Элиз, когда та кивнула в ответ.

– Похоже, они начинают, – сказала Элиз, и три женщины пошли вперед.

Анни открыла дверь салона Д. Элиз вошла первой, а Анни отступила в сторону и пропустила Бренду, которая едва не задела широкими бедрами за дверной косяк. В тысячу первый раз Анни пожалела, что ей никак не удается заставить Бренду заняться лечением ожирения или вступить в анонимное общество по борьбе с перееданием. Она подсунула ей экземпляр книги «Голодание ради любви: женщины и привычные нарушения режима питания». Бренда ничего на это не ответила, но послала Анни книгу «Полнота, феминистский вопрос».

Салон Д был плохо освещен и почти пуст.

– Я же сказала, что мы слишком рано придем, – зашипела Бренда, но на самом деле было уже пять минут одиннадцатого.

Анни принесла с собой карликовое японское дерево в горшке, которое растила сама и которым восхищалась Синтия. Но сейчас она не знала, куда его поставить. Стояла такая тишина, что любой шум или движение привлекли бы внимание. Она и Бренда последовали за Элиз и сели на свободные места.

Всей своей кожей, на что способны только любящие в присутствии любимых, она почувствовала, что Аарон где-то здесь. Анни осторожно осмотрелась. Да, он был здесь, с другой стороны часовни, впереди нее. Она знала, что он придет. Она ощутила сердцебиение, узнав его затылок: темные волосы, блестевшие так, как будто бы их тысячу раз расчесали, крепкая розовато-коричневая шея. Даже со спины Аарон казался более жизнестойким, чем другие люди.

Неважно, что он ее оставил. Неважно даже и то, что он попросил оформить развод. Любовь ведь нельзя перекрыть, словно воду в кране. Она научилась жить без него, но перестать любить его она не могла. Она все еще надеялась. Это был ее постыдный секрет, но это было так.

Она взглянула на Бренду и на Элиз. С первой муж развелся, вторую муж фактически бросил. «И я тоже покинутая женщина, как Синтия», – со вздохом подумала Анни.



Несколько женщин сидели в разных местах комнаты. Анни узнала некоторых. Впереди сидела женщина латиноамериканского происхождения, она тихо плакала. Это была единственная женщина с мужем. Кроме него и Аарона, в комнате находились только женщины. Как ужасно для Синтии уйти из жизни без мужского внимания. Через некоторое время в помещение вошел пожилой мужчина, за ним молодой. Анни признала в первом юриста старинной юридической фирмы «Кромвель Рид», которая представляла интересы Синтии и ее семьи в течение нескольких поколений.

Всего в салоне Д набралось не более дюжины человек.

– Где мешок с дерьмом? – прошептала Бренда, и на секунду Анни показалось, что она имеет в виду Аарона. Она кивнула головой в его сторону.

– Не этот. Я имею в виду урода Синтии.

Анни увидела, что веки Элиз вздрогнули, но она и сама не знала, где Джил. Возможно, он был в притворе. Гроб покоился на задрапированном возвышении. Единственными цветами были красные розы. «Как ужасно все, – подумала Анни. – Синтия ненавидела красные розы. Боже, я могла бы, по крайней мере, позаботиться об этом». Она поставила свое карликовое японское деревце на пустое сиденье рядом с собой. Семья Синтии должна была бы получше подготовить все.

«Да, но кто же остался в этой семье? – спросила она себя. – Ни живых родителей, ни живых детей, ни уцелевшего брака. Был брат Синтии, Стюарт Свонн. Где он? Хотя он не разговаривал с Синтией последнее время, но, несомненно, захотел бы проститься, Анни достаточно хорошо его знала. – Да, и была еще тетушка, тетушка Эсме. Но я даже не знаю, жива ли она». Она вспомнила шепот Синтии в больнице: «Моя мать меня никогда не любила». Возможно, и никто не любил. Глаза Анни наполнились слезами. Да, это была трагическая потеря.

Вновь Анни ощутила свое одиночество. Она скучала по Синтии, по своим сыновьям, по Аарону. Вскоре она будет скучать по Сильви. Она думала, что ей удалось пережить боль разлуки, но смерть Синтии открыла все раны.

В это время Анни увидела, что очень бледный, убеленный сединами человек в темном церковном облачении вошел в боковую дверь и вступил на возвышение. Его вид соответствовал сану его высокопреподобия, и он сразу стал говорить надгробное слово, изобиловавшее общими фразами. Дни человека сочтены от его рождения, а Царствие Небесное и наши добрые дела останутся после нас. Ни слова о жизни Синтии, о ее замечательном саде, о ее щедрости, о Карле. Фактически он только один раз назвал ее имя. В остальных фразах она была «преставившаяся». Создавалось впечатление, что он забывает ее имя, боится неправильно назвать его. Ну, Джил, конечно, обязательно скажет что-нибудь личное в своем прощальном слове. Развод был болезненным, унизительным, громким, но он должен что-то сказать.

Только когда его высокопреподобие начал читать молитву Господню в завершение службы, Анни поняла, что Джила не было не только в притворе, но и вообще на церемонии.

Анни пришла в голову ужасная мысль, что, когда она умрет, Аарон тоже не придет на ее похороны. Но ведь она же мать его детей. Боже, у нее появились плохие мысли. Она потрясла головой, чтобы прояснить ее. По крайней мере, у нее есть ее дети, ее друзья. А Аарон? Анни посмотрела на его затылок. Он должен испытывать к ней какие-то чувства. Он никогда не был подлецом, не унижал ее. Бедная Синтия. Как мог Джил с ней так обращаться? Какой печальный, жалкий конец. А Анни еще помогала ему. Джил воспользовался ею, чтобы собрать хоть немного людей и поскорее избавиться от Синтии. Как от мусора.

Когда служба закончилась, директор кемпбеллзского Дома траурных церемоний сделал объявление: «Покойную отвезут на кладбище «Сити оф Эйнджелс» в Гринвиче. Те, кто хочет ехать, подойдите ко мне». Элиз покачала головой, Анни взглянула на Бренду. «Нет уж!» – шепнула Бренда, Анни нервно сжала свой мокрый носовой платок в ладони. Ей еще так много нужно сделать перед отъездом Сильви. Каждая минута в обществе дочери была для нее драгоценна. Самое худшее, она терпеть не могла похорон, но кто же проводит Синтию в последний путь? Ужасно, если ее похоронят без единого провожающего. Анни встала вместе со всеми. Она вытерла глаза и начала медленно продвигаться к выходу, стараясь не выдать свое стремление оказаться рядом с Аароном. Элиз большими шагами быстро скользила по проходу. Бренда, которая шла с Анни, кивнула в сторону двери. «Вышел первым», – сказала она.

Но Аарон ждал в холле.

– Привет, Анни. Ужасно, правда? – Он был бледный, удрученный.

– Да, ужасно.

Ей хотелось, чтобы он взял ее за руку, но он только покачал головой. Они стояли друг перед другом некоторое время молча. Анни помнила, что Аарон тяжело переживал потерю близких людей.

– Она никогда не была по-настоящему счастлива, – произнес Аарон.

На минуту Анни овладел гнев. Боже мой, почему люди думают, что человеческую жизнь можно вот так суммировать, в одном предложении, да еще таком расхожем?

– А кто счастлив? – спросила она едко. Она молилась, чтобы Аарон не сказал, что все к лучшему.

– Ну, наш Алекс кажется счастливым. Он сдал последний выпускной экзамен.

– Ты говорил с ним?

Алекс, ее старший сын, не позвонил ей на прошлый уик-энд. Он попросил ее не брать Сильви на церемонию выпуска, и Анни такое решение показалось обидным. Аарон, она знала, тоже был против. Только Крис, ее средний сын, понимал, что Сильви нуждается в особом отношении.

– Он звонил вчера вечером. Он с нетерпением ждет завтра.

– И я тоже. – Анни удалось улыбнуться Аарону. Они вместе поедут в Бостон. Возможно, в Бостоне… Если бы только им сейчас сказать друг другу несколько добрых слов, если бы только он показал, что все еще думает о ней.

– Когда уезжает Сильви?

– Через три дня.

– Ты не передумаешь? Эти места действуют губительно на детей, их там бьют. Обижают. Они из нее окончательно дурочку сделают.

– Аарон, пожалуйста. Мы ведь не говорим о государственном учреждении. Мы говорим о частном, защищенном сообществе. Мы ведь это уже обсуждали.

– Ну давай наймем тебе еще помощницу. Эрнесты тебе мало.

– Дело не в этом. Мне не нужна дополнительная помощь. Речь идет о самой Сильви. Ей нужно общество других людей, таких же, как она сама. Она слишком одинока, Аарон. Слишком изолирована.

– Не будь смешной. Она же с тобой все время, – проговорил он с горечью в голосе.

Анни вздохнула.

– В этом вся проблема. Она слишком зависима. От меня. «Возможно, и я слишком зависима от нее, – подумала она про себя. – Как я буду заполнять свои дни без Сильви?»

– Аарон, пожалуйста, мы сто раз уже об этом говорили. Не сейчас.

– Хорошо. – Его тон был резок.

Она знала этот тон. Она ему причинила боль. О Боже, она не хотела этого.

– Мне нужно вернуться в офис, – сказал он и, повернувшись, вышел из дверей Кемпбеллз, не сказав ей ни слова в утешение. «Ох уж эти мужчины! – подумала она. – Эмоциональные калеки».

Анни отвернулась от уходящего Аарона и тут увидела Джила, окруженного какими-то людьми, пожимающими ему руки в знак соболезнования. Анни почувствовала, что она начинает дрожать. «Как он мог? – Она задала себе вопрос, подразумевая не только Джила, но и Аарона. – Как они могли?»

Анни никому этот вопрос не адресовала, но Бренда, подошедшая сзади, ответила на него: «Да, подлецам легче жить».

Ошеломленная Анни двигалась вместе с другими провожающими. Боже, ей совсем не хотелось говорить сейчас с Джилом. Но еще больше ей не хотелось ехать на кладбище, там вид Джила будет ей невыносим. Как он объяснял свое отсутствие во время службы? Это было оскорбление, хуже оскорбления. Да, теперь ясно, что он поедет проводить Синтию до могилы.

Подойдя к Джилу, Анни не подала ему руки, но Джил сам взял ее за руку.

– Спасибо, Анни, – сказал он. Пальцы у него были холодные, и она отдернула руку. Элиз, которая стояла рядом, спрятала свои руки за спину.

– Привет, Джил, – произнесла она холодно. Неожиданные осложнения всегда ставили Анни в тупик.

– Вы хотите, чтобы я поехала с вами на кладбище? – услышала она свой голос. «Опять я как неисправимая хорошая девочка», – подумала она. Да, это был ее последний долг перед Синтией, она должна это сделать.

– О, к сожалению, я не могу сейчас поехать в Гринвич.

– Что? – спросила Бренда. Даже непробиваемая Бренда, казалось, была шокирована.

– У меня никак не получается. Я и так должен быть сразу в двух местах. Мне было очень нелегко вырваться, чтобы попасть сюда.

– Да уж, – произнесла Анни холодно. – Вы опоздали на богослужение и сейчас не едете на кладбище?

– Это не ваше дело, – сказал Джил спокойно и повернулся, чтобы уйти.

– Джил, пожалуйста, поезжайте на кладбище. Для Синтии это было бы важно.

Джил промолчал и только склонил голову по-птичьи набок, испытующе глядя на нее. Затем он мрачно улыбнулся.

– Это не имеет никакого значения. Она ведь мертва. Он ушел.

Анни стояла, не говоря ни слова, между своими подругами, тяжело дыша. Она вновь начала дрожать.

* * *

Когда Бренда и Элиз собрались уходить, Анни еще била дрожь. Все присутствующие на церемонии ушли, и Анни поняла, что она одна поедет на кладбище. Она попрощалась с Элиз и посмотрела, как она уходит по Мэдисон-авеню в начинающемся легком дожде. Она попросила Хадсона узнать дорогу на случай, если в пути они отстанут от катафалка. Когда он вернулся, неся зонтик, и помог ей сесть в лимузин, она вдруг заметила Стюарта Свонна, брага Синтии. Анни долгое время его не видела, но узнала сразу. Он был все еще хорош собой, хотя и сдал немного. Анни отметила его покрасневшие веки, вялую кожу.

– Здравствуйте, Стюарт. – Она вежливо протянула ему руку, хотя ей не хотелось этого делать. Почему он не приехал на службу вовремя? Она подумала, что надо потребовать у него объяснения, но его убитый горем вид остановил ее. В конце концов, что теперь можно поделать?

– Я так и знал, что ты придешь, Анни. Ты верна до конца. – Его глаза наполнились слезами, и он похлопал ее по плечу. «Как послушную собаку», – подумалось ей, да она себя ею и чувствовала в этот момент.

– Я очень сожалею.

– Я тоже. Только что узнал. Я был в Японии. С трудом верится. – Он замолчал, и слезы покатились у него из глаз. – О Боже! Как я сожалею.

Анни не могла понять, извиняется ли он за свои слезы, или сожалеет о смерти Синтии, или же то и другое вместе. Ей нечего было ему ответить, и она сжала его руку.

– Анни, можно я поеду с тобой?

– Да, конечно, Стюарт.

– Спасибо. Спасибо.

Они поехали под дождем вдоль мокрого бульвара Хатчинсон-Ривер, оставив позади себя скованное Нью-Йорком уличное движение. Большую часть пути Стюарт плакал, затем замолчал. Когда они подъехали к «Сити оф Эйнджелс», дождь перешел в ливень.

Синтия умерла. Анни посмотрела на маленькое японское деревце, которое она так и продержала в руках все утро. Она осторожно поставила его на крышку опускаемого гроба и заплакала о своей подруге. «Это ему так с рук не сойдет, Синтия, не знаю, что я могу сделать, но я постараюсь».

Анни стояла у могилы и смотрела, как под сыплющейся землей скрывается гроб Синтии.

3

ЭЛИЗ

Элиз шла под моросящим дождем по направлению к Мэдисон-авеню. Было только без четверти одиннадцать. Она кивнула брату Синтии, выходившему из такси у Дома траурных церемоний. «Что-то он опаздывает, – подумала она. – Вообще, все это похоже на пародию. Меньше чем за полчаса подвели итог жизни Синтии и разделались с ней». Семейство Своннов принадлежало к старой гвардии, это были сливки гринвичского общества, привилегированная каста, в которую входила и Элиз. Она всегда считала, что Синтия вступила в неравный брак, и то, как вел себя сегодня Джил Гриффин, утвердило ее в этом мнении. Бедная Синтия.

Элиз попросила своего шофера ждать ее в час дня у отеля «Карлайл» – кто же мог подумать, что прощание займет всего двадцать минут? – и после богослужения у нее не было моральных сил куда-либо идти еще. Когда-то она умела отвлечься от мрачных мыслей, посещая магазины, но теперь это ее утомляло. Кроме того, в последнее время она просто не выносила своего отражения в зеркалах и витринах магазинов. Именно по этой причине, а также потому, что была поглощена своей болью, Элиз не заметила, что ее преследуют.

Лэрри Кохран старался держаться на отдаленном расстоянии от нее. Он знал, что интересующая его особа осторожна и потому-то так мало ее фотографий, снятых скрытой камерой, но именно благодаря этому обстоятельству его снимки могли бы стать особенно ценными. Идя по противоположной стороне улицы, он уже отснял целый ролик пленки скрытой камерой. Когда они дошли до Семьдесят девятой улицы, он просто обомлел, потому что Элиз перешла на его сторону, и он понял, что, может быть, ему удастся заснять ее лицо вблизи. А если небо еще сильнее затянет тучами, она снимет свои темные очки. Это было бы настоящей удачей.

Через объектив он увидел, что как раз это она и сделала. Возникло ее лицо – настоящим крупным планом! Черты этого лица были совершенны, но искажены такой мукой, что у него захватило дух. Когда он коснулся затвора объектива, то понял, что у него дрожит рука. Какое потрясающее лицо! Маска отчаяния и горя, душа в пустыне.

Он щелкнул два кадра, прежде чем она миновала его. Казалось, она ничего не замечает. Теперь он шел за ней и видел, как плавно движутся ее бедра и ноги при ходьбе. Она была высокого роста, пять футов десять дюймов с половиной, но спины не сгибала. Походка у нее была энергичная, «от бедра», так ходят манекенщицы, – кажется, что бедра идут впереди всего тела. Лэрри почувствовал, что у него самого появилось напряжение в бедрах. Да, она все еще красива. На протяжении двух десятилетий она была объектом вожделения интеллигентных мужчин. Однако его собственная реакция удивила и смутила его. Он не относился к тем скотам, которые преследуют незнакомых женщин в состоянии эрекции. Бог мой, он шел за живой легендой, которая, очевидно, только что пережила огромную потерю. Кем же для нее была Синтия Гриффин и почему ей приходится одной все это переживать? Он почувствовал жалость, и ему стало стыдно, что он подглядывает. Тем не менее он продолжал следовать за ней.

На Семьдесят шестой улице она свернула налево. Как же он сразу не догадался. Отель «Карлайл», излюбленное местечко для любовных свиданий богатых, самых богатых. Говорят, здесь бывал Джон Кеннеди в пору своего президентства, и всего лишь год назад Сид и Мерседес Басс устроили себе любовное гнездышко в номере-люкс на десятом этаже, когда их роман был в апогее и каждый из них еще был в браке с другим человеком. Он заработал немного баксов на том, что ему удалось заснять их вдвоем.

Она приблизилась к отелю. У него уже было достаточно снимков. Фотографии будут очень красивые. Возможно, нет больше смысла идти за ней. Но ее лицо притягивало его. Сумасшедшая идея – пройти за ней в отель – пришла ему в голову. В жизни так мало красоты, настоящей красоты. Ничего удивительного, что Элиз его притягивает. Может быть, он заговорит с ней.

Но, Боже мой, он же профессионал, да к тому же сидит на мели. О чем он только думает? Он даже не был уверен, достаточно ли у него денег, чтобы угостить ее спиртным. Хватит чудить, ведь – зайди он в отель – появится риск, что какой-нибудь здоровила-охранник засветит его пленку и швырнет его задницей об асфальт. Но, тем не менее, он прошел за Элиз через позолоченные вращающиеся двери. К счастью, утром он позаботился надеть блейзер и галстук, но все равно не был уверен, что успешно пройдет осмотр. Может быть, его не выкинут, если он опустит голову? Он увидел, как Элиз заскользила наверх по низким ступенькам, покрытым ковром, и решила идти за ней. Ему казалось, что она его еще не заметила. Просто смешно, но он не мог заставить себя уйти.

Элиз зашла в бар «Бемельманз» и села на банкетку в углу. Там была полутьма, как раз то, что ей нужно. Там никто не заметит, что она расклеилась. А в том, что это было действительно так, сомнения не было.

Слишком раннее время, чтобы заказывать спиртное, но ей просто необходимо было выпить, чтобы успокоиться. Ей отчаянно не хотелось возвращаться в Гринвич или Ист-Хэмптон, но и в нью-йоркской квартире делать было нечего, там мог быть Билл.

Так что лучше всего остаться здесь, в баре «Бемельманз». Ей всегда нравилось это место, здесь произошло столько приятных событий в ее жизни. Сюда ее привезли после первого выхода в свет, именно здесь она встретила Хауэрда, своего менеджера. Здесь была в тот вечер, когда решалась судьба присуждения Оскара 1961 года, и никто еще не знал, что она была «темной лошадкой» конкурса, никому не известной победительницей. Здесь она впервые встретила Жерара. Да, здесь происходили только приятные вещи.

Но уже давно ничего хорошего в ее жизни не было. Конечно, ее жизнь не похожа на жизнь других людей. Уже одно то, что она была одной из самых богатых женщин Америки, всегда выделяло и отличало ее от окружающих. Она давно смирилась с этим фактом. Но конечно, что-то же должно быть у нее, как у других. Что же? А это чувство чужеродности, знакомо ли оно другим людям или это только ее привилегия?

В детстве ей было трудно именно из-за своей непохожести на других, хотя благодаря матери Элиз научилась отводить от себя значительную долю зависти и недоброжелательства. Конечно, за все в жизни приходится платить: она никогда не могла быть полностью естественной, никогда ей не удавалось быть самой собой с людьми не своего круга. Даже мать не могла спасти ее от одиночества. Ведь не только деньги отделяли ее от других – по мере того как она взрослела, ее красота и ум становились все более очевидными. Могущественное сочетание ее внешности, богатства и ума не каждому было по душе. Но ее заботливость, общительность, щедрость подкупали людей и увеличивали ее популярность и хорошее к ней отношение. И все-таки она была одинока. Всегда одинока.

Ее мучило одиночество, несмотря на известность, несмотря на то, что о ней часто писали в газетах в связи со смертью отца, получением огромного наследства и дебютом в нью-йоркском высшем свете. Но она старалась оставаться естественной и искренне пыталась не демонстрировать свое богатство. Учась в колледже, она ездила в автобусах, имея личные лимузины, всегда платила наличными и ходила со своими сокурсниками в их излюбленные дешевые ресторанчики. И все равно настоящих друзей у нее не было.

Она прервала учебу в колледже, чтобы попробовать себя в Голливуде, который, казалось, был для нее идеальным местом. В этом мире не имел никакого значения тот факт, что она была одной из самых богатых женщин в мире. Здесь для нее началась нормальная жизнь.

Если, конечно, не считать отношений с мужчинами. Они были просто без ума от нее. Привлекательная, молодая, талантливая, умная, с деньгами. Они тоже были интересны, и она влюблялась без конца. Испуганная своей жаждой преданности и любви, она вступила в первый безумный брак с молодым Адонисом. А когда брак этот распался, дядюшка Боб и его студия быстренько забрали ее назад.

А затем начала распадаться сама система студий. В то время американский рынок был нацелен на более юных, и ее популярность стала падать. Она была слишком строгой, слишком старомодной. Ее звонки оставались без ответа. Менеджер бросил ее. Это был тот случай, когда деньги не могли ни защитить ее, ни купить ей популярность. Наконец на Каннском кинофестивале она познакомилась с французским кинорежиссером Франсуа Трюффо, который подержал ее намерение работать в европейской киноиндустрии. Поначалу это решение далось ей нелегко. Но после того как оно было принято, она с легкостью приспособилась к новым условиям. Трюффо заботился, чтобы она узнала самых блестящих, передовых мыслителей своего времени. Воздействие этого мягкого и доброго человека сыграло важную роль в ее формировании как личности. Наконец она нашла того мужчину, который испытывал к ней бескорыстный интерес, единственной целью которого было дать ей возможность лучше раскрыть себя. Под его руководством она расцвела как актриса. Единственное, что омрачало ее жизнь в это время – неудачный роман с одним из звезд французского кино, суперсекссимволом.

От этого романа ее отвлек Билл Атчинсон. А теперь Билл тоже приносил ей огорчения. Она вздохнула. Они женаты уже 20 лет, но было очевидно, что она давно ему наскучила. Уже много лет она закрывает глаза на его все учащающиеся романы, старается не замечать их даже тогда, когда их невозможно не заметить, не реагирует на все эти звонки от его «клиентов», поздние «рабочие» часы, лишь бы только быть с ним рядом. Их дом находился в Ист-Хэмптоне, и в будни Билл ночевал в городе. В последнее время он перестал приезжать за город даже в выходные. И вот вчера она так и не смогла найти его, чтобы сообщить о смерти Синтии, она вообще не знала, где он. Все эти унижения она старалась скрыть, но теперь они могли обнаружиться перед всеми. Она боялась, что Билл может от нее уйти.

Она любила Билла и свою жизнь с ним. Все эти годы она прилагала усилия, чтобы сохранить их брак, и все напрасно. Таперь ей стало ясно, что не нужно было отказываться от карьеры, не нужно было растворяться в его жизни. Он принял ее жертву как нечто само собой разумеющееся, он пренебрег ею. Как давно он не прикасался к ней? С того времени, как они были в Акапулько? Она попыталась припомнить, когда это было, – одиннадцать месяцев тому назад. И сколько еще времени до этого?

Возможно, это новый этап в их браке, размышляла она, но тепepь это ее пугало меньше, чем раньше. Но пила она больше обычного, чтобы подавить в себе страх. Страх, от которого у нее дрожали руки.

Морис, бармен «Бемельманз» в дневное время, которого она знала уже лет пятнадцать, подошел к ее столику. Она заказала «Курвуазье» в надежде, что от этого напитка у нее не будет потом неприятных ощущений. Она выпьет только одну рюмку, пообещала она себе, как всегда. Только одну. Но когда Морис принес бренди, она выпила его залпом и заказала еще. Как всегда.

Ей хотелось надеяться, что, если Билл от нее уйдет, на ее долю не выпадет столько публичных унижений, сколько пришлось пережить Синтии от Джила. «Боже, но зачем Биллу обязательно от меня уходить? Я не хочу такого конца, как у Синтии». Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Он не посмеет. Хотя один раз он уже пригрозил ей уходом. Известным людям это теперь сходит с рук. Это стало нормой. Что же тут удивляться, если даже у Рона Рейгана вторая жена, и он после этого сумел стать президентом.

Спиртное согрело Элиз, и она наконец улыбнулась. Я не должна забывать, что я – просто пример демографической статистики в меняющейся культуре. Добро пожаловать в девяностые, Элиз, в этом десятилетии ты распрощаешься со своей сексуальностью и станешь безнадежно старой.

Бог мой, подумала она, что может быть неприятнее пятидесятилетней разведенной женщины? Шестидесятилетняя…

Она помахала Морису, который стоял у столика единственного, кроме нее, посетителя в баре. Он повернулся и подошел к ней.

– Извините, мадам, но тот джентльмен настаивает, что он вас знает, и просит меня принести вам спиртного. Вы не возражаете?

Она взглянула через зал. Без очков она не могла никого разглядеть. Был ли это какой-нибудь знакомый? Она взяла очки и, не надевая их, взглянула сквозь стекла. Какой-то неизвестный молодой человек. Возможно, это сын какого-нибудь приятеля из Гринвича. Он не улыбался, просто спокойно смотрел поверх пустых столиков в сторону того места, где сидела она. Какого черта! Но в конце концов, это ведь бар «Бемельманз», место, где всегда происходили только приятные события, к тому же она чувствовала, что вряд ли сможет вынести хотя бы еще одну минуту одиночества.

– Конечно, не возражаю, Морис, – сказала она и, бросив ответный взгляд на молодого человека, заставила себя улыбнуться.

Лэрри почти что вел шатавшуюся Элиз через зал. Он был выше ее ростом, но не намного, и его удивило, какая она тяжелая при своей худобе и стройности. Она опустила голову и все время повторяла:

– Пожалуйста, сделайте так, чтобы меня никто не увидел. – Снова и снова, чудесным, но испуганным голосом: – Пожалуйста, сделайте так, чтобы меня никто не увидел.

Теперь все было в порядке. Он поговорил с регистратором и все уладил. Слава Богу, его кредитная карточка не была аннулирована. Обнимая и поддерживая Элиз, он остановился перед номером 705 и начал открывать дверь ключом. Иногда у него бывали проблемы с замками. Но сегодня, к счастью, дверь открылась сразу.

Он чувствовал себя как во сне, когда они вместе пересекли комнату, и Элиз опустилась на кровать. Сидя на ней, она по-настоящему заплакала. Вцепившись в подушку под аккуратно сложенным покрывалом, она подтащила ее к животу. Он стоял над ней, абсолютно беспомощный, а она плакала, словно малое дитя.

Внезапно она подняла голову и, застонав, произнесла:

– Меня сейчас стошнит.

Лэрри приподнял ее за плечи и помог встать. Они подошли к раковине как раз вовремя, и он держал ее голову, пока ее рвало. В перерывах между позывами она стонала. Потом Элиз кричала: «Ой, не смотрите!» – но ей было так плохо, что он не мог ее оставить. Через некоторое время ей стало лучше, и он, повернув ее так, чтобы она не видела зеркала, заботливо обтирал ее лицо влажным полотенцем. Потом он налил стакан воды и дал ей. Она прополоскала рот и почистила зубы зубной щеткой, бесплатно предоставленной отелем.

– Принесите мне, пожалуйста, мою сумочку, – попросила она.

Он стоял в дверях ванной комнаты, пока она приводила в порядок свое лицо. Она искусно нанесла губную помаду и подвела глаза, а затем подчеркнула румянами линию скул. Покончив с этим, она взглянула в зеркало и увидела там его отражение. В этот момент она впервые по-настоящему посмотрела на него. Ничего не сказав, она прошла мимо него в спальню. Он последовал за ней.

– Надеюсь, вам лучше, – проговорил он, ощущая неуверенность.

– Да нет, мне не лучше. Но я вам благодарна. Я несчастна и растеряна.

– О, не говорите так. Я сам ирландец, у меня пять сестер. Когда они напиваются, их тоже рвет. – На самом деле он был единственным ребенком и умел импровизировать.

Элиз отвернулась.

– Ну, тогда мне повезло, что я встретила вас, хотя все было так ужасно.

– Ну что вы. – Она взглянула на него и, к своему удивлению, не обнаружила на его удлиненном интеллигентном лице ни следа сарказма. Ее глаза наполнились слезами, и она вновь отвернулась.

– Я возьму свои вещи, – сказала она, направляясь к кровати, где лежали ее шарф и жакет. Она взяла их и, повернувшись, увидела, что он стоит рядом с ней. Он обнял ее и прижался к ее лицу щекой, гладкой и горячей. Затем он взял ее лицо в свои ладони и нежно поцеловал в губы. Губы у него были тоже гладкие, и он просто прижимал их слегка к ее губам. Это длилось так долго, что Элиз начала дрожать.

Неожиданно он отпустил ее и отвернулся.

– Я в растерянности, – сказал он, и она поняла, что это правда. – Извините, я не хотел.

За двадцать лет совместной жизни Элиз ни разу не изменила Биллу. Она была не так воспитана, к тому же достаточно умна, чтобы не доверять мужчинам, которые увивались вокруг нее. Этот человек был почти в два раза моложе ее, и она ничего не знала о его прошлом. Манжеты его рубашки были обтрепаны, волосы пострижены плохо. И все же она ответила на его чувство. Если он не обнимет ее, она умрет. Ей нужно было, чтобы кто-нибудь обнял ее. Все остальное не имело значения.

Лэрри не совсем понимал, что с ним происходит. Элиз была рядом, потом поцеловала его, и вот они уже в постели в объятиях друг друга, и ее прелестное лицо прижимается к его лицу, а ее красивое тело прижимается к его телу. Должно быть, она уже ощущала его эрекцию своим бедром. Он все обнимал ее, а она начала нежно гладить его лицо. Кончики ее пальцев были холодные, она провела ими по его волосам так, что он не смог подавить стон наслаждения. Элиз была прекрасна, и она ласкала его. Он не знал, чего она хочет, но еще крепче обнял ее, и теперь застонала она. «Это я заставил ее сделать это», – подумал Лэрри, и чувство собственной власти пронзило его. Однако он не пошевелился.

Элиз блаженствовала в тесном кольце его рук. Ей уже много лет не было так хорошо. Она ни о чем не думала, да и не собиралась этого делать. Она провела рукой по его груди, а затем по бедру. Элиз чувствовала, что она желанна, и ей хотелось расплакаться от благодарности. Нет, этого делать не нужно. Она начала расстегивать его рубашку.

– Пожалуйста, – вот и все, что она смогла сказать.

– Конечно, – ответил Лэрри и, сев на кровати, освободился от одежды несколькими изящными движениями. На минуту ее охватили робость и испуг, когда он повернулся к ней и начал осторожно раздевать. Элиз отвернула от него лицо, а затем почувствовала, что он лег рядом с ней и повернул ее лицо к себе.

– Ты так прекрасна, – прошептал он.

Лэрри стал целовать ее лицо короткими сухими поцелуями, выражавшими безграничную нежность. Ее поразила эта нежность, она уже так давно не испытывала ничего подобного и уж тем более не ожидала этого сейчас. Она совершенно растерялась, когда он стал целовать ее грудь. О, этого так давно не было. Какое великолепное ощущение.

– Можно? – спросил он чуть охрипшим голосом. Ее поразил этот вопрос, она не привыкла, чтобы спрашивали ее разрешения, и ей доставило удовольствие произнести короткое «да».

Он тут же овладел ею. Движения его были медленны, совсем не так, как у Билла. Она забыла, совершенно забыла эти ощущения. О, какое удовольствие, какая легкость! Она чувствовала его гладкое, крепкое, пахнущее молодостью тело, которое держало ее в напряжении, но не было никакой боли, одно сплошное блаженство. Всем своим телом она ощущала ненасытное желание, более сильное, чем когда-либо прежде, все другие чувства ее полностью покинули. Все, что осталось, это удовольствие, страсть их прижатых друг к другу тел.

– Кто же ты? – спросила она. Он смотрел сверху на ее лицо, а затем наклонился, чтобы поцеловать, – опять эти горячие, сухие, сладкие поцелуи. – Кто ты? – спросила она вновь, почти обезумев от удовольствия.

– Я мужчина, который хочет доставить тебе такое наслаждение, которого ты еще не испытывала, – ответил он, крепко обнимая ее.

4

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ СИНТИИ СВОНН

Первое, что услышала Анни, войдя в свою квартиру, был журчащий голос Сильви и веселый и нежный голос Эрнесты. Анни замерла на минуту, вбирая в себя эти звуки, она знала, что они скоро станут ее счастливыми воспоминаниями. Потом она с шумом захлопнула входную дверь и, пытаясь стряхнуть грусть, весело крикнула, не испытывая, однако, никакого веселья:

– Эй, дамы! Догадайтесь, кто пришел.

– Мам-пап, – закричала Сильви и вприпрыжку примчалась из кухни. Яркая салфетка все еще была завязана у нее вокруг шеи.

– Мам-пап, Эрнеста сделала мне гренки с сыром и позволила мне самой приготовить суп из помидоров, и я не обожглась, потому что я хорошая повариха.

Круглое лицо Сильви светилось радостью, ее глаза были широко открыты. В пять лет такое личико было бы забавным и привлекательным, но у шестнадцатилетней девушки оно выглядело странным. В который раз Анни напоминала себе, что у дочери-подростка, страдавшей синдромом Дауна, психика пятилетнего ребенка.

– Иди-ка сюда, Сильви. Доешь свой завтрак. Будь хорошей девочкой, – позвала Эрнеста.

Анни поцеловала Сильви и погладила ее по щеке.

– Иди, милая. Я тоже приду через минутку. – Анни стояла и смотрела, как Сильви поскакала назад к Эрнесте.

Пройдя через гостиную к застекленной оранжерее, где находилась ее небольшая, но тщательно оберегаемая коллекция карликовых японских деревьев, Анни села на мягкую старинную кушетку и, скинув мокрые грязные туфли, глубоко вздохнула. Она ужасно, ужасно устала. Она понятия не имела, как справится со всеми своими делами. Прощание и похороны, а также Стюарт Свони лишили ее всякой энергии, а ей еще надо было достать свою одежду, чтобы Эрнеста уложила ее для завтрашней поездки в Бостон. Кроме того, надо упаковать вещи Сильви.

Анни закрыла глаза и подумала, что хорошо бы вот сейчас уснуть. Она надеялась, что, может быть, в Бостоне все будет хорошо, может быть, там все наладится. Потом, вздохнув, встала и пошла к Сильви.

Немного позже Анни, помечавшая коробки с одеждой, услышала, как привратник положил почту на коврик снаружи у входной двери. Обычный набор. Счет от Бергдорфс, открытка от Алекса из Кембриджа, полдюжины каталогов. И письмо.

Анни сразу все поняла. Марка с видом на старый Гринвич. Чувствуя дурноту, она рассматривала тяжелое письмо, на котором прекрасным почерком был написан обратный адрес: Миссис Джилберт Гриффин.

Анни не хотелось открывать письмо. Она знала, что его содержимое произведет на нее тяжелое впечатление. Кое-как добравшись до своей спальни, она вытянулась неподвижно на кровати, а письмо лежало у нее на коленях. В ту минуту, когда она вскрывала конверт, кот Пэнгор прыгнул к ней и просунул мордочку ей под подбородок. Обычно ей это было приятно, но теперь только отвлекало. Развернув лист бумаги, она прочла: «Дорогая Анни!

Прости, что заставляю тебя выслушивать все, что мне просто необходимо сказать. Мне страшно умирать, не рассказав единственному человеку, который меня любит, о причине моей смерти.

Прежде всего я хочу заверить тебя, что все – абсолютно все – произошло по моей вине. Мой отец возражал против моего брака, но я не слушала его. Мои юристы не хотели, чтобы я подписывала доверенность, но я подписала. И не надо мне было позволять ему снимать Карлу с респиратора. Все это дело моих рук, моя вина.

Видишь ли, я никогда не чувствовала, что я что-то значу для своей семьи. Любимцем всегда был Стюарт. Я была хорошей девочкой, примерно вела себя в школе, но училась не так хорошо, как ты. Никто никогда не обращал на меня особого внимания. Потом я стала хорошенькой, а потом появился Джил.

Джил не всегда был таким, как сейчас. Когда мы только встретились, он был красивым и целеустремленным, но не жестким. Он обладал энергией, которой невозможно было противостоять. И он любил меня. Конечно, я иногда думала, что он любит мои деньги и связи, а также свой «ягуар» больше, чем меня, но никогда в это до конца не верила.

Отцу не хотелось брать его в свою фирму, но он все-таки сделал это. Мы дали ему возможность начать работать. Без семейства Своннов не было бы Джила Гриффина, но, может быть, тут я не права. Люди вроде Джила всегда найдут покровителей.

Сначала все было идеально, Джил любил меня, ни о чем большем я никогда не мечтала. Но вот как-то однажды я случайно поцарапала его «ягуар», когда ездила за покупками в город. Когда он это обнаружил, то пришел в ярость. Он молча ударил меня, а когда я упала, он стоял надо мной и вопил, что я испортила его машину.

После рождения Карлы дела пошли еще хуже. Беременная я очень не нравилась Джилу. Это меня сильно ранило и расстраивало, но я действительно стала такой толстой и бесформенной, что решила просто ждать, пока рожу. Но и после родов Джил не стал ближе ко мне. С самого начала он избегал Карлу. Некоторые мужчины просто не любят младенцев, думала я. Мне, наверное, надо было вести себя как-то иначе, что-то предпринять, но я не знала что. Поэтому я вообще ничего не делала. Это так похоже на меня.

Когда Карле было три года, я вновь забеременела. Сначала я боялась говорить Джилу, но в конце концов все-таки сказала. Он просто взбесился. Он сильно ударил меня по лицу. Не один раз, а несколько. Ну а потом мы просто пытались делать вид, что ничего особенного не произошло.

После этого случая он стал ко мне относиться так хорошо, как никогда прежде. Я и представить себе не могла, что возможно такое обращение со стороны мужчины. Поэтому когда месяц спустя он попросил меня сделать аборт, я была потрясена. У меня уже был срок три с половиной месяца, и я хотела ребенка. Я не знала, что он не хочет больше детей, и воспротивилась. Он и умолял меня, и угрожал, и вновь умолял, он был непреклонен. В конце концов я сдалась. Никто ничего не узнал. Мы просто сказали, что у меня был выкидыш.

После этого он меня частенько избивал. Но вот что самое странное: я не уходила от него и никому не жаловалась. Мне было слишком стыдно. И вновь виновата я, потому что, когда он приходил и извинялся, мы мирились. В таких случаях он объяснял, что просто был сильно пьян, или же что слишком устал от работы в фирме, или же что сказалось напряжение в семье. И каждый раз я ему верила. Как, бывало, говорила моя дочь: то было тогда, а сейчас совсем иное. И я так тоже говорила.

А когда Джила сделали нашим партнером, я стала надеяться, что все наконец наладится.

Но я ошиблась. Став совладельцем фирмы, он перешел все границы приличия. Сначала он распоряжался только моими деньгами, затем большей частью капитала моей семьи, но этого ему было мало. Он занялся принудительным выкупом чужой собственности в крупных размерах, а чтобы финансировать эти операции, стал заключать сомнительные сделки. Мой отец и брат, как могли, противостояли ему. Но сила денег была так велика, что Джил сумел настроить против моего отца других партнеров. Самое худшее произошло тогда, когда мой отец попросил меня голосовать со всей семьей, но и тут я предала его.

Отца мое решение совершенно подкосило. Оно было для него последней каплей. После этого Стюарт перестал со мной разговаривать.

Остальное, я полагаю, тебе известно: Джил стал президентом и три года спустя продал фирму «Федерейтид Фандз», после чего она получила название «Федерейтид Фандз Дуглас Уиттер». О Своннах речи уже не шло. Но прежде чем это случилось, он пришел ко мне и попросил подписать доверенность. Когда я отказалась доверить ему все мои акции и ценные бумаги, он сделал мою жизнь просто невыносимой. Но Джил был для меня всем. И я вновь выбрала его.

Потом мы пережили коматозное состояние Карлы. Мне опять надо было делать выбор. И, как и прежде, против всех своих инстинктов, я выбрала его.

А когда он завладел всем – именем моей семьи, моими деньгами, моими связями, моими детьми, – тогда он в открытую затеял отвратительную интрижку с той женщиной из Бирмингема. Об этом писали даже деловые журналы, а уж все подробности мне сообщали мои «друзья». Я умоляла Джила не оставлять меня, но он, конечно, ушел.

Возможно, тебе покажется, что смерть ребенка и предательство мужа недостаточные основания для самоубийства, но я не смогу больше вынести ни одного дня. Нам дается только одна жизнь, и свою я бесповоротно погубила. Глупая и слабая до конца, терпеть эту боль у меня больше нет сил.

Я ЕГО ВЫБРАЛА САМА, АННИ. Я БЫЛА ЭГОИСТКОЙ И ГЛУПОЙ И ДОЛЖНА ЗАПЛАТИТЬ ЗА СВОЮ ОШИБКУ. Ради него я убила своего ребенка, разорила своего отца, я отдала ему всю себя, и теперь у меня ничего не осталось. Слишком ужасно продолжать все это. Боже, смилуйся надо мной. Простите».

На этом письмо кончалось. Синтия его даже не подписала.

– О Боже, – произнесла Анни вслух.

Она опустила голову на грудь, руки ее были холодны и дрожали, а вместе с ними дрожало и письмо в руках. Она подошла к окну и посмотрела на серые бархатные облака в темнеющем небе. У нее внезапно закружилась голова, она почувствовала тошноту и на какое-то мгновение даже испугалась, что ее вырвет.

Джил был настоящим чудовищем. Из этого письма она узнала все его грязные маленькие секреты. Он убил Синтию. День за днем, теперь Анни это знала, Джил убивал Синтию.

За все годы их дружбы Синтия ни разу и словом не обмолвилась о своих отношениях с Джилом. Анни и вообразить себе ничего такого не могла.

Затем она стала думать о телефонном звонке Джила. Он обманул и использовал ее точно так же, как Синтию. Она помогла ему уже тем, что пригласила людей и придала похоронам приличный вид. Она поймалась как дурочка, а ведь хотела только одного – сделать для Синтии последнее доброе дело.

Анни почувствовала, что не в состоянии одна переживать грубую жестокость Джила. Ей просто необходимо показать кому-нибудь это письмо. Хватит секретов, к черту, думала она. Ее вновь охватила дурнота, и стало холодно. Как одинока была Синтия. У Анни сжало грудь от боли. Это было невыносимо.

«Мы – поколение мазохистов, – размышляла она. – Бренди, Синтия, я, Элиз. Жалкая кучка неудачниц. – Внезапно ее охватил гнев. – Мне надоело все, – сказала она себе, – надоело быть леди, надоело быть матерью, надоело быть хорошей девочкой. Глупой, пассивной. Пора с этим покончить.

Я могла бы задушить Джила своими собственными руками, – думала она в бешенстве. – Он лишил Синтию всего: ребенка, состояния, семьи, достоинства. Он погубил ее и опозорил. Позор и убил ее. Точнее, ее убил Джил.

А судьба Бренды. Морти обхитрил ее, опозорил, а она все стерпела. Она помогла ему создать свое дело, а после он ее вышвырнул, лишил причитающейся ей доли. Бренда даже не в состоянии вовремя выплачивать взносы за кооперативную квартиру, и соседи настойчиво требуют от нее уплаты долга. Какое унижение! Морти каждый месяц задерживает выплату алиментов, и она должна вымаливать то, что причитается ей по праву и по закону.

И даже Элиз, которая выглядит такой холодной, уверенной, неуязвимой. Сколько же она натерпелась от этого ничтожества Билла Атчинсона. Он оскорбляет Элиз своими бесконечными любовными историями, и все сходит ему с рук. Все в Гринвиче знают, что он не пропускает ни одной секретарши, ни одной горничной. Элиз красивая, талантливая женщина, но Биллу до этого и дела нет. Как и Бренда, Элиз рада подбирать любые крошки, которые бросает ей муж.

Но разве только они несчастны, – подумала Анни. – Давай-ка будем честными. Аарон оставил тебя и твою дочь, предоставив одной заботиться о Сильви, будто его обязанности по отношению к ребенку потеряли силу, как только он выехал из дома. Хорошо, пусть он не так плох, как другие, пусть он не монстр, не развратник, он не убил тебя, но он плохо поступил с тобой. Согласись с этим. Он говорил, что любит тебя, но ушел, когда стало трудно».

Анни необходимо было с кем-то поговорить, поделиться своими мыслями об этом ужасном письме. Кому же она может позвонить? Она подумала о Бренде. Она была хорошим другом, человеком большой души, но иногда как бы немного бесчувственной. Ладно, Бренда так Бренда.

У Бренды телефон не отвечал, и следующий звонок Анни сделала Элиз. Анни знала, что у Элиз утонченная, чувствительная натура, но в ней нет той сердечности, которой обладала Бренда.

У Элиз тоже никто не брал трубку. Анни почувствовала, что ее гнев сменяется печалью. В сущности, в ее жизни был только один человек, сочетавший в себе все черты, которые она хотела бы видеть у друга, – это был ее сын Крис. Несмотря на его сердечность и доброту, она не хотела взваливать на него все это. Но человек не в состоянии пережить такое в одиночку, подумала Анни, и Синтия тому пример.

5

БРЕНДА НЕ РАССТРОЕНА

После траурной церемонии Бренда рассталась с Анни и Элиз и пошла по Мэдисон-авеню в сторону жилых кварталов. Она, конечо, могла взять такси, но предпочла идти пешком. Только сейчас она почувствовала, что хочет есть. Еще не было и полудня, но она уже умирала от голода. Порывшись в сумочке, Бренда нашла пол-плитки шоколада и тут же ее съела, но голод не прошел. Слава Богу, недалеко была пирожковая «Гринбергз». Но она оказалась закрыта.

Ну ладно, она найдет что-нибудь еще. Сегодня ей нечего делать, а встала она в семь утра, поэтому неплохо бы не торопясь перекусить. Сейчас ей не хотелось соблюдать всякие там диеты. Не то чтобы она расстроилась из-за Синтии Гриффин, вовсе нет. Эта женщина была холодной сукой, и она получила все, что заслужила. Бренда помнила, как ее Тони, одного из всего класса, не пригласили на день рождения к Карле Гриффин. Ничто так не обижает людей, как боль, причиненная их детям. Это было в том году, когда они переехали в Гринвич, а в следующем году они оттуда уже уехали. За все это время только Анни и отнеслась к ним по-человечески, но Анни всегда ко всем хорошо относится. В то время она и Аарон боролись за медаль «Подвижник месяца».

«Кому нужна была вся эта ерунда с Гринвичем и населяющими его белыми англосаксонскими протестантами?» – размышляла Бренда. Гольфом или еще чем-нибудь в этом роде Бренда не увлекалась, и, уж конечно, они переехали не ради Тони или Анжелы, хотя ее муж так и говорил. На самом деле это было сделано ради самого Морти, как и все остальное.

– Для тебя, малышка, – говорил он и дарил ей норковую шубу, драгоценности или новое платье (всегда на размер меньше, как будто это заставило бы ее похудеть). Сначала все было для нее: и дом в Гринвиче, и двухэтажная квартира, и картины, и яхта. Начхать она на все это хотела.

Ей потребовалось много времени, чтобы понять, что за всем этим стоит. Слишком много времени. Год за годом он морочил ей голову. Это вранье не прекращалось никогда. Морти кого угодно мог одурачить, по крайней мере, на какое-то время. А сейчас он стал Морти Кушманом, Неистовым Морти, его лицо не сходит с афиш и постоянно мелькает в телевизионной рекламе. Самая успешная в мире, быстро растущая розничная торговля, две сотни магазинов по всей стране, торгующих товарами с именным знаком ниже их номинальной стоимости.

Теперь он владеет двухэтажной квартирой на Парк-авеню, яхтой, картинами, всем этим барахлом. Он всегда доказывал, что у него мало денег, что он выходит за рамки бюджета. Но сам же и был этому виной. «Бум и банкротство» старины Морти. Был ли он богат или же беден? Был ли его чек обеспечен деньгами или нет? Кто знает? Она не могла запомнить, сколько раз запаздывала с выплатой взносов за кооператив по его вине. Она не могла смотреть своим соседям в глаза. А чеки, возвращенные банком в школу, где учился Тони, из-за отсутствия наличных денег на счету плательщика. Ей это все осточертело. Когда они разводились, Морти ныл что-то такое о детях, движении наличности и закладных, и она успокоилась только тогда, когда он купил ей плохонькую квартирку на углу Пятой и Девяносто шестой улиц, стал платить за обучение детей в школе и выплачивать кое-какие алименты. Ее обвели вокруг пальца как идиотку. Даже такая смазливая дурочка, как Роксана Пулитцер, нажила кучу долларов на своем разводе, а она, Бренда Морелли Кушман, осталась ни с чем. Морти, этот дешевый потаскун, неплохо поработал.

Бренда купила себе пакетик миланских пирожков «Пеперидж Фарм» в дорогом корейском заведении на Сорок восьмой улице, а затем направилась к Восемьдесят шестой. Она поест в «Соммерхаус», если он уже открылся. Это место, куда приходят пообедать всякие леди, но зато там всегда подают отличных цыплят с виноградом, приправленных кэрри, и такой крем-брюле, что пальчики оближешь. Может быть, она возьмет что-нибудь для своей дочки Анжелы, если примут ее карточки.

Когда она добралась до ресторана, он как раз открывался, и это ее приятно взволновало. После ее просьбы найти ей место тоненькая особа за служебным столиком вскинула брови.

– Вы одна? – спросила она.

– Да, но ем за двоих, – резко ответила Бренда.

Из вредности служащая посадила ее в самый конец зала, около подсобного столика официантов, хотя зал был абсолютно пуст. И все потому, что она была одна. Толстая одинокая женщина средних лет Бренда чувствовала себя слишком усталой, чтобы поднимать шум.

Иногда она совершенно теряла присутствие духа, как было, когда она разводилась. Ей надо было не отступать. Господи, да не любит она Морти. Она и вспомнить не могла, когда испытывала к нему это чувство. Но ей надо было не отступать и добиваться более выгодных материальных условий. Проклятый юрист Лео Джилман обманул ее, притворился другом семьи. А представлял ее маленький Барри Марлоу, потому что Морти за все заплатил. Оба юриста были в сговоре. Иначе просто быть не могло.

И дело совсем не в деньгах. Они ее никогда не волновали. Она была дочерью Винни Морелли и росла, ни в чем не нуждаясь. Но, как дочь Винни Морелли, она не любила, чтобы из нее делали дурочку, и особенно злило то, что Морти все еще имеет над ней власть. Если он задерживал выплату алиментов, ей, и Тони, и Анжеле приходилось нелегко. Морти был подлецом, по крайней мере по отношению к ней и ее детям.

Трудно даже представить его с этой светской блондинистой штучкой Шелби Симингтон. Сейчас она открывает художественную галерею. О ней пишут журналы. Южная Мери Бун. Тащит Морти за собой в общество. Стоит взять любой экземпляр «Пост» или «Ньюс», как обязательно увидишь их снимки в колонках светской хроники. Она покачала головой. Сколько он платит газетчикам? Да уж во всяком случае больше того, что посылает ей. Можно ручаться, что эти чеки не возвращаются банком из-за отсутствия денег на счету плательщика.

«Да, – подумала она, – Морти следует наказать. Но кто это сделает? Отец умер. Брат, неудавшийся комический актер, в Лос-Анджелесе. Что же делать? Подать на Морти в суд? Ерунда. Может, следует обратиться к двоюродному брату Нунцио. Боже, я не видела его целую вечность. Чем он занимается сейчас? Все еще занят в обувном деле? Или нет, в строительном». Она представила Морти, замурованного в одну из опор брукнеровской скоростной автомагистрали, и улыбнулась. Отец как-то сказал, что ее строительство никак не закончат, потому что нужно ставить все новые и новые опоры. Потом можно устроить представление на сцене, посвященное памяти Морти. Она вновь улыбнулась.

Вообще, Морти обожал тратить деньги на всякую показуху: необыкновенные яхты, новейшие автомобили, костюмы от Бижана, причем в этом магазине они были о себе такого мнения, что иначе как по предварительной записи в него невозможно было попасть. Ну а вот нижнее белье он покупал где-нибудь неподалеку, в магазинчике типа «Джоб Лот». Собственно, белье и навело ее на мысль, что он начал изменять ей: он купил шелковые трусы от Сулки. Когда они переехали в двухэтажную квартиру, он вызвал их знакомого дизайнера Дуарто для отделки общей комнаты, библиотеки, столовой и гостиной, но до спален дело так и не дошло.

– Знаешь, – сказал он, – их ведь никто, кроме нас, не видит. Ей-то было, в общем, наплевать. Она терпеть не могла все эти розы и прочую ерунду в английском стиле. В конце концов, кого они обманывали? Уж конечно, не Дуарто, который знал, какой у них вкус. Он осмотрел их прежнее жилище и сделал вид, что ему чуть плохо не стало. Отдышавшись, спросил со своим очаровательным акцентом:

– И сто зе вы здесь делаете, миссис Кушман?

– Как что? – переспросила она. Вообще-то он был мировой парень, если не обращать внимания на его великосветские замашки. Когда они оставались вдвоем, то иногда закусывали вместе и постепенно стали большими друзьями. Он с облегчением узнал, что Бренда не стремится получить его работу в кредит. («Они всегда хотят кледит, знаес ли. Они говолят, сто сами мне помогали. Как будто они могут выблать нузный оттенок. Ха-ха!») Ему нравилось, что она не требует от него протекции в высшем свете. («Сто-то мне не велится, что ты и Анна Басс мозете сблизиться»). Он заставлял ее смеяться, а она его, а из Морти он выколачивал денежки, но так он поступал со всеми клиентами.

Когда-то Дуарто был просто бедным кубинским парнишкой, выбившимся в люди благодаря тому, что стал любовником своего босса, но теперь он всем говорил, что он испанец из Барселоны и что Гауди его кузен. Бренда обещала никому не рассказывать его секрет.

– Они не знают, сто значит у нас слово «гауди», – смеялся он, смешно выговаривая слова. Конечно, сейчас Даурто был очень известным человеком. Его стиль (Бренда считала его вычурным) – это избыточная роскошь. Он любил все задрапировывать тысячами ярдов струящейся ткани, создавая при этом эффект «тысячи и одной ночи» в несколько обновленном варианте, и стильные иллюстрированные журналы по дизайну жилищ называли его Султаном Шелка.

Но действительно сблизились они в последние полгода. Любовник Дуарто, Ричард, заболел. Когда Дуарто рассказывал об этом Бренде, он был совершенно расстроен и рыдал в ее объятиях как дитя. Теперь каждый день Бренда отправлялась в больницу «Линокс Хилл» проведать Ричарда и приносила с собой что-нибудь приготовленное ею, а чаще купленное в магазине. Она играла с ним в карты, читала ему газетную светскую хронику, кормила его. Она замечала, как он слабеет, как тяжело ему было уже говорить и даже следить за ней глазами, и она также видела мучения и растерянность Дуарто.

Сейчас ей не хватало Дуарто, ей нужна была его поддержка. Похороны были ужасные. «Да начхать я хотела на эту Синтию, – сказала она себе яростно. – Когда-то наши мужья вместе занимались бизнесом. Синтия приглашала нас в Гринвич, потому что Джил заставлял ее это делать. Она меня считала вульгарной, а я ее скучной и неестественной. И обе мы были правы».

Бренда наконец сосредоточилась на меню. Подошел официант с корзиной, в которой, Бренда это знала, были крошечные горячие печенья и земляничное масло, прославившее этот ресторан. Она приподняла сложенную салфетку, накрывавшую корзину. Два одиноких печенья катались по ее дну.

– Эй, а где же остальные малышки? – спросила она официанта. – Принесите-ка мне всю семейку. Потом я возьму салат из курицы с соусом кэрри, салат из моркови с изюмом, а на десерт крем-брюле.

– Не хотите ли другие фирменные блюда?

– Нет, спасибо.

Он взглянул на нее, раздраженный тем, что его игра не удалась, – просто еще один безработный актер был в плохом настроении. Ну а она-то не была в плохом настроении. Она себе не может этого позволить. Похороны ее не расстроили. Ее вообще ничто не расстраивает. Она съест свой ленч, потом пройдется до кондитерской «Сладкое на десерт», купит несколько эклеров и будет дома как раз к приходу Анжелы.

На ужин у них будет салат, ну а завтра она за собой проследит. Она знала, что ей не следует столько есть и что после она пожалеет об этом. Но в этот момент Бренда просто умирала от голода. Но не была расстроена.

Выйдя из лифта на своем этаже и на ходу роясь в сумочке в поисках ключей, Бренда, ловко удерживая коробку из кондитерской, чуть было не наступила на соседскую газету «Таймс», которую почтальон по ошибке бросил у ее двери. Она посмотрела вниз на газету, распахнула дверь своей квартиры и ногой зашвырнула ее к себе домой, а затем закрыла за собой дверь. Черт с ней, сказала она про себя. Никогда не нравилась ей эта штучка, председательша их кооператива, во все-то она лезет.

Сделала она это из вредности, потому что «Таймс» ее не интересовала. Слишком скучная это была газета и слишком объемистая. «Таймс» всегда мялась и рвалась, когда она пыталась ее просмотреть. В глубине души она предпочитала «Пост». Тайное удовольствие.

Бренда прошла на кухню и положила коробку с пирожными в холодильник, лизнув при этом шоколад на одной эклере. Она вернулась в гостиную, сбросила туфли и неловко опустилась на низкую софу. Взяв газету, начала перелистывать страницы не читая.

И вдруг она увидела рекламное объявление, извещающее о приеме на страхование всего ассортимента товаров Неистового Морти.

Бренда не могла поверить своим глазам! Руки ее так дрoжали, что раскрытые перед ней большие страницы «Нью-Йорк Таймс» вибрировали. Она чуть не пропустила эту рекламу, занимающую целую страницу. Сколько же она стоила? Это было совершенно в духе Морти: если надо пустить пыль в глаза, трать большие деньги. Но за это, возможно, ему и не пришлось платить. Бренда, женщина проницательная и обладающая здравым смыслом, знала, что не имеет ни малейшего представления о законах большого бизнеса. Но ведь то же самое можно сказать и о Морти, который сейчас на гребне везения. Она начала более внимательно изучать страницу.

Ассортимент был огромный, а страховщиком выступала фирма «Федерейтид Фандз Дуглас Уиттер». Это была фирма Джила Гриффина, она это знала. «Теперь, когда Морти со мной развелся и откупился от меня небольшой суммой и этой жалкой квартиркой, он выходит в люди. Я передала ему свои акции, когда он начал кричать о своей нищете и жаловаться на то, что заёмы и закладные его живьем сожрут. Хорошенькое дельце. Какие-то чужие люди сейчас наживаются, а я сижу на своей толстой заднице и только и жду чеков с крошечными суммами, да еще боюсь, как бы банк их не вернул из-за отсутствия денег на счету плательщика!»

Бренда встала и, даже не заперев за собой дверь, побежала в газетный киоск на углу. Там она купила «Уолл-стрит Джорнэл». Вернувшись домой, она начала внимательно, страница за страницей, просматривать журнал. И наконец, на странице девять, она нашла нужную статью.

В этой статье цены на товары, которые предлагал Морти, рассматривались как событие, по значимости сравнимое со вторым пришествием. То, что частное лицо, торговец в розницу, смог так быстро преуспеть, предлагая потребителю нужные ему товары по доступным ценам, рассматривалось как чудо современного бизнеса. «Его потрясающий метод позволил ему покупать по низким ценам и продавать по чуть более высоким, но главное его достижение заключается в том, что он фактически тратил ради клиентов свои собственные средства, что позволило ему добиться, с одной стороны, размаха, а с другой, создать свой собственный устойчивый покупательский рынок. Его замечательные рекламные ролики о Неистовом Морти, созданные рекламной фирмой «Парадиз-Лоэст Эдвертайзинг», превратили его самого и его магазины в американское чудо». Потрясающий метод? Да о Морти ли пишет журнал? Какая чушь! Да, он умел торговать, тут она должна отдать ему должное, но вообще-то он ни черта в бизнесе не понимал. Что это за фотография? Она посмотрела на имя, указанное под ней. Какой-то Аза Юэлл.

«Ну уж рассказала бы я старичку Азе, как Морти добивался таких низких цен до того, как у него появился этот новый метод». В течение многих лет Морти продавал телевизоры, стерео– и видеоаппаратуру прямо «с колес» грузовиков ее отца. Она была у него бухгалтером, поэтому уж она-то знает. «Тратил свои собственные средства», моя лапочка. Да он просто отмывал деньги. Что бы на это сказал Аза Юэлл?

Бренда вновь стала читать статью. «Развитие потребовало инвентарного контроля над товарной массой и высокотехнологичного анализа рынка, чему способствовало применение самого передового рассчетно-кассового оборудования, которое когда-либо устанавливалось у нас в стране». Это они что, пишут о провалившейся затее Морти с компьютерными кассовыми аппаратами? Тогда они не знают, как это было на самом деле. Она пожала плечами. Да что удивляться? Бренда всегда подозревала, что вся эта болтовня о большом бизнесе просто надувательство.

Но теперь надули ее. Возможно, Морти всего-навсего обманщик, но он сумел обвести вокруг пальца «Уолл-стрит Джорнэл» и «Федерейтид Фандз Дуглас Уиттер». А также Бренду. Во время развода Морти наверняка уже знал, что его компания собирается вырваться на лидирующие позиции, теперь Бренда это поняла. Ничего удивительного, что он так торопился все оформить. А она-то думала, что он заботится об устройстве ее материального положения. Чушь собачья.

«Ты черт-те на кого похожа, – подумала Бренда, посмотрев на свой толстый живот и на руки, испачканные типографской краской. Слезы навернулись ей на глаза, и она заплакала. – Я уродина. Мне сорок один год, я толстая и глупая. Мои руки в ужасном состоянии. Морти обманул меня, – повторяла она. Боже, какая же я кретинка!» Она забыла уже, когда в последний раз плакала.

Через некоторое время она успокоилась и вытерла лицо руками, размазав при этом краску вокруг глаз. Ну ладно, а что теперь? Она подумала было позвонить в «Нью-Йорк Таймс» и этому глупому Азе Юэллу в «Джорнэл», но заранее знала, что из этого ничего не выйдет. Чего ей действительно хотелось, так это позвонить одному из старых друзей своего отца и попросить его, чтобы он ноги переломал этому Морти. Она представила его на больничной койке, с ногами в гипсе на подвесе, и эта мысль показалась ей очень привлекательной. Но нет. От этого ей не станет легче платить за квартиру. Можно и вообще все забыть и попытаться опять найти работу бухгалтера. Ага, сказала она себе, и получать за это четыре доллара двадцать пять центов в час. Господи, да сейчас все компьютеризировано. Ну а если все же Морти проучить, ее-то вряд ли смогут арестовать. Но тогда Морти будет свободен от всяких обязательств перед нею. А, к черту.

Это было просто невыносимо – терпеть такое унижение. Предками Бренды со стороны отца был целый клан сицилийцев, для которых вендетта являлась образом жизни. Мать ее была еврейкой из среднего класса, она стыдилась своих родственников-гангстеров. Семье Бренды вообще-то было что скрывать. Даже сейчас, после смерти ее отца, главаря гангстеров, Бренда никогда бы не осмелилась обратиться к правосудию.

Она подняла телефонную трубку и набрала номер своего брата Нейла в Лос-Анджелесе, но там было занято. Она позвонила Анни, но у нее никто не отвечал. Потом попыталась дозвониться до Дуарто, но попала на его секретаря. Оставив все попытки переговорить с кем-нибудь, Бренда пошла на кухню, достала коробку с эклерами и съела все до единого.

6

ГРИНВИЧСКОЕ ВРЕМЯ

На следующее утро Элиз почувствовала ужасную колющую боль в левом виске, как раз около глаза. Она не отдавала себе отчета, как прошла эта ночь. У нее было какое-то странное состояние – она не помнила, как долго не могла уснуть, сколько проспала, и не представляла, который сейчас час. Ей казалось, что она потеряла ощущение времени. Иногда, просыпаясь, она отчетливо помнила свои сны, но, где она была вчера вечером, не могла сказать. Бывали дни, когда она просыпалась с мыслью о том, что-то, что ей приснилось, произошло на самом деле. Случалось и так, что, просыпаясь, она не знала, где находится. Тогда она лежала очень тихо, охваченная ужасом, не решаясь пошевелиться или зашуметь, едва дыша, до тех пор, пока очертания окон не выплывали из тьмы и комната не становилась знакомой. В городе было не так плохо, но это место было неприятное. Здесь было гринвичское время, и эта необычность пугала ее.

Да, сейчас она знает, где она. Но вот как она сюда попала, она не помнила, и где была – тоже. Что же было, что было, что было? Ах, да. Похороны. Да, конечно, хоронили Синтию Гриффин. О Боже! Голову пронзила такая сильная боль, что на глазах выступили слезы. Слеза медленно-медленно покатилась вниз. Хотелось ее вытереть, но она знала, какую боль ей доставляет даже малейшее движение. Игла, пронзающая голову, была безжалостна. Она дышала неглубоко, осторожно, боясь менять опасную позу. Через некоторое время вплывет Чесси и поможет ей начать день.

И вдруг она все вспомнила. «Бемельманз». У Элиз вздрогнули плечи, и от этого движения голову пронзила боль. Она застонала и от боли, и от стыда, нахлынувшего на нее при этом воспоминании. О Боже!

Ее не раз узнавали и говорили комплименты эти ничтожные околокиношные репортеришки. И она всегда была любезной. Любезной, но недосягаемой, так учила ее мать. Она улыбалась, благодарила их, но никогда не давала автографов и не разрешала фотографировать. И так было до вчерашнего дня. Она вновь застонала. О Боже, о Боже! Теперь воспоминания стали яснее.

Высокий, худой, одетый в джинсы и твидовый пиджак, одежду, которую сейчас предпочитают молодые люди, точно так же, как Жерар и его друзья в начале шестидесятых годов носили исключительно черные свитера. О чем они говорили? О ее фильмах, удачных фильмах. Да, он разбирался в этом. Говорили о Трюффо, о Годаре. Ей запомнились его руки. Крупные, с длинными пальцами. Молодые, сильные руки. Когда она выпила вторую или третью рюмку «Курвуазье», он начал прощаться.

– Спасибо, – сказал он. – Я больше не буду занимать ваше время. Я всегда восхищался вами, но теперь я вас обожаю. – Это были слова из фильма «Прогулка в темноте», сказанные Пьером при прощании.

И тут она потеряла самообладание. При всех. Она громко расплакалась. О Боже! При Морисе. При его помощнике. Она была жалкой, ее поведение было постыдным.

– Пожалуйста, не оставляйте меня, я не хочу, чтобы они видели меня в таком состоянии.

Что же было потом? Они прошли через холл к скамейке в вестибюле. Потом пошли наверх. Потом… О Боже! Ей было плохо, и он ей помог. А потом?

Теперь все, что произошло в номере 705, оглушило ее, как сильный удар. К ней вернулись все образы и чувства. Его рука обнимала ее грудь, его мягкая щека прижималась к ее щеке, он наблюдал за всеми ее движениями. И это был незнакомый ей человек, намного моложе ее, почти мальчик.

Как она могла допустить такое? Наверное, это случилось из-за «Курвуазье», выпитого на пустой желудок. Она вспомнила, что молодой человек предложил отвезти ее домой, но мысль о том, что она в таком состоянии может встретить там Билла, ужаснула и унизила ее. Нет, она поедет в Гринвич. Затем мучительная поездка через вечерний город, домой, к Чесси.

Это было невыносимо. Что, если Билл… но это было немыслимо. Теперь головная боль стада адской. Ее глаз все время слезился. Если бы только выпить чего-нибудь. Эта мысль – пить в девять часов утра – привела ее в ужас. Она молила Бога, чтобы Чесси скорее пришла.

Что же ей делать? Поговорить с дядей Бобом? Но он в ней разочаруется. Разве она может сказать ему, что стала алкоголичкой? Обратиться в клинику? Она закрыла глаза при этой мысли. Двадцать восемь дней выслушивать их нытье по поводу проблем и трудностей, лгать себе самой, притворяться, что она такая же, как они, что ей скоро станет лучше, что она будет продолжать лечение и перестанет пить. Нет, из этого ничего не получится. Она не как все. Она умнее, красивее, лучше образованна. Когда она родилась, она была самым богатым младенцем в Америке. Теперь она стала пьяницей. Шлюхой.

Вновь, совершенно непроизвольно, она вспомнила чувство, возникшее от прикосновения щеки молодого человека. Слезы, на этот раз настоящие слезы, брызнули у нее из глаз. Ей было так хорошо тогда и так плохо сейчас. Ах, Боже, а не было ли у него камеры? У нее возникло страшно неприятное ощущение, когда до нее дошло, что она даже не знает его имени.

Однажды мать посоветовала ей найти себе такого мужа, который бы не соревновался с ней, а наслаждался ее славой. В свое время ей показалось, что Билл и есть такой человек. Она это сразу поняла, когда познакомилась с ним на одном вечере. Услышав его имя, она подумала, что это, должно быть, один из тех Атчинсонов, которые являются потомками самых первых поселенцев, и в их жилах, по всей вероятности, есть доля индейской крови. Старая семья, старые деньги, хотя их осталось и не так много. При первом знакомстве Билл заметил, что она смотрит на него через всю комнату. Когда он медленно направился к ней, Элиз опустила глаза и притворилась, что чрезвычайно занята разговором с женщиной маленького роста, на которой были очень крупные драгоценности.

Билл дождался, пока женщина отошла, и только тогда обратился к Элиз.

– Вы можете сделать мне одно очень большое одолжение. Вы могли бы увести меня отсюда, – сказал он с мальчишеской улыбкой.

– Да неужели? – спросила она. – И куда же я вас могу увести?

Именно его ответ все решил.

– На пруд в Центральный парк. Там у меня есть парусная шлюпка, она хранится в лодочном сарае. Меня гораздо больше привлекает перспектива плыть с вами по озеру в лунном свете, чем стоять в этой переполненной людьми комнате.

Она ничего не сказала, только засмеялась искренним смехом. Он принял этот смех за ответ, взял ее за руку и повел к выходу. Только находясь в лифте, они заговорили, сказав одновременно: «Меня зовут…», и рассмеялись этому совпадению.

– Билл Атчинсон, – представился он, – а ваше имя я знаю.

И сколько было подобных моментов. Моментов, исполненных непосредственности и детского веселья. Он был такой естественный, и это наполняло ее радостью. Она чувствовала, что живет полной жизнью, что ее увлекают самые обычные вещи: игра в теннис с друзьями, обеды в очаровательных маленьких ресторанчиках, прогулки в Виллидже, в Центральном парке, в Чайнатауне.

Он помог ей почувствовать себя обычным человеком – не наследницей или кинозвездой, а просто женщиной и женой. И все, казалось, шло отлично в течение долгого времени. Их жизнь установилась в счастливом распорядке, она впервые жила, как все нормальные люди. Они решили все денежные вопросы, и казалось, что никаких проблем больше не возникнет. Билл смирился с тем фактом, что они будут жить в домах, принадлежащих ей, и что она сама будет платить по своим счетам. Он готовился стать партнером в юридической фирме «Кромвель Рид», таким образом, он вполне был в состоянии оплачивать свои расходы и даже время от времени дарить жене изысканные подарки, которые ее всегда восхищали. Он постоянно говорил ей комплименты по поводу ее внешности, одежды, вкуса. Ему повезло с женой, он гордился ею, и эта гордость приводила ее в восторг. Казалось, она нашла для себя идеального мужа.

Элиз оказала Биллу громадную помощь в его карьере. Она предоставила ему управление своим делом, и с ее помощью ему вверили свои дела Ван Гельдеры и другие ее друзья. То, что он смог приглашать руководителей своей фирмы в ее дома и развлекать их там, нисколько не уменьшило его шансы на партнерство. Она не упрекала его, когда он возвращался домой поздно, ее восхищала его энергия, работоспособность, но в то же время ей нравилось и то, что он не одержим честолюбием. Он проводил с ней много времени, поэтому, когда он задерживался, как он говорил, на работе, она не особенно расспрашивала его.

Элиз впервые узнала, что Билл изменяет ей, когда случайно услышала, как одна из горничных в доме ее матери в Адирондаке рассказывала другой о своих отношениях с ее мужем. Она остолбенела, осознав, что они говорят о Билле, ее Билле. У него была связь с горничной. Ей стало дурно от такого унижения, она так испугалась, что даже рассказала обо всем матери. После того как мать выслушала Элиз, она усадила ее и спросила, что та собирается делать.

– Я не знаю, но оставаться с ним не могу. Он предал меня. Со служанкой, мама. Уж этого-то он мог бы не делать.

– Все правильно, моя дорогая, – подтвердила мать, – но почему же ты должна наказывать себя за то, что сделал он? В природе мужчин обманывать женщин. Так почему же ты должна отказываться от удобств своей жизни только поэтому? Насколько я себе представляю, у вас с Билли гораздо более удачный союз, чем у большинства жен и мужей. Он все еще спит с тобой, не так ли?

– Конечно, мама, поэтому-то я ничего и не подозревала.

– Ну что ж, это решает вопрос. Поезжайте в Нью-Йорк, пусть он сводит тебя в «Крайст Селлаз» на чудесный обед со стейками, а затем возвращайтесь домой, в постель. На следующий день отправляйся в ювелирный магазин «Гарри Винстонз» и купи себе такое экстравагантное украшение, которого у тебя еще не было. Да, такие вещи случаются. Радуйся, что не так все плохо. Будь благодарна. В общем-то у тебя хорошая жизнь!

Так она начала жить, мирясь с ложью. Мама такой опытный человек, думала она, пряча от себя правду так, как убирают на лето теплое одеяло. Но одеяло не хотело складываться и убираться. Билл изменял все чаще и откровеннее, это становилось все труднее не замечать. И с каждым разом женщины были все моложе.

Понемногу, день за днем, разрушалась ее упорядоченная жизнь, и постепенно от нее осталась лишь видимость. Ее окружила пустота, единственной радостью в которой был лишний стаканчик спиртного перед обедом, вино после обеда и бренди перед сном. Ах да, иногда она позволяла себе взбодриться утром, особенно если ее приглашали на ленч какие-нибудь скучные люди.

«Да, мало приятного, – думала она, – мысленно возвращаясь к настоящему. Бедная я. Бедная Синтия. И бедная Анни. А, да, и бедная Бренда. Нам всем не повезло в браке.

У Анни сложилась просто ужасная ситуация, ведь у Аарона роман с ее врачом-психиатром. Точнее, с ее бывшим психиатром, – я полагаю. – «Никогда не доверяй им», – говорила мне мама. Так я всегда и делала. А вот Анни обратилась к психиатру за помощью в вопросах брака. И та украла у нее мужа. Когда Лалли Сноу рассказала мне об этом, я ничего не стала передавать Анни. В конце концов, ведь они с Аароном уже разъехались. Но какое же это предательство. – Элиз передернуло при этой мысли. – Но Анни все же продолжает жить, не теряя достоинства.

И Бренда, толстая, покинутая, нищая, но переносит все унижения с каким-то вызовом, и это помогает ей жить».

Чесси слегка постучала в дверь, прежде чем войти. «Да, на мою долю тоже выпали унижения», – думала Элиз, а боль около глаза заставляла его слезиться, и слезы медленно катились по ее все еще прекрасному лицу.

7

ИСПЫТАНИЕ В ОТЕЛЕ «РИТЦ»

Когда такси подъезжало к отелю «Ритц Карлтон», Анни достала зеркальце и привела себя в порядок. Неприятные переживания, связанные с похоронами и перелетом в Бостон, были позади, теперь предстояло новое испытание – свидание с Аароном и выпускная церемония Алекса. Она решила, по крайней мере, на время, отвлечься от письма Синтии и своих тяжелых мыслей, вызванных им.

Анни пыталась быть спокойной, ей не хотелось печалиться или сердиться. Алекс, а не Аарон попросил, чтобы Сильви не приходила на выпускную церемонию, и, хотя это очень расстроило ее, Анни могла понять его недовольство сестрой, которая отнимала так много времени у матери и вызывала ненужное внимание к их семье. «С моей стороны глупо ожидать чего-либо другого», – думала Анни. А все же она была разочарована. Вздохнув и пожав плечами, она расплатилась с водителем и выскользнула из такси. Швейцар помог ей, и в тот момент, когда она, улыбаясь, благодарила его, кто-то подбежал к ней сзади, закрыл ей глаза ладонями и поцеловал в затылок. Она почувствовала, как у нее сильно забилось сердце, но, повернувшись, увидела, что это Крис возвышается над ней и улыбается во весь рот. На нем была надета мягкая кашемировая водолазка и хорошо сшитый твидовый костюм. Ей удалось еще раз улыбнуться.

– Мам! Ух ты, выглядишь ты просто класс! – закричал Крис. Он вновь обнял ее, и, как всегда, она почувствовала благодарность за теплоту, за открыто выражаемые чувства, что так отличало его от сдержанных отца и старшего брата.

– Ты уже видел своего брата? – спросила Анни. Она хотела поинтересоваться и Аароном, но удержалась.

– Конечно, – ответил он и быстро добавил: – Я и Ал вчера вечером ходили в «Звезды и полосы» и порядком нагрузились. Потом мы завалились в «Боевую зону». Это было классно. Хорошо, что я не буду доучиваться, второй такой ночи ни он, ни я не выдержали бы. Это вряд ли пошло бы на пользу моей карьере в рекламном деле.

Анни улыбнулась. Хотя Аарон бурно реагировал на то, что Крис бросил школу, Анни знала – в глубине души он гордится тем, что сын будет работать в его фирме, под началом Джерри Лоэста, партнера Аарона, процветающего бизнесмена.

– А где остальные парни? – Анни попыталась произнести эти слова обычным тоном.

– Папа готовит какой-то сюрприз или что-то в этом роде, а Алекс в бассейне, восстанавливается. Мы встречаемся в вестибюле в семь. Папа сегодня вечером устраивает празднование, Ал пригласил на него своих друзей, придут бабушка и дедушка Парадиз. Они остановились в номере 502. – Крис закатил глаза.

Анни покачала головой, глядя на него. Родители Аарона нелегкие люди и держатся очень официально. Она удивилась, узнав, что они здесь, в отеле, потому что в это время года они редко уезжали из Ньюпорта. Анни вздохнула. Ну вот, уходит всякая надежда на приятный обед, подумала она.

– Это твое? – спросил Крис, поднимая чемодан фирмы «Вуиттон». – Слушай, мам, что у тебя там? Ты что, собираешься остаться здесь на постоянное жительство или носишь миллион золотом ради тренировки?

Они пересекли отделанный мрамором вестибюль, и Анни подошла к служащему, чтобы зарегистрироваться. Она собралась было передать клерку свою кредитную карточку, но он замахал руками.

– Об этом уже позаботились, мэм. Мистер Парадиз попросил, чтобы все расходы были переведены на его имя.

Анни кивнула. Как мило со стороны Аарона. Она почувствовала, что ее вновь переполняет надежда, легкая и эфемерная, как туман в долине. Портье взял у Криса чемодан.

– Алло, мам. Я собираюсь зайти к Алу и переодеться. Встретимся здесь через час. О'кей? – Он зашагал прочь, и Анни подивилась его росту, размашистой походке, широким плечам. Когда она повернулась и последовала за портье в роскошный позолоченный лифт, то услышала, как Крис позвал ее: – Мам! – И вновь подбежал к ней. – Чуть не забыл, – произнес он. – Я хотел спросить, как у тебя дела… – И осекся. Анни засмеялась.

– Ну, спрашивай же, Крис.

– Я знаю, что понедельник – последний день для Сильви дома, но можно я свожу ее куда-нибудь? Я это к тому, что ты ее видишь каждый день, а я ей давно уже обещал.

Анни самой хотелось провести время наедине с дочерью, но Сильви очень любила быть с Крисом.

– Конечно, можно. Она будет в восторге, – ответила Анни.

– Вот здорово, – обрадовался он. – Увидимся через час, – крикнул через плечо Крис, уходя.

Анни покачала головой. Несколько минут, проведенные с ним, подняли ее настроение. Даже не верилось, что этот красивый молодой человек ее сын.

У нее оказалась прелестная, спокойная комната, как и все комнаты в этом действительно великолепном отеле. Одно окно выходило на Бостонский сквер, другое на Ньюбери-стрит. На низком столике рядом с кушеткой стояла вазочка, в которой синие дельфиниумы восхитительно сочетались с розовыми розами. В глубине букета виднелся конверт. Анни медленно подошла к столику и немного постояла, прежде чем взять конверт. Минуту она смотрела на него, а затем разорвала одним нетерпеливым движением. «Поздравляем с окончанием учебы Алекса», – было написано на открытке. Подпись: «Мама и папа Парадиз». «Чего же ты еще ждала?» – спросила она себя, но сама-то она знала, на что надеялась.

Анни быстро распаковала свои вещи и развесила их в шкафу. Черное шелковое платье от Голтье, которое она собиралась сегодня надеть, смотрелось отлично.

Устав с дороги, Анни решила принять душ.

Сидя в белой мраморной ванне, она несколько раз глубоко вздохнула и почувствовала, как мышцы спины расслабились. Она вытянулась, пытаясь пальцами ног дотронуться до противоположного конца ванны, затем глубоко вздохнула и вся погрузилась в воду. К ее восторгу, ванна была такая большая, что в ней можно было плавать, и Анни лежала на воде с закрытыми глазами. «Я хочу расслабиться, – сказала она себе, – действительно расслабиться. Впервые за долгое время». Доктор Розен, ее бывший врач, обучила ее приемам расслабления, которыми она сейчас и воспользовалась. Отрывочные воспоминания нахлынули на нее, но она этому не противилась. Она представила Аарона, стоящего рядом со Стюартом Свонном и не сводящего с нее глаз в день их первой встречи; Криса и Алекса, борющихся на газоне перед их летним домом в Эмэгенсетте. Перед ней мелькнуло лицо Сильви при их расставании сегодня утром, потом лицо Синтии, когда той исполнилось четырнадцать лет и они катались в этот день на велосипедах по Феэрфилд Коммон, а Синтия пела песню, песню Дикси Капс – что-то о храме любви, свадьбе и о счастье быть вдвоем.

Она села, вода стекала с нее. И хотя она уже лет десять как не молилась, сейчас у нее возникло страстное желание произнести коротенькую молитву: «Боже, пусть это случится. Пусть Аарон полюбит меня опять».

* * *

Обед прошел на удивление хорошо. Аарон выглядел элегантно, и он, и его отец вели себя очень вежливо, мальчики непринужденно шутили, хотя Анни заметила, что все внимание отца было, как всегда, направлено на Алекса. Это, конечно, был его праздник. Крис много улыбался, но говорил мало. Когда Алекс поинтересовался его делами, он ответил, что работать с дядей Джерри просто отлично. Никто и словом не обмолвился о смерти Синтии и отсутствии Сильви.

Алекс был горд, что закончил учебу, и Анни показалось, что он впервые за последние несколько лет выглядит радостным и спокойным. Она с удивлением почувствовала, что по-настоящему счастлива. Это было непривычно для нее, она давно уже забыла это состояние. Анни оглядела сидящих за столом. Аарон и два ее мальчика, такие здоровые и хорошие. Радостное, теплое чувство охватило ее. Да, такой была бы ее семья без Сильви. Анни вздохнула. Несколько раз она ловила на себе взгляд Аарона. Каждый раз он улыбался.

После обеда его родители извинились и поднялись в свой номер, а Аарон, с глазами, сияющими от нетерпения, заторопил остальных к машине, стоящей у входа, и они все поехали в Хэнкок-Центр. Там к ним присоединились еще с десяток друзей Алекса. Все вместе они вошли в лифт, и Аарон повел их в офис на пятьдесят третьем этаже.

– Наступило время шоу, ребята, – сказал он, и все стали заходить в просмотровый зал и рассаживаться. Анни села сзади, Крис рядом с ней, но она внимательно следила, чтобы никто не занял другое место около нее. Молодая женщина протянула ей программку и пакетик попкорна, затем пошла раздавать остальным.

– Скажи, папа, что сейчас будет? – спросил Алекс.

В зале погас свет. Шутки и смех прекратились, и, когда зажегся экран, Аарон сел рядом с Анни.

– Сейчас будет что-то интересное, – произнес он, и она восторженно улыбнулась в темноте.

Появились титры: «Анни и Аарон Парадиз Продакшн». Зазвучали фанфары. «Александр Великий». Когда на экране возникло лицо Алекса, раздались возгласы и приветствия присутствующих. Послышался характерный вкрадчивый голос диктора.

«Уже в раннем детстве Александр Мак Дугган Парадиз проявил себя как целеустремленный человек». Появились кадры, где Алекс в возрасте двух с половиной лет гнался за котенком, предшественником Пэнгора.

– Ну, папа, – протянул Алекс.

– О, Аарон, – прошептала Анни, когда в темноте он взял ее за руку.

– Я провожу тебя в твою комнату, – сказал Аарон, и сердце Анни дрогнуло. Алекс остался со своими друзьями, но Крис все еще был с ними.

– Я думаю пройтись по скверу, – произнес он, широко улыбаясь обоим.

Анни смотрела, как ее сын медленно идет через вестибюль «Ритца», и в этот момент Аарон вновь взял ее руку. О, неужели он пойдет с ней? Возможно ли, что он думает о большем? Она улыбнулась ему и на минуту опустила голову, чтобы собраться с мыслями. Да, вот она, женщина сорока с лишним лет, встретилась со своим бывшим мужем и не знает, как себя вести. Какой-то момент она колебалась, затем повернулась к нему, собираясь попрощаться. Но Аарон взял ее лицо в свои ладони, приподнял его и поцеловал! О, как нежен был его поцелуй! Она помнила его запах, его вкус. Анни захотелось, чтобы время остановилось. Только бы ей раствориться, затеряться в этом мгновении.

Он перестал ее целовать. Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на ее лицо.

– Та же прежняя Анни, – медленно проговорил он.

– Фильм был чудесный, Аарон, – сказала Анни. – Алекс просто в восторге. И я тоже.

– Да-а. Наконец-то я закончил сценарий.

Они подошли к ее номеру. Он взял у нее ключ, быстро и без усилий вставил его в замочную скважину и легко открыл дверь. Слава Богу, слава Богу!

– Та же прежняя Анни. Ты сегодня очень красивая. – Аарон обнял ее и повел к постели. Дотянувшись рукой до спины, он начал расстегивать платье, обнажая ее шею, плечи. Когда он наклонился и положил голову ей на грудь, она почувствовала его дыхание. – Боже, Анни! Смерть Синтии изменила меня. Она меня потрясла. – Он помолчал. – Время так быстротечно, – сказал он изменившимся голосом.

Анни погладила его гладкие волосы. Было так хорошо ощущать его рядом с собой. Это было все, чего она хотела. И у нее это было, по крайней мере сейчас.

Он раздел ее, быстро снял свою одежду и лег с ней рядом. Великолепно было чувствовать его тело, его объятия. Как давно они не были близки. Боль, причиненная смертью Синтии, Сильви, все это ушло. Сейчас для нее существовало только тепло его тела, его руки, его запах, его дыхание.

Он придвинулся ближе к ней и, пока еще неподвижный, выдохнул:

– Я люблю тебя.

– О, Аарон, я тоже люблю тебя. – Слезы полились у нее из глаз. Может быть, кошмару придет конец. Может быть, они снова смогут стать одной семьей. – Я тоже люблю тебя.

* * *

Так говорила Анни сама себе. И конечно, ей было чем заняться, а не только сидеть на одном месте и дожидаться его звонка. Наутро после той ночи в «Ритце» Аарон заявил, что не сможет поехать с ней и мальчиками в аэропорт, так как ему нужно отправляться в Нью-Хэмпшир по делу. Анни надеялась, что в дороге с ним ничего не случилось. «Прекрати немедленно панику! – приказала она себе. – Он только-только управился с делами. А ты знаешь, как это у него получается». Анни улыбнулась.

Сегодня она хотела пересадить и подстричь свои японские карликовые деревца. Два из них отчаянно нуждались в этом, и Анни чувствовала из-за этого что-то похожее на вину. Она знала, что многие из ее друзей не утруждали себя уходом за растениями. Элиз рассказывала об одной службе, которая занимается тем, что забирает ваши орхидеи после того, как они отцвели, и возвращает только тогда, когда они снова цветут. Анни это казалось несправедливым и неестественным. За красоту растений надо платить уходом за ними, особенно в трудное для них время года, считала Анни.

В коридоре зазвенел домофон, и Анни услышала, как Сильви бросилась отвечать.

– Привет. Это Сильви Парадиз.

– Кто там, Сильви? – спросила Анни, входя в прихожую. Лицо дочери сияло.

– Эрнеста сказала, что пришел Крис навестить меня. – Сильви чуть не визжала от удовольствия.

Анни вспомнила, как Крис в Бостоне спрашивал, можно ли ему будет погулять с Сильви в ее последний день дома. С момента рождения Сильви Крис сразу принял ее. Алекс, как, впрочем, и Аарон, не испытывал особой любви к сестре, а когда психические отклонения Сильви стали очевидными, Алекс отдалился еще больше. Крис, напротив, всегда был рад сестре. И это было особенно заметно, когда он помогал ей.

– Куда вы идете сегодня? – спросила Анни, чувствуя волнение Сильви.

– Скажем маме, малышка, или сохраним наш секрет? – Крис ласково взъерошил волосы сестры.

Та помолчала с минуту, борясь сама с собой, но не выдержала.

– Нам нужно сделать три вещи, – сказала она, загибая пальцы. – Сначала мы идем в зоосад посмотреть на черно-белых птиц, которые очень смешно ходят.

– Так-так, на пингвинов, – подбодрил Крис. – Ну, а потом?

Поразмыслив минуту, Сильви заявила:

– Потом Крис покатает меня на лодке, и я буду сама грести.

– А что еще, малышка?

– А потом… – Сильви запнулась, пытаясь вспомнить и глядя на улыбающееся лицо Криса. Тот терпеливо ждал.

– Ленч. Я буду есть пасгетти на ленч, – вспомнила Сильви и расплылась в гордой улыбке, радуясь своей удаче. Крис широко улыбнулся.

– Спагетти. А теперь попрощайся с мам-пам, нам пора. – Крис взялся за ручку двери. Анни поцеловала их обоих и перехватила его взгляд.

– Не скучай, мама, – произнес Крис, и они ушли.

Анни закрыла входную дверь и вернулась в оранжерею, вспомнив о работе и неожиданно почувствовав свою ненужность. «Занимайся же чем-нибудь!» – убеждала она себя, одновременно придумывая новую форму стрижки для стоящего на столе деревца.

Немного позже она, как обычно, пойдет в спортзал заниматься с Роем и Берни. Там она встретится с Брендой, которая наконец-то согласилась заняться спортом вместе с ней. После обеда у Анни будет урок итальянского, а потом наступит самое тревожное время – половина шестого. Час встречи с доктором Розен. Анни не пошла к терапевту, но прийти на прием к доктору Розен было необходимо. Анни должна пройти через это. Скоро будет звонить Аарон.

Анни смотрела через застекленную террасу на детскую площадку, куда она приводила Сильви, пока другие дети не стали издеваться над ней. «Боже, – молилась Анни, – Боже, пусть новое место станет настоящим домом для Сильви». На востоке, за Ист-Ривер, Триборо и мостами Уайтстэйна она видела самолет, взмывающий ввысь со взлетной полосы Ла Гардиа; поезд, идущий по железнодорожному переезду из Куинс; заходящий в гавань пароход; поток машин, двигающийся по шоссе. А здесь, наверху, царили как бы застывшие над возбужденной суетой города идеальная тишина и спокойствие. Были дни, когда Анни ощущала, что это место просто создано для нее. Но не сегодня. Сегодня должен позвонить Аарон. Все казалось обыденным – все, кроме поднимающегося откуда-то из глубины души тревожного предчувствия. «Аарон, – звучало внутри. – Аарон, Аарон».

Жизнь без него казалась Анни пустой. Нужно было заполнять месяц, неделю, день. Как-то занять ближайшие пять минут. И ждать ей нечего, и беспокоиться не о чем. Анни скучала по сыновьям, по доктору Розен. Анни будет скучать по Сильви и Пэнгору. И ей очень не хватало Аарона. Он нужен ей. Анни безумно хотелось удержать его.

На мгновение она почувствовала вину, думая о том, как беспомощна, наверное, была Синтия. «Мне следовало бы горевать о ее смерти. Но как?» – подумала Анни. Она не хотела, чтобы горечь утраты Синтии и близкий отъезд Сильви омрачили ее надежду, обретенную вновь. «Я живу. И надежда помогает мне жить, – думала Анни. – Аарон позвонит, и я надеюсь, что мы будем вместе. Но бедняжка Синтия так и останется лежать в могиле. Что она сказала тогда в больнице, в тот ужасный день?» Мать Синтии никогда не любила ее, и это стало проклятием на всю жизнь. У Синтии в жизни никогда не было любви.

«Господи, Боже милосердный, – взмолилась Анни, – пусть Аарон любит меня…»

Потом она прошла в спальню и стала переодеваться, собираясь в спортзал.

* * *

«И зачем я только на это согласилась?» – раздумывала Бренда, поднимаясь с Анни на лифте в зал аэробики Карнеги-Холла, хотя ответ на этот вопрос был ясен. Бренда выглядела отвратительно и чувствовала себя не лучше. Даже Анжела как-то обронила это. У Тони в школе скоро будет праздник на свежем воздухе, и Бренде не хотелось подводить сына. Она поморщилась, вспомнив, как одноклассники дразнили его из-за отца. Нет, надо что-то со всем этим делать. К тому же Бренде было любопытно, как упражняются богачи и знаменитости. Она знала, что Берни и Рой тренировали исключительно избранных. Но если они такие же, как Зигфрид и Рой, ей не хотелось бы попасть в состав их группы.

Анни и Бренда вошли в комнату, которая напомнила ей спортзал колледжа Джулии Ричман. Только вот пахло там по другому. Бренда последовала за Анни в раздевалку.

– А может, я сегодня пойду только к дантисту? Это не так больно, да и дешевле обойдется, – взмолилась Бренда, не раздеваясь, но и не пытаясь уйти. Анни оставила этот протест без внимания.

– У тебя есть пять минут. Давай, Бренда. Как-никак, но это мое «лекарство» для тебя. Потом ты будешь чувствовать себя гораздо лучше, я обещаю, – улыбнулась Анни.

«Она сегодня просто молодец», – подумала Бренда с оттенком зависти. Анни легко стянула с себя юбку и свитер, демонстрируя худое, стройное тело. Бренда наблюдала, как Анни развешивает вещи на вешалке и достает из сумки спортивный костюм. Сама она не двигалась.

– Ну же, Бренда, у нас ведь не день в запасе. К тому же Берни и Рой не любят, когда мы опаздываем.

На секунду Бренда чуть не возненавидела эту «дрянь». – К черту их всех. Мне приходится звонить в инженерные войска, чтобы они помогли натянуть на меня чулки, а ты хочешь, чтобы я ходила на аэробику, где требуется задирать ноги выше головы, – Бренда повертелась, изображая танцующего гиппопотама из «Фантазии», потом пожала плечами. – Ну, хорошо, хорошо, черт бы вас всех побрал. – И стала раздеваться.

– Вот увидишь, Бренда, тебе понравится. Ты даже пристрастишься, это как безвредный наркотик. Если я пропускаю хоть одно занятие, я чувствую себя виноватой. Понимаешь, этакое чувство вины католички.

«Какого дьявола она сегодня так жизнерадостна? – подивилась про себя Бренда. – Кажется немного рассеянной».

– Послушай, я наполовину католичка, наполовину еврейка. И насколько мне известно, чувство вины есть только у евреев. Католики берут его взаймы.

– Знаешь, если я пропускаю пару занятий или больше, я выхожу из формы, а потом чувствую себя униженной.

– Э, унижения и оскорбления – это дело Роя и Берни. И похоже, оно у них неплохо идет.

Как можно медленнее Бренда переоделась в спортивный костюм, купленный в магазине под названием «Для забытых женщин». Вернувшись из раздевалки, она взглянула на себя в жестокое, в полный рост зеркало и поняла смысл названия магазина. Потом прошла вслед за Анни в зал и сразу же узнала трех женщин, разминавшихся на ковре. Одна была суперзвездой всех прошлогодних «мыльных опер», та самая, на которой чуть не женился Люк. Вторую звали Лалли Сноу. Старая сука из высшего общества. Бренда и Дуарто работали вместе с Лалли над организацией благотворительной ярмарки в пользу инфицированных и больных СПИДом. Ярмарка должна была состояться через неделю. Бренда ненавидела эту старую змею. Молоденькая девушка – Хайма Мэлиссон – была дочкой одного из нуворишей, пытавшаяся пробиться в высший свет Нью-Йорка. Дуарто занимался отделкой ее нового городского дома.

– Анни, – прошептала Бренда, – ты только посмотри, кто здесь. Я так не могу.

Анни пожала плечами. Как раз в этот момент вбежала Мелани Кемп, в щегольском трико, в тщательно подобранных гетрах. Кокетливая лента придерживала ее волосы. Мелани была одной из тех «светских дам», кто сначала отделывает дом мужа, а затем дома «своих друзей». Дуарто ненавидел таких женщин.

В другом углу зала открылась дверь, и оттуда выбежали Рой и Берни. Оба были мускулистыми, светловолосыми, с короткими стрижками. «Прости, Господи, ну, прямо близнецы, – подумала Бренда. – Черт побери, и не отличишь. Атлеты. С военной выправкой. И жизнерадостные. До омерзения веселые».

– Прекрасно, девочки, потанцуем.

Рой, а может быть, Берни, включил музыку. Из колонок заревел Марвин Гэй, «Лечение сексом». Берни, а может, Рой, стал выделывать хореографические па. Его брат-близнец переходил от одной женщины к другой, выравнивая и исправляя осанку.

– Мне хотелось бы поприветствовать еще одного члена нашей группы – Бренду. Бренда, ты уже знаешь Хайму, Мелани, Барбару, Лали и Анни. А теперь не стесняйся и следи за тренером.

Для разминки женщины немного потянулись. Задыхаясь, Бренда бормотала себе под нос: «Я же вам не балерина какая-нибудь, дайте же наконец передохнуть!» Она увидела, как Анни подавила усмешку, и попыталась сосредоточиться на упражнении. «И что это она смеется?» Темп музыки нарастал. Мах левой, мах правой, прыжок, еще прыжок. Мах левой, правой, четыре прыжка. Бренда тяжело дышала, пытаясь угнаться за остальными.

К ней приблизился Берни.

– Я уверен, Бренда, ты можешь делать мах гораздо выше, – заявил он, профессионально улыбаясь.

– Как раз до промежности, – предупредила та, также улыбаясь в ответ. За несколько минут Бренда совершенно выбилась из сил. «Так вот отчего умер Боб Фосс!» – подумала она.

Лицо ее блестело от пота, лоб сердито наморщился. Но Бренда видела, какой бодрой была Лалли. «Боже правый, она, должно быть, вдвое старше меня, а весит вполовину моего». Бренда чуть не умирала, но ни за что не хотела сдаваться перед Лалли. Она держалась, задыхаясь, эти сорок убийственных минут. Наконец занятие подошло к концу.

Братья-близнецы подошли к Бренде поговорить. «А идите вы к дьяволу», – подумала Бренда, рухнув на пол и судорожно хватая ртом воздух.

– У тебя случаем не месячные?

– Да, и я, знаете ли, это плохо переношу. Становлюсь взбалмошной и сумасбродной. Два дня в месяц веду себя прямо-таки по-мужски. Хотите раунд в «сумо»?

Рой и Берни, что называется, «отвалили».

Едва волоча ноги, Бренда присоединилась к Анни, и они прошли в душ. И опять Бренда удивилась: «С чего вдруг она сегодня такая веселая?» Слегка отдуваясь, Анни говорила:

– Это действительно восстанавливает мои силы, прямо возвращает к жизни… И потом, согласись, они ведь очень привлекательные, Берни и Рой. Они тебя не возбуждают?

«И это тоже очень не похоже на Анни, – размышляла Бренда, – она никогда не говорит о сексе. Что с ней такое?»

– Ты шутишь! Я сейчас как мартини «Джеймс Бонд» – «потрясена, но не возбуждена».

Лалли Сноу не раздевалась в присутствии посторонних. Она прошла в одну из закрытых кабинок и появилась оттуда в безупречном туалете, даже слегка перестаравшись в этом. Бренде пришла в голову мысль, что Лалли никогда не слышала древнего и мудрого правила: «Выбери туалет, надень драгоценности, а потом сними одно из них».

Сверкая украшениями, Лалли Сноу вальсирующей походкой направилась в сторону Анни и Бренды. «Продала еще один «стол», – пропела она. Ярмарка в пользу больных СПИДом, новый вид благотворительности, была назначена на очень неудобный день – вторую пятницу июня. В июне почти все уезжали из города, и продавать «столы» было очень трудно. Но Бренда уже закончила со своими, чем поразила Анни, которой помогала Элиз. Бренда справилась с этим очень хорошо, хотя и не так, как Лалли, пристававшая со своими «столами» буквально ко всем подряд.

– Ты никогда не угадаешь, дорогая, кто купил больше всех, – проворковала Лалли. – Аарон! Как мило с его стороны, не правда ли?

Анни ошеломило это заявление. Бренда знала, что Анни просила его о том же, но Аарон сказал, что будет в отъезде, хотя его приятель Джерри уже купил два билета на открытие. Бренда наблюдала, как Анни пришла в себя и, взглянув на Лалли, улыбнулась:

– Аарон всегда поддержит стоящее дело.

– Да, – согласилась Лалли, – особенно сейчас, в самый подходящий момент, или я не права?

Она изобразила улыбку и завальсировала дальше. «Какого черта, что она имела в виду?» – подумала Бренда и оглянулась на Анни, которая выглядела расстроенной.

– Анни, что с тобой? Сильви? Хочешь, я завтра поеду с вами?

– Нет, – вздохнула Анни, – мы сами справимся. «Может, она из-за Аарона или открытия ярмарки?» – вертелось в голове Бренды.

– Знаешь, Анни, если не хочешь идти на открытие, не ходи.

– Нет, ну что ты. Со мной пойдет Крис. Он купил свой первый смокинг и очень расстроится, если так и не придется надеть его.

Бренда попыталась направить разговор в другое русло.

– Как прошел праздник по случаю окончания Алексом Гарварда? Ты мне так ничего и не рассказала. Кто там был? – Тут Бренда заметила, что Анни слегка напряглась. Так, это уже теплее.

– Только наша семья: Крис, Алекс, наши родители, Аарон, конечно.

Анни упорно избегала прямого взгляда Бренды.

– Ну, и?

– Ну и что? Все. Мы все вместе пообедали, прекрасно провели время. Алекс был очень доволен.

Но Бренда была непреклонной и продолжала настойчиво расспрашивать.

– А после обеда?

– Бренда, не суй нос не в свое дело, – отрезала Анни, но по ее губам блуждала виноватая улыбка. – Пойдем лучше на ленч.

Ах вот оно что! Бренда вдруг все поняла и резко повернулась к подруге.

– Ты спала с ним?

Анни изумленно взглянула на нее.

– Бренда! Ничего не было! – краска бросилась Анни в лицо.

– Да, да, ты спала с ним!

Анни пожала плечами, как бы сдаваясь.

– Я бы сказала, мы занимались любовью. – Она кивнула головой, сбрасывая надменную маску с лица. – Сразу после праздника. Это было просто замечательно – снова быть с ним рядом.

Бренда обеспокоенно вздрогнула, но Анни не заметила этого. На секунду Бренда пожалела о том, что вытянула у подруги эту тайну. Для себя она определила, что это не было хорошей новостью.

– И что же это значит, Анни? После развода Аарон передумал?

Лицо Анни приняло холодное выражение.

– Ну, после этого момента мы больше не разговаривали. – Бренда слегка кивнула, но Анни продолжала говорить, опережая ее: – Ему пришлось уехать в Нью-Хэмпшир по делу. Сразу после вечеринки.

– Он уже звонил?

– Нет, – призналась Анни, – но прошло ведь всего два дня. Я думаю, он еще в пути.

– В Нью-Хэмпшире есть телефоны.

Ни Бренда, ни Анни не упомянули Лалли Сноу и «стол», купленный Аароном. Очевидно, этот негодяй не пригласил Анни на открытие. С минуту Бренда накладывала помаду на губы, потом развернулась и прямо посмотрела на подругу.

– Тебя использовали, Анни, – сказала она, смягчая, насколько возможно, эти жестокие слова. – После окончания Алексом университета он был дружелюбен, ласков и относился к тебе тепло лишь по старой памяти. Он опять тебя использовал.

Анни взяла полотенце, промокнула влажный лоб и затолкала полотенце в сумку. Бренда заметила в ее взгляде испуг.

– Он позвонит, Бренда. Я знаю, он обязательно позвонит.

– О, да. Ожидай от него справедливости. Смех, да и только. Такую же, какую я получила от Морти. «Дружеский развод». Этакий «оксюморон». Я и есть этот самый «оксюморон».

Бренда тяжело опустилась на скамью возле шкафчика и все рассказала Анни – о деньгах, о том, какой глупой она была и как Морти обобрал ее.

– Господи, Бренда, ты должна что-то предпринять. Надо судиться.

– Неужели? На какие деньги? Суд дорого стоит. Бренда помолчала. Она не могла рассказать Анни об отце и его делах.

– Я боюсь суда. И Морти это знает.

– Бренда, нельзя позволить ему воспользоваться этим. Я одолжу тебе денег. Или мы найдем адвоката, который берет плату только за выигранные дела.

– Ты так полагаешь?

– Да, потому что ты обязана что-то делать. Все это отвратительно.

Бренда была удивлена и растрогана, увидев, как глаза Анни наполняются слезами. «Она хороший друг. И как близко к сердцу все принимает!»

Потом Анни села на скамью рядом с Брендой и достала из сумочки записку.

– Я хочу, чтобы ты прочла это, Бренда, – сказала Анни, протягивая ей письмо Синтии. Бренда нахмурилась, разворачивая пожелтевший лист бумаги, начала читать, потом поискала глазами подпись.

– Это от Синтии, – произнесла Анни.

– Синтия умерла!

– Она написала это перед смертью.

Бренда перечитала письмо, медленно покачивая головой.

– Это что же, предсмертная записка самоубийцы?

– Хуже. Это письмо обо всех нас.

8

ПЕЧАЛЬНЫЙ ШТАТ НЬЮ-ЙОРК

Было всего лишь начало восьмого утра, но Анни уже чувствовала себя замученной. После похорон Синтии, выходных, проведенных вместе с Аароном в Бостоне, и вчерашних слез Сильви при прощании с Крисом этот день обещал быть одним из самых тяжелых для Анни. Она успела собрать не только все необходимое для Сильви, но еще и массу ненужных вещей и дала распоряжение носильщику отнести багаж вниз. Приготовив в дорогу пакет булочек с маслом и фрукты, она позвонила в гараж удостовериться, что Хадсон с машиной будет у подъезда ровно в восемь. Анни не держала личного шофера, но Хадсон был одним из тех владельцев лимузина, которые искренне старались угодить очень немногим «своим леди». Сдержанный и любезный, он всегда был готов доставить Анни в «Сакс», к Мортимеру, Кеннету и в другие престижные места. Но сегодняшняя поездка отличалась от прежних.

Анни хотелось насладиться последними минутами спокойствия. Скоро нужно будет будить Сильви, и она старалась оттянуть этот момент. Удобно устроившись на кухне, Анни переживала оставшиеся мгновения, когда дочь была с ней, дома. Все хорошо, в последний раз все хорошо.

Мысленно оглядываясь назад, Анни ясно видела, что ее жизнь можно было разделить на два этапа: двадцать семь лет до рождения Сильви и шестнадцать после. Незначительные перемены в жизни – окончание института, вечеринки, переезды с места на место – не затрагивали ее душу, но рождение детей, смерть близких, любовь и потеря любимого человека навсегда оставили глубокие следы на сердце.

Появление на свет Алекса и Криса было замечательным, чудесным событием, но это случилось в тот момент, когда Анни еще только мечтала о жизни, но не жила. С рождением Сильви она как бы очнулась. Сильви стала той проблемой, которую не помогли решить молитвы и терпение. Поэтому Анни сразу повзрослела, пройдя через вину, боль, гнев и отчаяние. «Жаль, что это не произошло хотя бы несколькими годами раньше», – думала она.

Иногда ее одолевало беспокойство за Алекса, за своего обожаемого, Богом данного сына. Действительно ли ему хотелось изучать медицину? Анни вздохнула. Любая мать была бы счастлива, если бы ее сыновья не баловались наркотиками, имели бы благодарность декана и хотели поступить в медицинский колледж. Но Анни волновалась, что Алекс, возможно, оказался под давлением амбиций и социальной среды, как это однажды случилось с ней самой.

«А Крис? Что будет с ним?» – размышляла Анни. Он был вторым ребенком в семье, жизнерадостным и оптимистичным, но Аарон всегда покровительствовал Алексу, а сама Анни была целиком и полностью поглощена Сильви. Крис ушел из Принстона и работал с отцом в рекламном агентстве. Было ли это с его стороны попыткой привлечь внимание Аарона? Крис работал на совесть, Алекс тоже, и оба, похоже, преуспевали. Но было ли им хорошо? Действительно ли с ними все в порядке? Остальное не имело значения.

Сильви, вот кто помог Анни по-новому осознать жизнь. Рождение дочери заставило отбросить ее общепринятые идеалы и «переоценить ценности». Сколько ты зарабатываешь, как выглядишь, чего достиг, какие у тебя знакомства, связи, деньги – все это, даже твой ум, не имело никакого значения. Любое понятие, тщательно отшлифованное в голове Анни, любой идеал – все это потеряло значение и смысл. Католицизм. Мила, привлекательна. Игнорирует неприятности. Нет, нет. Все неправильно. И мир представляется до боли жалким и смешным, если один раз ты отверг эти общепринятые ценности.

Анни посмотрела в окно, за Ист-Ривер, наблюдая за восходом солнца в этот последний для Сильви день дома. Солнце выпустило яркий луч, и он прорезал городской ландшафт внизу.

«Все на земле во власти Божьей: Все, что на ней, и мы тоже».

Много лет назад Анни отошла от католической веры, перестала молиться. Но сейчас Анни нуждалась в утешении, в тех молитвах, которые дали бы ей силу.

«Сегодня Сильви покинет меня», – повторяла Анни. Она уже давно плакала тайно, по ночам, когда оставалась одна. Сильви очень расстраивалась, когда мама плакала. Анни знала, что Сильви будет трудно пережить расставание, но знала и то, что дочь живет сиюминутными событиями, и, если эти минуты вдали от дома будут заполнены общением с друзьями, игрой с котенком, вкусной едой и теплым отношением окружающих, Сильви будет хорошо. «А как же я? Аарон думает, что я расстаюсь с Сильви для собственного благополучия, но он не прав. Этот поступок – как подарок для Сильви, – думала Анни, – это самое трудное решение, которое я когда-либо принимала в жизни. – Анни вытерла слезы и тяжело вздохнула. – Возможно, это начало нового этапа моей жизни: жизни без Сильви».

Для Сильви тоже все будет по-новому. Но ей необходим этот интернат, несмотря на протесты Аарона и Алекса. Анни понимала, что происходило с дочерью. День за днем, год за годом подрастая среди других детей, которые были умнее, сообразительнее, быстрее, Сильви становилась все более заторможенной и одинокой. И Анни видела, что не может дать Сильви того, в чем она нуждалась, так же, как некогда и ее собственная мать.

Но в отличие от нее Анни боролась за Сильви, разыскивая школы и интернаты, пока не нашла «Сильван Глейдс». И хотя отдать свою девочку в чужие руки стоило ей невероятных усилий, она обязана сделать это. Крис, благослови его, Господи, видел, что его сестренка нуждается в этом интернате, поэтому соглашался с Анни.

Ирония судьбы заключалась в том, что Аарон долгие годы обвинял жену в чрезмерной заботливости по отношению к Сильви, в том, что она «портит» ребенка. Он пытался представить свои доводы как самоотверженное участие в судьбе дочери, но Анни знала, что, наоборот, Аарон не смог даже просто по-родительски полюбить Сильви. Ребенок с болезнью Дауна никак не вязался с имиджем Аарона, с его собственным представлением о себе. Глубоко в душе он был уязвлен, и со временем, пока росла Сильви, это чувство не уменьшалось, а увеличивалось. В десять лет Сильви не была такой милой, какой была в шесть, а в шестнадцать она не была милой вообще. Для Аарона она была просто дефективной.

Разумеется, после рождения Сильви их отношения изменились. Роды были тяжелые, Анни поправлялась очень медленно и долгое время была подавлена. Аарон так и не смог утешить и подбодрить ее. Столкнувшись с несчастьем, он попытался убежать от него. Аарон хотел, чтобы Анни сама преодолела «этот барьер», и, когда их интимные отношения наконец возобновились, Анни уже не испытывала оргазма. Никогда. С того времени и до сегодняшнего дня.

Поначалу Аарон пытался быть терпеливым. Анни сделала небольшую операцию, прошла курс лечения, ей прописали транквилизаторы. Долгое время они просто жили. Но теперь ущербной в глазах Аарона стала выглядеть и Анни. Для него это было уже слишком. Аарон прочел о докторе Розен, сексопатологе, и в конце концов настоял, чтобы Анни проконсультировалась у нее.

Доктор Розен помогла ей открыто взглянуть на ее собственную жизнь. С ее помощью Анни поняла, как мало дала ей мать, как зла и одновременно печальна была она сама. Кончилось тем, что Анни привела к ней и Аарона. Тогда доктор Розен помогла ей решить некоторые проблемы их семейной жизни. Она убедила Анни найти специнтернат для Сильви. А потом Аарон ушел от нее, и доктор Розен отказалась продолжить лечение, так как Анни решила не сдаваться и сделать все, чтобы сохранить семью. И именно теперь, когда Анни больше всего нуждалась в поддержке, она чувствовала себя брошенной, отвергнутой врачом. «Вы все еще живете в мире снов. Отказываетесь видеть реальность. Больше я ничем не могу вам помочь».

У Анни закружилась голова. Сегодня нельзя торопиться. Она подумала, не позвонить ли Бренде, которая предложила проводить ее и Сильви в интернат. Но тогда Анни отказалась. Все это время ей хотелось быть вдвоем с Сильви, только с ней. Однако сейчас она поняла, что должна с кем-то поговорить. Часы показывали четверть восьмого. Анни постеснялась звонить Бренде так рано, та пришла бы в ярость. «В конце концов, никто еще от этого не умер, – подумала она про себя. – Обойдусь и без звонка. До сих пор я все делала сама. И это переживу сама».

Анни спустилась вниз в комнату Сильви. Она была почти пуста без маленьких сокровищ дочери, которые уже были уложены. Только Пэнгора, сиамского кота да саму Сильви нужно было приготовить к отъезду. Анни тихо раздвинула шторы и оглянулась на спящую дочь. Ее волосы цвета светлого золота рассыпались по подушке, лицо было умиротворенным. У Сильви были слегка раскосые, неправильной формы глаза, таких детей обычно называют «монголоидами»; спящая, она выглядела совсем ребенком, и на лице не было того ужасного, кричащего выражения умственной отсталости.

– Сильви, – Анни слегка потрепала ее за плечо. Всю свою жизнь Сильви ощущала лишь такие прикосновения, нежные и любящие. И, как Пэнгор, Сильви потянулась, выгнула спину и перевернулась на другой бок, а потом протянула руки к Анни. Та обняла ее, надеясь в душе, что дочь всегда будет вот так же надежно защищена, как у нее в объятиях, оставаясь при этом открытой и любящей.

– Привет, мам-пам.

Речь Сильви была слегка неразборчивой, но вполне понятной, если прислушаться. Многие даже не старались делать этого.

– Привет, Сильви.

– Доброе утро, Пэнгор.

Кот потянулся и перекатился к Анни. Она погладила его по мягкому брюшку.

– Вам обоим пора вставать. Ты помнишь, какой сегодня день, правда?

– Я еду в школу, – прошептала Сильви. В ее глазах был страх, тот самый страх, который не исчез после всех уговоров и увещеваний Анни. «Попозже мне там понравится», – бессмысленно повторяла Сильви за матерью снова и снова.

– Мам-пам, а Пэнгор тоже может ехать со мной?

– Разумеется.

– Это хорошо.

Сильви сбросила одеяло и встала. Движения ее были неловкими, неуклюжими. И, наверно поэтому, очень доверчивыми.

– Умойся и оденься. Хадсон будет здесь сразу после завтрака.

Сильви улыбнулась. Хадсон ей нравился, и он хорошо относился к Сильви. Анни наблюдала, как дочь пытается справиться со своей розовой пижамой. Слезы навернулись на глаза Анни, она круто развернулась и пошла на кухню.

Интернат находился недалеко, около ста семнадцати миль на север, в тихом уголке штата Нью-Йорк. Анни вздохнула, взглянув на упакованный чемодан и коробки в прихожей. Она вспомнила свой отъезд в частный пансион мисс Портер, тогда она была еще моложе Сильви. Анни припомнила, что была очень огорчена и расстроена, так же, как сейчас ее дочь. Но в отличие от Сильви мать Анни не провожала ее. Она просто сбежала. Сбежала, не сказав «прощай» ни Анни, ни ее отцу. И тот, оказавшись брошенным, отослал свою единственную дочь в пансион.

Казалось, Анни всю свою жизнь боролась с одиночеством. Интересно, замечали ли это другие? Возможно, они точно так же бежали от одиночества, как она. Анни очень страдала от этого, решив, что никогда не позволит своим детям пережить это чувство, если все будет зависеть от нее.

Да, «Сильван Глейдс» был для Сильви своеобразной гарантией от одиночества. Несмотря на то что говорил Аарон, название «Сильван Глейдс» означало то место, где Сильви будет хорошо вместе с другими детьми. У нее будут занятия, друзья, наконец, та необходимая каждодневная помощь, в которой она так нуждается. И Сильви ничем не будет отличаться от других. Будет как все.

Анни планировала, что Сильви будет долго находиться в интернате, и это стоило очень больших денег. Она добавила кругленькую сумму к той, что отложил Аарон. Этого было достаточно. Все, что теперь требовалось от Анни, – отпустить от себя Сильви. Не обрекать ее на одиночество, а мужественно ждать своего собственного.

И вот оно здесь, рядом.

Анни взяла коробку для Пэнгора и заставила кота проглотить таблетку снотворного, закатанную в сырный шарик. Без этого животное кричало бы всю дорогу. Да и самой Анни было бы неплохо принять одну таблетку.

Ровно в восемь позвонил Хадсон. Сильви, одетая в белую льняную блузку и красивый синий джемпер от Сакса, пританцовывала на месте от возбуждения. «Мы едем в школу, в школу, в школу», – напевала она, и Анни пыталась улыбнуться.

– В интернат, – напомнила Анни.

– В интернат, – кивнула Сильви. – Как Крис и Алекс. – Потом схватила Анни за руку: – Поехали, поехали!

Сильви была слишком взволнована, чтобы заснуть в машине, и они играли в «Я вожу» и индейцев, потом Сильви съела булочку с маслом и полбанана. Сначала поездка казалась Анни бесконечной, но закончилась как-то неожиданно.

– Это твоя новая школа? – спросил Хадсон, когда они подъехали к элегантному отреставрированному старинному особняку. Он даже присвистнул от восхищения: – Да, славное местечко!

Сильви, подпрыгивая на заднем сиденье, захихикала.

– Славное местечко! – эхом отозвалась она. Глаза ее были широко раскрыты от возбуждения. Анни очень нравились глаза дочери. Для посторонних они лишь отражали умственную отсталость Сильви, но для Анни слегка раскосые, восточного типа глаза дочери были загадочными, а их взгляд до боли родным. Кошачьи глаза. Сейчас они были испуганные. Как-то раз Анни очень удивилась, когда Сильви, указав на рисунок в книге о Японии (там была изображена гейша), сказала: «А глаза у нее точь-в-точь как у меня, мам».

Когда они приблизились к главному корпусу, открылась большая парадная дверь, и из нее вышла доктор Геншер. Солидная, благоразумная, доброжелательная женщина. Хадсон открыл дверцу машины для Анни и Сильви и начал вынимать багаж, пока они здоровались с доктором.

– Здравствуй, Сильви. Очень рада снова тебя видеть. – Хотя доктор Геншер была крупной женщиной, она не производила отталкивающего впечатления. Но Сильви невольно отпрянула.

– Здравствуйте, миссис Парадиз. Анни пожала ей руку.

– Поздоровайся, Сильви, – ласково сказала Анни, и Сильви пробормотала приветствие. Потом подняла голову.

– У меня есть кот. У него глаза как мои.

Анни в недоумении взглянула на дочь. Сильви никогда раньше не сравнивала Пэнгора с собой. Еще раз Анни была поражена тем, что Сильви словно читает ее мысли.

Доктор Геншер улыбнулась:

– Насколько я понимаю, твой кот собирается остаться здесь, вместе с тобой.

Сильви кивнула.

Подошел Хадсон. Он уже аккуратно выставил возле машины чемодан и коробки Сильви.

– Все готово. Куда отнести?

– Я думаю, пусть пока останутся здесь. Доктор Геншер взглянула на Сильви.

– Хочешь посмотреть на свою новую школу?

– Да, хочу.

Они прошли по главному корпусу, зашли в столовую, в жилые корпуса, где у Сильви будет своя комната. Все дети, которых видела Анни, казались заботливо ухоженными, все были чем-то заняты. Прошло больше часа, прежде чем они вернулись к главному зданию.

– Ты готова попрощаться с мамой?

– Да, – кивнула Сильви, – пока, мам-пам, – сказала она слегка небрежно.

– А теперь, я думаю, вам пора ехать, миссис Парадиз. Могу я позвонить вам вечером?

Анни была озадачена.

– Уже? Сейчас? – спросила она, но сразу поняла, что так будет легче для Сильви. – Да-да, конечно. До свидания, дорогая, – сказала Анни, обращаясь к дочери, – очень скоро мы с тобой снова увидимся и поболтаем.

Сильви продолжала улыбаться.

– Не уезжай, мам-пам, не уезжай! – проговорила она, внешне оставаясь спокойной.

– Я должна ехать, малышка. Такое правило в интернатах, помнишь?

Улыбка исчезла с лица Сильви, лицо исказилось, губы обиженно искривились.

– Не уезжай! – повторила она, и ее голос зазвенел на высокой ноте.

– Но ведь ты в новой школе, теперь это твой дом. Вот и Пэнгор с тобой, и доктор Геншер. Все так, как мы и договаривались.

Сильви выдернула руку из руки доктора.

– Нет, нет, – вскрикнула она и побежала к Анни. Потом обвила ее шею, прокричала «нет!» еще раз и спряталась под рукой матери.

– Вам лучше сесть в машину, – спокойно сказала доктор Геншер, снова беря Сильви за руку. Сильви закричала. Доктор осторожно, но уверенно повела ее прочь. Анни не могла сдвинуться с места, затем медленно направилась к машине. Сильви пыталась вырваться из рук чужой женщины.

– Мамочка, нет, нет, мамочка, нет! – Сильви заплакала. Анни изо всех сил старалась сдержать слезы спрятать от Сильви свою боль. Хадсон открыл для нее дверь машины, и Анни села в салон.

– Не уезжай, не уезжай, не уезжай!

Истерический визг, красное, залитое слезами лицо. Сильви упала на колени.

– Ну, пожалуйста, мамочка, не уезжай!

Хадсон обошел машину, сел за руль и завел мотор. На ступенях лестницы появились две воспитательницы и подошли к доктору Геншер, которая склонилась над Сильви, крепко держа ее за плечи. Руки девочки умоляюще тянулись к Анни.

– Уже пора? – тихо спросил Хадсон.

– Да.

У Анни перехватило дыхание. Они поехали вниз по кленовой аллее. И, пока они не достигли ворот, Анни слышала, как кричала Сильви.

9

МОРТИ, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!

«Анни права, – думала Бренда. – Ее собственная жизнь, может, катится к дьяволу, но в отношении меня она совершенно права». Бренда вошла в квартиру и направилась в гостиную по узкому и темному коридору. Там она открыла ящик бюро и стала рыться в бумагах. Где-то здесь лежали ее документы по разводу, корешки чековых книжек, квитанции. Бренда разворошила оберточную бумагу, ордера и скомканные салфетки. Наконец она отыскала визитную карточку, которую ей дал когда-то Дуарто. «Леди Диана Ла Гравенессе, юрист. Консультации для женщин по брачным контрактам и бракоразводным процессам».

– Анни права. Надо найти хорошего адвоката, – сказала она, – прекрасный совет.

С момента их разговора, состоявшегося в понедельник после занятия в спортзале Бренда не переставала обдумывать слова Анни и теперь решила приступить непосредственно к делу. Она прошла в другой угол комнаты к телефонному аппарату и набрала номер.

Добиться приема оказалось нелегко. Секретарь мисс Ла Гравенессе предлагал назначить встречу Бренды с адвокатом только через три недели, но Бренда стояла на своем:

– Это срочно, мне нужна консультация сегодня же, – говорила она, слегка пришепетывая, чем окончательно запугала секретаря. Вообще-то Бренда неплохо относилась к гомосексуалистам, да и ее дружок Дуарто был этакой «мятежной натурой», но этот парень просто взбесил ее. Слишком уж много он о себе воображал.

Ну, хорошо, о встрече она договорилась. А что теперь? Бренда не может ехать одна. И не может попросить Анни поехать с ней. Анни и без этого скверно.

Дуарто! Он всегда был готов помочь ей, и к тому же с ним легко. Бренда попросит Дуарто составить ей компанию. Ведь, откровенно говоря, она очень боится. Когда-то давно она была полной дурой, и, поскольку уже поздно исправлять все сделанные глупости, она еще долго, очень долго будет несчастной. Такая перспектива пугала Бренду. Одной ей не справиться. Так, может, Дуарто пойдет с ней. Бренда набрала его номер.

– Принсипесса, дорогая! – Голос Дуарто звучал очень бодро. – Как твои дела?

– Паршиво, если хочешь знать. Что еще за «принсипесса»?

– Это очень нравится крестьянам, знаешь ли. – Голос Дуарто понизился: – Здесь «счастливая дура». Сидит и следит за моей работой, сучка. Копается в куче образцов, и все ей мало. Двести двадцать оттенков светло-голубого недостаточно, видите ли. Ну вот, пошла выпить, но она слышала, как я назвал тебя «принсипессой», и теперь будет меня пилить еще час-полтора как минимум.

Дуарто вздохнул. Бренда знала, что он работает на Гэйфреду Шифф, шлюху, которой повезло в жизни, и она очень удачно вышла замуж. Джон Шифф потратил больше десяти миллионов долларов на их новый особняк в сорок три комнаты на Парк-авеню. «Счастливая дура» – такое прозвище придумал Дуарто для Гэйфреды.

– И на что я только растрачиваю свой талант! Но надо зарабатывать на жизнь. Так что с тобой стряслось?

У Бренды защемило в груди. Она не могла попросить его приехать. Дуарто был занят. Придется ехать одной.

– Понимаешь, Морти… Я подумала, может, сходить к тому адвокату, которого ты мне посоветовал.

– Прекрасно! Это именно то, что тебе следует обязательно сделать. Разумеется, я еду с тобой.

– Ты не можешь. У тебя там «счастливая дура».

– Это ничего не значит. Я скажу ей, что у меня обеденный перерыв. – Голос Дуарто изменился. – Хотя это плохие новости. Если об этом все узнают, как ты будешь чувствовать себя на открытии? – Тут Дуарто замолчал, и Бренда поняла, что в комнату вернулась Гэйфреда. Ему пришлось притворяться:

– Да-да, разумеется, я буду. Ну конечно, принсипесса.

– Если Гэйфреда Шиф думает, что ты собираешься пригласить ее на званый вечер к какой-нибудь «принсипессе», то она просто не в себе.

– Но попытаться ведь стоит, дорогая. Я приеду через полчаса.

Бренда чуть не расплакалась. Ей уже не придется идти одной.

– Дуарто, ты для меня как принц из сказки.

– Нет, дорогая, я не принц, я – султан. Чао.

Теперь у Бренды не было выбора. Она уложила в сумку свидетельство о разводе, копию брачного контракта и предварительной судебной экспертизы. Потом сунула туда же вырезки из «Таймс» и «Джорнэл». Пора одеваться. Это всегда было проблемой для Бренды, которая избегала смотреть на себя в зеркало. Она натянула черные брюки, едва сходившиеся на талии, сверху надела черно-серый кашемировый свитер, скрывавший большинство изъянов ее фигуры. Бренда купила его на распродаже задолго до развода.

– Ну-у, дорогая, ты выглядишь как Лиз Тейлор, если только сбросить несколько фунтов, но и так неплохо, – заявил Дуарто, входя в квартиру.

В такси Бренде снова стало страшно. Дуарто делал пометки на газетных вырезках. Ехать пришлось долго, через весь центр, в такси невыносимо воняло потом, и Дуарто открыл окна.

– Дуарто, я не знаю, как я буду расплачиваться, – вздохнула Бренда. – Морти задолжал мне за три месяца, а я сама должна всем, кому только можно, в том числе и его брату.

Дуарто порылся в своем дипломате.

– Мне помнится, – сказал он, – ты ведь работаешь. – Он вытащил чек, добавив: – Это твой первый заработок.

Бренда взглянула на чек в руке Дуарто и посмотрела ему прямо в глаза.

– Возьми, дорогая.

– Но, Дуарто, я ведь не работаю на тебя.

– Теперь работаешь. Мне нужен ассистент. Выполнять отделочные работы становится все труднее. Я пропадаю без Ричарда. И мне нужно поторопиться и обойти, опередить этих двух богатых сучек.

Бренда знала, что он говорит о Мелани Кемп и Сьюзен Кастерс.

– Итак, ты – мой ассистент.

Бренда взяла чек, свернула его и убрала в сумочку.

– Спасибо, Дуарто, ты всегда был очень добр ко мне. Она низко наклонила голову, чтобы Дуарто не видел ее слез.

– Нет, нет, дорогая, это ты всегда была очень добра со мной. И с Ричардом. Он говорил мне в больнице: «Дуарто, помоги, ради всего святого, этой женщине, найди ей работу, вытащи ее из домашнего заточения».

Бренда перегнулась через сиденье и поцеловала Дуарто в щеку.

– Спасибо, что поехал со мной.

– Не за что, мне очень приятно.

Бренда вздохнула: «Лучше бы мне не затевать этого. К тому же я ненавижу эту часть города. Ненавижу».

– Ты обязана подать в суд, – произнес Дуарто. – Так, как он поступает с тобой, – это омерзительно. Нельзя быть такой глупенькой.

– Я все знаю, но ненавижу суды, адвокатов и все такое. Я только хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Даже Дуарто Бренда ни за что не объяснила бы, почему это происходит. Она не могла рассказать ему о делишках своего отца. И хотя тот давно в могиле, дела о его «наследстве» буквально терроризировали суды. Морти знал об этом, умело использовал эти факты против Бренды.

– Деньги не имеют для меня значения, – добавила она, пытаясь убедить сама себя.

– Разумеется, даже если они у тебя всегда есть. Но знаешь ли, стареть невесело, а стареть без денег – ужасно. Взгляни на это такси. У тебя должна быть персональная машина с шофером, дорогая.

Бренда посмотрела в окно. Приехали. Дуарто расплатился с водителем, несмотря на протесты Бренды, и они вошли в дом номер сто двадцать пять по Бродвею. Адресная книга была объемистой, и Бренда с трудом отыскала указатель. Офис находился на 14-м этаже, то есть на 13-м. Прекрасно. Начало просто блестящее.

– А она действительно хороший адвокат? – спросила Бренда у Дуарто в лифте. Ей казалось, что двери никогда не закроются. В кабине пахло сардинами и какой-то кислятиной. Когда-то давно стены лифта отделали красным деревом, но сейчас каждый сантиметр панелей был покрыт царапинами, неприличными надписями и инициалами.

– Дуарто, она и вправду хороший специалист?

– Разумеется, дорогая, она просто прекрасна.

– А чьи дела она ведет?

Бренда вдруг почувствовала потребность в сильном, напористом мужчине. Она искренне доверяла Дуарто. У него был разумный подход к финансовым вопросам, пожалуй, он даже был искушен в них.

– Ты вряд ли знаешь этих людей, но поверь мне, я видел, как она работает. Она вела дело против Рауля Фелдера и Мелвина Белли и обоих посадила в лужу. Она то, что надо.

Они вышли из лифта на 14-м этаже и оказались в узком коридоре, по обеим сторонам которого тянулись десятки дверей.

– Я не помню номер комнаты, – жалобно произнесла Бренда.

Еще раз ехать на лифте, вниз, – нет, это невыносимо.

– Четырнадцать-двенадцать, – подсказал ей Дуарто.

Коридор был извилистый, в нескольких местах разветвлялся, и немногие двери; только самые старые, металлические, выкрашенные коричневой краской, имели таблички с номерами. Воздух был спертый, пахло пылью. На дверях выбоины, словно по ним стучали увесистым молотком. Бренда чувствовала себя все хуже и хуже. Она вспомнила единственный мудрый совет своей матери-еврейки: «Выбирай только самое лучшее. Иначе потом пожалеешь». «Плохо только, что она никогда не учила меня, где найти это «самое лучшее» или хотя бы как его узнать», – подумала Бренда и захлопнула сумочку. Она знала точно: в этом месте «самого лучшего» не найти.

– Здесь! – провозгласил Дуарто, когда они подошли к одной из бесчисленных дверей со стеклянной табличкой: «Диана Ла Гравенессе, юридические услуги». Надпись была выполнена черными с позолотой буквами. Дуарто открыл дверь, и Бренда вошла в комнату. Окон в ней не было, около стен, выкрашенных в грязно-желтый цвет, стояло несколько старых кожаных кресел, столик с потрепанными журналами. За застекленной перегородкой сидел рыжий секретарь.

– Садись. Я сам поговорю с ним.

Бренда наблюдала, как Дуарто говорил что-то секретарю. Потом подошел к ней и процедил сквозь зубы:

– Мне не нравятся такие вот типчики. Слишком много о себе думает… Диана скоро придет, дорогая.

Когда дверь открылась и вошла Диана Ла Гравенессе, Бренда была очень удивлена, увидев ее. Диана была высокой, больше шести футов, широкоплечей и длинноногой. Она казалась почти пародией на банкиров с Уолл-стрит: такая же короткая стрижка, зачесанные назад неопределенного цвета волосы – нечто среднее между белокурыми и русыми. Костюм, чулки, туфли, шелковая блуза – все было подобрано в серо-коричневых тонах, под цвет ее глаз. Очки без оправы с золотыми дужками. Классический строгий стиль. Да, выглядела Диана Ла Гравенессе великолепно.

– Дуарто! Не ожидала тебя увидеть.

Ее голос звучал низко, но не грубо. Диана улыбнулась, обнажив великолепные зубы. Таких Бренда никогда не видела. Хотелось бы ей узнать имя и адрес ее дантиста, если зубы были искусственные. Анжеле нужно сделать несколько коронок.

– Вы – Бренда Кушман?

Эти слова прозвучали вопросительно, но Диана не дожидалась ответа. Она протянула Бренде свою крепкую широкую ладонь с длинными пальцами, и та пожала ее. За весь день это была первая минута, когда волнение Бренды слегка улеглось.

– Пройдемте в мой кабинет, – предложила Диана Бренде. Потея от волнения, Бренда рассказала ей о своем деле. Сначала она даже слегка заикалась, но потом постепенно пришла в себя. Может, это было и глупо, но Бренда начинала доверять этой женщине. Доверять настолько, что объяснила ей «дело» своего отца, его связи с «семейкой».

– Я не хочу, чтобы мне задавали разные вопросы на эту тему. Я просто боюсь, и муж знает об этом.

Диана утешила Бренду:

– Я понимаю. Но он использует ваш страх. И уж конечно, постарался скрыть часть вашего совместного имущества. У нас достаточно оснований добиваться пересмотра дела. – Тут Диана немного помолчала, потом спросила: – Скажите, миссис Кушман, вы когда-нибудь помогали мужу в его делах?

– Помогала?! Да я управляла всем бизнесом. А что, это важно?

– Очень. Расскажите обо всем.

«Что за ничтожество этот Морти!» – подумала Бренда. За две недели до свадьбы он потерял работу – третью за год, – но Бренда не придала значения этому событию из-за переживаний по поводу предстоящей новой жизни. Ее отец с матерью выделили им деньги – первый взнос на покупку дома в кредит.

Каждая из ее тетушек купила для молодоженов мебель, и благодаря стараниям ее семьи они въехали в полностью обставленную квартиру. А Морти принес в дом лишь свой гонор, амбиции великого коммерсанта и обещания лучшей жизни. Для Бренды осталась в прошлом тяжелая атмосфера ее семьи. Больше не было жуликов, телефонных звонков от неких Пиви и Лефти, не было ночных визитеров, приезжавших в лимузинах.

Но семейная жизнь не складывалась. Морти не мог удержаться ни на одной работе – он всегда хамил начальству. Деньги, когда они бывали, – а это случалось довольно редко, – тоже не задерживались. Тогда Бренда подавила свое разочарование и, смирив гордость, обратилась к отцу, чтобы тот помог Морти найти работу. Бренда поняла, что ей придется самой строить их жизнь и направлять Морти. Хотя такая перспектива пугала ее. Бренда воспитывалась отцом-итальянцем и матерью-еврейкой, и они внушили дочери, что нужно удачно выйти замуж, сидеть дома и целиком и полностью зависеть от мужа. Но так у нее не получалось, если она собирается обходиться без родительской помощи.

Отец Бренды прекрасно понимал ситуацию. Он видел, что, если не поможет дочери, та будет обречена на жизнь с неудачником. И он открыл для Морти магазин электротоваров на Фордхэм-Роуд в Бронксе. Бренда взяла на себя должность бухгалтера, так как Морти нельзя было доверять деньги. Дело процветало, но не из-за исключительных коммерческих способностей Морти, как он пытался всех убедить. Отец Бренды обеспечивал их аппаратурой из сомнительных источников. Каждый день в магазин доставляли товары, «упавшие с грузовика при транспортировке», и распродавались на следующий же день по бросовым ценам.

Бренда ни с кем не могла поговорить о своем «деле», лишь с младшим братом Нейлом. Но тот был комиком-неудачником, жил на Вест-Кост и давно уже не поддерживал связь с семьей.

Сидя в мягком кожаном кресле в кабинете Дианы Ла Гравенессе, Бренда открыла ей всю правду. Ей претили воспоминания об этой грязи, но нужно было признать, что дело процветало и им даже пришлось оформить его в соответствии с законодательством. Но запустил весь этот механизм отец Бренды, а она поддерживала его работу.

«Дрянь», – подумала Бренда, вспомнив, как каждый вечер Морти большими шагами входил в офис, высокомерно поглядывая на присутствующих. Бренде пришлось изучать бухгалтерию и основные правила ведения бизнеса буквально на ходу, и она пыталась научить этому и Морти, с тем, чтобы больше времени проводить дома. Ее мать присматривала за Анжелой, их дочкой.

Но Морти был не из тех, кто снисходит до женщины как до учителя. «Позаботься об этом сама», – ворчал он. Ему нравилось играть роль собственника, хозяина, босса. Бренда же платила по счетам, занималась продажей товара, увольнениями. И когда один магазин стал тесен для «дела», Морти захотел еще один, потом еще и еще – для солидарности. Бренда была загружена до предела, обсуждая вопросы об аренде помещений, о получении кредитов. В конце концов, когда родился Тони, Бренда не выдержала, и они наняли Сью. Бренда с облегчением удалилась от дел и поселилась в Гринвиче. Но и там жизнь не складывалась. Соседи оказались снобами. Родители были далеко. Дети выглядели несчастными, сама Бренда тоже. Все шло наперекосяк, вопреки ее планам.

Она взглянула на Диану Ла Гравенессе и вздохнула. Та была внимательна и слушала с интересом.

– Позвольте мне все вам объяснить, – снова заговорила Бренда.

10

НЕДОРАЗУМЕНИЕ В ОТЕЛЕ «КАРЛАЙЛ»

Итак, Анни предстоял пустой и бесконечный уик-энд. Аарон еще не звонил. Анни была испугана и терялась в догадках. Ну почему она отказалась от приглашения Элиз поехать в Ист-Хэмптон? Вероятно, она не осилила бы роль «светской дамы». Но и одиночество Анни было трудно пережить. Выходные летом в городе – это ужасно. Но выбора не было – ожидая звонка от Аарона, она посадила сама себя под домашний арест.

Кое-как Анни удалось протянуть субботу: немного чтения, уход за цветами, ленч. Она была настолько утомлена бесплодными ожиданиями, что легла спать в половине девятого вечера. Проснулась Анни почти в час ночи. Ей показалось, будто Аарон был с ней, рядом. Но это был лишь сон, и Анни поняла, что ей уже не заснуть. На секунду ею овладело отчаяние. Жаль, что нет снотворного. Завтра нужно позвонить Бренде и одолжить несколько таблеток секонала. Обычно Анни не одобряла снотворное, но ее страшила еще одна бессонная ночь.

Анни встала, выпила стакан воды и спустилась вниз, в комнату Сильви. Возможно, она что-то упустила из виду, про что-то забыла, что можно было упаковать и послать дочери. Анни открыла шкаф. Старое пальтишко, теннисные туфли, из которых Сильви давно выросла, разный хлам. Анни закрыла дверь. Телевизор! Анни редко смотрела телевизор, но сейчас пошла в гостиную и включила его.

Телесериал, повторный показ «Манникс». Анни переключила на один из кабельных каналов. На экране появилась обнаженная женщина. Обеими руками она поддерживала свою грудь: «Вы одиноки? Вам хочется подругу? Звоните в службу «Элит Эскорт»! Мы молоды, горячи, темпераментны, и мы хотим вас! Звоните в «Элит»!» Анни с омерзением выключила телевизор. Канал «Джей». Любой имеет доступ к нему. Хорошо бы всех их там разогнать. И кто только до такой степени отчаялся, чтобы звонить по этим телефонам? Кто чувствует себя настолько одиноким? На секунду Анни пожалела их, кто бы они ни были.

Она вышла из комнаты. Время час с четвертью. Как ей пережить эту ночь?!

* * *

Воскресенье. Самый одинокий день. Анни заставила себя принять две тонизирующие пилюли, запив их апельсиновым соком. Подавив тошноту, Анни взглянула на часы. Четверть третьего. То же самое время показывали ее наручные часы. Анни удивилась, как поздно начался этот день. Она была в растерянности. Бессонница сделала мутным ее сознание. Но Анни уже не могла о чем-либо думать. Она только чувствовала острую до боли тоску по Аарону, по своей прежней жизни.

Одиночество и бессонница атаковали Анни. Может быть, позвонить доктору Розен и попросить выписать рецепт? Нет, нельзя попадать в зависимость от лекарств. Она сама с этим справится.

«Я наделала много ошибок, Аарон. Мне следовало быть к тебе более внимательной. Нельзя было винить тебя за то, что ты не смог принять Сильви. Прости, что я отдалилась от тебя. Прости, что я не была ласкова в постели. Прости, прости. Но, Аарон, зачем в Бостоне ты сделал это? Зачем сказал, что любишь меня? И почему, Господи, почему ты не звонишь?»

Для Анни Аарон был единственным мужчиной, единственным в ее жизни. Если бы не он, она всю свою жизнь блуждала бы в ее лабиринтах совсем одна. Одной ей не вынести Нью-Йорка в июне. Одна она не сможет спрятаться в своем доме на Лонг-Айленде. Анни не выносила равнодушия и пустоты вокруг. После того как они расстались с Аароном, Анни постоянно обманывала себя. Но иногда надеялась. И та ночь, проведенная вместе в Бостоне, утвердила ее надежды. Но Анни обманулась.

«Как жить без него? – в сотый раз думала Анни. – Выйди на улицу и подыши немного свежим воздухом», – приказала она себе. Жара оглушила ее, еще более расстроив и подавив. Проходя до Восемьдесят четвертой улице мимо большого магазина, она взглянула на отражение в витрине. «Когда-то я знала эту женщину», – подумала Анни и принялась изучать свое отражение в стекле: ярко-зеленая блузка, бежевая юбка, легкие кожаные туфли. Анни с трудом осознала, что была одета в какие-то обноски, как раньше в школе Смит.

Продолжая прогулку, Анни вспомнила колледж, пансион мисс Портер, воскресную школу Скорбящего Сердца. Синтию. Она подумала о Синтии, но это было слишком тяжело для ее истощенного сознания. Внезапно Анни увидела большую церковь на углу Парк-авеню и Восемьдесят четвертой улицы. Церковь святого Игнасия Лойолы. Монахини из воскресной школы в Филадельфии обычно водили воспитанниц на вечернюю службу сюда, в церковь иезуитов. Анни нравилась эта церковь, нравилось слушать молитвы. Она зайдет и поставит свечу за упокой души Синтии, за здравие Сильви, за себя. На часах было без десяти минут четыре.

Анни перешла через дорогу и вошла в просторную, в романском стиле церковь. Она не знала, изменилось ли что-нибудь в религиозных обрядах с шестидесятых годов, поют ли еще псалмы на вечерне. Долгие годы она не посещала церковь, если не считать неизбежные свадебные и похоронные церемонии. Как правило, это была епископальная церковь. Анни не была верующей и не признавала папу римского, но сегодня ее тянуло сюда. Стоя возле прохода у дальней стены, Анни засмотрелась на огромную мозаику позади алтаря. Ее красота вызвала у нее чувство незыблемости, вечности. Анни проскользнула за перегородку. Церковь была почти пуста, лишь несколько старых женщин, видимо ирландок, бормотали молитвы. Анни села на высокую скамью, откинулась на спинку, и ее мысли начали блуждать между воспоминаниями и отрывками из псалмов. «Боже, благослови Синтию, бедняжку. Помоги, Боже, моей дочери Сильви. Аарон!» Его имя превратилось в заклинание. «Боже всемогущий, пусть он любит меня. Боже, услышь мои молитвы».

Анни оказалась права. В церкви иезуитов на вечерне пели псалмы. Началась служба, запах ладана и песнопения как бы сплели покров вокруг Анни. Этот покров успокоил, умиротворил ее. На какое-то мгновение она потеряла чувство времени и пространства. И вдруг ее озарила мысль. Она вспыхнула в ее сознании как ответ на молитвы.

«Я сама позвоню ему! Я ведь была так жестока! Я объясню ему, что чувствую. Может быть, он и не подозревает об этом. Но он должен знать. Я расскажу ему. Да, это будет правильно.» Вдохновение и внутренняя сила духа заставили Анни преклонить колени. Она прошептала: «Благодарю, Господи!» – и быстро вышла из церкви.

Анни отыскала телефон-автомат на Мэдисон-Авеню. «Ну конечно же, он ждет, что я позвоню ему. Он не уверен в себе, боится, что все будет по-прежнему. Но он не знает, как я изменилась. Сильви уехала. Теперь все будет по-другому. Ну как я раньше об этом не подумала?»

Анни была спокойна, набирая номер Аарона в отеле «Карлайл». В ее голосе не было дрожи, когда она попросила его к телефону. А вдруг он уехал на выходные поохотиться или был в офисе? Но стоило только Анни услышать его голос, и страх сразу же охватил ее. Он ведь любит ее? Он сам так сказал.

– Аарон, это Анни. Мы должны встретиться.

– Анни, что случилось?

– Нет-нет, ничего, но это очень, очень важно, Аарон. Мне нужно многое тебе сказать. Можно я приеду к тебе?

– Сегодня? Сейчас? Это действительно так важно?

Она постаралась не заметить нежелание и недовольство, звучащие в голосе Аарона.

– Сегодня, сейчас, – твердо повторила она.

Аарон согласился. Анни повесила трубку, и ей пришлось вытереть вспотевшие ладони. Плохо, что она была неряшливо одета. Но встречу нельзя откладывать. Анни прошла несколько кварталов по Мэдисон-авеню. Подойдя к зданию отеля, она почувствовала, как ее дыхание участилось. Она замедлила шаг.

Медленно, как можно спокойнее, Анни прошла через небольшой холл. Никто не остановил ее. Даже в наспех подобранной одежде она не выделялась среди окружающих. Анни поднялась на лифте на нужный этаж и позвонила в дверь номера Аарона. Боже, никто не отвечает. Еще звонок, ожидание ответа. Аарон наконец открыл дверь, и у Анни перехватило дыхание.

– А-а, это уже ты. Так быстро, я не ожидал. Заходи, – сказал Аарон и закрыл за ней дверь.

Анни вошла в гостиную.

– Ты, наверное, звонила из автомата на углу?

Анни оглядела небольшую, но уютную, даже элегантную комнату. «Кто же за это платит? – подумала Анни, – наверное, его фирма».

– Я разговаривал с Сильви, – произнес Аарон, как бы защищаясь.

– Да?

– Да, вчера. Она сказала, что в интернате ей нравится. Мы хорошо поговорили. Должно быть, там действительно приятное место.

Аарон замолчал. Анни подошла к окну и взглянула вниз на Мэдисон-Авеню. Она увидела прогуливающиеся рука об руку парочки, и это показалось ей символичным. Да, люди должны жить парами. Она и Аарон смогут соединиться снова. Благодарю, Господи.

– Странный вид из окна, не как у нас дома.

Тут Анни первый раз за этот вечер потеряла самообладание и залилась краской.

– Я хочу сказать, не как в Грейси-сквер.

Тут она остановилась. Все оказалось труднее, чем она думала.

– Иногда в окно можно смотреть часами, даже днями.

– Ты что, думаешь, я ни разу не посмотрел в это окно, как сюда приехал? – Аарон засмеялся.

Нет, это тупиковый разговор. Анни поняла, что должна что-то предпринять.

Бродя по комнате, Анни внезапно почувствовала себя неловко. Ее юбка была нелепой, и Аарон замечал все это. Наконец она села на диван, и Аарон, подойдя к бару, предложил:

– Хочешь шерри?

Анни взяла бокал. Аарон налил себе виски и сделал два небольших глотка. Потом сел в кресло. Анни заметила напряжение на его лице.

– Что-то случилось, Анни? Если не Сильви, то что-нибудь с мальчиками?

– Нет-нет, ничего такого. У них все в порядке, – торопливо заверила его Анни. Аарон выглядел очень привлекательно, у него теплая гладкая кожа, черные блестящие волосы. И он любит ее. Он так сказал. Однако Анни заметила, что Аарон снял обручальное кольцо. А она свое так и не снимала.

Анни выпила немного шерри «для храбрости» и поставила стакан на столик. В этот момент она почувствовала сильнейший прилив нежности и была уверена, что Аарон поймет это и ответит ей тем же.

– Аарон, я буду говорить прямо, – начала Анни. – Я думаю, что, в конце концов, мы можем быть вместе. Я очень много думала после того вечера в Бостоне, и я приняла решение.

К удивлению Анни, Аарон поднялся и направился в соседнюю комнату. Почему он всегда избегает сильных эмоций?

– Нет, Аарон, пожалуйста, дай мне сказать то, что я хочу, именно для этого я пришла сюда.

Она жестом указала Аарону на стул. Тот нехотя вернулся.

– Я ждала твоего звонка. Я уже начала думать, что ты мне не звонишь, потому что не хочешь. Но сегодня в церкви я поняла, почему ты не звонил.

– В церкви? – спросил Аарон совсем не к месту. – С каких это пор ты стала ходить в церковь?

Анни сложила руки на коленях и выпрямилась, как бы придавая своим словам особую значимость.

– Ты боялся опять меня обидеть. Тебе нужно было, чтобы я сама позвонила. И я думаю, ты должен знать, как я люблю тебя. Я здесь, Аарон, чтобы сказать тебе, что я хочу попробовать начать все сначала. – Анни оглядела элегантную, но безликую комнату и произнесла: – Возвращайся домой, Аарон. Это место не для тебя. Мы начнем все сначала, без Сильви. У нее теперь все хорошо. А для нас все хорошее станет еще лучше. Теперь я это знаю.

Анни улыбнулась и развела руками. Но Аарон молчал. Анни взглянула на него.

– Ты ведь тоже этого хочешь, правда?

– Ты не понимаешь, Анни. Все кончено, – выпалил Аарон.

– Кончено?

– Анни, мы разведены, нашего брака уже не существует.

– Ну, это было год назад. А сейчас все изменилось. Как же так? Ведь в Бостоне…

– Ничего не было в Бостоне, – перебил ее Аарон, – мы просто приятно провели время.

Он постоянно поглядывал на дверь, ведущую в спальню. «Отчего он так нервничает?» – подумала Анни. И вдруг истинное значение его слов стало пробиваться к ней, ломая стену надежд, чудес и бездумной детской религиозности, которую она выдумала, чтобы поддержать свою страсть. Анни покраснела от унижения и начала дрожать. Ей не было бы так больно, если бы Аарон ударил ее. Нет, этого не может быть. Нет, ничего не кончено. Ведь он сказал ей, что любит. И они были вместе в ту ночь в Бостоне. И сейчас он сидел перед ней, такой сильный, прекрасный и желанный.

– Анни, – мягко сказал Аарон, – я женюсь.

Анни схватилась за горло, задыхаясь от немого крика.

– Женишься, Аарон? Что ты хочешь этим сказать?

– Вот так, Анни. Мы разведены, и я женюсь.

– Вот так?

Она сходит с ума? Может, Аарон и не любит ее, но ведь он не может любить кого-то еще. Это невозможно… Этого не может быть. Анни задыхалась.

– Поверь мне, Анни, это совсем другое, – вздохнул Аарон. Анни все еще не могла поверить. Он выдумывает. Это же безумие. Ему придется это доказать. Как маленький ребенок, Анни стала требовать доказательств.

– На ком? На ком ты женишься?

Анни услышала свой голос, который почти превратился в визг.

– На Лесли Розен.

– Кто? – Это имя было как-будто знакомо.

– На докторе Розен. Я женюсь на Лесли Розен.

Это неправда. Это шутка. Просто невероятно. Кто угодно, только не доктор Розен. Тут Анни рассмеялась.

– Но, Аарон, ты не можешь. Она была моим лечащим врачом. Моим сексопатологом. Тебе она даже не нравилась. Ты дважды консультировался у нее, она тебе совсем не понравилась.

– Анни, это было почти два года назад. С тех пор все изменилось.

– Да. Ты бросил меня, а она уничтожила.

Сердце Анни буквально выпрыгивало из груди, ей было больно дышать.

– О Боже, Аарон, и давно это у вас?

Анни закрыла лицо руками и опять вспомнила отель «Ритц».

– Но ты же переспал со мной, Аарон, мы занимались любовью, и все было, как прежде. Ты ведь сам так сказал.

Дверь в спальню распахнулась, и в комнату вошла доктор Розен.

– Все это было очень давно, Энн. Ну же, ты грезишь наяву, пора прекратить жить прошлым.

Доктор Розен подошла к Аарону и положила руку ему на плечо.

– Ты все еще изображаешь из себя жертву, Энн.

Лицо Анни горело. «Боже, они предали меня. Аарон, доктор Розен. Оба». И теперь они стали свидетелями ее унижения, а этого Анни вынести не могла. Она вскочила на ноги и сжала кулаки так, что почувствовала боль от впившегося в кожу обручального кольца.

– Я – единственный нормальный человек здесь, среди вас, – заявила Анни, бросая слова, словно плевки в лицо. Она почти не могла дышать. «Им, наверное, слышно, как у меня сердце колотится». Аарон сидел молча, уставившись на Анни. Доктор Розен стояла перед ним и тоже молчала. Они были вместе. Анни смотрела на них, и все поплыло у нее перед глазами. Лесли Розен обнимала Аарона, будто он был ее собственностью.

– Я не понимала, – простонала Анни, – я не знала, как вы ненавидели меня.

Глаза ее наполнились слезами, но она твердо решила не плакать перед ними. Потом она обратилась к Аарону.

– Единственное, что мне ясно до конца, так это то, что ты сошел с ума.

Анни ни за что не заплачет перед ними. Боль становилось невыносимой. Лицо ее исказилось. Она чувствовала себя беспомощным маленьким ребенком в присутствии двух жестоких подростков. Она должна бежать, бежать, пока они не причинили ей еще более сильную боль. Анни попыталась двинуться с места.

– Я ухожу, – тихо сказала она. – Ничего не говорите. Я ненавижу вас обоих. Вы оба ненормальные. Я ухожу.

Сделав шаг, Анни чуть не упала – у нее закружилась голова. Но она смогла удержаться, схватившись за первый предмет, который попался ей под руку. Кажется, это был стул. Дрожа всем телом, Анни пошла к двери. Ноги налились свинцом, будто приросли к полу. Казалось, потребуется вечность, чтобы пройти через эту комнату. Взявшись за ручку двери, Анни обернулась:

– Да, между прочим. Может, я и живу в прошлом, как вы говорите. Но Аарон действительно переспал со мной в Бостоне. Прошлое в данном случае – меньше чем неделя назад. Он переспал со мной – в прямом и переносном смысле слова.

Она открыла дверь и со всем достоинством, на которое только была способна, вышла, оставив Аарона и Лесли в номере отеля.

11

ЭЛИЗ НЕ ДО СМЕХА

Билл пригласил Элиз на ленч. Это было странно, в последнее время сам факт обеда или ужина с Биллом вызывал удивление. Летом Элиз проводила много времени одна – в Гринвиче или в Ист-Хэмптоне. Манхэттен действовал на нее угнетающе. «Ну что, Элиз, встретимся с Нью-Йорком лицом к лицу. Он принадлежит всем женщинам, которые трудятся по-настоящему. Таким, как Линда Робинсон, Тина Браун, Эллис Мейсон и как эта дрянная Мэри Бирмингем, которая отняла Джила Гриффина у Синтии. Даже эта «вешалка» Мэри Мак-Фадден умудряется делать деньги. Да, Нью-Йорк – для тех, кто работает, и работает хорошо». У Элиз были лучшие столики у «Мортимера», в «Ле Сирк» и других престижных местах, где собирались «сливки общества». Там она чувствовала себя свободно, словно перед кинокамерой; этаким украшением витрины – перед теми, кто интересовался.

Элиз вдруг вспомнила комнату 705 и свою неосмотрительность. «О Боже! Нет, я не буду думать об этом. Но у него была видеокамера. Я отчетливо помню камеру. – Элиз оттолкнула мысли об этом случае. – Сначала я забегу к «Марте», посмотрю, что там у них есть, потом у меня ленч с Биллом». Она чувствовала себя комфортно у «Марты», в одном из самых шикарных магазинов города. Там она сможет собраться, взять себя в руки и не думать о том, что кто-то за ней наблюдает.

Подъезжая к Манхэттену, Элиз вдруг ощутила, как неудобно, физически неудобно ей было в собственной коже. Она подавила желание налить себе водки из бутылки, которая стояла у нее в салоне автомобиля, и одернула край юбки. Потом поправила прическу и снова подтянула юбку. «Я одета как матрона из Гринвича, направляющаяся в Манхэттен на ленч. В такой одежде я не могу даже поехать за покупками!» Элиз нажала кнопку селектора и сказала водителю:

– Сначала едем домой. – «Я должна переодеться», – подумала она.

В лифте Элиз размышляла о том, как было бы хорошо, если бы Чесси поехала с ней в город. Она ценила ее вежливое и скромное обслуживание и безупречный вкус. Но в этом доме они держали только дворецкого, повара и уборщицу. Элиз, подобно Оскару Уайльду, устраивало только самое лучшее, но становилось все труднее и труднее его отыскать. Что будет, если Чесси вдруг решит уехать? Она смотрела за ее гардеробом, прической, распорядком дня. «Нет, Чесси никогда не бросит меня, можно не беспокоиться, – думала Элиз, – и вообще, перестань дергаться».

Беспокойство отравляло ее жизнь, постоянно увеличивало дозу принимаемого спиртного, сказывалось на внешности. Элиз посмотрела на себя в зеркало и попыталась улыбнуться. Она оденется и сделает макияж тщательнее, чем обычно. Она ошеломит их всех, когда придет с Биллом на ленч.

Войдя в дом, Элиз сразу же направилась в спальню. Спальня была просторная, с высоким потолком и австрийской хрустальной люстрой, которую Элиз никогда не включала. Верхний свет был для нее сущим наказанием. Ее личные комнаты освещались только настольными лампами в шестьдесят ватт, абажуры которых были затянуты розовым шелком. Стены мягко отражали этот свет. Потолок украшала лепнина «Адамс». В комнате были две укромные ниши с арочным верхом, стилизованные под морские раковины. В каждой нише стояла бесценная фарфоровая ваза – часть наследства Элиз, оставшаяся от огромной коллекции ее матери, хранящейся теперь в отдельном крыле Метрополитен-музея.

Несмотря на отдельные предметы, комната была на удивление простоватой и обставлена слегка старомодной мебелью.

Элиз быстро сбросила с себя одежду, размышляя, что бы ей выбрать. Может, что-нибудь от Бласса или Армани? Долгое время эти костюмы были самыми что ни на есть модными. Пожалуй, слишком долгое время. Элиз передумала. «Я не хочу выглядеть, как Нэнси во время визита в «Большое Яблоко». Один джазовый пианист, с которым Элиз познакомилась в Париже, как-то рассказал ей, что Нью-Йорк называют «Большим Яблоком», потому что в нем сосредоточены все искушения рода человеческого. Элиз опять вспомнила комнату 705 и вздохнула. Нет, она наденет что-нибудь в европейском стиле. Может, то бледно-лиловое кожаное платье от Клода Монтана с большими плечами? Оно было слегка вызывающее, но очень подходило к ее статной фигуре и цвету волос. И уж в нем ее никак нельзя было бы назвать «почтенной дамой» из Гринвича. Элиз надевала это платье всего один раз и оставила его где-то здесь. Кроме того, оно стоило бешеных денег, и хорошо бы показаться в нем еще раз.

Элиз выросла с верой в то, что нужно иметь лишь самое лучшее и делать так, чтобы вещи служили как можно дольше. У нее все еще хранились костюмы от Шанель пятидесятых годов, шляпы от Хэлстона шестидесятых, Маки и Лакруа семидесятых и восьмидесятых. Ее комнаты отделывал Мак Миллан, но выглядели они немного обшарпанными, мебель и драпировка – немного потертыми. И Элиз никогда и ничего не обновляла. Она росла в огромном доме в Нью-Йорке, потом в особняке на Палм-Бич, в совершенно непомерных размеров «коттедже» в Ист-Хэмптоне, и везде ковры были протерты чуть не до дыр, шелк на абажурах висел почти что лохмотьями. Но все объяснялось тем, что ковры были абиссинскими, а шелк – итальянским. Долгие годы ее семья жила в роскоши и богатстве, поэтому они не считали необходимым доказывать это посторонним.

Оставшись в нижнем белье и чулках, Элиз прошла в гардеробную и принялась искать платье. Оно могло быть где угодно. Гардеробная Элиз была размерами с небольшую гостиную, но вещи ее необъяснимым образом оказывались то в шкафах комнат для гостей, то в холле и даже в гардеробной Билла, хотя та была значительно меньше. Вот и теперь Элиз никак не могла найти свою «экипировку», заглядывая во все уголки гардеробной.

Она опять прошла через спальню, открыла дверь в ванную комнату Билла. И застыла на пороге. Комната была пуста. С туалетных полочек исчезли флаконы и бутылочки, в ящиках не было ни одной сорочки; белье, носки, блузы и свитера – все испарилось; опустела и подставка для обуви, сделанная по спецзаказу для Билла, носившего десятый номер.

У Элиз перехватило дыхание. Он ушел. Элиз давно подозревала, что Билл собирается бросить ее. И вот это случилось.

Элиз тяжело опустилась на край ванны. «Думай. Думай. Что он сказал по телефону? Он предложил вместе сходить на ленч и настоял на том, чтобы встретиться с ней в ресторане…» Билл явно не хотел, чтобы она узнала об этом. Не может быть. Не может быть. А впрочем, что же еще? У Билла было полно одежды во всех трех домах, и даже в лондонской квартире. Он редко когда брал с собой вещей больше чем на одну ночь. А теперь все исчезло. Билл бросил ее, а она даже сразу этого не поняла.

Элиз встала и в отчаянии открыла дверь платяного шкафа. Может быть… Дверь мягко подалась. В темной пустоте одиноко раскачивалось на вешалке кожаное светло-лиловое платье от Клода Монтана.

* * *

– Вниз по Пятой авеню! – приказала Элиз шоферу и подумала: «А куда? Что мне делать? Куда идти?»

– И к «Марте», – добавила она, назвав первое место, пришедшее ей в голову.

Элиз откинулась назад. Ее лимузин медленно прокладывал себе дорогу сквозь плотный поток машин. Элиз все еще была в шоке и не чувствовала нужного эффекта от двойной порции водки, выпитой перед выходом из дома. Она закрыла глаза. Пустота. Кончиками пальцев Элиз потрогала шею и ощутила частые удары пульса, которые подтверждали, что она еще жива. Из-за этого легкого прикосновения к себе самой Элиз издала длинный, низкий, почти первобытный стон. Чувствуя, как слезы собираются в уголках глаз и уже готовы вылиться, она быстро нажала на кнопку, и между ней и водителем поднялась матовая перегородка. Элиз медленно прошептала: «Пустота». И она не знала, о чем это слово: о шкафах и гардеробной или о ней самой. Хотя чувство пустоты было знакомо для нее. Сбылись самые страшные опасения. Элиз теперь одинока. И неважно, что она уже сделала, чтобы убедить себя не чувствовать одиночества; неважно, на какие жертвы в жизни она шла, чтобы избежать его. Элиз была одна. Деньги, связи, талант, внешность – ничто не могло сдержать натиск подступившего все ближе и ближе чувства отчаяния. Элиз вытащила носовой платок из сумочки. «Что делать? Что мне делать?» – думала она, пытаясь остановить слезы. Потом начала вспоминать гардеробную Билла, мысленно заглядывая в каждый ящик, на каждую полку. Везде пусто. Все, все пропало. И незачем обманывать себя. Элиз резко тряхнула головой, отгоняя терзающую душу картину пустых, распахнутых настежь шкафов, выдвинутых ящиков. Не осталось и следа от человека, с которым Элиз прожила почти двадцать лет. Она сложила руки на коленях и сильно сжала их, словно пытаясь выжать напряжение из тела.

Когда слезы кончились и улеглись молчаливые рыдания, Элиз осознала, что даже не задалась классическим вопросом, вопросом номер один всех брошенных женщин: «Что я не так сделала?» Это немного подбодрило ее. «Моей вины здесь нет», – подумала она, жалобно всхлипывая. Да, эта мысль была спасением. Без тени сомнения Элиз была уверена, что сделала все от нее зависящее для сохранения их брака. Именно Билл постоянно предавал ее, заводил интрижки на стороне, пользуясь всеми благами ее достатка и общественного положения.

Элиз высоко вздернула голову и выпрямилась. Потом еще раз промокнула глаза и посмотрелась в зеркало. Она механически поправила макияж, подкрасила губы. Билл не знает о том, что Элиз заходила домой, и думает, что та направляется прямо на ленч. «Он собирается сказать мне все за ленчем, в ресторане, где полно народу…» Да, Билл пригласил ее, чтобы известить о своем уходе. И рассчитывает он на естественное отвращение Элиз к публичным скандалам. Это позволило бы Биллу сказать ей все, что он хочет, и удалиться, нисколько не беспокоясь о переживаниях Элиз.

Она безразлично посмотрела в окно и увидела здание Музея Гугенхейма, которое вдруг осветилось жутким сверхъестественным сиянием из-за серого цвета стекол машины. Элиз вновь закрыла и открыла глаза. Теперь они проезжали мимо громады Метрополитен-музея, и его размеры подавляли сознание. Лишь увидев спокойную зелень и мягкие линии парка Фрик, Элиз вновь обрела способность мыслить. Она вспомнила тот прекрасный майский день, когда вместе с Анни они бродили из комнаты в комнату, а потом сели на скамеечку в саду, сделанную из камня. Кругом цвели большие розовые азалии. Как тогда сказала Анни? «У мужчин все очень просто».

Элиз поняла, что не вынесет толкотню в «Марте» и пчелиный рой туристов в Рокфеллер-Центре.

– Мозли, я передумала. Едем вверх по Мэдисон-авеню.

«Может быть, мне зайти в тот букинистический на Девяносто третьей улице? Я смогу посидеть там одна возле сложенных в стопки книг. Подумать, что мне делать дальше».

Анни, разумеется, права. Мужчины просто собирают вещи и уходят. И как они только не понимают, что бросить женщину – это, по сути, трусость! Элиз, как и большинство женщин ее поколения, росла с верой в то, что настоящие мужчины смелы и ответственны. Хотя факты утверждали обратное. Теперь Элиз пришлось признать, что Билл не обладал ни тем, ни другим качеством. Как и многие другие «пустышки», компаньоны умных и сильных женщин, восхищавших Элиз. Как Аарон для Анни.

Элиз сняла трубку телефона и набрала номер Анни, умоляя Господа, чтобы та была дома. И для нее было большим облегчением, когда Анни ответила после второго звонка.

– Анни, это Элиз. Ты мне очень нужна. – Элиз прокашлялась.

– Элиз, что случилось?

– Анни, я… Билл ушел от меня. – Голос Элиз задрожал.

– Где ты? Хочешь, я к тебе приеду? – Голос Анни звучал мягко, лаская слух.

– Спасибо, Анни. – Элиз заставила себя засмеяться. Смех был отвратительным. – Я из машины, минут десять езды до тебя. Так я подъеду? Встретишь меня внизу или напротив?

– Я жду, – ответила Анни и повесила трубку. «Хорошо. Теперь мне есть куда идти» – подумала Элиз.

Она возьмет Анни с собой.

– Мозли, в Грейси-сквер.

Элиз глубоко и спокойно вздохнула – первый раз за этот день.

* * *

Шофер открыл дверь, и Анни села в машину к Элиз, заняв сиденье напротив.

– Куда мы едем?

– Я не знаю. Так, катаюсь туда-сюда. Мозли, – Элиз нажала кнопку селектора, – в Саттон-Плейс. – Потом обратилась к Анни: – Мы там сможем выйти и погулять в небольшом парке. Он всегда почти пустой.

Машина развернулась к центру на Йорк-авеню. Элиз распахнула дверцу бара и достала бутылку «Столичной».

– Хочешь выпить, Анни?

Она бросила два кубика льда в хрустальный бокал и налила двойную порцию. Потом быстро помешала в стакане указательным пальцем и проглотила содержимое бокала одним духом.

– Я буду только содовую, – сказала Анни. Она наполнила свой стакан и взглянула на Элиз.

– А теперь расскажи мне, что произошло.

Элиз отвернулась и посмотрела в окно. В одной руке она сжимала бокал, в другой комкала носовой платок.

– Билл бросил меня. Собрал свои вещи и ушел.

– Ну, и о чем ты плачешь? Самое время.

– Что-что? Ты не поняла, Анни? Я одна, совсем одна. Мы больше не замужние женщины. Я совсем одна, – повторила Элиз, медленно выговаривая каждое слово.

– Элиз, ты долго была замужем, но это только так называлось – «замужем». И это просто медленно убивало тебя. Ты все это время была одна. Так какая тебе разница? Чего ты боишься?

Элиз молчала, пытаясь вникнуть в эти спокойные, разумные слова. Потом опять сделала глоток из бокала. Да, слишком много спиртного, слишком много страха и одиночества.

– Анни, – Элиз запнулась, подбирая верные слова. – Боюсь, что я кончу так же, как Синтия.

Анни взяла свою сумочку, открыла ее и достала конверт.

– Прочти, – сказала она, протягивая его Элиз. Та поставила бокал на подлокотник сиденья и взяла помятый листок.

– Что это?

– Это предсмертная записка Синтии. Я давно хотела показать ее тебе, и сейчас самый подходящий момент.

Элиз отбросила записку, как будто она вдруг воспламенилась. Лист упал Анни на колени.

– Анни, не пугай меня. Анни вернула Элиз конверт.

– Прочти, если не хочешь кончить, как Синтия.

Элиз нехотя развернула листок. От послания Синтии, лежащей в могиле, у нее по коже побежали мурашки. Анни ждала, когда Элиз закончит читать. Та сложила записку и вернула ее Анни.

– Элиз, не жалей ни о чем. Ты вовремя вырвалась от него. Я хочу, чтобы ты вернулась домой и написала помадой на зеркале: «Он не стоил меня!»

Элиз улыбнулась уголком рта.

– Он не стоил, ты права. И Аарон не стоил тебя.

– Да уж, он стоит только моего врача.

Коротко Анни рассказала Элиз о сцене в «Карлайл», опуская, впрочем, подробности.

– Ах, Боже мой, Анни! Теперь уже улыбнулась Анни.

– Ну, и каковы твои планы на последующую жизнь?

– Я должна навестить мать после обеда. И я думала встретиться с Биллом за ленчем…

Анни выпрямилась.

– Он еще ничего не знает?

– Нет. Я ведь ехала из Гринвича и забежала домой лишь по своей прихоти. Наверное, он хотел мне сказать это за ленчем… в общественном месте, где я, разумеется, не стала бы устраивать сцену.

– Устрой ее! – воскликнула Анни.

– Что ты, я теперь даже не сяду с ним за один стол. Я слишком… – Элиз не смогла найти подходящего слова.

– Слишком что?

– Слишком сердита. Боюсь, что при виде Билла я размажу его по полу.

– Ну и сделай это, Элиз. Но не в ресторане, оттуда он может сбежать. Поезжай в офис. Прижми его к стенке.

– Как крысу! Да он и есть крыса.

Элиз усмехнулась при мысли о том, как унизительна для Билла будет сцена в офисе.

– Анни, он тут же грохнется, если я прижму его там. Я бы с удовольствием, но не могу.

– Я поеду с тобой и подожду тебя в машине, – предложила Анни.

Элиз помолчала, принимая решение. Потом называла водителю адрес офиса Билла.

– Я волнуюсь, – призналась она Анни.

– Я буду ждать тебя. Я здесь. В конце концов ты будешь даже рада.

Элиз взглянула на подругу и благодарно кивнула ей в ответ.

– Какого черта, – произнесла она, – мне нечего терять.

* * *

«Тварь, – подумала Элиз и гортанно рассмеялась. – Сюрприз, Билл. Большой сюрприз для тебя. Я это так не оставлю, о, нет! Неважно, что сказала бы мама, но я не собираюсь уползать как побитая собака. Как это сделала Анни, и Аарон, предатель, еще и утер ей нос. Как жестокий хозяин побитой собаке. Анни права. Я не позволю ему ускользнуть.

И Бренда, с ее бойким язычком и хвастливыми разговорами, позволила Морти улизнуть, оставить ее практически ни с чем, в то время как он сам сидит чуть ли не с миллионами. И, как и Билл, использовал слабость жены в своих личных корыстных целях. Но для Билла есть сюрприз. Я не так предсказуема, как ты предполагал, Билл!»

Элиз мысленно нарисовала картину: Билл в офисе, готовится к ленчу с провинциальной бедняжкой Элиз, будучи искренне уверен в том, что ему удалось ускользнуть и остаться чистеньким. Элиз представила себе офис, который она отделала в благородных матово-голубых тонах. На двери были буквы с позолотой: «Уильям Тэфт Атчинсон – партнер». Благодаря ей Билл был назван «партнером», хотя и младшим, в солидной адвокатской конторе «Кромвель Рид». Теперь его видели в офисе окруженным знаками стопроцентного американца и тотемами власти, которыми он так дорожил. Но сегодня ему не помогут все эти изящные силки для уток ручной работы, кожаная сумка для гольфа, чемоданчики для поло. Даже огромный стол красного дерева, помпезные хрустальные пресс-папье, коллекция японских антикварных безделушек. И серебряная рамка с ее фотографией – ее подарок Биллу, – даже она не спасет его.

Когда машина подъехала к главному входу элегантного небоскреба на Уолл-стрит, Элиз, не дожидаясь шофера, сама открыла дверь. Анни высунулась из окна, и Элиз повернулась к ней.

– Он не стоил тебя, Элиз. И Джил не стоил Синтии. Иди туда и врежь ему. За всех нас.

– С удовольствием. Не уезжай, это не займет много времени.

Элиз решительно прошла внутрь, двери захлопнулись у нее за спиной. В лифте она ткнула кнопку 45-го этажа.

Билл подпрыгнул от неожиданности, когда Элиз ворвалась к нему в офис, чуть не сломав входную дверь вишневого дерева. Она стояла в дверном проеме, наблюдая, как меняется лицо Билла, становясь белым как бумага.

– Ты – жалкое подобие мужчины! Так, как ты со мной поступил, презренно, ниже всякого человеческого достоинства.

Она сделала два больших шага по направлению к его столу и остановилась. Секретарша Билла застыла возле двери, не зная, что предпринять. Элиз жестом указала ей на выход, даже не глядя на нее, та отступила, но продолжала смотреть.

Элиз откинула прядь волос, выбившуюся из тщательно сделанной прически и падавшую ей на лицо.

– Не хватило мужества сказать мне в лицо, что уходишь? Я должна была увидеть пустые шкафы? Где же твое письмо, Билл? Или записка? Даже Нельсон Рокфеллер оставил своей бывшей жене письмо, презренный ты червяк!

Над верхней губой Билла выступили капли пота. Он едва мог шевелить губами, потом наконец выговорил резким тонким голосом:

– Успокойся, Элиз. Не устраивай сцен. Я собирался поговорить с тобой за ленчем.

Дверной замок, наверно, был сломан, так как секретарша не смогла запереть его. Краем глаза Элиз увидела, как несколько служащих столпились в приемной. Билл тоже заметил их.

– Давай поговорим как взрослые, зрелые люди, – защищался он.

– Взрослые? – завизжала Элиз. – Хочешь быть взрослым? Билл жестом показал на открытую дверь, но Элиз продолжала, не обратив на это внимания.

– Почти двадцать лет, Билл! Двадцать лет лжи, унижения и обмана. Я любила тебя. Я отдала тебе свой дом, себя, я пожертвовала своей карьерой ради тебя. И все, что мне хотелось взамен, – нормальной, человеческой жизни, хотелось быть любимой. У нас могло бы быть в жизни гораздо больше. Я никогда не просила тебя благодарить меня, не попрекала тебя деньгами, даже когда купила тебе это место. Я была хорошей женой и заслуживаю лучшей участи.

Билл попытался украдкой обойти стол, но Элиз заметила его движение и двинулась к нему.

– Ты только скажи, скажи мне это в лицо, Билл, и я уйду. Я должна знать. Почему вдруг сейчас? Сейчас, после двадцати лет твоих похождений, ночных звонков от женщин, после того как ты пропадал где-то ночами? После всех твоих секретарш, горничных и официанток! Почему?

Она заметила, что Билл пытается преградить ей путь, но продолжала обходить стол, и он отступил. А потом ее взгляд упал на серебряную рамку. На месте ее фотографии была другая – улыбающееся лицо молодой, очень молодой женщины, знакомое лицо.

– Я влюблен, – сказал Билл.

Секунду Элиз стояла молча, уставившись на него. Потом шагнула от стола к бюро, взяла один из силков для уток и швырнула его в фотографию. Билл вздрогнул от ее неожиданного и резкого движения. Его лицо стало пепельно-серым, рот открылся.

В этот момент Дон Рид, старший партнер фирмы, вошел в кабинет с плакатной улыбкой на лице. «Вон!» – прогрохотала Элиз голосом Мерседес МакКэмбридж из фильма «Изгоняющий дьявола». Тот убрался, не сказав ни слова.

Билл кончиками пальцев оперся о стол, как бы пытаясь поддержать равновесие и не упасть.

– Элиз, пожалуйста, сейчас не время и не место. Давай поговорим дома.

Элиз ненавидела этот умоляющий тон его голоса.

– Дома? У кого дома? Ты ушел, Билл. У нас нет теперь дома! Она сломала клюшку для гольфа о стену и вдребезги разнесла абажур настольной лампы «Лалик», совершив при этом разворот, которому позавидовал бы Бэйб Дидриксон. Билл молчал, глядя на нее.

Еще один разворот и взмах клюшкой – и разлетелось на куски стекло вместе с фотографией.

– Ты попользовался мной и выбросил. Но тебе это даром не пройдет, теперь нет. Я не допущу этого.

Швырнув сломанную клюшку для гольфа на пол, Элиз направилась к дверям, давя осколки и прокладывая себе дорогу через толпу служащих и секретарей. Идя к лифту, Элиз слышала, как Дон Рид, который был и исполнительным директором фирмы, говорил Биллу: «Зайдите ко мне в кабинет. Нам нужно поговорить».

* * *

Стараясь не стучать каблуками, Элиз приблизилась к дверям спальни своей матери и тихо приоткрыла их. Сиделка, ухаживающая за ней, встала и улыбнулась.

– Здравствуйте, миссис Атчинсон. А мы тут как раз вас вспоминали. – Сиделка подошла поближе и тихо добавила: – Боюсь, она уже забыла, что вы приходили. Мне пришлось напомнить ей. Бедняжка, она сегодня целый день впадает в забытье. – Потом в дверях сказала: – Я буду тут рядом. Позовите меня, если будет нужно.

Элиз подошла к матери и положила руку на одеяло, стараясь не касаться шнура капельницы, который был вставлен в очень тонкую, до боли худую руку. Элиз никогда не знала, сознает ли мама то, что витает в снах и мечтах о прошлом.

Элиз прикоснулась к ее щеке, и мать открыла глаза.

– Мама, это я, Элиз.

– Да-да, разумеется, сегодня ведь понедельник? Элиз перевела дух и присела.

– Да, правильно. Сегодня понедельник, и приходит Элиз, – произнесла она и улыбнулась. Потом наклонилась вперед и поцеловала мать в лоб. – Ну, как ты, мама?

– Я старая и уставшая, дорогая. А ты? – спросила она, глядя Элиз прямо в лицо. «Старая и тоже уставшая», – подумала про себя та. – И ужасно одинокая. Надеюсь, я не выгляжу слишком плохо, и она не заметит моей тоски».

– Прекрасно, мам. И я кое-что тебе купила.

В последний раз, когда Элиз была здесь, мать была очень возбуждена и кричала: «Нет, моя Элиз – просто маленькая девочка!» Элиз ранили эти слова. Она достала из сумки плоский предмет, завернутый в коричневую бумагу. Развязав узелок ленточки, она открыла пакет и достала фотографию в серебряной рамке. Элиз надеялась, что ее взрослое лицо на фотографии поможет матери не забывать дочь. Элиз было очень горько и больно, когда мама не могла вспомнить ее.

– Ты можешь видеть без очков?

– Да, конечно.

Мать сощурилась, пытаясь разглядеть фотографию как следует. На ней была изображена Элиз. Она сидела на лужайке перед их домом в Ист-Хэмптоне.

– Это ты. Спасибо, мне очень приятно.

– Да, это мы снимали прошлым летом. Мне кажется. Я выгляжу довольно неплохо, правда?

– Это для фильма?

Элиз вздрогнула от неожиданности.

– Фильма? – спросила она.

– Ты ведь все еще бываешь в Голливуде? Отвратительное место. Ты должна быть очень осторожной.

– Я уже сто лет не была в Голливуде. Это было, когда я еще была очень молодой, помнишь? А сейчас я живу здесь, в Нью-Йорке. И я никуда не выхожу.

Мать закрыла глаза и покачала головой из стороны в сторону.

– Они охотятся за твоими деньгами, Элиз. Они хотят, чтобы ты вкладывала деньги в свои картины, но ты не должна делать этого. Это недостойно.

Холодок пробежал по спине Элиз. Она знала, что эти провалы в памяти приходят и уходят помимо воли матери, но она должна попробовать, хотя ни к чему хорошему это не приведет.

– Мамочка, дорогая, я уехала в Голливуд много лет назад, но теперь я вернулась. Я здесь. И я теперь гораздо старше.

– Многие прекрасные женщины попадают в ловушку, расставленную мужчинами в Голливуде, – продолжала говорить мать, не слушая Элиз, – у богатой и красивой женщины нет никакого шанса уберечься. Они попользуются тобой, будут говорить, что любят тебя, родная. Но все дело в деньгах. Всегда только в них.

Элиз задержала дыхание, пытаясь подавить подступившие слезы. Потом с трудом сглотнула и произнесла:

– Я осторожна, мама, но иногда мне кажется, что я слишком осторожна.

– Ты никогда ничего не изменишь, Элиз. Они унизят тебя, отнимут все деньги, а потом выбросят. Посмотри, что они сделали с твоей кузиной Барбарой. Бедняжка, живет где-то в Африке, вокруг нее крутятся подозрительные типы. Снабжают ее наркотиками и забирают все деньги.

Голос матери стал громче, она открыла глаза и внимательно посмотрела на дочь.

– Не позволяй им увлечь тебя на дно. Сохраняй свое достоинство. Это все, что у тебя есть, в конце концов. Твоя честь. Всегда поступай правильно.

У Элиз ком застрял в горле. «Если бы она только знала, то была бы очень разочарована во мне», – подумала Элиз. Ее очень тронула доброта и удивительное понимание мамы, поэтому она ни за что не позволит ей узнать о предательстве Билла и о своем недостойном поведении в номере 705 отеля «Карлайл». И то, что беречь свою честь, – значит быть одинокой.

Элиз посмотрела на мать. Та начинала клевать носом, ее прозрачные веки дрожали. Очень мягко Элиз произнесла:

– Мама, уже поздно, тебе следует отдохнуть.

Она поставила свою фотографию в рамке на ночной столик рядом с горкой таблеток и пилюль.

– Увидимся на следующей неделе, родная. Может быть, я что-нибудь могу для тебя сделать, пока не ушла?

Мать пробормотала, не открывая глаз:

– Скажи дедушке, я хочу покататься на моем пони. Элиз встала и поцеловала ее в щеку, чувствуя себя одинокой, как никогда в жизни.

– Да, я скажу. Я скажу ему.

12

КЛУБ БРОШЕННЫХ ЖЕН

Анни была немало удивлена, когда позвонила Элиз и пригласила ее на ленч в «Ле Сирк». Почему на ленч? И почему в «Ле Сирк»? Хотя у Элиз денег было больше, чем у других женщин, с которыми была знакома Анни, она также знала, что та не особенно торопилась их тратить. А в «Ле Сирк» половина порции мусса «pample-mousse» стоила шесть долларов, так что выходило, что это – единственное место в Мантхэттене, где один грейпфрут стоил двенадцать долларов. Возможно, это делалось с тем, чтобы произвести впечатление, потому что никто даже не собирался заказывать это блюдо, когда в меню и без того хватало всякой всячины.

И если Анни сначала лишь удивилась приглашению, то потом была просто шокирована, когда позвонила Бренда и сказала, что ее тоже пригласили. В это время Анни сидела за письменным столом, пытаясь записать некоторые свои мысли. Она даже не отдавала себе отчета в том, что именно пыталась написать: рассказ, стихотворение или просто вести дневник. Ей редко удавалось перенести на бумагу то, о чем она думала. Она заставляла себя каждый день часами сидеть за письменным столом, даже если все это время просиживала, уставившись на чистый лист бумаги. Но она все-таки пыталась. Дело было в том, что стоило ей сесть, как ее охватывала невыносимая слабость при взгляде на пустой лист. И когда, нарушая гнетущую тишину, вдруг зазвонил телефон, она даже подпрыгнула, но потом с облегчением вздохнула.

– Что там затевается? Элиз пригласила меня на ленч в «Ле Сирк». Она что, решила заняться благотворительностью?

– Я не в курсе, – заявила Анни.

– Интересно, это как-нибудь связано с Биллом? Я не говорила тебе, Анжела рассказала, что в прошлом году у него было целых три секретарши. Он их совершенно замучил. Одна из них, практически, говорит, что он чуть ли не кидался в нее сосисками.

– Да ладно, Бренда! Так вот о чем болтают студентки в «Кромвель Рид»? Возможно, Билл слишком требовательный, но все же он видный мужчина. Не думаю, что он способен опуститься до такого.

– Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Что до меня, так все мужики – сволочи.

Анни вдруг ощутила в душе какую-то пустоту – то, чем была теперь ее жизнь.

Должно быть, Бренда поняла это, потому что спросила:

– Как тебе там живется без Сильви? Чем занимаешься?

– Да все в порядке. Вот подумываю сесть за роман.

– Колоссально! Помню, в колледже я тоже пыталась начать.

– Серьезно?

– Конечно. Это был «Война и мир», но потом мне надоело.

Анни рассмеялась. Да, Бренда никогда не давала ей скучать.

– Так что там насчет ленча? – напомнила ей Бренда. – Почему она пригласила именно меня?

– Кто знает. Но я думаю, мы это скоро выясним.

– Анжела мне еще говорила, что Элиз как-то на днях показывалась в «Кромвель Рид» и там было что-то!

Анни попыталась представить себе эту сцену, так как Элиз описала ей все в красках по дороге домой. Она не сдержала улыбку.

– Ну… и? – спросила она.

– Что-то произошло в офисе Билла в «Кромвель Рид». И в холле. Элиз была в потрясающем светло-лиловом кожаном платье, не меньше. Анжела говорит, что о совместной жизни уже не может быть и речи.

– Ну что ж, слава Богу, – сказала Анни. И, слава Богу, что Бренда узнала это от кого-то другого.

– Боже мой, она же столько лет унижалась. Почему она именно сейчас все разрушила? – поинтересовалась Бренда.

Анни почувствовала, как постепенно гнев заполняет пустоту в душе. Она вздохнула, как бы пытаясь изгнать его. Это возмутительно, как эти мужики ведут себя. Просто невыносимо.

– Кто знает? Может, из-за смерти Синтии, – сама предположила Бренда, – может, из-за последней выходки Билла. В самом деле, недавно на ужин в фирму он прихватил с собой молоденькую красотку. Может, он собирается из наследницы сделать еще одну свою подружку. Кроме того, она еще и сидит на кокаине.

– Бренда, откуда ты это знаешь? – спросила Анни, одновременно с раздражением и заинтересованностью.

– Сегодняшние газеты, – призналась Бренда, – там была небольшая заметка. Кстати, ты знаешь, что за красивая художница из хорошей семьи изображала из себя «жену» на вечеринке в «Кромвель Рид»? Еще ножкой под столом заигрывала? Я это все сама вычислила. А Дуарто мне лишь подсказал насчет кокаина.

– Бедная Элиз.

– Да, Анни, вот еще что. Что ты собираешься надеть? Я уже не влезаю в свои самые большие брюки.

– Брось, Бренда. Что за вопрос!

– Еврейский. Это один из четырех вопросов на еврейской пасхе: что ты собираешься надеть? где ты это взяла? сколько это стоит? и есть ли там мой размер?

– Очень смешно.

– Так стоит ли покупать что-нибудь?

– Помнишь, что сказал Эмерсон?

– Нет, я забыла.

– Остерегайся всех тех мероприятий, где требуется новая одежда.

– Ах, да! И никогда не назначай свидания парню по имени Снайк. Да что может парень по имени Ральф Вальдо знать о женских брюках или о чем-либо другом?! Ты знаешь, что все время, пока он жил в Вальден Паунд, он ходил завтракать к своей матери? И он привез все свое белье обратно домой, ей-богу.

– Бренда, а Вальден Паунд был Торес, а не Эмерсон, – сказала, смеясь, Анни. Ей было приятно смеяться, и она знала, что Бренде это тоже нравится. – Но, Бренда, – продолжила она, – Элиз вообще хороший человек, и сейчас ей, должно быть, больно. Может, ей нужны друзья, так что будь посерьезней.

– Я и так серьезная. Просто я подумала, может, учудить что-нибудь. Одеться а-ля Элизабет Тейлор, посещающая гавайский бар. Это все из-за Элиз. Почему от всего, что связано с нею, мне хочется говорить на идиш и надевать кафтаны? Но я даже не могу влезть в свои брюки. Мне уже впору переходить в другую весовую категорию. Знаешь ли ты, что это значит?

– Не уверена.

– Конечно, нет. Ну, ладно, дорогие слушатели, я вам сейчас это объясню. Когда ваши брюки не застегиваются на вас, вы должны либо начать худеть, либо покупать новый гардероб. Все это доставляет мало удовольствия и дорого по меньшей мере, поэтому я все-таки ем. А если я пытаюсь сидеть на диете, чтобы влезать в свои вещи, я все равно не влезаю в них, а от этого еще меньше удовольствия, тогда я опять ем. Конечно, если я покупаю одежду большего размера, я вознаграждаю себя за плохое поведение, и тем самым делаю его еще хуже. Потом мне уже ничего не остается, кроме как есть. Раньше я никогда не переходила за 18-й размер. Так что вопрос стоит следующим образом: переходить ли мне в другую весовую категорию? Покупать ли что-нибудь новенькое для «Ле Сирк» или выглядеть как черт знает что?

– Бренда, у меня уже голова от тебя болит. Перестань ты издеваться над собой.

– Ага, и сейчас ты мне будешь говорить, что во мне сидит худышка, которая просто жаждет выбраться наружу. О Господи, пусть она сделает это, может быть, я тогда буду весить вдвое меньше.

В конце концов они договорились, что Бренда не будет ничего покупать, и они обе наденут что-нибудь строгое, что было на руку Анни, так как у нее просто больше ничего другого не было.

* * *

По дороге в «Ле Сирк» Анни поймала себя на мысли, что идет по Семьдесят шестой улице. После стычки в «Карлайле» она ненавидела эту улицу и старалась не ходить по ней. Сегодня она с восьми утра была на ногах и даже не успела забежать домой, чтобы переодеться. Этим утром она дежурила в больнице. Это была тяжелая работа, но и покидать своих пациентов тоже было нелегко. Анни опаздывала. Элиз и Бренда простят ее. Так как она торопилась, ей было не до глубокомысленных размышлений. И когда она наткнулась на дом, где располагался отель Аарона, Анни прямо вздрогнула.

В Нью-Йорке стоял ясный день, небо было голубое-голубое. Уже становилось прохладно, пахло осенью и чувствовалась скорая зима. У дверей «Ле Сирк» Анни встретила Сирио, непризнанного гения социологии. Он знал положение всех богатых женщин в городе и рассаживал их соответственно. Сейчас же он сердечно улыбнулся и провел ее к Элиз, сидевшей за банкетным столиком, одним из тех, которые считались самыми престижными. По-видимому, Элиз все еще занимала весомое положение, Анни не любила подобной обстановки: холодно-голубой, почти ледяной декор – слишком торжественно для ленча. Но ей пришлось смириться; это устраивало Элиз – хорошо ухоженная, довольная собой, она сидела в расслабленной позе, словно на сцене. Да это и в самом деле была сцена. Напротив них с двумя женщинами, которых Анни не знала, сидел Брук Астор. Рядом пристроилась и молодежь – Блейн Трамп, оживленно беседующий о чем-то с хорошенькой девушкой. Элиз кивнула Анни, когда та вошла в зал, и поцеловала ее в щечку, потом взялась за свой бокал.

– Мартини? Или, может, газированного французского бензина? – Ее голос звучал как-то странно, почти обиженно.

– Белого вина, – попросила официанта Анни. – Элиз, с тобой все в порядке?

– Насколько можно ожидать. У вас в больнице это, наверно, зовется «тяжелый случай, но жить будет». Вот, лечусь потихоньку.

Небольшой переполох и возня у дверей возвестили о приходе Бренды. На ней было что-то непомерно большое и красное с перьями. «Хорошо еще, что я убедила ее надеть что-нибудь строгое», – подумала Анни, поморщившись.

– Надеюсь, это – вымирающий вид, потому как он заслуживает этого, – проворчала Элиз.

Анни сама ненавидела мех и перья. Хорошо, что они еще были искусственные. Но какого черта она их на себя нацепила! Анни украдкой взглянула на Элиз, но та казалась спокойной. Да, Элиз никогда не выставляет напоказ недостатки своих гостей.

– Привет, Бренда, – Элиз широко улыбнулась, произнеся эти слова так, чтобы все слышали, как она поздоровалась. «Только из поколения в поколение передается так и воспитанность. И только они могут вызывать такую самоуверенность, – подумала Анни. Ей доставило немало усилий не оказаться в объятиях Бренды.

– Ага, вся шайка в сборе! – сказала Бренда, радостно улыбаясь. – Что у вас здесь происходит, мать вашу?

Элиз и бровью не повела.

– Так, веселимся, – ответила она, и Анни опять заметила какие-то странные нотки в ее голосе. Анни и Бренда посмотрели на Элиз в ожидании того, что она скажет.

– Мне кажется, что-то нарушилось в балансе вещей, и необходимо восстановить равновесие.

Элиз взглянула сначала на одну, затем на другую подругу.

– Я полагаю, нам следует этим заняться.

– А в чем, собственно, дело? – спросила Анни.

– Ты же знаешь, Билл бросил меня, и ты знаешь, что люди говорят о женщине, которую унизили и оскорбили, – без тени злобы в голосе, с улыбкой на лице ответила Элиз.

– Элиз, поверь, мне искренне жаль…

– Бренда, к черту эти сочувствия. Я специально выбрала людное место, так что надеюсь, обойдемся без слез. И если мне нужен будет муж, я куплю себе еще одного. А сейчас я желаю восстановить справедливость.

– То, что надо, Элиз! – вырвалось у Бренды. – Ох, доберусь я до этой сучки Ван Гельдер!

Элиз посмотрела на Бренду так, что, окажись на ее месте кто-нибудь другой, от него не осталось бы и мокрого места.

– Я позвала вас сюда, потому как думала, что вы все же немного умнее, – неторопливо произнесла она. – Кажется, вы не поняли. Я имела в виду не женщин, меня не беспокоят новые жертвы. Я имею в виду мужчин – Джил Гриффин, Мор-ти, Аарон и, конечно, Билл. Должно же быть какое-то возмездие, в конце концов, надо свести счеты. Мы должны всем показать, что нас нельзя просто так взять и списать. Мы должны что-то предпринять. У нас есть силы, ум, связи, воображение, наконец. Пусть они заплатят сполна.

Анни вспомнила о письме Синтии, которое все еще лежало у нее в сумочке. Она была не в силах просто выбросить его, и слова, написанные там, казалось, не шли у нее из головы. Может, если она все-таки расквитается с Джилом, то избавится от этого несчастного клочка бумаги.

– Я обеими руками «за», – сказала Бренда, взявшись за меню. – Но может, все же закажем сначала что-нибудь поесть? – Как только официант отошел, Бренда спросила:

– Речь идет о мести? «Желание смерти», часть третья! Прямо здесь или как?

– Не совсем месть. Что-нибудь поизысканнее. Справедливость, – возразила Элиз.

– Во-во, мне всегда нравились законы Хаммурапи. Глаз за глаз – по-моему, то, что нужно. Так как насчет небольшой ритуальной кастрации? Мы схватим их, свяжем, наденем маски а-ля индеец на тропе войны. Мне вообще-то всегда шли перья. – Бренда поправила прическу. – И одного за другим мы их почикаем. Как собачек. И в будущем никаких проблем. По-моему, это довольно гуманный приговор. Больше не будут отравлять окружающую среду своими гормонами.

– Кастрация, м-м-м… – Элиз помолчала, как будто на самом деле обдумывала это. – Заманчиво, но грязно. Нет, слишком грязно.

– Ну да, ты всегда критикуешь. У тебя есть план?

Пока Анни слушала подруг, ее ум работал с поразительной быстротой. Месть? Справедливость? Нет, они так не думают. Нам нужно держаться вместе. А то, что предлагает Элиз, слишком жестоко. Нет, думала она, это не то, что ей нужно.

Вдруг ей пришла в голову идея. Может, им стоит создать что-то вроде клуба или общества брошенных жен, чтобы хоть как-то справиться со своим горем, поддерживать друг друга. Чтобы, наконец, сделать хоть что-нибудь с Джилом. «И мы не будем так одиноки, – думала Анни, – у нас у каждой хватает причин для гнева».

Она взглянула на Элиз и Бренду. С первого взгляда – две совершенно разные женщины, но, в принципе, такие похожие. Обе честны. Обе надежны. Для них обеих существуют истинные ценности. Жаль, что они не любят друг друга. Анни улыбнулась в душе. Кто, кроме нее, поверит, что у Бренды, толстушки из Бронкса, наполовину еврейки, наполовину итальянки, и у Элиз, шикарной наследницы двух огромных состояний, может быть что-то общее?

Но Анни чувствовала – может. И было. Они обе испытывали одинаковую боль, заглушая ее одна – едой, другая – вином. Но если они не могли прямо взглянуть в глаза своей боли и ярости, то, может, они найдут облегчение при помощи Синтии. Они втроем могли бы объединиться из чувства сострадания к Синтии и ненависти к Джилу. Только с тем, чтобы он знал, что им все известно.

И может быть, тогда они смогут противостоять своим собственным трудностям. Проблемы Бренды с ее весом, ее ненависть к Морти. Теперь ей даже некогда воспитывать своих двух детей из-за постоянных дел, телефонных звонков. Элиз, которая с каждым месяцем становится все грустнее и холоднее. Надо открыть ей глаза на то, как уход Билла подействовал на нее, – ведь она стала больше пить.

«А я? А моя ненависть к Аарону?» – подумала Анни. И тут тоненький голосок где-то внутри возразил: «Он не такой плохой, как остальные». Все-таки ей нужна была чья-то поддержка. Жить с такой болью равносильно самоубийству.

Вероятно, можно сделать какой-то вывод из гибели Синтии. Анни признавала за собой эту привычку – превращать плохое в хорошее, видеть светлое там, где никто его больше не видит, хотя, кто знает, может, сейчас это как раз и сработает. Идея была слишком хорошая, чтобы отказаться от попытки реализовать ее. Они могли бы создать нечто вроде группы поддержки, типа общества матерей детей с болезнью Дауна, в котором она когда-то состояла.

Элиз подалась вперед и улыбнулась:

– Возможно, мы сможем кастрировать их без единой капли крови. – Ее брови бесовски поднялись, и Анни с Брен-дой как зачарованные наклонились к ней. – Надо найти у каждого из них слабое место. Не могут же они быть неуязвимыми. Вот тут-то они заплатят сполна. Пусть наказание соответствует преступлению. Вот, например, Билл. Должен же быть какой-то выход его энергии. Или он ненавидит свою мать.

– Не обязательно быть Фрейдом, чтобы определить это, – заметила Бренда.

– Поможем ему подрыгаться. Чтоб выпустила девчонка-другая из него пар. Может, наймем кого-нибудь, чтоб пощекотать ему нервишки. Ну или что-то в этом роде, – сказала Элиз.

Бренде идея понравилась, но Анни все поняла, и ей стало как-то не по себе от этих слов. Господи, еще хуже, чем она могла себе представить. Ее надежда на теплую, дружескую поддержку растворилась в воздухе.

– Я не думаю… – начала было Анни, но Элиз прервала ее.

– Послушайте, что я вам хочу сказать. Лет сто назад все было по-другому. Вот двое поженились. Пусть муж и зарабатывал на хлеб, пусть создавал законы, но законы общества гласили, что если он добропорядочный мужчина, если он хочет признания со стороны общества, то он должен быть женатым. Это давало женщине определенное положение, на которое она всегда могла рассчитывать. А если он нарушал правила, то его карьере конец. В обществе его называли изгоем. И кто бы ни вышел за него после этого замуж, наказывался и отвергался. Так что приличной женщиной нельзя было попользоваться, как тюбиком зубной пасты, и выбросить, как она опустеет. Как Джил, например, бросил Синтию, а Билл – меня.

– А меня – Морти, – согласилась Бренда.

– Слушайте, – продолжала Элиз, вытащив из сумочки копию журнальной статьи.

– О Боже, только не вырезка «Помоги себе сам»! Я тебя умоляю!

– Нет, это не то. Из последнего выпуска «Форчен».

Элиз подняла газетную вырезку и указала на фотографию Каролин Ром.

– Это происходит повсюду, удачливые, солидные мужчины меняют своих жен на других, «поновее и получше». Послушайте: «Эти «подарочные» женушки заставляют пятидесяти– и шестидесятилетних солидных джентльменов почувствовать, что они могут еще посоперничать с молодыми в сексуальном плане». – Элиз взглянула на Бренду и Анни. – Ну, как, звучит соответственно? – и продолжила: – «Не будучи заклейменными «разводом», эти люди хотят начать все сначала». И вот это из «Форбс». – Элиз откашлялась. – «Сегодняшний имидж солидного джентльмена не обходится без новенькой высокой блондинки, «второй жены». Она – вознаграждение за успехи. Отбрасывая в сторону ярлык «женат вторым браком», наша мораль дошла до того уровня, когда роскошная «вторая жена» – не только личное имущество, но и предмет первой необходимости».

Элиз сделала паузу и оглядела своих подруг. Она ждала.

– Это написали до или после того, как Малколм «списал» Либби? – сухо спросила Бренда. Мать Элиз была близкой подругой миссис Форбс. – Ой, да ладно. Это не новость. Ничего не изменилось. Для женщин карты всегда были подтасованы.

– Да я не об этом! – нетерпеливо воскликнула Элиз. – Поймите, как далеко это зашло, если деловой журнал признает этот «обмен» в качестве жизненной нормы. Ах, Боже мой, «Донсбери» уже снимает мультфильмы на эту тему.

Она разгневанно бросила на стол еще одну статью.

– Так что же ты хочешь, чтобы мы делали? Надели форму пикетчиков и патрулировали улицы? Убили Жоржетт Мос-бэчер и Каролин Ром? Это не было бы лишено приятности, но я не думаю, что остаток жизни стоит провести, деля камеру с Джин Хэррис. – Бренда улыбнулась. – А может, я и не права насчет этого.

Анни знала, что Элиз не нравится, когда при ней вспоминают скандал между заведующей и диетологом в Скарсдейле. Но знала ли об этом Бренда? Анни улыбнулась.

– А не думаешь ли ты, что Джин Хэррис поможет мне сбросить вес? – спросила Бренда невинно. – Может, все-таки стоит попробовать?

Анни наблюдала, как Элиз теряет самообладание. Их команда разваливалась, они теряли основу беседы. Элиз права, но вот подход к проблеме требовал коренных изменений.

– Прекратите это, довольно. Синтия умерла. Вы что, не понимаете, насколько это серьезно?

Анни сжала губы, чтобы они не задрожали.

– С какой это стати вы говорите «довольно!»? Вы что, не понимаете? Речь идет не только о Синтии, но обо всех нас! Поймете вы это? – Анни перешла на крик: – Мы же ведь исчезаем! Таем! Они проткнули нас насквозь, и мы превращаемся в ничто! Испаряемся! Общественная мораль утверждает, что все это замечательно, а мы даже не в состоянии защитить самих себя! – Анни не удержалась и добавила: – У меня меньше причин, чем у любой из вас, прийти в ярость. Аарон не был так плох, как Морти и Билл.

– Да, это ты так думаешь, – сказала Бренда.

– Нет, это он так думает, – заметила Элиз. И после небольшой паузы продолжила: – Вношу предложение. Мы все ходим вокруг да около, но давно пора высказаться прямо. Давайте поговорим о полном разложении этих мужчин. Эмоциональном, социальном, финансовом. Мы убеждены, что семьи у них теперь нет, дела идут кисло, друзья покинули их. И они сделали все это с нами. В наших силах проделать то же самое с ними. И у нас есть средство. Вот вам мой план. Я говорю, что мы размажем их по стенке.

– Мне нравится, – сказала Бренда, – хотя, вероятно, этого недостаточно. – Она повернулась к Анни. – Что думаешь?

– Я не знаю, – сказала Анни озадаченно, – вы шутите? Или вы шутите, или вы обе сумасшедшие! – Анни посмотрела на Элиз, но та была серьезна. – Элиз, Бренда, я вас правильно понимаю? Страшная месть? Вы предлагаете объединиться для этого?

– Да, – ответила Элиз, выпрямляясь на стуле. – Кто сказал: «Только слабые мстят, сильные ищут справедливости»? Предлагаю открыть организационное собрание Клуба брошенных жен.

Элиз подняла кофейную ложечку и постучала ею как судейским молоточком. Потом внимательно посмотрела на Анни.

– Присоединяешься? Анни сидела молча.

– Давай, Анни, не ломайся, – поторопила ее Бренда.

– Присоединяюсь, – мрачно произнесла та и кивнула.

– Собрание считаю открытым. Ваши предложения будут выслушаны, одобрены и проведены в жизнь, – провозгласила Элиз.

– Ура! – прокричала Бренда.

Женщины молча подняли бокалы, отдавая дань торжественности момента.

– А теперь, – Элиз продолжала играть роль председательствующей на собрании, – кто-то должен выступить с предложением о целях и задачах клуба. Бренда?

– Вношу предложение втоптать этих подонков в грязь. – Бросив на Анни многозначительный взгляд, она добавила: – Всех четверых. А больше всего я хочу, чтобы Морти разорился. Это единственное, чего он не перенесет.

Председательствующая повернулась к Анни.

– Анни?

– Я хочу, чтобы Джил лишился власти. Власти и положения в обществе.

– А Билл – благосклонности женщин, – быстро подхватила Элиз. – Чтобы как любовнику ему наступил конец. В переносном смысле, конечно.

Анни боролась с собой, но, наконец, вздохнув, произнесла:

– И еще я хочу, чтобы Аарона бросили. Предали и бросили.

Элиз одобрительно улыбнулась.

– Ну и отлично, – заключила она. – Кстати, завтра мы имеем возможность лицезреть всех четверых на благотворительном балу в пользу больных СПИДом. Это будет началом их конца.

– Или по-другому: конец их новым начинаниям, – вставила Бренда.

Они еще раз подняли бокалы.

– За нас, – сказала Элиз. – За брошенных жен.

– Послушайте, – взяла слово Анни. – Пусть нашим девизом будет: «Не месть, но справедливость».

– Ну почему же? – не согласилась Бренда. – Одно другому не мешает.

13

ВО СЛАВУ ЗОЛОТОГО ТЕЛЬЦА

– Весь Нью-Йорк, весь Нью-Йорк собрался, – проворковала Гунилла Голдберг, остановившись в дверях банкетного зала «У Пьера», чтобы получше рассмотреть присутствующих и дать им возможность полюбоваться собой.

Гунилла была, как сказали бы французы, женщиной неопределенного возраста. Трудно было даже предположить, сколько ей лет, благодаря достижениям пластической хирургии, косметике, диете и специальным упражнениям. Ее светлые волосы, уложенные «под пажа», были схвачены сзади бриллиантовой заколкой в форме полумесяца, ставшей уже неотъемлемым атрибутом ее имиджа. Как всегда, на ней был потрясающий наряд: на этот раз платье от Лакруа – лиф из муарового шелка и пышная присборенная юбка из черного бархата до колен. Густо накрашенные ресницы подчеркивали красоту ее темных глаз, а выщипанные тонкой, аккуратной дугой брови придавали ее лицу выражение постоянного удивления.

Ее муж, Сол Голдберг, известный финансист, уже вошел в сверкающий зал, а Гунилла задержалась на пороге, чтобы дать возможность оглядеться новой протеже, Хайме Мэлис-сон, и насладиться открывшимся видом.

В центре зала три огромные люстры из австрийского хрусталя сверкали и переливались как внезапно оледеневшие каскады воды. На каждом столе стояли букеты нежных белых роз и изящных дельфиниумов, похожих на стремящиеся ввысь струи фонтана. Настенные бра ненавязчиво подсвечивали превосходный загар, великолепный макияж и роскошные драгоценности собравшихся. Уже звенели бокалы, и официанты сновали в проходах между столами. На танцевальной площадке появились первые пары. Идеальное время для выхода.

Это был четвертый ежегодный благотворительный бал в пользу больных СПИДом, и на нем присутствовали все, кто имел какой-либо вес в Нью-Йорке. Женская благотворительная «мафия» сумела распродать все билеты. «Бал в пользу жертв СПИДа становится слишком заметным событием, чтобы его пропустить», – с удовлетворением отметила Гунилла. Всегда в центре событий, она с самого начала предугадала его успех.

Три нескончаемые недели в Веве не прошли зря, решила она. Она выглядела прекрасно и с удовольствием демонстрировала легкий загар и нежную свежесть кожи на оголенных плечах. Гунилла повернулась к Хайме, новой протеже, которая была намного младше ее, и улыбнулась, показав превосходные белые зубы.

– Ну, а теперь смотри, как это делается, – промурлыкала она и поплыла по залу, приветствуя и одаривая улыбками избранных.

– А вот и наша chatte,[1] – приглушенным голосом пробормотала Мелани Кемп подруге и партнерше по бизнесу Сьюзан. Многие дамы из нью-йоркского высшего света продолжали подсмеиваться над пристрастием Гуниллы к французским словечкам, над вычурностью ее интерьеров и умопомрачительными нарядами. За спиной они называли ее Мишка Гамми из-за расхожей истории, конечно же, совершенно неправдоподобной, что она познакомилась со своим первым мужем, когда работала девушкой по вызовам. История гласила, что, когда она вынула свои зубные протезы и обслужила его, он тут же в нее влюбился. После этого она еще дважды выходила замуж, и каждый ее новый муж был гораздо богаче и толще предыдущего.

Теперь она была важной фигурой во многих благотворительных организациях, и никто не осмеливался в лицо называть ее Мишкой Гамми. Она хорошо потрудилась и отвоевала-таки себе место в нью-йоркском высшем обществе. Ходили слухи, что ее муж Сол завел новую пассию, и общество с интересом выжидало, не перерастет ли его очередной роман в нечто большее.

– Прибыла, – подхватила Сьюзан, шикарная блондинка, в которой тем не менее было что-то лошадиное. – И конечно, со своей Хаймой Мэлиссон. – Мелани и Сьюзан обесцвечивали волосы в том же салоне, что и Гунилла. С недавних пор туда зачастила и Хайма. Она теперь во всем следовала Гунил-ле, начиная от стиля в прическах и кончая занятиями в группе Берни и Роя. «Хайма Мэлиссон поет с Гуниллой в унисон». «Подпевала» – именно так о ней написали на прошлой неделе на шестой странице. Не было человека в Нью-Йорке, который не читал бы раздел светской хроники, но признаться в этом могли только те, кто не опасался за прочность своего положения в обществе. К числу последних принадлежали и Сьюзан с Мелани: за обеими стояли богатые семьи, состоятельные мужья, а кроме того, у них было свое дело: они занимались отделкой интерьеров и делали это не ради денег, а ради собственного удовольствия. Так приятно, когда тебе платят за то, что ты тратишь чужие деньги.

– Ты злишься, потому что она заключила контракт не с тобой, а с Дуарто, – поддел Сьюзан ее муж Чарльз. Сьюзан и Мелани действительно пытались получить заказ на отделку нового дома Мэлиссонов, но Дуарто их обошел. – По-моему, Хайма очень милая и энергичная, – продолжал Чарльз.

– О, я тебя умоляю, – простонала Сьюзан, закатывая глаза. – Значит, Гунилла закончила образование Шелби Кушман и взялась за Хайму? – Гунилла была известна тем, что покровительствовала новичкам, помогая им войти в общество и занять в нем определенное положение. Завистники утверждали, что тем самым она укрепляет собственные позиции, поскольку в случае успешного продвижения по социальной лестнице ее протеже становились ее должниками. Все знали, что ее последней подопечной была Шелби Кушман, жена Морти Кушмана, Неистового Морти с телевидения. И действительно, Гунилла оставила Хайму за дальним столом в самом углу зала, а сама взошла на помост и заняла место рядом с Шелби Кушман, изо всех сил играющей роль аристократки с юга.

– Гунилла выглядит неплохо, – признала Мелани.

– Еще бы. Тысячи мартышек пожертвовали ради нее своими железами.

– Так вот где она была. А я думала, что на волне всего этого увлечения дзэн-буддизмом она медитировала где-нибудь в уединении.

– Ну конечно. Не будь ребенком, Мелани, – Сьюзан повернулась и села так, чтобы держать в поле зрения вновь прибывающих.

– Кстати, о буддизме, вот и явление божества. Вот кто молод и энергичен, Чарльз, – проворковала она мужу.

Кевин Лир был высок, красив, великолепно сложен и известен как актер и дзэн-буддист. Даже в таком городе, как Нью-Йорк, где все давно пресытились кинематографом, он сумел не утратить популярности суперзвезды. Он прошел по залу к главному столу на помосте, ведя перед собой невесту, манекенщицу, младше его лет на двадцать. На ней было красновато-коричневое платье, скроенное по косой. Глубокий вырез на спине заканчивался гораздо ниже того места, где начиналась вертикальная ложбинка между ягодицами. Рука актера покоилась на ее оголенной пояснице. Эта пара привлекла к себе внимание, Анни, сидевшая за столом недалеко от помоста, тоже повернула голову, провожая их взглядом. В этот момент рука Кевина с поясницы скользнула вниз и два пальца исчезли в ложбинке.

«Очень мило, – сухо подумала Анни. – Очень по-дзэнбуддистски. Теперь этой рукой он будет пожимать руки знакомым». Она отвернулась от них и украдкой взглянула на сына. Крис, к счастью, был увлечен беседой с Джерри Лоэстом о какой-то сложной фотосъемке, которую готовилось проводить агентство. «В любом случае глупо пытаться защитить его от всего этого. Ему почти двадцать, он уже не мальчик», – напомнила она себе.

Напротив нее Бренда Кушман, совсем расплывшаяся от жары, обмахивалась программкой вечера. Джерри Лоэст, наклонившись к Бренде, говорил ей что-то об агентстве. Бренда внимательно слушала его объяснения, что привлечение новых капиталов требует больших затрат. Несмотря на шум, Анни услышала, как Бренда сказала: «Морти не посчитался с расходами и загреб кучу денег». «Уж кому, как не Бренде, об этом знать», – подумала Анни.

Может быть, не стоило брошенным женам участвовать в этом празднестве? Анни чувствовала себя ужасно. Придет ли Аарон? Будет ли он с Лесли? Неужели все в этом зале уже знают, как она была слепа и глупа?

С другой стороны, не могла же она скрываться вечно, а это мероприятие было неплохим поводом, чтобы снова появиться в свете, хотя она терпеть не могла подобные торжества. Одни сплетни и скука. Анни удручало, что все эти талантливые, богатые люди не могли найти для себя лучшего развлечения. Не может быть, чтобы кому-то всерьез могло нравиться это самолюбование. Тогда в чем смысл всего этого?

В который раз она оглядела зал. Где же Аарон? На площадке несколько пар танцевали, но в основном люди стояли группками у своих столов. Официанты с подносами накрывали следующую перемену. Еда на этих сборищах не играла важной роли. Сюда приходили не есть, разве что представлялась возможность сожрать кого-то. «Настоящие джунгли», – подумала Анни.

Ее взгляд скользил по сидящим за столом – Крис, Джерри и его жена, Элиз с сенатором – и неожиданно споткнулся о два пустых кресла. Интересно, кого еще нет? И тут она вспомнила.

Синтия купила эти места. Анни тогда просила, умоляла Синтию прийти. А в суете после похорон она об этом забыла. И Бренда с Элиз, видимо, тоже. Анни встретилась глазами с Брендой, и та, побледнев, прикусила губу. «Ушла, но не забыта, – подумала Анни, и ирония этих слов болью отозвалась в ней. – Всего две недели, а я так запуталась в собственной жизни, что почти забыла о Синтии». Она отвернулась от пустых кресел, и ее глаза наполнились слезами.

– Вы только посмотрите, – раздался возглас Дуарто. Он сидел рядом с Брендой и пил сегодня больше обычного. Анни знала, что всего несколько месяцев назад умер его любовник, и за его внешней веселостью скрывалось глубокое отчаяние. «Еще один несчастный», – подумала Анни. Дуарто окинул взглядом вошедшего и присвистнул с одобрением: «Ай да ковбой!» Он говорил с сильным испанским акцентом. Вошедший был Оскар Лоренс, известный модельер, прославившийся роскошными нарядами в стиле «вестерн». Он с женой поднялся на помост и занял место за главным столом. На его лбу красовался свежий шрам с еще не снятыми швами.

– Я слышала, он с кем-то столкнулся, когда играл в поло, – сказала Бренда.

– Вообще-то, – начал Дуарто, облизнув губы, – он говорит, что упал с лошади на охоте в Вирджинии, но, насколько я знаю, охота и поло здесь ни при чем.

– Наверное, объезжал лошадь, – предположила Анни.

– Не совсем, дорогуша. Он действительно работал над одной кобылой в своих конюшнях, и зверюге, видимо, не понравилась его техника.

– О, Дуарто! – Анни испуганно оглянулась на Криса, но он все еще был поглощен беседой с «дядей Джерри» об особенностях съемки крупным планом. Юнис, жена Джерри, захихикала.

– Клянусь, мне об этом рассказал его конюх. – Дуарто пощелкал языком. – Такая потеха. Но все и так знают, что Оскар любит жесткую игру.

– Дуарто, – вздохнула Бренда, – иногда мне кажется, что жизнь проносится мимо меня.

– Это лучше, чем, если бы она промчалась прямо по тебе, – парировал он, отхлебывая из бокала. – Ты посмотри на его швы.

Анни даже не улыбнулась. Ее возмущал цинизм происходящего. Бал имел две цели: сбор денег для помощи больным СПИДом и, подумать только, чествование Джила Гриффина. Его взнос, который, по слухам, составил сто тысяч долларов, можно сказать, обеспечил успех вечера.

В программке перечислялись все участники с указанием суммы взноса, но по опыту Анни знала, что многое из написанного не соответствовало действительности: так, судя по программке, Хайма Мэлиссон пожертвовала 25 ООО долларов, но Дуарто им рассказывал, что она попросту отправила в хоспис для больных СПИДом свою старую, вышедшую из моды мебель, оценив этот хлам в довольно приличную сумму. Все-таки какие-то деньги были собраны, и Анни полагала, что это лучше, чем ничего. Что касается Джила Гриффина – что бы он там ни пожертвовал, это не было даром милосердия. Это было хорошее вложение капитала. Анни довольно много занималась благотворительностью и прекрасно понимала, что ста тысяч недостаточно, чтобы купить место за престижным столом на каком-нибудь другом, более известном благотворительном собрании. Но ежегодный бал в пользу больных СПИДом был относительно новым событием в сфере благотворительности – ему шел четвертый год, – и Джил Гриффин вложил деньги в перспективное начинание.

Джил Гриффин, элегантный, уверенный в себе, восседал за главным столом, его новая жена Мэри Бирмингем по одну руку, Гунилла Голдберг, председательствующая на балу, по другую. По-птичьи склонив голову набок, он благосклонно принимал поздравления. Анни не сомневалась, что это будет вечер поздравлений и самолюбования. Но главной целью присутствующих было сыграть в сакраментальную нью-йоркскую игру – показать себя, посмотреть других. Пустое место Синтии за столом зияло немым упреком.

Дуарто облокотился на стол и разглядывал Кевина Лира и его спутницу. В свое время он работал у них, а в обязанности художника по интерьеру помимо всего прочего входило развлекать клиентов, выводить их в свет и знакомить с нужными людьми.

– Когда однажды я поехал с ними в Коннектикут, – поведал Дуарто, – она забыла взять презервативы и сказала ему, что они могут заниматься только анальным сексом, но он отказался, сказав, что вот так и получаются юристы. – Дуарто захохотал и повернулся, чтобы поприветствовать другую клиентку, Лалли Сноу.

Она была затянута в узкое, ядовито-зеленое шелковое трикотажное платье с ворохом гофрированных оборок на шее.

– Чао, дорогуша, – Дуарто изобразил восторг, обмениваясь с ней воздушными поцелуями. Когда она просеменила мимо, он прошептал: – Настоящая змея. Говорят, с нее срезали весь жир. Теперь она никогда не сможет надеть короткую юбку или купальник. Шрамы.

– Невелика цена, – вздохнула Бренда Кушман, оглядывая свой массивный бюст и необъятный живот. – Интересно, на сколько я могу похудеть? – Бренда сидела на новой диете: она ела только тропические фрукты и принимала таблетки из толченого чеснока и энзимов папайи. «Я сбросила одиннадцать фунтов, но пахну, как сицилийский ананас», – пожаловалась она Анни.

По другую сторону стола Элиз, как всегда величественная и невозмутимая, сидела с сенатором из Мэриленда Роландом Уокером, недавно овдовевшим другом ее дяди, Боба Блужи, который в последнюю минуту предложил ей его в спутники. На сенаторе был видавший виды смокинг, который к тому же со временем стал ему узковат. Плечи его были обсыпаны перхотью. На минуту Элиз позволила себе вернуться мыслями в номер 705, вновь ощутить сладость поцелуев того незнакомца, нежность его рук.

Поймав взгляд Анни, Элиз подняла бровь и легким кивком головы указала на соседний стол.

Там сидели Билл Атчинсон с Феб Ван Гельдер и всем семейством Гельдеров, еще какие-то люди и среди них Силия Рид, постаревшая и высохшая жена старшего партнера Билла Атчинсона в «Кромвель Рид». Анни улыбнулась. Столько лет Элиз приходилось мириться с соседством этой карги на подобных церемониях. Теперь Анни с удовольствием наблюдала, как Силия надоедала Биллу, заставляя его выслушивать всякий вздор. Она принадлежала к тем людям, которые даже самую пикантную сплетню делали невыносимо скучной. Анни не нужно было прислушиваться, резкий, скрипучий голос Силии был хорошо слышен за их столом.

– Ну вот, они объявили о помолвке, хотя все знали, что он настоящий гомосексуалист, ну явный. Конечно, все из-за его титула. Лалли мечтала, чтобы ее дочь стала принцессой Джулиано. Все уже было готово, гости собрались, и тут выяснилось, что он сбежал с шафером. Представляете? – она обращалась к Биллу и всем сидящим за столом. Ван Гельдеры явно скучали. Билл слегка кивнул.

– Лалли могла бы быть и поумнее. Венецианских принцев вообще не бывает, только дожи. Уж это-то все знают, – презрительно фыркнула Силия Рид. Элиз и Анни с трудом сдержали улыбки.

Элиз рассказывала Анни, что Силия была дочерью бармена из Цинциннати, и все свои светские замашки приобрела, выйдя замуж за Дональда Рида, адвоката из уважаемой нью-йоркской семьи. Интересно, действительно в Цинциннати все так хорошо разбираются в замысловатых титулах венецианской знати?

Элиз состроила гримасу и закатила глаза. Анни рассмеялась.

Бренде было не до смеха. Она мрачно рассматривала Шелби, сидящую рядом с Морти за главным столом: «Какая она худенькая! А я похожа на надутый мячик». Бренда вздохнула.

Когда они познакомились с Морти, она, конечно, не была такой толстой, но никогда не была и такой худой, как Шелби. Как же людям это удается?

Хотя минуточку. Худыми вокруг были только женщины. Присутствующие мужчины, почти все под сорок, не были так уж стройны. Бренда задумалась над своим открытием. Даже в этом у мужчин преимущество. Пусть они лысы и бесформенны, но у них деньги и власть, и то, как они выглядят, не имеет значения.

Другое дело женщины. Тощие как спички. Взять хотя бы Элиз. Она, наверное, весит не больше, чем во времена своего первого выхода в свет. Но ведь Элиз почти ничего не ест, о сладком и мучном и говорить нечего. Анни тоже постоянно подсчитывает калории и во всем себя ограничивает. Ну и жизнь! Однако приходилось признать, что ни одна из присутствующих дам не проигрывала борьбу с возрастом и лишним весом с таким позорным счетом, как она, Бренда.

Она снова оглядела свои расплывшиеся формы. «Кажется, все бы отдала за возможность войти в примерочную и не чувствовать на себе насмешливые взгляды продавщиц, за возможность выйти из моря и подставить плечи солнцу, а не хватать первое попавшееся полотенце, чтобы скорее спрятаться под ним. Да и за то, чтобы суметь поднять ногу параллельно полу. Но мне это не дано, ну и в чем дело? – попыталась она успокоить себя. – А дело в том, что твой муж бросил толстую жену и женился на худой». Бренду мало волновало мнение окружающих ее людей, но она понимала, что сейчас они сравнивают ее и Шелби, и сравнение это явно не в ее пользу. Ее положение было просто унизительным. Бренда еще больше помрачнела. А когда Бренда была расстроена… «Где этот чертов официант, они что, решили здесь всех уморить с голоду?»

Напротив нее Элиз на секунду прикрыла глаза. Когда все это кончится? Она уже опорожнила полагающуюся каждому бутылку довольно посредственного шампанского. Может быть, стоило потанцевать. Но вряд ли ей удастся расшевелить сенатора, поэтому придется еще выпить.

Элиз знала, что Билл был не слишком разборчив в связях, но Феб Ван Гельдер ему определенно не подходила. Она сидела рядом с Биллом и откровенно скучала. Молодая, хорошенькая, но слишком экстравагантная для него. Какие-то фантастические украшения и это платье, то ли из резины, то ли из пластика. Так это и есть то, что носит сейчас богема? Феб, по-видимому, тяготилась вечером не меньше Элиз.

Элиз услышала, как Билл обратился к Феб:

– Как насчет вальса, если, конечно, ты танцуешь?

– Я танцую, но только с подходящим партнером.

– А кто для тебя подходящий партнер?

– Тот, перед кем я не устою.

Элиз знала, что за соседними столами многие тоже наблюдали за этой сценой. Как в замедленной съемке, Билл вытянул руку, обнял Феб за талию, притянул ее к себе и, крепко прижав, повел на танцевальную площадку.

– Как романтично! – Силия захлебнулась от восторга.

– Очень, – согласился ее муж.

Элиз допила шампанское в бокале. «Если я сейчас не выпью что-нибудь настоящее, я умру», – подумала она. Обед, к счастью, закончился. Оставался только десерт. Теперь можно позволить себе и отлучиться. Ей хотелось бежать подальше от этого места. Элиз извинилась перед сенатором и направилась к дверям.

На лестнице ее окликнула Анни Парадиз:

– Элиз, подожди.

– Я в туалет. – Элиз взяла Анни под руку. – А потом, если не возражаешь, зайдем в бар. Мне нужна передышка от этих кретинов за соседним столом. И от сенатора тоже. Возможно, в сенате он всех потрясает своим красноречием, но за обедом он не сказал ни слова.

Выйдя из дамской комнаты, Элиз и Анни пересекли овальный холл и вошли в бар ресторана. Пройдя вдоль стойки из полированного дерева, отделанной сияющей медью, они заняли места у дальнего ее края. Анни окинула взглядом бар. Изображение на потолке, создающее иллюзию неба над головой, и нарисованные на стенах окна заставили ее, как обычно, подивиться на подобные причуды. На Элиз оборачивались. Годы в роли кинозвезды оставили на ней свой отпечаток, против которого время было бессильно. В ней сочетались одновременно властность и нежность, она обезоруживала. «Элиз все еще очень красива, – подумала Анни. – От нее исходит уверенность, или загадочность, или еще что-то, что окутывает ее как облако».

Элиз заказала двойную порцию водки, Анни выбрала белое вино.

– Ну что же, – сказала Элиз, – может быть, и хорошо, что бедной Синтии здесь нет. Что бы она пережила, узнав, что ее муженек обманул не только ее, но и прессу, и собственную фирму, а потом взял и женился на этой девице. Аарон, по крайней мере, не заявился со своей докторшей. – Элиз ничего не сказала про Билла и Феб. Это было слишком унизительно. – А теперь Джил и Мэри Бирмингем восседают там, как короли на троне. – Элиз покачала головой. – Кстати, с кем собиралась прийти Синтия?

– С Роджером Тренто.

– Кто это? Имя знакомое.

– Тренер по теннису из клуба, – призналась Анни, Элиз поморщилась.

– Да, неудивительно, что она ушла из жизни, – пробормотала Элиз и заказала еще водки. Анни задумалась над ее словами. У самой Анни, если не считать Криса, был всего один кандидат на сегодняшний вечер: Морис Дингман, друг Джерри Лоэста, толстый, скучный, на двадцать лет ее старше. Что бы она делала, если бы у нее не было Криса?

– Я вернусь в зал. – Она поцеловала Элиз и встала, но тут же застыла на месте, схватившись рукой за стойку.

На одном из диванчиков, расставленных вдоль стены, сидели Аарон и Лесли Розен. На нем был смокинг, белый шелковый шарф с бахромой небрежно обернут вокруг шеи. Его темные волосы блестели, глаза сияли, улыбка была просто ослепительной. Анни всего на секунду задержалась на них взглядом, а затем быстро отвернулась, как учил ее отец: старайся не смотреть на то, что тебе неприятно. Она прошла через овальный холл и стала подниматься по лестнице, крепко держась за перила.

«Возьми себя в руки, – уговаривала она себя. – У него своя жизнь. Прекрати это. Рано или поздно ты должна была увидеть их вместе. Лучше раньше, чем позже. Веди себя как ни в чем не бывало», – приказала она себе, подходя к столу.

Дуарто все еще говорил.

– Мы все здесь служим золотому тельцу. Мы прославляем не Джила Гриффина, а то, что у него в карманах.

– Что у него в карманах? – рассеянно спросил Крис.

– Деньги, dinero.[2] И все это ради денег. Здесь никому дела нет до больных СПИДом, до голодных и бездомных. Только не этим людям. И не в этом городе. Все эти сборища замешаны на деньгах. Кто сколько получил, кто сколько потратил. – Он заплакал. – Всем наплевать, что Ричард умер. Его никто даже не навещал. – Он повернулся к Бренде. – Никто, кроме тебя, дорогуша. Я этого не забуду. – Дуарто поднял руку Бренды и поцеловал. – Она каждый день приходила к нему, приносила фрукты, мясо, все. – Он вытер глаза и опять посмотрел на Бренду. – Готовишь ты плохо, – заявил он.

– Зато много, – она погладила Дуарто по руке.

– Просим всех занять свои места.

Наступило время официальной части. На подиуме Роберт Хазенфус взял микрофон. Роберт Хазенфус был членом совета нескольких больниц, полдюжины клиник в городе носило его имя. Границы его филантропической деятельности простирались очень далеко: ходили упорные слухи, что одна из комнат в его огромных апартаментах была оборудована под гинекологический кабинет. Несколько людей готовы были поклясться под присягой, что каждую неделю туда приходили две проститутки, одна из них одевалась медсестрой и ассистировала, пока он осматривал другую. Анни считала, что эта история мало похожа на правду, но были люди, которые уверяли, что в ней даже ничего не преувеличено.

В то время как внимание всех присутствующих обратилось к сидящим за главным столом, Элиз повернулась к Анни и Бренде и, изящным взмахом руки отметая прочь Билла, Морти, Аарона и Джила, произнесла глубоким хриплым голосом: «За брошенных жен». Одновременно, как по команде, они подняли бокалы.

– Леди и джентльмены, – взывал Хазенфус. – Мне очень приятно, что вы так весело проводите время, но давайте вспомним причину, по которой мы здесь собрались.

Шум голосов постепенно стих, и только за главным столом Хазенфус Голдберг продолжала воспитание Шелби Кушман.

– Ты видишь Персеус Даглеви? – спросила Гунилла шепотом.

Шелби проследила за ее взглядом.

– Это та худая дама в черном?

– Они все худые дамы в черном. Дорогая, это же Нью-Йорк. Вон та, которая сидит рядом с Пэт Бакли.

– Та, в которой явно есть что-то арабское? – спросила Шелби со своим тягучим южным акцентом.

– Никогда, просто jamais[3] не называй персов арабами, дорогая. – Гунилла от возмущения даже затрясла головой. – Это такой дурной тон. Запомни, именно персы и придумали арийцев.

Пристыженная Шелби кивнула. Столькому еще надо учиться!

– И что она?

– Ей сделали операцию по уменьшению груди. Третью по счету. На будущее запомни: две операции – это предел для любой части тела. Иначе можно кончить, как Майкл Джексон. Короче, что-то там не получилось, и теперь у нее вообще нет сосков. Можешь себе представить? Они напортачили с одним, а потом удалили и второй, для симметрии. Теперь под просвечивающими платьями она носит резиновые протезы. Я пользовалась тем же клеем, когда носила накладные ресницы. Ужасная гадость. Как она не пачкает им платья? Я так рада, что эти ресницы вышли из моды. Мой муж – не Сол, мой второй муж – их просто ненавидел. – Она на секунду задумалась. – Правда, меня он тоже ненавидел. – Шелби хихикнула. Гунилла подняла бровь, прищурилась и продолжила: – Послушай меня, милочка. Ты, конечно, южанка, но ты не дурочка, я это вижу. Ты захомутала Морти Кушмана, а я-то знаю, чего это стоило. Ты мне нравишься. Я хочу тебе помочь. Поэтому запомни: все мужчины ненавидят всех женщин. Без исключения. Если ты встретишь кого-то, кто покажется тебе исключением, и ты влюбишься, немедленно уезжай на курорт и оставайся там, пока не стабилизируется уровень сахара в крови.

Она перевела дух. Роберт Хазенфус все еще бубнил: Джил Гриффин это, Джил Гриффин то. «Господи – подумала Гунилла, – ведь все прекрасно знают, что в этом мире подонков и мерзавцев он самый отъявленный негодяй». Она перевела взгляд на своего мужа: действительно ли его последний роман представляет для нее угрозу? Дети уже выросли и не могут служить прикрытием, значит, придется защищаться самой. Она опять повернулась к Шелби и продолжила урок:

– Ну, конечно, наоборот: все женщины ненавидят всех мужчин. Это основа цивилизации, какой мы ее имеем. – Она раскрыла вечернюю сумочку, достала тюбик помады «Палома» и начала аккуратно подкрашивать губы. Шелби была потрясена: она делала это совершенно невозмутимо на глазах у всего зала. Как зачарованная Шелби наблюдала за Гуниллой, а та, закончив, захлопнула сумочку, обвела глазами сверкающий зал, затем посмотрела на Шелби.

– Мы все ненавидим друг друга, милочка. Не забывай об этом.

Книга вторая

МУЖЬЯ УЯЗВЛЕНЫ

1

ПОЛЮБОВНАЯ СДЕЛКА

Трое из четырех мужей, намеченных в жертвы Клубом брошенных жен, находились в этот день в зале заседаний совета Объединенных фондов Дугласа Уиттера, где должно было состояться праздничное чаепитие.

– Чаепитие, придумали тоже, – фыркнул Морти Кушман. – Как это по-светски. Да еще в этих хоромах.

Действительно, зал заседаний выглядел внушительно. «Еще бы, – подумал Морти, – сколько денег сюда вбухано. Эти парни знают, что делают. Они грабят вдов и сирот со времен войны за независимость и называют это бизнесом». Он посмотрел на Джила Гриффина и Билла Атчинсона. Типичные сукины дети американской революции.

И весь зал был стилизован под ту эпоху. Стены до середины были отделаны темным полированным деревом, а затем до потолка оклеены кремоватыми обоями. Центр комнаты занимал длинный стол, на гладкой поверхности которого отражался свет нескольких десятков свечей, настоящих свечей, огромной медной люстры. Джил говорил, что это какой-то необыкновенный антиквариат чуть ли не из штаб-квартиры самого Вашингтона. Настоящее освещение, конечно, давали обычные электрические лампочки, аккуратно вделанные в высокий, богато украшенный лепниной потолок. Полы были тоже из темного полированного дерева, как в настоящем дворце. Но самое потрясающее было то, что весь этот уголок истории находился на шестьдесят восьмом этаже здания № 120 по Уолл-стрит, и из его окон открывался великолепный вид на Нью-Йоркскую гавань. Правда, увидеть все равно ничего было нельзя, поскольку в окна, тоже, конечно, стилизованные под старину, было вставлено рифленое стекло с пузырьками воздуха внутри. Это был класс: ухлопать уйму денег, создать колониальный Уильямсбург на вершине небоскреба и – проигнорировать открывающийся вид. Этим ребятам не откажешь в чувстве юмора.

Сегодня они собрались, чтобы отметить создание акционерной компании Неистового Морти и выпуск первого пакета акций, которые, может быть, в эту самую минуту, поступили на Нью-Йоркскую фондовую биржу. Невероятно. За годы своей карьеры Морти имел дело с самыми разными людьми, но эти парни были что-то особенное. Настоящие черти. Морти был наслышан об их методах. Они хватали за глотку и уже не отпускали, причем проделывали все это с чертовской элегантностью. Этот парадокс особенно восхищал Морти.

Он оглядел комнату. Джил восседал во главе стола, вылитый император, и, слегка склонив голову набок, слушал Мэри Бирмингем, которая что-то шептала ему на ухо. Костюм сидел на нем безукоризненно. Как ему это удается? Морти знал, что для этого нужно нечто большее, чем деньги. Это должно быть в генах. Как форма головы, у Джила она была идеальна, как благородная седина в его светлых волосах, как длинные, тонкие пальцы. И посадка головы. Джил держал голову так, будто ему принадлежал весь мир, и это его манера вызывала у Морти острое чувство зависти. Джил коснулся верхней губы указательным пальцем и кивнул Мэри, и Морти заметил, как в этот момент светлые глаза Джила блеснули холодным стальным цветом. Морти отвел глаза.

За столом сидело человек двенадцать, все в белоснежных рубашках и безукоризненно отутюженных костюмах. Волосы у тех, у кого они еще остались, были гладко зачесаны назад, очки на тех, кто их носил, поблескивали, отражая свет люстр. Шелковые галстуки были у всех примерно одинаковыми – мелкий рисунок на розовом, красном или желтом фоне. «Галстуки власти», как их называли. Они все производили впечатление богатства и чистоты. Богатство и чистота. Приходилось признать, что Морти не совсем соответствовал этому образу. Он был слишком толст, и стоило ему надеть костюм, как он собирался складками. Тем не менее, подумал он, откинувшись на спинку кресла и затягиваясь сигарой, он был здесь.

Он был здесь, потому что он этого заслуживал, потому что он неплохо потрудился, потому что он был умен и потому – он признался в этом самому себе – что ему повезло. Он оказался на самом гребне волны. У него на счете был 61 миллион долларов, а это что-нибудь да стоило. «Господи, – подумал он, – я, может быть, самый богатый из всех этих козлов». И эта мысль наполнила его ликованием.

Свалившееся на него богатство было самым лучшим, что он испытывал в жизни, – лучше, чем еда, лучше, чем азартная игра, даже лучше, чем секс.

Эти парни восхищали его. Он не мог этого не признать. Восхищали и приводили в бешенство. Да, он их ненавидел.

И этого он тоже не мог не признать. У них была настоящая власть, и они могли сделать то, что другим было не под силу. Когда Морти пришла мысль выпустить на рынок акции своей компании, он обратился к нескольким инвестиционным банкам. Они только взглянули на расчеты и больше не захотели иметь с ним дела. А Джил увидел перспективу. Его, по-видимому, не смутили проблемы с наличностью и сбытом. Он заявил, что идея ему нравится.

А затем Джил Гриффин, который ни разу не испачкал рук продажей чего-либо, сказал Морти, что поможет ему… Конечно, это будет стоить 42 миллиона и еще 5 адвокатской конторе Билла. Это почти вдвое превышало ту сумму, которую предстояло раздобыть Морти для проведения операции, деньги, добытые его потом, его именем, но, как оказалось, игра стоила свеч. Ну и дела! Кто эти парни – гении или проходимцы или и то и другое?

Тем временем Джил начал речь.

– Мы собрались здесь, чтобы отметить успешное завершение операции. Мне хотелось бы подчеркнуть как изящество самой идеи, так и виртуозность ее воплощения. – Присутствующие – человек тридцать тщательно подобранных юристов, брокеров, экономистов – одобрительно заулыбались. Джил говорил, не выпуская из рук пульта дистанционного управления, с помощью которого он открывал двери, опускал киноэкран, приглушал свет, поддерживал связь со службой безопасности, вызывал административный и обслуживающий персонал. – Мне нет необходимости напоминать вам, что в результате нашего руководства операцией Объединенные фонды Дугласа Уиттера получили рекордную прибыль, а это означает для всех нас приятное Рождество. – По залу прокатился гул одобрения.

Морти знал, что к Рождеству эти парни получали солидные премии, часто вдвое превышающие их и без того огромные оклады.

– А сейчас в знак признательности вашей работы позвольте вручить вам небольшие сувениры, – сказал Джил. Двое служащих неслышно прошли вдоль стола и перед каждым положили небесно-голубые коробочки от Тиффани. Морти потянулся к белой ленточке, но заметил, что никто даже не дотронулся до своих подарков. Он отдернул руку и спрятал ее под стол.

Этот промах помог ему вернуться на землю. «Конечно, Джил богаче меня. Сколько таких сделок у него на счету?»

Закончив речь, Джил нажал кнопку на пульте. Раздвижные двери открылись, и две японки в традиционных кимоно и оби застыли в проеме. Затем они низко поклонились всему залу, отдельно Джилу, и началась какая-то сложная, но, по-видимому, тщательно отрепетированная церемония. Они наполняли какие-то сосуды водой, снова ее выливали и все время двигались, как в замедленной съемке. Вся эта процедура, с точки зрения Морти, была абсолютнейшим идиотством. Он украдкой взглянул на золотой «Роллекс» с бриллиантовой окантовкой на циферблате. Ему хотелось есть и не мешало бы зайти в туалет. Когда это все кончится?

Сидящий напротив него Билл Атчинсон казался просто очарованным, но ведь он такой кот, любая женщина заставляет его облизываться. Морти знал, что у него роман с какой-то ненормальной художницей, и Бог ее знает, она, наверное, вытворяет штуки похлестче. Сам Морти был уверен, что в жизни есть вещи поинтереснее баб. Он, к примеру, с большим удовольствием сыграл бы в мяч с соседскими парнями. Нет, женщины, конечно, тоже нужны. Чтобы пробиться в этот круг, необходима жена. Но это должна быть соответствующая жена. И у него она теперь есть. Эти япошки в подметки не годятся Шелби.

Он познакомился с ней в художественной галерее в Сохо, куда их с Брендой притащил этот гомик Дуарто, чтобы купить что-нибудь на стены. Шелби им тогда помогла, а потом, когда появилось еще что-то, что могло бы им подойти, она позвонила Морти, не Дуарто или Бренде, а ему. Он пригласил ее пообедать вместе, и она рассказала ему о своих планах, о том, что хочет иметь собственную галерею, и какие выставки она бы там устраивала. В то время она работала над какой-то презентацией вместе с Эдом Шлоссбергом, евреем, который был женат на дочке большого чина в администрации, и поэтому она знала все и обо всех.

Теперь у нее была собственная галерея, галерея Морти, если точнее, и она готовила выставку работ сумасшедшей Феб Ван Гельдер. Морти понимал, что в интересах карьеры он должен поддерживать связь с людьми из мира искусства, мира, который одновременно завораживал его и приводил в недоумение. Если он собирается иметь дело с солидными людьми, ему нужно отшлифовать свой имидж, а для этого необходимы все эти штучки вроде сегодняшней затеи с восточными дамами. Господи, что все в этом находят?

Слава Богу, они закончили. Джил поднялся из-за стола и церемонно поклонился, и наконец появились официанты со своими тележками. Отлично. Морти не был большим любителем спиртного, но поесть он любил.

Однако, когда официант поравнялся с ним, Морти, к своему глубокому разочарованию, увидел на тележке омерзительного вида куски сырой рыбы. Он не был религиозен, просто он терпеть не мог суши.[4] Сырая рыба и китовые кишки – это пища для голубых. Шелби хватало ума не потчевать его подобным дерьмом.

Он повернулся к соседу, который с довольным видом наложил себе полную тарелку этой гадости.

– Ну как?

– Восхитительно.

Что еще можно было ждать от этого кретина.

Морти повернулся к соседу справа. Им оказался Стюарт Свонн – тип из старой гвардии, кроме родословной, ничто в нем не заслуживало внимания. Он, пожалуй, единственный из всей компании не выказывал ни малейшей радости по поводу происходящего. Более того, всем своим видом он выражал отвращение. Ну что ж, Морти его понимал. За его спиной начали бить старинные часы.

– Эти часы принадлежали моей семье, – сказал Стюарт. Морти знал, что вся эта чертова компания была когда-тособственностью семьи Своннов. Ну и что из этого? И где ты теперь, цуцик? Морти терпеть не мог подобных слюнтяев. Вот Джил Гриффин – совсем другое дело. Свонны проморгали компанию, а Джил с помощью их капитала сделал себе миллионы. Так и надо жить.

Обед подходил к концу, многие уже покинули свои места. Морти отослал официанта и тоже поднялся. Билл, конечно, любезничал с одной из гейш. Морти давно понял, что Билл сам по себе ничего не представлял, но его работа в одной из престижнейших адвокатских фирм города придавала ему определенный вес. Он обеспечивал видимость законности сделкам Джила, а Джил помыкал им, как хотел. Ручной адвокат. Очень удобно.

В то время как Морти размышлял обо всем этом, вокруг Джила и Мэри образовался кружок из посвященных. Остальные участники вечера начали подтягиваться к ним. Словно свора собак, всегда следующая за вожаком. Морти прекрасно понимал, что, если ты не вожак, вряд ли стоит многого ждать от жизни, поэтому он тоже подошел к Джилу.

– Прекрасный вечер, – Морти кивком приветствовал Мэри, которая, как всегда, была рядом с Джилом, ловя каждое его слово, как, впрочем, и все остальные. – Прекрасный, – повторил Морти.

– Спасибо. Тебе понравилась чайная церемония? – спросил Джил.

Так. Морти заметил, как Мэри бросила быстрый взгляд на Джила. Почему этот сукин сын постоянно над ним издевается?

– Да, великолепно. И очень оригинально.

– Работая с японцами, я заметил, какое внимание они уделяют деталям. Их тщательность имеет корни в религии. Именно это мне нравится в их чайной церемонии: каждое движение точно рассчитано, выверено и доведено до совершенства. Совсем как наша операция.

Морти ничего не оставалось, как только кивнуть. Корни в религии. Черт бы тебя побрал.

В определенных кругах поговаривали об интересе Джила к японцам, но, конечно, не к их дурацким чайным церемониям. «Бизнес Уик» недавно процитировал его слова, что ряд японских фирм вполне созрел для того, чтобы сменить владельца, породив тем самым всевозможные толки об отмщении за Пёрл-Харбор. Интересно, что за этим кроется? Джил, как никто, умеет напустить туману и замаскировать свои истинные цели.

Так было с его женитьбой на Мэри. Когда газетчики пронюхали про их связь, он все отрицал. Он заявил, что между ними ничего нет, что газетчики находятся в плену примитивных представлений о том, что молодая талантливая женщина обязательно вступает в определенные отношения со своим босом, что на самом деле он всего лишь ее наставник в работе, что он счастлив в супружестве более 20 лет. Женские журналы попались на эту удочку, и Национальная женская ассоциация или еще какое-то там их лесбийское общество пригласила Мэри Бирмингем выступить по этому вопросу на своей ежегодной конференции.

И что бы вы думали? Сразу после этого Джил взял и развелся, а через три месяца после развода объявил, что вот теперь они с Мэри вступили в эти самые отношения. Он всех обвел вокруг пальца и получил то, что хотел. Мэри теперь стоит рядом с ним, жена вожака в окружении всей стаи. Морти не осуждал Джила. Он и сам смошенничал при разводе. И сумел всех провести не хуже Джила. Бренда понятия не имела о его реальных доходах, и он откупился от нее за бесценок. Господи, да один его адвокат Лео Джилман получает от него больше, чем бывшая жена.

– Да, – подумал Морти, – я мог бы играть в команде Джила, и, может быть, не хуже его самого.

Билл Атчинсон наконец расстался с гейшей и подошел к ним. Теперь Морти мог заговорить о Шелби и ее галерее и не бояться унижения. Деньги меняют все. Когда он был с Брендой, все было по-другому. С Шелби он мог показаться везде, и везде их принимали.

– Я слышал, намечается выставка работ Феб. Билл улыбнулся:

– Похоже на то.

По мнению Морти, Феб Ван Гельдер была законченной идиоткой, но она была Ван Гельдер, и этим было все сказано. Костлявая, нелепо одетая дура, но ее происхождение впечатляло. Ее концептуальное искусство, или как там оно называлось, получило признание в Сохо, но она ни разу не выставлялась в галереях центральной части города. До настоящего времени. Ни Билл, ни Гриффин не поддерживали с Морти приятельских отношений, но он надеялся, что выставка Феб поможет ему завязать их, а затем, может быть, ему удастся закрепиться в качестве их партнера. Эти парни всегда помогали друг другу. Посвященные, вроде Джила и Билла, всегда заранее получали информацию о готовящихся операциях на рынке ценных бумаг. Если бы он работал с ними в одной связке, он бы без особых усилий делал деньги. Большие деньги.

Морти впервые в жизни чувствовал себя богатым человеком. Операция с акционированием принесла ему шестьдесят один миллион долларов. И он не расстанется ни с единым центом. Он вовремя отделался от Бренды. Сейчас она связана договором, который они заключили при разводе, так что на эти деньги пусть не претендует. Удачно еще и то, что Бренда слышать не может о суде и адвокатах. Это значительно облегчило ему жизнь. Морти уже переправил часть капитала в Швейцарию. Но странно, деньги не насытили его, скорее, еще больше раздразнили аппетит. Джил имеет столько каждый год, а не раз в жизни. И Морти хотелось еще денег. Как можно больше.

Большие деньги принесли бы ему известность, его именем были бы названы организации и учреждения. Центр раковых исследований Морти Кушмана, Библиотека имени Мортона Кушмана, сиротский приют М. А. Кушмана. Он на минуту задумался. К черту больницы и сирот. Он бы купил спортивный клуб. Может быть, «Джаиентс», может быть, «Никс». Может быть, даже «Янки», кто знает. Штейнбреннер, этот козел, вполне мог бы продать. Он бы сделал из них настоящую команду. Тогда бы он сразу прославился, не как вопящий придурок с телевидения, а как солидный деловой человек.

В настоящий же момент ему нужно было срочно найти туалет. Эти ребята, похоже, вообще не писают. Ему не хотелось спрашивать. Ненадежный мочевой пузырь – признак слабости, поэтому он продолжал стоять у окна, морщась, стараясь различить статую Свободы сквозь рифленое, пузырчатое стекло. Дверь в кабинет Джила была приоткрыта. Морти вспомнил, что в его кабинете есть личный душ и туалет. Он тихонечко проскользнет туда, и никто ничего не заметит.

Никто и не заметил, как он бочком протиснулся в дверь кабинета. Он стоял у бачка и почти стонал от наслаждения по мере того, как опорожнялся его мочевой пузырь, как вдруг услышал, что кто-то вошел в кабинет. Он замер. Господи, что будет, если его здесь застанут? Тут раздались голоса Джила и его секретарши, Нэнси Роджерс.

– Нет, это очень важно. Я позвоню отсюда. Проследите, чтобы никто мне не мешал. – Миссис Роджерс что-то пробормотала в ответ. – Дайте мне этот номер, – сказал Джил. Морти затаил дыхание. Джил подошел к столу как раз напротив двери в уборную. Морти застыл, опустив голову и глядя на пенистую желтую жидкость в унитазе. Он опять услышал голос Джила. – Алло, Аза? Ну как? – Последовала небольшая пауза. – Мы уже это все с тобой обговорили. – Еще пауза. – Нет, я не хочу, чтобы это появилось раньше октября. Подожди месяц. – Джил вздохнул. – Ну, конечно, Аза, все будет в порядке. Поверь, я могу потерять гораздо больше тебя. И запомни, что вся информация об акциях Неистового Морти абсолютная правда. Так что тебе крупно повезло. Все, что я прошу взамен, это немного подождать. – Джил опять вздохнул. – Аза, не будь идиотом. И больше мне не звони. Сейчас эти звонки ни к чему. Ты меня понял? Хорошо.

Морти услышал, как Джил положил трубку и прошел по комнате, затем послышался звук закрывающейся двери. Морти стоял сам не свой, мысли его метались. При чем тут его акции и октябрь, какая между ними связь? И с кем говорил Джил? Не тот ли это парень, который писал о его акционировании в «Джорнэл»? Аза какой-то. Странное имя.

Морти осторожно выглянул за дверь, кабинет был пуст. На мраморной поверхности стола остался лежать маленький листок бумаги с телефонным номером. Морти подошел к столу, взял его и набрал номер.

– Аза Юэлл слушает, – раздался голос на другом конце провода. Морти аккуратно положил трубку. Да, Джил Гриффин, великий бизнесмен. Типичный проходимец. Он что-то затеял, чтобы повысить рыночную цену акций. Невероятно. Морти усмехнулся. Так вот как играют эти ребята! Ну ничего, в этот раз Морти Кушман тоже в игре. Если они не захотели взять его в игру, он сам в нее вошел. В газетах что-то появится, отчего стоимость акций резко возрастет. И всем хорошо. Ну что ж, настоящая полюбовная сделка.

Он вышел из кабинета, оставив открытой дверь в уборную, где в унитазе желтела несмытая моча.

2

СКАНДАЛ В СОХО

По мнению Аарона Парадиза, Сохо – бывший промышленный район Манхэттена – был теперь самым замечательным местом в Нью-Йорке. За какое-нибудь десятилетие убогость заводского пейзажа сменили современные здания художественных галерей, модных салонов и фешенебельных баров, а на верхних этажах разместились шикарные квартиры.

Какой-то, по-видимому очень прозорливый, торговец недвижимостью назвал этот район Сохо, не по аналогии с лондонским Сохо, а потому что он располагался к югу от Хоустон-стрит.[5] Название этой улицы только приезжие произносили как техасский Хьюстон, для обитателей Нью-Йорка она всегда была Хоустон.

Как и лондонский Сохо, нью-йоркский Сохо стал излюбленным местом молодых художников, которых привлекало в нем обилие пространства и огромные стеклянные витрины зданий. Искусство авангарда было оценено нью-йоркцами, всегда жаждующими новых впечатлений. По иронии судьбы мода на авангард настолько взвинтила цены, что большинство художников и представителей новой богемы, которые обжили эти места, вынуждены были их покинуть. Аарон не испытывал к ним сочувствия. Значит, так и должно быть. Он вообще не любил этих слюнявых нытиков. Не можешь платить за аренду, выметайся. Он в свое время отказался от притязаний на карьеру писателя, чтобы зарабатывать на жизнь. Это был естественный процесс взросления. Тем не менее он был рад, что когда-то мечтал о литературном будущем. Это придавало ему особый шарм, которого не было у большинства людей, занимающихся бизнесом.

Сейчас Аарон шел по Бродвею мимо огромных стеклянных витрин, не обращая никакого внимания на свое отражение, что было для него не характерно. В отличие от окружающей его джинсовой публики он был одет в коричневый твидовый пиджак от Армани поверх тонкой кашемировой водолазки. Слишком официально для этой встречи, но его вызвали совершенно неожиданно.

«На мне костюм за три тысячи долларов, – с досадой подумал он, – и все равно я одет неподходяще для случая».

Он был раздражен. Король рекламы, он-то знал, что правильный выбор костюма – не пустая фраза. Его сегодняшняя одежда не соответствовала ситуаций. Вообще-то он не должен был здесь появиться. Пищевой компанией занимался Джерри, черт бы его побрал. Что там у них стряслось? Очередная буря в стакане воды. Аарон вздохнул. Его забота – расширение бизнеса, привлечение новых клиентов, так неужели Джерри не может хотя бы угодить старым. Если они и дальше собираются работать вместе, Джерри придется поднапрячься и получше делать то, за что он отвечает.

На Спринг-стрит Аарон повернул налево. Отсюда было рукой подать до студии Антона, оператора, проводящего эту съемку. Молоденькая девушка, одетая по местной моде в черные леггинсы и свободный, довольно бесформенный свитер, выбежала из подъезда. Ее роскошные, неуправляемые волосы выбились из-под ужасной, на вид африканской, шляпы, а в правой ноздре посверкивало маленькое колечко. Она ослепительно улыбнулась ему, и Аарон улыбнулся ей в ответ. Все-таки здесь здорово. Когда-то он умолял Анни переехать сюда. В то время здесь было мало жилых домов, в основном здесь обитали бедные фотографы, художники, актеры, и цены на жилье были до смешного низкими. Но Анни не устраивало отсутствие школ, библиотек, нехватка магазинов. Практичная Анни. Она сказала также, что это будет плохо для Сильви. Сильви, всегда только Сильви. Аарон покачал головой. В любом случае теперь это неважно: все равно ему пришлось бы все оставить им, когда он ушел, так что все к лучшему. Сейчас они с Лесли подыскивали приличное жилье; ее квартира на Западном Бродвее стала для них маловата. Неудачно, что именно сейчас он здорово поиздержался, на него навалилось сразу все – развод, школа для Сильви, учеба Алекса.

Аарон не привык в чем-то себе отказывать. Ему никогда не приходилось экономить, беспокоиться о деньгах, за исключением того ужасного времени, когда они только поженились с Анни. К нему рано пришел успех, а затем они получили кое-какое наследство. После смерти отца он, видимо, получит еще кое-что. Обидно. Деньги достаются от родителей только после их смерти или когда ты сам уже преуспел в жизни. Аарон вздохнул.

Он был из семьи Парадизов из Ньюпорта. По матери Беннет. В детстве он ходил в привилегированную школу, был членом модной спортивной команды, занимался танцами в школе миссис Стэффорд. Затем окончил Йель, женился на девушке из хорошей семьи, и тут ему вздумалось писать сценарии для фильмов.

Но у него ничего не вышло. Жизнь писателя чуть было не свела его с ума. Он понял, что ему необходимо живое дело, общение с людьми, риск и ответственность. Несмотря на домашнее воспитание, он обладал изрядной долей здравого смысла и гордился этим. Он попробовал писать рекламные мини-сюжеты. И здесь проявился его талант. Он умел заполучить клиентов и знал, как с ними обращаться. Он был рожден для рекламы. А его происхождение и образование давали ему преимущество перед партнерами по бизнесу. Приятно было чувствовать себя самой значительной фигурой в агентстве. В то же время его партнер Джерри Лоэст был, пожалуй, фигурой самой незначительной в любом месте.

Аарон прибавил шагу. Сколько еще ему терпеть Джерри? Когда они основали агентство, их партнерство казалось идеальным. Даже их имена в названии агентства соединялись в остроумную шутку. Это был союз вундеркинда Джерри, с его блестящими идеями и изумительной эстетикой зрительного образа, и Аарона, непревзойденного мастера рекламного текста, обладающего чудесным даром находить новых клиентов и удовлетворять все их разнообразные запросы. Теперь у них было уже пять партнеров, все интересные, творческие люди. Агентство «Парадиз-Лоэст» процветало, оно имело отличную репутацию и пользовалось заслуженной популярностью. Многие молодые талантливые люди мечтали попасть к ним в штат, несмотря на то что работать у них приходилось больше, а зарплата была несколько ниже, чем в других агентствах. Людям нравилось у них работать, и они работали на совесть. Аарон очень гордился шуткой, которая ходила в агентстве, из разряда анекдотов о старой потогонной системе: «Если ты не вышел на работу в субботу, в воскресенье уже можешь не выходить». Конечно, не обходилось без неприятностей, но все они были вполне устранимы. Единственное, что отравляло Аарону жизнь, была мысль о том, что когда-нибудь он постареет, станет старомодным, скучным занудой, потеряет весь свой блеск. А ведь он создал свой собственный стиль в рекламе и неукоснительно следовал ему. Он очень боялся выйти из игры.

В последнее время появились конкуренты, которые наступали ему на пятки. Взять хотя бы «Дойч, Киршенбаум и Бонд». Недавно они сделали классную рекламу одежды: фотография Ральфа Лорена – тип: стопроцентный американец – и подпись: «Одеваться по-британски, мыслить по-еврейски». Такая реклама не прошла незамеченной. Аарону пришлось признать, что если они и скопировали его, то сделали это гениально. Или, например, «Голдсмит – Джеффри». Аарон считал, что они украли идею названия у «Парадиз-Лоэст». В не меньшей степени его раздражала «Бакли де Серчио Кавальер», где президентом была женщина, притом моложе тридцати. Именно они заполучили в клиенты «Снэпл», за которым Джерри охотился два года, и содрали с него пять миллионов. Аарон вздохнул. Подобная прыть его утомляла.

Он вспомнил отца. Тоже козел. Когда-то он назвал Аарона лентяем. Что ж, Аарон показал ему, на что способен. Он создал свое дело и уже был близок к созданию целой рекламной империи. И его собственный сын шел по его стопам.

Хорошо, что Крис работал с ним. Отец Аарона и Анни очень расстроились, когда Крис бросил Принстон и начал работать в агентстве Аарона. Аарон тоже притворился расстроенным, но втайне он был очень горд. Крис, конечно, звезд с неба не хватал и не мог сравниться со старшим братом, Алексом, но было приятно, что он решил поучиться бизнесу у отца. И хорошо было иметь в агентстве кого-то, на кого он мог опереться, для кого он, собственно, и создал дело, кто когда-нибудь займет его место во главе компании. Аарон замедлил шаг. Мысль о том, что когда-нибудь он состарится и уйдет на покой, была невыносимой. Господи, ну о чем он думает? Он молод, можно сказать, в расцвете сил. Скоро у него будет молодая жена, и вся жизнь впереди. А Крис мальчишка, у него еще молоко на губах не обсохло. Ну как он может занять его, Аарона, место? Это будет еще очень нескоро, а может быть, никогда. У Криса нет необходимой хватки, энергии. Нет характера.

Аарон наконец подошел к нужной двери и нажал кнопку звонка. В узком коридоре было полутемно и грязно. Стена рядом с обшарпанным лифтом была вся исчеркана. Особенно выделялась надпись: «Ешь дерьмо или умри». Интересно, как это понравилось Гербу Брубейкеру? Аарон не мог представить себе его евшим дерьмо. Герберт Брубейкер, представитель Объединенной компании по производству пищевых продуктов, был управляющим среднего звена, средних лет, со среднего Запада и очень среднего ума. Аарон презирал этот тип людей, но, похоже, в пищевой компании все были не лучше. Удивительно, как они согласились с его идеей, но идея, надо сказать, была великолепной.

Дело в том, что они закупили партию косметических товаров фирмы «Сандрин» и понятия не имели, что делать с целой кучей относительно недорогой косметики, рассчитанной на молодых, искушенных покупателей. Пищевая компания вообще ничего не смыслила в том, что было молодо, оригинально, свежо. Аарон предложил потрясающий сюжет: красивое обнаженное женское тело, на котором много рук – одна из них обязательно мужская, – рисуют тушью, помадой, тенями. В рекламном телеролике придется, конечно, избегать слишком откровенной съемки, но в газетной рекламе, съемки для которой проходили сегодня, можно было быть менее осмотрительными.

Более того, им удалось уговорить Ла Долл, молодую, но довольно популярную певицу, мнящую о себе бог весть что, позировать для съемки. Пищевики пришли в восторг и согласились на все условия.

Что же у них там стряслось? Аарон размышлял об этом, пока лифт медленно тащился наверх. Видимо, Герб до того насмотрелся на игры с телом Ла Долл, что решил и сам попробовать. Неужели Джерри и остальным не хватило ума чем-нибудь занять этого идиота? Клиенты на съемке – хуже, чем лишай в публичном доме. Их надо постоянно держать под присмотром.

Наконец лифт со стоном остановился на пятом этаже. Съемка проходила в просторной комнате, огромные окна которой выходили на две стороны. Прожекторы освещали то место, где должна была находиться Ла Долл, а теперь стоял пустой стул и валялся рулон серой бумаги. Вместо обычного оживления съемок царила напряженная тишина. Работники агентства сбились в кучу в одном углу, представители пищевой компании – в другом. «Господи, – подумал Аарон, – только этого не хватало».

Он бросил вопросительный взгляд на Пола Блока, но тот лишь пожал плечами. Именно рука Пола, единственная мужская рука, должна была на законном основании коснуться тела Ла Долл. Пол, Пэт Тилли, Джон Картей и несколько других фотомоделей зарабатывали более полумиллиона в год в буквальном смысле собственными руками. Отстранившись от всего происходящего, Пол сидел, аккуратно держа свои драгоценные руки на коленях. Они были застрахованы у Ллойда, но Аарон знал, что эти парни очень трепетно относятся к источнику своих доходов.

Как Аарон и думал, неприятности возникли из-за других рук. К Аарону сразу подбежал Джерри, его мешковатые брюки топорщились на талии, свитер выглядел просто непотребно, и вообще он был похож на очень деловую, чем-то озабоченную борзую. «Вот вам тип, у которого все наоборот: одевается по-еврейски, а мыслит по-британски, – с раздражением подумал Аарон. – Боже, как он невыносим!»

– Где Ла Долл?

– У себя в костюмерной.

– Что она делает? Звонит своему адвокату? Джерри пожал плечами.

– По-моему, она плачет. Аарон, нужно связаться с Объединенной компанией, чтобы они убрали отсюда Герба.

Джулия из бухгалтерии поддержала Джерри.

– Он прав, Аарон. Этот тип просто свинья.

– Да, но эта свинья клиент, – напомнил им Аарон. У него не было никакого желания докладывать о происшедшем Макриди из Объединенной компании. Ему это вряд ли понравится, и в лице Герба они наживут врага. Аарону не нужен был в Милуоки враг, горящий мщением. Если, напротив, ему удастся замять скандал, Герб останется его должником. Можно считать, что ему повезло.

– Я уверен, его не так поняли. Вне контекста, – начал он.

– Очнись, Аарон, он ущипнул ее за сосок, – возмутилась Джулия. – В каком контексте прикажешь это понимать?

К ним подошел Крис.

– Это правда, отец. Хотя и невероятно.

«Чудесно, – подумал Аарон. – Теперь мой собственный сын будет ставить мне палки в колеса».

– Когда мне понадобится твое мнение, я тебя спрошу, – резко оборвал он сына и повернулся к нему спиной.

– Джерри, можно поговорить с тобой наедине? – мягко спросил он.

Джерри кивнул, и они отошли к окну. Аарон продолжал улыбаться – он знал, что на них смотрят, – но был взбешен, и его голос понизился до свистящего шепота.

– Теперь послушай меня, и слушай внимательно. Я не для того пыжился, обрабатывая пищевую компанию, чтобы в один момент потерять их из-за дурацкой выходки клиента, который слегка перебрал за обедом. Можно подумать, эта сучка девственница и ей первый раз тискают сиськи, да еще за деньги. – Он перевел дух, потер подбородок и обновил улыбку на лице. – Сейчас я пойду в ее уборную и наобещаю ей золотые горы. А ты пойди к Брубейкеру и будь с ним поласковее.

– Аарон, она не будет у нас сниматься, и я ни за что не буду работать с Брубейкером.

– Она будет, и ты будешь. Ты меня понял? Я уладил все неприятности с твоим тестем, я выступил гарантом твоей закладной, я устроил твою дочь в Принстон. Теперь, иди, черт побери, и делай, что я говорю. Я не допущу, чтобы из-за тебя мы потеряли такого клиента. – Он тяжело дышал, но улыбка ни на минуту не сошла с его лица. – И еще, Джерри, – добавил он – постарайся, чтобы это выглядело естественно.

Он повернулся и направился в сторону костюмерной мимо парикмахера, гримера, мимо скамеечки, на которой были разложены тюбики, коробочки, флаконы. Их содержимое вскоре должно оказаться на прекрасном теле Ла Долл.

Они планировали сделать серию снимков. Спина, исписанная помадой, бедра, вымазанные румянами, нога, вдоль которой нанесена линия теней. Все в цвете, при хорошем освещении. Это была совершенно новаторская идея. Пусть эти детки из новых агентств попробуют потягаться с ним. Он еще долго не уступит лидерство.

Пришла пора пересмотреть жизнь, от многого избавиться. Никаких старых обязательств, никакой вины. Он молод, в отличной форме. Они с Лесли начнут новую жизнь. На мгновение он вспомнил об Анни. Сцена в «Карлайле» была ужасной. Да, неловко получилось. Ему не следовало так опрометчиво вести себя в Бостоне. Он покачал головой. Ему стоило больших трудов успокоить Лесли. Лесли была тигрицей, в постели и в жизни. Она, как и он, всегда добивалась того, что хотела. Его она тоже добилась. А Анни… Что ж, Анни все время старалась быть хорошей. Вечно поступала правильно, была такой сознательной. Но она не тигрица, и, уж конечно, не в постели. Секс с Анни был своего рода компромиссом. Ей, видите ли, нужна была любовь. И она не кончала. Казалось, что бы он ни делал, для нее это было недостаточно хорошо. Он не мог конкурировать с ее неустанной добродетелью. Он вздохнул.

Конечно, Лесли следовало намного раньше расстаться с Анни как пациенткой, тогда их отношения не были бы такими двусмысленными. Но Лесли считала, что Анни нужна психологическая поддержка из-за Сильви. Может быть, она права. Кстати, ему скоро предстоит свидание с Сильви. При этой мысли он поморщился. Он займется этим потом.

Сейчас ему необходимо задобрить Ла Долл. Может, подарить ей небольшой подарок? А почему, собственно, небольшой? Чего бы это ни стоило, он должен уговорить Ла Долл вернуться к съемке.

Он уже взялся за ручку двери в ее уборную, когда заметил, что секретарша на телефоне делает ему отчаянные знаки. «Господи, конца этому нет. Ни на минуту не оставят в покое».

– Мистер Парадиз, вам срочный звонок.

Они всегда срочные. Наверняка звонят из агентства с какими-нибудь детскими глупостями, которые только он может уладить.

– Пусть оставят сообщение.

– Но это мистер Кушман. Он говорит, что очень срочно.

Аарон развернулся и пошел к телефону. Норма, его секретарь, просто так не дала бы этот номер клиенту. Что-то произошло. Он вспомнил о Ла Долл. «Ничего, несколько минут роли не сыграют», – решил он.

– Морти, как ты меня выследил?

– Радаром, бэби, радаром, – Морти засмеялся своей шутке. – Не ругай свою секретаршу, она изо всех сил старалась не выдать тайну. Но мне нужно было срочно поговорить с тобой самому, без посредников. Слушай меня. Как только мы с тобой попрощаемся, немедленно позвони своему брокеру и пусть он купит столько акций компании Неистового Морти, сколько возможно, а потом еще немного.

«Интересно, – подумал Аарон. – Законно ли это?» Он в свое время помог Морти Кушману осуществить его заветное желание. Что теперь?

– О чем ты меня просишь, Морти?

– Не прошу, говорю. Ты купишь акции для себя и для меня, и мы с тобой загребем кучу денег. Без твоей помощи люди с Уолл-стрит мною никогда бы не заинтересовались. Пришло время вернуть мой долг, бэби. Морти не забывает друзей.

Аарон в свое время представил Морти Джилу Гриффину, а реклама Аарона сделала Морти королем розничной торговли. Может, Морти и вправду хочет оказать ему услугу?

– Это незаконная операция?

– Только если нас поймают. И вообще, ничего страшного. Всего лишь небольшая комбинация. Подождем месяц и получим кучу денег.

Да, деньги сейчас были бы кстати. Он бы откупился от Джерри, отпали бы проблемы вроде сегодняшней.

– О какой сумме идет речь?

– Сможешь достать миллион?

Миллион, с ума сойти! Аарон лихорадочно думал. Конечно, он был благодарен Морти за информацию, любой бы это оценил, но ему не нравилась роль подставного лица при покупке акций для Морти. А кроме того, где взять деньги? Развод обошелся ему недешево.

– Это очень рискованно?

– Аарон, надежно, как страховка. Клянусь. У тебя есть счет на другое имя, которым ты мог бы воспользоваться? Друга или старой тетушки?

«Сильви, ее фонд!»

– Только не такой, с которого я мог бы запросто снять миллион долларов. Нет, даже близко нет.

– Черт. Деньги делают деньги. Ну ладно, не буду жлобом. Сможешь найти для меня четыреста тысяч?

– Думаю, да.

– И кое-что останется для тебя?

– Да.

– Отлично. Тогда действуй. – Морти положил трубку.

Аарон застыл в раздумье. На создание фонда Сильви ушли годы напряженного труда. Он призван был обеспечить ее будущее. Хотя какое у нее могло быть будущее? Но это была, по крайней мере, гарантия того, что ей не придется провести жизнь в государственной лечебнице. Может быть, сейчас у него появилась возможность удвоить сумму на ее счету, немного заработать самому и заодно оказать услугу Морти. Конечно, это было рискованно. Но он так любил риск. Аарон начал набирать номер своего брокера.

И тут он вспомнил. Фонд контролировался им совместно с Анни. После того как она вложила в него деньги, оставленные ей отцом, она тоже получила право контроля над всеми операциями купли-продажи. А она ни за что не согласится рискнуть. Только не Анни. И только не деньгами Сильви. Аарон стиснул пальцы в кулак. Если бы он смог сейчас провернуть это дело, о Сильви можно было бы не беспокоиться, да и многие его проблемы были бы решены. Неужели он этого не заслуживал? Столько лет он нянчился с Кушманом, пора было что-то получить взамен. Ну почему Анни опять стояла на его пути? Почему такая несправедливость? Она достаточно получила при разводе, теперь его очередь. Если бы он не выплатил Анни кругленькую сумму, он бы давным-давно выкупил долю Джерри в бизнесе.

Он вновь вспомнил о той ночи в Бостоне. Ему не следовало с ней спать, это была ошибка. Но она выглядела так аппетитно, и фильм для Алекса был просто чудесный, и все казалось таким милым, таким простым. Жаль, что Анни все истолковала по-своему. Он не видел ее со дня ужасной сцены в «Карлайле». Естественно, он не мог ей сейчас позвонить.

Аарон в нерешительности топтался у телефона. Надо что-то предпринять. Должен же быть какой-то выход. Он позвонит Джилу Гриффину. Он был уверен, что Джил ему не откажет. Все их счета находились в ведении Объединенных фондов, и, хотя обычно Аарон осуществлял сделки через своего брокера, он знал, что Джон Ример – жуткий зануда и страшно щепетилен в подобных вопросах. Но если провести покупку через Джила Гриффина…

Откровенно говоря, Аарону не хотелось связываться с Джилом. Но не мог же он позвонить Морти и сказать, что его бывшая жена не дает своего согласия. Это унизительно. Позже он все объяснит Анни, интересы Сильви не пострадают, наоборот. Так что нечего беспокоиться. Он снял трубку и набрал 411.

– Оператор? Будьте добры, телефон Объединенных фондов Дугласа Уиттера. Управляющего, пожалуйста.

3

ВЛАСТИТЕЛИ ВСЕЛЕННОЙ

Слабые лучи уходящего послеобеденного солнца, просочившиеся сквозь двухвековые стекла окон зала заседаний, осветили лицо Джила Гриффина, который сидел один во главе огромного стола. Он не был красив и знал это: шея у него была слишком длинная, а голова слишком маленькая. Зализанные назад волосы, уложенные в популярную на Уолл-стрит акулью прическу, и аристократический, хотя и несколько крючковатый нос, делали его слегка похожим на гладкую цаплю. Но он хорошо отдавал себе отчет в том, что безусловно привлекателен. А для тех, кого власть привлекает эротически, он был просто неотразим.

Для своих пятидесяти с лишним лет он был в хорошей, даже в великолепной форме. Его неукротимое желание всегда быть первым каждый день гнало его на теннисный корт, где он, как правило, побеждал всех своих соперников. Он так остро ощущал посягательство на свое право быть первым, что испытывал чувство личной обиды, когда его противник выходил на корт в начале игры. Он выигрывал всегда. И если он одерживал эти победы только частично благодаря своему умению, а в основном потому, что его соперники робели, а молодые партнеры боялись неприятных последствий, которые мог иметь их выигрыш, ну так что ж. Суть была в выигрыше и обладании, и Джил улыбался при мысли о том, в какое безвыходное положение он загонял своих противников.

Он чувствовал себя сильным и знал, что обладает властью. Операция «Кушман» прошла хорошо, и он был уверен, что сможет извлечь еще кое-какую пользу для себя из этого дельца, хотя нужно подождать до октября. После короткого флирта с Азой Юэллом, он был уверен, что в будущем он сможет более творчески его использовать.

Билл Атчинсон, эта тряпка, работал на полную мощность и послушно проштамповывал все, что ему было нужно. Джилу нужен был свой человек в «Кромвель Рид», и Билл стал своим на все сто. Операция «Неистовый Морти» была немного рискованной, но имя обеспечило ей успех. Маленькие люди начали раскупать акции. А после того как сделка была одобрена в «Кромвель Рид», и большие дельцы стали делать то же. Теперь он мог вполне позволить себе бросить кость Биллу, хоть тот и был дураком.

А сейчас он с нетерпением ждал Мэри, свою жену. Он удивил и себя, и миссис Роджерс, свою секретаршу с более чем десятилетним стажем, назначив эту встречу, потому что его день, как всегда, был расписан строго по минутам. Однако в этом-то и было преимущество власти: по его повелению миссис Роджерс и один из компьютеров целое утро занимались перекраиванием его расписания, чтобы найти время. Джил Гриффин мог делать то, что он хотел, а в данный момент он хотел видеть Мэри.

Когда во время заседания в полтретьего он наблюдал за тем, как она парировала язвительные замечания Смита Барни, его желание обладать ею возрастало прямо пропорционально его гордости за нее: он допустил ее к работе по скупке акций японской фирмы, и, хотя это было трудное и рискованное дело, он позволил ей руководить им. Он ее многому научил, а она была способной ученицей. К тому же она была просто великолепна. Невероятно возбуждала. Он хотел ее, и как можно скорее. До конца рабочего дня. Сейчас.

Было что-то потрясающе эротическое в работе с Мэри, в их отношениях ментора и протеже. У них была ответственная и трудная работа, и Мэри выглядела соответственно: всегда строго одета, светлые волосы уложены в аккуратный пучок. В этом-то и заключалось ее особая привлекательность. Когда она вела заседание, указывая на недостатки замечаний каждого, она была сама деловитость, она была властной, властной по-мужски. И все видели это. Но только Джил мог видеть ее обнаженной, только он знал, какие звуки она издает, глубокие горловые звуки, когда он доводит ее до оргазма. Только он испытал чувство обладания ею.

Мэри вошла ровно в половине пятого, когда старинные высокие часы времен королевы Анны, которые принадлежали Своннам в течение многих поколений, пробили один, раз. Она шла спокойно, ни малейшего движения бедрами, свойственного молодым девицам. От нее исходила почти осязаемая уверенность. Все в ней было ясно, это был образец энергичности и деловитости. Но в течение нескольких секунд, когда, закрывая за собой дверь, она увидела выражение его лица, она на его глазах преобразилась из этого воплощения деловитости в сосуд, полный желания. Прищуренные глаза, слегка согнутое колено, движение бедер – едва заметные сигналы, но для него они были ясны, беспредельно ясны. Джил смотрел молча, не двигаясь, жадными глазами. У нее была потрясающая интуиция, и это помогало и в работе, и в постели. Но здесь-то, безусловно, никакой постели не было.

Мэри положила дипломат на край стола из красного дерева и пошла к Джилу, на ходу снимая жакет. Она провела языком по своим и так влажным губам. У нее были широкие плечи и узкая талия, и этот контраст еще более подчеркивали ее простая белая шелковая блузка и темная юбка. Она подошла к нему, и Билл обхватил ее талию руками, кончики его длинных пальцев почти соприкасались. Ничего не говоря, она начала расстегивать блузку, под которой был розовый атласный бюстгальтер, высоко державший ее маленькую грудь. Маленькие груди были единственным изъяном ее фигуры, но сейчас они были красиво поданы, как сливы на блюде.

Переполненный желанием, ощущая почти дурноту, Джил, не отрываясь, вбирал в себя красоту ее белой сияющей кожи.

Она была как фарфоровая статуэтка, на белом нежном теле которой ее розовые губы, соски ее грудей и волосы на лобке выглядели как запретные сладости. Он так и не мог осознать этих противоречий в ней. Она была сильной, как мужчина, и независимой, но в то же время она абсолютно подчинялась ему. И, как всегда, она поняла, что он хочет, просто посмотрев ему в глаза.

Она опустилась на колени, расстегнула его брюки, и взяла в рот весь его член как раз в тот момент его вожделения, когда боль и наслаждение слились воедино. Он был с ней груб, но ей это нравилось. Им обоим так больше нравилось. Это было частью того, что так возбуждало. Видеть ее вот так, стоящую на коленях на полу зала заседаний, полностью вобравшую в свой нежный розовый рот его член, видеть это было так же хорошо, как и чувствовать. И это тоже возбуждало. Но наивысшим возбуждающим моментом было то острое чувство опасности, которое он испытывал, когда брал ее в местах, где их в любую минуту могли застать: на заднем сиденье машины, в чужих спальнях во время приемов и на пляжах в разных уголках мира. Первый раз он взял ее в туалетной комнате самолета его корпорации, одним движением сделав ее своей любовницей и членом своего «высокого» клуба. Их связь всегда была окружена слухами и скандалами, и это тоже очень возбуждало. Джил хотел, чтобы его не только боялись, но и завидовали ему.

Губы Мэри сделали свое волшебное дело. Она поднялась, и он снова обхватил ее за талию, поднял на стол и вздернул ей юбку. Джил смотрел на ее длинные ноги, обтянутые черными чулками. Он давно уже запретил ей носить колготы, и сейчас на ней был черный кружевной пояс. Он смотрел, как она встала на четвереньки, лицом к высоким часам Своннов так, что ее великолепная розовая задница была прямо перед его лицом. Он выпрямился. Мэри оглянулась через плечо, еще раз провела розовым языком по губам. Схватив руками ее мягкие округлые ягодицы, он глубоко вошел в ее ждущую плоть. Он сжимал ее крепко, почти жестоко. Все его чувства сосредоточились здесь, в конференц-зале, – на этой арене, где происходили баталии самых крупных компаний на Уоллстрит, – самой могущественной страны на земле. Он наклонился над ее спиной.

– Ты хочешь? – проговорил он хрипло. Это были первые слова, произнесенные с момента их встречи.

– Да. О, да.

– Прямо здесь, на этом столе? За которым мы встречаемся с Джеймисоном и МакМэрдо и другими членами правления?

Мэри простонала:

– Да, Джил, я хочу.

– И тебе хорошо?

– Да.

– Что, да?

– Да, Джил, очень хорошо.

Ее колени скользили по блестящей поверхности стола, и он подтянул ее назад и, крепко держа ее ягодицы своими сильными руками, насадил ее на свой член. Он раскачивал ее до тех пор, пока она не застонала. Тогда он на минуту остановился и нежно, но твердо, закрыл ей рот рукой.

– Не шуми, – предупредил он. Другой рукой он взял дистанционное управление. – Знаешь, что я сейчас сделаю? – спросил он. Мэри беззвучно покачала головой. – Я вызову службу безопасности, и через три минуты они будут здесь.

Мэри снова застонала, а он продолжал вонзаться в нее. Чтобы выдержать его животный натиск, Мэри старалась руками удержаться на столе. «Неплохо для мужчины в пятьдесят с лишним», – подумал он, при этом он дышал почти ровно.

– Они постучатся через минуту, – сказал он. – Они придут и увидят, как я тебя беру вот здесь.

В этот момент, как он и ожидал, она кончила. Она выгнула спину, принимая неистовые толчки Джила, крепко сжимая его, когда он входил в нее, отпуская, сжимая снова. Джил содрогнулся, кончая внутри ее, и глухо застонал. Он нажал пульт и снял вызов охранников.

Когда бы Джил ни сравнивал своих двух жен, сомнений в том, кто лучше, не было. Во всех отношениях Мэри всегда занимала первое место. В то время как Синтия была холодна и зажата (Боже, за все годы их супружеской жизни она ни разу не брала его член в рот), Мэри была без всяких комплексов. В то время как Синтия ничего не понимала в бизнесе, Мэри стояла на высшей ступеньке класса бизнесменов. Он никогда не чувствовал себя одиноким, когда Мэри была с ним. Синтия была отвратительно домоседлива, а Мэри понимала все его нужды. Она знала, как он относится к своему «ягуару-ХКЕ». Ей даже нравилось, что он столько времени уделяет машине. И наконец, она никогда не ныла по поводу детей. Она понимала, что Джил был ее ребенком и что он один имел право на все ее внимание.

Мэри ловко вылезла из-под него, соскользнула со стола и без слов оправила юбку и застегнула доверху немного смятую блузку.

– Ты великолепен, – это было все, что она сказала.

Джил внутренне улыбался, глядя, как Мэри приводит в порядок свою одежду, скрывая, таким образом, себя от всех окружающих. На какой-то миг он испытал чувство бешеной ревности к любому другому, кто мог когда-либо в прошлом обладать ею. Он хотел быть ее единственным мужчиной теперь и всегда. Он понимал, что это чувство было юношеским, даже примитивным, но это было то, что он испытывал. Его поразило, как сильно было это чувство, – он такого не ощущал уже много лет, с первых дней жизни с Синтией. Но он ведь относился так когда-то и к Синтии. Он вспомнил об этом и похолодел. Это было давно, в те дни, когда он уважал Синтию, боялся и уважал ее семью – семейство Своннов и Уиттеров. Но чувство это прошло, умерло давным-давно. Неужели и это чувство к Мэри пройдет тоже?

Мэри увидела, что его лицо омрачилось, легонько провела пальцами по его вискам и улыбнулась так, как она улыбалась только ему, – с обожанием. Джил почувствовал, что и страх, и злость отступили.

И вот Мэри стояла перед ним одетая. И трудно было поверить, что эта женщина, женщина, которую он только что взял вот на этом столе, будет помогать ему провернуть самое большое дело за всю его карьеру. Важно было, не только какие деньги он заработает, а то, что он будет знать и все на Уолл-стрит будут знать, что он, Джил Гриффин, отплатил этим маленьким желтым ублюдкам, которые начали посягать на его территорию, той же монетой. Как он презирал другие расы! Естественное и законное право осуществлять власть принадлежало ему. И его оскорбляло и глубоко возмущало, когда черные, или латиноамериканцы, или азиаты занимали высокие должности. Или, Что было еще хуже, вступали в интимную связь с белыми женщинами. И он знал, что в этом отношении он был похож на многих мужчин своего класса.

Все зло будет исправлено этой сделкой.

– Как насчет «Митцуи»? – спросил он Мэри. Она улыбнулась.

– Да, мы распространили эту… – она замолчала, подыскивая нужное слово, – дезинформацию, – закончила она.

– Ну, это должно удивить кое-кого. – Джил хитровато улыбнулся.

Даже в его тщательно контролируемой организации существовала утечка информации. Это позволяло другим прокатиться на волне его успеха, который он создавал таким трудом. Но на сей раз никто больше не воспользуется ею. И может быть, потом он и ликвидирует утечку, хотя сейчас она ему будет на руку. На рынке нужно играть так, как большой актер играет на свою аудиторию, и тут все средства хороши: утечка информации, правдивой или ложной, сдерживание слухов или, наоборот, распространение их.

– А наша истинная цель? – спросил он.

– Рано еще говорить точно, но похоже, что «Дотцой энд Майбейби» подходит.

Джил поджал губы. Возможно. И если так, то никто не выполнит подготовительную работу и не проверит все цифры лучше и тщательнее, чем Мэри, – как частым гребешком прочешет. Но Мэри почему-то нахмурилась.

– Джил, ты должен что-то сделать со Стюартом Свонном. Я его не выношу. Меня в дрожь бросает от его взглядов, которые я иногда ловлю на себе.

Джил кивнул.

– Не беспокойся. Я позабочусь об этом. Мэри вынула что-то из своего дипломата.

– И я опять получила конверт, Джил.

Джил вздохнул и протянул руку. Этим анонимным запискам не стоило придавать значения. Состоятельные, преуспевающие, внешне привлекательные люди всегда являются объектом нападок. Он уже это объяснял Мэри. Но это был единственный недостаток ее характера – она слишком беспокоилась о своей репутации, о том, что о ней думали. В свое время скандал вокруг их любовной связи, получившей широкую огласку, переполнял ее чувством гордости, но скандальные заметки в газетах, появившиеся после их свадьбы, расстраивали ее. Джил считал, что ей следует быть выше этого. А она вместо этого прекратила свои выступления в профессиональных женских организациях и больше времени стала отдавать работе в организациях социальной помощи.

Она протянула ему конверт для внутреннего пользования. Джил открыл его и вытащил вырезку из дешевой газетенки «Народ» или какой-то другой в этом роде. В вырезке была фотография с изображением печальной Элиз Атчинсон, в недалеком будущем бывшей жены Билла. Билл, казалось, был полностью одурманен девицей Ван Гельдер. Право, смехотворно. Он был просто ею одержим. Джил никогда бы не позволил себе испытывать такое к любой женщине, даже к Мэри. Он посмотрел на вырезку. Под фотографией Элиз была подпись: «Непостижимая Элиз Эллиот покидает похороны подруги». Поперек было написано: «Спросите своего мужа, чьи это были похороны. Спросите его, почему подруга мертва».

Джил посмотрел прямо на Мэри, в ее голубые глаза. Он подумал, что она ждет его реакции. Но он ничего не испытывал – ни вины, ни угрызений совести и, уж конечно, никакой ответственности за самоубийство Синтии. Это был ее выбор. Выбор слабого, бесхарактерного человека, достойного презрения. Это не было неожиданностью для Джила. Он знал все ее слабости очень хорошо. Она всегда сдавалась первой, часто даже без борьбы.

– Мы уже обо всем этом не раз говорили, Мэри.

– Я знаю. Но мне так не по себе… Кто-то из сотрудников компании посылает мне эту чепуху.

– Ну, ради Бога. Это ерунда. У нас ведь есть гораздо более важные дела. Но если ты будешь чувствовать себя от этого лучше, я поручу органам безопасности разобраться с этим.

Джил еще раз посмотрел на фотографию Элиз и, думая о Билле, отметил про себя, что хорошо бы Элиз проявить большую твердость характера, оказавшись в той же неприятной ситуации, в какой в свое время была Синтия. Он обнял Мэри за плечи, и они вместе покинули зал заседаний, чтобы заняться другими делали.

А у них за спиной старые часы семейства Своннов пробили пять.

4

ИСК ЧТО НАДО

Бренда бесцельно бродила по мебельному отделу магазина «Блумингдейл», где были выставлены комплекты мебели для жилых помещений, и усиленно старалась не думать о еде и о предстоящей встрече с Морти и его юристом. Раньше она ходила по магазинам до тех пор, пока не валилась с ног от усталости, стараясь этим отвлечь себя от мыслей о пустоте ее супружеских отношений, но сейчас она себе это позволить не могла. Сегодня она уже кое-что купила – свитер для Анжи. Это дает ей хороший предлог навестить дочь, которая должна была вот-вот закончить работу и начать заниматься. Так что сейчас Бренда могла только смотреть. И притворяться.

Анни предложила пойти с ней на эту встречу. Она знала, как Бренда нервничала, но Бренда отказалась. Она была бы рада поддержке, но слишком боялась того, что может быть сказано. Морти наверняка устроит сцену. Он может даже завести разговор о том, что ее отец сидел в тюрьме. Если дойдет до грязи, а это могло случиться, лучше не подвергать Анни этому испытанию. В отличие от Элиз и Анни она выросла не в загородном доме с мебелью в ситцевых чехлах с гофрированными оборками, где чувства сдерживались и не было ни крика, ни скандалов. Бродя по залу, Бренда увидела необыкновенно красиво обставленную спальню в стиле старого английского поместья. Посмотрев на цену каждого предмета, она улыбнулась про себя. «Ничего общего с мебельным магазином «Романо» в Бронксе», – подумала она. Там покупали мебель ее мать и тетки, и там продавались только комплекты: комплект спальной мебели, комплект мебели для жилой комнаты, комплект мебели для столовой. Ее тетя Салли называла их «гарнитурами», но она ведь год училась в колледже Хантера.

И сейчас, глядя на ценники в «Блумингдейле», Бренда вспоминала, как они с Морти только поженились и жили недалеко от Артур-авеню в Бронксе, в домике, который купил для нее отец. Ее любимая тетка Роза, сестра ее отца, повела ее в магазин «Романо». Тетя Роза прошлепала мимо продавца в контору управляющего, которого она приветствовала как вновь нашедшегося родственника, каковым он и был.

– Все, что она захочет, сынок. Самое хорошее, – сказала тетя Роза.

Бренда точно знала, какую спальню ей хотелось иметь, – ту, что была выставлена на приподнятой платформе в центре магазина. Она ее выбрала уже давно, задолго до того, как они с Морти обручились. Она была полна радостного возбуждения, думая о своем собственном доме, ее первом доме. Она часами просиживала над журналами и испытывала муки творчества, продумывая гамму и просматривая образцы тканей.

Но когда несколько недель спустя доставили гарнитур кремовой с золотом мебели, Бренда испытала разочарование. Он выглядел не так, как на картинке журнала. Что-то не то, а что, Бренда не могла понять. Она отметила про себя, однако, что в журналах не были представлены комплекты мебели. Но где достать то, что печатали в этих красивых журналах? Она была расстроена, но решила, что дело могут поправить хорошо выбранные простыни. Вооружившись рекламой из магазина для новобрачных, она впервые в жизни пошла в «Блумингдейл» – в отдел постельного белья. Комплект белья от Порт-холта для брачного ложа стоил ей почти столько, сколько само ложе, но Бренда чувствовала себя восхитительно, когда возвращалась домой с покупкой. Отец дал ей много денег. И в первый раз она знала, что не только много истратила, но и купила наконец стоящие вещи. Она была так горда и в этот же день показала их Морти.

Морти чуть не подавился сигарой, когда дознался, сколько стоило белье. «Ты что, обалдела, черт тебя подери?! Ты потратила такую уйму денег на простыни, которые никто никогда не увидит! Не пойдет, неси их обратно».

Иначе и быть и не могло. Чего еще можно было ожидать от Морти, который шил себе рубашки на заказ, а нижнее белье покупал дешевое, большими упаковками? Дешевое белье, потому что «никто, кроме тебя, не увидит его, девочка. Ха-ха!».

Точно. Дешевое сойдет, потому что это всего лишь для нее. Бренда заскрипела зубами, подавляя ярость. Но она не забыла урока и ту боль, которую испытала, возвращая простыни. Она решила тогда, что до конца своей супружеской жизни больше никогда не скажет мужу истинную цену того, что будет покупать. И не сказала.

Может быть, для него бракованные вещи фирмы ЛУМ и были хороши, но для нее нет. И не для ее детей. Так началась борьба. «И по сей день продолжается», – подумала она с отвращением. Морти заплатил за образование Анжи, но, вместо того чтобы отпустить ее в Европу на лето, он нашел ей работу в этой юридической фирме на Парк-авеню. Дешевка. Ну что ж, она будет продолжать бороться с ним. А сейчас ей, пожалуй, лучше тащить свой толстый зад в контору Лео Джилмана. Сегодня они с Дианой должны были встретиться с Лео и Морти и обсудить изменения в соглашении о разводе.

Морти вышел из лифта на сорок девятом этаже здания на Южной улице Центрального парка, где была расположена контора его адвоката, и остановился напротив дежурной по этажу. Он взмок от дождя, от жары этого позднего августовского дня и от собственного пота. Он нервничал. Движением плеч он поправил пиджак, остановившись на минуту и давая себе успокоиться, и подошел к дежурной. Ее стол стоял перед стеклянной стеной, и в ясный день отсюда был великолепный вид на Центральный парк. «За это они платят бешеные деньги, – подумал Морти, потом поправил себя со злостью: – Я плачу». Но сегодня был туман, шел дождь, и окно было похоже на серый мерцающий занавес, хотя внизу были и деревья, и озера, и лужайки парка. Виды! Боже, поразительно, за что люди платят деньги! Да, он платит много Лео Джилману, трусливому ублюдку, но все равно не столько, сколько платят на Парк-авеню. К тому же он тщательно вел счет часам, за которые платил. Пусть Лео не думает, что может тянуть до бесконечности за 175 долларов в час. Он мог об заклад побиться, что Билл Атчинсон, этот зануда, берет двести или больше.

При мысли о Билле Атчинсоне он с горечью отвернулся от затуманенного окна. Билл и Джил до сих пор не включили его ни в какие другие сделки. Не дали ему даже кусочка отщипнуть. Работаешь всю жизнь, создаешь что-то солидное на пустом месте, а потом все эти пронырливые бухгалтеры, юристы и брокеры и вообще все эти хапуги отхватывают свою долю, и ты остаешься обобранным до нитки. Морти не доверял ни одному из них. Он улыбнулся. Но он их провел – его деньги в надежном банке в Швейцарии. Просто ему хотелось быть задействованным еще в одном большом деле, из тех, что проворачивает Джил Гриффин. Эти двое, Билл и Джил, получили от распродажи его акций почти столько же, сколько он сам. И это рассматривалось как вступительный взнос, но он до сих пор не был принят в члены клуба. Как в тот раз, когда он позвонил Джилу насчет сделки Набиско. «Слишком поздно, Морти. Все уже распределено». Морти почти с улыбкой вспомнил подслушанный им разговор между Джилом и парнем из «Уолл-стрит Джорнэл». Джил не хотел включать его даже в эту сделку, хорошо, Морти сам себя включит. «Я могу вести их игру», – подумал он.

Ну а сейчас пусть Лео лучше не пытается его уделать. Надо признать, он здорово обставил развод. Конечно, Морти всегда знал, что Бренда ни за что не пойдет в суд. Она вся пятнами покрывалась при виде проезжающей полицейской машины. Но что это еще за новое дело? Что, Бренда хочет снова обсуждать условия развода? И она наняла адвоката? Конечно, она такая же хапуга, как и все эти черви.

Утаивать от нее финансовые дела было легко. Но невозможно было удержать в секрете открытую продажу акций. Однако он ее провел. И не потому, что она не была умной, – она как раз была умна. У него это получилось, потому что он был хитрым и готовился к этому шагу очень давно. Идею выбросить акции на рынок первым подал Морти его бухгалтер. Безусловно, Морти не признал этой заслуги бухгалтера, так же, как он никогда не признавал заслуг Бренды. Он вообще ничего «за ней не признал»: только этот паршивый, вонючий кооператив, за который она переписала на него все свои акции. Так что, если теперь ей хочется большего, черта с два она получит. Пусть забудет об этом. И мне наплевать, что за адвокат эта дамочка Ла Гравенессе.

– Господин Кушман? – спросила секретарша. Морти кивнул. – Господин Джилман примет вас.

Идя за секретаршей в кабинет Лео Джилмана, Морти начал нервным жестом одергивать брюки – у него трусы все время врезались в зад. Он вдруг вспомнил, что Бренда ненавидела эту его привычку, и остановился. Интересно, а Бренда и ее адвокат уже пришли? Он почувствовал стремительный прилив адреналина. Так бывало всегда, когда он настраивался на драку из-за денег.

С того момента, когда Лео позвонил в понедельник, чтобы устроить эту встречу, Морти снова и снова прокручивал в голове условия развода. И сколько бы раз он ни обдумывал их договор, он был уверен, что обошелся с этой толстой сукой очень хорошо. Она не могла отрицать, что после замужества имела больше. Ей повезло. Ведь, в конце концов, он – Неистовый Морти. Это только его заслуга. Ну, может быть, ее отец, этот мелкий мафиози-итальяшка, помог вначале, но дело пошло, потому что он попотел. И Бренда-таки преуспела. Может, она и была когда-то красавицей, но никогда не была стройной.

Они с секретаршей подошли к стеклянной двери в стене из кирпича и стекла. Местечко было шикарное. «Опять мои деньги – подумал Морти. – Может быть, Шелби продаст им парочку картин на стены?» Не мог же он только терять деньги в этом месте. Когда он вошел в кабинет, Лео встал из-за стола со стеклянным верхом, который служил ему письменным столом, и пошел навстречу Морти, улыбаясь и протягивая руку. Никогда раньше Морти так ясно не осознавал, какая между ними разница. Волосы с проседью, изящная стрижка в «Ла Купе», костюм от Джорджо Амрани, итальянские туфли ручной работы. «Он мне обойдется в копеечку, но все же дешевле заплатить ему, чтобы отшить Бренду, чем дать ей больше денег», – раздумывал Морти.

– Морти, рад тебя видеть. Ты выглядишь великолепно. Наверно, занимаешься спортом?

– Хватит, Лео, кончай вазелинить! Чего хочет Бренда? Во сколько мне обойдется отделаться от нее? И кто эта адвокат Ла Гравенессе? Что мы тут имеем?

Лео стал делать то, что он умел делать лучше всего, – он начал успокаивать Морти.

– Все в порядке, Морт, даю слово. Соглашение – не подкопаешься. Тут не о чем беспокоиться. Я займусь Ла Гравенессе, ты только не уступай.

– Ну да, то же самое говорили Дональду Трампу. Я тебе много заплатил, Лео. Я думал, что с этим покончено.

– Но, Морти, любой, у кого есть 25 долларов и чувство обиды, может подать в суд. Мы ожидали этого. Твоя бывшая жена читает о распродаже, она приходит в бешенство, ею овладевает жадность, и она находит жадного адвоката.

– Разве они не все такие?

– Ладно, Морт, может, я тебе и обошелся в копеечку, но я и сэкономил для тебя немало. Так ведь?

Морти неохотно кивнул.

– Смотри только, чтобы контракт остался прежним.

– Мы не будем уступать, пусть ее адвокат пошумит, она увидит, что мы настроены серьезно. Ты говоришь, Бренда не любит суды. И у нее нет денег на судебные издержки. Они отступят. – Лео похлопал Морти по плечу. – И еще, Морт, – он остановился, – без сцен, хорошо? Что бы она ни говорила, не кипятись. Это все болтовня.

Морти кивнул.

– Ну, пойдем. Они нас ждут.

Морти и Лео прошли через холл в конференц-зал. Бренда и ее адвокат – крупная женщина-адвокат, тут же отметил про себя Морти – сидели рядом на диване в дальнем конце гладкого лакированного стола в центре зала. Морти быстро посмотрел на Диану, стараясь оценить ее. Глаза их встретились на мгновенье, и Морти почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Он тут же подавил в себе это чувство. Лео поздоровался, Морти просто что-то пробормотал и сел. Он вытянул ноги, положил одну на другую и закурил сигару. Наконец он посмотрел на Бренду сквозь дым от сигары.

Она сидела на диване, расставив свои толстые ноги, не сходившиеся в коленях из-за жира, и обеими руками сжимала сумку, лежавшую у нее на коленях. Брови у нее были слегка приподняты, и Морти видел, что над ее верхней губой блестела влага. Двадцати одного года совместной жизни было достаточно, чтобы он понял, что она нервничает. Хорошо. Вот такой он и хотел ее видеть. Но было что-то еще в выражении ее лица, чего он не мог точно определить. Что-то новое. То же едва уловимое, непонятно энергичное выражение, которое он заметил на лице Дианы. «Слишком много имеет, вот в чем ее беда, – подумал он. – Поэтому хочет еще больше».

– Дешевый подонок, – неожиданно для него проворчала она.

Так вот как пойдет разговор. Начнем точно так же, как и расстались?

Бренда уронила сумку. Видеть Морти, сидящего напротив с проклятой восемнадцатидолларовой сигарой в зубах, – сильный мира сего, – в то время как Анжела все лето проработала в конторе, было слишком для Бренды. Да кто он такой, мать его?.. Да никто. Она думала, что была зла на него тогда, раньше. Да разве это была злость? Одна мысль об этом сейчас привела ее в такую ярость, что ей хотелось убить его голыми руками.

– Ну, и сколько коробок сигар ты купил за этот месяц, пока твоя дочь потеет за четыре доллара в час? – сказала Бренда со злостью. И, повернувшись к Диане, она продолжала, как будто в первый раз: – У него всегда было полно денег, и он не знал, куда их девать. И все-таки он хотел сэкономить и забрать Анжелу и Антона из частной школы. Это было в тот год, когда он хотел купить лодку.

– Та государственная школа на Мэдисон-авеню была в двух кварталах от дома. Если она была хороша для этих косоглазых и арабов из ООН, то чем она не подходила для двух итальяшек с еврейской кровью? Господи, да ты-то ходила в школу Джулии Ричман. – Морти хорошо знал, как побольнее задеть Бренду, – через детей. Это обычно бывал его последний заряд, но он выпускал его, если это было необходимо.

– Потому что я была вынуждена там учиться, а не потому что я хотела этого. Нашим детям не нужно было, так с какой-же стати они должны были? Потому, что ты вырос в бедности? Или потому, что мои родители не знали ничего лучшего? Это хорошо для них? Нет. Не для наших детей, не для моих.

Лео Джилман посмотрел на Морти.

– Ну, ладно, друзья, давайте вздохнем поглубже и начнем все сначала.

«Дерьмо, – подумала Бренда. – Это он тогда, в первый раз, помог Морти облапошить меня. Ну, больше не пройдет». Она посмотрела на этих двух самодовольных мужчин. Она их ненавидела. Она их всех ненавидела. Злость придала ей силы, это было хорошо. Диана их уделает. Она была уверена.

Диана слегка наклонилась вперед, легонько, успокаивающе похлопала Бренду по колену и обратилась прямо к Лео Джи-лману.

– Мы пришли сюда, потому что мой клиент хотела бы, чтобы были пересмотрены финансовые требования моего клиента и детей вашего клиента. В свете того, что господин Кушман неожиданно получил огромную сумму денег при распродаже акций его компании так скоро после того, как было подписано соглашение о разводе, мы бы хотели, чтобы вы и ваш клиент отложили в сторону это соглашение и предложили более справедливые условия.

Морти проворчал:

– Если бы эти условия были действительно справедливыми, она бы не получила ничего. Она ничего не стоит.

– Если бы контракты о разводе заключались, исходя из того, кто чего стоит, господин Кушман, вы бы были разорены.

– А кто вы, собственно, такая, мать вашу?.. – заорал Морти на Диану, покраснев от злости.

«Хорошо, – подумала Бренда, – пусть он бесится. Хорошо бы его хватил удар. А что, малышка Шелби напоминает тебе принимать таблетки от давления?»

Лео Джилман снова успокоил Морти, потом очень сдержанно обратился к Диане:

– Госпожа Ла Гравенессе, контракт был должным образом подписан, заверен нотариусом и вошел в решение о разводе, вынесенное судьей. Это было более чем три года тому назад, – сказал он. – Вы ничего не можете изменить. Это юридический документ, отражающий всю полноту силы закона.

Морти смотрел, как Лео резким движением рук выпростал сначала одну манжету своей рубашки от Бижана, потом другую, как будто ставил восклицательные знаки в конце своего заявления. Морти понравился этот жест. «Похоже, Лео хорошо отрабатывает свои деньги, – подумал он. – Может быть, этот вопрос и останется закрытым навсегда».

Но Диана среагировала, не замешкавшись ни на секунду.

– Вряд ли, господин Джилман, – негромко проговорила она своим низким голосом. – Мы утверждаем, что при представлении в суде миссис Кушман могло иметь место столкновение интересов. Насколько я понимаю, в деле о разводе вы представляли мистера Кушмана, а моя клиентка, по ВАШЕМУ предложению, была представлена молодым человеком, только что окончившим юридическую школу, которого вы для нее наняли, неким господином Барри Марлоу. А теперь мы узнаем, что к тому же он стал сотрудником ВАШЕЙ фирмы всего лишь через несколько месяцев после постановления о разводе. Нам представляется, что эти факты могут внести изменения в суть соглашения.

Лео Джилман облизал губы.

– Чушь! – заорал Морти. – Сделка заключена. Диана улыбнулась ему.

Лео Джилман выпрямился на стуле.

– Разреши мне, Морти. Госпожа Ла Гравенессе, мне не нравится ваша инсинуация. У нашей фирмы безупречная репутация, и вам следовало бы воздержаться от необоснованных обвинений. В любом случае вам следует представить доказательства. Эти два обстоятельства не имеют ничего общего друг с другом. Миссис Кушман действовала по собственной доброй воле, как осведомленный взрослый человек. ОНА наняла его и воспользовалась его юридической консультацией при выработке соглашения о разводе. Мы же впоследствии приняли господина Марлоу в фирму, потому что его работа произвела на нас очень хорошее впечатление. Сейчас слишком поздно менять свое решение. И несправедливо пытаться извлечь выгоду из благоприятной финансовой ситуации, которая сложилась для мистера Кушмана после развода и никак не была связана с тем периодом, когда он состоял в браке. Мы готовы в интересах справедливости начать долгий и дорогостоящий судебный процесс. Как точно выразился мистер Кушман, сделка есть сделка.

– Мы готовы оспаривать это, – сказала Диана. – У нас есть факты, доказывающие, что фирма была основана миссис Кушман и ее родителями, что на самом-то деле мистер Кушман играл второстепенную роль.

Лео улыбнулся.

– Госпожа Ла Гравенессе, деловые круги знают Неистового Морти. Он и ЕСТЬ фирма. Мне бы, право, ужасно не хотелось видеть, как вы будете тратить ваше время и средства миссис Кушман, пытаясь доказать обратное.

У Бренды екнуло внутри. Она почувствовала, как пот выступил у нее на верхней губе и на лбу. Это было так несправедливо! Она знала, что Диана берет это дерьмо на пушку, – ни она, ни ее отец не вели в свое время документацию, – она не могла ничего доказать. Если бы она возбудила судебное дело, то что бы произошло? И что бы почувствовали Анжела и Тони, снова увидев в газетах имя дедушки? Были ли такие, кому не нравился Неистовый Морти и кто ему не верил? Ему, ловкому дельцу?

Диана сняла очки и наклонила голову набок. Потом она вздохнула. «Неужели она сдается? – подумала Бренда в панике. – Может быть, уже поздно что-либо изменить? Боже, почему я была так глупа и так напугана? Почему я согласилась на такую малую часть, почему я подписала эту чертову бумагу? – Она испытала такую сильную досаду, что на какую-то минуту у нее в голове помутилось. – Нечего было надеяться, – подумала она с горечью. – Столько провозиться с бумагами и со старыми квитанциями в поисках нужного, столько потратить времени на Диану. А теперь еще и ее счет. О Боже!»

Однако Диана молчала. Потом она протянула свою длинную руку вниз за стоявшим на полу «дипломатом», щелкнула замками, вынула оттуда толстую папку и шмякнула ее на стол. Морти узнал ее сразу же. У него засосало под ложечкой. На обложке крупными буквами было написано: «Фотокопии. Налоговые декларации мистера и миссис Мортон Кушман за 1980, 1981 и 1982 годы».

Морти оторопело уставился на папку, а потом посмотрел на Лео.

Всем присутствующим был понятен смысл происходящего. Лео и Морти, не отрываясь, глядели друг на друга. «Что это значит, мать твою?..» – отстучал взгляд Лео. Морти был похож в этот момент на раненого слона, который мог ринуться вперед, а мог и упасть замертво. Ясно было, что удар был смертельный.

Прежде чем Морти пришел в себя, Лео обратился прямо к Диане:

– Госпожа Ла Гравенессе, я бы хотел переговорить с моим клиентом с глазу на глаз. Может быть, я был не прав, и у нас действительно есть основания подумать о более соответствующем моменту соглашении.

* * *

– Не могу поверить! – Бренда снова рассмеялась. Ее низкий голос прерывался, так как над ней усиленно работала массажистка-азиатка. Она услышала, как Диана простонала низким, идущим из горла голосом, открыла глаза и улыбнулась.

Диана, лежавшая на массажном столе рядом, повернула голову, посмотрела на Бренду и широко улыбнулась в ответ.

Глядя в глаза друг другу, они завизжали от восторга, как двое детей, увидевших, что день будет снежным. Постепенно смех затих, но Бренда продолжала смотреть на Диану. Та была без очков, волосы у нее были взъерошены, и Бренда поразилась, насколько она была привлекательна. Не то чтобы хорошенькая, скорее, интересная.

Бренда уже знала кое-что о Диане от Дуарто. Она была крестоносцем, борцом. В течение семи лет она работала помощником прокурора федерального суда округа, заведовавшего расследованием уголовных преступлений, совершенных на сексуальной почве. После этой изнуриловки она начала частную практику и теперь вела дела только о нарушении прав женщин и детей. Она возбудила дело против города от имени усыновленного ребенка, попавшего в дом, где он подвергался сексуальному насилию, и выиграла это дело. Она только что защищала в суде женщину, которая убила отца-насильника, и ту оправдали. А сейчас она вела еще одно дело о разводе, в котором муж украл идею у жены и запатентовал ее под собственным именем. Бренду восхитила в Диане смесь хладнокровия, заботливого внимания и активности. Но больше всего ее восхищало то, как Диана обращалась с Лео и Морти.

– Мы их припугнули, – согласилась Диана.

– Припугнули? Господи! Да Лео Джилман чуть не обложился. Прямо в свои семисотдолларовые штаны. Я себе не поверила, когда увидела, как он взглянул на Морти. Боже, это было замечательно. Да, Диана, вот это иск!

– Ну, давай не будем устраивать пир, пока соглашение не подписано и суммы не определены окончательно. Ведь знаешь, говорят: «Не кончено, пока не кончил». Или говорят: «Не кончено, пока толстуха не запела», – продолжала Диана. – Но ты у нас скоро запоешь, Бренда.

Бренда несколько растерялась и не сразу разобралась, задело ли ее слово «толстуха». Но Диана глядела на нее так тепло, что она поняла в ту же минуту, что та ее никогда не обидит. «В конце концов, я действительно толстуха», – подумала она, откинула голову и рассмеялась.

Правильно сделали, что пришли сюда, в салон «Токио». Это было восточное массажное заведение, где дело было поставлено серьезно, без выкрутасов. Оно было расположено на Западной Пятьдесят седьмой улице, и Бренда иногда заходила сюда по дороге домой, после того как бывала у Анжелы, которая снимала крошечную комнату на лето на углу Пятьдесят третьей улицы и Девятой авеню.

Маленькая японка, занимавшаяся Брендой, крякнув, забралась на массажный стол, над которым с потолка свешивался шест. Она ухватилась за него, как обезьяна, и начала ходить по спине Бренды. Теперь настал черед Бренды кряхтеть.

Диана рассмеялась. Бренда решила, что у нее приятный смех, глубокий и теплый.

– Ну, если кто сегодня и походит по тебе, то, спасибо Господу, это женщина, – сказала Диана.

– Нет, спасибо ТЕБЕ, Диана, – парировала Бренда. – Ты уверена, что он подпишет соглашение? Два человека, каждый на миллион? Один сейчас, Другой – накануне Дня благодарения?

– Гарантий нет, но, думаю, подпишет. Они уже отступают. Это был нечестный трюк, но эффективный. А если он не уплатит, то с него спросит Внутренняя налоговая инспекция. Я составлю все документы и передам их ему завтра до того, как он передумает. – Она остановилась. – Знаешь, Бренда, мы могли бы получить и больше. Гораздо больше. Я уверена.

– Может быть, но знаешь, лучше синица в руке… и я никогда не была хищной. Два миллиона долларов чистыми и немного акций – все, что мне нужно. И детям моим тоже не нужно больше. Может, я и корова, но я не свинья. – Она засмеялась. – Два миллиона! Не могу поверить! Как будто в лото выиграла. Здорово!

Диана улыбнулась ей.

– Я бы чувствовала себя лучше, если бы эта женщина сошла с моей спины, – сказала она, морщась от боли. – Если ты действительно довольна, как насчет того, чтобы сказать ей, что хватит?

– С условием, что я приглашаю пообедать.

– Идет.

Бренда знаком показала массажисткам, что достаточно, и они закончили. Потом, кланяясь, тихонько вышли. Диана села, и полотенце упало с нее. Прежде чем она его подобрала, Бренда успела заметить, что грудь у Дианы была плоская как у юноши, а плечи широкие. «Господи, она красива, как мужчина, – подумала Бренда, покраснела и отвернулась. – Как странно. Очень странно».

5

РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Элиз обнаружила большую силу характера.

– Возмутительно, – проговорила она, уставившись на газетную колонку, которую Бренда вырезала из «Пост», – как можно давать объявление о помолвке, если еще состоишь в браке? – спросила она скорее крайне раздраженно, чем ра-строенно.

Два десятка лет, прожитых респектатбельно и благоразумно, благополучно, но без показухи, прожитых так, как обязывало положение, – эти годы ее будущий бывший муж выбрасывал псу под хвост и выставлял их обоих в глупом свете. Она не только запретит ему лично вести ее дела, она вообще прекратит все дела с «Кромвель Рид», хотя с этой фирмой ее семья была связана еще при жизни деда. Это наверняка испортит репутацию Билла среди его партнеров. И может быть, ускорит развод.

– Должно быть, это климакс, – сказала она, – иначе как он мог сделать такое заявление?

– Но, строго говоря, не он его сделал, – заметила Бренда. – Здесь говорится, что ФЕБ заявила, что об этом будет объявлено, тут есть разница, правда, Анни?

Анни улыбнулась бы, но тревога за Элиз остановила ее.

– Да, – сказала она, – не этому учили у мисс Портер.

– Она, наверно, была никакая, Дуарто говорит, что она, как правило, находится под воздействием.

Элиз, казалось, ничего не слышала.

– Билл знает, какое отвращение у меня вызывают бульварные газетенки. Теперь остается только, чтобы «Инквайер» напечатал крупным шрифтом, что у Феб мой ребенок от Элвиса.

Она не сдержала улыбки:

– Ну, как юрист, он должен понимать, что это не самый умный шаг в плане финансового соглашения. Уж не говоря о том, что это крайне дурной вкус.

Элиз подумала о матери. Этими словами ее мать выражала самую резкую критику. Хоть это было и небольшое утешение, но, по крайней мере, ее мать, изолированная от жизни болезнью Альзхаймера, ничего об этом не узнает, подумала она.

– Кстати, Элиз, я видела твою фотографию в газете «Народ», – сказала Бренда. – Учитывая все, ты выглядишь очень неплохо.

Бренда вынула еще одну вырезку. Элиз внимательно на нее посмотрела и внутренне содрогнулась. Она редко попадала в газеты, ее рекламный агент следил за этим. Они не имели разрешения на эту фотографию. Она прочла подпись: Лэрри Кохран. Боже. Она вспомнила комнату 705. Какие еще снимки он сделал?

– Учитывая все, ты хорошо выглядишь, – повторила Бренда.

– Учитывая что? – спросила Элиз немного настороженно.

– Учитывая, что ты только что вышла с похорон, Элиз, – ответила резко Бренда.

Элиз сдержала себя и улыбнулась.

– Конечно. Просто меня всегда расстраивают фотографии в прессе.

– Раз уж заговорили о вкусах, давайте пообедаем, – бодро предложила Бренда. Если Элиз боялась газет, Бренда не меньше боялась судов. А пока Диана Ла Гравенессе не получила ни подписанных документов соглашения, ни первого чека от Морти. Бренда надеялась, что не будет никаких осечек. Она теперь рассчитывала на эти деньги. Наконец она будет независимой. Все эти мысли пробудили в ней дикое чувство голода.

Сегодня они встретились в «Ла Гренуиль». Это было единственное знакомое Бренде место, где еда была так же хороша, как и цветы. И за 36 долларов 50 центов – цена комплексного обеда – она могла съесть почти все, чего ей хотелось. Цена ее несколько беспокоила. До тех пор пока все не будет завершено, она не могла позволить себе выбросить сотню долларов на обед. Но большое меню ее порадовало. И вот они все трое сидели в центре одного из самых шикарных мест для развлечений в городе.

Бренде нравилось «подкусывать» Элиз, и ей всегда доставляло удовольствие общаться с Анни. Даже если ничего из этого не выйдет, если она не отомстит за Синтию, было приятно, что есть причина хорошо одеться и пообедать в ресторане. Конечно, Бренда чувствовала себя счастливой потому, что у нее была связь с детьми. Вот только сегодня утром она звонила Антону, предложила подъехать к нему в школу и забрать его грязное белье. Ей это было не трудно. Но Тони сказал «нет». Он был сейчас в том возрасте, когда появление родителей в школе смущало, а Бренда скучала по нему. Ей нравилось наводить чистоту, к тому же это заставляло ее забыть на время о еде. Она не могла понять, как Анни может жить в разлуке с Сильви и в отрыве от обоих сыновей, занятых своей собственной жизнью.

Она беспокоилась об Анни. С тех пор как Сильви уехала, Анни была подавлена, очень подавлена. И все из-за этого ублюдка Аарона.

Для Бренды дети были всём. В отличие от Анни Бренда не участвовала в работе Специального Олимпийского комитета и не предлагала свои услуги в ожоговом центре «Бекстайн». Она никогда по-настоящему не принадлежала к высшим кругам и не хотела этого, но сейчас ей было интересно наблюдать то, что ей довелось увидеть. Втайне от всех Бренда жадно прочитывала всю светскую хронику и обожала светские сплетни. Но она скорее бы умерла, чем признала это. И когда Морти пытался пробиться в этот мир, Бренда уперлась. Она знала, как они будут выглядеть. Вульгарные выскочки, пытающиеся добиться успеха. Фи! Ну, по крайней мере, она правильно оценивала свои возможности. Анни принадлежала к высшим слоям, и следовало признать, что Элиз тоже принадлежала к высшим слоям. И к тем, кто обладал большими деньгами. Интересно, читала ли Элиз светскую хронику?

– По-моему, нам надо подготовить материал, своего рода дело, на Джила и на остальных. Включая их работу и развлечения. И конечно, трофеи. И когда мы узнаем о них побольше, мы сможем определить их уязвимые места.

– Да, нам нужно составить досье. Всё и вся. Материалы из «Века рекламы» или «Журнала Американской юридической ассоциации», из школьных ежегодников, из всего что угодно. Их знаки зодиака. Их любимый цвет. Их брокеры, банкиры, портные. Какой кофе они пьют.

– Точно, – продолжала Бренда, – записи зубного врача, шрамы, татуировки, как предпочитают заниматься любовью, какие кошмары мучают по ночам. – Она остановилась. – Я бы очень хотела быть самым кошмарным сном Морти.

– Вот это мне нравится, – сказала Элиз, кивая с одобрением.

– Только вряд ли мне удастся. Я все еще не получила с него своих денег. Я хожу по тонкому льду, – сказала Бренда.

Она увидела, что мускулы лица Элиз напряглись. Бренда знала, что, как все стопроцентные американцы, Элиз становилась высокомерной, когда злилась, а сейчас она была зла. Она холодно посмотрела на Бренду сверху вниз.

– Не будь слюнтяйкой, Бренда, – сказала Элиз, повторяя насмешку Бренды над Анни.

Бренда почувствовала себя очень уязвленной этой колкостью: «Я борюсь за выживание, а эта богатая сучка называет меня слюнтяйкой?» Она почувствовала, как у нее загорелись щеки, и наклонилась к самому лицу Элиз:

– Что ты, черт возьми, можешь знать о том, что чувствует женщина, которая находится на милости у мужчины и борется за выживание? Все, что у тебя есть, Досталось тебе просто так. Тебе никогда не приходилось целовать зад у мужика, чтобы тебе выплачивали алименты и чтобы ты могла выглядеть как президент кооператива в глазах лифтера или подсчитывать, можешь ли ты пообедать за 36 долларов, потому что алименты могут опять задержать. Ты знаешь, как мне приходится месяц за месяцом унижаться перед Морти, потому что я в его руках? Нет, Элиз, и ты никогда этого не поймешь.

Бренда вышла из себя. Она осознавала, что, хоть и пыталась сдерживать свой голос, начала привлекать внимание сидящих за соседними столиками. Но ей было наплевать.

Анни наклонилась вперед и сказала:

– Элиз тоже нелегко, Бренда. Бренда посмотрела на нее.

– Не будь хорошей девочкой, Анни. Не сейчас.

– Я могу постоять за себя, Анни. К тому же Бренда права, – сказала Элиз и повернулась к ней.

Бренда стала говорить тише:

– Знаешь, что я думаю, Элиз? Я думаю, для тебя это всего лишь игра. Просто надо заняться чем-нибудь, пока не оправишься от того, что потеряла мужа. Для тебя это заменяет поездку на юг твоей дерьмовой Франции или трехмесячное кругосветное турне на твоей дерьмовой яхте. Это для тебя еще одна игрушка. Ну а я дерусь за свою жизнь, богатая избалованная малышка. Для меня это не игра. – Быстро отпив из фужера на длинной ножке, она поставила его и посмотрела на Элиз прищурившись, точно так же, как это делал ее отец. – Так что не надо называть меня слюнтяйкой. Когда ты будешь готова рисковать всем, что у тебя есть, тогда ты сможешь критиковать меня. А пока что держи свою праведность при себе.

Элиз продолжала смотреть прямо на Бренду. И та увидела в глазах Элиз что-то, чего раньше не замечала.

– Прости, Бренда, – наконец медленно выговорила Элиз, – я была невнимательна и бесчувственна. Знаешь, ты права, я не знаю, что значит быть на милости у мужчины в отношении финансовой обеспеченности. – Веки у Элиз дрогнули несколько раз, она подняла голову и сказала: – Пожалуйста, прости меня, Бренда. Мне не следовало так говорить.

Бренда удивленно откинулась на стуле и задышала ровнее.

– Конечно, все в порядке, Элиз. – Она уже сожалела о том, что взорвалась. – Я зря так накинулась на тебя.

– Но я знаю, что значит зависеть от мужчины в эмоциональном отношении. Видимо, вообще зависеть от мужчины в чем-нибудь – унизительно.

Элиз улыбнулась.

– Ну вот так. Мы ничего не будем предпринимать относительно Морти до тех пор, пока он не расплатится с Брендой. Ну что, дамы, договорились?

Анни улыбнулась им обеим и кивнула. Вообще-то, когда они договорились встретиться, она не совсем представляла себе, что это будет так. И сейчас в замешательстве видела, что она, очевидно, никак не может влиять на ход событий. К тому же долгие годы общения с доктором Розен приучили ее к мысли, что влиять на что-либо она патологически неспособна.

Анни потрясла головой, как будто хотела избавиться от каких-то мыслей. Думать об Аароне и докторе Розен было опасно. Она все время отыскивала себе какие-то занятия, но ночью, когда была дома одна, ее мысли были о нем. Он всегда был таким веселым, таким остроумным. Он всегда умел ее рассмешить. Он понимал ее, ее легкие шутки, восхищался ее остроумием. По крайней мере, когда-то восхищался. С тех пор ее никто по-настоящему-то и не знал.

– Ну, а что мы ищем? – спросила она.

– Думаю, пока что трудно сказать. Ну, а в общем, мы ищем бреши в их броне, так ведь? – спросила Элиз.

– Мягкое белое подбрюшье, – добавила Бренда, пошлепав свое собственное.

Элиз сжала губы.

– Что касается Джила, то тут все ясно. Я думаю, мы должны действовать в двух направлениях: мы выясняем, чью фирму он собирается заполучить в следующий раз, и все это рушим, а также выявляем, как он мошенничал в прошлом при продаже и покупке акций. Привлекаем к делу Агентство по финансовому надзору, а если сможем докопаться до его личных финансов, то и Внутреннюю налоговую службу. Не думаю, что нам стоило связаться с полицией, – записка, которую оставила Синтия, доказывает, что это было самоубийство. Но в его связях можно что-то найти. Его новая жена – как ее зовут? – Она посмотрела в записи.

– Бирмингем. Мэри Бирмингем, – подсказала Бренда.

– Правильно. Так, она хочет приобрести новую квартиру на Пятой авеню. Лалли состоит там в правлении. Может, нам удастся сделать так, чтобы они не смогли поселиться в этом здании. И я думаю, нам удастся забаллотировать ее во всех общественных организациях, которые пользуются уважением.

– Я могу принести все старые бумажки на компанию Морти. Я все их собирала. Может, там что-нибудь найдется, – предложила Бренда.

– Очень хорошо. Кстати, Анни, ты ведь сказала, что тебя пригласил на обед Стюарт Свонн, так?

– Да, он пригласил меня, – ответила Анни, слегка покраснев.

Бренда заметила это и удивилась. Что, она чувствует себя виноватой, потому что встречается, а мы – нет?

– Хорошо, – заметила Элиз. – Выкачай из него все, что можно. Надо узнать, кого Джил собирается сожрать теперь. – Анни неохотно кивнула. – А я, может, поговорю о Джиле с моим дядей Бобом. Он может помочь. – Элиз снова посмотрела в записную книжку. – Вот с Биллом сложнее. Конечно, я не оставила ему ни копейки в завещании и прекращаю все дела с «Кромвель Рид». Но думаю, мы можем предпринять что-нибудь в отношении Ван Гельдеров.

– Разрушить их любовное гнездышко? – спросила Бренда.

– Скорее, его финансовое обеспечение.

– Ты знаешь, что она наркоманка? – произнесла Бренда.

– От тебя. А откуда ты знаешь? Это может быть полезно.

– У нас тоже есть источники, – Бренда гордо улыбнулась.

– Может, я смогу коснуться этого вопроса в разговоре с доктором Гортоном, когда пойду к нему в следующий раз. Он лечит Ван Гельдеров тоже. Я думаю, мой долг помочь им, помочь этой молодой особе, правда? Может, и в ее будущем будет какой-нибудь фонд, как у Бетти в клинике для наркоманов. Этого должно хватить, чтобы попридержать Билла и его «невесту». Он чист по части налогов, и у него нет друзей, которые могли бы от него отвернуться. С ним пока все. – Она помолчала, листая страницы. – Бренда, – вновь продолжала Элиз, – твой муж вовсе не так уж неуязвим. После того как решится твой вопрос, пусть мои молодые люди поработают с документами и всем, что касается этой операции. Мы могли бы одним махом убить двух зайцев. И ты смогла бы потребовать с него через суд еще больше.

– Нет, Элиз. Мне бы получить с него то, что он пообещал. Я не хочу портить все дело. – Бренда снова начала нервничать.

Элиз посмотрела на нее понимающе.

– Конечно, нет. Нет никакого смысла перерезать себе горло просто назло супругу. Значит, мы и Внутреннюю налоговую службу тоже не можем использовать?

– Нет, – на сей раз даже Бренда воздержалась от шуток.

– Хорошо, – сказала Элиз весело, вычеркивая что-то из своего списка, – по крайней мере, мы можем не допустить его в Клуб союзной лиги и в Мейдстоун.

– А что, он подал заявление? – спросила Бренда недоверчиво.

– Очевидно. Его жена хочет, чтобы он вступил.

– Откуда ты знаешь?

– У меня тоже есть свои источники, – Элиз улыбнулась ей с важным видом. – Но их бы в любом случае не приняли. – Она пожала плечами. – Ты знаешь, как там относятся, – ТННД: ты не наш, дорогой. Мы также можем попытаться, чтобы в газетах разнесли новую картинную галерею его жены. Мы можем обеспечить полный провал приема по случаю открытия галереи. И, насколько я знаю, его жена подала заявление о приеме в «Джуни-ор Лиг» – Бренда знала, что это был самый закрытый клуб в Нью-Йорке. – Ее не примут, – сказала Элиз. – Воришек мужей не принимают. – Она помолчала и посмотрела на Анни. – Кстати, о воришках мужей, как насчет нового мужа нашего милого доктора? Не попытаться ли нам закрыть агентство Аарона?

– Нет, Элиз. Это было бы несправедливо – от этого пострадает его партнер. Джерри – хороший парень. – Анни не могла сказать, что ей все еще не хотелось, чтобы Аарону причинили неприятности.

– А мы и не собираемся вести справедливую игру, – напомнила ей Элиз. – Они не действовали справедливо.

– Нет. Дело не в этом, – возразила Анни. – Все же он отец моих детей.

– То, чем делают детей, не может быть теперь гарантией безопасности.

– А когда-нибудь было?

– Ну, ладно, может быть, мы оставим Аарона на закуску, – сказала Элиз, резко захлопнув свою тетрадь.

– А что, мисс Эллиот, – сказала Бренда и улыбнулась, показав ямочки на щеках, – говорили ли вам когда-нибудь, что во гневе вы прекрасны?

Элиз улыбнулась Бренде.

– Нет, в основном я им нравилась пассивной. Но те дни позади, мой друг. Я меняюсь. – Она оглядела элегантную, со вкусом оформленную комнату. – Я больше не хочу покорно подставляться. Я хочу крови.

– Мутация под воздействием злости, – сказала Бренда, кивая головой. Очень распространенное явление, имеющее место в период ядерного истребления или развода.

– Итак, мы теперь Первые Жены Средних Лет Мутантки-Мстительницы? – спросила Анни.

– Ковабунга, – ответила Элиз.

6

УЖИН В ВОСЕМЬ

Солнце садилось, заливая город своим сиянием и раскрасив небо разными красками. Анни вышла из парка Джона Финли, повернула на Восточную Восемьдесят четвертую улицу и направилась домой. Войдя в лифт, Анни посмотрела на часы – она снова потеряла счет времени. Теперь, когда Сильви не было дома, это случалось часто.

Было шесть часов. Оставался всего час до ее встречи с Крисом в баре, а потом – ужин со Стюартом Свонном в восемь. Она оставила себе мало времени, но ей всегда было трудно уйти из больницы. «Трудно заставить себя пойти туда, а потом трудно уйти, – подумала она с горечью. – Теперь надо торопиться. Но лучше спешить, чем нервничать. Я не хочу слишком много думать об этом свидании».

Анни ни с кем не встречалась с тех пор, как разошлась с мужем. Да и до замужества она редко ходила на свидания. В ее характере было больше подолгу встречаться с одним человеком. Когда она училась в школе мисс Портер, она познакомилась с симпатичным юношей из военной школы «Амхерст». Они целовались и писали друг другу. Однажды им удалось заняться любовью прямо в гостиной в доме его родителей в Нью-Йорке, но все это было украдкой. Потом Анни встретила Стюарта, когда поехала на выходные к Синтии, и они встречались до тех пор, пока она не познакомилась с Аароном. Но Анни ни разу не переспала со Стюартом. Ей было неловко признаваться доктору Розен, насколько она на самом деле была неопытна. И вот сейчас она была еще более достойна сожаления – разведена и явно неопытна в интимных вопросах.

Пожалуй, она не будет смотреть на это как на свидание, просто встреча двух старых друзей. Ну а если из этого что-нибудь выйдет…

Мужчины. С мужчинами возраста Аарона явно что-то было не в порядке. Она думала, нет, она надеялась, что с ее сыновьями такого не произойдет. Конечно, мужчины поколения Аарона выросли, усвоив другое отношение к женщине: они ожидали, что будут властвовать над женщинами, а те будут их любить. По крайней мере, такой пример подавал Аарону его отец. Затем жизненные правила изменились, а мужчины – нет. Анни видела, что и Крис, и Алекс испытывали меньшую потребность в самоутверждении и обнаруживали большую готовность быть на равных со своими знакомыми девушками. Но Аарон, Морти, Джил, Билл так и жили и оставались все теми же. С одной стороны, они нуждались в почтительном к себе отношении и в то же время не желали себя чрезмерно обременять и стараться быть на высоте. Анни предполагала, что новые жены не были очень «обременительны», но они поддерживали эту романтическую традицию слепого обожания. Был ли Стюарт еще одним сердитым и обиженным членом этого клуба или он был другой? «Боже, – подумала она, – неужели горечь мешает мне видеть все, как есть, или именно это и происходит с мужчинами и женщинами в течение последних десяти лет?»

Может быть, сегодня вечером ей удастся узнать что-нибудь полезное относительно того, что затевает Джил и что могло быть его уязвимым местом. «Шпионская корпорация «Р» – это МЫ», – подумала она. Но она еще и очень постарается хорошо провести время. Видит Бог, у нее было мало случаев, когда она получала радость от мужчины, но ведь именно это и происходит с женщинами средних лет, которые теряют мужей. Правда, несколько друзей делали предложение. Но Анни шарахалась от этой мысли, когда речь шла о мужчинах типа Феликса Борейна, состоятельного, но несимпатичного семидесятилетнего вдовца, или Джорджеса Мартина, забавного, но явно «голубенького» кавалера. Такие мужчины были недостойны ее после Аарона. Она предпочитала оставаться одна.

Придя домой, она поняла, что не хочет никуда идти.

У нее было много дел: надо было просмотреть почту, написать письмо Сильви. Она очень скучала по дочери и старалась писать каждый день. Но сейчас у нее не было времени ни на письмо, ни на почту. Она вернется пораньше и сделает все это вечером. У нее дома все было так хорошо и красиво устроено, что она могла быть уверена, что здесь всегда проведет приятный вечер. Ну а насчет Стюарта Анни не могла чувствовать себя столь уверенной.

Но, видит Бог, она знала, что ей нужно бывать в обществе. Она провела дома много вечеров и много раз ужинала одна. Обед не был проблемой, и дневное время заполнялось работой в больнице, уходом за цветами, писанием писем и Клубом брошенных жен, но вечера! Надо было что-то предпринимать. «Аарон женится снова, а я даже ни с кем не встречаюсь», – ругала она себя.

Хотя у нее было меньше часа времени, она налила себе фужер минеральной воды и уселась в любимое кресло. Она хотела подумать о Сильви и о ее жизни в «Сильван Глейдс», о себе и собственной жизни без Сильви и даже без Пэнгора. Она скучала не только по дочери, но и по своей ласковой сиамской кошке. Но завести котенка у нее не хватало духу. «Вот в этом вся я, – подумала она. – Кот ушел, а я не могу найти ему замену». Она выпила воду. Крис придет в Русскую чайную в семь, а потом она встретится со Стюартом у Петросяна в восемь. Черт, а туда еще надо добраться, подумала она и встала. Она не договорилась с Хадсоном на вечер, поэтому хорошо бы сразу найти такси, и чтобы в машине не воняло, и чтобы шофер говорил по-английски, и чтобы у него была сдача с двадцати долларов. Надо торопиться.

Одевалась она всегда быстро. В 6.35 Анни натянула на себя изящные шелковые брюки светло-кремового цвета и, поверх своих еще сырых вьющихся волос, шелковый трикотажный джемпер такого же тона. Она села за туалетный столик и открыла обшитую бархатом шкатулку с драгоценностями, которую оставила ей мать, когда убежала. Золотые клипсы и ожерелье, которые она так часто видела на ней, стали ее любимыми украшениями. Глядя на себя в зеркало, она надела их и как будто увидела в нем свою мать. «Но, – отметила она, – я не такая загорелая. И не такая красивая. Нет, нос слишком длинный, лицо слишком круглое, а подбородок слишком короткий. Скорее хорошенькая, на большее я рассчитывать не могу. А может быть, просто привлекательная. Но сегодня вечер романтический, и, может быть, я буду выглядеть более соответственно, если подкрашусь получше». Но как она ни подводила свои круглые глаза, они не выглядели более таинственными.

Взглянув на настенные часы «Уотерфорд», Анни заторопилась. Духи, ключи, сумка. Поверх своих шелков она надела пиджак в стиле кимоно от Хане Мори. Пиджак был бежевого цвета с редким тонким рисунком бледно-рыжего и коричневато-желтого цветов. Она посмотрела на себя в большое зеркало в прихожей и осталась довольна. «Я еще кое на что сгожусь. – Она улыбнулась, стараясь придать себе уверенный вид. – Я здорово выгляжу. Аарон – дурак, что ушел от меня». И как бы для поддержания ее хорошего настроения, такси остановилось сразу же, как только она вышла из подъезда. Может, все будет очень здорово.

Русская чайная была украшена к Рождеству. И это не было преждевременно, как делали многие нью-йоркские торговцы. Чайная всегда была украшена по-рождественски, потому что ее владельцу Фейту Стюарту Гордону так нравилось.

Анни не переставало удивлять, что лучшие столики в чайной были не те, что стояли в центре длинного узкого ресторана, а вдоль стены у входа, за красными полукруглыми скамьями. «Прямо как в «Ла Сирк», – подумала она, – ты должен видеть, и тебя должны видеть». Но за теми столиками ужасно дуло по ногам, несмотря на шикарно отполированную медную вращающуюся дверь. Анни никогда не имела ничего против того, чтобы сидеть сзади. А сегодня она сядет у бара, решила она.

Но Крис уже ждал и сидел на красной скамье у стены! Значит, ей придется пережить сквозняк. Анни улыбнулась в ответ на его приветливую улыбку и испытала удовольствие, когда он поднялся ей навстречу.

– Крис, как я рада! Но мы только выпьем чего-нибудь, хорошо? Как тебе удалось получить этот столик?

– Ну, а может, я соблазню тебя, малоежку, на блины, – Крис улыбнулся. – Да просто Фейт знает меня через отца.

Ну, конечно. Аарон знал всех владельцев первоклассных ресторанов в городе. «Это хорошо, что он знакомит Криса, – подумала она. – Очевидно, частью наследства Парадиз будет право на хороший столик».

– Что ты выпьешь? – спросил Крис.

– Пожалуйста, немного белого вина.

Он позвал официанта, заказал ей вино, а себе еще минеральной воды.

– Ну, как дела? – спросил Крис. Анни показалось, что его голос звучал чересчур тепло, совсем непохоже на него.

– Хорошо, – сказала она. – У Сильви вроде все в порядке, и Алекс звонил в субботу.

– А еще кто-нибудь звонил? Она посмотрела на него.

– Бренда Кушман, – ответила она. Он не сразу сообразил.

– Кто? – спросил он, не понимая.

– Моя подруга Бренда. Крис, а кто тебя интересует?

– Отец не звонил?

Внутри у нее все натянулось, но она была уверена, что на лице ничего не отразилось.

– Мам, отец пригласил меня на свою свадьбу.

Она усиленно старалась сохранить прежнее выражение лица и не показать, что она чувствовала.

– Ну, меня это не удивляет. Ты ведь его сын.

– Его ВТОРОЙ сын, – сказал Крис, как показалось Анни, чуть ли не с горечью. – Ну, а тебе он звонил и сказал об этом?

Она всегда с ужасом думала об этом моменте. Она уже давно решила не вмешивать своих сыновей в свою личную жизнь с Аароном и, конечно, не собиралась очернять его. Это было бы недостойно. Она улыбнулась Крису.

– Нет, но он и не должен. Он разведен. Он волен делать то, что хочет.

– Ах, перестань, мама! Кончай защищать его, – перебил Крис. – И не старайся быть такой чертовски справедливой. – Он отвернулся и, немного успокоившись, снова повернулся к ней. – Знаешь, я ведь уже не ребенок. И я имею право знать, что же, черт возьми, происходит!

– Очевидно, имеешь. Твой отец женится.

– Да, на твоем психиатре. Анни поморщилась.

– Я уже закончила лечение у доктора Розен.

– Бог мой, мама! – Крис потряс головой и вздохнул. – Мама, я пытаюсь разобраться в своих чувствах относительно всего этого, а ты не можешь помочь.

– Мне кажется, ты пытаешься выяснить, что я чувствую по поводу этого.

– Да, мама, частично. Мне, правда, не всегда нравится, как отец ведет себя на работе. Он… – Крис остановился, и в его глазах Анни увидела нерешительность и боль. «Он старается быть лояльным, – подумала она, – лояльным по отношению к своей сестре, к ней и к отцу. Но сможет ли он оставаться лояльным по отношению ко всем ним или он этого не выдержит? Повезло Алексу, он от всего этого далеко». Алекс был похож на Аарона, а Крис, неожиданно и с удивлением осознала она, был больше похож на нее.

– Отец жестче, чем я думал, – сказал наконец Крис.

– Но, Крис, чтобы управлять делом, надо быть жестким.

– Он часто ставит дядю Джерри в неловкое положение. И делает это при других работниках агентства. Он винит его в том, в чем дядя Джерри не виноват.

– У партнеров часто возникают проблемы, – произнесла Анни.

– Я думаю, отец не хочет больше работать с Джерри. Не лучше было бы так ему и сказать?

Он помолчал и взял ее за руку.

– Мама, я был на выпускном вечере у Алекса. Я видел вас, тебя и отца, я видел, как вы держались за руки. А потом я уехал, когда мы вернулись в гостиницу. – Он вздохнул.

– Мама, у меня есть женщина. Мне кажется, я могу действительно полюбить ее, и, видишь ли, я сейчас острее чувствую все это. Поэтому я знаю, что там, в Бостоне, что-то витало в воздухе между тобой и отцом. И это не было просто детским желанием, когда я думал, что, может быть, вы снова будете вместе.

Анни почувствовала, как у нее задрожали губы. В этом окаянном мире, подумала она с горечью, никого нельзя оградить.

– Нет, – сказала она ему, – это было не просто ребяческое воображение.

– Но ничего не получилось?

– Нет. Не получилось.

– Ну, что, отец – законченный негодяй?

О Боже! Как ей ответить на такой вопрос? Как ей остаться справедливой по отношению к Крису, Аарону и себе?

– Никто не есть что-либо законченное, Крис.

В данный момент ничего лучше она придумать не могла, и, пожалуй, это было нормально.

– Крис, иди к отцу на свадьбу, если можешь. Он ведь не чудовище. – Она вдруг почувствовала себя опустошенной. Мысль о том, что она должна ужинать со Стюартом Свонном, казалась почти невыносимой. Она глубоко вздохнула. – А сейчас, – сказала она, – мне надо идти. У меня, можешь себе представить, свидание.

– Да, и мне надо идти, мама. Но я хотел тебя познакомить с ней.

Он поднял голову и посмотрел на женщину, сидящую у бара. Это была действительно женщина, а не студентка, не молодая девушка, с удивлением подумала Анни. Да она наверняка лет на десять старше его! Но тут же отметила, что женщина была симпатичная. На ней был длинный белый жакет и короткая бежевая юбка с подходящими по цвету чулками и туфлями. Она не ожидала увидеть Криса в обществе такой изысканно одетой и взрослой женщины.

Незнакомка была темноволосая, с карими глазами. Она подошла к столу и улыбнулась, улыбка была приятная, немного нерешительная, и вокруг глаз обнаружились мелкие морщинки.

– Миссис Парадиз?

– Анни.

– Анни. Мы встречались на прошлое Рождество. Я – Карен Палински. – Она опустилась на сиденье рядом с Крисом, и он взял ее за руку.

Ну, конечно, Анни узнала ее. Она работала у Аарона.

– Да, я вас помню. Рада снова встретиться с вами. Карен выглядела лучше, мягче, чем в тот раз.

– Миссис Парадиз, Анни, я просто хотела сказать вам спасибо за то, что вы вырастили такого замечательного человека, – сказала Карен и повернулась с улыбкой к Крису.

– Ну уж, – засмущался Крис.

– Нет, правда. Это такая редкость встретить мужчину, который не замкнут, не насторожен и не ненавидит женщин.

– Правда? – спросила Анни.

– Ну, вы еще недолго были одна, – сказала Карен и рассмеялась. – Или вам повезло.

– Повезло? Может быть, – сказала Анни в замешательстве. – Ну, а сейчас мне надо идти. – Она встала и повернулась к Крису. – Я вижу, что оставляю тебя в хороших руках. – Она поцеловала его и ушла.

Через десять минут Анни вошла в великолепный нарядный дом на Западной Пятьдесят восьмой улице, где находился ресторан Петросяна. Это причудливое экстравагантное здание из литого бетона было обновлено всего лишь несколько лет тому назад, и сейчас здесь располагалось заведение, где можно было поесть самые вкусные блины с икрой в городе.

Она надеялась, что Стюарт не опоздает. Хотя, если он мог опоздать на похороны Синтии… Анни никогда не чувствовала себя хорошо одна в баре. Наверное, ей не хватало самоуверенности. Она всегда вспоминала бедную Алису Адамс, которая на танцах всегда сидела у стены и заставляла себя время от времени весело улыбаться, как будто вспоминала что-то забавное. В одном доктор Розен была права: Анни отождествляла себя с жертвами. Но она не будет этого делать, по крайней мере сегодня. Анни явно нервничала. Сейчас она являла собой нечто среднее между девушкой-подростком, не пользующейся успехом, и Матой Хари средних лет. И она все еще не могла оправиться от встречи с Крисом. «Аарон женится», – подумала она и тут же постаралась прогнать эту мысль. Если Стюарт еще не пришел, она просто закажет себе кампари и будет сидеть, разглядывая свой маникюр до тех пор, пока тот не придет.

Но Стюарт уже сидел за столиком и что-то пил. Он встал и улыбнулся Анни. Они обнялись.

– Ты выглядишь очень хорошо, дорогая, – сказал он, внимательно глядя на нее. – Я так счастлив видеть тебя.

– Я тоже рада тебя видеть, Стюарт, – отвечала Анни, глядя ему в глаза.

И действительно, она была рада. Стюарт все еще был интересным, этаким тщательно вычищенным мужчиной. Конечно, он пополнел, но большинство людей их возраста полнели. Он был светлым, как Синтия, его волосы, ресницы и брови были песочного цвета и сливались с цветом кожи. У него были мелкие веснушки, похожие на аккуратные маленькие точки, а не расплывчатые веснушки-пятна. Глаза карие, но в них было много желтизны, а зрачок был многоцветный. Анни вдруг вспомнила, что когда-то называла его Пестрым Глазом. Она улыбнулась ему. Да, может быть, все-таки вечер будет хорошим.

– Я так благодарен, что ты пришла. Я слишком редко тебя вижу. – Он помолчал. – А прошлый раз на кладбище все было так ужасно. Господи, я так паршиво себя чувствовал. Я бросился сюда как сумасшедший из Токио – по дороге чуть не схватил ангину, – а похороны уже кончились. Проклятый Джил. Но когда я увидел тебя там, я испытал облегчение. – Он взял свой напиток, что-то бесцветное со льдом, и отпил. – Я знаю, я вел себя плохо в тот день. Конечно, это был шок. И разница во времени. Но, помимо этого, все казалось не так и чертовски неискренне – как будто ни один человек на похоронах не испытывал ничего по отношению к моей сестре, кроме тебя, конечно. И когда я смотрел на тебя, я почему-то чувствовал, что ты – настоящая и что ты действительно любила ее. – Он вдруг остановился.

– Стюарт, не надо извиняться… – начала было Анни, но тут не вовремя подошел официант.

– Добрый вечер, мадам. Что-нибудь выпьете? – спросил он.

– Да, пожалуйста, кампари с содовой.

– Да, и мне еще двойной. – Стюарт повернулся к Анни. – Если ты согласна, давай начнем с их фирменного салата.

Анни кивнула.

– Хорошо.

«Сколько он уже выпил? – подумала она. – Что он пил, джин или водку? Должно быть, джин. – Она почувствовала, что брови у нее сдвигаются. – Прекрати», – сказала она себе.

– Так сколько же прошло времени? Лет десять, с тех пор как я видел тебя последний раз? Я имею в виду, не считая кладбища.

– Да. Хотя, нет. Я видела тебя на похоронах Карлы, и потом мы видели тебя в Вейл, помнишь? – Он был со свой второй женой и очень пьян. Он стоял около ресторана Куки, где все встречались после катанья на лыжах в Вейл. Да, он был очень, очень пьян.

– Нет. В Вейл? Ну, – сказал он, улыбаясь, – может, и видела.

Они помолчали. Анни украдкой посмотрела на него. Под глазами мешки. Она вздохнула, ощущая себя как шина, из которой медленно выходит воздух. Это испускала дух ее надежда, подумала она горестно. Ну, по крайней мере, пока не весь воздух вышел, она могла куда-нибудь еще доехать.

– Ну, а что на работе? – спросила Анни как можно более небрежно.

– А, обычно. Ничего нового.

– Должно быть, очень интересно осуществлять все эти большие сделки, проворачивать покупку компаний. – «Ох, Боже мой, я звучу, как Лореляй Ли. Еще минута, и я назову его большим, сильным мужчиной».

Но Стюарт, казалось, не заметил.

– На самом деле не очень-то все это воодушевляет.

– Ну, и кто следующая жертва, или тебе нельзя говорить? – спросила она, испытывая чувство вины за свои расспросы.

Стюарт посмотрел на нее более внимательно.

– Анни, тебе нужен совет? Тебе нужны деньги? Она покраснела. Как неприятно.

– Нет. Вовсе нет. Мне вполне хватает.

– Я надеюсь, ты не думаешь заняться игрой на рынке. Для мелкого вкладчика это неподходящее занятие. Поверь мне. Я знаю.

– А что, все так нечестно, как говорят? – Она надеялась, он не спросит, кто говорит.

– Ну, можно сказать, что для несведущего человека шансов нет. Если он попытается отхватить большой кусок, его уничтожат. Посмотри на Милкена. Его просто съели. Он вывел из себя слишком многих из тех, кому действительно принадлежит власть.

Стюарт отпил еще.

– Значит, мне не следует вкладывать? Совсем? Стюарт помолчал.

– Видишь ли, я не должен ничего говорить, но я знаю, что Джил Гриффин нацеливается на «Митцуи Шиппинг». Если он заполучит ее, акции повысятся в цене. Купи несколько, если тебе нужно, но потрать только то, что ты можешь позволить себе потерять.

– Ну, а хорошо работать с Джилом? – Она покраснела. Надо бросать эту роль неискушенной молодой особы.

Но Стюарт ничего не заметил, он только фыркнул.

– Да, если до того ты работал дублером Прометея. Джил выклевывает мне печенку приблизительно всего лишь раз в неделю.

– С ним так тяжко?

– Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Он все еще ездит на этом его ХКЕ?

– Шутишь? В этом вся его жизнь.

– Где он его ставит?

– У машины собственный офис. Анни засмеялась.

– Нет, правда? – не сдавалась она.

– Анни, к чему все эти вопросы о Джиле Гриффине? Ты что, влюблена?

Это напугало Анни.

– Конечно, нет. Как раз наоборот, ну… – она замолчала в замешательстве.

Стюарт кивнул.

– Ну, что тебя интересует насчет Джила? – Он внимательно посмотрел на нее. – Анни, уж не думаешь ли ты пытаться бороться с Джилом?

– Видишь ли…

– Анни, не будь сумасшедшей. Он бесчеловечен. Оставь его в покое. Ты знаешь, когда Синтия умерла, Джил мне даже не сообщил. Если бы моя секретарша не прислала мне телеграмму с выражением соболезнования, я бы и не знал.

– Невероятно.

– Даже не думай пересекать ему дорогу. Он хуже кобры. Его невозможно одолеть. И эта сучка, на которой он женился, почти такая же. Они под стать друг другу. – Он отпил еще один большой глоток. – Ты должна попытаться понять одну простую вещь о Джиле. Он не любит давить людей. – Анни кивнула, и Стюарт допил то, что у него было в бокале. – Он не ЛЮБИТ, но ему НЕОБХОДИМО их давить.

Анни невольно почувствовала, как у нее по спине и по рукам пробежали мурашки. Ей стало холодно. Но она не испугалась. Это было преувеличение пьяного.

– Брось, Стюарт. Разве уничтожение не является просто побочным эффектом его всесокрушающей воли? Я ведь знала раньше этого человека. Он незрел, эгоистичен, но он не дьявол.

– О, нет. Нет. Вот тут ты не права. – Он подозвал официанта и снова наполнил бокал. – Я не психиатр, но с этим человеком что-то действительно не в порядке. Меня никто не повергал в такой ужас, как он. Когда смотришь ему в глаза, Анни, там нет ничего. Ничего.

– Ты хочешь сказать, у него нет души? Брось, Стюарт.

– Послушай, я не знаю, есть ли Бог. Да и, если серьезно, кто знает? Но есть Свет, ну, знаешь, Высший Принцип.

– Я никогда и с второстепенными-то принципами разобраться не могла, – попробовала пошутить Анни.

– Анни, в глазах Джила Гриффина нет света. Там темно. Анни постаралась сохранить внешнее спокойствие. Во что они с Брендой и Элиз втягиваются? Был ли Стюарт прав или он был просто напуганным и ожесточенным пьянчужкой, который пытался оправдать свою слабость силой своего противника?

Подошел официант принять у них остальной заказ. Анни заказала икру, крутой желток и ломтики поджаренного хлеба. Из всего этого она очень любила делать маленькие бутерброды. Она никогда не заказывала блины или, что еще хуже, картошку к икре. Она была строгой вегетарианкой, но для икры делала исключение, чувствуя себя при этом виноватой.

– А мне бифштекс с перцем и еще двойную, – сказал Стюарт.

Несколько минут они молчали, оба осознавая неловкость и напряженность ситуации.

– Как твоя дочь? – спросил Стюарт неожиданно. – Ты сказала, она уехала учиться в новую школу.

– Да, привыкает. У нее все хорошо. – Анни почувствовала, что задыхается и не может говорить. Она надеялась, что у Сильви все в порядке. Но у нее не все в порядке. Аарон снова женится. Джил – монстр, с которым невозможно тягаться. Стюарт пьет и, конечно, ей не подходит. Она почувствовала, что снова вздыхает и, к полному ее смущению, глаза у нее наполнились слезами.

Стюарт похлопал ее по руке.

– А Аарон? Ты уже пережила? Анни быстро убрала руку.

– Пожалуйста, давай не будем говорить о нем. И о Джиле Гриффине. Смотри, несут наш ужин.

* * *

Вечер действительно прошел не так уж плохо, подумала Анни, придя к себе домой. С Крисом она с удовольствием поговорила, хотя его новость и встреча с его подругой выбили ее из колеи. И как только она поставила крест на Стюарте как на возможном варианте, он очаровал ее своей болтовней и обыденностью. Он был забавен, хоть и под парами. «И может, я смогу использовать эти сведения насчет «Митцуи». Может, это заинтересует Бренду и Элиз». Она чувствовала, что, хоть и испытала разочарование, все было не так уж плохо. Она расскажет им то, что узнала, и это будет ее козырь. Но она не скажет, что Аарон женится. Она не могла. Пока что не могла.

Она открыла стенной шкаф в прихожей и повесила свой пиджак. Там же в прихожей, сложенная аккуратной стопкой, ее ждала почта. Она взяла ее и пошла в спальню.

Сбросив туфли, легла на кровать, не обращая никакого внимания на то, что смяла покрывало и пуховое одеяло. Она быстро рассортировала почту. Несколько счетов, короткое письмо от ее тетки, несколько каталогов. И бумага от Объединенных фондов Дугласа Уиттера. Вздохнув, Анни мельком взглянула на нее и хотела отложить на тумбочку у кровати, чтобы потом убрать. Но остановилась и снова посмотрела. Объявление о продаже. Продажа. На огромную сумму. Практически весь баланс и весь остаток. Что за чертовщина? Тут, должно быть, была какая-то ошибка. Она проверила имя и номер счета. Что происходит, черт побери?

Она резко села на кровати и потянулась за телефоном. Может, уже половина двенадцатого и, может, это неудобно, но она была твердо намерена узнать, кто это, черт побери, поместил заказ на все акции, принадлежащие Неистовому Морти. Домашний телефон ее брокера надежно хранился в памяти «Ролодекса». Сердце у нее колотилось. Она никогда не давала разрешения на это. Тут несомненно была какая-то ошибка.

7

ЛЭРРИ КОХРАН

Лэрри вылез из ванны, втиснутой в его маленькую кухню, и встал на теплый линолеум. «Только у беднейших из бедных в Нью-Йорке ванна стоит на кухне», – сказал он вслух. Он говорил это каждый раз после того, как пользовался этой древней ванной с ручным душем. У него была передняя комната площадью двенадцать квадратных метров, кухня с ванной и старыми полками, заселенными пятьюстами поколениями тараканов, крошечная задняя комната, расположенная над вентиляционным коробом, и туалет в стенном шкафу. Он мылся и брился над раковиной на кухне. И все это стоило всего 742 доллара в месяц.

Сейчас у него все внутри переворачивалось от страха и жалости к самому себе. В этом месяце у него не было этих долларов. После встречи с Элиз Эллиот в его работе произошло потрясающее изменение. Теперь он был просто одержим. Им овладела лихорадка созидания. Теперь наконец-то у него окончательно созрел сюжет киносценария, и он видел Элиз в главной роли. Он писал днем и ночью, ни о чем другом больше не думая: ни о своем журналистском удостоверении, срок которого вскоре снова истекал, ни даже о том, откуда он достанет денег, чтобы заплатить за квартиру.

Обычно ему удавалось удовлетворять свои скромные потребности за счет тех средств, которые он выручал, фотографируя знаменитостей с ничего не выражающими глазами и продавая эти фотографии журналам и дешевым газетам. Но последнее время он был так поглощен мыслями об Элиз и сценарием, который он писал для нее, что он не думал о деньгах до тех пор, пока не пришло требование об уплате за квартиру. А мистер Палей, хозяин дома, никогда долго не ждал, потому что ему было выгодно менять жильцов, чтобы поднять установившуюся квартплату.

Эта его работа будет хорошей. Действительно хорошей. Он знал это. После окончания учебы он написал три сценария, но все это было коммерческое дерьмо, коммерческое в той степени, какая была ему под силу.

И очевидно, в недостаточной степени, потому что никто не клюнул. У него даже не было своего агента. «Что делать, когда ты продаешь, но никто не покупает?» – спросил он себя и взял тоненькое, ветхое полотенце. Надо возвращаться в искусство. Вытирая свое длинное тощее тело, он потряс головой, и брызги полетели на истертый линолеум. Богема. Прибежище для неудачников.

Он прошлепал к крошечному уголку, где стояла его узкая кровать, и из груды одежды, болтавшейся на подвешенной палке от щетки, которую он со смехом называл платяным шкафом, вытащил свою выходную одежду. Она была старой, очень старой. Последнее время он видел свою квартиру в истинном свете – нищенское пристанище. Так же он сейчас по-настоящему разглядел свой пиджак и серые брюки – они были изношены, блестели, и обшлага были потрепаны. «Так жить нельзя», – подумал он в сотый раз за эти дни, прошедшие с его встречи с Элиз.

Он снял с проволочной вешалки голубую рубашку из ткани в сеточку, понюхал под мышками, чтобы убедиться, что она сойдет еще на один раз, и оборвал несколько ниток, вытрепавшихся из воротника. Его кожаные ботинки были потерты и сношены. Он заправил черный ремень из змеиной кожи в брюки. Ремень был подарком его бывшей девушки: она купила его на рождественской распродаже для служащих, когда работала в «Блумингдейле». Кожа с ремня начала облезать. «Когда же это было? – подумал он. – Три года тому назад? Четыре. За четыре года я не купил себе ни одного ремня, Господи Боже мой!»

Он взял часы с раковины, стал надевать их и уронил. Великолепно. То, что нужно. Но когда он схватил их и посмотрел, они были в полном порядке, если вообще можно сказать про часы «Таймскс», что они в полном порядке. «Хоть и биты, но тикают», – подумал он, защелкнув их на руке. Было уже пять минут шестого, а он сказал Азе, что придет в шесть. Господи, уж если он вынужден просить взаймы у лучшего друга, то, по крайней мере, он мог бы не опаздывать.

Он выбежал из квартиры и запер оба замка. «Смех, – подумал он. – Что я стерегу? Сломанный телевизор, на починку которого у меня нет денег, и старый-престарый проигрыватель? И кто, мать твою… вообще сейчас пользуется проигрывателем? Только компактными дисками. Я так отстал от жизни, что у меня даже нет старого кассетного магнитофона. Вот так-то, Мэдисон-авеню. Я перескочил через целое поколение уже устаревшей техники».

Он прошел по тускло освещенному вестибюлю и скрипящим половицам, скрип которых сейчас был приглушен криками из квартиры хозяина. Рози была опять пьяна. Значит, она не придет за квартплатой ни вечером, ни завтра утром. «Будем надеяться на то, что она еще покутит, и, может, у меня будет три дня отсрочки».

Как только он ступил на тротуар, он тут же почувствовал себя лучше. Он ощутил себя свободным от гнетущей атмосферы бедности, в плену которой жил. Осень в Нью-Йорке. С деревьев гинкго, обрамляющих Йорк-авеню, на серый асфальт тротуара летели желтые веерообразные листья. Он быстро дошел до остановки автобуса на двадцать шестой улице, который шел через весь город, и не забыл, когда садился, взять бесплатный транзитный билет. Любая ерунда была важна. У него на счету было 216 долларов и 31 доллар в кармане. И никаких других накоплений. Его мать, дома в Миссури, жила на учительскую пенсию. Он знал, что она кое-что откладывала, но он никогда и копейки у нее не возьмет. В этом он поклялся, закончив учебу. Его отец ушел от них, когда Лэрри был еще младенцем. Когда-нибудь он будет ЕЙ помогать деньгами, а не брать у нее. Но что делать сейчас? Лэрри знал, что его кредитные карточки полностью использованы, – он и наличные авансы по обеим карточкам уже истратил. Аза был его последней надеждой до тех пор, пока не поступят деньги из журнала «Народ». Он поморщился, вспомнив, как тяжело было продавать фотографию Элиз.

Он думал, что ни за что не продаст ее фотографию. Нет, думал он, он никогда не сможет сделать этого. Но ему пришлось в его безвыходном положении. Он ощущал это как предательство теперь, когда рубеж был перейден, и он не просто был влюблен в ее образ на экране, а любил ее, ее самое.

И это было так. Он проявил ее снимки и развесил их по всей квартире. Его неотрывно преследовали воспоминания о каждой минуте, проведенной вместе с ней в комнате 705. Он прерывал свою работу только для того, чтобы сходить посмотреть ее фильмы, когда их показывали в кинотеатрах «Талия» или «Биограф». Он ее любил, и это было очевидно из того, что он писал.

Он снова начал обдумывать, как будет просить Азу дать ему взаймы. Когда они учились вместе, они занимали друг у друга все время, и после того, когда один из них оказывался на мели. Но уже давно ни тот, ни другой не делали этого. Аза перебивался на свое скромное жалованье в «Уоллстрит Джорнэл», а Лэрри удавалось вовремя расплачиваться по счетам, время от времени продавая фотографии. Пока что положение дел было сносное. Не очень-то здорово, но в норме.

Но есть предел. Лэрри это осточертело. Пять лет, как закончил учебу, а он все тот же неимущий студент. Ни накоплений, ни имущества. Продать нечего. Кроме, конечно, фотографий Элиз.

Видит Бог, на этой неделе ему надо было пошевелиться, но он терпеть не мог исхитряться и фотографировать всех этих знаменитостей и полузнаменитостей. Ему все это опротивело. Он не мог себя больше заставлять делать это. К тому же написание сценария полностью его поглотило. Работа шла так хорошо, так легко.

Лэрри понимал женщин – женщин достойных и одиноких. Боже, его самого вырастила такая женщина. И этот сценарий, этот рассказ об одинокой, таинственной женщине получается замечательным. Ему бы ужасно не хотелось останавливаться сейчас, он рисковал утерять образ и разрушить эти чары. Он просто должен достать денег у Азы, чтобы дотянуть до того времени, когда «Народ» пришлет ему его гонорар.

На Пятой авеню он пересел на автобус, идущий в центр, чтобы встретиться с Азой на открытии какой-то дурацкой выставки. Аза очень этого хотел и достал два приглашения. Ну, кто знает, может, ему повезет сделать там несколько фотографий. И взять взаймы денег. Он вышел из автобуса на Западной Пятьдесят седьмой улице и пошел по адресу, который ему дали.

Когда он входил в лифт, единственной его мыслью было: «Аза, одолжи мне, пожалуйста, ровно столько, сколько надо заплатить за месяц за квартиру, только до конца октября. Я уверен, что к тому времени сценарий будет закончен, и деньги за фотографии поступят. А сценарий хорош. Аза, он действительно очень хорош. Ты никогда раньше не слышал, чтобы я так говорил о своей работе.

И так только я получу взаймы, я перещелкаю всех этих знаменитостей Нью-Йорка! Обещаю».

8

ЗАПАДНАЯ ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ УЛИЦА

Элиз работала в здании, принадлежащем корпорации и расположенном на Рокфеллер-Плаза, тридцать. Когда Анни приехала к ней на работу, она увидела Бренду, которая ждала ее у справочного бюро в холле.

– Элиз на 39-м этаже, – сказала Бренда.

Здание было центральным в Рокфеллер-Центре. Это был отличный образец архитектуры и дизайна в стиле «арт деко» в Нью-Йорке. Пока они шли к лифтам, Бренда огляделась и сказала, вздохнув:

– Для меня это всегда будет часть Рокфеллер-Центра.

– Я тебя понимаю, – ответила Анни. – Я никак не могу заставить себя называть его по-новому. – Она тоже вздохнула. – Да, все меняется.

– Тут ты права, – подтвердила Бренда. – И мы тоже. Когда они говорили по телефону, голос Элиз звучал весело.

А для женщины, находящейся в середине бракоразводного процесса, он звучал даже слишком весело. Анни надеялась, что она не была в подпитии. Упоминать об этом было невежливо, но, безусловно, то, что Элиз выпивала, было очевидно для всех, хотя, когда они обедали в последний раз, она, кажется, несколько сократилась. «Да, иногда, – подумала Анни, – жизненный удар, как развод, например, даже помогает людям по-новому оценить себя». И наверняка их товарищество тоже поможет. Как бы то ни было, Анни надеялась, что для Элиз это будет поддержкой. Она также надеялась, нет, молилась – что-нибудь, неважно что, поможет и ей.

Сейчас ее очень отвлекало беспокойство по поводу документа, который она получила. Джон Ример ничего не знал о покупке. Она попробовала связаться с Аароном, но он ей не перезвонил. Она надеялась, что ее брокер все выяснит, но все же была очень этим обеспокоена. Бренда отвлекла ее от этих мыслей:

– Анни, наш этаж.

Двери лифта плавно открылись, и они увидели Элиз, которая ждала их возле стола дежурного по этажу. Она обернулась на шум открывшихся дверей лифта.

– Ну, девочки, вы как раз вовремя. Проходите ко мне в кабинет.

– Да-а-а, – сказала Бренда, не найдя на сей раз что сказать. Окно за столом Элиз выходило на Центральный парк, и из него открывался вид на север так далеко, на сколько хватало глаз.

– Красиво, – вздохнула Анни. – Какой вид, Элиз. Как будто сидишь на облаке.

– Ну, давайте начнем собрание, – предложила Элиз.

– Опять берешь бразды правления, – сказала Бренда. – Сегодня я открою собрание. И у меня есть новости: Анжела сказала мне, что «Джуниор Лиг» отказала Шелби, и она дико зла на Морти.

– Почему на Морти? – спросила Анни.

– Она говорит, что ее не приняли из-за его еврейского происхождения. – Бренда разразилась оглушительным смехом. – Ему пришлось пообещать ей свозить ее на остров Аруба на День благодарения, чтобы как-то скрасить это поражение.

Элиз улыбнулась. Она вынула свою тетрадь и сделала пометку.

– Ну, я тоже кое-что узнала. К сожалению, Джила уже приняли в кооператив на Пятой авеню. Лалли не очень-то помогла. Однако есть хорошая новость – Агентство по финансовому надзору уже несколько лет проверяет Джила Гриффина. Человек по имени де Лос Сантос занимается этим делом.

– Почему ему никогда не предъявляли никаких обвинений? – спросила Бренда.

– Кто знает? – Может быть, не было доказательств. Может, Джил откупился. Анни, мне кажется, ты должна сходить и поговорить с мистером де Лос Сантосом в Агентство по финнадзору.

– Почему я? – спросила Анни, со страхом думая о ценных бумагах Сильви.

– Ну, ты была лучшей подругой Синтии. Может, тебе стоит показать ему письмо Синтии. Ведь ты его получила. Посмотри, насколько серьезно он настроен. Не подкупал ли его Джил. И если нет, то посмотри, может ли он помочь нам, или, может быть, мы ему. Позондируй почву. Друг он или враг?

– Ладно, – согласилась Анни. – Ну а как насчет Билла? Анни видела, что Элиз соображает.

– Бренда, не могла бы ты через Анжелу достать копии списков клиентов Билла? Она ведь работала в «Кромвель Рид» летом?

– Да, она проходила там практику. Она в хороших отношениях с некоторыми секретаршами. Но не знаю. Может быть. А зачем?

– Знаешь, я не хочу, чтобы твоя дочь рисковала, но у меня есть идея. Давай пока об этом не будем говорить. Подождем, сможет ли она достать списки.

– Хорошо.

Тут Анни увидела, что они обе смотрят на нее.

– Ну, что насчет Аарона? – спросила Бренда. – Есть идеи? Услышав имя Аарона, Анни напомнила себе, что надо постараться поймать его на работе до ухода.

– Нет еще, – призналась она. Она не хотела признаваться в том, что до сих пор почти каждую ночь видит его во сне. Ей было очень стыдно.

Она заметила, что Элиз и Бренда посмотрели друг на друга и недоуменно приподняли брови.

– Начинай свое досье, – сказала Элиз. – Помни, Аарон – последний, но он в списке.

– Ну, а как прошел ужин со Стюартом? – поинтересовалась Бренда.

Анни отчиталась, сделав упор на предостережениях Стюарта. Но это вовсе не встревожило Элиз, а, как показалось Анни, привело ее в еще более оживленное состояние.

– Но, дорогая, это замечательно! «Митцуи». Я этим займусь сейчас же.

Анни нерешительно предостерегла:

– Но помни о предупреждении Стюарта.

– Да брось, Анни, – проворчала Бренда. – Стюарт – слюнтяй.

– И, Анни, не забудь: Аарон – последний, напомнила ей Элиз, когда они встали и пошли за ней к ее машине.

Сегодня клуб будет обедать в очаровательном французском бистро на Восточной Пятьдесят седьмой улице.

А на Западной Пятьдесят седьмой улице нервничала Шелби Симингтон. Конечно, она бы никогда не призналась в этом, но организация выставки и открытие собственной галереи было сумасшедшим мероприятием. А эта галерея находилась не в каком-то грязном подвальном помещении недалеко от Вустер-стрит, а в хорошем жилом районе, где развлекались крупные дельцы.

Ей не терпелось увидеть, кто придет. Им бы лучше всем прийти. Она «перецеловала столько задов», что у нее губы отсохли. А Шелби Симингтон не любила целовать чужие задницы. Дома в Атланте люди выстраивались в очередь, чтобы поцеловать ЕЕ зад. По крайней мере пять последних поколений семейства Симингтон правили городом, и на юге не было ни одного сколько-нибудь важного человека, с которым Шелби не состояла бы в родстве, кровном или по закону.

Однако в Нью-Йорке все было по-другому, и она знала, что там существует другой – замечательный и огромный мир. И Атланта начала казаться ей слишком маленьким местом. У Шелби были большие цели, но небольшой капитал. И она уже знала, что мир полон людей, у которых есть деньги, но нет вкуса. Ну что ж, она будет просто счастлива частично освободить их от первого, а они, может быть, при этом получат какую-то долю последнего.

Она была несколько расстроена по поводу «Джуниор Лиг». Как они могли отказать ей – представителю Симингтонов? Ее мать была бы шокирована и снова начала бы петь свою песню об «этом еврее», как она звала Мортона. Но она была уверена, что ее мать пришлет на открытие своих друзей, а это почти наверняка обеспечит упоминание о галерее в светской хронике.

С тех пор как она вышла замуж за Мортона, она оказала миру миллион мелких услуг: знакомила знатных людей с многообещающими молодыми художниками, когда они были еще малоизвестны, помогала добывать картины для выставок, давала взаймы деньги талантливым художникам и владельцам маленьких галерей. Ну, а теперь пришло время платить по счетам, и им всем было бы лучше появиться здесь. Если бы только она могла быть уверена, что Джон Розен придет.

Розен был, без сомнения, наиболее влиятельным искусствоведом в Нью-Йорке, а может, и во всей стране. Он писал для мира искусства и был членом всех до единого комитетов, распоряжающихся государственными субсидиями, черт его побери. Шелби очень старалась не быть антисемиткой, несмотря на то что говорили у нее в семье, и особенно с тех пор, как вышла замуж за Мортона, но хуже этого типа не было. Мортон, по крайней мере, был трогательно благодарен ей за то, что она позволила ему жениться на ней. Джон Розен был нытиком, высокомерным мизантропом. Он был счастлив ощущать собственное превосходство над всеми и любил указывать на недостатки других, но не на их удачи. Джон был котом, который был вечно на промысле.

Шелби знала, что у ее мужа есть недостатки, но в их числе определенно не было распущенности. Хоть в постели он не отличался особым воображением и был несколько эгоистичен, по крайней мере, она могла не беспокоиться, что найдет его там с другой. Шелби могла себе позволить осторожную любовную интрижку – что здесь плохого? – но, черт ее побери, если она позволит мужчине обмануть ее. В свое время было чертовски трудно затащить Мортона в постель, и она сделала это только для того, чтобы скрепить сделку. И если она будет смотреть в оба, он никогда ни с кем, кроме нее, не переспит. Не так-то легко зацепить богатого мужчину в Нью-Йорке, особенно такого благодарного, как Мортон, который готов дать ей все, что она хочет, вплоть до собственного дела. Она была способна управлять им, а Бренда этого делать не могла. С того дня, как Дуарто привел Мортона и Бренду в галерею, Шелби поняла, что у него есть все, что ей нужно: недавно сколоченные деньги, отсутствие вкуса и стремление быть еще более богатым.

А Джон Розен не мог удержаться от того, чтобы не лапать девочек своими длинными мягкими белыми руками. Шелби казалось, что это своего рода еврейский алкоголизм. Это и лечение. Ведь его сестра была психиатром, или психологом, или чем-то еще более отвратительным. Очевидно, ей нужно просто надеяться, что сегодня вечером Джону Розену повезет, и, когда он будет писать о ее выставке, он будет в хорошем настроении.

Она оглядела галерею с гордостью. Выставка была серьезной, может быть, трудной для понимания, но с тем ироническим и невропатическим подтекстом, который необходим, чтобы привлечь внимание в этом городе. Четыре основные помещения галереи были увешаны гигантскими коллажами Феб Ван Гельдер. В двух помещениях меньшего размера были выставлены работы, которые могли показаться предосудительными, и даже сама Шелби понимала это. Но все же это было искусство, а не грязные картины, хотя некоторые люди не видят разницы. Подумать только, какую шумиху подняла эта Джесс Хелмз. Конечно, Шельби хотела и должна была шокировать аудиторию: иначе это было бы просто еще одно открытие, очередная выставка. Но она не хотела шокировать их до такой степени, чтобы они расхотели покупать.

Ну, конечно, подстраховкой было семейство Феб. Ван Гельдеры были для Нью-Йорка тем же, чем Симингтоны для Атланты, и, может, даже больше. Власть и деньги. Ван Гельдеры занимались международным банковским делом и пароходством в Нью-Йорке с тех пор, как датчане основали город. И когда появлялось это семейство, за ними шел весь Нью-Йорк. Ведь один дядя Феб был в свое время вице-президентом, а другой – мэром города в течение трех сроков. Но в основном Ван Гельдеры были знамениты тем, чем Симингтоны знамениты никогда не были: они были беспредельно богаты.

Однако эта выставка будет началом перемен. Больше не будет приятных милых услуг для Лео Кастелли, которые она оказывала, трудясь, как рабыня, в то время, как он и другие предприниматели от искусства с именами сколачивали свои состояния. Теперь она сама этим займется. И при этом она будет не первой женщиной, связавшей коммерцию с искусством. Жаль только, что ей пришлось выйти замуж, чтобы получить возможность делать это. Шелби вздохнула.

«Ладно, я делаю все, что могу. Может, я могла бы записать Мортона в школу для Безнадежно Неодаренных в Сохо». – Она улыбнулась и успокоила себя, глядя на галерею – ЕЕ галерею. Шелби еще раз прошла по всем помещениям, любуясь сияющими полами, девственно-белыми стенами и полным хаосом, царящим на огромных полотнах.

На них Феб снова и снова изображала губы – такие сочные, каких в жизни не бывает, губы, в которых пульсировала жизнь, которые выпрыгивали из полотна. Некоторые были объемные, за счет того, что гипс был наложен слоями, другие представляли собой гипсовые бугорки, наклеенные на раскрашенную поверхность. Все казались влажными, блестящими, соблазнительно открытыми, обещающими наслаждение. Если пугающие женщины де Кунинга были последним словом в выражении неприятия женщины, то эти массивные работы Фиби станут крайне модными символами полного приятия женского образа. В этом Шелби была уверена. Конечно, они тревожили, но они были живыми. Они были произведением Джорджии О'Киф современного поколения. И если ей повезет, через пару месяцев несколько десятков этих картин будет висеть в библиотеках и салонах по всему городу. Это будет ее старт, и она выйдет на прямую дорожку. Интересно, что скажут Росс Блек-нер и Ричард Принс, когда увидят это.

А пока что ей лучше сдвинуться с места и начать бегать сейчас. Нужно было проверить звуковую систему, поскольку Феб потребовала, чтобы для создания нужной атмосферы проигрывали ее собственные записи «музыки нового века». Ей надо привести себя в порядок и проследить, готовы ли закуски и напитки.

Двери лифта открылись, за ними стояли официанты. Обычно в таких случаях подавали белое вино, виноград и сыр, но Морти предложил большее разнообразие, и на сей раз она согласилась. Но все нужно было сделать безупречно или не делать вовсе. Она указала бригаде в белых пиджаках, где накрывать столы, и ушла, оставив их под присмотром своей собственной рабыни, Антонии.

9

ИСКУССТВО ДЛЯ ИСКУССТВА

Морти топтался у лифта, наблюдая за приходом гостей. Открытие галереи, безусловно, важное событие, но картины на стенах вызывали у него недоумение. С его точки зрения, они были увеличенными копиями фотографий из порнографических журналов. Впрочем, что он понимает в современном искусстве? Он считал, что подобное барахло можно приобрети на Сорок второй улице, но все-таки Шелби работала консультантом в Музее современного искусства, так что ей, конечно, виднее. Лично он за эту муру не отдал бы ни цента и сомневался, что кто-то мог думать по-другому. Хотя публику это все, по-видимому, не шокировало.

Народу пока было немного. Мужчины в смокингах и женщины в вечерних туалетах прохаживались взад-вперед, на ходу дожевывая печеночный паштет. Что сегодня удалось, так это еда. Рубленая печенка была не хуже, чем та, которую готовила его мать, упокой, Господи, ее душу. Единственное, с чем он не мог смириться, это музыкальное оформление. Звуки свирели, или что там это было, просто сводили его с ума.

Билл Атчинсон нежно одной рукой обнимал Феб. Как всегда, она была одета во что-то сногсшибательное, и, как всегда, он не сводил с нее глаз. Она неповторима, у нее есть все – деньги, талант, родословная и сексапильность. Билл расправил плечи. Он знал, что взоры всех присутствующих устремлены сейчас на него и Феб, и кожей чувствовал исходящую от других зависть. «Неплохо для моих лет, – подумал он, – совсем неплохо».

Как всегда, он заволновался, вспомнив про возраст. Он не выглядел на свои пятьдесят семь. Он и на пятьдесят не выглядел, а чувствовал себя не старше тридцати. Человеку столько лет, на сколько он себя ощущает. Так говорила Феб, хотя в самые интимные моменты она называла его папочкой.

На минуту он оторвался от Феб и огляделся вокруг. Публика прибывала. Теперь они все будут свидетелями ее удивительного таланта, который он, Билл, распознал и выпестовал. Отныне она будет принадлежать человечеству.

Ему пришлось на какое-то время отвлечься от честолюбивых замыслов, потому что к ним подошли какие-то два парня. Один был типичный «гей», а вот второй… Почему Феб на него так смотрит? Жаль, что он еще не закончил с разводом и не мог жениться на Феб, чтобы окончательно привязать ее к себе. А впрочем, о чем он беспокоится? Она его любит, и он это знает. Она так уставилась на этого парня, потому что приняла кокаина, наверное, несколько больше, чем нужно. Но она так волновалась перед открытием. Он один ее понимает. У нее усталая душа. Он посмотрел на картины на стенах. Усталая душа, но как сексуальна.

Аарон Парадиз и Лесли Розен собирались в оперу, но по пути решили заглянуть на открытие галереи. Не то чтобы Аарон хотел угодить Морти, дорогому, но довольно неотесанному клиенту.

– Я хочу посмотреть, что рисует эта девушка, – призналась Лесли. – Судя по тому, что я о ней знаю, Феб нуждается в помощи, и думаю, я могла бы ей помочь. – Лесли была уверена, что живопись Феб может многое о ней рассказать и поможет ей лучше понять свою потенциальную пациентку. Выставка была тем местом, где Лесли и Аарон могли подцепить новых клиентов. А кроме того, на открытие пожалует Джил Гриффин. Никогда не мешает лишний раз пожать руку влиятельного человека.

Аарон немного опасался встретить на выставке Анни, но он старался убедить себя, что когда-то это должно случиться. Он к этому готов. И Лесли не раз повторяла, что они не должны позволять Анни разыгрывать из себя мученицу.

Лесли сегодня очень красива, подумал Аарон, когда они вышли из лифта и направились в зал. Она одевалась просто, но элегантно. Сегодня она зачесала волосы в пучок, открыв красивую, матовую шею. Черное платье облегало пышный бюст и фалдами ниспадало до земли. В платьях от Мак Федден, подумал Аарон, женщины выглядят как классические статуи. Лесли действительно была похожа на греческую богиню. Насколько она женственнее Анни.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

– Ну и отлично, – сказала она, оглядывая зал, и вдруг в недоумении подняла бровь. Аарон проследил за ее взглядом.

– Бог мой, – только и сумел выдавить он, с изумлением взирая на огромные гениталии, изображенные на картине.

– Джону будет о чем писать.

Аарон не понял, относились ли ее слова к художествам на стенах или к самой Феб Ван Гельдер. Она стояла рядом с Биллом Атчинсоном, затянутая в какой-то совершенно прозрачный черный чулок.

– Как у вас это называется? – спросил Аарон Лесли.

– Эксгибиционизм.

Аарон рассмеялся, и они направились к экстравагантной паре. Пора заняться делом.

Лэрри Кохран вышел из лифта и сразу увидел Азу, стоящего у входа в зал.

– Аза, извини, я опоздал, – он похлопал друга по спине. Аза неуклюже приветствовал его – что-то среднее между рукопожатием и объятием. Аза был «голубым», а может, бисексуалом; Лэрри подозревал, что Аза сам не очень хорошо еще в этом разобрался. Лэрри иногда приходило в голову, что Аза может увлечься им тоже, но он гнал прочь эти мысли.

– Лэрри, рад тебя видеть. Я сам только что пришел. Как раз успел к шампанскому, – сказал Аза, останавливая пробегающего мимо официанта.

Лэрри медленно обвел взглядом комнату. Где можно спокойно поговорить?

– Ну как дела, Аза, что новенького? Аза слегка пожал плечами.

– Все по-старенькому. А у тебя?

Лэрри надеялся, что Аза что-нибудь ему расскажет, а он выберет подходящий момент и спросит о деньгах. Он хотел быстрее с этим покончить. Но Азу явно что-то тревожило. «Неужели он в таком же положении, что и я?» – со страхом подумал Лэрри. В этом не было бы ничего удивительного, поскольку бедность и отсутствие признания и было то, что сблизило их и на чем держалась их дружба. Не так легко оставаться друзьями с теми, кто неожиданно разбогател и добился успеха.

Всякий раз, когда они встречались, Лэрри задавал Азе один и тот же вопрос:

– Есть для меня информация о делах на рынке? – Как будто, если бы Аза и сообщил ему что-нибудь важное, он мог этим воспользоваться.

Аза улыбнулся и, как обычно, сказал:

– Ничего, что могло бы представлять интерес для нас с тобой.

Лэрри знал, что Аза очень щепетилен в вопросах профессиональной этики: никакой информации, никаких намеков. Но тут, к его удивлению, Аза добавил:

– Все делают деньги, кроме меня, а ведь я знаю больше, чем все они вместе взятые. Беда в том, что у меня проблемы с наличностью: судя по ситуации на рынке, проигравших, похоже, не будет.

У Лэрри сердце упало.

– Ты хочешь сказать, у тебя нет денег?

– Ни цента, – мрачно подтвердил Аза. – Живу по кредитной карточке.

– А я собирался сегодня попросить у тебя взаймы, – простонал Лэрри. – Будь оно все проклято. Я задолжал за квартиру семьсот сорок два доллара, и, если не заплачу, меня выставят оттуда в два счета. – Лэрри отхлебнул большой глоток шампанского.

– Да-а, все, что у меня есть, это пластиковые деньги. – Аза минуту помолчал, затем добавил: – Но если ты продержишься до конца октября, я смогу тебе помочь.

– Да в конце месяца я сам кое-что получу. Мне нужно сейчас. – Лэрри изо всех сил старался скрыть разочарованием. – А что произойдет в конце октября? Ты выиграешь в лотерею?

– Так, наметилось кое-что. – Аза поспешил сменить тему: – Я слышал, ты больше не фотографируешь, подался в писатели? Думал, ты теперь при деньгах.

– Увы, – вздохнул Лэрри.

Джил и Мэри вошли в галерею, и к ним тут же подлетела Шелби. Морти едва поспевал за ней.

– Вы оказали мне огромную честь, – пропела она, – мне та важно услышать ваше мнение.

Джил посмотрел на стены. Н-да! Лично у него подобные эксперименты вызывали отвращение, но он ничем не выдал своих чувств. В мире искусства он не был вожаком, и ему хватало ума это признать. Мэри выглядела несколько обескураженной. Придется ей кое-что объяснить.

– Избранные работы Феб у меня в отдельных залах. Только для самых дорогих гостей, – щебетала Шелби. – Позвольте вас проводить.

Джил вполне мог без этого обойтись. Это все Мэри – стремилась занять соответствующую ступеньку на социальной лестнице, настояла на переезде на Пятую авеню, из кожи вон лезла, чтобы войти в эти дурацкие благотворительные комитеты. Джила это все не волновало. Синтия тоже носилась со всякой светской ерундой, когда-то это ему помогло. Но не более того. Он выше этого, к тому же ему это просто скучно. Но если Мэри очень хочется, он не против. Хотя, конечно, он никогда не позволит ей повесить что-либо подобное в их доме. А сейчас почему бы, действительно, не сходить в комнаты для избранных, не толкаться же здесь в толпе. Взяв Мэри под руку, он проследовал за Шелби и этим омерзительным Кушманом. Неотесанный чурбан. В последнее время он начал зарываться. Джил сделал из него миллионера, но этот хорек продолжает что-то вынюхивать. Ничего, Джил скоро от него отделается.

Не один Джил в тот момент мечтал избавиться от Морти. Шелби готова была рвать на себе волосы. Почему так мало народа? Ей не нужно даже считать по головам, чтобы в этом убедиться, и так видно, что столпотворения нет. Где все завсегдатаи, Гунилла Голдберг, Хайма Мэлиссон? Почему они не пришли? Неужели из-за Морти? Может быть, мама была права – богат он или нет, он всего-навсего нью-йоркский еврей. А искусство – дело тонкое, особенно работы такого плана. Конечно, она запрашивает довольно дорого за произведения относительно неизвестного автора. Шелби вздохнула. Только бы Морти не раскрывал рта.

Рот раскрыл Джил, когда увидел полотна, предназначенные для показа узкому кругу посвященных. На всех были изображены половые акты в различных позах. Эти картины волновали, пробуждали эротические фантазии с некоторым оттенком садизма. Джил непроизвольно сжал руку Мэри.

– Интересно, – процедил он, взяв себя в руки.

– Да, очень, – откликнулась Мэри. Ее голос прозвучал неожиданно глухо.

Какую-нибудь из этих. Да, решил Джил, вот эту позу они попробуют сегодня в своей спальне. Не проронив больше ни слова, они медленно обошли оба зала, внимательно вглядываясь в извивающиеся фигуры на полотнах.

От внимания Шелби не ускользнула неестественная хриплость в голосе Мэри. Она многозначительно посмотрела на Морти. Он пожал плечами, но, слава Богу, ничего не сказал. Шелби продолжала наблюдать за важными гостями. Они, кажется, заинтересовались. Она почуяла первых покупателей. А если Джил и Мэри у нее что-нибудь купят, остальные выстроятся в очередь, чтобы не отстать от них.

Дуарто вошел в зал и не поверил глазам. Причиной его потрясения послужили, однако, не шедевры на стенах. Там, в центре зала, среди этой идиотской мазни, стоял человек, с которым он готов был провести всю оставшуюся жизнь. Никогда раньше он не испытывал такого сильного желания, а уж он-то был достаточно искушен в этих делах. Он пришел, как обычно, надеясь подыскать очередного клиента. Откровенно говоря, он охотился за Мэри Бирмингем Гриффин. До него дошли слухи, что Гриффины приобрели шикарные апартаменты в здании Джека Онассиса на Пятой авеню. Эти сведения ему сообщил надежный человек из агентства по продаже недвижимости Линды Штейн, одного из самых модных в Нью-Йорке. Дуарто очень хотел получить этот заказ, но еще больше он хотел мужчину, стоящего сейчас перед одним из ужасных, вызывающих творений Феб Ван Гельдер.

Он «голубой», это ясно, но свободен ли он? С ним был какой-то высокий смазливый молодчик, но Дуарто никогда не трогали красавцы типа Джимми Стюарта. Его привлекали маленькие, рыжеватые и веснушчатые мужчины. Кому дано разобраться в человеческих пристрастиях? Ему нравилась даже залысина на голове незнакомца.

Конечно, в наше время свидание с незнакомцем чревато всевозможными опасностями. Столько друзей Дуарто поумирало, что он уже перестал считать. Бросил после семнадцатых похорон. Он сам всегда был очень осмотрителен, и, надо сказать, ему везло. Он прожил с Ричардом одиннадцать лет, но, когда у Ричарда в крови обнаружили вирус, анализы Дуарто оказались отрицательными, и он был благодарен за это судьбе. Дуарто вспомнил, как Ричард поддерживал его в работе. Без Ричарда ему было очень тяжело, даже несмотря на помощь Бренды. И он был так одинок. Он не отрываясь смотрел на Азу Юэлла, и перед его мысленным взором проносились прекрасные видения увитых плющом коттеджей и маленьких, неуклюжих щенков.

– Значит, ты стал писателем? – спросил Аза.

– Ну, в общем кое-что написал. Меня посетило вдохновение. – «Да, – подумал Лэрри, – и имя моему вдохновению – Элиз Эллиот».

Милая Элиз. Я продал ее фотографию в журнал. Теперь мне придется распроститься с надеждой когда-нибудь увидеть ее опять. Я ее предал. Она никогда меня не простит. Когда она увидит фотографию в журнале, она решит, что я просто использовал ее.

Он постарался прогнать мрачные мысли. Аза тоже весь вечер хмурился, вдвоем они представляли, наверное, довольно жалкое зрелище.

– Вдохновение? Это же здорово, Лэрри. А почему такая вселенская печаль? У тебя проблемы не только с деньгами?

Лэрри был благодарен за приглашение поплакаться на чужом плече, но он боялся рассказывать о своих бедах. Господи, что подумает о нем Аза, когда узнает, что он натворил? И все-таки надо попробовать, иначе он сойдет с ума, если будет держать это в себе. Запинаясь, он поведал другу историю своей встречи с Элиз.

– Аза, я не верил своим глазам: Элиз Эллиот прямо на Мэдисон-авеню. Я несколько раз сфотографировал ее, пока она шла по улице. А потом она зашла в бар «Карлайла», и я просто автоматически пошел за ней. Там было полутемно, прохладно и почти пусто. Она сидела одна. – Отхлебнув из бокала, он добавил: – Я послал ей какое-то вино.

– А она? – спросил Аза.

– А она приняла. Я пересел к ней за столик, и мы разговорились. А потом занимались любовью. – Лэрри опустил голову.

Аза расхохотался.

– Ну и в чем проблема? Я не вижу проблемы.

– Проблема есть. Я тебе говорил, что я сейчас на мели? Аза со смущенным видом переступил с ноги на ногу и коротко кивнул.

– Ну вот, я продал одну из ее фотографий. Понимаешь, Аза, это же предательство. Я провел с женщиной самый прекрасный день в своей жизни, а потом поступил как самый последний негодяй.

Лэрри казалось, что он своим рассказом вызывает омерзение. Он заметил, как Аза вздрогнул при слове «предательство». Аза медленно поднял на него глаза.

– Ошибки бывают разные. Одни можно исправить, всего-навсего сказав «извините». За другие приходится долго расплачиваться. Лэрри, твой проступок – это совсем не так страшно. Напиши ей письмо, что ты сожалеешь, просишь ее простить тебя. Никаких объяснений, просто «прости».

– Она и видеть меня не захочет. Аза снисходительно улыбнулся:

– Ну и что ты теряешь? – Улыбка у него получилась какая-то жалкая.

Несмотря на собственные переживания, Лэрри не мог не услышать тоскливые нотки в голосе друга.

– У тебя все в порядке?

– У кого? – не понял Аза. – Мы, по-моему, о тебе говорим. Попроси у нее прощения.

– А если она меня не простит?

– Лэрри, ты ничего не теряешь. Попытка не пытка. Лэрри задумался над весьма разумным советом Азы. «Он прав, как всегда. Я ей напишу. Душе нужна исповедь», – подумал он, и ему сразу стало легче. Он внимательнее присмотрелся к Азе. Аза – настоящий друг. Но почему он сегодня такой печальный? Почему на нем новый костюм? Почему экономный Аза живет по кредитной карточке? Что вообще происходит?

– Аза, что с тобой? Что ты скрываешь? – Лэрри был уверен, что несчастный вид Азы вызван не только сочувствием его, Лэрри, проблемам. У Азы какой-то груз на сердце или на совести.

Лэрри наклонился к Азе и как можно мягче сказал:

– Мне ты можешь все рассказать. Не стесняйся. Аза отвернулся, избегая его взгляда.

– Я тоже совершил предательство. Очень большое. И в моем случае нельзя отделаться простым извинением.

– О чем ты говоришь? Что ты мог такого сделать? – Голос Лэрри упал почти до шепота.

Аза устало вздохнул.

– Я не хочу об этом сейчас говорить. Дождемся Дня всех святых. – Минуту они помолчали. – Извини, что не смог выручить тебя сегодня. Что ты будешь делать?

Лэрри помедлил с ответом, обдумывая ситуацию.

– Наверное, то же, что и все неудачники в Нью-Йорке: попрошу у своей матери. – Тут он заметил какого-то мужчину довольно экзотической наружности, который не сводил с них глаз, вернее, не с них, а с Азы. Обрадовавшись возможности сменить тему, он подтолкнул друга: – По-моему, тобой интересуются.

Проследив за направлением взгляда Лэрри, Аза встретился глазами с высоким, смуглым мужчиной, явно латиноамериканского происхождения. Аза отвел глаза. Он по-прежнему испытывал неловкость в таких ситуациях.

В двух шагах от себя он увидел Джила Гриффина. Он не должен подавать вида, что они знакомы. Джил просил его отложить публикацию до Дня всех святых, первого ноября, и он согласился. Теперь Аза жалел, что связался с Джилом. Но было уже поздно. Он уже истратил почти столько же, сколько должен был получить.

– Пошли посмотрим на картины, – предложил он, беря Лэрри под руку.

– А без этого нельзя обойтись? – простонал Лэрри.

Джон Розен, скорее всего, не разделял равнодушия Лэрри к изобразительному искусству. В конце концов, оно было его профессией. Как обычно прибыв с опозданием, он с первого взгляда оценил уровень выставленных работ. С претензией на скандал, но по сути вторично и в конечном итоге скучно и абсолютно неинтересно. А вот Феб Ван Гельдер, напротив, представляла несомненный интерес. Джон прекрасно знал, что Шелби Симингтон, эта барракуда из Атланты, не оставит его без внимания, поэтому он спокойно дождался, пока она заметит его, а дальше все шло, как он предполагал: Шелби налетела на него как ястреб и после традиционных излияний потащила знакомиться с Феб. Какие они разные, не мог не отметить Розен: Шелби – загорелая, цветущая блондинка, и Феб – бледная, худющая, с иссиня-черными волосами. Два абсолютно контрастных типа женщин.

– Феб, – протянула Шелби, – позволь представить тебе Джона Розена, того самого Джона Розена.

– Привет, тот самый Джон, – Феб смотрела прямо ему в лицо.

Зрачки ее глаз были неестественно расширены. Прозрачный шифон почти не скрывал ее хрупкое тело девочки-подростка. Она протянула ему руку. Ладонь была маленькая и очень горячая.

Джон еще не решил, как он поступит. Он сразу понял, что с Феб проблемы не будет, а он обожал одерживать победы над представительницами знатных семейств. «Мы так похожи с Лесли, – подумал он, – ей, как и мне, незнакомо чувство вины». Пока он не знал только, предпочтет ли он трахнуть Феб и затем написать разгромную статью о ее работах, или ему доставит больше удовольствия трахнуть ее, а затем уделать и читающую публику, расхвалив творения Феб до небес. Выбор был интересным, и он чувствовал приятное возбуждение. Шелби внимательно наблюдала за ними. Прежде чем она попыталась представить ему спутника Феб, Джон быстро сказал:

– Может быть, вы сами покажете мне работы?

Феб улыбнулась. Не обращая ни на кого внимания, они медленно пошли по залу.

Лэрри был потрясен увиденным. Дело было даже не в теме большинства представленных работ, а в ее убогом, безвкусном, безжизненном воплощении. «Что ею двигало? – недоумевал он. – Впечатление такое, что ее сжигала ненависть к самой себе. Или это какое-то политическое заявление?» Он внимательно присмотрелся к Феб Ван Гельдер. Она выглядела безразличной ко всему, неспособной ни на какие заявления. Богатая и знатная принцесса. Хотя он захватил с собой фотоаппарат, он понимал, что не сможет продать ни одну фотографию, если фоном будут служить картины Феб. Лэрри старался не думать о той красоте, которую он мог бы создать, имея ее возможности. Это было несправедливо и очень обидно.

Мать вышлет ему чек, он закончит сценарий и опять будет снимать этих кретинов, чтобы заработать себе на жизнь. Может быть, все-таки стоило пару раз щелкнуть Феб? Она стояла рядом с высоким, седовласым мужчиной. На нем был какой-то нелепый черный кожаный блейзер с золотыми пуговицами. Может, заснять их вместе? Придется изловчиться, чтобы генитальные шедевры Феб не попали в кадр. Как-никак, Феб сейчас была в центре внимания прессы, возможно, ему удастся что-нибудь за это получить. Лэрри уже обошел все четыре зала. Он сделал несколько снимков, но больших надежд на них не возлагал. Сильвия Майлз, она, конечно, довольно известна, но кто-то остроумно заметил, что она осчастливит своим появлением даже открытие конверта. Потом Кастелли, Харрис, еще несколько представителей мира искусства. Парочка типов с Бродвея. В общем, публика, не стоящая того, чтобы тратить на нее пленку. Видимо, все-таки придется позвонить матери. И пока подыскивать постоянную работу. И еще – надо обязательно извиниться перед Элиз. Ему это, правда, все равно не поможет. Ну ладно, хоть поел нормально.

– Это отец Феб? – спросил он Азу.

– Ты что? Это Билл Атчинсон, ее жених.

– Это Билл Атчинсон? – Лэрри не верил своим ушам. И этот тип бросил Элиз Эллиот ради такого ничтожества, как Феб? Лэрри даже затряс головой. Феб повисла теперь на Морти Кушмане, парне из телевизионной рекламы. Она выгнула спину, маленькие соски ее грудей просвечивали сквозь прозрачную блузку, чулком обтягивающую тело.

– Она же ненормальная, – сказал он Азе. – Я бы не стал с ней трахаться даже за деньги.

«Гей», положивший глаз на Азу, наконец, предпринял попытку к сближению, и Аза отошел с ним в сторону. Лэрри остался один у буфетной стойки, доедая салат из креветок.

Мрачно рассматривая какое-то полотно, он уже подумывал о том, что пора отправляться домой, как вдруг заметил хозяйку галереи, выходящую из дверей в частные залы. Интересно, что там? Весь вечер она водила туда наиболее значимых гостей. Может быть, там зал для самых важных персон? Лэрри решил попытать счастья.

С отсутствующим видом он направился к двери. Осторожно попробовал, дверь была не заперта. Он повернул ручку и прошмыгнул внутрь.

В комнате было почти темно. Картины, меньшего формата, чем в общих залах, освещались небольшими настенными лампами. Через несколько минут его глаза привыкли к темноте, и он смог по достоинству оценить вопиющую непристойность коллекции. А затем он увидел их.

Джон Розен стоял спиной к двери, опершись руками о стену. Он слегка наклонился вперед, и на какой-то момент Лэрри показалось, что его рвет. Но тут он заметил Феб Ван Гельдер, зажатую между Розеном и стеной. Она стояла на коленях, открыв рот, ее губы ярко-алым кольцом плотно охватывали член Розена.

«Интересно, согласились бы «Новости искусства» напечатать этот снимок?» – усмехнулся про себя Лэрри и тихо попятился из комнаты.

10

КАТАСТРОФА

Аарон проснулся оттого, что рядом с кроватью резко зазвонил телефон. Звонок, как водится, прервал его сон на самом интересном месте. Сон и впрямь был хорош – многосерийный, цветной. Там еще была какая-то девушка. «Черт бы вас всех побрал», – выругался Аарон, беря трубку.

– Да? – Его голос был хриплым. Прижимая трубку к уху, он покосился назад через плечо – кровать рядом с ним была пуста. Лесли уже, наверное, тренируется в гимнастическом зале. Удивительная женщина. Он посмотрел на часы – половина восьмого. Кто может звонить в такую рань?

– Послушай, у нас неприятности. – Это был голос Морти Кушмана, громкий и явно чем-то расстроенный.

Господи, неужели опять проблемы с новой серией рекламных фильмов Неистового Морти? Что ему надо? Аарон отстранил Джерри от этого дела. Не может быть, чтобы Дрю и Джули подвели.

– Что случилось? – Сидя в кровати, Аарон потянулся за сигаретой. Лесли не любила, когда он курил в спальне, но ее сейчас не было.

– Мои акции, – сказал Морти. Аарон еще плохо соображал со сна.

– Да? И что с ними?

– Господи, – простонал Морти. – Ты что, не читал сегодняшний «Джорнэл»?

– Нет. – Какого черта, еще только раннее утро. Аарон никогда не вставал так рано. Теперь, когда он заправлял в агентстве, его рабочее время было с десяти до десяти. А вчера вечером он присутствовал на репетиции какой-то презентации, и все это мероприятие закончилось за полночь. Он вспомнил, что не сдержался и наорал вчера на Карен и Криса. Если он не будет вмешиваться и лично проверять каждую мелочь, все полетит к чертям. Когда ему было читать «Джорнэл»? И вообще, о чем речь? Морти что, решил поиграть с ним в загадки?

– Этот подонок Аза Юэлл опубликовал сегодня статью и обделал меня с ног до головы. Вот послушай: «Теперь, когда улеглась пыль, поднятая предложением на рынок акций компании Неистового Морти, стали заметны трещины в казавшейся несокрушимой броне корпорации. Являясь пионером в области продажи автоматизированных систем управления, Неистовый Морти оказался сейчас в суперавтоматизированной системе, управление которой вряд ли окажется ему под силу. Этот факт, наряду с существующей у компании проблемой с наличностью, позволяет сделать вывод, что стоимость акционированного капитала компании на настоящий момент является явно завышенной». Господи, он меня просто прикончил.

И все? Какой-то репортеришка нелестно отозвался о старике Морти, а тот завелся из-за ерунды.

– Не волнуйся так, Морти. Новая реклама все поправит. Все тебя снова полюбят.

– Аарон, ты что, не слышишь меня? Или не понимаешь? Речь идет не о моем идиотском имидже. Я говорю с тобой о деле. То, что он написал, правда. И это отразится на стоимости акций. Господи, наверное, уже отразилось.

Аарон почувствовал, что весь покрылся холодным потом.

– А как он об этом узнал?

– Не знаю, но догадываюсь. Думаю, это Гриффин. Он один знал реальное положение дел в компании.

– Но он же помог тебе с акционированием.

– Да, а потом меня продал. – Морти рассказал Аарону о подслушанном телефонном разговоре.

– Я думал, Юэлл даст восторженный комментарий к сделке, и мы хорошо поживимся на хвосте у Гриффина. Но у этого подонка было совсем другое на уме. Он все рассчитал заранее и все организовал. Теперь он нажил еще одно состояние и пошел дальше, не оглядываясь. А я остался истекать кровью.

– Послушай, Морти. Ты хочешь сказать, что мы потеряли деньги? – Сердце Аарона готово было выпрыгнуть из груди. Он ведь еще даже ничего не сказал Анни. Всю неделю он не отвечал на ее звонки.

– Еще нет. Но скоро потеряем. Попробуй продать акции, но поторопись. Скоро единственным пригодным для них местом будет уборная. Черт бы побрал этого мерзавца. Он использовал меня, как двадцатидолларовую шлюху.

– Сколько мы потеряем, Морти? Я не могу терять эти деньги. Не все из них мои. – «Боже, – подумал Аарон, начиная впадать в панику. – Они все не мои. Моими были бы только доходы». Господи, зачем он согласился? Он же знал, в жизни за все приходится платить.

Как он мог быть таким идиотом? Давным-давно он принял решение не играть на бирже, он никогда не мечтал получать что-то из ничего. Как он мог довериться такому ничтожеству, как Морти? Рисковать деньгами дочери? И деньгами Анни?

Это все потому, что они загнали его в угол. Он оплачивал расходы на Сильви, один тащил на своих плечах всю работу в агентстве, создавал новую семью. Последнее было не так-то просто. Лесли хотела жить насыщенной культурной жизнью и сексуальной тоже. Он даже не выбрался повидать Сильви в новой школе.

Как он мог позволить Морти уговорить себя? Что же теперь делать? Ему хотелось схватить Морти за шею, если удастся отыскать ее под складками жира, и с хрустом переломить ее. Он слушал пыхтение Морти в трубке и чувствовал, как в нем растет ненависть к этой жирной скотине. А Морти все говорил:

– Позвони своему брокеру. Пусть попытается продать. Я возмещу тебе убытки, я обещаю. Но обязательно позвони.

– Хорошо, конечно. – Морти повесил трубку.

Аарон нервно провел рукой по лицу, его лоб был весь мокрый от пота. «Ну и скотина этот Джил Гриффин. Ну а я-то хорош. В том, что Морти оказался по уши в дерьме, нет ничего удивительного. Но ведь и я вместе с ним». Аарон поморщился, как от зубной боли. Надо немедленно звонить Джону Римеру в Объединенные фонды.

Он вскочил с кровати. Но еще только без двадцати восемь. Он ничего не мог сделать, пока Ример не придет в офис. Он пошел в ванную, принял душ почистил зубы.

Когда он вышел из ванной, было всего без пяти восемь. Он оделся, сварил себе кофе. Подняв чашку, он увидел, что у него дрожат руки, и быстро поставил ее на стол. Он опять посмотрел на часы. Четверть девятого.

Нервы его были на пределе. В голове рождались мысли об убийстве. Но кого он мог убить? Морти, Джила, Сильви, себя? «Все не так плохо, – попытался он успокоить себя. – Возьми себя в руки. Смотри на вещи трезво». Наконец, ровно в девять, он связался с Римером.

– Джон, это Аарон Парадиз.

– Я слушаю. – В голосе брокера слышалась прохлада. «Видно, пронюхал, что я действовал через его голову». Ну ничего, сейчас он все уладит. В случае необходимости он умел снискать расположение людей.

– Джон, я тут немножечко ошибся. Ты не мог бы избавиться от акций Неистового Морти и выкупить наши прежние бумаги?

– Я бы с удовольствием, но не могу. Мне звонила Анни. Оказывается, она ничего не знала о твоей покупке. Как, впрочем, и я. – Теперь в его голосе звенел лед. – Откровенно говоря, она застала меня врасплох. Так или иначе, без ее согласия мы не имеем права ничего продавать и покупать. Она дала согласие на продажу?

Аарон пытался собраться с мыслями. Откуда Анни узнала? Боже мой, ей ведь пришло уведомление о покупке. Он должен был связаться с ней до этого. А он даже не отвечал на ее звонки. Но ведь он хотел ей все объяснить. Что же теперь делать? Он мог бы сблефовать, но предчувствие подсказывало, что на этот раз у него ничего не выйдет. Морти сказал, что очень скоро место его акциям будет в уборной. Сколько у него еще времени?

– Пока нет, но она обязательно согласится. Акции должны быть проданы, и как можно скорее. Анни тебе перезвонит в ближайшие несколько минут и даст подтверждение.

Проклятый зануда! Аарон знал, что у него не хватит смелости позвонить сейчас Джилу. Он снова взялся за телефон.

Пять минут десятого. Он набрал номер своей прежней квартиры. Один гудок. Два. Три, четыре, пять. Аарон представил, как в пустых комнатах надрываются все четыре телефона. Господи, где же Анни? Она что, ночует не дома? У нее появился мужчина? Не может быть. Но где она? Сколько времени у него уйдет на ее поиски? И что за это время останется от фонда Сильви?

11

РАЗВОД

Элиз сидела за столом в своем кабинете, письмо от Лэрри Кохрана, скомканное, лежало на столе перед ней. Она разгладила его и внимательно прочла еще раз.

«Дорогая мисс Эллиот, мы познакомились с Вами в «Карлайле» в День памяти павших, и я не мог не написать Вам, как дороги для меня те минуты, что мы провели вместе. Я совершил ужасный поступок, о котором, поверьте, я глубоко сожалею: обстоятельства вынудили меня продать вашу фотографию. Вы вдохновили меня на то, что я посылаю Вам вместе с этим письмом. Это частица меня самого. Хочу надеяться, что Вы не рассердитесь и сможете простить меня, хотя знаю, что мои надежды – чистейшее безумие.

Лэрри Кохран».

Элиз в который раз скомкала письмо. Она не знала, как поступить. Он что, шантажирует ее? Он наверняка знает о предстоящем разводе. Он угрожает ей? Ему нужны деньги? У него есть еще ее фотографии? А вдруг у него есть фотографии, на которых они вдвоем в «Карлайле»? Какой кошмар, она ничего не помнит. Сколько же она тогда выпила?

У нее разболелась голова, боль была ужасной, как будто кто-то безжалостно вонзал в ее левый висок сотни иголок. Если бы только Чесси, ее служанка, была здесь. Она бы принесла намоченное полотенце и таблетку от головной боли, задернула бы шторы. Элиз могла бы прилечь, и ей стало бы легче.

Но она была одна в офисе, не было никого, кто мог бы за ней поухаживать, и никого, с кем она могла бы поделиться своими страхами. Хотя она очень хорошо относилась к Анни и даже Бренда ей начинала нравиться, она никогда не смогла бы рассказать им о своей постыдной связи с совершенно незнакомым человеком. Она принадлежала поколению, в котором примерные девочки если и поддавались соблазну, никогда в этом не признавались. К тому же она была напугана силой собственной страсти, проявившейся в тот момент, когда она ослабила контроль над собой. В Голливуде ей приходилось постоянно сдерживать себя; она видела, к чему приводит женщин неразборчивость в делах подобного рода. Элиз поклялась, что с ней этого никогда не случится. И вот теперь ее неосторожность, единственный опрометчивый шаг могли погубить ее. Что, если узнает Билл? Как это повлияет на развод? Что, если этот Кохран отправит ее фотографии в «Инквайер» да еще подкрепит их соответствующей историей? Что, если для газетчиков и публики она еще представляет интерес?

Письмо, фотография и присланный им сценарий лежали перед ней на столе. Ей было противно даже прикасаться к ним. А может быть, он пытается получить от нее деньги на постановку фильма? Ее передернуло от этой мысли, голова разболелась еще сильнее. Она вспомнила слова матери: «Никогда не финансируй постановки, никогда не имей мужа на содержании». За всю жизнь она не унизилась ни до первого, ни до второго, но ее мать не говорила: «Никогда не плати денег шантажисту», и теперь она не знала, что делать. К сожалению, мать, в ее теперешнем состоянии, ничем не могла ей помочь. Может быть, все-таки посоветоваться с Анни и Брендой, подумала Элиз и сняла трубку телефона.

Бренда теперь часами просиживала в офисе Элиз, роясь в бумагах в поисках информации, которая могла бы помочь им расквитаться с четырьмя мерзавцами. К ее удивлению, это занятие пришлось ей по душе. К ней возвращались бухгалтерские навыки, приобретенные в школе Джулии Ричман. Вдобавок это было просто интересно. Медленно, по крохам, из расписок, квитанций, финансовых отчетов она собирала компромат на бывшего мужа.

Сегодня, по дороге в отель «Алгонквин», где у них была назначена встреча, она перебрала в голове свои находки. Да, кое-что ей удалось отыскать. Элиз сказала, что у нее тоже есть какие-то новости, и Бренда предвкушала момент, когда она выложит всю ту грязь, которую раскопала.

Если ей удалось найти материалы против Морти, значит удастся обнаружить что-нибудь и против Билла, Джила и Аарона. Насколько приятнее иметь дело с колонками цифр, квитанциями, налоговыми декларациями. Эти листы бумаги не орали, не злились, не могли ударить.

А мужчины, большие, сильные, наводящие страх, не казались уж такими непобедимыми, если иметь под рукой факты.

Они заправляли корпорациями, даже правосудием, но Бренда начинала верить, что созданные ими институты власти можно использовать против них самих. В случае с Морти, например, явно просматривались деяния, наказуемые законом.

Так что не такие уж они непогрешимые и недосягаемые. Обычные жулики с модными прическами. И может быть, она, Бренда, еще на что-то годится. Может быть, из нее выйдет нечто большее, чем толстая брошенная жена. Но что?

Здесь возникали проблемы. Идея окончить курсы, получить удостоверение государственного бухгалтера и всю жизнь подсчитывать чужие доходы ее не привлекала. Нет, ей бы хотелось управлять небольшим бизнесом, вести счета, самой иметь дело с налоговой инспекцией, следить за поступлением наличности. Но какая фирма примет на работу толстую, немолодую домохозяйку без диплома и опыта работы по специальности? Бренда вздохнула. Войдя в старомодно унылый холл отеля, она сразу увидела Анни и бледную, явно чем-то взволнованную Элиз.

– Что случилось? – спросила Бренда, пораженная расстроенным видом Элиз, всегда такой спокойной и невозмутимой. Анни молча протянула Бренде смятый листок бумаги.

– Ну и нахал! – возмутилась Бренда, прочитав послание Лэрри Кохрана. – Фотографирует тебя, продает фотографию в журнал, а затем присылает тебе свой сценарий на рецензию. Лично мне он не внушает доверия.

– Мне тоже, – вздохнула Элиз, отхлебнув из стакана мартини. – Вопрос в том, что мне теперь делать. Я не решилась обратиться в полицию.

Анни подалась вперед, облокотившись рукой о мягкий подлокотник кресла.

– Не надо торопить события, Элиз. Может быть, стоит позвонить ему? Я уверена, если ты с ним поговоришь, он будет вести себя благоразумно. – Она взяла стакан с «Сан-Пеллегрино» и держала его в руке. – В конце концов, такой разговор ничем не может тебе повредить.

Элиз с трудом сдержала раздражение. Прежде чем она успела возразить, вмешалась Бренда:

– Еще как может. Это его только раззадорит. – Бренда остановила проходящего мимо официанта и заказала диетическую «Коку», подумала про себя, что, раз она уже такая толстая, все ее диетические ухищрения не имеют никакого смысла.

– У меня на родине знают, как обращаться с шантажистами. Я могу позвонить дяде Нунцио. Он пришлет кого-нибудь, кто переломает этому типу ноги. – Заметив беспокойство на лице Элиз, Бренда ободряюще улыбнулась: – До него дойдет, не волнуйся.

Это все не то, с разочарованием подумала Элиз, чувствуя себя бесконечно одинокой. Мартини ей тоже не поможет. И, как всегда в минуты самых больших неудач, она вспомнила о дяде Бобе. «Я поеду к нему, – решила Элиз, и эта мысль принесла облегчение. – Он подскажет, что мне делать. А может быть, и сам этим займется».

– Лиззи, детка, как я рад тебя видеть. – Крошечный человечек поднялся ей навстречу. Он стоял очень прямо, но даже в таком положении в нем было меньше пяти футов роста. Быстрым, семенящим шагом он приблизился к ней. Элиз боялась, что когда-нибудь дядя Боб начнет угасать, как ее мать, и она будет свидетельницей начала долгого перехода от жизни к смерти, а когда его не станет, она останется совсем одна. Но, к счастью, он выглядел таким, как всегда: маленький, худенький, сморщенный и лысый. Ему уже было далеко за семьдесят, но, сколько Элиз его знала, он совсем не менялся.

Роберт Стэр Блужи был, возможно, самым богатым человеком в Соединенных Штатах, а может быть, и в мире. Его мать происходила из семьи Стэров из Питсбурга и оказалась единственной наследницей двух громадных империй – угольной и сталелитейной. Его отец, знаменитый Джек Блужи, был сыном бурильщика из Оклахомы, которому в свое время хватило ума закрепить за собой права на более чем восемьсот тысяч акров земли на юго-западе страны, буквально напичканной нефтью. На фоне его богатства даже солидное состояние Элиз казалось сущей мелочью.

В придачу к родительским деньгам Роберт унаследовал от отца проницательность и неуемную жажду жизни, а от матери – любовь к прекрасному. Если он и сожалел о том, что его внешние данные не соответствуют его финансовому положению, он никогда этого не показывал. В конце концов, Эндрю Карнеги, другой питсбургский миллиардер, был ростом всего в пять футов три дюйма. Это никоим образом не помешало его карьере. Боб Блужи давно понял простую истину: жизнь дается всего один раз – поэтому живи в свое удовольствие и постарайся по возможности делать добро другим.

Его возможности позволяли ему проводить этот принцип в жизнь с большим размахом. Он жертвовал огромные суммы на благотворительность – анонимно – и предавался веселью часто и помногу. На самом деле он не был дядей Элиз, приходясь ей каким-то дальним родственником. Но с их первой встречи, когда Элиз было лет семь или восемь, дядя Боб включил ее в сферу своих интересов. С тех пор она всегда могла обратиться к нему за советом, выплакаться на его плече, отметить с ним важное событие в жизни.

Он очень много сделал для нее. Он помог расторгнуть ее первый неудачный брак, он выдал ее замуж за Билла. Теперь помогал ей с разводом. Сменив трех жен, он стал большим специалистом в этих делах. Он никогда не осуждал Элиз, всегда радовался ее успехам. У него было много друзей, и он поддерживал прекрасные отношения со всеми бывшими женами. Сейчас он писал мемуары, которые озаглавил «Автобиография никого». В общем, он был славным, милым стариком.

«Как хорошо, что я снова вижу его», – подумала Элиз. Ей пришлось наклониться, чтобы подставить ему щеку для поцелуя, настоящего поцелуя, не какого-то светского чмоканья воздуха.

– Как мама? – спросил он. – В последний раз я видел Елену в прошлом месяце.

Элиз вздохнула.

– У мамы все по-прежнему. Сейчас я больше беспокоюсь о себе.

– Лиззи, у тебя был такой голос по телефону, и сейчас, извини, что я тебе это говорю, выглядишь ты ужасно. Садись, рассказывай.

Уже давно никто не звал ее Лиззи, даже мать. Так ее называли в детстве, это имя придумал для нее отец. Так приятно было снова услышать его. Элиз с наслаждением опустилась в глубокое, мягкое кресло.

Стены комнаты, которая служила дяде Бобу одновременно кабинетом и библиотекой, были почти сплошь заставлены шкафами, вмещавшими его прекрасную коллекцию книг, многие из которых он действительно прочел. Пространство, свободное от книг, занимали картины. Некоторые полотна представляли большую ценность. Над огромным камином в готическом стиле висел автопортрет Ван Гога. Напротив стола – «Женщина, читающая письмо» Вермеера. Лицо женщины на картине выражало глубокую озабоченность. Очень актуально, подумала Элиз, молча протянув дяде смятое письмо Лэрри Кохрана.

Он быстро пробежал письмо глазами и вопросительно посмотрел на Элиз:

– Что это, дорогая? И что это за «частица его самого», которую он тебе посылает? Что-то неприличное?

Элиз кивнула. При воспоминании о сценарии кровь отхлынула от ее лица. Ее вид встревожил дядю Боба.

– Я надеюсь, это не часть тела?

– Боже, конечно, нет. – Неожиданность вопроса привела ее в замешательство. – Нет, что ты. – Она вздрогнула от отвращения.

– Такое случается, – заметил дядя Боб. Тактично выдержав паузу, он прокашлялся. – Так что же он тебе прислал?

– Сценарий. – В определенном смысле это было даже хуже, чем отрезанное ухо или зуб. Это было требование – оскорбительное и унизительное для нее.

Но дядя Боб, судя по всему, не разделял ее негодования.

– И хороший сценарий?

– Не знаю. – Элиз сказала это резко, почти грубо. – Дядя Боб, дело ведь не в этом. Меня беспокоит угроза, скрытая в письме.

– Какая угроза?

– Ну, тон письма.

– Какой тон?

Нет, так дело не пойдет. Обычно дядя Боб понимал ее с полуслова. Он обладал необычайной интуицией. Элиз вздохнула. Она надеялась, что ей не придется объяснять все с самого начала, вспоминать все мерзкие детали. Но, видимо, этого не избежать.

Она рассказала ему все. Про самоубийство Синтии, про похороны, про то, что случилось затем в «Карлайле». Закончив, она не осмеливалась поднять на него глаза.

– Ты во мне разочарован?

Но он только ласково улыбнулся ей.

– Я никогда в тебе не разочаруюсь. Элиз, ты замечательная и очень талантливая. Мне было жаль, когда ты оставила карьеру, но раз ты этого хотела, значит, так и должно было быть. – Он погладил ее руку. – Я рад, что ты получила то, что тебе было нужно и когда тебе это было нужно.

Элиз облегченно вздохнула. Она так боялась, что дядя Боб ее осудит. До этого момента она не сознавала, что он относится к ней, как к родной дочери.

– Теперь ты боишься, что у этого юного фотографа-горе-писателя есть фотографии, которые могут тебе повредить?

– Я не знаю, что думать.

– Ты полагаешь, он это сделал специально?

– Не знаю.

– Маловероятно. Зная твое безупречное прошлое, он вряд ли мог рассчитывать на успех. Может быть, он что-то подсыпал тебе в вино?

– Нет, нет, дядя Боб, это исключено. – Она не могла сказать ему, что в последнее время пьет слишком много, так, что порой теряет контроль над собой. Она не могла сказать, что тогда она просто отключилась и даже не помнит, как добралась до дома. Да и какое это имело значение. – Я боюсь, что это может осложнить развод.

– Ну что ж, возможно. Хотя, насколько я понял, Билл мечтает поскорее развестись, чтобы в спешном порядке снова связать себя узами брака. – Он довольно усмехнулся. – Я рад, что ты наконец-то избавишься от этого болвана. Откровенно говоря, Лиззи, он мне надоел до смерти. Помпезный дурак. В любом случае на следующей неделе документы будут готовы для подписания. Так что, даже если в письме и содержится угроза, это уже неважно.

– Хорошо бы так. – Элиз глубоко вздохнула. Наверное, дядя Боб прав. Хотя, конечно, хотелось бы большей уверенности.

– Послушай, дорогая, если тебя это так беспокоит, почему бы тебе не пригласить молодого человека и не поговорить с ним? Я попрошу своих людей навести о нем кое-какие справки. И если с ним все в порядке, а я подозреваю, что так оно и есть, похоже, у тебя завелся воздыхатель, вот и все. – Дядя Боб хитровато сощурился. – Ну и как он, ничего?

Элиз была шокирована. Дядя Боб, конечно, был далеко не ханжой, но такое… Она вспомнила сильные руки Лэрри, прижимающие ее к груди, его широкие плечи. Если быть честной с самой собой, она часто думала о нем, о его словах. Ее лицо залилось краской.

– Да… Да.

– Тогда, может быть, ты захочешь послать сценарий моему человеку на побережье?

– Ах, ты имеешь в виду сценарий… – Элиз запнулась. – А я… Я его не читала. Я думала…

– Элиз! – Теперь он казался шокированным. – А ты думала, о чем я спрашиваю? Ну и ну! – Но его глаза искрились смехом. Не выдержав, он расхохотался. Элиз последовала его примеру.

– Дядя Боб, я хотела еще кое-что тебе рассказать. – Она вкратце описала ему Клуб брошенных жен и поделилась их планами.

– Очень достойное начинание, дорогая. По-моему, вы неплохо позабавитесь. Ты знаешь, что я всегда презирал мужчин, которые непорядочно ведут себя по отношению к бывшим женам или женщинам, которым они что-то обещали. А Джил Гриффин давно числится у меня в списке подлецов. Отец Синтии, Джек Свонн, был моим другом. Хорошим другом.

Перед ней опять был прежний дядя Боб. Хорошо, что она додумалась прийти к нему. Он помолчал.

– Ну что же, полагаю, вы не примете меня в ваш клуб, но на мою поддержку можете рассчитывать.

– А ты бы этого хотел? – изумилась Элиз. – Я могу поговорить с девочками. Можешь считать, что один голос у тебя уже есть.

– Спасибо. Так что там у вас?

– Мы кое-что разузнали насчет Джила – он планирует захват компании «Митцуи Шиппинг». Нам, к сожалению, не удалось убедить Лалли Сноу, что Мэри Бирмингем далеко не лучшая кандидатура для вселения в их кооператив на Пятой авеню, зато Анни сумела сделать так, что Шелби Кушман дали от ворот поворот в «Джуниор Лиг». А Бренда, кажется, раскопала что-то про Морти. В общем, дела, по-моему, идут неплохо.

– Ты говоришь, «Митцуи Шиппинг»? Анни узнала об этом от Стюарта? Хм, странно. – Он вскочил с кресла и прошелся по комнате. – Очень интересно.

Элиз кивнула. А как насчет того, чтобы купить их акции, пока цена относительно невысока? Как только станет известно, что Джил Гриффин интересуется «Митцуи», цена акций повысится. – Элиз позволила себе небольшую улыбку. – Тогда мы еще и подзаработаем.

– Рискованная затея, но интересная. Как спуск с горы на одиночном тобоггане, – заметил дядя Боб. – Но если ты собираешься прокатиться на тобоггане, нужно прежде всего выяснить три вещи: где начало спуска, где конец и когда лучше выскочить из саней. – Он сделал паузу, давая возможность Элиз осмыслить сказанное. – Спускаясь с горы на тобоггане, очень легко сломать шею.

– Я знаю, дядя Боб. Но я не новичок в таких делах.

– Это уж точно! – Он рассмеялся. – Здравого смысла тебе не занимать. – Затем добавил более серьезно: – Мой человек с Уолл-стрит кое-что проверит, и затем, если слухи окажутся достоверными, я, пожалуй, вступлю в игру. Ну как?

– Отлично, дядя Боб, просто отлично.

«Он все понимает, и на него можно положиться. От него просто исходит уверенность».

– Кстати, я тут услышал кое-что о новой подружке Билла, Феб Ван Гельдер. Тебе не будет неприятно? Это может пригодиться вашему клубу.

– Дядя Боб, меня давно не волнует ни Билл, ни его подружки. Так что говори спокойно. – Элиз удобнее устроилась в кресле.

– На днях в Университетском клубе я встретил Уэйда Ван Гельдера. Ты его знаешь. Он дядя Феб. Так вот, он мне сказал, что семейство Феб просто вне себя. Они узнали о ее забавах с наркотиками.

Элиз улыбнулась. Ну что ж, «вести не лежат на месте». Она сама «обмолвилась» об этом своему врачу.

– Я скажу больше, она потребляет столько кокаина, что ее организм, наверное, уже полностью отравлен. Им надо немедленно положить ее в больницу.

– Именно это они и собираются сделать. – Он пристально посмотрел на Элиз, ожидая ее реакции.

– А вот это действительно хорошие новости. Обязательно расскажу об этом девочкам. Бренда всегда говорит: «Сколько веревочке ни виться, а кончику быть».

Дядя Боб кивнул.

– Я тоже хочу тебя кое о чем попросить. Не услуга за услугу, а просто я был бы очень тебе благодарен. Это касается моей жены.

– Я сделаю все, что могу, ты знаешь.

– У Бет никак не складываются отношения с некоторыми нашими светскими дамами, ну, ты понимаешь. Лалли Сноу и компания. Не знаю почему, но они продолжают ее игнорировать. Я уверен, что Лалли Сноу выделывала в своей жизни штуки почище, чем Бет, и с гораздо худшим результатом, в этом я не сомневаюсь. Если бы она перестала разговаривать со мной, лично я был бы ей только признателен. Но Бет расстраивается, а значит, и я тоже. Она славная девушка. Если она хочет председательствовать на благотворительных балах, значит, так оно и будет. А эти сучки изо всех сил пытаются ей помешать.

Элиз поежилась при слове «сучки», хотя, пожалуй, лучшего слова для характеристики Лалли Сноу трудно было подобрать.

– Чем я могу помочь?

– Помоги Бет получить место председательствующей на каком-нибудь благотворительном мероприятии. У тебя хорошие связи. Ты могла бы это сделать?

Бет была неплохой девушкой, но глупа как пробка. Тем не менее Элиз решила, что сделает все ради дяди Боба. Дамы из нью-йоркской старой гвардии могли быть необыкновенно упрямы. Ну что ж, значит, придется тоже немного упереться. Почти все они были ей чем-то обязаны, нужно будет кое-кому об этом напомнить. Бет действительно много значила для дяди Боба, а он – он много значил для Элиз.

– Конечно. Для тебя все, что смогу.

– Спасибо, дорогая. Мы с Бет будем тебе очень признательны. – Он доверительно наклонился поближе к Элиз. – Ты знаешь, дорогая, в семьдесят семь не так-то легко сохранить свое мужское достоинство, но с помощью Бет мне это удается почти каждую ночь. Она для меня подарок судьбы, и я постараюсь, чтобы она получила от жизни все, что заслуживает.

– Правильно, – одобрила Элиз. Общение с дядей Бобом всегда приносило ей удовлетворение. Все вставало на свои места.

Билл Атчинсон сел в «линкольн», ожидавший его у дверей конторы адвокатов Боба Блужи, и дал шоферу адрес студии Феб. В вопросе финансового урегулирования развода он вел себя как настоящий джентльмен. Он отказался от любых притязаний на состояние Элиз. Все, что у него осталось, – это его зарплата, личные вещи, его коллекции и, конечно, Феб, и этого ему достаточно, даже больше чем достаточно.

Они с Феб жили сейчас в ее квартире в Трибеке, но сегодня договорились встретиться в студии в Сохо. Теперь, когда он не мог больше распоряжаться «роллс-ройсом» Элиз и не мог позволить себе завести собственную машину с шофером, он пользовался «линкольном» своей фирмы, занося расходы на счета клиентов. Ничего нового, он уже давно практиковал незначительные завышения сумм по счетам. Он считал это небольшой прибавкой к жалованью, одной из привилегий профессии. На фоне баснословных гонораров, которые фирма взимала за услуги, несколько лишних долларов не имели для клиентов никакого значения. А ему они помогали сводить концы с концами.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, он стал думать о Феб под аккомпанемент льющейся из динамиков мелодии Карли Саймона «Ожидание». Музыка так точно соответствовала его настроению, что ожидание, томившее его самого весь этот день, переполнило его, он схватил телефон и набрал ее номер. За день он позвонил ей уже четыре раза, но сейчас не мог ждать ни минуты.

– Это я, – сказал он, когда она сняла трубку.

– О, Билл! – В ее голосе слышались слезы. – Ты где? Когда ты приедешь?

– Я звоню из машины. Буду у тебя минут через двадцать. Что случилось?

– Билл! – Она расплакалась. – Это все из-за моего дяди Уэйда и остальных. Они хотят отправить меня к психиатру. – Последние слова она произнесла почти неслышно, захлебнувшись рыданиями.

– К психиатру? Зачем? – Он старался не выдать волнения.

– Они говорят, что у меня проблемы с наркотиками. Представляешь? Из-за того, что я иногда немного балуюсь с кокаином, эти козлы решили, что я законченная наркоманка. Господи, да дядя Уэйд считает, что если человек выпивает две рюмки шерри перед обедом, то он уже отпетый алкоголик. В общем, они сказали, что или я пойду к психиатру, или они положат меня в специальную клинику.

Билл начал успокаиваться. Он знал, что делать в этой ситуации.

– И всего-то? Не беспокойся ни о чем. У меня есть для тебя психиатр.

– Но я не хочу идти к психиатру. Со мной все в порядке. Я – единственный художник в семье, они просто не понимают артистическую натуру.

– Успокойся, дорогая, – он говорил с ней мягко, как с ребенком. – Зачем ссориться с семьей, когда в этом нет необходимости? Ты сходишь к доктору Лесли Розен, невесте Аарона Парадиза, а она скажет твоему дяде Уэйду, что все, что тебе нужно, это несколько сеансов в ее кабинете. Все образуется, только не впадай в панику. Завтра утром я ей позвоню. А сейчас расслабься, хорошо?

– Хорошо. Только приезжай побыстрее.

Билл положил трубку и поздравил себя. Он справился с ситуацией. Теперь можно немного развлечься.

Ирония момента заставила его улыбнуться. Каких-нибудь пятнадцать минут назад в конторе адвокатов Элиз, подписывая бумаги на развод, он производил впечатление человека, глубоко опечаленного происходящим, что было вполне естественно в сложившихся обстоятельствах. А если принять во внимание, что в соответствии с условиями брачного контракта после развода он оставался ни с чем, то его поведение было просто безупречно, исполнено подлинного достоинства.

Получая Феб, он мог позволить себе быть благородным. Он ничего не терял, наоборот, теперь он получит деньги, красоту, молодость. Феб, юная Феб была так похожа на Элиз в первые годы их супружества.

Он был очарован жизнью богемы, которую Элиз открыла для него в Европе, жизнью, свободной от каких-либо условностей. В то время они были единственной замужней парой в своем кругу, и им приходилось играть людей, стесненных в средствах, чтобы соответствовать общепринятому стандарту. Уже после того, как Элиз отказалась от карьеры кинозвезды, мир кино долго считал ее «своей», и повсюду она встречала радушный прием. Билл гордился близостью к ней, когда они появлялись в полусвете. Если понятия богатства и авангарда вообще совместимы, то это именно то, что происходило тогда с ним, по крайней мере, на уровне его собственных ощущений. А теперь он вновь испытал те же чувства. Он сменил строгий костюм на свой любимый черный кожаный блейзер. Немного легкомысленно, но со вкусом. Он считал, что в таком виде больше подходит Феб.

Когда он впервые увидел ее, она показалась ему очень красивой и абсолютно недосягаемой. Как и Элиз, Феб происходила из до неприличия богатой семьи и могла, не заботясь ни о чем, разрабатывать свою концепцию искусства. Он по достоинству оценил ее таланты, а их было немало, и она ввела его в блистательный мир искусства, познакомила с признанными и потенциальными знаменитостями.

Это было здорово. Феб вернула ему молодость, ожили воспоминания о том чудесном времени, когда он был счастлив с Элиз. Жизнь давала ему еще один шанс. У него опять была молодая, богатая, творчески мыслящая женщина, которая хотела его. И он ее хотел. Люди искусства, вернисажи, сплетни. И постоянный круговорот приемов и вечеринок. Жизнь современной нью-йоркской богемы поразительно напоминала киношный мир Европы шестидесятых, и это сходство ему безумно нравилось.

Конечно, в жизни с богатой женщиной возникают свои проблемы, размышлял он, проезжая по Парк-авеню. С одной стороны, не приходится, как другим, беспокоиться о своевременных выплатах в счет погашения кредита за дом или в качестве арендной платы за квартиру. Но женитьба на женщине с состоянием обязывает поддерживать определенный уровень жизни. А двухсот пятидесяти тысяч в год, которые он получает в «Кромвель Рид», для этого явно недостаточно.

Автомобиль остановился на красный свет, и Билл огляделся в потоке машин. В основном служащие, спешащие домой на Лонг-Айленд или в Нью-Джерси. Сколько они зарабатывают? Максимум пятьдесят тысяч в год. Они могут позволить себе развлечься не чаще одного раза в месяц, обед с друзьями и кино стоят им, наверное, сотню долларов. Ну и жизнь. Если бы он не сообразил, как относить часть своих расходов на счет фирмы, он никогда не мог бы соответствовать запросам Элиз.

Загорелся зеленый сигнал светофора, и машина стала набирать скорость. Билл вспомнил статью из «Нью-Йорк Пост», которую показала ему секретарша. «Ивана и Дональд – 15000 долларов за вечер». У секретарши эта сумма вызвала смех недоверия. Но Билл-то знал, что это не преувеличение. Он даже посчитал, откуда набираются эти пятнадцать тысяч. Десять штук за платье, которое она наденет всего один раз (он привык считать тысячи «штуками», так спокойнее для нервов), парикмахер, маникюрша, массажистка, косметичка, украшения, машина, билеты в театр, ужин на десятерых. Складываем, и пожалуйста – пятнадцать тысяч. «Теперь понятно?» – спросил он секретаршу. Та только ошеломленно кивнула. «С богатыми жить трудно», – подвел он тогда черту под этим разговором.

Ему ли не знать. За всю совместную жизнь он не попросил у Элиз ни цента. Он не хотел сдавать позиции, не хотел ни в чем зависеть от нее. Он считал это недостойным мужчины.

Да, он разработал систему перекладывания части расходов на клиентов и фирму, но не его ли заслуга, что фирма получила в клиенты Элиз? После развода она, конечно, найдет других адвокатов для ведения дел по покупке и продаже недвижимости, решения юридических вопросов финансового управления, консультаций. Но это уже не важно: взамен Элиз он нашел для них Джила Гриффина. Лично для него это даже выгоднее. Он усмехнулся. Что-то теряешь, что-то находишь.

Клиенты фирмы, сами того не подозревая, оплатили его счета в «Уолдорфе», где он неплохо проводил время с девочками. Деньгами клиентов были оплачены новые смокинги, сшитые на заказ лучшими мастерами «Савиль Роу». И обувь, тоже только сделанная на заказ. «Так что, – подытожил он, – у меня все в порядке, после развода мне не придется менять привычный образ жизни. Прощай, Элиз».

Машина остановилась у дверей студии Феб на Спринг-стрит. Билл выскочил из машины и легко взбежал по ступеням. Феб ответила на звонок домофона тонким, совсем детским голосом. «Я иду», – прокричал он в микрофон и, распахнув дверь, буквально ворвался в подъезд.

В ожидании грузового лифта, медленно, с трудом спускающегося вниз, он чувствовал, как нарастает в нем возбуждение от ощущения близости Феб. Такой сексуальной, такой желанной. Такой юной.

В какой-то момент он обнаружил, что молоденькие девушки вызывают в нем наиболее сильные сексуальные переживания. Чем старше становился он сам, тем все более юными были его женщины. Его уже начинало это беспокоить, но Феб, единственная из всех, догадалась об этой, как он считал, позорной стороне его сексуальной жизни и, прямо назвав вещи своими именами, сумела избавить его от чувства стыда.

До Феб он никогда и ни с кем не обсуждал свои сексуальные фантазии. Ей не надо было ничего объяснять, она, казалось, не хуже его самого знала самые интимные подробности его эротических мечтаний. Мягко, не спеша, она научила его выражать самые потаенные желания, помогала ему осуществить их и достичь полного удовлетворения.

Выйдя из лифта, он прошел по коридору к двери в ее студию. Он позвонил и нетерпеливо ждал, прислушиваясь к какой-то возне за дверью. Потом позвонил еще раз, долго не снимая палец с кнопки звонка. Наконец дверь распахнулась и Феб, немного запыхавшаяся, очутилась в его объятиях.

– Детка, почему так долго? – пробормотал он, целуя ее мягкую шею.

Она крепче прижалась к нему.

– Я закрывала работу. Тебе пока нельзя смотреть. Мне нужно еще кое-что доделать.

Она высвободилась из его рук и потянула его за собой. У стены рабочей комнаты стояла накрытая холстом скульптура.

– И что это будет? – спросил он с деланным интересом.

– Моя лучшая работа, Билл. По крайней мере, я так думаю. – Она помедлила. – Налей мне выпить.

Он подошел к столу, на котором в беспорядке валялись ее инструменты и стояло несколько бутылок. Протянув ей водку со льдом, он с удовольствием опустился на огромных размеров матрас на возвышении в виде платформы в углу комнаты.

– Иди сюда. – Он потянул ее на себя. – Чья ты девочка? – Голос его звучал хрипло.

Но Феб вскочила.

– Подожди, не сейчас. Выпей и пойдем со мной.

Начался их обычный ритуал. Горячий душ вдвоем, охлажденная водка, немного снега на разгоряченное тело для остроты ощущений.

Они проделывали это много раз, с тех пор как Феб проникла в тайну его сексуальных фантазий, всякий раз добавляя что-то новое, но всегда заканчивая одним и те же.

Наконец, он взял ее, зажав в углу, так, как ему это нравилось и как нравилось ей. Он опять спросил ее:

– Чья ты девочка?

И она ответила, как отвечала всегда, сидя на нем сверху, медленно двигаясь и все глубже и глубже погружая его в себя:

– Я папочкина девочка. Папочка, папочка.

Эти слова стали ключом к самым вожделенным моментам их близости. Она владела им безраздельно, и он знал это.

12

В БАНК СО СЛЕЗАМИ

На следующий день после праздника, когда Бренда получила от Морти первый чек на миллион долларов, она испытала состояние человека, выигравшего в лотерею. А она должна получить еще миллион. Невероятно.

Она поцеловала чек и, держа его над головой, завальсиро-вала по комнате, пока ее взгляд не упал на отражение в зеркале над софой. Она остановилась. Сходство с танцующими гиппопотамами из диснеевской «Фантазии» было слишком очевидным. Хотя, надо заметить, тренировки у Берни и Роя не прошли даром. Возможно, теперь она больше напоминала слоненка, танцующего вокруг часов в зоопарке. Но сегодня даже мысли о собственном несовершенстве не могли надолго испортить ей настроение.

Она представила, как отправится в Вену и проведет неделю в «Сашер» в окружении гор из картофельного салата, телячьих отбивных, тортов «Сашер» и яблочного струделя со взбитыми сливками. Она почти реально ощущала их вкус и запах. К черту все. Не неделю, а две.

Но как же ее диета? Мгновенно очнувшись, она попыталась найти компромисс. Пусть так: неделю в «Сашер» и неделю в клинике лечебного голодания. Нет, такая перспектива ее не прельщала. Бренда помрачнела. Хотя с какой стати расстраиваться? Деньги и время у нее имелись в неограниченном количестве. «Хорошо, тогда так: две недели в «Сашер» и одна – в клинике. И это мое последнее слово», – громко возвестила она.

Разделавшись с этой проблемой, Бренда решила позвонить Анни и обрадовать ее новостями. К Анни она испытывала искреннюю симпатию. Они всегда неплохо ладили, но в последнее время их отношения стали глубже, сердечнее, переросли в настоящую дружбу.

Анни сняла трубку после второго гудка.

– Ура, я богачка, – объявила Бренда. – Угадай, что принес почтальон? – Она радостно засмеялась. – Я получила чек от Морги. С целой кучей нулей. Теперь я знаю, что имеют в виду под круглыми числами. – Не дожидаясь ответа Анни, Бренда продолжала: – Не знаю, как ты, а я раньше видела это число на бумаге всего один раз – в учебнике математики. – Анни по-прежнему молчала, но Бренду это нисколько не смутило. – И знаешь, что самое приятное? Мысль о том, каких мучений стоило Морти выписать этот чек. Я бы все отдала, только бы увидеть лицо этого скота, когда он ставил на нем свою подпись. – Бренда представил Морти, его лицо, побагровевшее от злости, с выпученными глазами, яростно мусолящего сигару во рту, – и в восторге погладила себя по голове. – Ну, что ты об этом думаешь? Поможешь мне их тратить?

– Поздравляю, Бренда. Это чудесные новости. – Несмотря на явные усилия разделить ликование Бренды, в голосе Анни слышалась натянутость.

– Анни, что-то случилось? Я не вовремя? – Восторги Бренды несколько поутихли. – Я все распинаюсь про свои успехи и даже не спросила, как у тебя дела.

– Нет, нет, Бренда, у меня все в порядке. Я просто немного задумалась. Это же прекрасно, Бренда. Ты победила.

– Да, похоже на то. – Бренда, казалось, сама не до конца поверила в одержанную победу.

– Что ты собираешься делать с этой огромной кучей денег?

– Накормить голодных. – Бренда расхохоталась. Анни не выдержала и тоже прыснула.

– Ох, Бренда, я знаю, что не должна потакать твоим слабостям, но ты рассмешишь кого угодно.

Анни помолчала.

– У меня тоже есть новости, но, к сожалению, совсем не такие веселые.

– Я так и знала. Я чувствовала, что что-то не так. Я-то уж было подумала, что ты мне завидуешь. Больше так не делай. Я ведь тоже наполовину католичка, сразу воображаю самое худшее. Что случилось?

Анни рассказала ей всю историю о попытке Аарона сыграть на бирже, о фонде Сильви, о том, что от него практически ничего не осталось. Бренда была потрясена.

– Подожди. Значит, в итоге он позвонил тебе и заявил, что немного просчитался? Допустил небольшую ошибку? Да он подонок, Анни, просто дерьмо.

– Нет, он сказал, что все возместит. К концу месяца. Он обещал.

– Да, а когда ты выходила за него замуж, он тоже клялся, что вас разлучит только смерть. Он самое настоящее дерьмо.

– Он им будет, если не вернет деньги. Ну ладно, это мои проблемы. А ты должна устроить себе праздник. Танцуй голой на Мэдисон-авеню, отправляйся в круиз. – Она задумалась и добавила уже более серьезно: – Я очень рада за тебя, Бренда. Ты этого заслуживаешь. Но, прежде всего, обязательно сделай одну вещь.

«Боже, – испугалась Бренда, – сейчас она посоветует мне купить какую-нибудь надежную страховку или еще что-нибудь в этом роде».

– Немедленно иди и купи себе очень дорогой и очень хороший подарок. Не Анжеле, не Тони, а себе. Обещаешь?

– Ага. – Бренда неожиданно смутилась. – Анни, где ты покупаешь туфли? Мне они всегда безумно нравились.

– У Элен Арпель. Они тебе очень пойдут. Бренда была тронута.

– Спасибо, Анни. Пойдешь со мной?

– Еще бы. Мы вдвоем устроим настоящий кутеж. Бренда почувствовала, что сейчас прослезится, и поспешно сказала:

– Спасибо, Анни. Я тебе первой позвонила, – справившись с чувствами, она добавила: – Ну ладно, мне еще надо позвонить Элиз. Встретимся у магазина.

Элиз, услышав новости Бренды, пришла в восторг. Бренда не ожидала, что для Элиз так много значит ее успех.

– Ты не шутишь, Бренда? Чек у тебя? Да это же прекрасно. – Она растянула букву «а» в последнем слове. – Ты ведь должна получить еще один чек, да? Отлично. Для тебя и для всех нас. Молодец, что не струсила и не отступила. Я знаю, как тебе неприятна сама мысль о суде, о том, что кто-то будет копаться в твоем грязном белье. И я знаю, как противно, когда газеты пишут о тебе всякие гадости. Я восхищаюсь тобой, – заключила она.

Бренда была глубоко тронута, но решила восстановить справедливость:

– А я восхищаюсь Дианой. Не знаю, что бы я без нее делала.

– Какие у тебя планы? Если ты сейчас правильно распорядишься деньгами, ты обеспечишь себе стабильный доход до конца жизни, и налоги могут быть не очень большими. – Элиз заколебалась, боясь обидеть Бренду, подыскивая нужные слова. – Если хочешь, я могу помочь тебе хорошо вложить эти деньги и получить консультацию по налогам. Я как раз разобралась со своими делами и могла бы что-то сделать для тебя, если, конечно, ты не против.

Какой у нее сегодня удачный день! И деньги, и друзья.

– Элиз, я буду очень тебе благодарна. Спасибо.

Положив трубку, Бренда все еще не могла до конца поверить в реальность происходящего. У нее есть настоящие друзья. Имя Дианы, конечно, тоже входило в их короткий, но почетный список. Проведя детство в Бронксе, переживая постоянные неприятности с отцом, она так и не сблизилась ни с кем за пределами семьи.

– У меня есть настоящие друзья. – Высказанные вслух, эти слова звучали еще лучше. Насколько здорово, что Бренда закричала в полный голос: – И еще миллион баксов на подходе!

Двумя неделями позже, незадолго до Дня благодарения, у Бренды состоялся по тому же телефону совсем другой разговор.

– Не будет платить? Ты хочешь сказать, что этот подонок нарушит условия договора? Морти не вышлет мне второй чек? – Бренда не могла смириться с этой новостью и кричала на Диану.

– Судя по всему, нет, Бренда. Извини. Его адвокат сказал, что он считает договор недействительным. Это просто безобразие.

– Объясни мне по порядку, Диана, так, чтобы я поняла. Когда Лео Джилман говорит тебе: «Мистер Кушман считает договор недействительным», это значит, что этот гад отказывается мне платить. Так?

– Да, так.

Бренда ощутила влажность рук и громкое биение сердца. Но сквозь свой гнев она почувствовала неудобство Дианы на другом конце провода и поняла, как, должно быть, было трудно Диане заставить себя позвонить.

– У тебя полное право негодовать, – сказала Диана. – Морти неразумен в своем решении. Похоже, даже Лео Джилман удивлен.

– Он просто не мог смириться с тем, что расставленная им сеть ослабевает.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже жаль, Диана, и я на тебя не сержусь, – добавила Бренда, понизив голос. Ей не хотелось обижать Диану. – Просто мне нравится называть чертовы вещи своими именами, громко, во весь голос, только так я чего-то добиваюсь. И я это помню. Мне следовало знать, что этот чертов м… не заплатит мне. Я виню только себя.

– Нет, это я виновата. Мне следовало настаивать на большей сумме и на том, чтобы большую ее часть он выдал авансом. Мы, конечно, подадим на него в суд.

– Как бы не так. Думаю, мне долго придется ждать следующего чека. Знаешь что, – продолжала Бренда, пытаясь придать своему голосу оптимистическое звучание, – а не позавтракать ли нам сегодня вместе? Я всегда лучше держу себя в руках, когда ем.

– С удовольствием. Но, по правде говоря, Бренда, со мной тебе не следует себя сдерживать. Мне нравится, что ты ведешь себя так естественно. Это такой дар!

– Ты думаешь? Ну, значит, ты еще многого не видела, – произнесла Бренда, польщенная похвалой. Несмотря на плохие вести, с Дианой ей было очень хорошо. – Встретимся в час дня в ресторане деликатесов «Карнеги». Если увидишь «полную телку» с бутербродом в зубах, то знай, что это я. От усердия из ушей у меня будет валить дым.

Бренда уже сидела за столиком, когда в ресторан уверенно вошла Диана. Что-то взволновало ее при виде Дианы, как если бы это было ее первое девичье свидание или что-то вроде того. Она задумалась над тем, удачно ли было сравнение, а когда подняла глаза, то увидела склонившуюся над столом Диану.

– Я не опоздала? – спросила Диана, поглядывая одновременно на часы и на блюдо с картофельным салатом, стоящее перед Брендой.

– Нет. Это еще не завтрак, а что-то вроде закуски для того, чтобы заморить червячка, пока принесут настоящую еду.

Диана улыбнулась, садясь в свое кресло. Когда к столу подошла официантка, Диана поинтересовалась, свеж ли подаваемый здесь фруктовый салат.

Бренда чуть не поперхнулась последней порцией картофельного салата.

– Ты спятила, – сказала она, не веря своим ушам. – Ради всего святого, ты ведь находишься в еврейском ресторане деликатесов, с еврейкой, прекрасно знающей толк в еде.

– Но я не большой знаток деликатесов. Что бы ты посоветовала мне выбрать?

Бренда, не переводя дыхания, выдала официантке сразу целый список блюд:

– Принесите шиксу, грудинку индейки на ржаном хлебе с русским гарниром, да побольше гарнира. Принесите ей также порцию хорошо поджаренного картофеля. И порцию шинкованной капусты. – Диане она пояснила: – Съесть салат из капусты я тебе помогу. – Повернувшись назад к официантке, прилежно записывающей в блокнот все, что ей заказали, она продолжила: – Мне принесите солонину. На ржаном хлебе, но не очень постную. И порцию каши варнишкас, полейте ее темным соусом.

Посмотрев на Диану, пребывающую в гипнотическом состоянии от всей этой процедуры, Бренда громко спросила:

– Ты когда-нибудь ела кныш?

И едва та успела вымолвить «нет», как Бренда, округлив глаза, уже заказывала дальше:

– Принесите нам по картофельному кнышу. Где ты бывала? В Китае? – спросила Бренда Диану. – Не волнуйся, тебе все это понравится, – уверила она ее. – И две крем-соды. Я бы заказала что-нибудь острое, но не хочу травмировать твой желудок. Начнем потихонечку. Ах, да, а как насчет соленых огурцов? По-настоящему соленых, а не малосольных. Малосольные ничем не отличаются от свежих огурцов. А эти бьют наповал.

Диана рассмеялась, наблюдая за удаляющейся официанткой.

– Я никогда не съем всю эту еду. Я привыкла к очень легким завтракам, Бренда.

– Посмотри на себя! Кожа да кости. А ты должна быть сильной для того, чтобы помочь мне рассчитаться с этим дешевым м… Морти. Без тебя я просто бессильна. И теперь у нас есть для этого некоторые средства.

Несмотря на свою браваду, Бренда действительно чувствовала себя бессильной. Она перевела дыхание.

– Что мне делать, Диана?

Она имела в виду не деньги. Имея миллион долларов, ей не приходилось беспокоиться о деньгах. Дело было в том, что Морти обманывал ее. У него оставалось еще тридцать-сорок миллионов, и это приводило ее в дикую ярость. Внезапно слезы навернулись на глаза Бренды. Она была в замешательстве.

Диана протянула руку и положила на руку Бренды.

– Не плачь, Бренда. Мы найдем выход из положения и доберемся до него.

Бренда не могла взять в толк, почему мягкая рука Дианы действовала на нее так успокаивающе. И почему ее так тронуло и успокоило это «мы» Дианы, почему она чувствовала себя так хорошо, тогда как ей должно было быть плохо? И она в который раз отогнала от себя эту мысль.

– Итак, что же мы делаем? – спросила она, вытирая глаза бумажной салфеткой и откусывая от кныша, который положила перед ней официантка. – Подать мне на него в суд за это или пойти на попятную и бросить все? Где гарантия, что после нескольких лет изнурительной борьбы и хождений по судам я выиграю, а не проиграю дело? И что тогда? Взять реванш и обратиться за помощью к государству? Если мы сдадим его налоговой службе, я все равно не увижу своих денег.

Диана на мгновение задумалась.

– Ты бы могла подать на него в суд, но на это могут уйти годы. Если тебя смущают судебные издержки, то я бы могла продолжать работать бесплатно. Я чувствую и свою долю ответственности. Давай сделаем так: ты заплатишь мне только в том случае, если мы выиграем дело. Как ни крути, я начинаю чувствовать себя так, как будто мы в одной упряжке.

– Диана, я никогда не встречала более порядочного человека, чем ты. И более порядочного юриста. Спасибо.

Диана улыбнулась и продолжала:

– Конечно, ты можешь взять реванш. Это было бы для тебя эмоциональным вознаграждением, которого можно достичь очень быстро. Но, на мой взгляд, это не лучше денег.

Бренда почти не притронулась к бутербродам, лежащим на столе. Она была сосредоточена, как будто ей предстояло принять одно из самых важных в жизни решений. Она медленно произнесла:

– Диана, что будет со мной, если я на самом деле сдам Морти налоговой службе вместе со всей требуемой документацией? Что они сделают со мной? Я имею в виду то, что у нас с Морти были общие доходы на протяжении почти всей нашей супружеской жизни.

Диана пожала плечами.

– Думаю, нам нужен хороший адвокат, занимающийся проблемой налогов, Бренда. Мы ведь не занимались этой проблемой всерьез, все было еще под вопросом. Мы думали, что ты получишь два миллиона, и в акциях, а оказалось, что речь идет всего лишь о миллионе. Поэтому давай все хорошенько обдумаем.

Бренда кивнула в знак согласия и начала есть.

– Помнишь, я говорила тебе об Элиз Эллиот? Знаешь, она предложила помочь мне с вкладом и налогами. У нее есть какие-то связи в налоговой службе. – Бренда посмотрела на Диану и продолжала: – Если ты не против, конечно.

– Мы можем использовать любую предложенную нам помощь, – сказала Диана. – Кстати, кныш был очень вкусный. Я и не заметила, как доела его.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, крошка. У меня самой та же проблема. А как индейка?

Диана попробовала индейку с нескрываемым удовольствием.

– Если уж мы заговорили о еде, то скажи, где ты обедаешь в следующее воскресенье? – спросила Бренда.

– Нигде, – призналась Диана.

– Тогда приглашаю тебя к нам на обед. Тони и Анжела будут дома, а стряпать буду я. Ну, как?

– Я приду.

* * *

Когда Бренда добралась до офиса Дуарто, она была в замешательстве и не могла понять, как случилось, что утром она еще пребывала в состоянии полной депрессии, а уже днем была счастлива. Ничего не изменилось. Она по-прежнему сомневалась, что получит то, что задолжал ей Морти. Что же тогда произошло?

Вскрывая утреннюю почту (счета и важную переписку она откладывала в одну сторону, а третьесортную рекламу выбрасывала в корзину для мусора нераспечатанной), она вспомнила, как добра была к ней сегодня Диана. Она сказала: «Не плачь, Бренда, мы найдем выход из положения». Она сказала именно «мы».

Какое-то мгновение Бренда сидела, уставясь в пространство.

– Мы, – произнесла она громко.

«Как мало нужно для того, чтобы чувствовать себя хорошо, – подумала она. – Может быть, даже слишком хорошо». А что, собственно, происходит? Она подошла к небольшому холодильнику, стоящему под рабочим столом Дуарто, и вытащила из него коробку с пирожными, которую вчера туда положила.

«Я счастлива, когда рядом со мной Диана. Я счастлива потому, что она обо мне заботится, хочет помочь мне и не осуждает меня. Что в этом плохого?» Что плохого в том, что ее тянет к женщине, которая предлагает ей доброту, дружбу и вполне реальную помощь?

«В чем же тогда проблема? – продолжала анализировать Бренда. Она взяла из коробки еще одну корзиночку с кремом, подошла к окну, из которого была видна Пятьдесят восьмая улица и Парк-авеню. – А проблема заключается в том, что я не знаю ни того, что я чувствую, ни того, чего я хочу. И нет сейчас такого человека, с которым бы я могла поговорить обо всем этом по душам».

Бренда думала об Анни, об их встрече, намеченной на вечер в Метрополитен-музее. Не то чтобы она сомневалась в том, что Анни сможет вникнуть в суть дела и правильно все истолковать. Она была уверена, что Анни сможет это сделать. Ей нужно было кому-то излить душу, громко, во всеуслышание. Только в этом случае, как ей казалось, она сможет понять, что с ней происходит.

«Нет, – подумала она. – С этим мне не стоит торопиться, нужно двигаться маленькими шажками».

* * *

Вечером того же дня Бренда опустилась в плетеное кресло в ресторане музея и громко вздохнула. Анни, сидящая напротив, рассмеялась.

– Ей-богу, Бренда, мы ходили по музею чуть больше часа. Не хочешь ли ты сказать, что этого достаточно, чтобы ты была не в форме?

– Дело не в том, что я не в форме, дело в том, что не в форме мои ноги. – Она сняла туфли и стала растирать ногу. – Тони мне однажды рассказывал о своем друге, который как-то летом ездил во Францию. Парнишка приехал и привез с собой лазерный диск, купленный в Лувре, с записью всех имеющихся в музее картин. Достаточно было лежать на кушетке и нажимать на маленькую кнопочку на пульте дистанционного управления телевизора для того, чтобы перевести кадр.

Бренда приступила к растиранию второй ноги.

– Эти французы действительно цивильны. Неужели в Метрополитен-музее не смогли до этого додуматься?

– Бренда, ты упускаешь главное.

Анни хотела продолжить, но Бренда движением руки остановила ее.

– Подожди, не продолжай. Ты хочешь сказать, что победа покажется желаннее, если она выстрадана. Я угадала? В этом заключается суть? Это, должно быть, придумано пуританами Новой Англии.

В этот момент к столу подошел официант.

– Принесите мне миску с горячей водой и немного соли, а подруге – чашку чая, – распорядилась Бренда.

– Какой должна быть миска с горячей водой – большой или маленькой? – спросил, не моргнув глазом, привлекательный молодой официант.

Бренда громко рассмеялась, вслед за ней рассмеялась и Анни.

Когда им принесли чай, Анни, наклонясь к Бренде, сказала:

– Мне очень жаль, что Морти отступил от своего брачного договора, Бренда. Он поступил как последняя сволочь. – Она успокаивающе положила свою руку на руку Бренды и спросила: – Как ты это переносишь?

– Было хуже, сейчас я думаю, как мне быть дальше, Анни. Знаешь, жизнь – удивительная штука. – Она отхлебнула глоток чая и осторожно поставила чашку на блюдце. – Я никогда не любила Морти, никогда даже мысли не допускала, что люблю его. По сути дела, для меня было недопустимым любить кого-либо. Я постигла любовь в шестнадцать лет в летнем лагере, – Бренда замолчала, не зная, рассказывать ли ей дальше подробности, и решила, что необходимо рассказать кому-либо о случившемся с ней.

– Ее звали Айви, она была вожатой. Вечерами, когда выключали свет, мы прокрадывались в мастерскую и обнимались там на одеяле. – Бренда не смотрела на Анни. – Ночами мы говорили обо всем на свете. Днем мы делали вид, что не замечаем друг друга, но ночами, сжимая друг друга в объятиях в сырой темноте, не видя ее лица, я знала, что со мной происходит что-то особенное. Накануне моего отъезда домой ночью мы любили друг друга. Правильнее будет сказать, что это она овладела мной, я просто позволила ей это сделать. На следующее утро я уехала и никогда больше ее не видела. – В глазах Бренды блеснули слезы.

– Не пойми меня превратно, Анни. Я хотела увидеться с ней вновь, но она сказала, что будет лучше не делать этого, что лучше держаться за то, что имеешь. Теперь это прошло, и я чувствую себя опустошенной и одинокой. – Бренда заплакала. – Я хочу, чтобы меня опять любили, Анни. Я знаю, что ты сумеешь меня понять, не так ли?

– Конечно, я тебя понимаю. Бренда, ты способна многое дать в любви. Не сдерживай себя, действуй без колебаний.

Бренда промокнула глаза скомканной салфеткой.

– Спасибо тебе, Анни.

Элиз ступила в темноту бара-ресторана «Шеа Лаундж», что на Второй авеню, и остановилась, давая глазам привыкнуть к мягкому свету, который так контрастировал с искрящимся солнечным светом улицы. Она жила на Парк-авеню, всего за три квартала отсюда, но разница была большой. Почтенные матроны с Парк-авеню не ходили сюда за покупками и не обедали на Второй авеню. Она была здесь очень давно два раза. Подошел хозяин бара и спросил: «Мисс Эллиот?» Она кивнула, удивившись тому, что ее узнали. Его, очевидно, послал Лэрри. Хозяин бара провел ее в дальнюю комнату и подвел к угловому столику, накрытому красной скатертью с шахматным узором, и с обычной в таких случаях свечой в бутылке «Перрье». Ей с грустью вспомнилось, что двадцать лет назад, когда она была здесь последний раз, это была бутылка «Кьянти». Лэрри поднялся навстречу ей и раньше, чем метрдотель успел выдвинуть стул, поднял стул напротив и подвинул его к Элиз. Элиз села и небрежно уронила на стол сумочку.

Выгадывая время, чтобы успокоиться, Элиз сняла перчатки и с заметным удовольствием осмотрела комнату.

– Ты выбрал отличное место, Лэрри, – улыбаясь, сказала она, переключив на него свое внимание. – Это старомодное, но милое бистро, несмотря на свое претенциозное название.

Лэрри сиял от восторга. Мысль о том, куда он поведет ее пообедать, преследовала его многие дни. Он хотел, чтобы место их встречи было безукоризненно. Чтобы оно было недорогим, но хорошим. Не очень современным. И конечно же, неброским.

– В университете у меня был друг, с которым я учился еще в школе. Он работал здесь по выходным дням официантом. По пятницам это место было нашей отправной точкой. Здесь я отлично проводил время.

Элиз отметила, что он все еще выглядел как студент в своей твидовой куртке и в темно-синей рубашке с лиловатым оттенком.

– Я тоже, – коротко бросила она. – Много лет тому назад я тоже приходила сюда. Это было после моей поездки в Рим. В тот год все печатные издания Америки поместили мою фотографию, где я плескаюсь и выделываю курбеты в фонтане Треви, а двое итальянских карабинеров входят в воду, чтобы арестовать меня. – Она улыбнулась своему воспоминанию.

– Я помню этот снимок! – воскликнул Лэрри. – Я видел его. Это был потрясающий снимок! Репортеры утверждали, что ты сама прыгнула в него, а ты настаивала на том, что тебя толкнули. Как оно было на самом деле, Элиз? Кто из вас был прав?

Она на мгновение сузила глаза, вспоминая.

– Никто, – сказала она, довольно усмехаясь. – Меня просто вовлекли во все это. Обыкновенная реклама. Даже карабинеры были актерами. – Она посмотрела на бокал с мартини, который заказал для нее Лэрри. Ей очень хотелось выпить. Но она решила, что двойного мартини, уже выпитого ею дома, достаточно. Она довольствуется минеральной водой «Пеллег-рино». – А когда я вернулась в Нью-Йорк, я пришла сюда с друзьями. Здесь тогда отмечала победу австралийская футбольная команда. Они узнали меня по той фотографии. В тот вечер я была их талисманом, и они учили меня развеселым словечкам из «Вальсирующей Матильды». Я так славно провела время. Это был 1961 год.

– Я родился в этом году, – сказал Лэрри.

Между ними воцарилось неловкое молчание. Элиз вздохнула с облегчением, когда увидела у столика официанта с блокнотом в руках.

– Вы будете заказывать? – спросил он. Элиз не потребовалось меню.

– Я съем маленький салат, – сказала она. – И вашу фирменную фермерскую закуску, если вы все еще готовите ее.

Лэрри заказал рубленый бифштекс с жареной картошкой, затем вновь переключил внимание на Элиз, продолжая прерванный разговор.

– Элиз, я так рад, что ты согласилась встретиться со мной. Я так хотел вновь увидеть тебя. Я сделал все возможное, чтобы убедить господина Блужи в том, что не желаю тебе ничего дурного. – Он замолчал, потом, запинаясь, продолжил: – По правде говоря, я о тебе самого высокого мнения. Я бы никогда не обидел тебя. – И он внезапно почувствовал, как его лицо залила краска.

Элиз это тронуло. Она подумала, что он на свой манер старомоден и кажется старше своих лет. Дядюшка Боб был прав. Он сказал, что Лэрри уникальная личность. Элиз начинала понимать, что именно он имел в виду. Она осознавала, что его манеры были почти изысканны. Когда это было, чтобы Билл или еще кто-либо из мужчин были нежны и обходительны с ней?

Не желая, чтобы Лэрри превратно истолковал причину ее встречи с ним, она быстро произнесла:

– Лэрри, я прочла черновик твоего сценария. – Она увидела, что Лэрри задержал дыхание и не дышал, как ей показалось, целую вечность. – И я думаю, что он великолепен. – Он наконец выдохнул. – Ты обладаешь умением очень точно изображать действительность, как если бы все это было снято с помощью фотоаппарата или кинокамеры. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Он покраснел от смущения. Парнишка действительно покраснел. Элиз вздохнула. Он мил, может быть, даже слишком мил. И молод. Слишком молод.

– Хотя есть в нем кое-что, что надо бы исправить.

– И что же это?

– Когда она идет в церковь. Все это выглядит как-то неуклюже.

– Слишком надуманно, ты имеешь в виду?

– Да, именно. И конец. Почему это хэппи-энд? Это так не вяжется со всем остальным сюжетом, так неправдоподобно.

– Я знаю. На самом деле первоначальный замысел был другим. Но я не мог позволить тебе не быть счастливой.

– И все же это неоправданный конец. И прежде всего для персонажа.

– Элиз, я писал сценарий, имея в виду тебя. Этот фильм о тебе и для тебя.

Элиз уже знала это. Каждая страница сценария была написана как бы через призму ее характера. И тем не менее она не была готова к этому признанию Лэрри. Сценарий казался очень личным, и именно в этом крылась его сила и мастерство. В нем было что-то такое, что не оскорбляло чувств. И Элиз захотелось разрядить раскаленную атмосферу.

Она напомнила себе, что это всего лишь деловая встреча. Отодвигая от себя нетронутый мартини и беря в руки вилку, она сурово приказала себе не делать из себя дуру. Ей отчаянно хотелось выпить чего-нибудь крепкого вместо этой бесполезной минеральной воды. Но она не притронулась к мартини. Сегодня она была настроена на то, чтобы не терять над собой контроль.

– По правде говоря, Лэрри, я не играю уже многие годы. Но теперь моя жизнь меняется, и, может быть, ты выбрал правильное время. Думаю, что я смогла бы сыграть эту роль лучше, чем кто-либо.

Принесли еду, которая не очень вдохновляла, что соответствовало этому заведению. Лэрри не притронулся к еде. Радость встречи с Элиз и вероятность ее согласия играть в главной роли, ее роли, не позволяли ему есть.

– Больше ее сыграть некому, Элиз, – почти шепотом произнес он.

Элиз, делая вид, что не понимает его, сказала:

– Конечно, актриса есть. Дина Мерилл могла бы сыграть эту роль.

– Я имел в виду совсем не то, Элиз. Я хотел сказать, что никогда еще не чувствовал себя так, как сейчас. Я влюблен в тебя.

Элиз опустила голову, чтобы спрятать яркий румянец, вызванный его словами. Все это смешно! Он талантлив, сценарий хорош, но все остальное просто чепуха.

– Ты меня не знаешь, – произнесла она так же спокойно, как и он. – У нас был только один день.

– Я знал тебя всю свою жизнь. И всю свою жизнь любил тебя. – Он тронул ее за руку, в которой она держала вилку, но, заметив выражение ее лица, быстро отдернул руку.

Она подумала, что с ее стороны это было бы надувательством. Он был введен в заблуждение. «Слава Богу, что я не пью, а то бы, не ровен час, оказалась с ним в постели, а уж тогда до настоящей беды было бы недалеко». У нее задрожали губы.

Не успела она прийти в себя, как он спросил:

– Элиз, смогу ли я увидеть тебя вновь? Я должен видеть тебя. Мы могли бы просто поговорить. О сценарии или о твоей карьере. Или о моей карьере, если о ней вообще можно говорить. Я хочу сделать тебя счастливее, чем ты когда-либо была.

И тут она вспомнила. Это было как раз то, что он сказал тогда в гостинице «Карлайл».

– Лэрри, ради всего святого, я не знаю, я не знаю. – Она подумала, что не должна сдаваться. «Он вдвое младше меня. Это ребенок. Он либо умело играет, либо просто не знает, чего хочет. Я-то все это знаю по опыту». – Лэрри, разреши мне сначала принять решение относительно моего участия в твоей пьесе. Дай мне возможность начать. – Мускулы на его лице напряглись. «О Боже, я, наверное, обидела его», – подумала она. – Я в таком замешательстве. Пожалуйста, оставь меня. У меня в жизни сейчас все вверх тормашками.

Она достала свою записную книжку и одновременно вытащила чек. Лэрри протянул руку и отнял у нее чек.

– За обед плачу я, неужели ты не помнишь? Я попросил тебя пообедать со мной. И я ценю твой совет по поводу сценария.

Она поднялась и протянула ему руку. Он долго держал ее в своей руке, пока они смотрели друг на друга.

– Прекрасно, – сказала она. – Мне бы хотелось увидеть переделанный сценарий. – Она импульсивно нагнулась вперед, поцеловала его в одну щеку, потом повернулась и быстро направилась к выходу.

– Я буду ждать твоего звонка, – услышала она за спиной его голос, переступила порог и оказалась на ослепительном солнце. Она надела солнцезащитные очки, благодаря их за то, что они прячут от людей ее полные слез глаза.

* * *

В ту ночь Элиз, впервые за много недель, прекрасно спала. На следующее утро, поднимаясь в лифте в свой офис, она положила свои темные очки в сумочку, быстро посмотрела на себя в зеркало и удивилась, увидя в нем счастливое, светящееся радостью лицо вместо ожидаемого ею грустного и опухшего. Она приняла это за доброе знамение.

Войдя в офис, она была еще раз удивлена, найдя Анни и Бренду оживленно и радостно беседующими на диванчике. Первой, конечно, заговорила Бренда:

– Где ты пропадала, крошка? Срочное свидание? – у Бренды была необыкновенная способность вынюхивать правду. На этот раз, к счастью, она ничего не знала.

Разглядывая платье от Унгаро, Анни воскликнула:

– Какой чудесный наряд, Элиз. Клянусь, ты в нем выглядишь на двадцать лет моложе. А может быть, это из-за прически? Что ты сделала с волосами?

– Я создаю себе новую жизнь, – ответила беззаботно Элиз, садясь на стул, стоящий углом к дивану и скрестив свои длинные стройные ноги. Она переключила внимание на своих подруг.

– Думаю, я снова буду сниматься в фильме, может быть, даже буду его продюсером.

– Великолепно, – ответила Анни. – Это как раз то, что тебе нужно, Элиз. Сделай что-нибудь для себя.

– Молодчина, – сказала Бренда. – Ты собираешься сниматься в новом фильме или переснимать «Бульвар на закате солнца»?

Элиз засмеялась.

– Да, у меня есть новый сценарий. Но, прежде чем взяться за него, мне нужно разобраться с другим незавершенным делом. Позвольте мне узнать: что вы тут замышляете? Бренда, ты похожа на кошку, которая только что съела канарейку.

– Пусть это будет крыса, – ответила Бренда. – Дело вот в чем: Морти не сдержал данного им обещания. Он не собирается выдавать мне второй чек. Поэтому я все вычисляю, что же является самым лучшим на свете после денег? Думаю, что отмщение. Давайте отдадим его на откуп налоговой службе. Я готова. Я вылью на него целый ушат грязи. Уж я смогу ему нагадить.

Она взяла из конфетницы, которую Элиз теперь всегда держала наполненной на столике для кофе, пригоршню мармеладного пата и закинула его в рот.

– А что по этому поводу думаете вы? Элиз без колебаний сказала:

– Я думаю, ты должна это сделать. Если ты действительно уверена, что не получишь этих денег, брось его на съедение львам. Может быть, тогда он что-нибудь поймет. – Она откинулась на спинку стула, тряхнула головой и произнесла:

– Ну и ублюдок!

– Диана предлагает нанять специалиста по налогам для того, чтобы он помог мне разобраться в наших с Морти совместных доходах и определить, как это может сказаться на мне. Диана предполагает, что меня не тронут, если я сама сдам его налоговой службе.

Прежде чем Бренда продолжила, в разговор вступила Элиз:

– А почему бы тебе не привлечь к этому делу моего адвоката, специалиста по налогам? Он очень хороший специалист, Бренда.

Бренда была счастлива. Элиз предложила свою помощь раньше, чем она попросила об этом.

– Да, Элиз, пожалуйста. И чем скорее, тем лучше.

Анни наблюдала за Брендой. Она потеряла миллион долларов и может смеяться. Почему она так не может? Сегодня утром звонил Аарон, чтобы сказать, что произошел «небольшой сбой» и он не сможет возместить ущерб до конца года. А между тем Анни должна была заплатить за обучение Сильви в этой четверти. Плата за следующую четверть должна быть внесена до конца года. Аарон был строг с ней. Он называл ее ворчуньей. Она пригрозила, что подаст на него в суд или пойдет к Джилу Гриффину. Он же предостерег ее не делать этого.

– Анни, ты где? С нами? – спросила Бренда, чувствуя, что мысли Анни витают где-то очень далеко.

– Да, конечно. – Она кивнула и произнесла с передразнивающим бруклинским акцентом, как бы за всех: – У нас все в порядке или как?

И они рассмеялись, все трое, как если бы они были сестрами.

* * *

Билл вышел из лифта на сороковом этаже административного здания Уэйда Ван Гельдера и почувствовал, что храбрость его куда-то улетучилась.

Направляясь в сторону сияющей чистотой конторки администратора на другом конце большой, покрытой коврами комнаты, он вспоминал, зачем он здесь.

Прошлой ночью, лежа рядом с Феб и прислушиваясь к ее дыханию, он вдруг понял, что его будущему с Феб грозит серьезная опасность, если он не предпримет каких-либо шагов. Единственным человеком, стоящим на его пути, был дядя Феб, Уэйд, «спикер» семьи Ван Гельдеров и попечитель их огромного треста.

Утром Билл первым делом позвонил, чтобы договориться о встрече и был немало удивлен тем, как скоро его приняли.

– Спасибо за то, что принял меня сразу, Уэйд, – сказал Билл, усаживаясь в кожаное кресло, стоящее у стола из красного дерева, отделанного кожей. Он посмотрел поверх головы Уэйда, заметив на стене коллекцию старинных кремневых ружей.

– Я предполагал, что скоро услышу о тебе, – ответил Уэйд.

– Думаю, у нас есть кое-какие общие заботы, – несколько поспешно произнес Билл, – поэтому я решил, что будет лучше прийти и все выложить. Меня не покидает чувство, что нас связывают общие проблемы.

Уэйд посмотрел на свои руки, скрещенные на круглом животе, потом на Билла.

– Я не думаю, что это так. Мои тревоги касаются благополучия Феб. Честно говоря, то, что Феб увеличила потребление наркотиков, а также ее, мягко говоря, творческий застой каким-то образом совпали с началом ее связи с тобой. Руки Уэйда пытались подровнять стопку промокательной бумаги, которая и без того находилась в безупречном порядке. – И это совпадение, как ты понимаешь, приводит к очень неблагоприятному заключению о том, что ты не тот мужчина, который нужен Феб.

Он откинулся назад в своем вращающемся кресле. Билл был готов к такому повороту событий.

– Сказать по правде, меня все больше начинает волновать то, что Феб принимает наркотики. Я настолько встревожен, что наконец заручился ее согласием проконсультироваться с очень известным психиатром. Я не сомневаюсь, что с помощью доктора Розен Феб удастся постепенно прекратить употреблять наркотики. – Билл опустил глаза. Втайне он боялся, что наркотики связаны с их сексуальными проблемами более, чем он придавал тому значения. – Больно смотреть на это. – Он поднял глаза и, улыбнувшись, сказал: – Но теперь, когда Феб согласилась на лечение, я настроен гораздо оптимистичнее. Это только начало.

Уэйд разжал большие пальцы своих стиснутых рук. Билл видел, что начинает производить на него впечатление.

– А ты видел обзорную статью Джона Розена в «Таймс» о выставке Феб? – продолжал Билл, стараясь не упустить свой шанс, пока перевес на его стороне. – Розен пишет, что искусство Феб питает того, кто лишен эмоций. Уэйд, – Билл засмеялся сдавленным смехом, – может быть, это не то, что мы называем искусством, но у Розена большое влияние и наметанный глаз.

Уэйд долго молчал. Билл не показывал, что беспокоится, но ощущал беспокойство по влажности в подмышках. Он думал, что от этой встречи зависит очень многое и, самое главное, судьба Феб. «Я не могу позволить им разлучить ее со мной».

– Билл, – произнес Уэйд, хмуря лоб, – тут есть еще один момент. Ты, должно быть, знаешь, что Ван Гельдеры дружны с Эллиотами уже не одно поколение. Нас связывает дело, мы общались, женились друг на друге. Поэтому мы более чем встревожены тем, как Элиз отнесется к разводу.

Билл почувствовал, как глаза Уэйда буравят его, и понял, что в действительности тревожит Уэйда.

– Я преклоняюсь перед Элиз, уважаю ее и по-своему люблю ее. Я уверяю тебя, что ни в коей мере не обижу ее. Я не беру с нее ни цента на организацию развода. Все мое имущество составляют коллекции японского фарфора имари и монет. – Бросив взгляд на старинные ружья Уэйда, он продолжал: – А также моя коллекция мушкетов и, конечно, средневекового итальянского оружия. Я попросил Элиз продать его для меня по своему усмотрению и выслать мне сумму, оставшуюся после вычета комиссионных. Она согласилась. Я никогда не пытался что-то выгадать в нашем браке. – От серьезности ситуации у него нахмурились брови. – В конце концов, я ведь джентльмен. – Уэйд широко улыбнулся. – И я уверен, мне не нужно говорить тебе, что я имею довольно значительные доходы. Что ни говори, – Билл скрестил ноги, – а я ведь являюсь партнером компании «Кромвель Рид».

– Билл, мне кажется, что ты на правильном пути. – Уэйд дотянулся до увлажнителя на своем столе и включил его. Предлагая Биллу сигару, он продолжил: – Если ты можешь заверить меня, что Элиз не пройдет через унижение уплаты расходов на организацию развода и готов подписать предварительный брачный контракт, я не вижу дальнейших препятствий для вашей с Феб совместной жизни.

Уэйд отрезал щипцами концы двух сигар, передал одну Биллу и зажег свою. Медленно затянувшись несколько раз, он сказал:

– Добро пожаловать в нашу семью, Билл.

Билл выпустил большое кольцо дыма и подумал, что в жизни еще не курил лучшей сигары.

13

ВИЗИТ

То, что Аарон растратил деньги опекунского фонда Сильви, имело, по крайней мере, один положительный момент: Анни была в гневе, и она знала, что этот гнев был источником энергии. Энергии, которая могла помочь ей сделать то, что она должна была сегодня сделать. Сегодня она собиралась увидеться с Джилом Гриффином, а потом позавтракать с Джерри Лоэстом и выяснить у него, как обстоят финансовые дела агентства. Она должна была узнать, на что ей можно рассчитывать.

Она осознавала, что это становится навязчивой идеей, но не могла думать ни о чем другом, кроме как о своем визите к Джилу Гриффину. Уставясь в пространство, она медленно жевала свой завтрак. Вдруг до нее дошло, что она даже не знает, что ест. Ей пришлось посмотреть в тарелку, стоящую перед ней, для того чтобы вспомнить, что же это все-таки было, клубника? О, да. И йогурт. Боже, она совершенно потеряла связь с реальностью!

Ей, вероятно, следовало рассказать Элиз о том, что сделал Аарон с фондом Сильви, но она просто не смогла признаться в этом. Бренда уже презирала его; она не смогла рассказать об этом Элиз еще и потому, что в их кругу не было принято стирать свое грязное белье на публике. Все они предстали бы в самом невыгодном свете: она как жертва, Аарон как простофиля, Джил как обманщик и проходимец. Нет, она попытается сама все уладить.

Готовясь к выезду в город, Анни чувствовала несвойственную ей усталость. Она была благодарна Хадсону за предоставленные им услуги шофера и лимузин, в котором могла бы укрыться от неприятностей до той минуты, пока не будет вынуждена встретиться лицом к лицу с олицетворением этих неприятностей в образе Джила Гриффина. Внезапно она вспомнила, что не может позволить себе воспользоваться услугами Хадсона, иначе во сколько же ей обойдется сегодняшняя поездка в город?

Войдя в здание Объединенных фондов, Анни обнаружила, что ее фамилия есть в списке ожидаемых посетителей, но ей пришлось прождать почти полчаса, чтобы увидеть Джила. Она нервничала, а из-за кондиционера ее и вовсе бросало в дрожь. «К чему этот кондиционер в ноябре?» И решила, что он, вероятно, существует потому, что в это время года нельзя открыть окна.

«Сколько энергии расходуется попусту», – подумала она. Она полистала свежий номер «Бизнес Уик», не придавая значения тому, что читает. Могла ли ее сейчас волновать проблема прорыва в технологии производства микропроцессоров?

Наконец портье одарил ее скупой улыбкой: «Мистер Гриффин желает вас видеть. Миссис Роджерс проводит вас к нему».

Появилась пожилая женщина и повела ее по безлюдному коридору, покрытому синей дорожкой.

Анни впервые была в офисе Джила, и ее поразили размеры помещения.

Южная и восточная стороны офиса состояли из зеркальных стен, отсюда же открывался захватывающий вид на Манхэттенскую бухту. Она заставила себя оторваться от этой живописной картины и посмотрела на человека, который встал, чтобы поприветствовать ее. Она ждала какой-либо светской фразы, что-то вроде: «Ну как идут дела?», что могло бы помочь разговору между ними, но Джил и не подумал это сделать.

– У тебя, как я понимаю, возникла какая-то проблема, – сказал он, даже не дожидаясь, пока она сядет. Он внимательно рассматривал ее. И она пожалела, что не надела что-нибудь более деловое, а не это простое черное платье от Кэлвина Клайна. Он смотрел на нее так, как если бы она была в купальном костюме. Он щурил глаза и скупо улыбался.

– Да, Джил, и я очень расстроена, – начала Анни. Она говорила медленно и спокойно. – Ты знаешь, что я и Аарон учредили опекунский фонд для Сильви. Это было почти двенадцать лет тому назад. Для Сильви этот фонд значит очень много: Без него ей будет трудно рассчитывать на сносное существование.

– Да, я помню, – ответил он. Его ледяные бледно-голубые глаза холодно смотрели на Анни. Затем он перевел свой взгляд и стал осматривать комнату.

– И этот фонд Аарон, не без твоей помощи, растратил и аннулировал.

Джил выслушал это обвинение, не шелохнувшись. Анни ждала его реакции, но ее не последовало. Не было вообще никакой реакции. Они сидели в большой комнате и молчали. Анни решила, что больше не заговорит первой, подождет, когда он что-нибудь скажет. Она была смущена, хотя и знала, что ей не следует смущаться. А он просто сидел, уставясь на нее, и не проявлял никаких признаков волнения. Она чувствовала, как в ней нарастает гнев.

Анни не могла предположить, что он поведет себя так холодно и бесстрастно. Вдруг она вспомнила письмо Синтии, и гнев заставил ее заговорить.

– Ты не имел юридического права позволить Аарону распоряжаться этим счетом. Для этого требовалось мое согласие, а я его не давала и никогда бы не дала. – Голос Анни стал набирать силу, и Джил жестом попросил ее остановиться. Теперь он хотел говорить. Ну уж нет! Не тут-то было! – Не прерывай меня, Джил, и не пытайся меня успокоить. Я разгневана и не остановлюсь, пока не закончу. Я считаю, что по закону ты несешь ответственность за потерю этих денег, а значит, их нужно вернуть каким-то образом. Если их не вернут, я заставлю вас уплатить издержки.

Джил одарил ее презрительной улыбкой.

– Кого ты собираешься заставить это сделать? Аарона? Ведь именно он растратил деньги фонда. Полагаю, что он уже достаточно взрослый, чтобы отвечать по закону.

Она почувствовала, как внутри у нее все перевернулось.

– Я подам на тебя в суд.

– Все понапрасну, ты проиграешь. Я скажу, что он меня обманул. Что он уверил меня в том, что действует с твоего согласия, а я поверил ему. В конце концов, мы ведь с ним старые друзья. Я доверял ему. И я не первый, кого он обманул. Он обманул и тебя.

Анни показалось, что он смотрит на нее с вожделением, а может, это плод ее воображения? Так или иначе, но он был мерзок и достоин презрения. И если он солжет в суде, ему, скорее всего, поверят. Но она попробует еще, в последний раз. Она крепко сжала руки, надеясь, что это успокоит ее, и произнесла:

– Джил, то, что ты сделал, противозаконно. Что ты думаешь?..

Она не закончила фразу и отвернулась. Она не могла продолжать, не могла смотреть на это бесстрастное лицо хищника. Стюарт был прав, когда говорил, что в нем нет ничего человеческого.

– Я просто облегчил своему коллеге осуществление деловой операции. – Джил говорил подчеркнуто вежливо, словно издеваясь над Анни. – Это довольно-таки частая практика в бизнесе. Аарон является президентом собственной фирмы. И он не является несовершеннолетним или несведущим в этих делах.

– Возраст и компетентность Аарона тут ни при чем! Для того чтобы аннулировать или продать акции этого фонда, нужны были две подписи, Джил. Боже, неужели все это ничего не значит? Зачем тогда придумывать законы, если они ничего не значат? Каким делом занимаешься ты?

Джил закрыл глаза и вздохнул.

– Итак, что же вы от меня хотите, миссис Парадиз? Вернуть вам деньги, которые пустил по ветру ваш муж? Значит ли это, что я должен выложить их из своего собственного кармана?

На мгновение Анни растерялась. Она вспомнила, что ей говорил о Джиле Стюарт: ему необходимо заставлять людей страдать. Она заставила себя заговорить спокойно.

– Да, Джил. Это как раз то, что тебе следует сделать. Верни деньги, не благотворительности ради и не потому, что Сильви нуждается в них, а потому, что ты в безнадежном положении. Возмести мне убытки, Джил.

Джил посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– Хорошая шутка, Анни. Умная. А теперь давай спустимся на землю, и побыстрее, пожалуйста. – Он посмотрел на часы. – Через десять минут у меня назначена игра в сквош.

Анни не хотелось, чтобы Джил заметил, как он обидел ее. Она не собиралась торопиться. «Я пришла сюда для того, чтобы что-то сказать, и я скажу это что-то», – думала она. Анни глубоко вздохнула.

– Джил, я устроила Сильви туда, где ей хорошо. Это стоит денег. Больших денег. Для этого и был создан ее фонд. И если ты думаешь, что я это так оставлю, ты действительно сошел с ума.

Она встала и обнаружила, что у нее трясутся ноги. Джил холодно посмотрел на нее.

– Делай то, что ты считаешь нужным… и ты увидишь, что из этого получится. – Он встал и растворил двери с помощью пульта дистанционного управления.

Анни повернулась, чтобы уйти. Если она и хотела что-либо добавить, то было уже слишком поздно. Вошла Нэнси Роджерс. Да, у Джила был крепкий тыл. Анни понимала, что миссис Роджерс стоит за своего шефа горой. Они и порознь были достаточно гнусными, но вместе представляли такую стену, которую Анни разрушить было не по силам. Ей хотелось подойти к его столу, взять пресс-папье, и ударить им Джила по голове. Вместо этого она вышла, не произнеся больше ни слова.

В машине, которую вел Хадсон, гнев прошел, и она заплакала. Они были слишком могущественны для нее. Если бы даже она попыталась подать на них в суд, они бы привлекли своих адвокатов и выиграли дело. Могла ли она втоптать имя Аарона в такую грязь? Это им обоим дорого бы обошлось, а у нее нет денег. Денег, которые Аарон клятвенно обещал вернуть. Но когда он вернет их? И каким образом? Что ей делать? Очень скоро за пребывание Сильви в школе нужно будет заплатить. Доктор Геншер пообещала дать ей небольшую отсрочку, но Анни не знала, сколько времени ей понадобится, чтобы достать деньги.

* * *

Миссис Роджерс, держа наготове свою записную книжку, провожала Джила по коридору к выходу. Джил торопился на матч по сквошу. По тому, как отрывисто он говорил, миссис Роджерс поняла, что он зол.

– Отмените обед с Джилхули, – сказал он. – И не назначайте его вновь. Мы позвоним ему как-нибудь на следующей неделе. Не забудьте к моему возвращению положить мне на подпись документы наших партнеров из «Митцуи».

– Хорошо, мистер Гриффин.

– И позвоните Гибсону из отдела маркетинга. Мне нужен обзор нашей рекламной программы. Я просмотрел один из наших рекламных роликов прошлой ночью и считаю, что его нужно переделать.

– Хорошо, сэр, – произнесла она, чувствуя симпатию к Гибсону.

– Очевидно, для снятия рекламных роликов следует привлечь в Объединенные фонды новое рекламное агентство. Никаких встреч с представителем компании «Парадиз – Лоэст». И скажите ему, что это я так распорядился.

* * *

Анни скользнула в кабинку и села напротив Джерри Ло-эста. Магазин сладостей Пита на пересечении Лексингтон-авеню и Восемьдесят третьей улицы совсем не изменился с тех пор, как бабушка Анни приводила ее сюда тридцать лет тому назад. Так и казалось, что сейчас Арчи и Вероника взберутся на металлические стулья и закажут вишневую «Коку». После встречи с Джилом это было как раз то место, где можно было посидеть в безопасности и успокоиться.

Она посмотрела на Джерри. С ним она также чувствовала себя в безопасности. Хотя выглядел он не очень здорово. «Я, наверное, выгляжу так же», – подумала она и улыбнулась Джерри.

– Спасибо за то, что отклонился от своего маршрута, чтобы встретиться со мной, Джерри. – Джерри и его жена Юнис жили в Джерси, а офисы компании «Парадиз – ЛОэст» находились на Двадцать третьей улице.

– Рад видеть тебя, Анни. Не очень-то часто мы теперь встречаемся.

– Как Юнис? В последнее время Аарон мне почти ничего не рассказывает. Мы довольно давно с ним не беседовали.

– Мы с ним тоже не часто беседуем, – ответил Джерри, печально улыбаясь.

– Вероятно, это сказывается на вашем деле.

– Если послушать Аарона, то на работу это влияет не более, чем когда-либо.

Анни облокотилась на спинку стула. Подошла официантка, и она заказала себе бутерброд с листьями салата и помидором и стакан лимонада. Джерри ничего не заказал.

– Кстати, Крис преуспевает. Он у тебя молодчина. Он заменяет мне сына, которого мне всегда не хватало, – произнес Джерри, улыбнувшись.

Анни кивнула. У Джерри с Юнис были дочери-близнецы. Она всегда подозревала, что Джерри хотел иметь сына.

– Джерри, я хочу знать, как у вас идут дела. Мне очень неловко спрашивать об этом тебя, но мне не хочется вовлекать в свои проблемы Криса, а от Аарона я не могу получить прямого ответа.

– Дела идут в гору, но и расходы растут. Аарону удалось хорошо заработать, но позже мы много потеряли, – сказал Джерри и замолчал. Потом он посмотрел на стол и снова на Анни. – Я чувствую себя так, как будто работаю у Аарона из милости. Мое партнерство с Аароном распалось. Мы с ним почти не разговариваем. – Анни видела, как расстроен Джерри. – Думаю, что он просто пытается избавиться от меня. И ему удастся это сделать с помощью денег.

– Это, скорее всего, лишь прессинг, Джерри. Я не верю, что Аарон может предать тебя. Нет, Джерри, ты нужен Аарону.

Джерри покачал головой.

– Больше не нужен. Он изменился. Теперь ты знаешь, что ты не единственная, кого предал Аарон.

14

ШАГ ЗА ШАГОМ

Наутро Анни проснулась рано, полная сил. После хорошего сна все казалось не таким уж мрачным. Прямо в пижаме она вскочила на велотренажер, затем в течение двадцати минут занималась аэробикой. Она чувствовала себя сильной, и эту силу ей придавал гнев. Сегодня она должна была посетить господина де Лос Сантоса в Комиссии по контролю за инвестициями. Собираясь переодеться, она зажгла свет, обнаруживший великолепно подобранный гардероб простой и элегантной одежды, в основном черного цвета, цвета слоновой кости и бежевого. В эту гамму вкрапливался розовый цвет ее летней хлопчатобумажной и шелковой одежды.

Что ей надеть в Комиссию по контролю за инвестициями? Анни вспомнила, как ей было неловко в своем простом маленьком черном платье под взглядами Джила, и с каким вожделением он на нее смотрел. Она подумала, что ей следует выглядеть по-деловому. Ведь это старое бюрократическое заведение. Скорее всего, там будет душно. Они занимаются финансовыми проблемами, законами и правопорядками, и ей хотелось, чтобы ее восприняли всерьез. Ей нужно выглядеть не очень молодой и консервативной.

Она остановилась на стареньком классическом твидовом костюме от Шанель, бежевом с черным, единственном костюме от Шанель в ее гардеробе. Подобрав к нему шелковую бежевую блузку и бежевые с черным лодочки от Шанель, она подумала, не надеть ли ей черную шляпку с вуалькой-паутинкой, которую она надевала на похороны Синтии.

В лимузине по пути к Федерал-Плаза Анни обдумывала, что скажет. Она надеялась, что не растеряется, как в офисе Джила. «Надеюсь, он не какой-нибудь тупой бюрократ или коррумпированный ублюдок. Думаю, мы найдем с ним общий язык».

В здании на Федерал-Плаза оказалось не так просто найти нужного ей человека. Просторные холлы и современные офисы сменились лабиринтами маленьких коридоров и крошечными старомодными офисами подвального этажа с дверями из матированного стекла. В одном из таких офисов она наконец нашла Мигеля де Лос Сантоса.

Сердце ее екнуло при виде плакатов и лозунгов левого толка семидесятых годов, которые, неизвестно почему, до сих пор здесь висели. Но сам адвокат производил впечатление живого и довольно современного парня, поэтому она воздержалась от скоропалительных выводов. Он был высок, с черными волосами, как у Аарона, и оливковой кожей, с большими глубоко посаженными глазами на длинном и худом лице. К приходу Анни Мигель де Лос Сантос уже осушил пару стаканов виски. Он встал, рассматривая ее с головы до ног. На мгновение ей показалось, что что-то вспыхнуло и погасло в его глазах. Первой ее мыслью было то, что она чересчур разодета. Должно быть, это шляпа. И она пожалела, что надела ее.

– Я Мигель де Лос Сантос.

– Анни Парадиз. Означает ли Мигель де Лос Сантос «святой Михаил»?

– Если переводить очень приблизительно, – ответил он. – Итак, вы пришли поговорить о Джиле Гриффине.

– Да, вы его знаете?

– Кто же его не знает? – Мигель пожал плечами. – Конечно, я не знаком с ним лично, если вы это имели в виду. Полагаю, что вы знакомы с ним лично?

– Да. Это ужасный человек. – Анни опустила глаза и закусила губу. Разговор еще только начался, а она уже выдала себя чрезмерной эмоциональностью.

– Это и понятно. Не будь он таким жестоким, он никогда бы не стал тем, кто он есть сейчас, и не преуспел бы так быстро.

Голос господина де Лос Сантоса звучал снисходительно. Анни подумала: «Еще один сильный мира сего объясняет прописные истины глупой женщине. Если он такой умный, что же его офис находится ниже преисподней?»

– Господин де Лос Сантос, мы с его женой были подругами. Вам, вероятно, известно, что несколько месяцев назад она покончила жизнь самоубийством. Она написала мне письмо, в котором рассказала об ужасных поступках, которые совершил ее муж, о том, как он завладел их семейной компанией, выбросив на улицу ее отца и брата.

Анни развернула письмо и протянула его де Лос Сантосу.

Пока он изучал его, Анни рассматривала внешность этого незнакомца, которому собиралась довериться. Одет он был в дешевый мятый костюм с обтрепанными манжетами, на воротничке рубашки не было пуговицы, но он был хорошо сложен, привлекателен, коротко остриженные волнистые черные волосы были с небольшой сединой, темные брови красивой формы с глубокой морщиной на переносице. Полные губы казались уже от выражения сосредоточенности на его лице. Напряженный взгляд и особая форма скул придавали его лицу сильное и энергичное выражение.

На мгновение она задумалась, сколько ему могло быть лет. Вероятно, моложе ее, но не намного. И гораздо интереснее, чем она могла предположить. Анни прервала свой анализ, как только он оторвался от чтения письма с выражением озадаченности в глазах.

– Миссис Парадиз, нет сомнения в том, что содержание этого документа ужасно. Боюсь, однако, что в нем нет ничего такого, что могло бы быть рассмотрено как улики.

– Я понимаю, что это так, но разве из письма не следует, что Джил должен был совершить что-то незаконное для достижения этих результатов? Синтия пишет, что он манипулировал всеми акциями их семьи и при этом никогда не проигрывал. Не значит ли это, что если бы кто-либо действительно взялся тщательно проверить его деятельность, то он мог бы найти кое-какие улики?

Анни подалась вперед на своем стуле. Мигель поднял брови, когда она произнесла слово «тщательно». Потом он громко вздохнул.

– А все-таки зачем вам нужно уличать Джила Гриффина, миссис Парадиз?

– Господин де Лос Сантос, я знала Синтию многие годы. Знала ее самые сокровенные мысли и могу свидетельствовать, что она была прекрасным человеком. Не получи я после ее смерти это письмо, я, вероятнее всего, оставила бы все, как есть, но теперь я считаю это несправедливым. – Анни замолчала. – Он ужасный, бесчувственный человек, и было бы несправедливо, если бы эта жестокость сошла ему с рук.

– Я согласен с вами, но нужны настоящие доказательства его преступной деятельности. Нужно, как говорится, найти уличающие его документы. – И он протянул ей сложенное письмо.

Анни взяла его и закрыла глаза. Теперь была ее очередь вздохнуть. Она не могла рассказать этому человеку о торговле акциями, которой занимался Аарон. Какой бы противозаконной ни была эта торговля, она не могла упечь Аарона в тюрьму. «Мне нужно раздобыть побольше сведений. Больше уличающих доказательств».

Мигель присматривался к Анни. Ему нравилось ее лицо. Оно было интеллигентное, с красивыми чертами и здоровой кожей, глаза наполнены мыслью. Ее наряд и бижутерия, однако, указывали на то, что их пути-дорожки расходятся. Он посмотрел на ее костюм. Костюм хорош. А вот шляпка смешна. Неужели она играет роль веселой вдовушки? Или она замужем? Э, Мигель, забудь об этом. Весь ее облик буквально кричит о деньгах. Мигель возмущался тем, что деньги могли создать глубокую пропасть между мужчиной и женщиной, но он был реалистом. На его лице появилась гримаса сожаления, и она заметила это, как только подняла на него глаза. Он увидел, что она покраснела.

– Извините, – быстро произнес он, – я думал о другом. Анни вновь покраснела от этого откровенного признания отсутствия у него интереса к ней, но на сей раз Мигель понял ее превратно. Он подумал, что ее тронули его извинения. «Быть может, она не привыкла к такому в своем обществе, – подумал он с симпатией. – И как она при этом привлекательна!»

– Я бы могла оставить письмо, – произнесла неуверенно Анни. – Может быть, позже вы еще раз прочитаете его. Если оно вас интересует, конечно.

Мигель плохо представлял себе, что ему делать с этим посмертным письмом бедной Синтии, но он не мог еще раз обидеть эту женщину. Может быть, она сможет предложить ему нечто большее. Ему не хотелось, чтобы их знакомство на этом закончилось.

– Да, конечно, оставьте его. Может быть, я что-то просмотрел. – Он улыбнулся ей, но она не поняла, означало ли это, что их разговор окончен.

Она встала, чтобы уйти, и он поднялся проводить ее.

– Я покажу вам короткий путь, – сказал он.

«Он не чает избавиться от меня», – подумала Анни. Она старалась не показать своего разочарования, когда он подвел ее к лифту. Следуя за ним, она невольно разглядывала его стройную, почти тощую фигуру, длинные ноги. Со спины он выглядел отлично даже в своем дешевом костюме. Кто он? Испанец? Пуэрториканец? Анни не могла определить. Они подошли к лифту. «Что ж, я старалась», – подумала она про себя.

– Позвоните мне на следующей неделе, обсудим новую информацию, если она у вас будет, – сказал он. Анни кивнула. – А если вы еще чего-нибудь надумаете, то позвоните раньше, – добавил он, собираясь уйти.

– То же самое я собираюсь сказать вам, – улыбнулась Анни. – До свидания.

– До свидания, миссис Парадиз.

Возвращаясь в свой офис, Мигель качал головой. «Это самая неопределенная просьба, с которой ко мне когда-либо обращались», – размышлял он. Он сел за свой стол, достал очки и стал тереть глаза. «Позвоните мне на следующей неделе». Слова эти вылетели раньше, чем он успел подумать. «А она согласилась», – вспомнил он.

Когда он вновь открыл глаза, то увидел перед собой письмо Синтии. «Хорошо, я перечитаю его заново», – решил он, надевая очки. В конце концов, его принесла со вкусом одетая женщина, которая проделала весь этот длинный путь для того, чтобы оказаться в этом грязном офисе.

Мигель перечитал письмо. Это было письмо потерявшей веру и упавшей духом женщины, прямой и порядочной до последних дней, желающей снять камень с сердца и рассказать правду о муже, разрушившем ее жизнь. «Ну и ублюдок, – думал он со злостью. – И как только люди позволяют ему уйти от ответственности? Боже, как бы мне хотелось уличить его в чем-либо».

Уже не в первый раз Мигель переключал все свое внимание на персону Джила Гриффина. Прочитав письмо в третий раз, его осенила идея. Он подошел к ящику с документами и вытащил подшивку со старыми номерами «Уолл-стрит Джорнэл». Может, здесь он сможет найти то, что ему нужно.

15

МИГЕЛЬ

Мигель де Лос Сантос сидел за своими обшарпанным, в царапинах, столом в подвальном помещении офиса Комиссии по контролю за инвестициями в здании на Федерал-Плаза. Он пробегал глазами «Уолл-стрит Джорнэл», как делал это каждое утро, но не для того, чтобы обнаружить там что-то особенно интересное. Он вылавливал больших игроков, которые зачастую оказывались величайшими проходимцами.

Их было очень много, этих плутов. На расшатанном радиаторе ожидали своей очереди распечатки с ЭВМ, содержащие информацию о всех нарушениях в сфере торговли, о тысячах предпринимателей, нарушивших установленные нормы торговли, связанных, в свою очередь, с другими предпринимателями, с теми, которые делали слишком большие деньги или, наоборот, сильно прогорели. На его столе, на старых зеленых ящиках с картотекой, а также сложенные штабелями на полу, лежали папки с делами тех, кого он называл «потенциальными преступниками». Тех, кого он пас очень давно, он называл «проверенными старичками».

Так много проходимцев, так мало времени. Мигель вздохнул: в действительности времени было достаточно.

Он занимался этим годами. Многих он арестовал, предъявил им суровые обвинения и даже осудил на несколько месяцев тюрьмы. Но настоящих, «железных» доказательств было так мало! И такие могущественные силы пытались выгородить их! И так мало можно было найти объяснений всей этой бюрократии, которой он занимался. Вот в чем состояла проблема.

Визит миссис Парадиз взволновал его. Он не был уверен, что было тому причиной: перспектива нанести удар Джилу Гриффину, или миссис Парадиз задела его за живое. Так или иначе, но он собирался увидеть ее вновь.

Мигель Карлос де Лос Сантос, эсквайр, откинулся в своем сломанном вертящемся кресле так, что его голова почти касалась задней стены его офиса. Он положил ноги на стол и уставился на противоположную стену, находящуюся всего в двух метрах от него. В последнее время его донимали глазные боли, и вчера он посетил окулиста. Он был неприятно удивлен, когда доктор прописал ему очки для чтения. Он понимал, что это результат его корпения над этими папками, но это неприятно задело его. Он не хотел стареть, а такие вещи напоминали ему о его возрасте. Он стареет, а успех так и не приходит.

Зазвонил телефон. Он поднял трубку. Звонила его жена. Вернее было бы сказать, бывшая жена. Милагрос была кубинкой, а не пуэрториканкой и, в отличие от Мигеля, стремилась ассимилироваться с местным населением, но при условии, что достигнет в жизни больших высот.

– Майк? – спросила она. Боже, как он хотел, чтобы она прекратила эту дерьмовую англоязычную болтовню и называла его Мигелем, но, к сожалению, ничего нельзя было изменить. «Уже десять лет, как ничего нельзя изменить», – напомнил он себе.

– Да? – наконец ответил он.

– Послушай, не смог бы ты сегодня вечером посидеть с мальчиками? Мы поздно заканчиваем, а мне нужно быть на работе.

– А что Кармен? – Кармен была помощницей по хозяйству.

– Она и так уже сидела с ними две ночи на этой неделе.

– Не кажется ли тебе, что отсутствовать дома две ночи в неделю достаточно? А мальчики должны чаще видеть мать, на попечении которой они находятся? – Он болезненно воспринимал то, что суд автоматически дал ей право временной опеки над сыновьями. «Она же, в конце концов, не пьяница и не обижает детей, – уговаривал он себя. – Просто она работник ломбарда».

– Майк, мне нужно работать, не так ли?

– Для тебя эта нудная федеральная служба важнее, чем мои мальчики?

– Наши мальчики. И оставим это. Ты приедешь или нет? Хватит читать мне нотации. Мне еще нужно сделать несколько звонков.

– Да, я приеду, но не раньше половины седьмого.

– Хорошо. – Она повесила трубку.

«Глупо было бы ожидать от нее слов благодарности, – подумал он. – Так же глупо ждать от нее слов приветствия. Они чужие друг другу, несмотря на почти десять лет супружества». Милли больше ценила вещи, чем людей: она хотела иметь дом в Теанеке, китайские ковры, автомобиль «мазда». Она гналась за Американской мечтой, и муж на низкооплачиваемой государственной службе и с его неуместным идеализмом был лишним.

Мигель так и не смог расстаться со своим идеализмом и со своей гордостью. Это стоило ему материального благополучия, признания, а с недавнего времени и жены с двумя детьми. В свои тридцать восемь лет он больше не ощущал себя мальчишкой, напротив, временами он думал, что мог бы стать взрослым. И сегодня был как раз такой день.

В этот день Мигель сделал то, что обещал себе сделать: он стал честным адвокатом, борющимся с мошенничеством и коррупцией. Как испаноговорящий, живущий в Америке, он поначалу был безумно благодарен той организации, которая предоставила ему рабочее место. Он восхищался белыми американцами и их упорядоченным миром. Однако со временем он пришел к пониманию того, что некоторые люди, рожденные богатыми и могущественными, используют данные им привилегии нечестно, говорят о законах и справедливости, а на самом деле нарушают эти законы и при этом уходят от справедливого наказания, выставляя дураками тех, кто действует по правилам. В Пуэрто-Рико есть дерево с темно-зелеными листьями. Когда дует ветер и переворачивает листья, то оказывается, что их тыльная сторона не зеленая, а белая. Это растение называется ягрумо. Пуэрториканцы, живущие в Нью-Йорке, называли лицемеров «ягрумос». И Мигель все еще ненавидел лицемеров и воров.

В своем убогом офисе он проделывал утомительную работу по скрупулезному отслеживанию финансовых воротил с Уолл-стрит. Он начал работать в Комиссии при администрации Картера, и на его счету тогда было несколько побед: дело компании «Мэпл Ойл» и дело Томаса Хардинга. За последние десять лет он довел до конца множество дел, расследовал сотни нарушений, обнаружил новые очаги коррупции и незаконных действий. Но все эти дела были прикрыты, так как каждый раз правонарушителям с большими деньгами и связями удавалось «дать на лапу» нужным людям, замести следы и в результате предстать невиновными перед лицом обвинения. Восемь лет правления администрации Рейгана были не самыми лучшими годами для расследования и разоблачения темных административных, финансовых и политических махинаций и наблюдения за соблюдением корпоративного закона. И тогда были громкие дела, такие, например, как дело Боэски или Милкида, но они были чужаками, и поэтому наказать их было легко. Уйти от правосудия удавалось только своим.

Вот и сегодняшний день принес известие еще об одной авантюре, такой же неуместной и неблагодарной для расследования, как и все остальные. Мигель посмотрел на фото жены и двух ребятишек. Они жили теперь в штате Нью-Джерси, далеко от Эль-Баррио; Мигель любил жизнь в семье, и поэтому ему очень их не хватало.

Они жили раздельно вот уже почти пять месяцев. Мигель снял дешевую студию, куда он возвращался после работы, где он ел из консервных банок и спал на матраце прямо на полу. Ему не нравилась такая жизнь, но он не сдавался. Для него это было лучше, чем выполнять приказы и распоряжения жены, которая называла его безумным и злым. Может быть, он и был таким, но в любом случае он был прав. Его забавляло то, что, будь он заурядным юристом, занимающимся расследованием несчастных случаев и исками о возмещении убытков в связи с этими случаями, у него также мог быть дом, семья, жена, которая не считала бы его умалишенным.

Мигель вновь вспомнил миссис Парадиз. Конечно, она отличалась от всех женщин, которых он знал. Но его привлекала не только ее внешность. Она казалась такой незащищенной и в то же время очень решительной. Мигель протянул руку к телефонному аппарату.

– Миссис Парадиз? – спросил он, когда на другом конце провода ответили. – Это Мигель де Лос Сантос из Комиссии по контролю за инвестициями. Мне бы хотелось поговорить с вами подробнее о Джиле Гриффине. Давайте позавтракаем вместе.

Когда свидание было назначено, он почувствовал, что нервничал, и когда просил ее о встрече, и когда она согласилась встретиться с ним. Он не мог обещать ей, что начнет и успешно завершит дело, но пообещать ей и себе предпринять какие-то шаги он мог.

Он остановил взгляд на фотографии сената США, которую повесил на стену своего офиса. Под ней он собственноручно написал: «Белые мужчины-миллионеры работают на Вас». Да, он был озлоблен, это несомненно. «Вам не победить, ребята, – подумал он. – Еще четыре месяца, и я накрою одного из этих ребят». Он опустил со стола ноги, превратившись из человека мысли в человека действия, подошел к висевшему на стене календарю и толстым красным фломастером очертил кругом намеченную дату.

Вернувшись к столу, он вздохнул, потянулся за папкой с одним из своих «проверенных старичков», достал ее и положил на шероховатую поверхность стола. «Может быть, на этот раз я смогу наконец прищучить одного из этих коррумпированных «своих».

Надев новые очки для чтения, он открыл досье, озаглавленное «Джилберт Гриффин – Объединенные фонды Дугласа Уит-тера».

16

ЛЕНЧ

Билл наблюдал за тем, как Джил вошел в ресторан банкиров и брокеров, проманеврировал, на манер политических деятелей, между занятыми людьми столиками, по пути пожимая кому-то руку и хлопая кого-то по плечу. Он направился к Биллу, сидящему в пользующейся большим спросом кабинке, зарезервированной на имя Джила.

– Что за сборище! – произнес Джил, делая вид, что ему не нравится оживление, вызванное его появлением.

Заказав напитки у стоящего наготове старшего официанта, Билл сразу же приступил к делу.

Ты слышал что-нибудь о том, что Морти Кушмана преследует налоговая полиция? – Джил кивнул. Боже, парень все знает. – Он позвонил мне и попросил дать ему рекомендацию. Подумать только! – Билл говорил пренебрежительно. Компания не хотела иметь дело с клиентами с подмоченной репутацией.

Джил пожал плечами и сказал:

– А ты когда-нибудь слышал, чтобы у таких скороспелых миллионеров, как Морти, не было проблем с налогами? Об этом скоро забудут. В любом случае, – он сделал глоток «Сан-Пеллегрино», – это нас не касается.

Билл вертел в руках стакан с мартини.

– Я знаю, что это не наша проблема. Просто, когда я слышу, что парни из Федеральной налоговой службы начинают подозревать в чем-то одного из руководителей компании, я делаю вывод, что очень скоро они и до нас доберутся. Мои партнеры занервничали. – Он сделал большой глоток вина. Он и сам чувствовал себя неуютно по этому поводу, но не хотел, чтобы Джил понял, что он струсил.

– Я слышал, что у тебя была встреча в Комиссии по контролю за инвестициями. Надеюсь, ничего серьезного, Джил. Имеет ли это отношение к делу Кушмана?

– Обычная координационная встреча. Ерунда. – Джил казался непроницаемым и очень уверенным в себе. – Послушай, – продолжил он, – насколько мне известно, эта трескотня в Федеральной налоговой службе не имеет никакого отношения к ценным бумагам. Это касается его развода. Это его личные налоги и личные проблемы.

Положив руку на плечо Билла, Джил улыбнулся.

– Я слышал, что она за ним охотится.

Билл мрачно усмехнулся. Он был приободрен, но обижен; Джил был не очень-то тактичен, зная о его, Билла, собственном разводе. Джилу также было известно о Феб, хотя Билл знал, что Джил никогда не смог бы понять женщину, подобную Феб.

– Кстати, мне пришлось забрать из рекламного агентства Аарона Парадиза заказ Объединенных фондов. У Аарона какие-то финансовые проблемы, в которые он хотел вовлечь меня. Он сыграл злую шутку с Анни, а я должен был за это отвечать. Мог ли я пойти на это?

Билл кивнул, все еще думая о Феб. Джил вернул его на землю, слегка коснувшись рукой его локтя и спросив:

– Знаешь, что может быть еще хуже, чем быть женатым на такой девке, как Бренда?

Билл отрицательно покачал головой.

– Развестись с ней, – сказал Джил и громко рассмеялся. Билл тоже засмеялся. Джил подозвал официанта. Повернувшись к Биллу, он произнес: – Кстати, я так голоден, что мог бы съесть целую корову.

– Итак, все в порядке? – спросил Билл.

– Будь уверен, – Джил посмотрел ему в глаза. – Ни одному алчному еврею не удастся провести меня.

* * *

Элиз сидела напротив Лэрри на банкетке в ресторане гостиницы «Алгонквин» и нервно вертела в руках стакан, который оставлял мокрые круги на белой скатерти. Его длинное, как у спаниэля, лицо улыбалось. Он был очень красив и чертовски молод. Сколько ему лет? Он называл год своего рождения, но она не запомнила. Господи, пусть ему будет хотя бы тридцать.

Ему не должно быть меньше тридцати. Ожидая, пока им принесут омлет, она сделала глоток водки с апельсиновым соком. Элиз предпочитала пить водку неразбавленной, но не хотела этим шокировать Лэрри.

Элиз была смущена и признавалась себе в том, что воспользовалась предлогом обсуждения сценария, чтобы пригласить Лэрри на ленч. И хотя переделанный сценарий был важным моментом их встречи, она проявляла одинаковый интерес как к Лэрри, так и к сценарию. Она думала о Лэрри дни и ночи напролет. Решение позвонить ему было принято в отчаянной борьбе с собой. Она надеялась, что первым позвонит он, что он склонит ее к связи с ним, хотя и не была уверена в том, что хочет этого после их последней встречи. Похоже, Лэрри смирился с ее решением. Она с горечью подумала, что он настоящий мужчина.

Была ли она одержима желанием? В ней боролось чувство благодарности за его благородство с сильным желанием, чтобы ее добивались. Это была борьба прежней и новой Элиз. Тогда, в отеле «Карлайл», когда они отдались своим чувствам, все было просто, она не испытывала раздвоенности, ей было просто хорошо. Сейчас же этому мешал его сценарий.

Элиз улыбнулась.

– Эта концовка больше соответствует действительности. – Она положила на стол текст сценария в голубом переплете.

Лэрри гордо улыбнулся в ответ.

– Неужели? Давай начистоту. Концовка предыдущего сценария была сентиментальной чушью, но у меня не хватило смелости написать все, как есть. Это ты дала мне на это согласие.

– Такой конец очень печален, но зато он правдив, – сказала Элиз, сделав очередной глоток, хотя ей хотелось выпить всю рюмку залпом и заказать еще двойную порцию. – В жизни не бывает счастливых концов.

– Ты в этом уверена? Я нет.

– Я тоже не верила, когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе. Понимание приходит позже, когда жизнь тебя уже изрядно потрепала.

– Да, но она и формирует человека. Я имею в виду то, что все в любое время может измениться. Ты только подумай, что произошло в моей жизни! Встреча с тобой в гостинице «Карлайл», затем идея написать сценарий, и вот мы уже завтракаем вместе! Господи, никогда не знаешь, что может случиться! Может быть, завтра вся твоя жизнь станет совсем другой!

Она завидовала его энтузиазму и огорчалась, что не может разделить его.

– Да, она может и измениться, но не исключено, что в худшую сторону.

Он нахмурился.

– Не верю, что ты и в самом деле так цинична. За цинизмом обычно скрывается отчаяние.

Элиз не нравился ход их беседы и то, каким разочарованным и уставшим был тон ее голоса. И когда официант принес их омлеты, она резко сменила тему разговора.

– Лэрри, я приняла решение. – Она взяла с тарелки стебелек петрушки, помяла его между пальцев и положила назад в тарелку. – Оно касается нас обоих.

Радостная улыбка на его лице придала ей уверенность.

– Я хочу сыграть эту роль, и если это предполагает еще и постановку, то мне придется взять на себя еще и роль продюсера.

Она не была готова к внезапному выражению печали на лице Лэрри.

– Что случилось?

– Ничего, – произнес он, но взгляд его заметался по комнате, избегая взгляда Элиз.

– Ты говоришь неправду.

Лэрри опустил глаза вниз, держа руки на коленях. Не поднимая глаз, он произнес:

– Я думал, ты говоришь о своем личном решении, связанном со мной.

– Это и есть личное решение, касающееся тебя. Разве ты не хочешь, чтобы фильм сняли?

– Конечно, хочу, но это для меня не самое главное. Я могу ошибаться и даже показаться наивным, но думаю, что смогу снять фильм и без твоей помощи. – Теперь он смотрел прямо ей в глаза. – Я все время думаю о тебе. Я больше не могу жить без тебя.

Элиз покачала головой.

– Не нужно продолжать, Лэрри. Мы ведь уже обо всем договорились, поэтому прекрати эту никому не нужную лесть.

Лэрри откинулся назад, как будто его ударили по лицу. От резкого движения стакан Элиз опрокинулся, пролив водку на стол и ей на колени. Водка была настолько холодной, что Элиз задержала дыхание.

«Поделом мне, – подумала она. – Я это заслужила». Она быстро взяла себя в руки. Лэрри же все еще не мог оправиться, пытаясь побороть гнев, растерянность и тревогу.

– Боже мой, извини… – начал было он.

Промокая юбку салфетками, которые принес официант, Элиз сказала:

– Лэрри, извини. Я сказала обидные слова. Я не всегда так бесчувственна, просто я боюсь.

– Меня? – спросил он с сомнением.

– Нет, не тебя. Своих чувств. Ты должен понять меня. Я всегда страшилась дурной славы, и поэтому мне будет слишком больно оказаться предметом для чьей-то насмешки.

– Почему ты решила, что над тобой смеются? Неужели у меня такая дурная репутация? Я действительно еще не снял ни одного фильма, но зато я вполне приличный фотограф.

– Да, великолепный тридцатилетний фотограф.

– Двадцативосьмилетний, если точнее. Элиз опустила голову и произнесла:

– О Боже.

Она подняла глаза и увидела, как Лэрри постепенно осеняет догадка.

– Элиз, неужели во всем повинен мой возраст? Боже, неужели ты из-за этой ерунды хочешь отказаться от такой радости?

– Тебе легко говорить, – сказала она, но уже не так убедительно.

– Да и тебе легко так говорить, Элиз. Послушай, неужели ты позволишь пятидесятилетним идиотам, которые сами не прочь встречаться с одиннадцатилетними девчонками, если у них это выйдет, устанавливать нормы поведения в обществе?

– Нормы поведения уже установлены. И не только пятидесятилетними мужчинами. Но и женщинами. Такими, например, как моя мама.

– Да и, вероятно, как моя мама тоже. Но эти правила не на камне высечены. Все меняется, и мы меняемся.

Он перегнулся и взял ее руки в свои.

– Элиз, я был бы так горд возможностью быть с тобой. Мы бы прекрасно проводили время. И смогли бы сделать нашу работу.

Он замолчал.

– Боже, у тебя ледяные руки.

– Знал бы ты, что внутри меня.

– Как раз об этом я и толкую.

Элиз рассмеялась против своей воли. Наконец это пришло, и она молила Бога, чтобы в отеле «Алгонквин» оказался свободный номер.

– Официант, принесите, пожалуйста, счет, – позвала она.

* * *

Аарон с важным видом вошел в гостиную Рекламного клуба, помещавшегося в бывшем особняке Фиппса в парке Грамерси. С ним был Неистовый Морти, его звезда, триумф его рекламного бизнеса, с которым он носился как с писаной торбой, и восходящая звезда, его сын Крис. Аарону нравилось думать о Морти как о своем творении, и он ждал того же от других. Следуя за мэтром, Морти и Крисом к своему столику, он чувствовал на себе пристальные взгляды людей. Усевшись и заказав напитки, Аарон сказал:

– Морти, ты реализованная мечта специалиста по рекламе! Посмотри, как все на тебя смотрят.

– Чушь собачья, – произнес Морти, склонившись над меню. – Это они на тебя смотрят и тебе завидуют. – Отложив в сторону меню, он посмотрел на Аарона. – Ты – гений. Ты сделал нас обоих богатыми, ты сделал из меня идола. Я хорошо заплатил тебе, но ты оправдал каждый цент.

Аарона охватил прилив гордости, когда он заметил, как на него смотрит Крис.

Крис откинулся назад в своем кресле и погладил Аарона по спине: «Вот какой у меня папочка».

Осматривая бывший танцевальный зал особняка, Аарон подумал, что он был отделан с хорошим вкусом. Повернувшись к Морти, он увидел, что за соседними столиками следят за ними. Да, он сделал их обоих богатыми, а взамен Морти вверг его в бедность. Сегодня он нуждался в двух вещах: в уверенности, что Морти значительно увеличит бюджет на рекламу, и в подтверждении того, что Морти возместит ему убытки.

Он по-настоящему нуждался и в том, и в другом. Аарон до сих пор не мог оправиться от того, что потерял заказ Объединенных фондов. Управляющий по делам рекламы фондов даже не объяснил, почему ему отказали в праве работать на них. А Джил Гриффин не отвечал на его звонки. Казалось, что между Объединенными фондами и его агентством выросла глухая стена. Аарону отчаянно было нужно, чтобы Морти удвоил бюджет, что возместило бы убытки, понесенные им из-за потери заказа в фондах.

«Господи, Морти мне нужен для того, чтобы возместить все мои убытки», – думал он.

Аарону будет нелегко сдвинуть с места Морти. Нужно окружить этого ублюдка любовью и посмотреть, на что его можно раскрутить. В конце концов, близится День благодарения, и даже Морти должен быть в хорошем настроении. «Кроме того, я птица-феникс, готовая взмыть ввысь из руин отчаяния». Он ждал прилива адреналина от этой мысли, но получилась всего лишь маленькая струйка. И он подумал, что феникс, похоже, уже изрядно потрепан и испачкан грязью.

Лесли восприняла весть о потере акций без воодушевления. По сути, этого и следовало ожидать от этой сучки. Конечно, Аарон был готов признаться себе, что он и сам порядочная дрянь, но он не был готов признаться в этом Лесли. И уж тем паче он не был готов к тому, чтобы его называл так кто-нибудь другой. Что и удивляться, Анни также была разгневана. Она грозилась пойти к Джилу Гриффину, устроить скандал, нанять адвоката. Он пообещал ей, что вернет все деньги через шесть месяцев, но не знал, как это сделает.

Он посмотрел на Морти, сидящего напротив. Жирный ублюдок. Интересно, сколько времени у него уходит на бритье всех его подбородков. Но Морти был его единственной надеждой. И если он даст деньги, то Аарону удастся уладить дела с Анни, выкупить долю Джерри и ублажить Лесли. Он почувствовал, что у него саднит в желудке. Все оттого, что ему претит быть в такой степени зависимым от кого-то. Он вновь напомнил себе, что он феникс. Он заставит этого шута сделать то, что ему нужно, и по ходу, быть может, научит Криса, как это делается.

– Я сильно погорел из-за этого чертова Юэлла. Но дело процветает и будет процветать впредь. Шелби вся в мыслях о своем новом шоу. Ну, а ты как?

– Да так, ничего, – ответил, улыбнувшись, Аарон. – Однако, Морти, – добавил он, отрезая кусок от полусырого ростбифа, заказанного всеми троими, – нам нужно обсудить расширенный бюджет на рекламу на следующий год. Ты ведь понимаешь, что остаться богатым можно только приумножая богатство. – Он подмигнул Крису. На Криса все это производило сильное впечатление.

Морти отправил в рот кусок йоркширского пудинга, не обращая внимания на каплю подливки на подбородке.

– Малыш, ты мне нравишься. Всегда нравился. Я с тобой. Я когда-нибудь подводил тебя? – Он направил свою вилку на Аарона и, повернувшись к Крису, сказал: – Мы – неплохая компания, я и твой папа. Вместе мы станем еще богаче. – И Морти вновь предался еде, а Крис извинился и вышел.

Аарон решил воспользоваться случаем.

– Кстати, – произнес он, заставляя свой голос звучать непринужденно, – нам нужно поговорить о махинации, которую я пытался тебе обеспечить. И о моих убытках. В сущности, мы об этом еще не говорили, Морти. – Отложив вилку, он добавил: – Я понес крупные убытки по твоей милости, Морти.

– Чем я мог помочь тебе, если ты вовремя, как я тебе велел, не избавился от этих акций? Кто же в этом виновен? – спросил раздраженно Морти. Он пожал плечами и сделал глоток сельтерской.

От этого пожатия плечами в Аароне вскипело негодование. Но он подавил свой гнев и сказал монотонным голосом:

– Ты просил, чтобы я прикрыл тебя, я так и сделал, Морти. Но ты обещал, что и я с этого что-то поимею, но до сих пор не выполнил своего обещания. – Нужно контролировать свои эмоции и не выходить из себя. И применить новую тактику. Аарон смотрел прямо Морти в глаза.

– Морти, это на тебя не похоже. Ты всегда был честен со мной. – Нагнувшись немного вперед, он ласково спросил: – Что это, Морти? Неужели ты спасовал перед налоговой службой?

– Нет, нет, это совсем не то, что ты думаешь, – ответил Морти, быть может, слишком поспешно. – Конечно, с ней нельзя не считаться, но не так уж она могущественна. – Он выдавил из себя широкую улыбку. – Этим сейчас занимаются мои адвокаты. – У Лео был приступ бешенства, когда он узнал, что у Морти есть счета в Европе. Он визжал как недорезанный поросенок.

Морти продолжал:

– Послушай, малыш, я сказал, что позабочусь о тебе, и я это сделаю. Я увеличу бюджетный счет и возмещу часть твоих убытков, поверь мне. Дай мне только время. И потом, ты же все равно не в состоянии справиться с этим сам. – И он улыбнулся Аарону.

Аарон заставил себя улыбнуться в ответ. «Да, он прав, – думал Аарон. – И все же мне не хотелось бы, чтобы у Морти были проблемы с Федеральной налоговой службой. И чтобы он был сбит этим с толку».

Вернулся Крис, и Аарон сказал:

– Ты прав, Морти, самому мне с этим не справиться.

* * *

Бренда была счастлива видеть Диану, но ей не нравились места для ленча, которые та выбирала.

– Эй, Диана, ты не забыла, что я не индианка? Я полуеврейская, полуитальянская девушка из Бронкса, и к тому же не очень благочестивая. – Она задвинула свой стул. – «Нирвана», – произнесла Бренда, – что это за хреновое название? – Она разглядывала нелепый интерьер ресторана. – Диана, давай я сразу все уясню для себя, чтобы не путаться в дальнейшем. Значит, я, еврейка, собираюсь пробовать еду, приготовленную индусами в ресторане для странников, не так ли?

Громко рассмеявшись, Диана сказала:

– Да, ты абсолютно права, Бренда. Итак, мне заказывать для нас обеих?

– Да, конечно, заказывай все, кроме зеленого и коричневого.

Диана заказала много индийских вегетарианских блюд, названия которых, по мнению Бренды, звучали не очень аппетитно. Бренда думала, что это как нельзя кстати, так как ей нужно посидеть на диете. Когда официант удалился, Диана переключила внимание на Бренду.

– Бренда, ты почти ничего не рассказывала о своей работе у Дуарто. Тебе она нравится?

– Просто находиться рядом с Дуарто – это уже великолепно. Мы постоянно смеемся. Для него нет запретных тем.

Бренда заметила, что Диана кивком головы просит ее продолжать.

– Помнишь, я рассказывала тебе, что Дуарто заключил с Джилом и Мэри Гриффин контракт на выполнение отделочных работ в их новой квартире на Пятой авеню. Вчера мы с Дуарто там побывали. Я ведь его ассистент, что ни говори. Там были одни рабочие, и я кое-что разнюхала. – Бренда заметила, что Диана от удивления подняла брови. – Ты не одобряешь мой поступок? Неужели тебе не хочется узнать, что я прочла в ее дневнике? – спросила Бренда с притворным удивлением.

Диана не смогла устоять.

– Ее дневник? – произнесла она с сомнением. – Ты прочла ее дневник, Бренда? И что же в нем было?

Бренда смотрела в пространство, притворяясь, что не слышит Диану.

– Ладно, я не осуждаю тебя. Я умираю от желания поскорее все узнать. Ну, давай же, рассказывай.

Бренда захихикала.

– Это был не дневник, я не нашла его. Зато я обнаружила прошлогодний толстенный регистрационный журнал, из тех, которые обычно заводят эти ребята-профессионалы. – Теперь Бренда говорила подчеркнуто выразительно. – Почти каждая его страница была исписана закорючками Мэри, гласившими: Миссис Джил Гриффин; Мэри Бирмингем Гриффин; Джил любит Мэри. Прямо как в институтском конспекте! Цирк, да и только! – сказала Бренда, ударив по столу рукой.

Диана откинула назад голову и засмеялась вместе с Брен-дой.

– Бренда, никогда не меняйся, ты такая одна на целый миллион! А вот и наш ленч, – сказала она, увидев подошедшего официанта.

– В это трудно поверить, но еда действительно что надо, – заметила Бренда после того, как попробовала каждое блюдо.

Диана, наблюдая за тем, как Бренда уписывает вкуснятину, которую она для нее заказала, не удержалась и добавила:

– Я же говорила тебе, что еда вкусна и понравится тебе.

– Сейчас ты говоришь, как моя школьная учительница, миссис Вассерштейн, которая вела нас в четвертом классе. Она нас спрашивала: «Дети, назовите четыре важнейших группы продуктов». – Бренда говорила, подражая своей учительнице. – Я обычно называла эти продукты сидящей рядом со мной Джинни Скелтон: солодовый шоколад, чизбургеры, жареный картофель по-французски и шинкованная капуста. Я могла рассмешить Джинни так, что она мочила свои штанишки.

Диана улыбнулась, потом сделалась серьезной. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Потом Бренда опустила глаза и принялась взволнованно перебирать столовые приборы.

– Знаешь, Бренда, ты стала много значить для меня. – Диана помолчала. – В прошлый раз ты прервала меня, когда я пыталась рассказать тебе о том, что ты для меня значишь. Ты какая-то особенная.

Бренда взяла руки Дианы в свои.

– Не нужно ничего говорить, Диана. Я знаю. Я и сама постоянно об этом думаю после нашего прошлого разговора. Никто и никогда не был ко мне так внимателен и не располагал к себе так, как ты. Все это время я не переставала думать о тебе. Ты действительно помогла мне, и я люблю тебя за это.

– Это как раз то, что и я хотела сказать. Я люблю тебя. Бренда почувствовала, как забилось в груди ее сердце. Она хотела сказать: «Я тоже». Но слова застряли в горле. Она прокашлялась и, наконец, смогла услышать свой голос, который произнес:

– Я тоже люблю тебя, Диана. – И ей сразу стало хорошо. Диана улыбнулась, и они какое-то время молча сидели и смотрели друг на друга. Потом Бренда, вспомнив о еде, прервала молчание.

– Коль скоро мы все выяснили, давай есть. Интересно, что индусы едят на десерт?

* * *

Шелби Кушман завтракала с Джоном Розеном. Конечно, это будет деловой завтрак, за который заплатит она. Она пригласила его в «Бокстре» не только потому, что это был очень дорогой ресторан, но и потому, что там было очень интимно. А Джон Розен был не только самым выдающимся искусствоведом и критиком Америки, но и весьма интересным мужчиной.

Мортону бы стало плохо, если бы он увидел счет, но он его никогда не увидит. Шелби расплачивалась своими деньгами. Да, теперь это были действительно ее деньги. Несколько последних месяцев Шелби на свои деньги приобретала картины у художников, затем повышала на них цену и продавала в галерее Мортона, имея от этого изрядную прибыль.

Готовясь к завтраку и нанося тушь на свои длиннющие ресницы, Шелби думала, что девушка должна делать то, что ей положено делать. Никто не выходит замуж на веки вечные, а Мортон к тому же был еще и скрягой. Это факт, что он выписывает чеки со скандалом. Она была просто вынуждена заняться своим делом.

Деньги были увезены и спрятаны в надежный депозитный ящик в Цюрихе. Согласно договоренности, их туда доставил курьер. А ключ от ящика был спрятан в галерее. В некотором смысле Шелби была старомодна. Она не признавала банковских счетов, влекущих за собой целый сонм запутанных бумаг и доходы, облагаемые налогами. Она полагала, что одной галереи для их совместного супружеского имущества было достаточно. Если эти деньги и пойдут прахом, она об этом ничуть не пожалеет, так как это не ее деньги.

По сути, дела шли не так, как она рассчитывала. Ей не удавалось заполучить богатого зрителя, несмотря на усилия мамаши, рекламирующей ее галерею в Атланте, и ее собственные усилия по привлечению всех, кого только возможно, в Нью-Йорке. Она не могла понять причину. Был ли виной тому Мортон? Но ведь другим удалось преодолеть свое еврейское происхождение. Не негром же он был, в самом деле!

Шелби, закончив красить глаза, взбила свои длинные светлые волосы. Она выглядела хорошо, даже отлично. Проведя языком по сочным и ярким губам, она почувствовала, что ей нестерпимо захотелось увидеть Джона Розена.

* * *

Мэри Бирмингем Гриффин была в солнцезащитных очках, а ее светлые волосы были собраны на затылке в тугой хвост. Широкое дорожное пальто для езды в транспорте и старые джинсы завершали ее легкомысленный облик, обычно ей не свойственный, и помогали, как она надеялась, ее конспирации. Выйдя из такси, она бросила на сиденье водителю пачку смятых однодолларовых бумажек. На счетчике набежало восемь долларов с мелочью, а у нее было только одиннадцать долларов. Десять тысяч в новых хрустящих стодолларовых бумажках лежали у нее в пальто. Для себя она уяснила, что богатые никогда, похоже, не носят с собой много наличных денег. Обратный путь она, если придется, проделает на маршрутном автобусе. Она и раньше ездила на нем, Бог тому свидетель.

Мэри пересекла дорогу и ступила на замусоренный тротуар Амстердам-авеню. Слева от нее возвышался величественный шпиль собора святого Джона, а рядом у его ограды стоял грязный бродяга. Еще какое-то человекоподобное существо, сжавшись, сидело у входа. Она прошла мимо них быстрым целенаправленным шагом. Она не хотела лишаться десяти тысяч долларов наличными, если вдруг кому-то из этих двух вздумалось бы проявить агрессивность.

Несколько больших шагов, и вот уже дверь ресторана. Она остановилась и нажала кнопку дверного звонка. Мэри надеялась, что десяти тысяч будет достаточно. Она была готова дать ему в десять раз больше, если бы он потребовал, но не хотела, чтобы он об этом знал.

Мэри толкнула стеклянную дверь и вошла. Здесь почти ничего не изменилось: тот же потертый линолеум, те же клеенчатые скатерти, те же дешевые и мрачные деревянные панели на стенах. Передняя комната, предназначенная для курящих, была отделена от дальней комнаты невысокой, до бедра, перегородкой, на которой помещались кашпо с пластмассовыми оранжевыми и желтыми цветами, даже отдаленно не напоминавшими живые цветы. Интересно, сколько лет с них не снимали пыль? Они были такими же, как и в те годы, когда она училась в университете и получала диплом. С тех пор здесь все осталось без изменений. Та же фреска с вулканом Везувием на стене, те же капитанские кресла «под дерево» и тот же Бобби.

При виде вошедшей в комнату Мэри ее бывший муж улыбнулся. На его темном лице по-прежнему выделялись белизной прекрасные зубы. Но волосы были подстрижены по-другому. Он больше не носил прическу «Афро», которую носило большинство американских негров. Теперь у него была новая модная стрижка.

– Привет, – холодно поприветствовала его Мэри.

– Привет, крошка, рад тебя видеть.

Он поднял на нее глаза, приводя в действие свой шарм. Голос его теперь звучал как теплая черная патока. Глаза смотрели с мольбой, как глаза щенка. Все тот же старина Бобби. Он взял ее руку в свою, что усилило разницу между белизной ее руки и его рукой цвета эбенового дерева. Она бы погрешила против истины, если бы сказала, что ее не волнует это рукопожатие. Да, у них никогда не было проблем с сексом. Были проблемы со всем остальным.

– Что тебе от меня нужно?

– Ничего, крошка. Просто хотел повидать тебя. И поболтать. Ты ведь знаешь, что сейчас праздник.

– Прекрати паясничать и разыгрывать из себя пай-мальчика.

Он улыбнулся.

– Та же старушка Мэри. Может, присядешь и закусишь со мной?

Мэри села. Она остановила свой выбор на этом ресторане, так как было маловероятно наткнуться здесь на своих новых друзей или знакомых. Открытие тайны о ее первом браке было для Мэри самой нежелательной вещью. Браке очень непродолжительном, бурном и к тому же с негром. Боже, Джилу хотелось, чтобы она была девственницей, так себя вели женщины его круга. Они никогда не поймут, что для нее когда-то сделал Бобби.

Бобби протянул ей меню. Оно были липким. Мэри посмотрела его. Когда-то, когда она была замужем за Бобби, этот ресторан был их вожделенной мечтой, которую они могли себе позволить лишь изредка. Сейчас же она смотрела на большой ассортимент тяжелой неаполитанской пищи и подавляла в себе дрожь. Теперь она предпочитала кухню Северной Италии.

– Я ничего не хочу, – сказала она Бобби. – А что хочешь ты?

С его красивого лица сошла, наконец, улыбка. Мэри наблюдала за этим ожидаемым ею переходом от Бобби шутливого к Бобби серьезному.

– Я все думал, крошка, и решил, что мне надо начать все сначала.

Бобби опять улыбнулся.

– Понимаешь, как это сделала ты. Сделать шаг в сторону, а затем наверх.

– Ну и дальше? – Мэри решила не проявлять заинтересованности. Она знала, что Бобби верил в то, что говорил, и поэтому мог говорить дни напролет. Но сегодня он казался каким-то неестественным: слишком напряженным и скованным. Мэри старалась не показать своего беспокойства по этому поводу.

– Я подумал, может, мне попробовать в Лас-Вегасе. У меня есть друг, который уверен, что это место как раз для такого парня, как я… с амбициями и первоначальным капиталом.

– Как зовут эту твою подружку?

Бобби опять улыбнулся своей медленной улыбкой.

– Никогда не удавалось тебя дурачить долго, Мэри. Ее зовут Тамайра, она работает «В песках».

– Прекрасно, Бобби. Но только какое это имеет отношение ко мне? Мы с тобой разведены. Это все равно что мы и не были женаты. И я хочу, чтобы ты это помнил. Итак, зачем же ты мне позвонил? – спросила она, хотя знала ответ сама. Для нее этот звонок не был неожиданностью, она ждала его все это время и поэтому даже почувствовала облегчение.

– Увидел твою фотографию в газете. Там было указано, где ты работаешь. Вспомнил прошлое. Подумал, а не посетить ли мне тебя? – И он улыбнулся по-волчьи. Эта улыбка привела Мэри в дрожь. – Потом я подумал, что, наверное, не стоит этого делать.

Бобби заерзал на стуле. Мэри все смотрела на него. Решившись приехать сюда, она была уверена, что возьмет над ним верх. Но Бобби казался теперь другим. Сильным. Он был местным парнишкой, выросшим в Гарлеме и посещавшим Колумбийский университет на свою атлетическую стипендию. Он хотел одного: играть в баскетбол и посещать веселые вечеринки. Когда она приехала в Нью-Йорк и увидела его во время матча, она была поражена мастерством его игры. Как любовник он был еще искуснее. Она надеялась, что он попадет в Национальную сборную, станет звездой, черной лошадкой, на которой она помчится к своему успеху. Но он не умел всецело отдавать себя тренировкам и занятиям и вскоре был исключен. Он был неудачником, она же не хотела делить с ним эту участь. Она решила, что ему не удастся ее сломить. Сейчас он представлял для нее опасность. Теперь-то она знала, что он действительно неудачник. И ее темная лошадка превратилась в темную тайну.

– Хорошо, Бобби. Я могу выручить тебя, но только один раз. Клянусь Богом, что напущу на тебя полицию, если ты еще раз вздумаешь позвонить мне. Ты знаешь, что я на это способна.

– Эй, крошка, не люблю, когда меня запугивают. Это никому не нравится, понимаешь, что я хочу сказать?

Мэри понимала, но не хотела признаться в этом.

– Вот, Бобби. Тут все мои сбережения. Возьми их и уходи. И никогда больше не звони мне.

Она бросила ему конверт с деньгами. Глаза Бобби расширились, когда он в него заглянул. Мэри видела, как напряглись мускулы на его лице и слышала, как заскрипели зубы.

– Ну, что я могу сказать? Ура!

– Скажи «ура» себе, Бобби.

– Ты замужем за одним из богатейших людей с Уоллстрит, крошка. У тебя квартира на Пятой авеню. Так пишут газеты. – Он перешел почти на шепот. – Поэтому не морочь мне голову «сбережениями», которые ты собирала всю жизнь. – Он сунул конверт в карман.

– Скажи лучше, что это вся наличность, которая у тебя имеется в настоящий момент. Или еще лучше: «Это все, что ты от меня получишь, Бобби». Но только не прибедняйся передо мной.

Он откинулся назад и улыбнулся.

– Думаю, мы понимаем друг друга. Он внимательно посмотрел на нее.

– Ты была хороша, Мэри. Мы были хороши, не так ли, крошка?

Она кивнула.

– Хочешь вспомнить былое?

Она почувствовала напряжение в низу живота. Это было как раз то, что ей сейчас требовалось. Но она покачала головой.

– Жаль, крошка, потому что ты самая соблазнительная белая бабенка, которую я когда-либо имел.

Она встала, с силой оттолкнув от себя стул.

– Счастливого тебе Дня благодарения, Бобби, – произнесла она и вышла из ресторана, надеясь никогда больше не увидеть его. Но было очевидно, что Бобби пока не ушел из ее жизни навсегда.

* * *

Мигель де Лос Сантос находил определенное удовольствие в том, чтобы подразнить Анни. Зная, что это не лучшее из его достоинств, он тем не менее иногда позволял себе этот прием. Если не считать той смешной шляпки, эта женщина по фамилии Парадиз действительно понравилась ему. Даже в их первую встречу, когда она все ходила вокруг да около темы их разговора, она, без сомнения, выглядела привлекательной. Они уже дважды завтракали и один раз обедали вместе. Но все это происходило на ее территории. Теперь же приглашение исходило от него. Он позвонил сегодня, чтобы подтвердить свое желание позавтракать вместе, решив, что они пойдут в «Эйше де Куба». Он хотел проверить ее реакцию. Это был кубино-китайский ресторан с доступными ценами в Вест-Сайде, ближе к тому месту, где жил он. Конечно, он не надеялся на то, что после ресторана они зайдут к нему. Он выбрал именно этот ресторан для того, чтобы посмотреть, как она на него отреагирует, и, может быть, еще для того, чтобы увидеть, как ее при этом передернет.

– Я никогда не была здесь прежде, – сказала Анни, усаживаясь в кабинку напротив Мигеля.

– Я в этом не сомневался, и поэтому позвольте объяснить, где мы находимся. Это кубино-китайский ресторан.

– О, это я знаю. Просто именно здесь я еще не бывала. Я была в «Эстрелла де Эйше», на пересечении Семьдесят восьмой и Бродвея, недалеко от театра «Бикон». Я считаю, что в «Ми Чините» в Челси лучше всего сохранена подлинность национальной кухни. – Она откинулась назад и улыбнулась.

Мигель засмеялся.

– Выходит, меня можно обвинить в отсутствии оригинальности. Прошу прощения.

– Прощаю, – улыбнулась Анни и принялась исследовать содержимое своей до отказа набитой сумочки.

– Итак, что вы мне хотите показать? – спросил он с улыбкой. – Готовы к работе?

Они все еще пытались оправдать свои встречи необходимостью проведения расследования. Мигель, во всяком случае, надеялся, что это был всего лишь предлог.

– Да, не исключено. Почему бы тебе не называть меня Анни?

– Я согласен. А меня зовут Мигель.

– У меня здесь много документов: это и записи предложений Неистового Морти, и кое-какая информация из банка, клиенткой которого была Синтия. Похоже, что перед смертью она была совсем на мели. – Анни замолчала. – Я думаю, что Джил присвоил деньги ее семьи. Она упоминала об этом в своем письме. У Синтии была тетя Эсме. Эсме Стэплтон. Не мог бы ты узнать, совершались ли какие-либо финансовые операции от ее имени? Не мог ли Джил воспользоваться ее акциями?

– Не думаю, это слишком рискованно, – ответил Мигель. Его подкупала ее настойчивость. – Ты действительно хочешь продолжать это?

– Да, конечно. – Какое-то время Анни молчала, как-будто принимая решение. – Мигель, могу ли я доверить тебе что-то такое, что поможет расследованию, и при этом быть уверенной, что ты не используешь эту информацию, если в этом не будет необходимости?

– Думаю, что можешь.

Мигель слушал Анни, которая рассказывала ему об Аароне, об опекунском фонде Сильви и о своем визите к Джилу Гриффину.

– Я все выясню, хотя и не думаю, что это находится в сфере компетенции Комитета по контролю за инвестициями. Не исключено, что Джил нарушил какое-либо положение этой организации, – сказал Мигель. – Жаль, конечно, что твоя дочь лишилась средств фонда, но ведь она может претендовать на одну из многочисленных стипендий. – «Если крошка похожа на свою маму, она вполне сможет пробить себе хорошую школу», – подумал Мигель.

– Фонд был учрежден не для оплаты обучения Сильви, а для оплаты ухода за ней. – Анни замолчала. – У Сильви болезнь Дауна.

Мигель почувствовал, как покраснел.

– Анни, извини. Сегодня я уже дважды говорю невпопад.

– Не вини себя, Мигель. Почему бы тебе не предположить, что ребенок пришел в этот мир здоровым?

Мигель заметил, что голос Анни звучит очень мягко.

– Это ведь так естественно. Все остальное кажется вопиющей несправедливостью. Так я, во всяком случае, думала раньше.

Мигелю удалось оправиться от смущения.

– Конечно, это несправедливо, – сказал он решительно. – Но почему ты сказала об этом в прошедшем времени? Что изменилось?

Мигель ждал, пока Анни смотрела в пространство. Потом она перевела взгляд на него и ответила:

– Меня изменила Сильви. – Кивком головы Мигель попросил ее продолжать. – Она и Аарона изменила, только в другую сторону.

– Тебе, наверное, было очень одиноко.

– Да, было, – сказала Анни, опустив голову, и добавила: – Мне и сейчас одиноко.

Мигеля тронула открытость Анни. Он хотел утешить ее, погладить по лицу, но воздержался. Какое-то время они молчали. Потом Мигель спросил:

– Ваш брак распался из-за Сильви? – Мигель не позволил бы себе вмешиваться в жизнь Анни, если бы не заметил ее желания говорить об этом.

– Я бы сказала, что рождение Сильви было проверкой нашего брака на прочность, а не причиной нашего развода. Если бы не Сильви, я бы так и не увидела недостатков Аарона и никогда не сумела бы заглянуть в себя.

Анни замолчала, глядя, как официант ставит на стол принесенные блюда.

– И что дальше? – спросил Мигель, не замечая, что беседа прервалась.

Анни медленно приподняла крышку блюда и сказала:

– Сильви научила меня жить в благоговении. – Она положила несколько ложек поджаренного на масле риса сначала Мигелю, потом себе. – А у тебя есть дет