Book: Щит побережья, кн. 1: Восточный Ворон



Щит побережья, кн. 1: Восточный Ворон

Елизавета Дворецкая

Восточный ворон

Купить книгу "Щит побережья, кн. 1: Восточный Ворон" Дворецкая Елизавета

Молод я был,

странствовал много

и сбился с пути;

счел себя богачом,

спутника встретив, –

друг – радость друга.

Старшая Эдда (из «Речей Высокого»[1])

Давать должен тот, кто сам имеет.

Младшая Эдда (слова конунга Хрольва Жердинки)

Глава 1

Щит побережья, кн. 1: Восточный Ворон

Усадьба Тингваль – Поле Тинга* – издавна славилась как самое спокойное место на всем восточном побережье Квиттинга.[2] Поэтому когда заезжие соседи рассказали, что видели на перевале Седловой горы тролля, им никто не поверил.

– Тролля? – недоверчиво переспрашивали домочадцы Хельги хёвдинга* и переглядывались, не особенно стараясь скрыть усмешки. – А что ты пил перед этим, Кнёль? Не брагу ли старой Трюмпы?

– А может, это было кривое дерево? – уточняли другие, знавшие, что Кнёль Берестяной Короб если и пьет, то никогда не напивается до видений.

– А может, это был великан? Только маленький? – предположил Равнир, первый красавец и первый насмешник хёвдинговой дружины. Это был высокий и довольно стройный парень с длинными, зачесанными назад светло-русыми волосами, лицо его портил только заостренный кончик носа. На шее он носил ожерелье из крупных, кое-как обточенных кусков янтаря, словно хотел сообщить свое имя каждому встречному.[3]

– Поди посмотри сам! – не сдерживая досады, ответил ему Кнёль и бросил на хирдмана* горячий гневный взгляд из-под обиженно насупленных бровей. После недавнего приступа страха он злился на весь свет. – Что еще ты сам запоешь, когда его увидишь!

– Очень мне надо! – весело отозвался Равнир и подмигнул стоявшей поблизости девушке. – У меня и тут есть на кого посмотреть!

– А что, он у вас отнял что-нибудь? – сочувственно спросил Орре управитель, оглядывая лошадей, навьюченных мешками и корзинами.

Кнёль не ответил, но его лицо омрачилось еще больше. Вопрос Орре попал в самое больное место. Когда в десяти шагах впереди на лесной тропе прямо из-под земли вдруг вырос тролль, огромный, больше человеческого роста, с облезлой опаленной шкурой, краснорожий, уродливый и свирепый, вся челядь в ужасе кинулась бежать вниз по склону Седловой горы и второпях бросила лошадь, нагруженную ячменем, рыбой, солодом и еще кое-какими припасами для йоля*. Причем принадлежала она Аудниру хёльду, по поручению которого Кнёль ездил торговать, и последнему еще предстояло отвечать перед хозяином за потерянное имущество.

– Да уж, Ауднир хёльд не обрадуется! – Домочадцы Тингваля сокрушенно качали головами, зная бережливость соседа. – Такой убыток! А что взыщешь с тролля! На него ведь на тинге не пожалуешься! Ну да ты не печалься особенно, Кнёль. Ты же объявил о нападении в первой же усадьбе, так что хозяин с тебя не спросит.

Только Кнёля это мало утешало. Он знал, что хозяин непременно спросит за пропажу, притом именно с него.

Зато йомфру* Хельга, дочь Хельги хёвдинга, пришла от рассказа в настоящий восторг. Она засыпала Кнёля вопросами:

– А тролль был очень большой? Больше тебя? И больше Дага? Нет, это уже великан, настоящий великан! А вы его близко видели? А его морду ты разглядел? А кто разглядел? Ну, не может быть, чтобы никто не разглядел! Иначе как же вы догадались, что это тролль? А он что-нибудь сказал? А у него был хвост? Или хотя бы острые уши?

Но Кнёль был не в настроении отвечать на все эти вопросы, тем более что и ответить ему было нечего. Ту рослую фигуру, что вдруг возникла под елью, такая же темная и шершавая, как еловая кора, не требовалось разглядывать в поисках острых ушей и хвоста. От нее веяло такой жутью, что волосы шевельнулись, а ноги сами собой побежали прочь, не советуясь с головой.

От дальнейших нападок Кнёля избавила мать хёвдинга, фру Мальгерд. Она по-прежнему властвовала в усадьбе, тем более что Хельги уже лет десять как овдовел.

– Не приставай к человеку, Хельга! – сказала она внучке. – Он и так пережил кое-что, чего не желает тебе. Я верно говорю, Кнёль?

– Но разве это может быть? – спросила Сольвёр, одна из служанок. Девушка еще улыбалась забавному рассказу, но считала, что шутку не следует слишком затягивать. – У нас тут отроду не слышали ни о каких троллях.

– Я-то слышал! – с притворной многозначительностью вставил Равнир и снова покосился на Сольвёр. Он не упускал случая произвести впечатление.

– Еще бы – с такими-то большими ушами! – поддел его Рэвунг, парнишка из челяди.

Сольвёр улыбнулась, но ее недоуменный взгляд был устремлен на хозяйку. Мать хёвдинга незримо держала на своих плечах всю большую усадьбу, и домочадцы почитали ее не меньше, чем хозяйку Асгарда*, богиню Фригг*.

– Сейчас может быть все, что угодно, – со вздохом ответила фру Мальгерд. – Эта война все перевернула вверх дном. И люди, и тролли сорваны со своих мест, и все ищут себе приюта. Все может быть. Все может быть… И если этот тролль все-таки придет к нам в усадьбу, скорее всего, нам придется его принять.

– Тролля? – хором ахнули все стоявшие вокруг женщины и даже кое-кто из мужчин.

– Да. – Фру Мальгерд кивнула. – Нельзя нарушать обычай. Недаром говорится: чужая беда может стать и твоей.

Старая хозяйка пошла к дому, домочадцы провожали ее изумленными взглядами. Конечно, усадьба Тингваль считалась «мирной землей» – здесь принимали любого, кто нуждался в помощи, и даже убийца мог чувствовать себя здесь в безопасности. Но тролль!

Теперь уже никто не улыбался. Появление тролля еще могло оказаться шуткой или недоразумением, но война, увы, была правдой. На восточном побережье Квиттинга не очень хорошо знали, как и когда она началась, но вот уже второй месяц мимо шли, плыли и ехали беженцы с Квиттингского Севера, разоряемого фьяллями и раудами. Вид пострадавших и их рассказы внушали ужас. Фигура уходящей по двору фру Мальгерд – невысокой, чуть сутулой, по-своему стройной даже в шестьдесят лет, по-своему изящной в длинной синей накидке, обшитой белым мехом горностая, с серым вдовьим покрывалом на голове – казалась воплощением всего разумного, строгого, упорядоченного и надежного, чем славилась усадьба Тингваль. Но именно она опять напомнила о войне, и значит, еще не виденная Хравнефьордом война уже вступила в его сердце.

Но Хельга не умела и не хотела долго грустить. Убедившись, что из Кнёля больше ничего не вытянуть, она побежала на поиски брата и нашла его, как всегда, за делом. Последняя буря обнаружила, что крыша корабельного сарая протекает, и сейчас Даг вовсю занимался починкой, и не только распоряжался, а и сам сидел на крыше с большим молотком в руке.

– Даг! Иди сюда! Я знаю что-то такое, чего ты не знаешь! – позвала его Хельга снизу.

– А я знаю кого-то, кто очень рассердится, если крыша и сегодня не будет готова! – отозвался сверху Даг. – Третий день!

– А я знаю кого-то, кто сильно пожалеет, если сейчас же не слезет! – пригрозила Хельга. – Очень сильно!

Такой страшной угрозой Даг пренебречь не мог и полез вниз. С крыши сарая он видел, как от перевала к усадьбе проехал Кнёль Берестяной Короб со своими людьми, и вид у них был такой, как будто за ними гонятся великаны. Страшенные фьялльские великаны, уродливые, рябые и в придачу одноглазые, о каких недавно рассказывал корабельный мастер Эгиль Угрюмый. Но уже в следующее мгновение здравомыслящий Даг подумал не о великанах, а о раудах или фьяллях, которые, по совести говоря, гораздо хуже. Потому что существуют на самом деле.

– А Кнёль видел на Седловой горе тролля! – взволнованно доложила Хельга, когда Даг оказался рядом с ней на каменистой россыпи, устилавшей побережье вокруг усадьбы. – Жуткий настоящий тролль выскочил прямо из-под земли и отнял у них лошадь. Он бы и из людей мог кого-нибудь съесть, только они убежали. Представляешь! У нас завелся тролль!

Хельга была так откровенно счастлива этим событием, нарушившим мирное и довольно серое течение будней усадьбы Тингваль, что Даг вздохнул, не собравшись с силами для упрека. Невысокая ростом, Хельга затылком едва доставала ему до плеча, но поскольку не умела стоять спокойно, а все время подпрыгивала и порывалась куда-то бежать, то занимала в пространстве как бы больше места, чем на самом деле. Сейчас, рядом с неподвижно стоявшим братом, она казалась ручейком, вьющимся вокруг кремневого утеса. Лицом брат и сестра очень походили друг на друга – с правильными чертами, серо-голубыми глазами, свежим румянцем на щеках и прямыми носами, бодро устремленными вперед. При этом подвижное лицо Хельги часто меняло выражение: от любопытства к изумлению, от недолгой задумчивости к немедленной готовности куда-то бежать и что-то сделать. Даг держался гораздо спокойнее: он умел решать быстро, но предпочитал не принимать поспешных решений, каждый вопрос обдумывая заранее. Он был старше сестры всего на два года, но порою смотрел на нее, как на маленького ребенка.

– Тебе сколько лет? – после легкого вздоха спросил он, когда Хельга, изложив свои новости, ждала ответа.

– Шестнадцать, – осторожно ответила она, с подозрением косясь на его спокойное, чуть удрученное лицо.

– Когда нашей бабушке было шестнадцать, она уже была замужем и вела хозяйство большой усадьбы, – наставительно напомнил Даг. – А у деда в дружине тогда было уже сорок человек, да два корабля, да стадо… Ну, не помню, сколько всего, но много. А ты на себя посмотри. Где какая птица зачирикает, ты сразу подхватываешь. Ну, сама подумай, какие у нас тут тролли?

Хельга смущенно отвела глаза. Упреки в легкомыслии она слышала не впервые, но что же можно с собой поделать? Никто сам себе не творец, как сказала бы бабушка Мальгерд…

– А бабушка сказала, что из-за этой войны все может быть! – Обрадованная новой мыслью, Хельга вскинула глаза на брата. – Что война все перевернула вверх дном и теперь вся нечисть пойдет на нас.

– Хельга, не болтай! – серьезно, даже с досадой попросил Даг. Стараясь не подавать вида, он порядком измучился мыслями о близкой войне. – Нечисть, конечно, никакая на нас не пойдет, но не надо болтать. В мире достаточно много настоящих бед, не стоит их выдумывать.

Хельга вздохнула. Переменчивая, как тени на воде, она тонко чувствовала настроение других, особенно Дага. С самого рождения они были неразлучны, и Хельга привыкла воспринимать Дага как неотъемлемую, умнейшую и лучшую часть себя самой. Видя, что он серьезен и мысли его улетели к чему-то далекому и не слишком приятному, она погрустнела, вздохнула несколько раз, словно сожалея о своем легкомыслии и молчаливо обещая исправиться. Обещать это вслух не позволяла совесть – все равно не выйдет.

– А что отец сказал? – нарушил молчание Даг.

– А… а я не знаю! – Хельга казалась удивленной, что не знает такой важной вещи, и тут же, стряхнув грусть, страшно заторопилась и несколько раз дернула брата за край широкой шерстяной накидки. – Пойдем узнаем. Наверное, ему уже рассказали. Пойдем!

Подпрыгивая на месте от нетерпения, она побуждала брата ускорить шаг, и Даг повиновался, пряча снисходительную улыбку. Девушке, годной в жены, не повредило бы немного побольше строгости и рассудительности (какое там побольше – хоть бы сколько-нибудь!), но Даг любил Хельгу такой, какая она есть, и безо всяких к тому поводов испытывал теплое чувство благодарности к богам, не оставившим его единственным ребенком у отца.

* * *

В маленькой охотничьей избушке, притаившейся, как в засаде, на западном склоне Седловой горы, было тесно, темно и холодно. В щель приоткрытой двери падал узкий лучик бледного зимнего света, позволяя разглядеть старый, почти черный стол, изрезанный ножами, ветхие лавки и выложенный камнями очаг в земляном полу. И разный сор по углам, но кому охота его разглядывать? Атла уже убедилась, что единственная пригодная вещь здесь – помятый железный котелок, но эта находка только раздражала, потому что положить в котелок нечего. Теперь Атлу занимало только одно: скоро ли вернется Вальгард с обещанными дровами.

Сидя на краешке шатучей лавки, Атла куталась в облезлую и засаленную меховую накидку, которую попросту стащила в одной усадьбе, куда их с Вальгардом пустили ночевать. А что делать – отдать хозяева не отдали бы, а купить не на что. Атла была слишком упряма, чтобы жаловаться, и упрямство придавало ей сил, но сейчас ей казалось, что вся ее жизнь состояла из блужданий по промозглому зимнему лесу, из ночевок в продымленных кухнях чужих усадеб, в нетопленых сенных сараях, с которых Вальгард без смущения срывал замки. Еще хорошо, что она встретила Вальгарда. А что она делала бы одна?

Прислушиваясь к звукам леса за стенами избушки, Атла ждала Вальгарда и злилась, что он все не идет. Стука топора тоже не раздавалось – значит, он ушел далеко. «Да где же он бродит, тролли его взяли, что ли?» – раздраженно думала Атла и потирала сжатые под накидкой руки. Можно поискать хвороста вокруг избушки, развести огонь и погреться, пока проклятый берсерк* принесет дров. Но Атла вспомнила мокрый снег, резкий холодный ветер с моря и осталась сидеть. Руки, ноги, кончик носа у нее стыли, и казалось, что без движения удастся сохранить чуть-чуть тепла хотя бы в самой глубине. Эта избушка была такой же холодной, как елки и гранитные валуны в лесу, и сама себе Атла казалась елкой или валуном. Теперь у нее в жилах не кровь, а холодные капли зимнего дождя. А каким еще станет тот, у кого нет больше никакого дома?

Со времени гибели старой усадьбы Перекресток не прошло еще и месяца, но Атле казалось, что она с тех пор обошла пешком весь Морской Путь. Ей повезло, что, когда рауды подошли к усадьбе, она оказалась на пастбище. А по дороге домой увидела над лесом густые клубы дыма и сразу догадалась, что они означают. Раудов ждали, и хозяин (не стоит попусту тревожить имя мертвеца) пожелал геройски погибнуть в битве, но не отступить. Пусть бы себе погибал, но домочадцев мог бы заранее отослать на юг. Атла никого в усадьбе Перекресток особенно не любила, но испытывала досадливую злость при мысли, что вместе с хозяином погибли или попали в плен много людей, которые могли бы остаться в живых и на свободе. И сама она спаслась только по недосмотру злой судьбы! Но для чего спаслась? Чтобы замерзнуть где-нибудь под елкой?

Сначала она без памяти бросилась бежать, растерянная и не верящая, что ожидаемое несчастье действительно пришло. Мелькали смутные мысли о соседских усадьбах, куда рауды еще не успели подойти, но по пути туда она боялась выйти на открытое пространство, петляла по перелескам и увидела с опушки, как дружина раудов, опередив ее, скачет к усадьбе Ари Длинноносого. Атла брела по лесу не зная куда, чувствуя себя уже пропавшей, как вдруг встретила Вальгарда с рассеченным лбом, в лохмотьями висящей одежде, залитого своей и чужой кровью, закопченного дымом – в общем, похожего на беглого мертвеца. Он-то был дома во время нападения, но прорвался и ушел в лес. И они пошли на юг вдвоем, хирдман и служанка, два человека, оставшиеся в живых и на свободе из целой усадьбы.

Усадеб и дворов они поначалу избегали: спать у огня приятнее, чем на холодной земле, но лучше проснуться от холода, чем от звона оружия. Пробираясь лесами, Атла и Вальгард не раз видели позади себя дымные столбы, не раз замечали следы вражеских дружин. Они убегали от войны, но она догоняла их. Не раз бывало так, что Вальгард, оглядываясь назад, невнятно бормотал:

– Скорее, скорее! Старик идет! Старик догоняет!

Раньше, услышав подобное, Атла подумала бы, что от того удара по голове Вальгард повредился рассудком. Но сейчас она верила, что он видит шагающую над землей исполинскую фигуру Одина* – старика в серой облачной одежде, с копьем, на которое Бог Битв опирается вместо посоха. И единственный глаз Старика зорко шарит по земле, выискивая новую добычу… От него не скрыться, не убежать. И часто Атле даже во сне слышалось предостерегающее:

– Старик идет! Старик догоняет!

Но сейчас у нее не оставалось сил бежать.

На поляне глухо щелкнул отсыревший сучок под чьей-то ногой. Атла вскочила и выглянула в щелочку двери. Сначала она увидела лошадь и отпрянула: за месяц блуждания среди чужих она усвоила звериную осторожность и недоверие ко всем без исключения. Но рядом с лошадью шел Вальгард. Атла открыла дверь. Лошадь была нагружена увесистыми мешками. Это становилось любопытно.

– Иди погляди, что тут есть, – глухо бросил Вальгард, подойдя к самому порогу.

– Где ты ее взял? – спросила Атла. – Ты никого не убил?

Вальгард издал неясный звук, который Атла предпочла понять как отрицание. В случае согласия она испытала бы страх расплаты, но вовсе не угрызения совести. Люди, у которых больше ничего нет и не будет, не могут себе позволить чуткую совесть.

Вальгард стал распутывать завязки мешков. На деревянных бирках виднелась оттиснутая в воске печать, но знак чужой собственности никогда не служил Вальгарду препятствием. Перед ним устоял бы и мало какой замок. Ремни были завязаны на совесть, и Вальгард просто вспорол мешок ножом, чтобы не возиться. Сунув руку в прореху, он вытащил полную горсть и показал Атле.



Увидев ячмень, она радостно ахнула. Прошедшие дни научили ее ценить любую еду как величайшее сокровище. Если бы мешок оказался набит серебром, она обрадовалась бы меньше. В благоденствии и в беде вещи имеют разную ценность.

Вальгард ухмыльнулся. Он тоже был доволен своей добычей, притом доставшейся без малейшего труда. К сегодняшнему утру у них с Атлой оставался на двоих такой кусок черствой овсяной лепешки, какого не хватило бы и одному, а с охотой не слишком везло, и он собирался попросить у проезжих людей что-нибудь поесть. Попросить и надеяться, что дадут, потому что иначе он все равно возьмет. Вальгард не был жаден и никогда не брал лишнего, но действительно нужное брал там, где найдет, не оглядываясь на законы и обычаи. В своей силе Вальгард из Перекрестка не сомневался и легко справился бы хоть с десятком торговцев. Как видно, они это поняли с первого взгляда и предпочли убраться подобру-поздорову, оставив ему лошадь с припасами. И хорошо, что не пришлось никого калечить. А неплохие, однако, люди живут на восточном побережье…

Атла тем временем теребила мешок на другом боку лошади. От радости ее бледноватое личико расцвело, глаза оживились и заблестели. Атла и в лучшие-то дни не отличалась красотой, а долгие скитания сделали из нее какую-то тощую троллиху. Чему особенно помогало то, что правый глаз с бровью у нее были чуть ниже, чем левый. И не скажешь, что ей всего-то двадцать лет. У беды нет возраста. Большие темно-серые глаза с резко очерченным верхним веком, из-за которых ее прозвали Совой, раньше смотрели насмешливо, а теперь стали угрюмыми и настороженными. Но сейчас она почти улыбалась и нетерпеливо откинула от глаз тонкую прядку темно-рыжеватых, слипшихся под капюшоном волос, чтобы не мешали.

– А тут рыба, – бросила она из-за лошади. – Поди достань дров, можно похлебку сварить. Там есть какой-то котелок – если он не дырявый…

Вальгард пошел назад к опушке леса. Он никогда не возмущался и не кричал, что женщина не должна приказывать воину, если женщина говорила то, что следовало. Раньше, в усадьбе, Атла и Вальгард не обращали друг на друга никакого внимания, а сейчас, оставшись вдвоем, поладили не так уж плохо.

Начало темнеть, и это пришлось весьма кстати, потому что дым в светлом небе указал бы на их убежище. Зато теперь в избушке стало так тепло, что Атла сбросила ненавистную накидку. Похлебка из ячменя и сушеной рыбы утешающе кипела в котелке, который оказался не слишком чистым, но целым. Помешав похлебку, Атла вздохнула почти с удовольствием и подцепила кусок рыбы ложкой. Ложка была совсем хорошая, липовая, только кончик длинной ручки слегка расщепился. Ложку им в одной усадьбе подарили сами хозяева. Это оказались неплохие люди, но ничего больше они сделать для гостей не могли.

– От моря пахло дымом, – сказал вдруг Вальгард. Он был немногословен и сидел с другой стороны от очага, бесстрастно выжидая, пока похлебка сварится.

Атла вскинула голову.

– Там, должно быть, усадьба, – продолжал Вальгард. – Тут на побережье живет много народу. Пойдем?

– А если это была их лошадь? – спросила Атла. Теперь, когда у нее имелось по мешку ячменя и рыбы, ей совсем не хотелось опять к людям. – Нам не слишком обрадуются. Обвинят в грабеже. Зачем нам это нужно?

– Я их не грабил. – Вальгард слегка пожал плечами. – Я им слова не успел сказать.

– А их ячмень мы съели, – ехидно заметила Атла. – Это то же самое. Можешь быть уверен, тамошний хозяин назовет это грабежом. Зачем нам это надо?

– Ты можешь пойти одна, – предложил Вальгард. Не так чтобы он хотел избавиться от Атлы, но понимал, что ей не под силу скитаться без конца. – Тебя никто не видел. А здесь тихое место. Сюда фьялли придут не скоро. Если вообще придут.

– А чего я там буду делать, в чужой усадьбе? – враждебно спросила Атла, как будто Вальгард желал ей зла. – Чтобы хозяйка кидала мне кости, как собаке, а каждый жеребец из дружины считал, что имеет на меня все права? Вот еще! Переночуем тут, а утром поищем другую усадьбу, подальше, и пойдем туда оба. Может, пустят.

Вальгард пожал плечами. Он мог предложить Атле что-нибудь, но решать предоставлял ей самой. Однако раньше или позже идти к людям все равно придется. Они прошли половину полуострова от середины на восток, дальше – только море.

Помешивая похлебку, Атла гневно двигала ноздрями и поджимала губы, словно продолжала мысленно спорить. Она сама не слишком понимала, почему ей так противна мысль пойти поискать приюта в чужой усадьбе. Расставание со старой усадьбой Перекресток было слишком внезапным, и даже память о зареве пожара не могла убедить Атлу, что эта разлука бесповоротна. Искать себе новый дом означало признать прежний мертвым. Нет больше гридницы*, где она днем пряла с женщинами шерсть, а вечером Орм и Виндир вечно ссорились из-за лучшего места и нередко завершали ужин дракой на общую потеху. Нет долговязого чудака Арне, который в эту зиму с чего-то вдруг начал к ней подлаживаться: за дурочку посчитал, что ли? Атла никогда никого не любила и в то, что кто-то может полюбить ее, не верила. Нет кухни, где столом для рабов служил огромный черный камень. Рассказывали, что этот камень лежал себе и лежал на своем месте, а уж кухню, вместе со всем домом, построили вокруг него. Нет неряхи Асрид, которая никогда не закрывала дверь как следует и лишь добродушно махала рукой, когда женщины жаловались на сквозняк. И женщин этих тоже нет. Но образы оставались такими живыми и яркими, что хотелось оглянуться, пошарить вокруг: где ты, моя привычная, неизменная, вечная жизнь? Прежняя вечность сменилась другой, но Атла еще была погружена в старую, и нынешняя бесприютная жизнь казалась дурным сном, нелепой ошибкой. Казалось, что они отстали и сейчас догонят: и гридница, и черный камень-стол, и Асрид, и Арне…

На лице Вальгарда никаких мыслей не отражалось. Его называли берсерком, но за те четыре года, что он прожил в усадьбе Перекресток, ему не представилось случая проявить себя. Атла даже не знала, сколько ему лет: казалось, он и родился таким широкоплечим великаном, с загорелой обветренной кожей, резкими морщинами на лбу и вокруг носа, с темной короткой бородой. Он всегда оставался невозмутим, но в его спокойствии чувствовалась такая мощь, что Атла не удивилась и сразу поверила его немногословному рассказу. Не только торговцы, но и иные воины могли бы бежать от него без памяти, поскольку сам его вид уже говорил об очень серьезных намерениях.

– А может, и здесь скажут, чтобы мы убирались прочь! – продолжала Атла через некоторое время. – Скажут, чтобы мы шли к троллям и несли им нашу неудачу. Тогда что?

– Пойдем, – не сразу обронил Вальгард, поскольку Атла ждала ответа.

– Куда? – с напористым вызовом не отставала она, словно желая, чтобы именно он, Вальгард Певец, ответил ей за злую судьбу. – К троллям?

– А хотя бы.

– И прекрасно! – со злым торжеством воскликнула Атла, как будто лучшего ответа не могла и желать. – Пойдем к троллям! Если им так хочется! Наша неудача! Болваны! Глупые, как треска! Они думают, что это наша неудача! Нет, это их неудача! – горячо кричала она, обращаясь не столько к Вальгарду, сколько к тем людям, которые остались позади и которым она не смогла этого высказать. – Она у нас общая! Боятся о нас запачкаться! Нет уж, если неудача пришла, то она достанет всех! Как ни запирай ворота! Мы-то пойдем к троллям, а вот они как тут останутся?

Ее голос странно дрогнул, и Атла замолчала. Вальгард поднял глаза от огня и посмотрел на нее. Девушка отвернулась от взгляда и, похоже, шмыгала носом. Вальгард молчал, не умея утешать, да и не считая нужным. Война одних людей лишила дома, а других сделала троллями. Слезы не разжалобят злой судьбы, а утешения не исправят. Но Атла зашмыгала носом впервые только сейчас, когда у них имелась крыша над головой, огонь в очаге и даже похлебка в котелке. Наверное, ее силы приближались к концу. Уж слишком убогим выглядело их нынешнее счастье – крохотная дымная избушка, где в углах стоит вечный холод, а за стенами шумит чужой лес, засыпанный мокрым снегом. И безо всякой надежды на весну.

* * *

Рано утром усадьбу Тингваль разбудил стук в ворота – прибежал Сквальп, сын Торда рыбака.

– Там корабли! – кричал он во весь голос, колотя кулаками в толстые створки. – Там корабли! – задыхаясь от бега, продолжал он, когда его впустили во двор усадьбы. – Я был на мысу и видел – три или четыре корабля идут во фьорд! А может, и больше, там на море туман, я дальше не стал смотреть. Большие боевые корабли… С драконами…

Полуодетые обитатели усадьбы толпились вокруг, женщины заправляли волосы под наспех наброшенные покрывала, мужчины застегивали пояса. Хельга куталась в одеяло, второпях схваченное вместо накидки.

– Может, это Хальвдан хёльд? – хмурясь, предположил Ингъяльд, один из старших хирдманов. – Он ведь обещал приплыть к нам на йоль?

– Нет. – Сквальп мотнул головой. Он еще не отдышался от бега, и его невзрачное лицо казалось бледным до того, что виски отливали зеленью. – Корабли Хальвдана я знаю, я их видел. Он мимо нас каждый год плавает. Это совсем чужие корабли.

– С красными щитами? – внешне бестрепетно спросила фру Мальгерд.

За суетой никто не заметил, как она подошла, но теперь все вздохнули с облегчением – рядом с хозяйкой было не так страшно. Несмотря на раннюю суматоху, бабушка Мальгерд выглядела, как всегда, опрятно, из-под серого головного покрывала не торчал ни один волосок.

– Наверное, да, – не совсем уверенно и несколько виновато ответил парень. – Там туман… Плохо видно. Я только увидел, что чужие корабли. Наверное, да. Я видел там что-то красное…

– Будем считать, что да! – предусмотрительно решил Хельги хёвдинг. Он пришел позже всех, но быстро все понял. – Ингъяльд, вооружайтесь. Два отряда – к корабельному сараю и сюда. Я иду туда, ты остаешься здесь с десятком.

По всей усадьбе закипело движение. Ингъяльд гремел ключами, хирдманы спешили в оружейную, рабы и работники толкались возле соседней кладовой, где Орре управитель раздавал им припасенные на такой случай луки, топоры и копья. Усадьба Тингваль жила дружно, и Хельги хёвдинг доверял своим рабам. Сам хозяин бегал туда-сюда и распоряжался, повторял уже сказанное, подбадривал мужчин и утешал женщин. Хельги хёвдинг был добродушным, осторожным, снисходительным человеком, но в часы тревоги умел проявить решительность и расторопность. В соседнюю усадьбу Лаберг – Плоский Камень – послали шустрого Рэвунга верхом, и вскорости дружина Гудмода Горячего должна подойти на помощь.

Женщины Тингваля суетились и причитали, а дочь хёвдинга носилась по двору и прыгала, как маленькая валькирия*, наконец-то упросившая старших взять ее в битву.

– Корабли! Корабли! Чужие! Боевые! Что же это такое? – со смесью ужаса и ликования в голосе восклицала Хельга.

У нее только и нашлось время сменить одеяло на меховую накидку, и, когда она размахивала руками, широкие полы накидки взлетали, как настоящие крылья. В одной руке Хельга сжимала гребень, но непохоже было, что сегодня она соберется причесаться.

– Уйди! Не мешай! Иди в дом! Девушка, не вертись тут! Хельга, не до тебя! – с разных сторон сыпались на нее восклицания домочадцев, но она ничего не слышала, скорее обрадованная, чем напуганная нежданной тревогой.

Неужели и сюда добрались враги, те самые, что уже разорили столько усадеб на севере и западе Квиттинга? Неужели и здесь будет настоящая битва? В это верилось с трудом, ведь «там у них» и «здесь у нас» разделено нерушимой стеной. За всю жизнь Хельга не видела ни одной битвы, и рассказы о схватках на Квиттингском Севере для нее были то же самое, что древние саги о Сигурде Убийце Дракона* и ему подобных героях. Хельга не умела бояться, и потрясение небывалого приключения будило в ней скорее радость, чем страх. Наконец-то случится что-то, чего еще никогда не случалось! Примерно так она могла бы сказать, если бы потрудилась облечь в слова свои нынешние чувства.

Но мужчины усадьбы Тингваль испытывали нечто совершенно другое. Несколько молодых воинов мечтали о битве как о случае отличиться и прославиться, но большинство испытывало вовсе не радость при мысли, что война докатилась и сюда.

– Это могут быть только рауды! – отрывисто переговаривались хирдманы возле оружейной и во дворе. – Фьялли не посмеют плыть вокруг всего Квиттинга. Это рауды! Они так горды своими успехами на суше, что решили попытать счастья и на море. Услышали, что наш конунг уплыл к слэттам… Думают, здесь некому дать им отпор.

– Ах, когда же конунг вернется? – жалобно и негодующе восклицали женщины, точно надеялись, что Стюрмир конунг каким-то чудом успеет вернуться прямо сейчас и защитит их. – Он уже слишком долго пробыл за морем, а его землю некому защищать! Он мог бы об этом подумать!

– Ничего, ведь Стюрмир конунг подарил мне свой меч! А это почти то же, что он сам! – с нарочитой бодростью приговаривал Хельги хёвдинг. – Мы покажем этим разбойникам! Они увидят, что усадьбу так просто не возьмешь!

За последние годы Хельги хёвдинг так располнел, что прошлой зимой заказал себе новую кольчугу, и сейчас она плотно облегала его широкую грудь и не менее широкий живот.

– Наш хёвдинг похож на воинственного тюленя, – успел и сейчас шепотом сострить Равнир.

Хмурая от беспокойства Сольвёр толкнула его локтем: час мало подходил для шуток.

– Ну, ладно, на грозного Ньёрда* в обличье тюленя, – поправился Равнир.

Шлем Хельги хёвдинг пока что держал в руке, его лицо с высоким залысым лбом оставалось открыто, и вид у розовощекого «Ньёрда» был и правда не слишком угрожающий. Зато на поясе у него висел отличный меч с волчьей головой на рукояти – подарок самого Стюрмира конунга. Два месяца назад, проплывая мимо восточного берега к слэттам, у которых собирался просить помощи в грядущей войне, конунг несколько дней прожил в усадьбе Тингваль и остался доволен радушным приемом. Дорогой подарок заново скрепил его дружбу с хёвдингом Квиттингского Востока, и оба радовались этому. Но сейчас Хельги хёвдинга совсем не обрадовал случай испытать подарок конунга в деле.

– Ах, какой ты красивый, Даг! – восторженно ахнула Хельга, когда ее брат вышел из дома совсем одетый. – Настоящий Тор!

На Даге тоже была кольчуга, туго перепоясанная красивым поясом с золочеными бляшками, под кольчугой кожаная рубашка, простеганная и набитая паклей, из-за чего его плечи казались еще шире, а на голове шлем с железной полумаской. Высокий, прямой, мощный, Даг казался молодым богом рядом со своим расплывшимся отцом.

Но у него было не то настроение, когда хочется любоваться собой, и мрачное лицо не соответствовало блестящему наряду.

– Я же говорил тебе: не болтай, не зови беду! – упрекнул он Хельгу, вспоминая разговор трехдневной давности. – Тролли, тролли! Троллей тебе не хватало для счастья! Вот и выпросила! Иди в дом и сиди с бабушкой. И не высовывайся, пока… Пока не будет можно, – несколько неопределенно закончил Даг. Он сам не представлял, когда и как все это кончится.

– Я не буду сидеть дома! – радостно, словно он ее об этом и просил, заверил а брата Хельга. – Я пойду с вами. Мне дома будет гораздо страшнее. Ты подумай, что со мной будет, если вы все меня бросите – и ты, и отец, и даже Ингъяльд!

– Ингъяльд остается! – успел только возразить Даг, но тут Хельги хёвдинг заторопил его: хирдманы были готовы.

Скорым шагом отряд в тридцать хирдманов вышел из ворот усадьбы. Женщины провожали их напутствиями, челядь решительно сжимала выданное оружие, всей душой надеясь, что пускать его в ход все же не придется.

Усадьба Тингваль, хотя и стояла на самом берегу моря, была довольно хорошо защищена. Перед усадьбой дно на целых два перестрела* усеивали множество камней, которые не позволяли кораблю приблизиться к берегу. В часы отлива они высовывали головы из воды, как целое войско, в прилив прятались под волнами. Только самые крупные несли вечный дозор, каменной грудью, точно щитом, закрывая берег. Полоса камней тянулась далеко, и любому кораблю приходилось причаливать на заметном расстоянии от усадьбы. Это создавало известные неудобства гостям и торговцам, зато препятствовало врагам. Рассказывали, что сам Восточный Ворон, дух-покровитель Квиттингского Востока, когда-то давно набросал в море эти камни, чтобы защитить поле тинга от врагов. А потом поднял своими крыльями бурю, которая все вражеские корабли вынесла на эти камни и разбила. Правда, еще говорили, что Восточный Ворон заколдовал вражеское войско, когда оно уже высаживалось, и превратил в камни, не позволив ни одному человеку ступить на берег. Так или иначе, но еще в незапамятные времена после какой-то войны местные жители сложили на холме каменный жертвенник и с тех пор собираются на тинг именно в Хравнефьорде – Фьорде Ворона.

Когда дружина Хельги хёвдинга добралась до того места, где полоса камней начиналась, чужие корабли были уже видны. Четыре корабля шли на веслах от горловины фьорда. Они оказались не так велики, как показалось напуганному Сквальпу, весел на двенадцать-четырнадцать по борту. Но на мачте каждого из них злобным кровавым глазом светился красный щит, говоривший о самых недобрых намерениях.



– Это они всерьез, да? – тихо спросила Хельга, слегка придерживаясь за локоть Дага. Вид чужих кораблей прогнал ее возбуждение и веселость, наполнил неясным, но очень неприятным чувством. Она только сейчас осознала, что все это не шутки.

– Это они всерьез, – так же тихо повторил Даг, не сводя глаз с медленно приближающихся кораблей. Пришельцы заметили камни и правили к берегу. – Но, может быть, они не станут нападать, когда увидят, что мы готовы к отпору.

– Там вдвое больше людей, чем у нас, – негромко сказал Стольт, один из хирдманов. – Но это не рауды. Это кварги. Видите, на штевнях змеиные головы?

– Ничуть не лучше, – бросил кто-то из стоявших поблизости. – Теперь пошли слухи, что квиттов бьют, теперь найдется много охотников нас пограбить.

– Они увидят, что еще не дошли до тех мест, где это можно, – сказал Даг. Он старался выглядеть спокойным, но внутри у него все кипело. Вот сейчас и выяснится, имеет ли он настоящее право носить меч. – Наверное, в Лаберге уже знают.

– Да уж, Гудмод хёльд не упустит случая прославиться!

– Только бы они успели подойти! Тогда нас будет не меньше!

– Вот что значит конунга нет в стране!

– Восточный Ворон нам поможет!

Тем временем Хельги хёвдинг подошел к самой полосе прибоя, и Даг поспешил догнать его. По привычке всегда быть рядом с братом Хельга дернулась следом, но Равнир удержал ее. Сейчас он тоже не улыбался, его остроносое лицо напряглось и немного побледнело, серые глаза смотрели с неудовольствием. И – чудесное дело! – Хельга послушалась и осталась на месте. Бурное возбуждение уже полностью уступило место растерянности, и она готова была послушаться любого, кто скажет, что ей делать.

Сам светлый день, казалось, померк, пятна снега на горах за фьордом выглядели серыми, мелкие серые волны сердито шуршали, накатываясь на смерзшийся серый песок. С севера тянуло ветерком, особенно пронзительным, холодным и каким-то ехидным; злорадно посвистывая, он шевелил волосы, слизывал тепло со щек и шептал: «Дождалис-с-сь, вот вам и вс-с-се-с-с…» Хельга молчала в ответ, крепко сжав пальцы на локте Равнира. Все как бы зависло, и ей требовалась опора. Ее тревожный взгляд перебегал между чужими кораблями и спиной уходящего Дага.

Самый большой из чужих кораблей подошел к берегу, с него спрыгнули несколько человек. Хирдманы хёвдинга не снимали рук с оружия. Но большинство пришельцев оставалось на кораблях. Красные щиты в их руках образовали над бортами сплошную полосу, над щитами поблескивало железо шлемов, остро кололи взор наконечники копий. «С севера страшный корабль приближается – мертвых везет; правит Локи рулем…»– мелькнули в памяти строки древнего пророчества.[4] Неужели это – про нас?

– Они видят, что мы готовы! – шепнул Хельге Равнир. От напряжения одни замыкаются в себе, а другие становятся разговорчивыми, и ему по привычке хотелось поговорить. – Наверное, будут требовать выкуп.

– Вот еще! – обиженно и враждебно шепнула Хельга, исподлобья, как ребенок, глядя на троих мужчин, медленно идущих по берегу навстречу Хельги хёвдингу и Дагу. Перед лицом опасности в ней вдруг проснулась гордость, которой она в себе раньше не подозревала. – Наш род никогда и никому не платил выкупов!

– А вдруг они этого не знают? – отозвался Равнир и кривовато усмехнулся. – Хорошо бы Восточный Ворон сейчас принес в клюве камушек-другой и сбросил на них! Случай как раз подходящий!

Никто ему не ответил. В древности все было иначе, а сейчас людям приходится полагаться только на себя.

Тем временем трое пришельцев сблизились с Хельги хёвдингом шагов на пять и остановились. Двое держали в руках секиры, один – копье, на поясе у каждого висело по мечу. Ярко раскрашенные щиты издалека резали глаз, а шлемы с железными полумасками и даже с кольчужной сеткой, почти полностью закрывавшие лицо, придавали фигурам нечеловеческий и жутковатый вид.

Напряжение висело над берегом так ощутимо, что у Хельги закладывало уши и хотелось потереть их ладонями, но оно же давило и не давало двинуться.

– Кто вы такие и что вам здесь нужно? – твердо и сурово спросил Хельги хёвдинг. Его округлая фигура с маленькой головой, сидящей прямо на плечах, не выглядела особенно устрашающей, но он так плотно упирался ногами в песок, словно хотел сказать: «Может, я и не величайший воин Квиттинга, но сдвинуть меня с этого места будет непросто!»

– Я – Логвальд сын Моднира, по прозванию Неукротимый! – громко и дерзко ответил ему предводитель пришельцев, стоявший на полшага впереди. Его голос разнесся по берегу, как крик чайки, и Хельга поморщилась: таким резким и неприятным он ей показался. – И никто из тех, кто мне встречался, еще не был рад этой встрече. Я предлагаю вам выбор: вы отдаете мне весь ваш скот, запас зерна для моей дружины на месяц и в придачу даете двадцать марок* серебра. Тогда мы уйдем и вас не тронем. Иначе все вы будете перебиты, и мы сами возьмем все, что нужно.

– Ты слишком торопишься! – крикнул Даг. Умом он понимал, что излишне злить пришельцев не стоит, но не мог сдержаться: их наглость слишком возмутила его. – У нас много скота – если вы съедите его весь, у вас разболятся животы.

– Не лучше ли тебе проплыть подальше на север – до раудов? – предложил Логвальду Хельги хёвдинг. – У них такой миролюбивый конунг, что охотно отдаст тебе все, чем богаты его подданные.

Глядя в мрачное лицо собеседника, где из-под железной полумаски виднелась только короткая бородка, Хельги хёвдинг чувствовал неприятное беспокойство, как всегда, когда рядом назревала неприятность. Любой раздор был ему отвратителен. Только бы дотянуть переговоры до появления дружины Гудмода Горячего, а там этот Модвальд – или Логнир, как его там? – и сам предпочтет убраться восвояси.

– Я сам знаю, где и что мне взять! – резко и грубо ответил Логвальд. – И не надейся, что жалкая толпа твоих рабов сможет мне помешать!

При словах «толпа рабов» хирдманы коротко, единым движением вздрогнули и шагнули вперед, но только один раз.

– Так и ты не жди, что толпа твоих бродяг здесь найдет, чем поживиться! – не остался в долгу Даг. Все его волнение прошло, осталась ярость, желание немедленно свернуть шею этому наглому гаду в шлеме. – Может, вам везло в других местах, но здесь ваше везение кончится! Убирайтесь, пока целы, а не то вас всех зароют в полосе прибоя![5] Понял?

– Вижу, здесь есть кто-то очень смелый! – с издевкой ответил Логвальд. – Старый тюлень примолк, а молодой теленок рвется в бой! Хочешь первым попасть на вертел?

Вместо ответа Даг вынул меч из ножен и протянул левую руку к оруженосцу – чтобы подал щит. Пусть женщины бранятся. Мужчины отвечают на оскорбления делом.

– Защищайся, а не то будет поздно, – коротко бросил он.

Хельга вскрикнула, когда ее брат первым бросился на пришельца так стремительно и яростно, что тот едва успел отбить удар. Вся дружина дрогнула и невольно подалась ближе, но вмешиваться никто не мог: сначала предводители решают, кто из них сильнее. Изумленный Хельги хёвдинг шагнул назад: лишь в этот миг он, как прозрев, увидел мужчину в своем незаметно выросшем сыне.

Над притихшим берегом разлетался только резкий, беспорядочный звон клинков, все замерло, кроме двух яростно бьющихся фигур. Да еще волны прибоя одна за другой катились, лезли на берег, с жадным любопытством тянулись, норовя дотронуться до противников. Каждый всплеск стального звона точно вырывал у Хельги сердце; коротко, отрывисто вдыхая, она не сводила глаз с бойцов и все еще не верила, что это правда. Еще удар – и Даг, ее брат, половина ее самой, будет убит… Встретится с чужим хищным клинком, упадет, обливаясь собственной кровью, и перестанет быть живым… Нет, нет, этого не может быть! Хельге было трудно оценить силы противников; она не разбиралась, правильно ли наносятся и отражаются удары, но она знала своего брата и видела: Даг тверд и решителен, он даже не думает об опасности и смерти, он весь – порыв и ярость. Не такой опытный, но сильный и уверенный, он рвался вперед, и недостаток опыта, как это иногда бывает с молодыми, служил ему добрую службу: иной раз незнание трудностей дает ту самую веру в себя, которая приносит успех.

И пришелец отступал, иной раз на два шага, потом наступал снова, злясь, что не может одолеть высокорослого юнца. Хельга впивалась в него глазами, точно хотела заставить споткнуться. Вся его фигура казалась ей мерзкой и отвратительной: железный шлем, из-под которого и лица-то не видно, блеск оружия, башмаки, нагло попирающие землю, которая много лет не видала врагов… На одной ноге ремешок красный, на другой – зеленый…

И вдруг Хельга пискнула, крепче вцепилась в локоть Равнира и принялась дергать, как бывало, Дага.

– Ты чего? – Равнир шевельнул локтем, не оборачиваясь и не сводя глаз с бойцов.

А она, не в силах вымолвить ни слова, дергала Равнира за локоть, впившись глазами в пришельца. Вернее, в его ноги.

Подняв взгляд, Хельга по-новому осмотрела всю фигуру, в которой теперь видела много знакомого. Со странным звуком – то ли смех, то ли всхлип – она шагнула вперед, растолкала хирдманов, вырвалась на свободное пространство и нетерпеливо крикнула:

– Брендольв! Это ты! Ты с ума сошел там за морем! Кончай валять дурака! Ведь это же ты, я тебя узнала! – кричала она, торопясь скорее остановить этот нелепый ужас. – Ты что, стал морским конунгом* и своих не узнаешь?

Терзаемая напряжением и облегчением одновременно, она неровно засмеялась, потом закашлялась, торопилась сказать что-то еще, но не могла.

Вся дружина вздрогнула при звуке ее голоса и обернулась.

А Логвальд вдруг отскочил на несколько шагов назад. Даг остановился, держа меч наготове: за шумом схватки он не расслышал слов сестры и не понял, почему его противник внезапно обратился в бегство. А Хельга продолжала говорить, поспешно делая еще несколько шагов вперед, и голос ее звучал умоляюще, точно она просила кого-то сделать все именно так, как она надеется:

– Как тебе не стыдно так шутить, Брендольв! Что ты еще придумал! Ты с ума сошел! Что за глупости? Ты так долго пропадал, а теперь придумал какую-то глупость! Брендольв!

Знакомое имя звучало как заклинание. Но оно же казалось невероятным, каким-то обманом слуха. А Логвальд вдруг сорвал с головы шлем и засмеялся, потряхивая волосами. Он поднял голову, и хёвдинг увидел изменившееся, но знакомое лицо Брендольва, сына Гудмода Горячего и своего бывшего воспитанника. Прошло почти четыре года с тех пор, как Брендольв уехал за море к кваргам. С тех пор он возмужал, раздался в плечах, отрастил бородку, но все же не узнать его было невозможно. Только полная неожиданность не позволила хёвдингу и прочим сделать это раньше.

– Хельга! Ручеек! Птичка моя! Ты тоже здесь! И ты одна меня помнишь! – со смехом воскликнул Брендольв и шагнул навстречу девушке. Бросив на песок щит и шлем, он протянул руки к Хельге, а она взвизгнула от радости, что ее догадка оказалась верной. – Ты так выросла, а помнишь меня! Я тебя не заметил, а ты одна меня узнала!

Изумленный Даг опустил меч и замер с открытым ртом. После схватки он тяжело дышал и не мог собраться с мыслями. А Хельга, смеясь от счастья и облегчения, в несколько прыжков преодолела оставшееся расстояние и прыгнула на шею «грабителю». Брендольв обнял ее, а все остальные разом зашевелились, заговорили, закричали. До всех дошло, что ничего страшного больше нет, но люди еще не взяли в толк, что же, собственно, произошло.

– Да это Брендольв!

– Ты что, стал морским конунгом?

– Да возьмут тебя тролли, парень! Ты не слишком хорошо придумал!

– Вот так подшутил!

– А мы-то уже готовы…

– Твоему отцу это не слишком понравится!

– Великий Один!

– Да он всегда был с придурью!

– Слава асам*, наконец-то ты вернулся!

– Не шути так больше, Брендольв! – приговаривал Хельги хёвдинг, сняв шлем и вытирая вспотевший лоб. Хельга прыгала вокруг и радостно повизгивала, почти заглушая его слова. – А если бы мы сразу встретили вас стрелами? Шутка получилась бы дороговата!

– Ну что ты, хёвдинг! – весело и лишь чуть-чуть виновато оправдывался Брендольв. Без шлема, с привычной широкой улыбкой, он уже всем казался прежним, и даже старые следы оспинок на щеках нетрудно было разглядеть сквозь поросль молодой рыжеватой бородки. – Я же знал, куда приплыл! Я же знал, что здесь «мирная земля» и что ты никогда не бросаешься на людей, не разобравшись, в чем дело. Зато теперь я знаю, что усадьба Тингваль готова встретить любого врага как подобает!

– Да ты совсем сдурел! – восклицал Даг, сообразивший и узнавший Брендольва последним. Уж слишком неожиданным оказался такой поворот! Остатки боевого возбуждения превратились в гнев и мешали радоваться другу. – Брендольв! Ты в своем уме? Да кто же так шутит! Я тебе собирался снести голову всерьез! И тогда ты сам был бы виноват!

– Ты стал настоящим Сигурдом! – весело ответил Брендольв и хотел хлопнуть его по плечу, но Даг сердито оттолкнул его руку. Брендольв не обиделся: радость плескалась в нем и щедрыми брызгами разлеталась далеко вокруг. – И вырос выше меня! Я тебя тоже не узнал. Только догадался, что это должен быть ты.

– А я вот не догадался, что ты за морем так поглупел! – возмущался Даг, не в силах примириться с такой дурацкой и опасной шуткой. Ему самому никогда не пришло бы в голову проверять усадьбу Плоский Камень таким вот образом! – Это же надо такое придумать! Мы уже не дети, чтобы прятаться в сенях и изображать тролля!

– Да уж конечно! – хохотал в ответ на его негодование Брендольв, не без удовольствия вспоминая детские забавы. – Ты отличный боец, Даг! Когда сюда прибудет конунг фьяллей, ему придется плохо! Я тебя еще кое-чему научу – мне рауды показали. Я так рад, что ты не струсил!

– А ты этого ждал? – Даг был просто оскорблен этой похвалой и отталкивал Брендольва, который все порывался его обнять.

– А я догадалась! – ликовала Хельга, прыгая на месте. Теперь уже все это событие казалось ей очень забавным. – Я догадалась, когда увидела его ноги! Красный и зеленый! Ты всегда путал красный и зеленый!

– Да ну! – охнул Брендольв и посмотрел на свои ноги, вернее, на ремешки, которыми крепились обмотки. – Они разные, да?

– Еще бы! – хохотала счастливая Хельга. Брендольв не различал красный и зеленый, и эта его особенность немало смешила ее в те годы, когда сын Гудмода жил у них в усадьбе. – Я так и знала, что ты никогда этому не научишься! Если даже я не смогла тебя научить, то не научит и конунг кваргов!

– Да уж, ему и погребальные башмаки так завяжут – один красным ремешком, а другой зеленым, – добавил Даг, уже немного остыв.

Ему было стыдно за своей пропавший зря боевой задор, и похвалы Брендольва казались снисходительными – как раньше, когда двенадцатилетний мальчик не годился в соперники пятнадцатилетнему парню.

– Зато Один и валькирии сразу поймут, кто к ним явился! – без смущения ответил Брендольв и наконец обнял Дага, чтобы быстрее прогнать обиду. Сам он ни на кого не сердился подолгу и не понимал, какой в этом смысл. – Будь здоров, Альвард! – кричал он, тут же открывая объятия кому-то другому. – Привет, Равнир! Ты еще не женился? А где твое ожерелье? Дашь мне поносить?

– Ты, наверное, у конунга кваргов заслужил другое, не хуже! – ответил Равнир.

– Да уж конечно! – с удовольствием согласился Брендольв. – Я привез много занятных вещей. И если кто-нибудь пригласит меня на пир, то не останется без подарков!

И он подмигнул Хельги хёвдингу.

– Я знаю кого-то, кто уж точно скоро будет нашим гостем! – намекнула Хельга.

– А я знаю кого-то, кто еще не скоро отдышится! – вставил Хельги хёвдинг, намекая на себя самого, и еще раз вытер лоб, а заодно и шею. – Отправляйся домой, Брендольв. Мы уже предупредили твою родню. Но боюсь, они приготовили пир не тебе, а волкам и воронам.[6]

– И я знаю кое-кого, кому еще скажут несколько ласковых слов в усадьбе Лаберг! – шепнул Хельге Даг и показал глазами на Брендольва.

Но тот был так рад возвращению в родные места и встрече с семьей воспитателя, что не боялся отцовского гнева. Гудмод Горячий и сам не прочь пошутить.

* * *

Через несколько дней жизни в лесной избушке Атла уже считала, что здешние места населяет совсем не плохой народ. Жители восточного побережья имели милейший обычай хранить овощи прямо на поле, где они и выросли, в больших ящиках безо всяких замков, только под крышкой с засовом, чтобы не добрались олени или кабаны. Оказавшись внезапно хозяйкой избушки с очагом, Атла поддалась соблазну отдохнуть несколько дней и пока не заговаривала о том, чтобы идти куда-то дальше. Два раза она ходила тайком прогуляться по округе и натыкалась на такие хранилища, сколоченные из тонких бревнышек и стоящие на краю кривоватых клочков земли, которые здесь гордо именовались полями.

Однажды Атла вскрыла одно хранилище и нагребла полный подол моркови. Морковь пришлась кстати (помятый железный котелок был счастлив). Два дня Атла выжидала, но ничего не произошло. Непохоже было, чтобы кто-то искал похитителей.

– Как видно, тут богатый народ проживает! – рассуждал Вальгард. Уж он-то не трогался с места по доброй воле и вставал с устроенной на полу лежанки только тогда, когда Атла гнала его за дровами. – Лошадью больше, лошадью меньше – никто и не заметит. А морковь они, как видно, оставляют в жертву местным троллям. Разве у нас кто-нибудь бросил бы еду на поле без присмотра?

– Ты исключительно умен и проницателен для берсерка, – снисходительно одобрила Атла. И Вальгард благодушно ухмыльнулся в ответ: он охотно прощал женщинам мелкие насмешки, справедливо полагая, что достоинство медведя не пострадает от комариных укусов.

Через несколько дней Атла снова собралась за добычей. У них еще оставалось сколько-то из награбленных припасов, но Атлу уже воротило от сушеной рыбы. Первый «разбой», оставшийся безнаказанным, придал ей уверенности: может, здешним жителям и правда ничего не надо? А ей надо, еще как надо! У нее же ничего нет!

На этот раз она пошла в другую сторону – на юг. Здесь лес скоро окончился, перешел в какие-то чахловатые рощицы из тонконогих осинок с серыми от холода щечками-листочками. Осторожно переставляя ноги, чтобы поменьше мочить ненадежные башмаки, Атла иногда придерживалась рукой за стволы, и осинки дрожали, словно хотели что-то ей сказать. «Ничего, ничего! – невнятно, без голоса бормотала Атла, обращаясь то ли к осинкам, то ли к себе самой. – Такие мы теперь все здесь: серые, одинокие, и дрожим… Только вы останетесь, а я пойду дальше…»

В осинник упирался конец длинной каменной ограды высотой вполовину человеческого роста. Такими огораживают свои поля и пастбища богатые люди. На поле чернела мерзлая земля с полусгнившими остатками ботвы. Житейская мудрость, привычная и не осмысленная почти так же, как голос крови у зверя, повернула Атлу прочь отсюда: даже если тут и будет чем поживиться, богач рассердится за свое добро гораздо скорее и сильнее, чем простой бонд*. Но соблазнительное хранилище вдруг показалось совсем рядом: тонкие осиновые бревна, жесткая солома сверху торчит во все стороны…

Быстро оглядевшись и нигде не заметив шевеления жизни, Атла подхватила повыше подол рубашки и перебежала по краю поля к хранилищу. Оторвавшись от леса, она испытывала беспокойство и торопилась скорее вернуться под его надежную защиту. В открытом поле ей было так тревожно, что даже руки дрожали; впрочем, это могло быть и от холода. Деревянный засов разбух, почти врос в скобы и поддался не сразу; но решимость всегда придавала Атле сил, и скоро она уже подняла тяжелую крышку. Раскопав холодную солому, она увидела округлые желтовато-белые бока брюквы. Не земляника, конечно, но сойдет.

Согнув локоть, Атла положила в него три или четыре брюквы, жалея, что у нее нет мешочка или корзинки. Вдруг предчувствие толкнуло ее поднять голову. По дальнему краю поля шли двое мужчин, а на полшага сзади семенила толстая старуха в широченной короткой накидке. Смешно размахивая руками, она, как видно, просила тех двоих идти помедленнее; до Атлы долетели неразборчивые звуки голоса. Ее еще не заметили, как и она не заметила темную одежду среди серых стволов. Но сейчас…

Мгновенно Атла пригнулась и спряталась за хранилище. Дождалась! Впервые встреченные на побережье люди показались опасны, как звери. Помня о лошади Вальгарда, рядом с разоренным собственными руками овощным хранилищем Атла ощущала себя преступницей, и ее заливал такой страх, какого она не испытывала и во время бегства от раудов. Сжавшись в комок позади бревенчатой стенки хранилища, она стремилась как-нибудь исчезнуть, уйти хоть под землю, только не быть замеченной.

Но те трое шли прямо сюда; на спинах у мужчин она мельком заметила ивовые корзинки. Отсидеться не получится, надо бежать. Стряхнув первое трусливое оцепенение, Атла поспешно бросилась назад к лесу, пригнувшись и теряя по пути брюквы. Она старалась не думать, заметят ее или нет, а сосредоточилась на одном стремлении: скорее оказаться в лесу. Открытое пространство до опушки казалось бесконечным и ненадежным, как тонкий лед; каждый миг Атла ожидала взгляда, как удара в спину. Страх не давал вздохнуть, а ноги двигались сами собой.

Позади раздался короткий вскрик сразу двух голосов: мужского и женского. Не оглядываясь, Атла разогнулась и во весь дух пустилась бежать к опушке, больше не скрываясь. Мерзлая земля то скользила, то проминалась под ногами, подол путался, словно хотел помешать ее бегу, волосы лезли в глаза, и Атла неслась почти вслепую, лишь смутно различая впереди частокол серого осинника. Преследователи мерещились уже совсем близко, и она напрягала все силы, стремясь к лесу, как рыба к воде.

Вот и опушка! Протиснувшись между двумя первыми стволами, Атла вдруг ощутила вокруг тишину и пустоту и разом поняла: никто ее не преследовал. Где же они? Атла обернулась.

Те трое стояли почти на том самом месте, где она их впервые увидела; к ней были обращены изумленные, искаженные страхом и оттого почти одинаковые лица. Глаза вытаращены, рты открыты в немом крике – язык отнялся! Один из мужчин вцепился в рукоять ножа на поясе, другой прижал ладонь к груди – как видно, к амулету. Старуха подняла руки перед собой, то ли защищаясь, то ли готовясь бежать.

Учащенно дыша, Атла вытаращила глаза: что с ними? А потом поняла: они сами ее испугались. Видно, поняли, что сейчас она способна даже укусить. Изумление и ужас «противников» были нелепы, дики, даже смешны. Атла хотела засмеяться, вместо этого кашлянула, и звук получился глухим, отрывистым, похожим на лай.

Мужчины попятились, старуха слабо всплеснула руками, загребла ими холодный воздух, словно хотела отплыть назад. И Атла пошла в глубь осинника, теперь уже не торопясь, наслаждаясь своим призрачным могуществом и помахивая знаком победы – сморщенной маленькой брюквой, держа ее за хвост, как крысу. Она даже запела, вспоминая пиры в усадьбе Перекресток:

Троллей грозный недруг

Топора на рати

Смёл врагов несмелых…[7]

Но дальше трех строчек дело не пошло: собственный голос показался Атле каким-то зажатым, грубым, неприятным. Радость нелепой победы растаяла, мгновенное торжество сменилось тоской, вязкой, как мокрый снег, и непроглядной, как зимние облака. Нашла чему радоваться! Атла снова вспоминала глупые лица напуганных рабов и злилась: на них, на себя, на весь свет. В этом испуге было что-то такое горькое для Атлы… Лучше бы ей их не встречать! Даже брюква стала ей ненавистна, и только из упрямства она не выбросила «славную добычу». Надо же будет что-то показать Вальгарду. Пусть знает, что не он один способен наводить ужас своим видом…

Задумавшись, Атла не сразу заметила, как впереди мелькнуло еще что-то живое. До избушки оставалось идти всего ничего, она ощущала себя почти в безопасности, как вдруг из-за елей выскользнула человеческая фигура. Атла вздрогнула, подалась назад, впившись глазами во встречного. И застыла в изумлении: человечек, мелкими семенящими шажками спешащий ей навстречу, ростом был с десятилетнего ребенка, но по сложению казался взрослым мужчиной, чуть толстоватым, но довольно-таки ловким. Облезлая меховая шапчонка сидела на круглой голове боком, даже не без некоторой лихости; на ходу человечек кутался в короткий меховой плащ, пряча руки. Не замедляя шага, он проскользнул мимо Атлы и скрылся между деревьями; на нее он лишь бросил беглый, нагловато-приветливый взгляд и ухмыльнулся, показывая зубы с одной стороны рта. Его ухмылка казалась заговорщицкой, точно они с Атлой шли, независимо друг от друга, по одному и тому же делу. Притом такому, какое не делает им чести.

Обернувшись вслед проходящему, Атла сразу же потеряла его из виду и снова осталась в лесу одна. Встречи с людьми, которых она так боялась, прошли нелепо: сначала ее испугались, потом не заметили… То есть заметили, но не удостоили словом. Атла почувствовала растерянность: подобного равнодушия, беглой ухмылки она не ждала. Если бы встречный накинулся на нее с расспросами, даже обвинил бы в краже брюквы – это было бы понятно. Что здесь за странная местность такая? Она ничего не понимала. Уж не померещился ли ей этот карлик…

И вдруг Атле стало так страшно, что на глазах выступили слезы. Земля дрогнула под ногами, захотелось уцепиться за ближайшее дерево, чтобы не провалиться куда-то. Карлик! Маленький рост, суетливые проворные движения, нагловатая ухмылка: а я все про тебя знаю… Тролль!

Никогда в жизни Атла не видела троллей. Дождалась вот! Они с Вальгардом забрели в местность, где хозяйничают тролли! Сразу все стало пугающе ясным, даже непонятное добродушие здешних жителей приобрело зловещий смысл. Лес, только что бывший надежным убежищем, вдруг наполнился угрозой; деревья превратились в толпу врагов, за каждым стволом шевелились и скалили зубы тролли. Они даже не прячутся, открыто показываются на глаза, зная, что добыча не уйдет…

Задыхаясь от бега и прижимая руку к груди, Атла ворвалась в избушку и принялась теребить Вальгарда.

– Уходим отсюда! – сдавленно выкрикивала Атла, сквозь боль в груди жадно стараясь вдохнуть. – Здесь тролли! Я сама видела одного! Нужно уходить! Здесь дурное место!

– С чего ты взяла? – лениво ответил Вальгард, даже не приподнявшись и вяло отмахиваясь от Атлы, как от назойливой мухи. Скорее всего, он разобрал лишь одно слово из десяти. – Здесь совсем неплохо.

Атла не ответила и молча села на край лавки. Проклятую брюкву она положила рядом с собой, осторожно, как гусиное яйцо. Спокойствие Вальгарда опять сбило ее с толку: в последнее время это у всякого получалось так легко! Только что она была полна ужаса и стремления поскорее бежать отсюда, но несколько слов оглушили ее и наполнили растерянностью. Может быть, все это пустое? И тролль ей померещился? А те трое на поле тоже померещились? Великий Один! Да хоть сама-то она, Атла Сова, есть на свете или она тоже морок? Только чей? Узнать бы, и уж он-то за все ответит!

Молча сидя на краю лавки, Атла пыталась нащупать свое место в пространстве. С одной стороны были люди, которые испугались ее, а с другой – тролль, которого испугалась она сама. А она очутилась посередине, на какой-то грани, узкой, как кончик иглы, и темной, как вода в проруби ночью.

– Что тебя напугало? – расспрашивал тем временем Вальгард. – Ты кого-нибудь встретила?

– Да. – Атла наконец нашла в себе силы кивнуть. – Сначала трех человек на поле. А потом тролля в лесу. Он мне подмигнул.

– Ну, не укусил ведь! – усмехнулся Вальгард. – Может, ты ему понравилась! Ты уверена, что это был тролль?

Атла опять кивнула. Вспоминая краткую встречу, она все больше укреплялась в своей догадке. И не внешность малорослого толстяка и не его поведение тому причиной, а то чувство, которое в ней осталось, – как будто она погладила ладонью изморозь на камне. Холодно, шершаво, тает и течет… Холодно, зыбко, неопределенно… Вся ее жизнь стала такой вот. А все эти проклятые фьялли!

На глаза ее снова навернулись слезы, но теперь это были злые слезы. Атла до боли сжала кулаки, страстно желая своими руками передушить все это племя, что выгнало людей из домов и отдало живых во власть нежити. Перед глазами возник, как из туманной мглы, ее угол в кухне Перекрестка, прялка с трещиной в нижней доске, за которой она просидела столько дней и вечеров. Нельзя сказать, что ей жилось весело, но она привыкла и думала, что так будет всегда. А потом – зарево пожара над лесом, лица тех, кто теперь умер, лица тех, кто не пустил их ночевать, и опять того тролля, который посмотрел на нее, как на свою…

– Надо уходить отсюда! – повторила она, слыша, что голос стал ломким и гнусавым от слез, но уже не стыдясь их и не стараясь скрыть. – Я боюсь.

– Здешние люди тоже боятся, – спокойно ответил Вальгард. – Должно быть, они и меня приняли за тролля, тогда, с лошадью. И тебя приняли за тролля. Так что нам нечего бояться. А настоящий тролль ко мне не подойдет. Он сам меня боится.

Вальгард посмотрел в угол возле двери, где сложил свое оружие. Отблеск с очага выхватил из тьмы край красного щита. В Перекрестке было принято, чтобы в гриднице щиты вешались над местами их хозяев, и потому щиты Орма (красный с желтой поперечной полосой) и Виднира (бурый с синим кругом возле умбона*) нередко летали туда-сюда, опрокидывая посуду со столов. «Луна и солнце делят место на небе!» – смеялись домочадцы. «Да уйми ты своих медведей!» – визгливо взывала к мужу фру Брюнхильд, а он только хохотал в ответ. Не зря хозяйке досталось имя валькирии… Всего этого больше нет и не будет никогда…

– Надо уходить отсюда, – повторила Атла. И сама знала, что идти некуда.

– От своего страха не убежишь, как от самого себя, – заметил Вальгард и снова улегся на охапку еловых лап, покрытых плащом. Для него это место было достаточно удобным. – Хочешь быть смелым – будь. Гони прочь страх, пусть он проваливает, а мы сами здесь останемся. Здесь совсем не плохое место. Мы видели гораздо хуже. Или ты все забыла? А идти дальше – куда? Впереди только море. Еда у нас еще есть… Ты что-то принесла?

Атла посмотрела на брюкву и скривила губы. Но усмешки не получилось. Ее раздирали два противоречивых чувства: хотелось немедленно бежать прочь отсюда, но в то же время казалось, что на всей земле ей нет места.

Глава 2

Этой зимой жители Хравнефьорда не испытывали недостатка в новостях. На праздничных пирах, которые с приходом йоля зашумели в каждой мало-мальски уважающей себя усадьбе, увлекательные беседы не смолкали день и ночь. Угощений тоже пока хватало, так что подданные Хельги хёвдинга могли считать себя самыми удачливыми людьми на всем Квиттинге.

Хельга чувствовала себя совсем счастливой. Чувства счастья и радости были нередкими гостями в ее душе, но сейчас она точно знала, чему радуется (по крайней мере, думала, будто знает). На йоль ожидался в гости Гудмод Горячий со всеми домочадцами, и она с нетерпением ждала новой встречи с Брендольвом. Они с ним и раньше дружили, Хельга привыкла к нему, как к брату, и скучала, когда он уехал. Повзрослевший и изменившийся, он после возвращения вызвал у нее не меньше любопытства, чем радости. От них уехал семнадцатилетний подросток, в котором она видела товарища по играм, а вернулся взрослый мужчина с бородой! Брендольв раздался в плечах, и голос у него стал ниже, гуще. Только когда он смеялся, в нем прорывалась прежняя искренняя звонкость, и Хельга узнавала прежнего Брендольва, но не упускала из виду и нового – короче, их стало как бы два! Все это было так занятно и восхитительно, что Хельге хотелось смеяться, и она смеялась, и домочадцы улыбались ей, не зная о причине веселья. При мысли о Брендольве Хельга чувствовала, что ей преподнесен изумительный подарок, что в ее жизни появилось что-то свежее, что-то такое, что все изменит. Она выросла, окруженная любовью домочадцев и соседей, но сейчас появился человек, способный и готовый любить ее как-то по-иному, чья любовь могла дать ее жизни какие-то иные, новые дороги. Тонким женским чувством Хельга угадывала, что их детская дружба с Брендольвом может развиться во что-то большее, и это наполняло сердце глубокой, искрящейся, многогранной радостью.

Но если он так изменился, то и для нее самой тоже прошли четыре года! Как проснувшись, Хельга и в себе самой заметила перемены. Раньше у нее не было будущего, потому что она о нем не задумывалась; один день переходил в другой такой же, и Хельга не ждала перемен. А теперь она их ждала, и тихий, глупый и такой сладкий восторг неприметно кипел в ней, как крошечный родничок под камнем.

Чтобы время бежало побыстрее, Хельга с раннего утра принимала деятельное участие в подготовке к пиру; ей хотелось делать десять дел разом, но не хватало терпения довести до конца хотя бы одно. То она гремела котлами среди служанок на кухне, то волокла из сундуков дорогие ковры, которыми покрывали стены в дни самых больших праздников; развернув ковер, она принималась с увлечением рассматривать вытканные на нем подвиги Сигурда или повесть о создании мира, позабыв, что ковер-то надо вешать на стену. Приезжали гости, и Хельга бежала встречать; она обожала гостей, и чем больше народу собиралось в усадьбе, тем веселее ей было. Она всех расспрашивала о новостях, задавала вопросы и тут же забывала ответы, но никто на нее не обижался, потому что она так искренне радовалась людям, что даже бедные бонды чувствовали себя уважаемыми и желанными гостями. Маленькая и хрупкая, она ухитрялась заполнить собой, своим голосом и смехом всю огромную усадьбу.

– Пахнет весной! – ликующе кричала она, в полдень выйдя зачем-то во двор и тут же забыв зачем, увлеченная и опьяненная блеском чистого зимнего солнца. – Даг! Где ты! Сольвёр, бабушка! Эйк, иди послушай… то есть понюхай! Я вам говорю – пахнет весной!

Домочадцы только посмеивались, продолжая заниматься своими делами. А Хельга блаженно зажмурилась, сбросила с головы капюшон, подставила лицо мягкому, нежаркому солнечному лучу. Должно быть, на углу дома солнце чуть-чуть прогрело землю, и Хельга улавливала слабый, тонкий, но такой восхитительный запах талой воды и мокрой земли. Этот запах дарит сразу так много: закрой глаза – и увидишь весну во всем ее блеске, ослепительное солнце, прозрачные ручьи с пестрыми камешками, голубое небо в лужах, черный, изъеденный, умирающий лед, готовый выпустить на волю живую, дышащую землю, первые влажные ростки, которые тем и хороши, что обещают впереди расцвет… В воображении все это было так близко, что Хельга даже удивилась, когда открыла глаза и увидела широкие пятна белого снега на горах за фьордом, блестящие уверенно и гордо. Низкое солнце вот-вот спрячется – еще только йоль, до весны долгие месяцы…

Но в сердце Хельги весна уже дышала и пела. В округе про нее говорили, что она, наверное, из рода альвов*. Хельге нравились такие слова, но она только смеялась и не верила: как же она, дочь Хельги хёвдинга, может оказаться из рода альвов? Ее не принесло морем в золоченом щите вместо колыбели, ее не нашли, новорожденной, возле ручья у корней ясеня, ее не оставила неизвестная женщина, зашедшая переночевать. Она родилась здесь, в этом доме, и ее отец, ее мать, их предки во многих поколениях были хорошо известны на восточном побережье. И даже при ее рождении никто не заметил, чтобы вошедшие норны* спряли золотую нить и привязали ее к палатам луны.[8] «Просто не умели как следует смотреть! – говорил корабельный мастер Эгиль Угрюмый. – Уж я бы не проглядел, окажись я тогда здесь! Тебе, Хельга, как видно, достался дух альва!» – «Да разве так бывает?» – смеялась Хельга, впрочем, довольная таким решением. «Еще как бывает! – горячо уверял Эгиль, а ему стоило верить. – Человек – самое удивительное создание во всех девяти мирах.[9] Он может быть каким угодно и даже сам не знает всей правды о себе. Ему может достаться дух альва, а может – тролля. С ним может быть все, даже такое, чего ни с троллями, ни с альвами, ни даже с самими богами не бывает». – «Что же?» – «А то, что тролль он и есть тролль, альв он и есть альв. Боги создали их раз и навсегда, стать другими они не могут. А человек может наработать в себе дух того или другого. Или обоих сразу, да в такой смеси, что сам Локи* не придумает хитрее. Каким ему быть – человек выбирает сам!»

В такие сложности Хельга не вдавалась, но слова корабельщика о том, что с человеком может быть все, казались ей очень правильными. И она жила, с веселым и жадным любопытством впитывая в себя мир, и он все шире раскрывал перед ней свои сокровища, такие, что лежат под ногами и ждут лишь внимательного взгляда. Кто пробовал заглянуть в камень? В простой обломок серого гранита? Он только на первый взгляд серый. В нем есть тоненькие черные прожилки, похожие на дорожки для очень-очень маленьких ног, есть прозрачные белые зернышки, как окошки внутрь чудесного дома, и даже в серых зернышках поблескивают какие-то таинственные искры, приглашая заглядывать еще глубже. И шероховатость его что-то шепчет кончикам пальцев – только слушай… И вот уже нет никакого серого камня, а есть целый мир, который так удобно держать в руке и который тихонько дышит у тебя в ладони, давая тебе чувство немыслимой огромности и глубины… Единственное, что в представлении Хельги не могло быть истиной, так это слова «этого не может быть».

Гости из усадьбы Лаберг не заставили долго ждать себя, и все оставшееся время Хельга не отходила от Брендольва. Всему семейству хёвдинга Брендольв привез подарки. Хельге и Мальгерд хозяйке достались цветные заморские ткани, серебряные браслеты и ожерелья тонкой говорлинской работы, по связке черных соболей. Хельга ахала и охала, звенела серебром, гладила мех и мягкий шелк, изумляясь всей этой красоте и не веря, что это подарено не кому-нибудь, а ей.

– Должно быть, ты немало заплатил за это! – приговаривала фру Мальгерд, покачивая головой. Ей было приятно, что бывший воспитанник Хельги хёвдинга так уважает их, но по привычке наставлять его наравне с собственными внуками она не могла одобрить такое расточительство. – На все это можно купить корабль!

– И нанять дружину на целый год! – со смехом подхватил Брендольв, который был рад щегольнуть щедростью. – Не печалься, бабушка! Я ведь покупал все это не у кваргов, а у самих говорлинов, там это подешевле.

– Ты мне расскажешь, как там? – просила Хельга, уже забыв о подаренных сокровищах и всем сердцем желая послушать о заморских землях. – Как там живут?

– Надо все это убрать. Собери, Сольвёр, – распорядилась фру Мальгерд, нашаривая в связке нужный ключ.

– Ах, бабушка, ну можно, я оставлю себе хоть что-нибудь! – взмолилась Хельга.

После недолгих уговоров фру Мальгерд разрешила ей надеть подаренное ожерелье, и довольная Хельга сама потащила остальные подарки в сундук под замок. Брендольв смотрел ей вслед, улыбаясь и неопределенно покачивая головой. Четыре года назад он оставил здесь двенадцатилетнюю девочку, хорошенькую, подвижную, веселую. Сейчас девочка подросла, и в первый миг Брендольв удивился – ему казалось, что без него в Хравнефьорде ничего не может измениться. И все же эта перемена – к лучшему. Ведь сам он повзрослел, из подростка стал мужчиной, и ему веселее было иметь дело со взрослой девушкой, чем с ребенком. А если эта девушка расположена к нему так же, как прежняя девочка, – что может быть лучше? Брендольв радовался, что в душе дочь его воспитателя так мало изменилась. Ни для кого не составляло тайны, что Гудмод Горячий и Хельги хёвдинг думают породниться, и Брендольв давным-давно знал, что за женой ему не придется ехать далеко.

И все же недаром именно она первой узнала его там, на берегу! Вспоминая об этом, Брендольв улыбался, душу согревало предчувствие будущего счастья. Не зря она узнала его и так смело вышла вперед!

Однако вечером, когда все гости собрались и расселись за пиршественными столами, Хельга сидела рядом с бабушкой чинно и важно, как и подобает взрослой дочери могущественного хёвдинга. Может быть, наставления бабушки, а может, непривычная тяжесть узорчатого ожерелья на груди произвели эту перемену, и сейчас, когда она не бегала и не смеялась, Брендольв ясно увидел, что его подружка все же повзрослела. Нарядная и спокойная, с расчесанными волосами, с вышитой золотом лентой на лбу, она выглядела очень красивой, и Брендольв подмечал, что многие мужчины бросают на нее многозначительные взгляды. Но Хельга не гордилась своей красотой: просто она устала за день и теперь была довольна, что может сидеть на месте и при этом видеть и слышать сразу всех.

– Должно быть, ты, Брендольв, там за морем ходил в разные походы? – расспрашивали гости. – Расскажи нам, что ты там повидал.

Рассказывать Брендольв любил и не заставлял себя долго упрашивать. За эти четыре года он подолгу жил у конунга кваргов, провел одну зиму в говорлинском городе Ветроборе (даже его название Хельга повторила только с третьей попытки), однажды плавал к уладам и много раз измерил побережья Морского Пути.

– Наверное, тебе не очень хотелось возвращаться домой! – говорили слушатели, завидуя его путешествиям. – У нас-то тут никогда ничего не случается! Ты мог бы добыть еще больше богатства и славы!

– Самая большая слава теперь здесь! – ответил Брендольв. Хельга, привыкшая к тому, что даже о самых опасных событиях он рассказывает с улыбкой, удивилась, до чего серьезен он стал при этих словах. – Я еще летом услышал, что конунг фьяллей решил испытать прочность наших щитов. А раз так, я решил вернуться. Где же добывают славу, как не на войне? А война теперь у нас на носу, так что за славой не надо ездить далеко!

– Вот это верно! Теперь уже совсем близко!

Гости загомонили: об этом каждому нашлось что сказать. В усадьбе Тингваль жили сейчас несколько человек из тех, кто бежал с Квиттингского Севера от фьяллей и раудов. Разговор свернул на войну, и Хельга тоскливо вздохнула. Она уже много раз слышала о битвах и пожарах усадеб, и лица людей, которые все это видели своими глазами, наводили на нее давящую тоску. Хельге не хотелось верить, что так бывает, что в этом прекрасном мире, где даже в первый день йоля уже пахнет весной, есть кровь и дым пожаров. Смерть, которой никто не хотел и не звал. Обездоленность безо всякой своей вины. Что-то дурное, что никак нельзя поправить. Весь ее мир дрожал и ломался при мысли об этом, впечатлительной душе казалось, что и ей самой не миновать подобной участи.

Хельга не хотела так думать. Обводя глазами просторную гридницу, она старалась утешить себя, уцепиться за что-нибудь надежное. Ведь Хельги хёвдинг – такой могущественный человек, у него столько дружины, столько друзей и родни! У них такая большая усадьба, такой крепкий дом, где на столбах возле почетных сидений вырезаны подвиги Одина и Тора*, а стены увешаны пестрыми коврами и дорогим оружием. И сколько лиц – знакомых, веселых, уверенных. Ее благополучие ограждала прочная каменная стена, и все же Хельга не могла избавиться от беспокойства.

– Лучше бы поговорили о чем-нибудь другом! – шепнула она бабушке.

– Это было бы хорошо, – согласилась та. – Но эта война есть на самом деле, и тебе надо привыкнуть к этому. Мы не знаем, что нас ждет, а если и знаем, то ничего не можем изменить.

Хельга не ответила. Слова бабушки почему-то показались ей обидными. Почему не можем изменить? Хельга знала немало саг и преданий о том, как даже очень доблестные люди становились жертвами злой судьбы, но не хотела им верить. Наверное, и Сигурд Убийца Дракона сумел бы что-нибудь поправить в несчастьях своей жизни, если бы очень захотел. Отец, Гудмод Горячий, Даг, Брендольв – такие красивые, сильные люди! Не может быть, чтобы судьба их была зла, а они не могли ничего изменить!

– А я уже слышал, что и у вас тут завелись немалые опасности! – весело сказал Брендольв. Хельга повернулась к нему и встретила задорный, блестящий в свете факела взгляд. – В наших местах завелись тролли, да?

Гости засмеялись: благодаря приезду самого Брендольва многие позабыли о происшествии с лошадью Кнёля, а теперь, когда вспомнили, событие показалось скорее смешным, чем тревожным.

– Ты прав, родич! – в противоречии с общим смехом сердито крикнул Ауднир, брат Гудмода. – Никто, кроме тролля, не смог бы так нагло отнять у людей добро! И я с ним посчитаюсь, будь это хоть великан!

Ответил ему новый взрыв смеха: следовало понимать его как одобрение доблести Ауднира. Но он даже не улыбнулся. Ауднир был серьезным человеком. Младший сын, он унаследовал не так уж много из отцовского состояния, а хотел бы иметь все. Поэтому он неустанно копил богатство, каждое лето ездил торговать. Поговаривали, что он не стесняется и грабить встречных, но только тогда, когда его силы безусловно превосходят противника. Именно поэтому Ауднир не хвастался своей доблестью, и его за глаза звали Аудниром Очень Осторожным. Также его можно было назвать и Аудниром Бережливым, так как ни единое зернышко у него не пропадало. Словом, он намеревался обязательно оправдать свое имя.[10]

– Я тоже видел тролля! – подал голос один из гостей, когда смех поутих.

Гости с готовностью обернулись, надеясь еще посмеяться. Это заговорил Тран, один из мелких бондов, живущий поблизости от усадьбы – длинный худощавый человек с вытянутым лицом и жидкой рыжеватой бородкой. Вид у него был всегда грустный, он считался человеком разумным и отвечающим за свои слова. Поэтому, когда он сам набирался смелости открыть рот, его соглашались слушать даже на таких больших пирах.

– Где ты его видел? Не во сне? На Седловой горе? И он тебя тоже ограбил? – посыпались со всех сторон веселые расспросы.

– Нет. – Тран покачал головой, потом кивнул, так что поначалу было не вполне ясно, на какой вопрос какой ответ он дает. – Да. Я видел тролля не на горе, а в поле, возле осинника. Он меня не ограбил, а просто украл немного брюквы. Вернее, это даже была троллиха. Со мной были Бротт и мать, они могут подтвердить. Они тоже видели. Это была троллиха – такая худая, маленькая, сгорбленная. И очень злобная. Она вытаскивала брюкву, когда мы подошли. А потом пустилась бежать. Так быстро, точно у нее три ноги. Моя мать видела, что на руках она держала ребенка… то есть тролленка. Маленького, сморщенного и с острыми ушками. Она обернулась на опушке и посмотрела на нас… Великий Один! Бротт потом до самого дома не мог слова сказать. У нее такие глаза… Такими глазами съесть можно.

Теперь никто не смеялся. Гридница молчала, и каждому виделась опушка осинника, зловещая фигура троллихи, пристальный и сумрачный взгляд иной жизни…

– Наверное, это жена того тролля, что ограбил тебя, Ауднир хёльд, – серьезно сказала среди тишины одна из гостий, фру Кольфинна из усадьбы Нордли – Северный Склон. – И у них тролленок. Раньше здесь таких не было. Целое семейство! И они поселились у нас!

Гости качали головами. Не слишком связный рассказ Трана показался очень убедительным. И никого не порадовали такие новости. Целое семейство троллей! Только этого не хватало!

– Правда, если она и взяла что-то, то совсем немного, – добавил Тран, будто хотел попросить извинения за троллиху. – Там было рассыпано на земле немного брюквы… И тронула она только самый верх.

– Но ты сжег эту брюкву? – строго спросила фру Мальгерд. Тран грустно кивнул, и она добавила: – Нельзя есть ничего, к чему прикасались тролли. И трогать не надо!

– Я завтра же велю убрать с полей все овощи в усадьбу! – озабоченно сказала жена Гудмода, фру Оддхильд. – Ведь там совсем рядом наше поле!

Гости одобрительно загудели, каждый стал прикидывать, как ему обезопасить свое собственное добро от троллей.

– Великий Один! – всплеснула руками еще одна женщина. – Да ведь тролли плодятся быстрее зайцев! Скоро у нас тут будет целая стая!

– Это они вылезли из-под камней, потому что йоль! – с видом знатока добавил Марульв Зануда. Свое прозвище он получил за то, что вечно провозглашал истины, известные каждому ребенку. – Пока солнце слабое, троллям раздолье!

– Надо устроить облаву! – тут же предложил Тьодорм Шустрый, прозвище которого отражало его нрав, и вскочил на ноги, точно уже хотел бежать куда-то. – Прямо сейчас, пока нас собралось так много! Пойдем все вместе и прогоним троллей, пока они не успели расплодиться! Что скажете? Разве я плохо придумал?

– Это отлично придумано! – воскликнул Гудмод Горячий, и Тьодорм расцвел, видя, что его поддержал самый знатный из гостей. – Давненько мы не забавлялись охотой на троллей!

Гудмод рассмеялся: он был человеком увлекающимся и легко загорался новой мыслью. Гости засмеялись тоже: подобных забав не бывало отроду. Но некоторые сидели с обеспокоенными лицами: новости казались неподходящим предметом для шуток.

– Не следует так торопиться! – подала голос фру Мальгерд. Шутки шутками, на то и пир, но горячим головам нельзя позволять увлекаться. – И тем более во время йоля. Сейчас тролли сильнее людей. Подождем немного, пока солнце наберет силу.

– А тебе, Брендольв, после заморских походов какие-то жалкие тролли нипочем? – подзадорила своего товарища Хельга. Разговоры о троллях вызвали в ней восхитительную смесь ужаса и любопытства, и она только и вертела головой от одного говорившего к другому. Вот бы повидать хоть одного тролля! Хоть маленького!

– После заморских походов мне не очень-то верится в троллей! – с ласковой снисходительностью ответил ей Брендольв. Все-таки она еще совсем девочка! – Я повидал много всяких бед, которые существуют на самом деле. И троллей я бы оставил пугливым детям.

Гридница обиженно промолчала. Не слишком ли сын Гудмода стал задирать нос после своих походов?

– Пока не увижу тролля своими глазами, не поверю, – добавил Брендольв.

– А кто же это был, по-твоему? – стали расспрашивать его.

– Какие-нибудь бродяги, беглецы с севера, – пришел на помощь товарищу Даг. – Мало ли сейчас людей, которые из-за фьяллей потеряли дом и все добро? Им же надо где-то жить и что-то есть. А много ли они могут раздобыть в лесу зимой?

– Я еще удивился, что у вас тут так мало разбойников, – подхватил Брендольв. – Пока я плыл домой, был готов услышать, что у вас тут ни одна дорога не спокойна и ни один погреб не чувствует себя в безопасности.

– За свои дороги и погреба мы сумеем постоять, – уверил его Хельги хёвдинг.

– Мы принимаем всех, кто просит гостеприимства, – негромко добавила фру Мальгерд.

Гости загудели, стали переглядываться. Все видели беглецов с Квиттингского Севера, но не все принимали их. Многие, завидев у ворот изможденных путников с нелепыми остатками домашнего добра, совали им что-нибудь из еды и торопились спровадить подальше, отводя глаза с чувством брезгливой жалости, пока беда, как зараза, не перепрыгнула на них. Лучше бы совсем не видеть этих, с севера! И больше боялись те, кому было что терять.

Ауднир насупился: он всех гнал прочь, приговаривая, что у него не гостиный двор. Он жалел еды для бесконечных побирушек, но еще больше боялся, что те занесут в его дом свою страшную неудачу. То неприятное чувство ненадежности собственного благополучия, которое так мучило Хельгу, в том или ином виде испытывал каждый.

– Будет обидно, если это никакие не тролли! Мы лишимся славного подвига! – с видом притворной грусти протянул Равнир и подмигнул йомфру Хлодвейг, дочери Хринга Тощего, которая сидела к нему поближе.

Девушка улыбнулась, потому что привыкла слышать от Равнира что-нибудь забавное, но на ее миловидном румяном лице отражалось явное сомнение в его правоте. Да кому же в здравом уме нужны тролли!

– Нужно спросить у старой Трюмпы, тролли это или люди, – сказала фру Мальгерд. – Она-то узнает. И тогда мы будем лучше знать, как нам обезопасить себя.

– Я уже думал об этом, – сказал Ауднир. – Уж я-то не упущу случая узнать, кому досталось мое добро! И он мне все вернет, до последнего зернышка!

– Эта старая Трюмпа не лучше тролля! – шепнула фру Кольфинна Хельге, и та кивнула в ответ.

– А скажи-ка, Брендольв, ведь это славный подвиг – прогнать или убить тролля? – сказал Равнир и подмигнул Брендольву. – Такого тебе и за морем совершать не приходилось, да?

– Это верно! – Брендольв засмеялся и подмигнул ему в ответ, а потом посмотрел на Хельгу. – Если здесь и правда завелся тролль, то я знаю кого-то, кто скоро отправится на поиски!

– Я знаю даже двух таких, – подхватил Даг. – А заодно проверю, не ты ли притворяешься троллем, чтобы испытать доблесть добрых бондов.

Брендольв расхохотался, отчасти жалея, что сам не додумался, а теперь поздно.

– И меня! И меня! – Хельга радостно захлопала в ладоши, чувствуя, что такого забавного приключения в ее жизни еще не выпадало. Как все же хорошо, что Брендольв вернулся!

* * *

Пир в усадьбе Тингваль продолжался три дня, и эти три дня для Хельги слились в один длинный и восхитительный день. С утра до ночи по всей усадьбе шевелился народ, везде звучали голоса, служанки суетились на кухне, в гриднице не убирали столов. Шум и радостная суматоха, непохожая на обычный порядок, наполняли душу Хельги восторгом, блаженным чувством, что жизнь сильно изменилась к лучшему и навсегда. Это все равно что весна. Жители округи радовались случаю свидеться и обменяться всеми новостями, какие у кого набрались. Кто-то летом путешествовал и теперь имел что рассказать; кто хвастался новыми нарядами, кто толковал сны; вечерами рассказывали саги и пели предания о богах, играли в тавлеи. Фроди Борода посватался к овдовевшей невестке Торхалля Синицы, и вечером отмечали обручение; Бьёрна Валежника помирили наконец-то с фру Арнхейдой из усадьбы Мелколесье, и они пообещали больше не топтать поля друг другу и не портить снасти. Мальчики и девочки, взятые родителями в гости, целыми днями носились по усадьбе и вокруг, наполняя воздух криками и мельканием снежков. Даже ночью в покоях не смолкали разговоры вполголоса – находилось немало умельцев рассказывать страшные саги про мертвецов и еще больше охотников слушать. Усадьба Тингваль жила дружно, и всякий, кто попадал сюда, с каждым вдохом впитывал в себя мир и расположение к людям. Оттого-то здесь никогда не ссорились, оттого-то все соседи так любили бывать здесь. Даже огонь здесь горел как-то по-особенному: всех согревая, но никого не обжигая.

Хельга была бы рада, если бы йоль никогда не кончался. Но время проходит, гости разъезжаются, и остается только смотреть на солнце и считать дни до весеннего Праздника Дис*, когда все повторится в усадьбе Лаберг.

Из грустной задумчивости, которая неизбежно наступает после большого веселья, Хельгу вывела Сольвёр. Утром она отлучалась из усадьбы и вернулась с таинственным и озабоченным видом.

– А я видела кое-кого, кто тащил лошадиный череп! – загадочно сообщила служанка.

– Кого? – Хельга тут же обернулась к ней. Лошадиный череп прямо наводил на мысль о колдовстве. – Куда тащил?

– Куда! – воскликнула Троа, другая служанка. Она шла с вымытыми деревянными ведрами для молока, но остановилась, поставила ведра на землю и воинственно уперла руки в бока. – Куда же еще, как не к старой Трюмпе? Кому еще у нас может понадобиться такое добро!

Работники, женщины, даже кое-кто из хирдманов подходили поближе, прислушивались. Трюмпой звали старуху, которая жила с двумя сыновьями и невесткой в самом дальнем конце фьорда. Она была колдуньей, да и вся семья ее зналась с нечистью, потому их сильно не любили. В другом месте колдунов давно бы прогнали прочь, но Хельги хёвдинг не разрешал этого делать. «Здесь – „мирная земля»! – говорил он. – Здесь находит приют каждый, кто в нем нуждается, и никого мы не будем гнать отсюда! Каждый имеет право жить, где хочет, пока не вредит другим».

– А кто нес к ней череп? – спросил Даг. Брезгливо хмурясь, он все же не хотел пройти мимо: опасностью колдовства нельзя пренебрегать.

– Тот, кто обещал это сделать. Ауднир сын Гейрмода, – ответила Сольвёр и поджала губы. Дескать, вы можете сердиться и даже не верить, но я-то знаю, что сказала правду.

– Это верно! – согласилась Хельга. – Я помню, на пиру в самый первый день Ауднир обещал, что не оставит дела так. Он обещал, что прогонит троллей!

– Это обещал не один Ауднир! – без улыбки, а даже с некоторым беспокойством вставил Равнир (вот уж кто не проходил мимо, если собирались вместе хотя бы три человека). – Помнится, и Брендольв Морской Грабитель, и ты, Даг, тоже что-то такое говорили.

Хельга улыбнулась, опять услышав прозвище, которым Брендольва наградили после недавней шутки. Но на самом деле ей было не до смеха. Даг с беспокойством посмотрел на сестру; у Хельги горели глаза, щеки ярко разрумянились, дыхание участилось, а внутренние концы бровей подрагивали, как крылья бабочки. Она слишком близко к сердцу принимала эти события.

– Значит, Ауднир хочет колдовать! – опять заговорила Троа, и ее круглое полное лицо затряслось от сдерживаемого негодования. – До добра это не доведет! Когда в округе живут колдуны, это никогда не доводит до добра! Если они кого невзлюбят, то могут погубить! И тогда прогонять их будет поздно! Я всегда говорила! И люди говорили! А наш хёвдинг не хочет слушать! Он, конечно, хороший хозяин и мудрый человек, – Троа бросила уважительный взгляд на хозяйского сына – но многие скажут, что напрасно он позволяет Трюмпе и ее родне жить здесь!

Люди молчали, но на всех лицах отражалось согласие со словами женщины. А Хельга вдруг прижала ладони к щекам, с которых разом сошел румянец.

– Я слышу! – шепнула она, глядя на мерзлую грязь двора и не видя ничего. – Я слышу… Она поет… Она будит духов… Я слышу…

– Дождались! – мрачно бросил Равнир.

Сольвёр сделала движение, будто хотела обнять Хельгу, и на лице ее проступило беспокойство, как при виде больного. Но Даг опередил девушку и обхватил сестру рукой за плечи. Хельга уткнулась лицом ему в грудь и затихла. Даг смотрел поверх ее головы на север, туда, где жила старая Трюмпа, и лицо его было таким суровым, словно перед усадьбой стояло целое полчище врагов. Хельга тонко чувствовала перемены погоды, солнечные затмения, обращение луны. И колдовство. Пропетое за три горы отсюда заклинание эхом отзывалось в ее душе, и она дрожала, не в силах защититься от холодного ветра чужой недоброй воли.

* * *

Вершину фьорда венчала гора, которую так и называли – Вершина. Кое-где она поросла еловым лесом, но в основном каменистые склоны оставались открыты, и даже трава здесь не росла. Поэтому вокруг Вершины никто не хотел селиться, и старая Трюмпа, явившаяся сюда лет тридцать назад, пока муж ее был еще жив, выбрала это место для жилья. Никто не понимал, каким образом ее муж в одиночку, всего за одно лето, сумел построить избушку из толстых елей, которая стояла вот уже тридцать лет, низкой дверью на север,[11] похожей на провал беззубого старческого рта. Наверное, здесь не обошлось без колдовства. «Тролли ей помогали!» – говорили люди, и Хельга, бывало, смеялась, воображая несчастных остроухих троллей, изнемогающих под тяжестью огромных бревен. Никто не знал, как Трюмпа растила своих сыновей, родниться с ними никто не хотел. Когда прошел слух, что один из них женился, все были уверены: он взял в жены троллиху. Правда, кое-кто встречал его жену возле моря, но от разговоров она уклонялась, чем укрепляла подозрения. Само собой понятно, что жители округи старались не приближаться к Вершине, где обитало это семейство.

Только Ауднир Бережливый, младший брат Гудмода Горячего, изредка наведывался в жилище Трюмпы. Старуха действительно умела колдовать и могла помочь кое-чем: отыскать пропавшую корову, направить косяки рыбы прямо в сети. Она умела даже прогонять болезнь от скотины, а если при этом заболевала лошадь у кого-то другого, то это Ауднира не заботило.

Сегодня он пришел уже во второй раз и принес то, что Трюмпа велела принести – лошадиный череп. Выставив из дома всех трех домочадцев и даже самого Ауднира, старуха села на пол возле очага, положила себе на колени ореховую жердь и особым ножом принялась царапать на ней заклинания. Длинные цепочки рун вились, как змеи, и самому Аудниру, когда он увидел работу старухи, стало не по себе. А Трюмпа была очень довольна: она всегда радовалась, когда Ауднир приходил к ней по делу и давал случай показать себя.

– Теперь-то троллям не поздоровится! – хихикала она, моргая красными веками без ресниц. На первый взгляд старуха не казалась зловещей, и только потом, когда разглядишь мелкую недобрую суетливость в ее морщинистом лице и движениях, становилось неприятно. – Теперь-то они узнают, как воровать чужих лошадей! А когда лошадь найдется, ты отдашь ее мне, да?

Моргая, Трюмпа повернулась к Аудниру и попыталась поймать его взгляд, но он торопливо кивнул, пряча глаза. Целая лошадь сначала показалась ему слишком большой платой за колдовство, но потом, когда пошли слухи, что тролли воруют овощи, он решил, что от них надо скорее избавляться, чтобы со временем убытки не превысили цену лошади.

Бормоча, старая Трюмпа пошла со двора. В одной руке она несла лошадиный череп, а в другой волокла ореховую жердь. Конец длинной жерди царапал мерзлую землю, слышалось шуршание, будто ползет дракон. Небольшой, но очень опасный. Ауднир моргнул, затряс головой: ему вдруг показалось, что облик старухи – только морок, а на самом деле это какое-то совсем другое существо, нечеловеческое и опасное. Не стоило сюда приходить… И связываться с ней вообще не стоило… Тролли с ней, с лошадью… Лучше бы хёвдинг их прогнал… А не хочет – и не надо. Могут же все четверо, старуха с сыновьями и невесткой, случайно все вместе упасть в море? Еще как могут – склон крутой горы кончается обрывом…

Склон горы от избушки до самой вершины представлял собой сплошную каменную пустошь. Старуха отошла уже довольно далеко и казалась совсем маленькой – вроде усталой старой мыши, за которой волочится длинный хвост. Неприятное чувство прошло, Ауднир нахмурился: нет, спускать троллям-грабителям нельзя. Пусть колдует. И лошади не жалко. Так и так ее не вернуть – если она не попадет к старухе, то останется у троллей. Пусть жрет, старая крыса. Может, подавится.

Ауднир колебался: пойти следом или не пойти? Как всякий достойный человек, он презирал колдовство, занятие злых женщин. Наряду с презрением в глубине души жила боязнь, а с боязнью боролось чувство хозяина, привыкшего проверять, как выполняется оплаченная работа. Ауднир шагнул вслед за старухой, но из-за угла дома вдруг выскользнула неслышная тень. Вздрогнув, Ауднир обернулся: это была невестка Трюмпы, та самая, что взялась неизвестно откуда.

– Не ходи туда, – негромко и невнятно, почти не двигая губам, обронила она. Голос ее звучал так глухо, что Ауднир едва разобрал слова. – Духи кинутся на первого, кто им попадется. Не нужно, чтобы это был ты. Тебе и так… Тебя погубит жадность. Напрасно ты это затеял.

– Пошла прочь, отродье троллей! – злобно бросил Ауднир. В нем закипела злоба, он готов был ударить негодяйку, но боялся прикоснуться к ней, как к змее.

Пряча глаза, женщина отступила назад. Она была маленького роста, худая, бледная, с невыразительным лицом и пугливыми глазами.

– Я вижу, – шепнула женщина и коротко глянула на Ауднира, но не в глаза, а на лоб, как будто там под волосами пряталась тайная печать.

Ауднир не успел спросить, что же она видит, как женщина опять опустила лицо и метнулась в дом. Да пропади она пропадом со своими бреднями!

Раздраженно хмурясь, Ауднир посмотрел на склон горы. Трюмпа уже находилась на самой вершине, где установила ореховую жердь, зажав нижний конец между большими камнями. Длинный лошадиный череп она надела на верхний конец, обернув его зубами к горловеине фьорда. Ауднир содрогнулся: в этом черепе, оставшемся от сдохшего год назад рабочего коня, теперь жили злые духи. Это они скалили крупные желтые зубы, это они норовили сожрать все, что дышит и движется там, внизу… Хотелось спрятаться куда-нибудь от этого оскала, от пустого взгляда сквозных глазниц, но войти в дом колдунов Ауднир не решался. Холодная слабость выползла откуда-то из живота и сковала его, и он стоял перед дверью, сжимая в ладони амулет, не в силах оторвать взгляда от черепа на жерди и маленькой серой фигурки, которая суетилась между камнями.

Старая Трюмпа тем временем набросила на голову полу своей грубой серой накидки и медленно двинулась вокруг жерди, направляясь против солнца. Каждый раз, сделав мелкий шажок, она останавливалась и топала ногами по земле, будто хотела разбудить что-то скрытое в темных каменных глубинах.

– Духи подземные, духи подгорные! – выкрикивала она, то повышая голос, то понижая, словно хотела голосом расшатать что-то огромное и неповоротливое. – Тролли лесные, племя камней! Зову вас, проснитесь! Услышьте меня! Зову на добычу, зову на поживу! Услышьте меня! Пусть тот, кто взял лошадь, не знает покоя! Гоните его, кусайте его! Рвите его! Пусть он бежит без оглядки, если сумеет! И нет вам покоя, подгорные тролли, пока он живет здесь! Я заклинаю вас именем Имира! Именем Видольва, и Видмейда, и Ангрбоды, и Сколля, и Гати! А кто ослушается меня, тот будет съеден Гармом![12]

Старой колдунье не требовалось складывать особых заклинаний: она полагалась на силу вырезанных рун, на лошадиный череп и ореховое дерево, а еще больше – на свою способность будить и направлять скрытые силы земли и камней. Она думала о духах гор – и приближалась к ним; она обращалась к ним – и они ее слышали; она приказывала – и они выполняли ее желание. А приказывать она умела только одно: беспокоить и гнать. Сама душа старухи была вечно беспокойна и голодна, и за долгие годы ненасытная колдунья хорошо научилась бросать свое беспокойство на другого – на человека, на зверя, на духа. Разлад прилипчив, он везде найдет щелку! Он расшатает любую стену, он подроет любую гору! Он тоже вечно голоден, надо только позвать его и указать дорогу. Старуха звала, и тролли, слыша знакомый голос, визжали в жадном нетерпении: прежняя добыча доставляла им новую.

Холодный пронзительный ветер загудел над вершиной, стал раскачивать лошадиный череп. Вокруг Трюмпы вились стаей невидимые существа, знакомые и неведомые, мнимо покорные и явно опасные. И уже она не властна была над вызванными силами; пробудившиеся, теперь они кружили ее в своем хороводе, и она кричала, не помня себя, как часть чужого мира: холодного, бессмысленного, жадного, как лавина из снега и камня.

Ауднир смотрел, как старуха мечется и прыгает вокруг жерди, точно в нее вселился тролль. Нет, сотня троллей! Ему хотелось закрыться руками от ветра, режущего, бросающего дрожь в каждый сустав, словно в нем летят все недуги, какие только есть. Ветер доносил обрывки пронзительных криков, но это был не голос Трюмпы. Это визжала и выла целая свора троллей, готовая накинуться на жалких человечишек, которые добровольно отдали себя им во власть.

Да, но он-то пришел сюда не затем, чтобы любоваться судорогами безумной старухи и слушать ее тошнотворные завывания! Хватит. С усилием стряхнув оцепенение и взяв себя в руки, Ауднир повернулся и пошел прочь от избушки, словно спохватился и удивился, зачем оставался тут так долго. Можно не сомневаться: если Трюмпа берется за колдовство, то делает дело как следует. Ауднир все ускорял шаг, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Вслед ему скалил зубы лошадиный череп, раскачивался, угрожая пуститься вдогонку.

* * *

Внезапно налетевший ветер рванул крышу, избушка содрогнулась. Атла вздрогнула тоже, как будто составляла одно целое со своим случайным пристанищем. Выронив ложку, которой мешала в котелке, она судорожным движением обернулась к двери: показалось, что прямо сейчас в избушку ворвется что-то огромное и страшное. Вальгард, дремавший на своей лежанке, открыл глаза и сел, резко втянул ноздрями воздух. Все это: шквал ветра, содрогание избушки, движение людей – составило один общий порыв, дрожь единого существа, которое чувствует близкую опасность.

Сильный сквозняк пробирал до костей, дым очага пригнуло к полу. Опомнившись, Атла бросилась к двери, на ходу стараясь плотнее запахнуть полысевшую накидку. Схватившись за холодный чурбачок, заменявший здесь дверное кольцо, она дернула дверь на себя, чтобы получше захлопнуть, и бросила беглый взгляд наружу. Там было не светло и не темно, а как-то серо. Едва миновал полдень, но небо погасло, деревья дрожали, точно боролись с кем-то невидимым. Издали катился вал ревущего ветра, хотелось пригнуться, закрыть голову руками. Испуг мешался с недоумением, и Атла стояла, держась за приоткрытую дверь и стараясь понять, в чем же дело. Странные бури у них на побережье…

«Старик идет!» – вспомнился навязчивый недавний страх, и Атле захотелось вжать голову в плечи. Она боялась глянуть вверх – а вдруг там уже нависла, заслоняя небо, серая громада Старика в развевающемся плаще, жадного до жертв Повелителя Битв, догнавшего их и здесь?

А на полянке перед избушкой прямо на снегу сидело что-то серое, живое. В глаза Атле бросилась круглая голова, знакомое лицо с обвислыми бледными щечками… Тот самый тролль, которого она встретила в лесу, сидел в трех шагах перед дверью и таращил на нее круглые бессмысленные глаза. Только теперь на нем не было шапчонки, и над серой, ржаво отливающей рыжиной шерстью, заменявшей ему волосы, поднимались торчком два длинных и тонких заячьих уха…

Увидев Атлу, тролль пошевелился. Невероятным усилием она дернулась, всем существом стремясь назад, в избушку, но не смогла двинуться. Тролль суетливо и поспешно поднялся на ноги, шагнул к избушке, поднял вверх руки, и Атле померещились вместо рук заячьи лапы. Дрожа крупной дрожью, тролль подпрыгнул на месте, и на его серой морде проступило странное выражение: он словно бы хотел напугать Атлу, но в то же время сам боялся ее до жути. Тролль выглядел так нелепо, что Атле не верилось в реальность происходящего. Ее челюсть судорожно дернулась, обозначая то ли смех, то ли рыданье, горло сжала судорога. Тролль явился сюда не по своей воле, чья-то сила пригнала его и держала за шиворот, не давая убежать. Не думая, только глядя на тролля застывшим от ужаса взглядом, Атла как-то разом почувствовала это. Дикий страх перед этой невидимой силой затопил душу.

А сила была уже здесь. Это она раскачивала деревья, она несла в лицо колючий невидимый снег, она ревела и гудела в небе, бешено мчала облака. У нее отсутствовало лицо, но она была везде.

– Вот чего придумали! – буркнул рядом знакомый голос, и сильная рука швырнула Атлу от порога назад, в глубину избушки. – Сожри вас всех Фенрир*!

Вальгард шагнул через порог наружу, и в руках у него был щит, который он вынес из погибающей усадьбы Перекресток. Не обращая внимания на тролля, не сгибаясь под ветром, он сделал несколько шагов вперед, поднял щит перед собой. Разрезанный надвое ветер завизжал, завертелся вокруг Вальгарда, кусая его сотней ртов и не в силах причинить вреда. Горячие зола и пепел с погасшего очага слепящим вихрем кружились по избушке, Атла закрывала лицо руками, но не могла отвести взгляда от Вальгарда и следила за ним через щелочку между пальцами. Она сидела на полу перед очагом, и мощная фигура Вальгарда за порогом казалась исполински огромной. Он был как Тор, вышедший на бой с великаном, и щит в его руках вызывал в памяти саги о битвах богов.

Истошно визжавший ветер через раскрытую дверь врывался в избушку; вместе с ветром до слуха сжавшейся и дрожащей Атлы стали долетать какие-то неразборчивые, но могучие звуки. Постепенно до нее дошло, что это Вальгард поет. Его голос был так же могуч и дик, как ветер. В этой песне сверкали острые копья молний и проносились тяжелые щиты туч; здесь были стрелы дождей и жаркое дыхание грома. Вальгард ревел и выл, как выла и ревела буря, он грохотал и хохотал, так что жизнь и нежить в испуге пятились, отступали. Теперь Атла почти не дрожала, а просто ждала: она поверила, что Вальгард справится с той силой, которая обрушилась на них неведомо откуда.

В усадьбе Перекресток его звали Вальгард Певец. Женщины посмеивались: никто и никогда не слышал, чтобы он пел. Глупые! Его песни предназначались не для них.

Постепенно ветер утих. Песня Вальгарда тесно переплелась с ним, связала, скрутила и унесла куда-то прочь. Напряженно ловя слухом ее отзвуки, Атла не сразу заметила, как Вальгард вернулся в избушку. Тяжелые шаги вдруг раздались прямо у нее над головой; вздрогнув, она отшатнулась от нависшей темной исполинской фигуры. Сейчас Вальгард казался ей чужим и страшным, почти неузнаваемым. Как испуганный зверек, Атла проворно отползла в дальний угол, чтобы великан ненароком не растоптал ее.

– Больше не будут так забавляться, – сказал Вальгард, опуская щит на пол в углу.

– Кто? – осмелилась подать голос Атла. Теперь, когда все успокоилось, недавний ужас казался невероятным. Уж не померещилось ли ей это все?

– Тот, кто вздумал разбудить всю эту стаю бешеных волков, – ответил Вальгард и сел на лавку, стал шевелить палкой в погасших углях. – Не знаю.

Вспыхнуло несколько искр, потянулся дымок. Атла глубоко вздохнула: человек сидит на лавке и помешивает палкой в очаге. Никаких великанов!

– Не знаю, – вполне по-человечески повторил Вальгард. – Кому-то мы помешали. А в этой земле смирные духи. Тут тихо. Кто-то их разбудил и силой послал на нас.

– А теперь? – недоверчиво спросила Атла.

– А я их послал обратно, – просто ответил Вальгард, будто говорил о самом обыденном деле. – На того, кто все это затеял. Будет знать.

– И правильно! – удовлетворенно одобрила Атла. Ей вспомнились фьялли: хорошо бы все беды этой войны послать на тех, кто ее затеял! Если бы нашелся кто-то достаточно сильный…

Взяв несколько маленьких поленьев, Атла принялась устраивать новый огонь взамен потухшего. Померещилось ей это, не померещилось – если много об этом думать, то уж точно сойдешь с ума!

– Послушай, а ты не великан? – поколебавшись, все же спросила Атла и снизу глянула в спокойное лицо Вальгарда.

Он выглядел усталым, веки опустились, и даже морщины на лбу углубились. А может, просто в полутьме так казалось.

– Нет, – коротко ответил он, не открывая глаз. – Был бы я великан…

«…я бы им еще не то показал!» – слышалось в умолчании. Атла деловито раздувала огонь, стараясь как-то примириться с мыслью, что рядом с ней живет если не великан, то кто-то весьма на него похожий. После первой растерянности эта мысль даже порадовала ее: внезапно она оказалась хозяйкой гораздо большего богатства, чем то, на что рассчитывала. Ни троллей, ни даже здешних жителей с таким товарищем можно не бояться.

Бояться самого Вальгарда Атле не приходило в голову. Она долго жила рядом с ним еще в усадьбе Перекресток и привыкла считать за своего.

«И все же надо отсюда уходить!» – внезапно сказал голос внутри нее, и она молча кивнула. Вот только подсказал бы кто-нибудь – куда.

* * *

Весь вечер Хельга не знала покоя и чувствовала себя больной. У нее кружилась голова, мелкая дрожь сбивала дыхание, непонятное беспокойство не давало сидеть на месте, но при любом движении ее охватывало ощущение, что она падает в бездонную пропасть.

– Я пойду и разберусь с этой старой колдуньей! – возмущался Даг. – Отец, я возьму человек десять, и мы прогоним этих колдунов! А дом их сожжем! Я помню, что ты говорил про «мирную землю», но это уже чересчур! Хельга из-за них заболела – это уж слишком, этого нельзя стерпеть!

– Подожди, это надо как следует обдумать! – уговаривал сына хёвдинг, который никогда и ничего не делал впопыхах. – Прогнать колдунов надо, но как бы от этого не стало хуже! А убивать их надо умело – иначе после смерти они наделают еще больше вреда! Надо послать к вашему деду Сигурду посоветоваться.

– Так что же, сидеть и ждать, пока Хельге станет совсем плохо? Ты слышал, на тинге рассказывали, у одного человека с запада колдуны своими заклинаниями погубили сына? Он только вышел за порог, как упал мертвым от их заклинаний!

– Поезжайте к Гудмоду! – посоветовала фру Мальгерд. – Пусть он поговорит со своим братом и выяснит, что за брагу он там заваривает вместе со старой Трюмпой! Конечно, Гудмод и сам не великий мудрец, но Оддхильд должна понимать, что шутки с колдовством до добра не доводят. Она умная женщина. Только, Хельги, не говори ей всего этого прямо, а так подведи, будто она сама догадалась. А то она назло мне сделает все наоборот. Ты же ее знаешь.

– Надо совсем сойти с ума, чтобы связываться с колдунами! – негодовал Даг, в глазах которого Ауднир был не меньше виноват в нездоровье Хельги, чем сама старая Трюмпа. – У них, как видно, вся семья такая – не в своем уме! Один притворяется морским конунгом и думает, что это очень смешно, другой корчит из себя великого колдуна! О чем они только думают!

– Тише, сын мой! – Хельги хёвдинг положил руку на плечо Дагу, который был выше его на целую голову. – Твое возмущение понятно, но не скажи ничего такого им самим. Что бы ни случилось, с Лабергом мы должны жить мирно. Ты сам знаешь, что это за род и сколько он весит на восточном побережье.

– Значит, их предки были умнее! – непримиримо отозвался Даг. От волнения и негодования он разрумянился, его глаза сердито сузились. – И умели добывать славу делами, а не дурацкими шуточками и не женским колдовством!

– Ничего! – утешила его бабушка. – В конце концов каждый получит то, что заслужил. При жизни или после смерти, но каждый получит свое.

Даг не ответил. У него хватало благоразумия держать свое мнение при себе, когда высказывать его было неуместно. Но, судя по выражению его лица, заслуженное родом из Лаберга будущее представлялось ему незавидным.

В усадьбу Лаберг хёвдинг с сыном отправились наутро. К этому времени Хельга почти успокоилась, но вчерашняя дрожь еще жила где-то в глубине.

– Скажи Брендольву, чтобы заезжал в гости! – просила она Дага. После наплыва гостей во время йоля будничное течение дней казалось ей особенно скучным.

Провожая отца и брата, Хельга добрела до берега моря и долго стояла на мысу, глядя вслед удаляющимся всадникам. Но вот они скрылись за выступом прибрежных скал, последнее человеческое движение растворилось в покачивании еловых лап. А ели все не могли успокоиться, трясли зелеными рукавами под порывами влажного морского ветра – то ли прощались, то ли подавали знак… Хельга следила за их суетой, пока не устали глаза, но так и не поняла, что они хотели ей сказать. А ели все махали руками, и это движение стало казаться ей одноообразным, бессмысленным.

Хельга огляделась и внезапно ощутила себя одинокой. Вернее, непохожей на то, что вокруг. Все это она знала с детства: море, шуршащее ледяной крошкой в полосе прибоя, коричневые мокрые скалы, огромные валуны, широкой полосой лежащие на песке, как спящее стадо тюленей. По спинам «тюленей» можно уйти далеко-далеко, ни разу не ступив на песок. Меж валунами кое-где торчали тонкие метелки колючего шиповника, выше по берегу начинался ельник, а дальше горбили мохнатые спины прибрежные холмы, тоже похожие на заснувших зверей… Неживые создания вовсе не казались Хельге мертвыми – они только заснули в ожидании своего часа. И она слышала их дыхание – глубокое, очень ровное и очень медленное. Сон, рассчитанный на долгие-долгие века, жизнь, измеряемая иными мерами времени… Что такое человеческий век рядом с веком камня? И наверное, человеческая беготня с места на место елям и валунам кажется бессмысленной.

Вдоль моря пролетел крупный черный ворон. Он держался точно над полосой прибоя, как страж, обходящий границу. Медленно взмахивая крыльями, вестник Одина ловил потоки морского ветра и почему-то смотрел вслед уехавшим. Увидеть ворона, следующего за путниками, – добрый знак. Хельга помахала рукой вслед птице, по-детски, бессознательно приветствуя в ней Отца Богов.

Ах, как хорошо валунам и елкам – им незачем торопиться жить, они не ссорятся, не воюют… «Зачем же Ауднир потащил к Трюмпе лошадиный череп?» – ломала голову Хельга, уже не глядя по сторонам. В глазах обитателей Хравнефьорда старая Трюмпа воплощала все самое темное и злое, и даже думать о ней казалось опасным. Лучше бы Аудниру к ней не ходить! Сумеет ли Хельги хёвдинг отговорить его? Если еще не поздно… Хельга тревожилась за исход их поездки и всем сердцем желала, чтобы отец нашел средство поправить дело. Но бесполезно было бы спрашивать, что именно она считает нужным «поправить». Жадность Ауднира, который из-за несчастной лошади готов разбудить духов земли и неба и сам Мировой Ясень поставить с корней на крону? Войну, во время которой отовсюду выползает худшее, что только есть в людях и нелюдях? Мир, в котором это худшее существует и лезет на глаза охотнее хорошего? Или мы лучше его замечаем?

Хельга вздохнула, посмотрела вдаль. Ее внимание привлекло движение на берегу: из-за кустов шиповника меж валунами показалась высокая человеческая фигура. С первого взгляда Хельга не узнала пришельца и посмотрела внимательнее, недоверчиво моргая. Откуда в Хравнефьорде возьмется незнакомый? Кораблей никаких не приходило…

Пришелец был высок ростом, худощав, зачесанные назад блестящие черные волосы лежали очень гладко. Он кутался в широкий черный плащ, под которым не виднелось ни оружия, ни дорожного мешка. Его лицо со впалыми щеками и удивительно густыми черными бровями было спокойно, он шагал размеренно, и только ветер беспокойно трепал полы черного плаща.

Хельга заинтересованно шагнула вперед. Пришелец направлялся прямо к ней. Чем ближе он подходил, тем выше ростом казался; Хельга еще никогда не встречала такого высокого человека.

– Да хранят боги твой путь! – торопливо воскликнула она. – Кто ты такой?

– Боги хранят тебя, Хельга дочь Хельги! – ответил пришелец и остановился в трех шагах перед ней. – Зови меня Хравном, другого имени у меня нет.

Его отрывистый голос резанул уши и показался похожим на крик ворона: что ни говори, а имя у незнакомца оказалось подходящее.[13] Облик его настолько поразил Хельгу, что она рассматривала нового знакомого, не спросив даже, откуда он здесь взялся. Лицо его казалось неподвижным, отстраненным, как у спящего, хотя глаза были открыты и живо блестели. Брови, надломленные ближе к внешнему краю, загибались вниз дальше, чем обычно у людей, и от этого его глаза, четко обрисованные, властно притягивали к себе взгляд. В этих глазах светился ум, но Хельга почему-то вспомнила помешанного Фюри, сына одного из соседей, который жил зиму и лето на дальнем пастбище. Почти то же выражение – внешнее спокойствие и внутренняя жизнь, совсем не похожая на общую и непонятная. Только помешанный Фюри и сам никого не понимал, а Хельга не сомневалась, что Хравн понимает ее отлично. Почему же она его не знает? Может, он тоже живет на дальнем пастбище…

– Я видел, как уехали твои отец и брат, – продолжал Хравн. – С ними ничего не случится, а вот тебе не стоит ходить здесь одной.

– Почему?

Эти слова удивили Хельгу: она не привыкла бояться чего-нибудь возле своего дома.

– Потому что сейчас тут стало неспокойно, – ответил Хравн.

У Хельги что-то дрогнуло внутри: Хравн излучал тревогу. Не угрозу, а именно тревогу, точно видел опасность, грозящую ей, Хельге. Ей хотелось оглядеться по сторонам в поисках этой неведомой опасности, но Хравн не отпускал ее взгляда. В его неподвижном, четком лице пряталась восхитительная, волнующая тайна. Казалось, что прямой крупный нос, жестко сомкнутый рот, твердый подбородок есть только оболочка, а из-под всего этого тайно смотрит какое-то совсем иное существо… иная сущность…

– Хельги хёвдинг поздновато собрался в дорогу – Ауднир уже сделал свое дело, – добавил Хравн. – Старая Трюмпа разбудила духов.

– Разбудила духов? – ахнула Хельга.

Хравн кивнул, но Хельге и не требовалось подтверждений. Со вчерашнего дня ее тревожило смутное ощущение, что в мире за низкой каменной стеной усадьбы что-то изменилось. И сейчас она вдруг прозрела, точно Хравн распахнул дверь и впустил свет в темный дом. Опоры мира пошатнулись. Лес, земля, горы, даже само море утратили покой; их существо волновалось, двигалось, неясные силы искали выхода. И ветер вдруг загудел по-иному: в нем слышалось трудное, лихорадочное дыхание больного побережья. Вокруг царил разлад, и Хельга слышала его в каждом дрожании ветки. Где-то здесь невидимо бродили духи, разбуженные и не нашедшие применения своим силам. «Спящие тюлени» на песчаной полосе зашевелились в сумеречных тенях, готовые проснуться и сдвинуться с места, горы дрогнули и круче выгнули спины, собираясь потянуться, подняться… Хельга ахнула, тряхнула головой: все пропало, успокоилось. Но она не верила этому покою.

– Что же это? – торопливо воскликнула она, надеясь, что Хравн что-нибудь ей объяснит. – Я знаю, я их слышу! Они проснулись! Что же будет?

– Они ищут себе поживы! – перебил ее Хравн. Его крылатые брови подрагивали, высокий выпуклый лоб морщился от усилия, точно он с трудом подбирал слова. Слова, но не мысли. Хельга твердо знала, что ему есть что сказать, и она с настоятельным терпением следила за его прерывистой речью. – И они нашли старую Трюмпу. Те, на кого она думала натравить духов, оказались сильнее и послали духов обратно. Теперь духи вцепились в Трюмпу и терзают ее. Они съедят ее и тогда бросятся на остальных.

Его черные глаза при этом смотрели так серьезно и тревожно, точно он хотел сказать ей больше, чем мог. Он чего-то хотел от нее, то ли подталкивал к какой-то мысли, то ли ждал вопроса. Хельгу пробирала дрожь от мучительного желания понять, что же все это означает. Пока Хравн стоял рядом с ней, эта дрожь поднималась откуда-то изнутри и сейчас так выросла, что девушке стало трудно дышать. Перед ее мысленным взором носились духи – неясные, туманные вихри, неукротимые и опасные. Горы сдвинутся с места… «Солнце черно; земли канули в море. Звезды срываются вниз с вышины…»[14] – запело в памяти древнее пророчество, и опять возник вопрос, полный ужаса и недоверия: неужели это – про нас?

– Но что же делать? – с мольбой спросила Хельга, моля избавить ее от страшных видений. – Кто же теперь их уймет? Только тот, кто вызвал?

– Нет, почему же? – Хравн слегка дернул плечом вверх, и это движение показалось Хельге странным. Она не знала почему – просто люди так не делают. – Унять их может кто угодно. Главное, чтобы хватило сил.

– А у кого хватит? – спросила Хельга. Она не очень-то понимала, что говорит: сейчас и вокруг нее, и внутри нее происходило что-то настолько странное, что она не могла опомниться. Неясное, но грозное движение сил захватило ее.

– Вот это и нужно выяснить, – сказал Хравн и посмотрел ей прямо в глаза. – Хватит ли у кого-нибудь…

Хельга содрогнулась. Глаза Хравна были совсем черными и глубокими, как Нифльхель, мир мертвого мрака, где текут темные реки. Бездонные глаза, окна в какие-то иные, непостижимые миры… На первый взгляд, обыкновенный человек лет тридцати, только очень смуглый и черноволосый, но мало ли откуда он родом?

Однако чем дольше Хельга смотрела на Хравна, тем больше, казалось, видела: так бывает, если вглядываешься в глубокую, но чистую и прозрачную воду. Сначала не видишь ничего, кроме висящей зыбучей тьмы, а потом взгляд погружается в нее, и она проясняется, ты видишь все более глубокие слои и наконец можешь разглядеть даже дно, камни, коряги… Здесь до дна было слишком далеко, но Хельгу переполняло чувство близости чего-то необычного, восхитительное и пугающее одновременно. Рядом с ней стоял не просто человек, а мощный источник каких-то иных сил. Но она чувствовала не страх, а томительное желание проникнуть в эту тайну, узнать, понять. И разгадка казалась так близка…

– Для начала попробуйте узнать, что за тролли явились к нам и поселились на Седловой горе, – сказал Хравн, без слов поняв ее вопросы. – Для этого не нужно много народу. Пусть пойдут те, кто не хочет сидеть и смирно ждать своей судьбы. А уж там все будет зависеть от вас. Как вы себя покажете…

– А там что-то очень страшное? – спросила Хельга. Вопрос прозвучал совсем по-детски, но рядом с Хравном она ощущала себя маленьким и глупым ребенком. Никакие ему не тридцать лет… А сколько? Он сказал «для начала»? Значит, потом можно будет узнать и больше?

– Страшное? – озадаченно повторил Хравн. Он как будто не знал этого слова, потому что для него самого на свете не существовало ничего страшного. – Это как поглядеть. На землю квиттов пришла вражда. Если она победит – вот тогда будет страшно. Тогда весной вместо поля тинга здесь будет поле битвы. А если люди победят ее – тогда…

– Что – тогда? – жадно подхватила Хельга. Это – самое главное. Тайны Нифльхель могут подождать.

– Тогда можно будет жить дальше, – просто ответил Хравн. – Ваша судьба ждет вас в избушке на Седловой горе. Ты знаешь эту избушку?

Хельга кивнула.

– Если понадобится, я укажу вам дорогу, – пообещал Хравн, как будто уже знал и кто пойдет, и что при этом случится.

Вдоль берега плыла рыбачья лодка – достаточно близко, чтобы Хельга мимоходом узнала Торда рыбака с сыном. По привычке она помахала рукой, Сквальп ответил тем же. Хравн даже не обернулся. Глядя на море, Хельга чувствовала на своем лице его внимательный, пристальный взгляд, и ей было неуютно, точно он видел ее насквозь. Вдруг она ощутила усталость от этой беседы. Именно из-за его присутствия на нее обрушились все эти непонятные, мощные ощущения, точно она внезапно стала сердцем, через которое непрестанными толчками проходит кровь всего побережья. А быть сердцем так тяжело!

– Ты устала, – тихо сказал Хравн, и Хельга даже не удивилась, что он знает об этом. – Да, много видеть – тяжело. Приходится брать на себя жизнь всего, что видишь. Постарайся брать себе побольше света – он придает сил.

– Света? – повторила Хельга.

Хравн молча окинул взглядом небо, море, лес. Едва он отвел глаза от ее лица, как Хельге сразу стало спокойнее, она вздохнула легче, но тут же ее наполнило ощущение близкой потери. Как будто она стоит над обрывом и держит в руках что-то очень дорогое, что вот-вот полетит в холодные бездонные волны…

Хравн снова посмотрел на нее, и Хельга без слов поняла: больше ничего он не может ей сказать. Хотел бы, но не может. Он не знает подходящих слов, а может быть, она не поймет. Ей было больше нечего ждать от этой странной встречи и все же не хотелось расставаться с ним. Они стояли друг против друга и молчали, и почему-то Хельга знала, что Хравн тоже медлит с прощанием.

– Ты – теплая, – вдруг сказал Хравн, понизив голос почти до шепота, и Хельга задрожала.

Сильное биение огромного сердца вдруг сменилось тихим, робким, но особенно глубоко проникающим трепетом. Хравн протянул узкую смуглую руку и коснулся ее руки, слегка погладил пальцы и тут же оставил. Хельга стояла застыв, не имея сил двинуться, точно он наложил на нее чары неподвижности, и даже не поняла, холодной или горячей ей показалась его рука. Она была рядом и притом где-то далеко. Коснулся ли он ее на самом деле?

– Если ты очень захочешь увидеть меня снова – позови, – так же тихо сказал Хравн. – И не бойся меня. Я беру только то, что мне хотят отдать. И чем больше мне отдают, тем богаче становятся.

Хельга наконец подняла глаза и посмотрела ему в лицо. Оно оставалось застывшим, почти нечеловеческим, но вдруг вызвало в ней желание как-то помочь ему. Но чем и в чем? В груди Хельги шевелилось какое-то теплое чувство к этому странному человеку, силы ее души стремились к нему, но не знали дороги. Хравн опустил глаза и молчал, прислушиваясь к чему-то, и Хельге показалось, что он похож на путника, долго блуждавшего по холоду и ненадолго остановившегося у чужого огня. Надо идти дальше, но чудесное ласковое тепло не пускает, обволакивает мягкими волнами, держит в плену, который предпочтешь любой свободе…

– Иди домой, – вдруг сказал Хравн и отступил от нее на шаг. Хельга тоже отшатнулась, торопясь порвать эту непонятную связь, пока еще можно, а он продолжал, глядя в землю под ногами, и голос его звучал глухо. – Я провожу тебя… Не оглядывайся, но до дома с тобой ничего не случится. А больше не выходи за ворота одна. И помни – пока духи не вцепились в каждого, как в старую Трюмпу, с ними нужно бороться. Реку нужно останавливать в истоках. Попробуйте. А сейчас иди. Иди!

Хравн прижал руку ко лбу, прямые черты его лица болезненно исказились, и Хельга поняла, что ей нужно бежать отсюда со всех ног, потому что ее присутствие чем-то мучит его. И она побежала – не простившись, не оглянувшись. Она бежала знакомой тропой вдоль берега, потом от моря по долине к усадьбе, и ей казалось, что каждое дерево оглядывается ей вслед, каждый камень провожает ее глазами, и все они шепчут, шепчут непонятными языками о том же, о чем она говорила с Хравном. И о них двоих, об их странной встрече на берегу шепчут тоже. И этот шепот подхватывает вся земля, все девять миров Низа, Середины и Верха, и всем почему-то есть дело до нее, маленькой Хельги из усадьбы Тингваль, хотя Тингваль, Квиттингский Восток, да и сам Квиттинг – не такие уж важные птицы в просторах девяти миров. Хельга задыхалась, прижимала кулак к сердцу, чтобы оно не выскочило, но не могла убежать от этих невидимых взглядов, от этого неслышного шепота.

Перед воротами усадьбы Хельга остановилась, постаралась отдышаться и скрыть свое волнение. Она не хотела никому ничего объяснять – у нее появилась важная тайна, принадлежащая только ей. Прошли те времена, когда она видела в воде лица морских великанш и с детской непосредственностью тут же всем рассказывала об этом – домочадцы только посмеивались и называли ее выдумщицей. Больше она не хотела этого.

Когда она вошла в кухню, Торд рыбак с сыном еще сидели среди челяди.

– Добрый день тебе, йомфру! – Сквальп смущенно ухмыльнулся, как всегда при встрече с ней, и поклонился.

– Мы видели, как хёвдинг проезжал по берегу, – подхватил Торд рыбак. – Наверное, скоро он вернется, и тебе не придется гулять одной.

– А разве вы не видели… – начала Хельга и запнулась. Она и сама догадалась, что не видели. Хравна не мог видеть никто, кроме нее. Он принадлежал ей, как сон, как мечта…

– Да, невесело гулять зимой! – вздохнул Торд. – На всем берегу – ни единой живой души. Только ворон пролетел – и никого. То ли дело весной! После Праздника Дис начнется гулянье – тогда уж тебе, йомфру, не придется скучать!

– Вот тогда мы попляшем! Смотри, Сольвёр, я не позволю, чтобы этот увалень, Арне Бычок, опять увел тебя из-под носа, как в прошлом году! – воскликнул Равнир.

– Из-под такого носа трудно увести! – фыркнула какая-то из женщин. – Бежать придется целый перестрел.

Равнир встал на защиту своего носа, домочадцы засмеялись, заговорили, стали вспоминать прошлогодние «кукушкины гулянья» и загодя радоваться предстоящим. То и дело кто-то поглядывал на Хельгу, она слышала имя Брендольва, но только улыбалась в ответ, не понимая ни слова. Здесь, дома, возле очага, в родном и нерушимо надежном кругу домочадцев, на нее вдруг снова повеяло свежим ветром с моря, запахом волны, дальнего ельника, холодных влажных валунов. Этот ветер пришел с ней сюда, она принесла его в сердце. И на ветру парил, расправив крыльями руки под черным плащом, смуглый худощавый человек с густыми черными бровями. Нет, не человек. Возле очага, среди живых людей и надежных, знакомых предметов Хельга со всей ясностью осознала, что ее новый знакомый – совсем не такой. Он был духом этого берега, этих камней и деревьев. И Торд со Сквальпом не видели его. Только ворон полетел, и больше ни одной живой души… Только ворон…

* * *

К вечеру Хельги хёвдинг и Даг вернулись. С ними приехал Брендольв, и Хельга ничуть не удивилась, увидев его.

– Говорят, Трюмпа заболела! – весело и возбужденно рассказывал он. – Какой-то бонд приходил, он говорит, что к нему приходил кто-то из сынков этой старой троллихи и просил молока. Говорит, на нее напали духи, которых она вызвала!

– Так ей и надо! – сказал Орре управитель.

Обитатели Тингваля выслушали новости скорее с удовлетворением, чем с сочувствием: всем очень понравилось то, что колдовство Трюмпы навлекло беду на ее собственную голову.

– Кто роет могилу другому, ложится в нее сам! – заговорили во дворе.

– Вот тебе и колдовство!

– Так оно и бывает!

– Я всегда говорила!

– Плоховато старуха умеет колдовать! – усмехнулся Равнир и обнял Сольвёр, которая выглядела слишком растерянной, чтобы сопротивляться.

– Ну уж теперь-то мы разберемся, что там такое! – бодро говорил Брендольв. – Тролли это, не тролли – теперь им недолго здесь оставаться!

Брендольв был явно рад, что все так получилось. После заморских походов он опасался заскучать дома, где даже пьяных драк на пирах не случается. Тролли это или нет – поход даст случай прославиться, а это главное! Приобретя немало взрослого опыта, Брендольв оставался тщеславен, как двенадцатилетний подросток, которого только что опоясали мечом. Ему не терпелось скорее отправиться на поиски, и он даже злился на Дага, который принялся готовиться к походу с обычной обстоятельностью.

– Неизвестно, сколько нам придется их искать, – рассудительно приговаривал сын Хельги хёвдинга. Ему даже нравилось нарочитой неторопливостью дразнить Брендольва, который так и горел жаждой новых дурацких подвигов. – И одеяла, и еда пригодятся. Лучше взять побольше, чем голодать и мерзнуть. И вообще зря ты хочешь идти вдвоем. Лучше взять еще человек десять – не помешает…

– Много людей брать не надо, – возразила Хельга, вспомнив слова Хравна. – А я пойду с вами.

– А ты не пойдешь, – миролюбиво, но твердо ответил Брендольв. – Биться с троллями – занятие не для девушек. Мы привезем тебе в подарок их головы. Хорошо? – И он подмигнул, надеясь, что этим уладил дело.

– Нет, я пойду. – Хельга спокойно кивнула. – Без меня вы их не найдете.

«Весной вместо поля тинга здесь будет поле битвы», – сказал Хравн. Хельге было так тревожно, что даже гребень валился из рук. Воспоминания о Хравне пугали, но неудержимая сила влекла Хельгу к ним. Встреча с ним прояснила ее взор, обострила слух, и теперь Хельга днем и ночью слышала голоса потревоженной земли. Беспокойные духи камней и деревьев, воды и воздуха, духи незнакомые, не имеющие имени и облика, носились над Хравнефьордом в поисках поживы. Каждый миг промедления казался непоправимым, и Хельга всей душой стремилась исполнить совет Хравна: поискать на Седловой горе тех, с кого это началось.

– Без нее мы и правда их не найдем, – неожиданно поддержал ее Даг, и Брендольв посмотрел на друга как на сумасшедшего. Всю жизнь, сколько он помнил, Даг старался оберегать Хельгу от малейшего дуновения ветра, и Брендольв не сомневался, что уж теперь-то Даг будет на его стороне! А тот был вдвойне рад взять сестру с собой: во-первых, она этого хотела, а во-вторых, участие девушки снижало величие «подвига». Как Брендольв ни гордится собой, а можно будет сказать, что он играет в игры для девчонок!

Дагу не была свойственна вредность или мстительность. «Я не злопамятный, напомните мне потом!» – шутил он иногда. Но обида на «Логвальда Неукротимого» до сих пор жила в глубине души, и возможность сделать что-нибудь назло лучшему другу доставляла тайное смутное удовольствие. Даже Хельге Даг не признался бы в этом, но раздосадованное лицо Брендольва его радовало, и он, нарочито тщательно проверяя каждый ремень и каждую пряжку, украдкой бросал на товарища веселые взгляды.

– Что ты, не ходи! – отговаривала Хельгу встревоженная Сольвёр. – Чего тебе там делать? Да и хёвдинг тебе не позволит! Тролли там или не тролли, но искать их – занятие не для девушек!

Однако Хельги хёвдинг не видел причин запретить дочери идти туда, куда идет сын. Он тоже не слишком верил в троллей, а защиту Дага и Брендольва считал достаточно надежной. В конце концов, видели только одного мужчину и одну женщину с ребенком – воинство не слишком грозное.

Отправились они сразу, как рассвело. Лошадей решили не брать, поскольку дорога не дальняя, а в лесу они только помешали бы. Брендольв был весел, махал рукой на прощанье и обещал принести троллиные головы. Хельга выглядела сосредоточенной, а Даг думал о том, что услышал на прощанье от бабушки.

– Все это война! – сказала ему фру Мальгерд. – Старая Трюмпа виновата, но не слишком. Что-то сломалось уже давно, еще летом. А наши тролли – это только рябь на воде. Если вы их и поймаете, это не очень-то поможет делу.

– Но не сидеть же возле очага, сложа руки, – ответил ей Даг. – Нужно сделать хоть что-то. Хоть немного. Если бы каждый выловил того тролля, который живет у него под боком, то всем стало бы легче. Может, и эта война не затянулась бы надолго.

– Чего – кончится война? – воскликнул Брендольв, услышавший лишь несколько слов. – Войне еще рано кончаться! Я еще не совершил ни одного подвига. Достойного упоминания, конечно. Нападение на Тингваль, так уж и быть, считать не будем!

Брендольв засмеялся, и Хельга тоже засмеялась, а Даг в досаде отвернулся. Поглядите-ка – он еще собой гордится! Поменьше бы их требовалось, этих подвигов! Разве так уж плохо сидеть вокруг очага, когда все живы и здоровы?

В день великой битвы с троллями погода выдалась неплохой. Снег опять подтаял, земля полиняла: островки снега чередовались с рыжими пластами слежавшейся хвои, серыми гранитными выступами, темно-зеленым подмерзшим мхом. Мягко светило солнце, не мешая глазам; с юга тянуло ветерком.

– Погуляем в свое удовольствие! – рассуждал довольный Брендольв, шагая по тропе от усадьбы на север. – Конечно, троллей нам не встретить, но зато все будут знать, что по округе можно ходить вполне безопасно. А то смех один! – Брендольв хохотнул и перекинул копье с одного плеча на другое. – Вчера вечером какой-то рыбак с побережья… Грим или Глум, не помню, как его там, прибежал к нам звать Альфриду к своей жене – рожать вздумала на ночь глядя. А Альфрида уперлась – не пойду, говорит, меня тролли съедят.

– И что же? – серьезно спросил Даг.

– Чего? – Брендольв пожал плечами. – Отец посмеялся, а мать велела дать Альфриде лошадь. На лошади-то тролль не догонит… Бредни все это! – решительно кончил он чуть погодя, видя, что брат и сестра не смеются. – Выдумали тоже! Одному дураку померещилось спьяну, другой тоже захотел прославиться, вся округа перепугалась. А чего? Как дети. Властитель Ратей! Да я в пять лет перестал верить в троллей! Станут боги сотворять такую дрянь! Каждому надо хоть раз в жизни поплавать по морям, поглядеть, чего в мире делается на самом деле. Тогда поубавится охоты трепать языками и выдумывать глупости. А от Кнёля я не ожидал. Он всегда был мужчина с головой. Говорят, старый что стареет, то дурнеет.

– Перестань! – хмуро сказала Хельга. Ей совсем не понравилась эта длинная речь, и она с трудом утерпела, чтобы не перебить. – Если ты сам чего-то не видел, это не значит, что этого не бывает. И тролли бывают. Я знаю!

При этих словах Хельге опять вспомнился Хравн. Если может существовать такой, как он – человек и не совсем, с неподвижным бесчувственным лицом и пугающе живыми, умными глазами, – то почему бы не быть на свете и троллям? И Хельга мысленно вглядывалась в это, запомнившееся до мельчайшей черточки лицо, стараясь прочитать в нем все то, что не открылось ей при встрече.

Брендольв небрежно хмыкнул.

– Я тоже могу сказать, что конунга кваргов не бывает, – добавила обиженная девушка. – И Вертер… Вратер… – Бывалый путешественник усмехнулся ее попыткам выговорить название говорлинского города Ветробора, и Хельга окончила: – Ну, того города, где ты купил шлем со стрелкой на носу. Не бывает! Я же их не видела!

– Ладно, ладно! – снисходительно согласился Брендольв с видом взрослого, которому наскучил шутливый спор с ребенком. – Пусть будут тролли, если уж тебе так хочется. Мне не жалко.

Хельга не ответила, а Брендольв вздохнул про себя. Весь этот разговор навел его только на одну мысль: со сватовством и свадьбой придется подождать. Хельга такая хорошая, веселая и добрая, но по своим понятиям она сущий ребенок! И все же есть что-то хорошее, утешающее в том, что она на семнадцатом году жизни верит в детские сказки. Добрые норны не дали ей узнать те опасности, которые есть на самом деле! И лучше бы не давали никогда!

В стороне от дороги, за низкими, поросшими мелким сосняком холмами, дремало море. Хельга прислушивалась к шуму волн, как к дыханию живого существа, исполинского и малопонятного. Где-то в глубине его грезит во сне прекрасная дочь Эгира*, Небесный Блеск, и дожидается лета. А летом, когда солнце засияет ярко и растопит крошево льда в полосе прибоя, она поднимется со дна, и красота ее заблестит на всем широком просторе, возвращая небу отраженный свет, и ее зеленовато-голубые глаза будут искриться в каждой волне… Опустив веки, Хельга любовалась видением летнего моря, ощущала плотное тепло соленой воды, волнующий свежий запах, ей мерещилась капелька, сохнущая на щеке. И крупный ворон, ослепительно-черный, медленно парит над полосой прибоя, широко раскинув мощные крылья…

И вдруг она споткнулась. Бдительный Даг подхватил сестру, Брендольв остановился.

– Я так и думал! – с удовлетворением сказал он. – Если ходить с закрытыми глазами, то рано или поздно упадешь.

– Я не оттого! – ответила Хельга. Небесный Блеск и летнее море были забыты, зато она вспомнила, ради чего они выбрались из дома. – Здесь прошел тролль!

– О! – Брендольв мигом оживился и переложил копье с одного плеча на другое. – Где? Как ты узнала? Тут есть след?

Он принялся рассматривать снег и землю под ногами, но обнаружил лишь пару старых, полурастаявших заячьих следов.

– Здесь есть след, – сказала Хельга. – Только его не видно.

– А как же ты его видишь? Ты не выдумываешь? – на всякий случай уточнил Брендольв.

Хельга мотнула головой. Зачем выдумывать то, что есть на самом деле? След не отпечатался на земле, где оставляют следы все обычные существа, он был разлит в воздухе: тянуло холодком, похожим на холод зимнего камня. Таков след тролля – существа промежуточного между людьми и животными, животными и камнями, жизнью и не-жизнью. Хельге не так уж часто случалось на него наткнуться, и сейчас она дрожала от волнения и даже взяла Дага за руку. Близость нежити давала ей неприятное ощущение болезни: точно тролль отнимал у нее часть ее собственной жизни.

– Вон туда! – пересиливая нежелание следовать за неприятным существом, Хельга показала на узкую прогалину в сосняке. Сосняк поднимался в гору.

– Седловая гора! – воскликнул Даг. – Мы пришли туда, куда надо! Ведь здесь Кнёль встретил того тролля!

– Надеюсь, он и нас подождал! – бодро воскликнул Брендольв и первым зашагал по склону.

Даг шел за ним не так поспешно, внимательно оглядываясь по сторонам и ожидая под каждым кустом увидеть… Норны знают, каким окажется тролль, и Даг заранее был готов ко всему. Держась за его руку, Хельга вертела головой по сторонам, приглядывалась, прислушивалась к деревьям, кустам, валунам, «причувствовалась», как она сама это называла. Более подходящего названия не имелось, поскольку из всех известных ей людей только она сама имела странную, маловероятную способность воспринимать мир еще каким-то дополнительным чувством. Она ощущала настроение живых и неживых созданий, больше даже тех, которые считаются неживыми. Деревья и камни несуетливы, они внимательны, памятливы и неболтливы. Они говорят только о главном.

Спокойно, спокойно… Тихая дрема в ожидании весны, когда веточки бездумно покачиваются на ветру… Когда иней покрыл поверхность гранита, а в глубине валуна сжалось в холодный комок его сердце и дремлет, дремлет в ожидании дня, когда тепло расширит поры в какой-то неисчислимый раз, – валуны живут долго. Хельга шла медленно, плавно перемещаясь из одного поля в другое, без рывков, чтобы не кружилась голова, и слушала, слушала… Ее сознание дремало, она тоже стала деревом, камнем, мхом и хвоей, не целиком, а чуть-чуть, только чтобы понять… Ветер и бледный солнечный луч скользили сквозь нее, как сквозь облачко дыма, и тела у нее не было – оно ей не требовалось…

И вдруг – мягкий укол тревоги, как тупая иголочка. Здесь прошел тролль. Прошел чужой. Крошечная, ростом с шестилетнюю девочку, березка беспокойно машет задержавшемся на верхней ветке желтым листочком. Здесь прошел тролль. Не дерево, не камень, не зверь и не человек, существо пограничное и потому странное для всех сторон…

Разом придя в себя, Хельга открыла глаза. И тут же пожалела об этом: глазами увидеть след тролля невозможно, а зрение души она сама же погасила. «Ну вот, опять!» – мысленно разбранила она свою всегдашнюю несдержанность. Поймав что-нибудь, Хельга с детским нетерпением пыталась это рассмотреть – и все теряла.

Но, как ни странно, в этот раз она кое-что увидела. Вернее, кое-кого. Шагах в десяти от них на большом буром валуне сидел крупный черный ворон. Хельга ахнула; ей хотелось броситься к нему, но какая-то тревожная робость удерживала. Даже если это и он… Он – не из тех знакомых, к кому можно броситься, когда захочешь.

Ворон глянул на нее круглым черным глазом, и взгляд его был так осмыслен и знаком, что Хельга застыла, уверенная, что не ошибается. Ее опять наполнила знакомая дрожь, но она стояла неподвижно, прижав руки к груди, и знала, что это – ее испытание. Она не должна ничего говорить брату и Брендольву, должна не подать и вида, что о чем-то догадалась…

Переждав несколько мгновений, ворон перепрыгнул с одного валуна на другой, потом поднялся в воздух и медленно полетел в сторону вершины. Он скрылся за лесом, а Хельга вспомнила: «Я укажу вам дорогу».

– Туда, – сказала она.

Ближе к вершине горы лес густел, снега здесь лежало много, так что идти было трудно. Густые верхушки сосен заслонили небо, снег казался серым, опавшая хвоя выписала на нем множество непонятных рунных цепочек.

– Давненько я здесь не был, ничего не помню. – Брендольв остановился и огляделся, опираясь на древко копья. – Мы уже прошли вершину?

– Да, – сказал Даг.

– Нет, – сказала Хельга.

Брат и сестра посмотрели друг на друга. Брендольв усмехнулся:

– Вы как-нибудь разберитесь между собой. А то тролли заскучают и со скуки уйдут еще куда-нибудь, нас не дождавшись. Где перевал? Где наш отважный Кнёль встретил ужасного тролля?

– Перевал – там. – Даг показал назад. – К избушке нам теперь надо идти на запад. Я ее знаю, я там бывал.

– Да и я там бывал, только давно. Значит, туда?

Даг кивнул, и Брендольв уверенно направился вдоль склона горы на запад, стараясь держаться опушки сосняка, где было меньше снега.

– Какие тролли накидали тут столько снега? – бранился он. – Со всего побережья натаскали, мерзавцы!

На ходу Брендольв опирался на древко копья, Даг за руку поддерживал Хельгу. Она то подбирала подол платья, то хваталась за ветки; ей было труднее всех, но она не жаловалась, а старалась сосредоточиться, чтобы не пропустить новый троллиный след.

Она уже выбилась из сил и задыхалась, а знакомая прогалина, ведущая к избушке, все не появлялась. Может, заросла? И давно осталась позади? Хельга подумала, что придется возвращаться, и у нее ноги подкосились от отчаяния.

– Все-таки мы заблудились, – сказал шедший впереди Брендольв и остановился. Хельга тоже остановилась, счастливая возможностью передохнуть. – Похоже, что я никогда здесь не был. Это точно Седловая гора?

– А что же еще? – ответил Даг, тоже дышавший тяжелее обычного. Сбросив капюшон, он вытер мокрый лоб.

– Откуда я знаю? – раздраженно ответил Брендольв. Вот уж достойный подвиг: увязать в снегу ради поисков неизвестно чего. – Может, Уздечная или Стремянная.

– У нас нет таких, – выдохнула Хельга.

– Может, завелись! У вас все заводится! Раз тролли завелись, то и горы могут!

– Перестань! – попросил его Даг. – Просто мы здесь давно не были. Где тут заблудиться – в трех шагах от дома? Что мы – дети?

– Да уж не взрослые, если взялись играть в каких-то дурацких троллей! А может, это не северный склон?

– А какой? – Даг показал на ближайшее дерево. Крепкие, как железо, сосновые сучки были длиннее со стороны вершины, указывая на то, что это именно северный склон.

– А это что? – Брендольв кивнул на сизый лишайник. – Похоже, это дерево думает, что живет на южном склоне. Как вам это нравится? Скажете, его тролли перетащили? Нам назло?

Хельга подобралась поближе и погладила замерзший лишайник. Нет, не мерещится. И два соседних дерева тоже думают, что живут на южном склоне. Хельга подняла голову, но плотные серые облака спрятали солнце, и оно ничем не могло им помочь.

Ветер постепенно крепчал. Он шел откуда-то снизу, от подножия горы, упрямо карабкался вверх, выдергивал бороду, застрявшую в ветвях, рычал от боли и досады и снова стремился к вершине, к какой-то неведомой, но важной цели. Стало холодно. Хельга накинула на голову меховой капюшон, но все равно дрожь пробирала до костей. Деревья беспокойно задвигались.

– Э-э! – вдруг вскрикнул Брендольв, словно предостерегая кого-то: не лезь, а то получишь!

Даг и Хельга обернулись на голос: Брендольв следил за чем-то внизу склона, вытаращив глаза. Там ничего не было, только скопление дрожащих мелких елочек.

– Что там? – тревожно крикнул Даг. – Что ты там увидел?

– Эти елки подбежали… – непонятно ответил Брендольв, не отводя взгляда от скопления елочек.

– Куда? Что ты? – в один голос сказали Даг и Хельга.

Брендольв молча показал острием копья. Он мог бы поручиться: только что там была прогалина, а потом у него на глазах несколько мелких елочек сдвинулись, загородив дорогу вниз по склону.

– Пойдемте дальше! – попросила Хельга. Ей было неуютно и тревожно, хотелось поскорее достичь какой-то определенности. Идти вперед не хотелось, но стоять на месте казалось опасным. Да и нельзя же повернуть назад, так ничего и не выяснив! «Там что-то очень страшное?» – вспоминала она свой вопрос, заданный Хравну. И его ответ: «Как посмотреть…»

Брендольв пошел вперед, но через несколько шагов остановился. Издалека выглядело так, будто между соснами большие промежутки, но вблизи оказалось, что они растут очень тесно. Шершавые рыжие стволы словно выступали из глубины чащи и вставали в промежутках, как бойцы, выходящие из задних рядов на смену павшим.

– Властелин Ратей! – сердито воскликнул Брендольв, внезапно обнаружив, что стоит почти уткнувшись носом в сосновый ствол и вообще напрасно лез сюда по колено в снегу. – Тут же можно было пройти! Откуда взялись эти троллиные сосны?

– От троллей, конечно, – пробормотал Даг. – Пойдем повыше, там можно пробраться.

Теперь уже Даг, ведя за собой Хельгу, первым пошел вверх по склону. Хельга с тревогой оглядывалась назад: почему-то ей казалось, что стоит потерять опушку из виду, как обратной дороги уже не найдешь. Сзади размашисто шагал Брендольв, свирепо выдергивая ноги из снега и вполголоса бранясь. От его утреннего веселья не осталось и следа: «погулять в свое удовольствие» явно не получалось.

– Нам попались вороватые тролли! – негромко пошутил Даг, желая подбодрить Хельгу. – Они украли дорогу.

– Так бывает! – серьезно ответила она. – Тролли любят красть дороги. Они их скатывают в клубки и хранят под землей. А кто найдет такое хранилище, тот никогда и нигде не заблудится.

– Нам бы не помешало! Ну, когда же это кончится?

По этому месту, как видно, всерьез прошелся ветер-бурелом. Давно обрушенные, трухлявые стволы лежали сплошным валом, обсыпанные хворостом и снегом, и перебраться через этот вал не смог бы даже длинноногий Даг, не говоря уже о его сестре. Все время казалось, что вот-то бурелом кончится, и Даг все шел вверх по склону, надеясь скоро найти проход.

Сзади пыхтел Брендольв, злой и обиженный на всех троллей Среднего Мира*. Хорошенькую прогулку они ему устроили! Мало того, что извозился в снегу и выдохся, как собака! Так потом стыдно будет вспомнить, как «великий герой», «победитель троллей» бестолково топтался по лесу, не в силах отличить север от юга! Засмеют! Равнир наверняка сложит какой-нибудь издевательский стих и будет рассказывать его женщинам во всех усадьбах и дворах вокруг. Теперь Брендольв просто мечтал встретить толпу троллей или великанов, чтобы дать выход своей злости и чтобы потом было о чем рассказать!

А ветер все выл, качал деревья, подгонял в спины, и Хельга то и дело оглядывалась: ей мерещилось, что какое-то огромное, расплывчатое чудовище ползет по лесу следом за ними и вот-вот нагонит. Не отставая, Хельга шла вровень с длинноногим братом, и ей хотелось поторопить его: скорее, скорее! Бежать вперед, вверх по склону, казалось единственным путем к спасению. Спасению от чего? Этого она не знала, но и не задумывалась. Отлично знакомый лес стал чужим и непонятным: Хельга не узнавала мест, через которые они проходили, везде чудилось тяжелое дыхание, ветви качались враждебно. Весь мир как-то сдвинулся, никак не удавалось попасть в привычный лад. Это было похоже на дурной сон, когда выходишь из собственного дома во двор, а попадаешь в чужое место, темное и угрожающее. Когда идешь знакомой дорогой, но никак не можешь попасть куда нужно. Все дороги земли потерялись, словно богиня Йорд* развязала узелок. И все посыпалось, как колосья из растрепанного снопа, и не поймать, не собрать, не вернуть прежний понятный порядок… Почему-то Хельге казалось, что это творится сейчас не только здесь, на Седловой горе, но и во всем мире. Нигде больше нет настоящих дорог…

– Э! – Даг вдруг коротко вскрикнул и рванул Хельгу в сторону. Огромная сосна, стоявшая возле их пути, внезапно наклонилась, точно хотела упасть и придавить их. Но благодаря бдительности Дага место оказалось пустым, и сосна выпрямилась, как ни в чем не бывало. Хельга смотрела на нее, не веря глазам, а Даг скорее тянул ее вперед.

– Не стой! – крикнул он назад, мельком оглянувшись к Брендольву. – Они тебя раздавят! Быстрее, чтобы не успели!

В несколько прыжков Брендольв догнал их. Лицо его раскраснелось, в короткой рыжеватой бородке запутались снежинки, рябинки на щеках и на лбу стали заметнее, глаза блестели. Теперь он не бранился, поняв, что дело серьезное, и копье держал наготове. Не видя врага, он был растерян и раздражен.

– Куда мы попадем? – заорал он во весь голос, потому что иначе никто бы его не услышал за шумом ветра. – Где эти проклятые тролли?

– К вершине! Там лес реже… Был!

Вырваться из леса – теперь в этом заключалась заветнейшая мечта всех троих. Шевелящиеся деревья душили, теснились вокруг, загораживая свет и воздух; так и казалось, что сейчас они протянут руки-ветки и схватят. Собственное тело тоже казалось стволом среди стволов, но только хрупким и беззащитным. Живое существо вопило: воли, простора! Но простора нигде не было: стоило заметить прогалину и устремиться к ней, как тут же она оказывалась заполнена шершавыми телами сосен, колючей зеленью мелких елочек, которые так любят гладить остро щекочущей лапой по лицу и по шее… А душой всего этого был ветер, сотня маленьких ветров, которые носились по лесу, теребили деревья, схватывались и грызлись между собой, и обострившийся слух людей улавливал дикий невнятный визг сотни тонких голосов.

Как загнанные зайцы, три человека метались по лесу, не замечая, как поднимаются все выше и выше к вершине.

Где-то впереди сквозь шум ветра прорвался резкий крик – голос живого существа. Хельга рванулась туда; между деревьями мелькнуло что-то черное, и она узнала крик ворона. «Я покажу вам дорогу…»

– Смотрите! – вскрикнул Даг и показал куда-то вперед. – След!

– Чей? Где?

– Здесь кто-то прошел! Двое!

Вверх по склону убегали две дорожки следов. Пересекаясь, они наступали друг на друга, сливались и опять расходились надвое. Они были не очень свежими, оставленными два дня назад.

– Сначала прошел тот, что побольше, – определил Даг. – А потом маленький. Похоже на ребенка, а? Кто его сюда затащил?

– Сначала прошел человек, а потом тролль, – тихо и убежденно ответила Хельга. – Разве ты не видишь?

Она видела не совсем то, что брат и Брендольв. Следы небольших человеческих ног были перекрыты отпечатками заячьих лап. Только заяц казался необыкновенно крупным.

– Где тролль? – не понял Даг. – Это большой или маленький?

– Вот. – Хельга показала на ближайший к ним отпечаток заячьей лапы.

– Но это ребенок? – уточнил Даг, которому виделся след от маленькой человеческой ножки.

– Пойдемте! – крикнул Брендольв. – Это сволочи сейчас нас затолкают!

Две толстые сосны потихоньку подбирались сзади. Невозможно было увидеть, как они двигаются, просто они с каждым мгновением делались ближе, враждебные немые существа, не показывающие своих глаз.

– Отвали! – рявкнул на них Брендольв, доведенный почти до крайности отчаяния и страха; страха этого он стыдился, поскольку доблестный человек не должен ничего бояться, но не бояться сейчас мог бы разве что слабоумный. – Я вам!

Вскинув копье, он нацелился ударить наконечником в ближайший ствол; тот заметно вздрогнул, но не подался назад. А Брендольв не решился ударить: вдруг проклятый ствол потом не отдаст копье назад?

– Идем! – Даг дернул Хельгу за руку. Свободное пространство виднелось только в одной стороне, и они шли туда, куда их подталкивали взбесившиеся духи.

Они бежали по оставленным следам, и дикий страх накрывал их мутной волной. Даг воспринимал этот страх как нечто постороннее: он чувствовал, что страх не вырастает из души, а накатывается откуда-то извне, насылаемый чьей-то недоброй волей. Это сознание помогало ему сохранять самообладание, но за Хельгу он боялся гораздо больше. Ведь она так чувствительна ко всякому колдовству, и ее душа ничем не может защититься от этой мутной волны. Она молчала, но так побледнела, так тяжело дышала, и такой ужас блестел в ее глазах, что Даг отдал бы что угодно, лишь бы сейчас же вырвать ее из лап этого дикого леса.

– Смотри! – вдруг крикнула Хельга. – Вот он!

Впереди, шагах в пяти, под елкой сидело на земле странное существо. То ли заяц размером с десятилетнего ребенка, с человеческим лицом, то ли ребенок с длинными заячьими ушами, с ног до головы одетый в звериные шкуры. Круглая тупая морда с обвислыми щечками, коротким носом и бессмысленными от ужаса глазами смотрела на них безо всякого выражения. Непонятно было даже, заметил ли их тролль. Но и люди его не испугались: чего-то подобного они и ждали. Услышав шум и тяжелое горячее дыхание трех живых существ, тролль привстал, сделал маленький шажок в их сторону и поднял лапы. Круглые выпученные глаза смотрели так же бессмысленно. Похоже, бедное существо настолько изнемогло под давлением требовательной силы, которой не могло противиться, что утратило и тот скудный разум, которым его наделил прародитель Имир.

– Иди своей дорогой! – крикнула Хельга.

Она не знала, что сказать ему и какие слова он поймет, и выбрала те, что помогли бы им просто разойтись. Тролль внушал скорее жалость, чем страх, и она немного пришла в себя. Всегда придает сил сознание, что кому-то приходится еще хуже, чем тебе!

Тролль моргнул, потом сильно вздрогнул, как разбуженный. Похоже, эти слова дошли до его длинных ушей и коротеньких мыслей.

– Иди своей дорогой! – настойчиво повторила Хельга.

Ее голос прозвучал ясно и четко: на миг вокруг стало тише, точно все взбесившиеся духи замерли, выжидая, что будет.

Тролль мотнул длинноухой головой, потом скакнул в сторону и скрылся за елками. Зеленые лапы дрожали, но уже не так, как раньше: не как живые, а как обыкновенные елки, потревоженные чьим-то прикосновением.

– Вон, что ли, ваша троллиная избушка? – среди затишья произнес Брендольв.

И вопли ветров взвились с новой силой, точно ждали человеческого голоса. А Даг и Хельга заметили избушку: край крыши и бревенчатый бок виднелись из-за стволов шагах в десяти. Совсем близко. Только теперь они вышли к ней с какой-то другой стороны, не там, где дверь.

– Скорее! – воскликнул Даг.

Избушка казалась прибежищем, способным укрыть от бешеной круговерти духов, и Даг торопливо потянул Хельгу туда. Земля и деревья визжали, то ли торжествуя победу, то ли негодуя, что добыча уходит. Вершины деревьев пригнул чей-то могучий вздох, упавший прямо с неба. Спотыкаясь и не глядя под ноги, Даг, Хельга и Брендольв бежали к избушке, полные одним стремлением: успеть укрыться. Что будет в следующие мгновения, они не думали. Никаких следующих мгновений просто не было.

* * *

Проваливаясь в снег по колено, они обежали избушку и устремились к двери. А дверь вдруг сама распахнулась им навстречу, и на пороге встала человеческая фигура. Вздрогнув от неожиданности, трое гостей застыли на месте, Хельга коротко вскрикнула. Но и обитательница избушки испугалась не меньше. Это была молодая рыжеволосая женщина, бледная и некрасивая, одетая в сильно потрепанную некрашеную рубаху и облезлую полысевшую накидку. В первый миг она взглянула на пришельцев почти с ужасом и отшатнулась, но тут же на лицах всех четырех отразилось облегчение. Как видно, женщина заметила, что два парня и девушка, усталые и напуганные, не больше похожи на троллей, чем она сама.

– Скорее! – крикнула женщина и раскрыла дверь пошире. – Входите!

Приглашать дважды не потребовалось. Точно ныряя из серого света в спасительную тьму, Даг, Хельга и Брендольв прыгнули через порог, и женщина поспешно захлопнула за ними дверь.

И стало тихо. После гула и свиста, царивших в лесу, в тишине избушки пришедшим показалось, будто у них заложило уши. Хельга и Брендольв почти упали на край ближайшей скамьи: их не держали ноги.

Горел огонь в очаге, над огнем висел помятый черный котелок, из него поднимался парок с запахом вареного мяса. Запах был чуть странноватым, чем-то неуместным здесь, но не настолько, чтобы заподозрить неладное. Возле очага стоял высокий и могучий мужчина с короткой темной бородкой и спокойным лицом. Никакого оружия в опущенных руках не имелось, но весь облик выражал такую уверенную способность постоять за себя, что оружия как бы и не требовалось. Окинув пришедших одним взглядом, хозяин снова сел, точно посчитал их вполне безопасными. Впрочем, он был совершенно прав.

– Как вас сюда занесло? – спросила у гостей Атла. В последние несколько дней появление людей в окрестностях неприветливой горы казалось невероятным. – Тут же вокруг полным-полно троллей! Они нам уже три дня покоя не дают! То воют, то стены трясут! Как будто мы без них мало горя видали! Один, ушастый, трое суток под окнами ходит, ноет, надоел до смерти! Убила бы!

Атла сердито тряхнула кулаками. Она давно поняла, что зайцеухий тролль вполне безопасен, но он раздражал ее своим нелепым видом, бессмысленно-испуганной мордой, скулежом и нытьем. Только его и не хватает, когда вокруг происходит что-то действительно угрожающее. Стоило ей выйти за порог, как деревья начинали качаться, и мерещилось, что они идут, приближаются, наступают.

– Мы ходили искать троллей, – первой ответила ей Хельга. – А зайчонка не бойтесь. Он больше не придет, я его отпустила.

– Только не говори мне, что это ты его сюда прислала! – сказала Атла. Куда и как могла «отпустить» тролля эта девчонка? Она не очень-то похожа на колдунью. Наверное, еще в куклы играет! – Все равно не поверю.

– Я? – Хельга удивилась. – Почему я? Его прислала старая Трюмпа. И всех остальных тоже. Она хотела прогнать троллей, которые отняли у Кнёля лошадь, а вместо этого получилось вон что!

– Я же тебе говорила! – тут же крикнула Атла, обращаясь к молчащему Вальгарду. Три гостя тоже посмотрели на него. – Я же говорила, что так дело не оставят! Что нужно уходить!

– Не припомню, когда вы пришли в наши края, – вежливо обратился к Атле Даг. – Кто вы?

– Кто? – Атла криво дернула уголком рта, язвительно глядя на Дага. Наконец-то ей задали вопрос, который она так давно ждала. – Мы – люди, как и вы. Сам же видишь, так зачем спрашиваешь?

– Да, конечно, это я вижу, – учтиво согласился Даг. – Но как вы попали в эту избушку? Тут должны быть тролли. Они отняли лошадь у одного из здешних жителей, потом воровали овощи с полей…

– Ха, ну конечно! – воскликнул Брендольв. Он только сейчас пришел в себя, но, как только к нему вернулась способность соображать, он сразу многое понял. – Один тролль огромный, как великан, – Брендольв кивнул на Вальгарда, – вторая троллиха со злыми глазами! Не хватает только младенца с острыми ушками! Куда вы его дели? Съели?

– Ты о чем? – Атла возмущенно посмотрела на него, не слишком поняв суть, но обиженная презрением в голосе. – Какой младенец?

– Так это были вы! – Теперь и Хельга сообразила. – Это вы отняли лошадь у Кнёля?

– Какая-то лошадь у нас действительно была, – подал голос Вальгард. – Но ее бывший хозяин так быстро бросился бежать, что я не успел спросить его имени или назвать свое.

– Теперь я его понимаю, – коротко ответил Даг. – И где эта лошадь?

Вальгард молча кивнул на котелок. И Даг сообразил, почему запах показался ему знакомым, но неуместным: конину варят только по большим праздникам в качестве жертвенной еды.

Все стало ясно. Все оказалось именно так, как и думали умные люди. Двое бродяг, судя по выговору, с Квиттингского Севера. Только и всего.

– Да возьмут вас великаны! – Красный от досады, Брендольв вскочил на ноги и стукнул в землю древком копья. – На кой тролль вы к нам сюда явились! Не могли найти другого места! Проваливайте! Только зря всех переполошили! Жри вас Нидхёгг*! Тьфу!

Подвига не получилось. Тощая рыжая девка и молчаливый мужчина казались Брендольву просто отвратительными: ради двух бродяг не стоило собираться в поход. Послать бы пяток рабов с дубинами, пусть бы гнали их взашей! Вся округа будет смеяться, когда узнает, что Брендольв сын Гудмода, совершивший немало подвигов за морями, у себя дома охотится на нищих бродяг!

– Проваливайте! – яростно орал он, и в нем кипело возмущение из-за всех напрасно пережитых тревог и страхов этого дня. – Чтоб духу вашего не было в нашей округе! Чтоб вас никто не видел и не слышал! Лучше бы тут были настоящие тролли! Ради чего я мотался по снегу весь день! Чего вам здесь надо! Много у нас таких ходит! И все из-за вас! Чтоб вас тролли сожрали! Ворюги сволочные!

Атла презрительно и насмешливо дернула уголком рта: ничем другим она не могла защититься. И вдруг перехватила веселый взгляд второго, высокого парня: тот смотрел на вопящего бородача с явным удовольствием.

Даг и правда был доволен сразу всем: и тем, что вместо троллей тут оказались живые люди, и тем, что жаждущий подвигов герой сел-таки в лужу. На миг он встретился глазами с рыжей бродяжкой, и ему вдруг захотелось ей подмигнуть: отчего-то показалось, что они понимают друг друга.

– Успокойся! – настойчиво посоветовал Даг Брендольву, стараясь не выдать своего веселья. – По-моему, все просто отлично.

– Какое тут успокойся! А ты за них не вступайся! – напал на него Брендольв и отмахнулся даже от Хельги, сделавшей движение, будто она хотела взять его за руку. – Мало нам тут бродяг! Мало того, что ограбили, так еще и опозорили! Если сами не уйдете – я велю вас камнями прогнать!

Атла насупилась и сжала губы. Примерно этого она и ожидала от местных жителей, и теперь посмотрела на Дага вопросительно: ты тоже будешь нас гнать?

– Перестань! – закричала Хельга и встала перед Брендольвом. Эти нападки удивили и возмутили ее. – Не ругайся! Людям же надо что-то есть! Это тролли могут пожевать хвои, а людям нужна настоящая еда! Где же им было ее взять?

– А почему мы должны их кормить?

– Брендольв, не позорься! – Взглядом призвав Атлу к спокойствию, Даг положил руку на плечо товарищу и не позволил скинуть. И снова, как и тогда на берегу, Брендольв ощутил, что сын хёвдинга за прошедшие четыре года не только вырос выше него, но и стал очень сильным. – Пусть Кнёль кричит про убытки, его за это кормят. А тебе стыдно мелочиться. Далась тебе эта лошадь! Тоже мне, Грани, нагруженный сокровищами Фафнира![15] Твой род славится щедростью – я не верю, что сын Гудмода Горячего пожалеет голодным людям две горсти зерна!

Брендольв открыл было рот, но закрыл опять, ничего не ответив. Первая вспышка гнева прошла, и он стал доступен доводам. Призывы к великодушию и гордости не остались напрасны. Оправдания самих «троллей» не помогли бы, но близким людям не составляло труда его уговорить. Если друзья его оказывались с ним не согласны, у него сразу возникало ощущение, что он завернул куда-то не туда.

– Ходят тут всякие! – пробормотал он только и отвернулся.

Что там какая-то заморенная лошадь, какая-то тухлая рыба! Бесславное возвращение домой гораздо хуже любых убытков. И отец будет смеяться громче всех.

Удовлетворенный Даг повернулся к самозваным троллям.

– Вы с Севера? – спросил он. – Почему вы не пошли в усадьбу? У нас принимают всех.

– Даже тех, кто отнял у вас лошадь? – язвительно спросила Атла. Ей не верилось в такую доброту.

– Лошадь была не наша, а Ауднира Бережливого.

– Откуда нам знать? Мы издалека. А по пути мы мало видели таких добрых людей. Обычно нас не пускали и во двор, хотя мы у них не тронули не только лошади, но даже кошки!

– Это война! – Даг пожал плечами, словно искал оправдания незнакомым людям. – А в войну каждый боится за себя. Но наша усадьба зовется «мирной землей». У нас даже преступников принимают, чтобы спокойно переждали до тинга. И раз уж вас сюда занесло, лучше пойдемте с нами и будьте нашими гостями. Это лучше, чем воровать лошадей и овощи.

– А как мы теперь доберемся до дому? – спросила Хельга. – Послушай, что там творится.

Все замолчали и прислушались. За дверью избушки бушевал настоящий ураган. И сама избушка, до того казавшаяся тихим островком среди бури, стала чуть заметно подрагивать. Подрагивала сама земля под ней, точно избушка причиняла боль телу богини Йорд. Внутри ее тесного пространства собралось и зависло плотное напряжение.

– Вы слышите? – обеспокоенно шепнула Хельга. – Нас как будто зажало в кулак.

– Так и бывает, – ответил ей Вальгард и взглянул на Хельгу с неожиданной приветливостью. – Маленькая йомфру правильно чувствует. Здесь – середина заклятий. Здесь они так сильны, что сила духов пожрала друг друга. И оттого кажется, что тихо. Но хорошего тут мало. Мы уже собирались, хотели только сварить мяса на дорожку. А если вы накормите нас в усадьбе, то нечего тянуть.

С этими словами Вальгард поднялся и стал собирать свое оружие. Даг и Брендольв следили, как он поднимает один предмет за другим: секиру за пояс, меч в петле на руку, копье, щит, и с каждым мгновением их невольное уважение к этому человеку возрастало. Атла засуетилась, торопливо рассовывая скудные пожитки по мешкам.

– Держи! – Мешок с остатками зерна Атла всунула в руки Брендольву. – Не оставлять же троллям!

Брендольв сперва онемел от возмущения, потом растерянно усмехнулся. Какая-то бродяжка приказывает сыну Гудмода Горячего, который знатнее самого Хельги хёвдинга! Но все события этого дня настолько сбили его с толку, что последнее происшествие показалось даже забавным.

– А далеко ваша усадьба? – спросила Атла.

– Нет, скоро дойдем, – ответил Даг. – Если выберемся с горы… Тут совсем рядом Поле Тинга.

– Тинга восточного побережья? – Атла остановилась, держа в руках свою любимую липовую ложку. – Далеко же мы забрались!

– Пошевеливайся, а не то окажешься еще дальше! – посоветовал Вальгард. Когда он лучше знал, что делать, он без колебаний отнимал у Атлы право распоряжаться. – Становитесь все за мной!

Держа перед собой щит, Вальгард первым встал у двери, и все послушно выстроились цепочкой за ним. Второй стояла Атла, потом Брендольв, потом Хельга, а замыкал строй Даг. Никто не усомнился в праве Вальгарда идти впереди: обвешанный оружием, со щитом в руках, он был грозен и тверд, как сам Тор. Он был как каменный утес, о который разобьются любые бури. У Дага мелькнуло в мыслях, что эти бродяги не такие, как все, но тут же он мотнул головой, сам с собой не согласившись. Какие – не такие? Все люди – разные, и потому – не такие. А война всех одинаково лишила крова, сорвала с места, погнала по свету искать пристанища между людьми и троллями. И в каждом проснулись силы и чувства, которых мирная жизнь не требовала. В ком – троллиные, в ком – великаньи.

Мощным ударом Вальгард вышиб наружу дверь и одновременно с этим запел:

Громом разящим

Разорваны тролли,

Молотом молний

Расплавлены камни…

Сильный густой голос заглушил свист ветра, и Вальгард двинулся вперед. Он пел, и четверо за его спиной старались ступать в лад с его песней, как единое многоногое существо. Придерживаясь за плащ Брендольва, Хельга жмурилась от страха, и ей казалось, что она идет через битву и над ее головой с грохотом и звоном сшибаются клинки. Теперь она разбирала лишь отдельные слова, которые стремительно проносились мимо нее на ветру: «Сила Властителя… жаром растопит… воды кипят… тучи багровые жертвенной крови…» Было жутко. Сила пришлого берсерка боролась с силой растревоженных духов, а людям оставалась узенькая дорожка, не шире лезвия секиры. Только он, одержимый битвой воин, и мог провести их по этой дорожке. Вальгард не умел успокоить тех, кого растревожила старая Трюмпа, – в нем самом не было покоя. Была только сила, дух Отца Битв, и была твердость, способная отразить и отбросить. Но надолго ли?

Гул позади нарастал, земля ощутимо задрожала. Что-то ухнуло, точно за самыми их спинами вздохнул дракон. Хотелось припуститься бежать со всех ног, но страшно было оставить Вальгарда, вырваться из охраняющего ритма его песни-заклинания. Даг обернулся на ходу и охнул: там, где только что стояла избушка, зияла глубокая пропасть. Духи проглотили ее сразу, как только щит Вальгарда перестал ее укрывать. С шумом рухнула ель, оказавшаяся на самом краю и не сумевшая удержаться, ее корни рванулись вверх, как живые, далеко разбрасывая мерзлую землю. В пропасть с шумом сыпались земля и снег.

– А жалко котелок! – крикнула Атла. – Он был недырявый.

– Бежим! – крикнул Брендольв. Так и казалось, что пропасть будет расти и вот-вот окажется под ногами.

– Держитесь за мной! – рявкнул Вальгард и широким прыжком бросился с уступа.

Бежать под гору было легче; при виде Вальгарда с топором в одной руке и щитом в другой деревья отшатывались в стороны, кусты пригибались. Пропасть позади закрылась, а то место, где стояла охотничья избушка, выглядело так, словно его перепахал исполинский плуг. Все пятеро задыхались, не чуяли под собой ног, в ушах стоял гул, но ветер постепенно стихал. Подножие горы приближалось, лес редел, деревья обретали подобающую неподвижность. Даже Брендольв уже узнавал знакомые места.

Наконец впереди показались холмы, отделяющие лес от моря. Атла первой остановилась, задыхаясь, обняла березу и привалилась к ней в поисках опоры. Остальные задержались тоже, кто ближе, кто дальше, Брендольв сел на холодный валун, ловя воздух широко открытым ртом. Хельга висела на плече Дага, не в силах стоять на ногах.

– Вот пусть попробует… кто-нибудь… посмеяться… – едва сумел выговорить Брендольв. – Сам… пусть… сходит!

– Пойдемте домой! – взмолилась Хельга, как только смогла вымолвить хоть слово. – Уж у нас там все в порядке!

Вальгард невозмутимо вскинул красный щит на плечо и знаком показал: я готов. Брендольв торопливо поднялся с камня и пошел впереди, показывая дорогу. Не хватало еще, чтобы этот берсерк или великан, кто он там, пришел в усадьбу первым, а они за ним, точно он взял их в плен!

Черный ворон, сидевший на буром валуне под елью, внимательно наблюдал, как трое мужчин и две женщины дружно уходят к усадьбе. Хельга ощущала провожающий взгляд, но не смела оглянуться. Ведь он сказал ей тогда: «Не оглядывайся».

Глава 3

Находились в округе люди, которые возмущались и негодовали, узнав, что за тролли столько дней наводили на всех страх. Но больше было таких, кто смеялся.

– Ну, мы и герои! – приговаривали то хирдманы, то бонды, то рыбаки, заезжавшие в усадьбу Тингваль купить-продать что-нибудь или просто узнать о новостях. – Сам Сигурд не постыдился бы такого подвига! Ха-ха! Где они, ваши тролли, можно на них поглядеть? Только держите меня кто-нибудь за руку, а то я боюсь! Ха-ха! Не укусят? А ребеночка с острыми ушками можно посмотреть? Мне жена велела, чтобы я непременно посмотрел и ей рассказал!

Однако на самом деле смешного было немного. Многим из хозяев и гостей усадьбы хотелось знать, что пережили Вальгард и Атла, что случилось с их усадьбой, как они оказались вдвоем так далеко от дома. И они рассказывали: Атла со сдержанной злостью, поскольку ей не хотелось в воспоминаниях переживать все это еще раз, Вальгард с равнодушием к прошедшему, которого не вернуть и не изменить.

– Но у вас же была большая усадьба! Почему же все вышло так бесславно? – расспрашивали Даг, Ингъяльд, другие мужчины Тингваля. – Ваш Перекресток, вы говорите, стоял недалеко от усадьбы северного хёвдинга. Почему же он не собрал войско и не встретил раудов как подобает?

– Встретишь его в Валхалле* – спроси! – огрызалась в ответ Атла. – У нас никто не собирал никакого войска. Каждый остался сам за себя. А началось все с того проклятого золота! Кольбьёрн из рода Стролингов со своими сыновьями разрыл старый курган, где сидел старый оборотень, и выпустил его на волю. Нашел время тревожить нечисть! Они забрали его золото и много всяких волшебных вещей: копье все из золота, серебряное блюдо для колдовства и всякое такое. Только из-за этого золота у них вся округа передралась, а одну усадьбу спалили со всеми людьми прямо во время свадьбы хозяина![16]

Слушатели качали головами со смешанным чувством ужаса и недоверия. Это было похоже на саги о древних героях: о Сигурде, добывшем золото дракона Фафнира, о том древнем конунге, что сам сжег себя в доме со всей дружиной и с дочерью, лишь бы не стать добычей вражеского войска, и о других, подобных им. Но все это в прошлом, в тех временах, когда боги ходили по земле и запросто являлись к конунгам в гости. Не верилось, что не так уж далеко отсюда нечто подобное происходит прямо сейчас!

– Из-за золота – очень может быть! – говорил Хельги хёвдинг. – Еще сыновей Гьюки погубил клад Фафнира. С тех пор золото всегда приносит людям одни беды.

– На той проклятой свадьбе погибло множество людей, а все остальные потом только и знали, что крыситься друг на друга! – продолжала Атла. – Каждый хотел спасать сам себя или свою честь. Наш хёльд выбрал честь и решил погибнуть в битве. Чего и добился! У него было человек сорок – все наши и кое-кто из окрестных, всякие бонды, торговцы и те, кто убежал с самой границы. Они даже радовались, что наконец-то перестанут убегать и будут драться! Теперь они все у Одина! От нашей усадьбы осталась куча угля и костей! Не думаю, чтобы рауды потрудились их похоронить!

За внешней злобой Атла пыталась скрыть свою боль. Эти милые люди, не видавшие беды хуже подгоревшей каши, глазеют на нее с недоумением и не могут взять в толк, как приключились такие несчастья. Знали бы они, что она, Атла Сова, видевшая все своими глазами, понимает не больше них! Как могло получиться, что Квиттингский Север, пространная и достаточно населенная область, где было так много славных воинов и просто нетрусливых мужчин, рассыпалась, как гнилой пень, от первого же вражеского удара!

– Может, хоть вы будете поумнее! – скорее с раздражением, чем с надеждой, закончила Атла. – Может, хоть вы сумеете собрать толковое войско и поотрывать головы этим мерзавцам! Если бы кто-нибудь напал на них сейчас, когда они устроились в наших усадьбах и ссорятся из-за добычи, то передавить их было бы не так уж трудно!

При этом она глянула прямо на Дага, точно призывала к мести именно его.

– Ах, что ты! – испуганно ахнула Хельга.

Мысль о том, чтобы собирать войско и идти навстречу врагам, наполнила ее ужасом. При всей своей нелепости происшествие с «Логвальдом Неукротимым» убедило ее в том, что в войне нет решительно ничего забавного. Все это стояло перед глазами, как наяву: безликие полчища врагов, огонь над крышей, треск ломаемых ворот, крики умирающих… Даг с поднятым копьем, рот открыт в неслышном крике… Ингъяльд прижимает обе ладони ко лбу, между пальцами стремительно течет горячая ярко-красная кровь и падает на пол… Стены гридницы, увешанные оружием, плыли и дрожали вместе с дымом очага, через дом тянуло стылым ветром – вестником смерти. Прочные опоры здания шатались, потому что где-то неподалеку были кровь и смерть. Безумие – идти им навстречу.

– Да уж, искать беду не следует! – заметил Хельги хёвдинг. – Она сама найдет. И мы постараемся сохранить мир на своей земле, пока это только возможно.

– Мир – это важно, – согласился Даг, слегка хмурясь. Рассказы беглецов наполняли его возмущением, горечью и стыдом, будто враги выгнали из собственного дома его самого. Атла смотрела вызывающе и насмешливо, точно прикидывала, на многое ли хватит его храбрости. – Но если мы будем слишком осторожно пятиться от войны, нас не будут уважать.

– Даг, я хочу, чтобы ты был жив! – воскликнула Хельга. Это звучало по-детски, но в этом было ее самое горячее и важное убеждение. – И пока нас не трогают, я не хочу, чтобы ты искал себе чести в битвах!

– Вот как! – язвительно воскликнула Атла. – Странные же у вас люди! Я, бедная служанка, бродяжка, хочу мести, а ты, дочь хёвдинга, прячешься, как трусливая рабыня! Тебе не стыдно?

Люди загудели, возмущенные такой дерзостью; Хельга ахнула, покраснела и отвернулась, пряча слезы обиды. За всю свою жизнь она ни от кого не слышала таких резких слов.

– Придержи язык! – со всех сторон закричали Атле женщины. – Тебя пустили в дом, а ты хозяевам грубишь! Имей совесть!

Атла молчала, сжав губы и бросая вокруг колкие взгляды. Она твердо верила в свою правоту и не собиралась извиняться. И взгляд Дага, когда она его случайно поймала, подбодрил ее. Даг смотрел с неудовольствием, но без возмущения. Ему не понравилось то, что Хельга услышала обидные слова, но по сути он был согласен с Атлой. Эта рыжая северянка действительно понимает, что такое честь, хотя и провела жизнь на кухне и в хлеву. У нее могли бы поучиться многие знатные люди, предпочитающие беречь свою честь исключительно в пределах собственного дома.

– Вот такая жизнь! – подвела итог Атла и снова глянула на Хельгу. Точно хотела сказать: ты, девочка, жизни не знаешь, а я знаю, и нечего обижаться на правду. И Хельге стало так тоскливо, что не хотелось жить. Собственная обида очень немного для нее значила рядом с этой ужасной правдой.

Через два дня приехали гости: Гудмод Горячий с родней. Гудмоду уже сравнялось сорок восемь лет, но выглядел он моложе Хельги хёвдинга, поскольку был стройнее и крепче. Никакого брюха у него с годами не отросло, голова гордо и величественно сидела на крепкой шее, а по ветру красиво развевались густые светло-русые волосы, которые лишь на висках слегка порыжели, намекая на близкую седину. При первом взгляде на Гудмода рождалось недоумение: почему восточное побережье выбирает хёвдингом тюленя Хельги, а не этого нового Сигурда? А все дело было в том, что Гудмод Горячий с годами не излечился от юного легкомыслия и серьезно относился только к одной вещи: своей родовой чести. Только из-за нее он и мечтал когда-то о звании хёвдинга. И когда десять лет назад тинг впервые избрал (вместо умершего Гейрмода Побивалы) не его, а Хельги, Гудмод посчитал себя настолько оскорбленным, что едва не вызвал Хельги на поединок. Но тот, всегда предпочитавший решать дела миром, по совету матери и жены предложил Гудмоду отдать ему сына на воспитание. И Гудмод Горячий, сразу остыв, согласился. Известно: кто кому воспитывает ребенка, тот из двоих и младший. И ему только прибавится чести, если его сына будет воспитывать сам хёвдинг!

«Уж если человеку не суждено повзрослеть, то он и с седой головой останется ребенком, играющим в игрушки! – приговаривала фру Мальгерд, годы спустя рассказывая двум своим внукам эту повесть. – Дай ему игрушку, какую он хочет, и делай с ним, что пожелаешь!»

Домочадцы Хельги хёвдинга, как всегда, обрадовались гостям. Их провели в гридницу, Гудмода усадили на почетное место напротив хозяйского, между столбов, где искусный резчик Ульв Лысый изобразил все подвиги Тора в стране великанов. Гудмод очень любил саги об этих подвигах, всегда смеялся, слушая, как Тор едва не выпил море, но не смог поднять старую кошку, и эту резьбу Хельги хёвдинг заказал нарочно ради него. Фру Мальгерд и Хельга обносили пивом Гудмода, Брендольва, Ауднира, Кнёля, служанки угощали их хирдманов. Поначалу все были оживлены, веселы, но первые же слова приезжих озадачили хозяев.

– Я знаю, что ты мне рад, Хельги! – отвечал Гудмод на приветствия хозяина. – Но, по правде сказать, я сам ждал тебя к себе, еще вчера!

– Разве я обещал приехать? – удивился Хельги.

– Нет, такого уговора не было, но мы думали, ты найдешь это уместным. Моя жена так думала… и я сам, конечно, тоже, – поспешно добавил Гудмод.

Его жена, фру Оддхильд, решительно управляла своим столь решительным на вид мужем. Гудмод на самом деле охотно подчинялся руководству умной женщины, но скрывал это и делал вид, что все решения принимает сам. Эта невинная хитрость всем была известна, но соседи учтиво держали свою осведомленность при себе. В конце концов, это Один решает, кому и насколько умным быть.

Фру Мальгерд поджала губы и незаметно бросила сыну предостерегающий взгляд. Сама фру Оддхильд не приехала – это означало, что она послала мужа с каким-то спорным делом, от которого хочет для вида остаться в стороне.

– Твоя жена здорова? – спросила Мальгерд у Гудмода. – Уж теперь-то, мы надеемся, никто не будет ворошить ваши овощи на полях!

– Надеюсь, что нет! – самодовольно ответил Гудмод и бросил горделивый взгляд на сына.

Из всего рассказанного в его памяти задержалось главным образом одно: опасных троллей больше нет, и к этому причастен его сын Брендольв. Этим он гордился, а об участии в деле Дага и Хельги не вспоминал. Он был достаточно хорошего мнения о детях хёвдинга, но никогда о них не думал.

– Кстати, о троллях! – не утерпел Ауднир. Он-то хорошо помнил, зачем они приехали, и не мог дождаться, когда его чересчур довольный собою братец соизволит вспомнить о действительно важном. – Мы ведь приехали из-за троллей. Из-за тех троллей, которых ты, хёвдинг, принял у себя в доме, как дорогих гостей!

– Нельзя же выгнать голодных людей на улицу зимой! – ответила фру Мальгерд. Ее не удивило, что гости завели этот разговор. – Такого позора дому я не могу допустить. Если бы эти двое были троллями, то тебе было бы не в чем нас упрекнуть. Но это люди, и к ним нужно относиться по-человечески. Надеюсь, твой родич Брендольв рассказал тебе обо всем, что сам узнал?

– Уж конечно! Он рассказал, что двое бродяг сожрали нашу лошадь! И зерно, которое у нас украли! И рыбу! Как они думают все это нам возвращать, хотелось бы мне знать!

Из кухни вошел Вальгард и уселся среди хозяйских хирдманов.

– Это он? – Гудмод сразу догадался, что видит того самого «тролля».

– Еще бы не он! – негодующе воскликнул Кнёль. – Эту разбойничью рожу я и в кургане буду помнить!

Равнир дернул за рукав Сольвёр, стоявшую у него за спиной с кувшином из-под пива в руках; она наклонилась, и он что-то шепнул ей на ухо. Сидевшие рядом уловили слова «мокрые штаны»; Сольвёр фыркнула, стараясь подавить смех, кое-кто вокруг тоже засмеялся. Кнёль покраснел от досады, Ауднир бросил на Равнира неприязненный взгляд. Этому востроносому нахалу слишком много позволяется!

– А я тебя что-то не припомню, – с невозмутимым добродушием сказал Вальгард, глядя на Кнёля.

Они сидели довольно далеко друг от друга, но и на расстоянии разница между приземистым, коренастым Кнёлем и рослым, могучим Вальгардом была очень заметна. Свартальв и великан, иначе не скажешь.

– Не помнишь? – возмутился Кнёль, не заметив, что лезет в ловушку. – У разбойников и бродяг плохая память! У кого украли, кого ограбили – никогда не помнят!

– Как же мне было запомнить? – Вальгард повел плечами. – Вы ведь так быстро бросились бежать, что я вас всех видел только со спины. Повернись ко мне задом – тогда, может, узнаю.

– Придержи язык, бродяга! – заорал возмущенный Ауднир.

Крик его потонул в громе общего смеха. Кнёль побагровел так, что, казалось, кровь сейчас просочится сквозь кожу и потечет по лицу.[17] В первый миг он замер, но тут же взвился и кинулся на обидчика, хватаясь за длинный нож на поясе. Сидевшие вокруг хирдманы успели перехватить его и силой усадили снова на скамью. Брови Кнёля топорщились, из открытого рта вырывалось невнятное пыхтение и всхрипы, точно он подавился. Четыре или пять рук со всех сторон держали его, вокруг гремел хохот. Но встать он больше не пытался, оскорбленное самолюбие не одолело рассудка, поскольку было ясно, что самому Кнёлю никогда не одолеть Вальгарда. А тот даже не шелохнулся и поглядывал вокруг с тем же спокойным добродушием.

– Я не за тем ехал сюда, чтобы терпеть оскорбления! – кричал Ауднир, обиженный за своего управителя. – Уйми этого мерзавца, хёвдинг, если хочешь, чтобы я бывал у тебя!

– Там же был настоящий тролль – наши сыновья видели его! – поспешно вставил хёвдинг. – Такой, с заячьей мордой. Ведь сын рассказал тебе, Гудмод? И на Седловой горе до сих пор полным-полно духов. Это они всех сбили с толку. Но теперь лучше все позабыть и помириться. Какое возмещение ты, Ауднир, хочешь за твою лошадь и припасы?

– С этого и надо было начинать! – ворчливо ответил Ауднир. Но эти слова смягчили его, и он продолжал уже спокойнее: – Лучше всего, если мне вернут лошадь и припасы. Но только что с него взять, с бродяги? Или ты, хёвдинг, хочешь заплатить за него?

– Ты уже считаешь его своим человеком? – уточнил Гудмод.

– Пожалуй, да, – согласился Хельги. – Я заплачу за него все, что нужно. Не такое уж большое преступление он совершил. Я не обеднею от цены одной лошади!

Хирдманы и прочие домочадцы облегченно заговорили, довольные, что все решается так просто.

– А я считаю, что не совершил вовсе никакого преступления! – неожиданно подал голос Вальгард. – Если ваши люди так трусливы, то вина в этом не моя и глупо с меня спрашивать. Не понимаю, почему хёвдинг должен что-то тебе возвращать.

– Это разбой! – закричал Ауднир, на миг онемевший от такой наглости. Это выпад касался уже не Кнёля, а его самого! – Ты напал на моих людей! Это разбой, а за разбой отвечают не одним возмещением убытков! Тебя надо объявить вне закона! На весеннем тинге я этого потребую!

– При чем здесь разбой! – крикнул Даг. Он не хотел на людях противоречить собственному отцу, но с готовностью поддержал Вальгарда. – Разве Вальгард поднял против Кнёля оружие?

Вальгард мотнул головой, не трудясь отвечать вслух. «Этого не потребовалось», – хотел сказать он.

– У него было оружие! – вмешался Кнёль, который наконец настолько отдышался, что снова смог подать голос. – У него был и щит, и секира, и меч, и копье!

– А шлема не было? – уточнил Даг.

– И шлем был!

Даг развел руками, и хирдманы Тингваля засмеялись. Они уже разглядели все снаряжение Вальгарда и помнили, что никакого шлема у него не имелось.

– А ворованные овощи? – вспомнил Ауднир. – Скажете, что брюква сама убежала с наших полей к вам в животы?

– А разве там была и твоя брюква? – спросил Вальгард. – На морковь уже объявлялся хозяин, и на брюкву тоже, и оба уже простили нам убытки. Один бонд даже пожалел, что у Атлы сроду не было ребеночка и его матери померещилось. Если ты тоже на что-то предъявляешь права, то сначала разберись с теми людьми, кто из вас хозяин. Скажи-ка мне лучше: ты богатый человек?

Ауднир помедлил с ответом. В вопросе он чуял какой-то подвох, но как покривить душой, если все в этой гриднице не многим хуже него самого знают все его имущество?

– Бедными нас никто не назовет! – горделиво ответил он наконец, мудро решив обратить это обстоятельство к себе на пользу. – У меня большая усадьба, восемнадцать коров в стаде, тринадцать рабочих лошадей, да полсотни овец и коз. Два больших торговых корабля и товары стоимостью, на эту зиму считая, на тридцать четыре марки серебром. Утварь перечислить?

– Не надо, – уважительно ответил Вальгард, но в его глазах светилась тайная усмешка. Все смотрели на него и ждали, что он скажет. Непонятно как этот немногословный и сдержанный человек умел приковать к себе внимание прочнее, чем иные болтуны. – А у меня всего только и есть, что щит, меч, копье и топор. Все вместе не покроет стоимости твоей лошади и припасов. Да еще присчитай обиды твоим людям, тогдашние и сегодняшние. Получается многовато!

– Наконец-то ты это понял! – обрадованно воскликнул Гудмод.

– Но не годится достойному человеку оставаться в долгу! – продолжал Вальгард. – Раз уж ты считаешь, что я тебе должен, то пусть боги решат, кому из нас владеть всем этим добром. Если ты одолеешь, то можешь убить меня или взять в рабы. А если я одолею, то твои корабли и товары будут мои. Усадьбу и скот я не возьму, это уже слишком. Что, годится?

В гриднице повисла тишина. Никто не ждал, что такое пустяковое дело завершится вызовом на поединок, да еще с такой большой ставкой. Жизнь и воля против огромного богатства! И все из-за жалкой лошади с двумя мешками зерна, которое на пиру йоля съели бы за один день и никогда больше не вспомнили бы! Но, глядя на спокойное, сильное, как из камня вырезанное лицо Вальгарда, каждый понимал: нет значительных или незначительных дел, а есть значительные или незначительные люди. И каждое дело приобретает размер того человека, который за него берется. А у Вальгарда ничего не может быть маленьким.

Ауднир медлил. В случае победы он слишком мало приобретал (убить наглеца – не слишком большое удовольствие, а взять в рабы – какой из него раб?), зато в случае поражения терял слишком много. Больше половины состояния. Но честь неумолима, как сама судьба. Откажись он сейчас, даже измыслив чудом достойный предлог, – его уже никогда не будут уважать так, как раньше.

– Еще не было такого случая, чтобы сыновья Гейрмода Побивалы отказывались от законно назначенного поединка! – воскликнул его старший брат. Вот теперь Гудмоду все стало ясно и понятно: раз вызывают на поединок, надо соглашаться, а дальше все решит воля богов.

Вальгард кивнул, считая вопрос решенным:

– Я здесь никого не знаю, потому свидетелей назначайте сами. Я только надеюсь, что хёвдинг не откажется быть при этом. Должен же ты знать, кого берешь в дружину, – прибавил он, поглядев на самого Хельги.

– А все тролли! – среди общей тишины шепнул Равнир Сольвёр. – Давненько не припомню, чтобы у нас в усадьбе назначались поединки. И вот тебе!

* * *

Во всей округе едва ли нашелся бы богатый дом или хоть маленький хуторок, где не говорилось бы о предстоящем событии. Такие случаи были редки, непривычны и у каждого вызывали смешанное чувство тревоги и тайного восторга перед тем, что не скоро удастся увидеть снова. В усадьбе Тингваль все волновались так, будто участвовать в поединке предстояло каждому, от хёвдинга до старого раба Болли Хромого. Один Вальгард оставался невозмутим, точно он-то имел ко всему самое последнее отношение.

Зато Атла не знала покоя ни днем ни ночью. Служанки в девичьей то и дело просыпались ночью, слыша, как она ворочается с боку на бок и досадливо вздыхает. Но никто не бранился: понятное дело, что женщина беспокоится! Кто бы на ее месте был спокоен? «Старик идет! – слышался Атле глухой, озабоченный голос Вальгарда. – Старик догоняет!» А она еще надеялась, глупая, что ушла от него! От Старика так просто не уйдешь! Он догонит!

Хельга тоже тревожилась. Недобрые предсказания Хравна начинали сбываться. Напрасно она радовалась, что они с Дагом и Брендольвом выдержали испытание на Седловой горе – духи не так-то просто оставляют в покое. Вот они пришли и сюда, прямо в усадьбу Тингваль. «Если люди не одолеют вражду, вражда одолеет их!» – как-то так сказал Хравн, а он знал, что говорил. И пока вражда одолевала. Вот он, поединок, который еще неизвестно чем закончится. «Кому-то не бывать в живых!» – заметила Троа, и Хельга, противясь в душе, поневоле ждала, что это предсказание оправдается.

Вечером перед поединком она не утерпела – натянула накидку и выскользнула из дома. Коров еще не пригнали (снег опять растаял, и их можно было пасти), ворота оставались открыты. Хельга выбралась из усадьбы и со всех ног побежала к берегу моря, потом по тропе к Лабергу. Сначала она бежала, потом стала замедлять шаг. Потом совсем остановилась, не зная, стоит ли идти дальше. Пока она сидела дома, ей очень хотелось увидеть Хравна. А сейчас, на полутемном берегу, между рокочущим морем и шепчущим лесом, ей стало одиноко и страшно. «Куда ты, Хельга дочь Хельги, собралась одна в густых зимних сумерках? Кого ты хочешь повидать? – шептал ей голос невидимой доброй дисы*. – А знаешь ли ты, кто он?» – «Ведь он меня не съест…» – растерянно отвечала Хельга этому голосу. А голос возражал: «Как знать?» И на это было нечего ответить.

Но увидеть его казалось необходимым. «Ваша судьба ждет вас в избушке на Седловой горе», – сказал Хравн, но Хельга так и не поняла, что он имел в виду. Почему Вальгард и Атла – судьба Хельги и Тингваля? Или их горькая участь – предсказание? Хельга не хотела так думать, но куда деться от правды: едва появившись на восточном побережье, беглецы с севера принесли тревогу и раздор. Если это злая судьба – как с ней бороться? Хельга не могла, не хотела мириться с грозящей бедой, а кто мог ей помочь, подать совет, кроме Хравна?

Хельга вышла на то самое место, где впервые увидела его. Застыв, она смотрела на валуны и кусты шиповника, которые в сумерках казались гуще и плотнее, и ждала, затаив дыхание. Дул ветер, кусты шевелились, и все время казалось, что кто-то живой раздвигает их на ходу. Еще миг – и он появится, ветер будет трепать полы его черного плаща, как крылья… Крылья ворона…

У Хельги замирало сердце. Неужели это он сам и есть, Восточный Ворон, дух-покровитель Квиттингского Востока? Тот, про кого есть столько разных сказаний, и все они противоречат одно другому. Он, в котором живет то ли дух побережья, то ли сам Один? И что ему за дело до нее? Чего он от нее хочет? Дух захватывало от восторженного ужаса, когда Хельга воображала, какие огромные силы протянули к ней руку. Но что несет эта рука? Помощь или угрозу? Один, Повелитель Ратей, Отец Богов – он непостижим и переменчив, как грозовые тучи. Мудрый и коварный, проницательный и мстительный, милостивый и хитрый. Нет поддержки сильнее, чем его, но нет и благосклонности более ненадежной.

Вот сейчас он появится… И что она скажет ему? В уме Хельги теснились десятки вопросов, сердце замирало от страха, каменистая земля под ногами казалась зыбкой и ненадежной. Ее томило нетерпение скорее увидеть Хравна и одновременно мучило желание повернуться и бежать, пока не поздно.

Она не знала, долго ли стоит. Вокруг совсем стемнело, а море все шумело рядом, равномерно накатывало на песок и отступало. Ветер трепал кусты, но ветки качались так же однообразно и безжизненно. Вдруг испугавшись, что окаменеет в этом нечеловеческом мире, Хельга торопливо сошла с места. Он не пришел. Сразу показалось, что она стояла здесь слишком долго. Достаточно долго, чтобы понять: ждать не стоит.

Да и был ли он на самом деле? Не померещилось ли ей? Но тревога в ожидании встречи сменилась тоской, и Хельге стало больно оттого, что он не пришел. Теперь, когда надежды не было, казалось, что лучше тревога, лучше это ощущение туманной пропасти, чем пустота и немые ветки шиповника между спящими валунами…

Домой Хельга брела медленно, то и дело оборачиваясь, хотя и знала, что никого там не увидит. Ей вдруг стало дорого то место, где она встретила Хравна, хотя раньше она тысячи раз пробегала мимо и не замечала там ничего особенного. Ничего особенного и не было – но вдруг эта каменистая площадка между валунами под обрывом ельника показалась ей священной, как сам жертвенник Ворона над полем тинга.

* * *

Детям Хельги хёвдинга с самого рождения во многом повезло. Им никогда не приходилось, как другим, просить и умолять отца, чтобы он взял их с собой на тинг. Хельги хёвдингу не требовалось ехать на тинг – каждую весной на Праздник Дис тинг сам приезжал к нему. Поле Тинга, тесно окруженное земляночными ямами, раскинулось совсем поблизости от усадьбы. Там же, под холмом, где на вершине темнел каменный жертвенник, лежала площадка поединков. Она была плотно утоптана и окружена белыми камнями. Обычно зимой никто туда не заглядывал и на всем поле тинга не виднелось ни единого человеческого следа. Но сейчас следы появились: от усадьбы Тингваль к площадке поединков протоптали целую дорожку. Площадку очистили от снега, посыпали мелкой галькой и заново утоптали, чтобы бойцам не пришлось поскользнуться.

В назначенный день чуть ли не вся округа отправилась к месту поединка. Хельга воспользовалась случаем надеть серебряное ожерелье, которое подарил ей Брендольв, и часто на ходу распахивала накидку, чтобы поглядеть, как красиво узорное серебро сверкает под солнцем. На сердце у нее было весело, ярко, как в праздник. Каждое скопление людей казалось ей праздником, и она почти не вспоминала о том нерадостном поводе, который их собрал. О Хравне она сегодня не думала – толпа живых людей прогнала темный призрак.

На глаза ей попалась Атла, идущая в толпе женщин. Не слыша разговоров вокруг себя, она куталась в накидку, словно в этот ясный, солнечный, полный теплого влажного ветра день ее одну пробирал озноб. Женщины Тингваля то и дело бросали тревожно-любопытные взгляды на ее хмурое лицо, но не пытались заговорить, уже зная, что приветливого слова в ответ не дождутся.

Вид этого бледного замкнутого лица как-то разом пригасил радость Хельги. «Вот такая она, жизнь!» – прозвучал в ушах резкий, непримиримый голос. Другая жизнь, одинокая, неприютная, безрадостная, не согретая ни огнем родного очага, ни любовью и привязанностью, шла бок о бок рядом с нею. На миг Хельге стало стыдно своего счастья: солнца, блестящего ожерелья и нарядного синего платья с красной полосой по подолу, Брендольва, который все это подарил, Дага, спокойного и надежного, шагающего рядом. А она, как дурочка, радуется… Ей просто очень повезло с рождением. А всякое везенье – ненадежно и в любой миг может изменить. Хельге хотелось обнять весь свой мир, спрятать, уберечь. Она схватилась за руку Дага, и брат сжал ее пальцы. Он думал о другом, но тоже тревожился.

От тяжелых мыслей Хельгу отвлекли взрывы смеха, долетающие от площадки поединка. Возле ее края толпился народ, глазеющий на что-то.

– Что там такое? – Хельги хёвдинг вытянул короткую шею, силясь увидеть причину общего веселья.

– Равнир забавляется, – предположила фру Мальгерд.

– Вон он. – Даг показал назад, где Равнир шел следом за ними, окруженный двумя или тремя девушками.

Хельга промолчала, но по ее лицу было видно, что для нее тут тайны нет. Ее прямо-таки распирал смех, и она сдержанно фыркала, отводя глаза. Даг вспомнил, что с утра не видел в усадьбе ни ее, ни Равнира, а несколько мальчишек бегали по двору, гогоча и перемигиваясь.

Вскоре все выяснилось. Завидев хёвдинга с родичами, смеющиеся люди расступились.

У края площадки стоял вылепленный из снега великан почти в человеческий рост – со смешной огромной головой, толстыми, сложенными на животе руками, с угольками вместо глаз, с щепкой вместо носа. А возле его ног желтела на снегу широкая лужа вполне понятного происхождения.

– Это Мёккуркальви! – объясняла какая-то женщина своему сынишке. Но тот едва ли слышал, безудержно и звонко хохоча: снежный великан совершил детскую провинность! – Такого великана себе в помощь приготовил из глины великан Хрунгнир, когда вышел на поединок с Тором. Только у глиняного великана было сердце кобылы, и видишь, что с ним случилось от страха?

– А от такого помощника немного бывает толку! – смеялись люди вокруг. – И нетрудно догадаться, кто сегодня будет Хрунгниром, а кто Тором! Правда, Даг?

Жителям усадьбы Тингваль шутка понравилась, но о жителях Лаберга и особенно Ауднирова Двора того же нельзя было сказать.

– А вот и наш Хрунгнир, увенчанный славой! – вполголоса запел Равнир, завидев подходящую со стороны Лаберга толпу людей с черным быком позади. – Обладатель если не сердца кобылы, то прекрасного глиняного лба! Как-то ему это понравится?

Равнир недаром беспокоился об успехе: ведь он все это и придумал. И произведенное впечатление не могло его не радовать.

– Уберите эту дрянь! – возмущенно потребовал Ауднир, еще более разозленный самозабвенным хохотом брата и племянника. – Не позорьте перед богами наш поединок!

– Уберите! – Хельги хёвдинг тут же сделал знак рабам. И правда, не годится гневить богов таким издевательством. Тем более «поединщика» все уже увидели.

Снежного великана быстро разметали, позорную желтую лужу засыпали. По обе стороны от площадки рабы держали бычков, предназначенных в жертву. На жертвеннике Ворона уже разожгли огонь, и столб дыма поднимался к небесам, давая знать богам о скорой жертве. Жертвенник был сложен из крупных, плотно пригнанных один к другому валунов, и на нем поместился бы целый бык. Между камнями оставались узкие щели, по которым жертвенная кровь стекала в землю.

– А Восточный Ворон появится? – приставал к Ингъяльду Стрид, его восьмилетний сын. – А его можно будет увидеть?

– Не знаю, – отвечал Ингъяльд, не подозревая, что с не меньшим волнением его ответа ждет и идущая чуть впереди Хельга. – Он редко показывается. Только если ему уж очень нравится жертва. Или когда Один хочет подать какой-то знак.

– А правда, что он иногда бывает человеком? – спросила одна из девочек.

– Не знаю! – повторил честный Ингъяльд. – Я такого не видел. Я его и в виде ворона-то видел не больше трех раз, а человеком… Нет, уж это, скорее всего, болтовня.

Хельга не знала, что и думать. Ей все еще казалось, что Хравн то ли приснился ей, то ли она выдумала его. Его облик, как она его запомнила, был так необычен, так не вязался с привычными лицами, даже с видом привычных мест, что в его существование сейчас не верилось. Верилось вечером, в сумерках, возле огня, когда углы кухни полны теней и весь мир за пределами светлого круга кажется таинственным, полным небывалого… Но не сейчас.

Тем временем Хельги хёвдинг вышел вперед. От волнения он разрумянился больше обычного: ему слишком редко случалось объявлять поединки, и он тревожился, что не сумеет подобрать нужных слов для такого важного дела.

– Я, Хельги из рода Птичьих Носов, хёвдинг восточного побережья, объявляю всем людям, собравшимся здесь, о поединке между Аудниром сыном Гейрмода с Ауднирова Двора и Вальгардом Певцом с Квиттингского Севера! – начал он. – Объявляю также условия поединка. Если Вальгард будет побежден, то Ауднир волен убить его и владеть всем его имуществом или взять в рабы на десять лет. Если Ауднир будет побежден, то Вальгарду принадлежит часть его имущества, то есть два торговых корабля и товары стоимостью тридцать четыре марки серебра. После окончания поединка победитель принесет в жертву богам двух бычков. Свидетелями объявляю Гудмода сына Гейрмода из усадьбы Плоский Камень, Хальвдана хёльда из усадьбы Сенокос… А также всех свободных людей, кто присутствует здесь! – выговорил наконец Хельги хёвдинг и облегченно вздохнул, чувствуя, что теперь ответственность снята с него одного и разделена между всеми.

Вальгард, стоявший у края площадки, едва ли слушал эту длинную речь и перечень незнакомых ему свидетелей. В новом шлеме, который ему подарил Хельги, со своим красным щитом, с секирой, грозно торчащей из-за пояса, с копьем в руке он выглядел воинственно и очень уверенно. Ауднир, стоявший напротив него через площадку, явился с дорогим, красиво отделанным оружием, но лицо его, в противоречии с этим блеском, выглядело замкнутым и злым.

– Зря он взял меч с серебряным набором, – заметил Ингъяльд, стоявший позади Хельги. – Сейчас ладонь вспотеет и меч начнет скользить.

– А что ты хочешь – когда это он в последний раз ходил в сражение? – Стольт пожал плечами. – Он и меч-то этот небось заказал, чтобы деньги вложить. То ли дело наш тролль, – хирдман кивнул на Вальгарда и его меч с удобной рукоятью, обмотанной кожей. – Заклад не хочешь? Я бы на северянина поставил.

Десятник покачал головой. Какой уж тут заклад, когда исход поединка почти ясен заранее. Для Вальгарда бой был привычной стихией, в которой только и могли раскрыться его сила и достоинство, а для Ауднира – досадным, опасным и крайне нежеланным происшествием. Это не летний торг в Эльвенэсе, где ни один самый хитрый говорлинский купец не может его провести. Перед лицом настоящей опасности для жизни Ауднир чувствовал неодолимый ужас и разжигал в себе злость против северного наглеца, стараясь злостью заглушить страх. И всем, кто смотрел на него, делалось тревожно.

– Пахнет покойником! – шепнул Дагу Равнир. – Очень свежим, но вполне готовым.

Даг не ответил. Он примерно представлял, что должно твориться в душе Ауднира.

Притихшая Хельга жалась к плечу бабушки Мальгерд. По мере того как замирал шум вокруг, она проникалась важностью предстоящего события. Ее чуткая душа, как сеть, ловила общее напряжение, повисшее над площадкой, и Хельга уже устала от тяжести этого бремени.

Вальгард первым шагнул в круг. Закрываясь щитом, в правой руке он держал топор, а меч пристроил за спиной. Каждое его движение изобличало опытного бойца. Ауднир, точно испугавшись, что его заподозрят в нерешительности, поспешно сделал несколько шагов навстречу и с размаху ударил топором по красному щиту чужака. Вальгард легко отбил удар и ударил сам; Ауднир успел закрыться, но пошатнулся, и Вальгард тут же нанес второй удар. Аудниру пришлось отпрыгнуть назад. Поняв, что отступление только навлечет на него град новых ударов, которые он не сумеет отбить, он сделал стремительный выпад и ударил не в щит, а по руке Вальгарда, державшей оружие. Железо громко звякнуло о железо, толпа вскрикнула; клинок Ауднира соскользнул, раздался треск дерева, топор упал, и Вальгард бросил на землю оставшийся в руке обломок рукояти. Толпа возбужденно кричала, бессознательно сочувствуя слабейшему из двоих.

Приободренный успехом и криками, Ауднир снова замахнулся, но Вальгард вовремя подставил щит. С треском лезвие врубилось в край, а Вальгард рванул щит книзу и заставил противника выпустить оружие. А в руке северянина уже блестел меч.

Потеряв равновесие, Ауднир отпрыгнул назад, и толпа разочарованно вздохнула. Но Ауднир успел выхватить меч; возможно, Вальгард нарочно помедлил, давая ему эту возможность.

Хельга мельком оглянулась на брата: она не знала, что обо всем этом следует думать, а выражение лица Дага нередко служило ей указателем. Ей снова хотелось спросить: они это всерьез? Даг был сосредоточен и даже прикусил нижнюю губу. Он видел, что Вальгард, похоже, забавляется: двигается то стремительно, как ветер, то медленнее, будто нехотя. Он выбирает удобный случай, не торопится и отлично знает, что ему делать. Боем управлял он и только он. К чему он ведет дело?

Общий крик заставил Хельгу поспешно глянуть на площадку. Красный щит Вальгарда, с застрявшим в краю топором, огромным тревожным пятном пламенел на земле, а сам пришелец, держа меч обеими руками, неистово нападал на Ауднира. Тот закрывался своим щитом, отступал шаг за шагом, кружил по площадке. Люди кричали единой грудью, не смолкая: при виде этого мощного вихря стали всем сделалось так страшно, точно сама смерть носилась поблизости. Лицо Ауднира скрывал щит, но судорожные движения выдавали отчаянный страх. А Вальгард был свиреп: привычное спокойствие исчезло, растворилось в пламени боевого возбуждения, его лицо раскраснелось, черты пришли в страшное, дикое оживление. Он оскалил зубы, нанося удар за ударом с такой невероятной быстротой, что движения меча сливались в один блестящий неукротимый вихрь. Вальгард исчез, вместо него появилось какое-то другое существо, дикое, неистовое, опасное, и толпа вопила, как при виде оборотня.

И вдруг Вальгард завыл. Низкий, нечеловеческий, жуткий вой вырывался из его глотки, как голос иного мира, жестокого и нерассуждающего. В нем проснулась сила берсерка, над которой и сам он не был властен, на него снизошел дух Одина, Отца Ратей, кормильца волков и воронов. Толпа в едином порыве отшатнулась назад.

Потеряв всякое самообладание, Ауднир бросил в берсерка свой щит; летящий меч мгновенно отшвырнул его. Но и меч был сбит и под напором собственной скорости врезался концом в грунт. А Вальгард, ни на миг не остановившись, бросился на противника, обхватил его и повалил на землю. Над площадкой взвился визгливый крик, и не верилось, что издает его взрослый гордый мужчина.

Крик потонул в вопле толпы. Вальгард упал вместе с противником и вцепился зубами в его горло. Красный поток, как сок из лопнувшей ягоды, потек по шее Ауднира; тело его задергалось, ноги вскинулись, руки забили по земле, с каждым ударом слабее.

Вальгард поднял голову, а Ауднир остался лежать неподвижно – не вскочил, не побежал… Не верилось, что за эти несколько мгновений случилось непоправимое. На бороде Вальгарда виднелась свежая кровь, и ужасающе огромное красное пятно растекалось по мерзлой земле между головой и плечом Ауднира. А сам он застыл, разбросав руки и ноги. Только что бывший самой сердцевиной происходящего, он вдруг стал равнодушным, посторонним. Это был уже какой-то другой Ауднир: дух и тепло жизни, уходя, изменяют облик тела, уносят с собой нечто настолько важное, что без этого человек уже не человек.

* * *

То, что началось дальше, жители округи потом описывали по-разному. В первые мгновения, поняв, что произошло, и не веря в такую жуть, охваченные животным страхом, потрясенные люди бросились от площадки прочь. Вид крови всегда пробуждает в человеке сумеречный страх, затаившийся с тех времен, когда сам человек так же легко мог стать добычей, как и охотником. Толкаясь и спотыкаясь, скользя на мокром снегу, свидетели страшной схватки бежали прочь, сами не зная куда. Но уже через сотню шагов многие опомнились и повернули назад: кого-то влекло любопытство, кого-то – смутное желание навести порядок и воздать по заслугам. Они сталкивались с бегущими навстречу, образовалась толкотня.

Гудмод Горячий, с ожесточенным и красным лицом, с развевающимися волосами, выхватил меч и бросился на Вальгарда. Он сейчас сознавал только одно: убит его родич.

– Удержите его! – кричала фру Мальгерд, оставшаяся на том же месте, с которого смотрела поединок. – Ингъяльд! Хельдир! Гейр! Фроди, скорее, помоги им! Держите его, держите!

Даг, мгновенно выхватив меч, бросился вперед, заслоняя Гудмоду дорогу; и со звоном отбил своим клинком первый предназначенный Вальгарду удар. Несколько хирдманов с разных сторон набросились на Гудмода и схватили его за руки. Хозяин Лаберга вырывался, точно сам стал берсерком, его жена истошно голосила, растеряв привычное достоинство.

У Гудмода вырвали меч; его хирдманы окружили хозяина, но Даг и несколько других мужчин из Тингваля торопливо успокаивали их, бессвязно уверяя, что Гудмоду не будет причинено ни вреда, ни обиды. Нельзя же допустить, чтобы знатный хёльд позорил сам себя – убийство на поединке не является преступлением, и месть за такое убийство сама будет убийством, поступком незаконным. Да и не будет добра, если он свяжется с этим берсерком – как бы Хравнефьорд не лишился двух знатных людей сразу!

Толпа понемногу вернулась и сгрудилась еще плотнее, над площадкой висело облако разнородных выкриков, женского потрясенного плача. Внезапная смерть одного из уважаемых людей, да еще такая дикая смерть, никого не могла оставить равнодушным. Боязливо поглядывая на лежавшее тело, люди тут же отводили глаза, но почти сразу смотрели снова. В насильственной смерти таится что-то отвратительное и притягательное; внезапно открывается дверь, в которую каждому придется когда-нибудь войти, и каждый, дрожа от этой мысли, все же всматривается в лицо покойника, как в щелочку, торопясь разглядеть хоть кусочек тайны, которую тот теперь узнал.

Загрызен! Умер от старости, от болезни, отравлен, изведен колдовством, утонул в море, замерз, сгорел, задушен, зарублен, зарезан… Всякие смерти бывают, но чтобы человек загрыз человека! Да какой он человек, этот берсерк! Зверь! Медведь, хоть и не в медвежьей рубашке![18] В толпе вокруг площадки было только одна проплешина – там, где стоял Вальгард.

А он, подняв с земли свой меч и вернув на пояс ножны, невозмутимо вытирал рукавом кровь с бороды. Изредка он поглядывал на свою руку и снова принимался вытираться, точно сам недоумевал, как эта гадость попала к нему на лицо. И никто не решался к нему подойти.

Среди густой толпы, но так же одиноко стояла Хельга. Ее толкали, тормошили, обращались с какими-то словами, хватали за рукав, желая увести, но она ничего не замечала. Прижав ладони к губам, как будто хотела силой удержать внутри рыдания, она не сводила глаз с лежащего Ауднира и молча плакала, потрясенная, как никогда в жизни. Она не замечала своих слез, но ощущала, как волосы на голове шевелятся и мелкая судорога дергает мускулы лица. От жуткого зрелища прямо в душу ей пахнуло таким холодом, что она застыла и не чувствовала своего тела. Только что увиденное до того не вязалось с миром, в котором она жила, что Хельга ощущала ненастоящим все вокруг: и людей, и землю, и даже саму себя. Если это– правда, то она сама, Хельга, не может быть правдой, потому что она и это не могут существовать в одном мире. Примерно такими были сейчас ее ощущения, а мир дрожал и покачивался, точно собрался куда-то плыть, и она не могла найти в пространстве своего места.

Кто-то обнял ее, и она смутно узнала Дага.

– Все уже в порядке! – не слишком осмысленно пробормотал он, движимый желанием как-то утешить сестру. – Сейчас все уберут, уже ничего не будет. Больше не будет, уже все. Пойдем домой. Пойдем. Не смотри туда.

Теперь Хельга подчинилась: голос и присутствие брата дали ей опору. Даг повел ее прочь.

Атла подошла к Вальгарду и протянула ему платок. Благодарно кивнув, он взял его и еще раз вытер бороду. Атла старалась сохранить невозмутимость, и ей это почти удавалось, только руки мелко дрожали. Ее чувства были противоречивы: как и любое человеческое существо, ее до мозга костей потрясло зрелище нечеловеческой схватки, но, чуть опомнившись, она уже гордилась Вальгардом. Вот теперь они узнали, эти тихие и заевшиеся болтуны! Вот какие люди живут на Квиттингском Севере! Нам палец в рот не клади!

– Ладно, пустите! Пустите! – приговаривал неподалеку Гудмод Горячий. – Чего вцепился?

Он уже поостыл и чувствовал растерянность; фру Оддхильд рыдала, захлебываясь и икая, и никак не могла взять себя в руки, чтобы подать мужу толковый совет. А при виде рыданий своей советчицы Гудмод совсем пал духом, как всякий, у кого выбьют опору из-под ног.

Последний хирдман хёвдинга убрал руку с его плеча, и Гудмод встряхнулся, пытаясь обрести достоинство.

– Ну, вот, – с деревянным лицом обронил Равнир. Привычка шутить настолько вошла в его кровь, что работала независимо от рассудка. – Теперь Гудмод может похвалиться своей выдержкой: в этом страшном деле он был так спокоен, что его держал только один человек![19]

– Жертву! Ведите! Надо жертву! – суетливо распоряжался побледневший и вспотевший Хельги хёвдинг, широкими взмахами рук призывая рабов подвести поближе жертвенных бычков. Опомнившись, он теперь торопился разделить ответственность за происшедшее еще и с богами. – Где нож? Ари! Да позовите Хальвдана! И… этого тоже.

– Я так и знала, что так будет! – сурово сказал Троа. – Если у человека имя начинается на «валь», то от него не жди мира и покоя![20]

– Имя – часть судьбы! – вздохнул Орре управитель.

– Всякому своя судьба. А чему быть, того не миновать, – мудро заметил Марульв Зануда. Он обладал большим запасом пословиц, но сейчас не сразу подобрал подходящую. – Вот, Ауднир. Богатым-то он был, да богатство его и погубило!

– Он сражался за честь! – мрачно возразил Гудмодов десятник Альгрим Носатый.

– Да уж! Как говорится, за бесчестьем и беда тут как тут! – вздыхали соседи.

Но самым красноречивым был итог сражения.

Жертвенный бычок затих; горячая, дымящаяся кровь широкими потоками стекала по бокам валунов и пропадала в щелях меж камнями. Казалось, ее так много, что густая струя пронижет всю землю насквозь до самого мира мертвых и несколько остывших капель упадут на подставленную ладонь Хель, владычицы умерших. Столб дыма стремился в небеса, призывая к пиршеству богов Асгарда и его Повелителя.

– Смотрите, смотрите! Ворон! – закричал вдруг кто-то, и крик сразу подхватило множество голосов.

Хельга, уже уходившая прочь от площадки, обернулась. Высоко-высоко в небе, там, где дым от жертвенного огня уже таял, парил ворон. Почти не шевеля крыльями, он описывал широкие круги над полем тинга, один за другим, равномерно и величаво. «Я здесь, смертные! – говорил Отец Богов. – Я вижу вас».

– Значит, ему понравилась жертва! – пробормотал кто-то рядом с Хельгой.

– Еще бы! – охотно отозвался сосед. – Ауднир теперь отправился прямиком к Одину! Ворон прилетел за ним!

Хельга не сводила глаз с кружащей в небесах черной птицы. Ворон, вестник Одина, связующее звено между небом и землей, людьми и богами, жизнью и смертью. Он знал все то, что она так хотела знать. Что есть жизнь, что есть смерть – вопросы равно важные и бессмысленные, потому что получить ответ на них нельзя. Хельга понимала это, но ей казалось, что жить без этих ответов дальше невозможно. Эта жизнь казалась слишком пугающей. И не важно, что ее саму не затронет смерть Ауднира. Она не хотела жить в мире, где возможен такой ужас. Но другого нет и не будет. Он, Восточный Ворон, самим Одином назначенный соединять несоединимое, знает, как примирить такие противоречивые части этой, одной-единственной жизни. Почему же он не поможет ей?

– Пойдем! – Хмурый Даг потянул Хельгу за руку. – Пойдем домой.

И она пошла, изредка оглядываясь на ворона в небесах, точно ждала, не подаст ли он ей какого-нибудь знака.

Глава 4

Первые несколько дней после поединка округа кипела: жители Хравнефьорда, от хёвдинга до последнего раба, на все лады обсуждали происшедшее. Домочадцы Тингваля сторонились Вальгарда, а Даг, придя со всеми домой, был так на него зол, что чуть не полез в драку.

– Где была твоя дрянная голова! – орал он, забыв обычную сдержанность. – Или у тебя как у медведя: силы много, а мозгов нет? Ты же знал, кто такой Ауднир, что такое род из Лаберга! Зачем тебе понадобилось его убивать? Он же тебе не противник, это все видели, он же ничего не мог тебе сделать! Опрокинул бы его, и все! А теперь мы поссоримся по твоей милости с Лабергом, и тролли знают, чем все это кончится! Если бы Гудмод тебя зарубил, правильно бы сделал! – закончил Даг, уже не помня, как сам с мечом в руке помешал Гудмоду это сделать.

– Еще неизвестно, кто кого зарубил бы! – вполне благодушно отвечал Вальгард, не смущенный бранью и упреками. – Но это не значит, что я меньше тебе благодарен за защиту. Может, теперь ваш прекрасный род из Лаберга отучится приставать к достойным людям ради всяких пустяков.

Плюнув, Даг отошел. Он уже устыдился своей горячности: теперь хоть разбей голову о стену, Ауднира этим не оживишь. И когда Хельги хёвдинг намекнул, что с Лабергом придется мириться, Даг упрямо мотнул головой:

– Это без меня! Ты, хёвдинг, конечно, вправе поступать по-своему, но я бы сказал, что мы перед ними ни в чем не виноваты. На поединке каждый сам отвечает за себя. И если Ауднир оказался таким слабым бойцом, мы не обязаны за это извиняться перед его родней.

Род из Лаберга тоже не хотел доводить дело до ссоры с хёвдингом, поэтому род из Тингваля первым получил приглашение на погребение и поминальный пир. Хельги хёвдинг собрался на Аудниров Двор с родичами и дружиной, но Вальгарда решили оставить дома. Привезти убийцу на похороны – это уже чересчур, будь он хоть трижды прав!

– Ты там спроси, если будет случай, когда они думают отдать мне мою добычу! – невозмутимо напутствовал Вальгард уезжающего хёвдинга. – Как у вас тут принято: сразу делить наследство или ждать тинга?

– Когда как! – вздохнул тот в ответ. – Если споров нет, то можно и сразу.

– Какие тут споры? – Вальгард пожал плечами. – Ты сам назвал условия, и все слышали. И никто не возражал.

Однако Хельги хёвдинг не надеялся, что все решится так просто, и оказался прав. Когда после пира, отдав погибшему все надлежащие почести, Хельги завел разговор о наследстве, оказалось, что родичи покойного смотрят на дело иначе.

– Условия были нарушены! – жестко сказал Гудмод Горячий. – Когда ты объявлял условия, было сказано: если Вальгард одолеет, то получит имущество. Ты не сказал: имеет право убить и получить имущество. Он убил! Это не было оговорено! Теперь он потерял право на имущество! Мы ничего не будем ему выделять!

Сказав это, Гудмод свирепо сжал челюсти, точно зарекался продолжать разговор. Ауднир не имел детей, и наследником всего его состояния делался старший брат. Поразмыслив с семьей и дружиной, Гудмод понял, что на месть Вальгарду он не имеет права и искать ее – навлечь на себя позор. Но выдать убийце брата такое огромное богатство было бы слишком досадно, и кто угодно вывернулся бы наизнанку, лишь бы этого избежать.

Фру Оддхильд молча сидела в середине женского стола, но взгляд, который бросил на нее муж, явно взывал о поддержке. Перестав рыдать, Оддхильд точно рассчитала, как им вести себя дальше.

– Но не было оговорено и того, что смерть освобождает от уплаты, – заметила фру Мальгерд. Она тоже прикинула заранее, за кем в этом деле какие права. – Ведь Вальгард одолел, с этим никто не будет спорить. Значит, наследники должны выплатить ему его долю. Разве ты не так считаешь, хёвдинг?

– Ты верно сказала! – подавляя вздох, согласился Хельги.

Видят боги, как ему не хотелось спорить с ближайшим соседом и надежнейшим другом, но избежать спора было невозможно. Вальгард принят в его доме, а значит, Хельги обязан защищать его выгоды как свои собственные. Иначе скажут, что он отступился от своего человека, а это никому не прибавит чести.

– Значит, ты думаешь, что я еще должен приплатить убийце моего брата? – возмущенно рявкнул Гудмод и стукнул кулаком по столу, так что посуда испуганно звякнула. – Этому убийце! Разбойнику! Его надо гнать из страны! Пусть убирается к себе на север! У меня он тухлой селедки не получит!

– Ты нарушаешь уговор, которому были свидетелями все люди! – Хельги обвел рукой тесноватую гридницу осиротевшей усадьбы, плотно забитую соседями.

– Есть же такой закон! – вставил Хринг Тощий. Все с готовностью обернулись к нему: мнение соседей колебалось, как весы, и общий слух с жадностью ловил доводы, которые помогут одной чашке перевесить. – Поединком можно отбить хоть все имущество, сколько есть! Были даже люди, которые хорошо разбогатели на этом! И никогда жизнь проигравшего не засчитывалась…

– Были такие люди, да! – резко крикнула со своего места фру Оддхильд, не в силах больше молчать. – И они собирали неплохое богатство, верно! Но только ни у кого это не продолжалось слишком долго! Никто из них не умел вовремя остановиться! А на каждого сильного рано или поздно сыщется сильнейший! Жадность не знает меры, но в конце концов пожирает сама себя!

– Закон не на вашей стороне! – Хельги хёвдинг развел руками, точно просил прощения. – Но вам не на что жаловаться. Вы ведь получаете землю Ауднира, всю утварь, скот, рабов. Ты, Гудмод, не ходишь по морям, зачем тебе корабли?

– Зачем – мое дело! – отрезал Гудмод. Ходить на попятный он не умел и не хотел. – Никакой чужак не будет владеть наследством моего брата!

– Смотри – что ты будешь делать, если он вызовет на поединок тебя самого? – предостерегла фру Мальгерд. – Такого человека не следует дразнить.

– Мы не подчинимся такому решению, – решительно сказала фру Оддхильд. – Пока конунга нет в стране, никто нас не заставит это сделать! Мы обратимся к конунгу, как только он вернется!

После ее слов в гриднице стало почти тихо. Обычно люди не замечали никакой нужды в конунге, но сейчас каждому подумалось, до чего досадно его отсутствие. Конунг – любимец богов, в нем воплощена удача всего племени. Нет конунга – нет и удачи.

– Оно и понятно, что все у нас поплыло вверх дном! – вздохнул Фроди Борода. – Конунга нет с самой осени. А без него боги забыли про нас. Оттого и война идет так плохо, и все другое…

– Не очень-то хорошо с его стороны оставаться за морем так долго! – заговорили по всей гриднице.

Этот предмет беседы стал уже привычным. Хравнефьорд чувствовал даже некую обиду на Стюрмира конунга за то, что он так долго отсутствует, и валил на это обстоятельство вину за все свои неприятности. В вину отсутствующих всегда гораздо легче верится.

– Он что, хочет там зимовать? – спрашивали друг у друга и пожимали плечами.

– Видно, конунг слэттов хорошо его принял!

– Поневоле думаешь: не испугался ли войны наш Стюрмир Метельный Великан? Иначе отчего он не возвращается?

– Плохо, очень плохо, когда в стране нет конунга! – покачивая головой, подхватил и Хельги хёвдинг. – Но без него мы растеряем и последнюю удачу, если не будем соблюдать законы.

– Как говорится, закон хранит страну, а беззаконие губит! – подвел итог Марульв Зануда.

Но Гудмод Горячий остался глух к общему мнению. Он чувствовал, что все здесь желают, чтобы он сдался, но из упрямства еще более укреплялся в своей решимости. И Хельги хёвдинг видел по его лицу, что уговоры ни к чему не приведут.

– Мне не хотелось бы углублять печаль еще и раздором! – многозначительно сказал он. – Ты знаешь, Гудмод, как я ценил и уважал твоего брата. Лишиться твоей дружбы мне было бы не менее горько.

Лицо Гудмода немного смягчилось: он был чувствителен к добрым словам.

– Ты покажешь, как уважал Ауднира и уважаешь весь наш род, если не будешь принимать сторону разбойника, бродяги и убийцы! – вмешалась фру Оддхильд.

– Я должен принять сторону закона! – ответил Хельги.

– Надо было лучше оговаривать условия! – негромко заметил Хринг.

– Поздно закрывать колодец, когда парень утонул! – поделился еще одной мудростью Марульв.

Поминальный пир не затянулся надолго. С наступлением темноты Хельги хёвдинг распрощался и поехал восвояси. С Гудмодом они простились сдержанно. Даг и Брендольв едва нашли два слова на прощанье и старались при этом не смотреть друг на друга. Они стыдились назревшего раздора, но каждый считал правым своего отца и надеялся, что второй с ним согласится.

– Похоже, кое-кто из нас потеряет друзей! – невесело предрек кто-то из хирдманов, когда ворота Ауднирова Двора закрылись позади.

– Похоже! – согласился Ингъяльд и коротко глянул на молчащего Дага. – И еще похоже, что там, на севере, все начиналось примерно так же!

* * *

Из кухни раздался женский визг, потом грохот. Что-то с шумом катилось по полу. Даг поспешно толкнул дверь. Прямо на пороге в него врезалась одна из служанок, длинноносая Гейсла.

– Они бегут, бегут! Они ожили! Тролли, тролли! – истошно вопила она, вцепившись в Дага и толкаясь, точно норовила проскочить сквозь него.

– Кто бежит? Куда? – Даг взял ее за плечи, встряхнул, поверх ее головы глянул в кухню.

В глаза ему бросилась целая россыпь посуды – миски, горшки, котелки, блюда были разбросаны почти по всему полу и лежали кое-как, опрокинутые и наваленные друг на друга. Полки для посуды, занимавшие всю стену позади очага, опустели, как во время большого пира. Несколько женщин жались по углам, Сольвёр стояла на скамье, точно увидела крысу, Орре управитель застыл с раскрытым ртом.

– Что стряслось? – Даг отодвинул Гейслу, шагнул через порог в кухню, окинул взглядом всех, кто здесь был. – Орре! Кто куда бежит? Что тут за разгром?

– Они сами! – жалобно подала голос Сольвёр. Ее взгляд не отрывался от посуды на полу.

– Как – сами? – Даг хмурился, ничего не понимая.

– Это все начал котел! – донесла молоденькая Скветта. Она сидела на полу, крепко прижавшись к большой бочке. – Это он! – Девушка дрожащей рукой показала на большой бронзовый котел, старинный, с узорной дужкой, которую крепили к бокам две красиво отлитые драконьи головы. – Он стоял внизу, где всегда, а потом вдруг начал шевелиться и звенеть. Мы думали, туда залезла кошка, Сольвёр хотела ее выгнать, а кошки нет…

– А он как прыгнет на меня! – обиженно докончила Сольвёр. – Ногу ушиб!

– А вся посуда как посыплется сверху! Мне горшком задело по голове! И Орре тоже! Вон он теперь стоит, опомниться не может! А вдруг мозги отшибло? Смотрите, сколько разбилось! – заголосили женщины по всей кухне. – Это все тролли!

Даг потер лоб рукой. Не могли же эти люди сговориться, чтобы поморочить ему голову! Сольвёр – умная и честная девушка, не склонная к глупым шуткам. Да и не позволит Орре ради глупости бить посуду! Но как все это понять?

Пока он думал, широкая глиняная миска, лежавшая прямо посреди кухни, слегка пошевелилась. Женщины с готовностью взвизгнули, Орре закрыл наконец рот и попятился к стене. Даг моргнул. Миска опять шевельнулась.

– В нее вселился тролль, вселился тролль! – плаксиво причитала от своей бочки Скветта. – И во все другое тоже!

Миска перевалилась с боку на бок, точно собиралась идти куда-то.

– А вот сейчас я посмотрю, кто в нее вселился! – строго пообещал Даг. Его стала раздражать эта глупая игра, неизвестно кем придуманная.

– Не трогай! – тревожно крикнула Сольвёр.

Даг огляделся, схватил кочергу и подцепил миску за край. Миска, как живая, задергалась и попыталась отползти. Но Даг, разозленный сопротивлением, не пустил ее, а поволок к очагу и впихнул прямо в огонь.

Миска взвизгнула резким, тонким, пронзительным и пробирающим до костей голоском. Женщины опять закричали, и даже Даг от неожиданности отпрыгнул, взмахнул кочергой. Истошно вереща, миска вертелась, норовя выбраться из огня. Ей это уже почти удалось, когда Даг, опомнившись, изо всех сил грохнул по ней кочергой. Раздался гулкий треск, миска развалилась на несколько крупных осколков. Головни и горящие угли от удара прыснули по всей кухне, затлели на земляном полу. Потянуло дымом. Орре, опомнившись, бросился затаптывать угли.

Визг умолк, языки пламени жадно лизали неподвижные обломки миски. Держа наготове кочергу, Даг оглядел лежавшую на полу посуду, точно искал нового противника.

Посуда молчала и притворялась мертвой.

В это время дверь из сеней отворилась, в кухню вошла Хельга и с ней Рэвунг, рыжеватый и узкоглазый подросток.[21] Увидев разгром, Сольвёр на скамье и брата с занесенной кочергой, Хельга изумленно ахнула и шагнула вперед.

– Что тут такое? – воскликнула она. – Тут что, крыса? Где?

Она тревожно оглядела пол, но не увидела ничего, кроме разбросанной посуды.

– В нашу посуду вселились тролли! – сказала Сольвёр. – Она ожила и хотела убежать.

– Ожила? – Хельга с недоумением посмотрела на брата. – Посуда?

Даг мрачно кивнул.

– Вы выдумываете, да? – растерянно и с некой надеждой уточнила Хельга. Иначе это вовсе ни на что не похоже!

Котлы, горшки и миски спокойно лежали на полу и не подавали никаких признаков жизни.

Рэвунг поддал носком ближайший горшок. Тот перекатился на другой бок и замер.

– Горшок как горшок! – сказал мальчик и усмехнулся. – За битую посуду кому-то попадет.

Конечно, о пугающем происшествии мигом узнала вся усадьба. Даже хирдманы то и дело заглядывали в кухню и недоверчиво посматривали на посудную полку. Даг велел все собрать и поставить на место, но, как намекнула Троа, едва ли кто-нибудь теперь захочет есть из этой посуды.

– Уж если тролли повадились, их так просто не выживешь! – сказала она. – А все эти северяне! Они нам принесли свою северную неудачу! Я сразу поняла, что ничего хорошего от них не будет!

– Это все Трюмпа! – возражал ей Орре. – Ведь она разбудила духов, а духи теперь не знают, куда им деваться. Они бушевали на Седловой горе, а теперь, когда там никого нет…

– Они явились к нам сюда! – с торжеством закончила Троа. – Трюмпа послала их на Вальгарда и Атлу, а они теперь у нас! Очень умно было пускать этих людей в дом! И вот теперь хёвдинг поссорился с Гудмодом, и неизвестно еще, чем все это кончится! А духи и тролли вслед за Вальгардом пришли в наш дом! Хотя он и сам не лучше всякого тролля!

– Позовите меня, если какая-нибудь утварь оживет! – благодушно предложил Вальгард, ничуть не смущенный нападками. – Я ее мигом успокою!

– Уж кому, как не тебе… – проворчала Троа.

Жители Тингваля соглашались с ней: Вальгард и Атла принесли в «мирную землю» сначала раздор, погубивший Север, а теперь и проклятие троллей. Открыто возмущаться никто не решался, зная, как свято Хельги хёвдинг соблюдает завет гостеприимства, но косых взглядов не может запретить даже конунг.

– Поговори с отцом! – настойчиво упрашивала Хельгу Сольвёр. – Скажи ему, что боишься жить в одном доме с Вальгардом. Пусть он пошлет их куда-нибудь. На пастбищах есть пара избушек, где можно хорошо жить и зимой. Тебя хёвдинг послушает. Ведь ты и правда боишься?

Хельга пожимала плечами и не знала, что ответить. За те несколько дней, что прошли после поединка и поминального пира, она немного справилась с потрясением, но привычная веселость к ней еще не вернулась. Она не боялась Вальгарда, но ей было неприятно его видеть. Он казался ей чудовищем, лишь принявшим человеческий облик. «Да нет, не бойся, – сказал ей Даг. – Он просто человек».

Даг хотел утешить сестру и не понимал, что в том-то и заключалось для нее самое ужасное: это – человек. В образе Вальгарда на Хельгу глянула та жестокая и страшная жизнь, о которой говорила Атла. Хельга не хотела верить, что так бывает, но куда деваться от правды? Ауднир не хотел простить жалкую лошадь с двумя мешками ржи – разве богатому человеку и вообще человеку пристала такая мелкая жадность? Ведь для Ауднира эти два мешка ничего не решали, но из-за этих крох он потерял жизнь. А разве Вальгарду требовалось непременно его убивать? Что ему сделал Ауднир, чтобы поплатиться жизнью? Ничего. Однако Вальгард убил его, и непохоже, чтобы жалел об этом. Жизнь чужого человека для него ничего не стоила. Его собственный мир погиб, и он не жалел чужих. Для Хельги, привыкшей ценить и любить жизнь и все живое, это было дико, страшно, невозможно. «Вот такая она, жизнь!» – говорила Атла. «Я не хочу! – так и тянуло Хельгу сказать неизвестно кому. – Не хочу, чтобы жизнь была такая!» А кто тебя спрашивает, чего ты хочешь? Ветки можжевельника сочувственно кивали, но помочь ничем не могли.

На другой день после происшествия с ожившими горшками в Тингваль явились гости. Все это были знакомые лица: шесть или семь бондов и рыбаков, живших в ближайшей округе.

– Нам бы увидеть хёвдинга, если он дома! – поклонившись Орре, попросил Торгрим бонд. Остальные закивали.

– Очень важный разговор! – забормотали они. – Мы хёвдинга долго не задержим!

Гостей провели в гридницу. Оглядываясь на товарищей и кланяясь, Торгрим бонд подошел к сиденью хёвдинга и остановился в двух шагах. Это был малорослый и худенький старичок, юркий и подвижный, из-за чего со спины мог сойти за подростка. Отец Богов одарил его умом не слишком глубоким, но подвижным, и бедняки соседи часто ходили к нему за советом и выбирали своим главой в переговорах со знатными людьми.

– Мы вот с каким делом, – нерешительно начал он. – Такая у нас к тебе просьба, хёвдинг. Мы знаем, «мирная земля» и все такое, да только мира что-то больше не видно. У нас такое дело…

– Какое дело? – с завидным терпением расспрашивал Хельги хёвдинг мнущегося гостя. – Говорите, добрые люди, не бойтесь. Вас кто-нибудь обидел?

– У нас сегодня ночью побывали тролли! – крикнул из-за спины Торгрима один из прибрежных рыбаков, Блекнир. – Все сушилки заволокли мне на двор! Мы из дома-то еле выбрались! Все сушилки до одной!

Соседи, видевшие это, наперебой принялись рассказывать, как сбитые из жердей громоздкие сушилки для рыбы, обычно стоявшие прямо на берегу, ночью сами собой перебрались на двор к Блекниру и так прочно загородили двери, что люди не могли выйти. Мальчишка вылез через крышу и побежал за помощью. А когда сушилки общими усилиями соседей оттаскивали от дверей, они лягались и нанесли людям много ушибов. Доказательством служил приличный синяк под глазом у Торда рыбака.

– Конечно, пришлось все их разрубить и сжечь! – закончил Блекнир. – И теперь мне придется делать новые. А как пойдешь в лес, когда такое творится?

– А сушилки не визжали, когда вы их ломали? – спросил подошедший сзади Даг. Эта повесть с неприятной точностью перекликалась с его собственным «подвигом» – победой над миской.

– Визжали? – Блекнир посмотрел на него с ужасом. Как видно, если бы сушилки еще и визжали, то бедный рыбак умер бы на месте от страха.

– Вот мы и думаем, – опять взял слово Торгрим. – Раньше такого не было. Это все тот берсерк, который грызет живых людей…

– Но ты же не думаешь, что это Вальгард притащил к тебе во двор эти несчастные сушилки? – воскликнула Хельга.

– Нет, нет! – Торгрим замахал руками. – Это не он, но это из-за него. Трюмпа натравила духов на него, а он теперь у вас в доме, под защитой «мирной земли». Духи не могут до него добраться, вот и нападают на простых людей. Мимо ехал Халькель из Лаберга, так он сказал, в округе не будет покоя, пока тот берсерк живет у вас.

– Понятно, откуда ветер дует! – заметила фру Мальгерд. – Лаберг нас теперь не оставит в покое. Добрые люди! – сердечно обратилась она к пришедшим. – Скажите-ка, ведь это в усадьбе Лаберг вам посоветовали пойти к нам с этой речью?

Торгрим опустил глаза, а Блекнир с готовностью закивал:

– Фру Оддхильд так посоветовала. И мы все нашли, что это хороший совет! Она сказала, что хёвдинг – человек умный и дружелюбный, и это так и есть, мы все знаем, хоть у кого спросить. Хёвдинг, дескать, не захочет, чтобы его собственные люди страдали из-за каких-то северных пришельцев. Лучше бы им было оставаться у себя на севере, чем разносить свою неудачу по всему Квиттингу!

– Я сделаю все, что смогу! – подавив вздох, пообещал Хельги хёвдинг. – Идите по домам, добрые люди. Не думайте, что я о вас позабыл.

Кланяясь, пришедшие попятились назад к дверям. Хельги хёвдинг задумчиво пощипывал короткую бородку, что служило признаком глубокой задумчивости.

– Все хуже и хуже! – заметила фру Мальгерд. – Лаберг теперь будет натравливать на нас всю округу. Они всех восстановят против Вальгарда и против нас, и тогда даже конунг не поможет!

– Но мы ни в коем случае не должны уступать! – настаивал Даг, следя глазами за миролюбивым отцом, который все ходил по гриднице взад-вперед. – Конечно, ссора с такими людьми неприятна, но если мы уступим, то нас не будут уважать! Вся округа знает, что в этом деле мы правы! И если хёвдинг уступит, то зачем вообще нужны законы?

– Но у нас на носу война! – Хельги хёвдинг наконец остановился и посмотрел на сына. Отчасти он был рад, что ему есть с кем обсудить такое тонкое дело, но противоречие его смущало. – А перед войной внутренний мир дороже всего. И если я… Если хёвдинг поссорится с самым знатным человеком на побережье, то…

– Если хёвдинг уступит в деле, где он прав, его не будут уважать! – убежденно перебил Даг. – А перед войной потерять уважение гораздо хуже, чем в любое другое время! Да будь его род древен и знатен, как само святилище Тюрсхейм! Хёвдинг восточного побережья – ты, а не он! И вести людей в битву предстоит тебе, а не ему! Уважение к вождю – первый залог победы! А иначе про нас скажут: хёвдинг испугался собственного соседа, как же он будет драться с фьяллями? И ты не захочешь… – Даг подошел к отцу вплотную и понизил голос, чтобы больше никто не слышал, – ты не захочешь потерять общее уважение в такое время. Ты просто не имеешь права! Ты же сам знаешь.

– Не может быть, чтобы Брендольв тоже этого хотел! – приговаривала Хельга. – Это все его мать. Троа говорила, что она не любит бабушку и рада насолить ей хоть чем-нибудь. Теперь я вижу, что это правда! Но Брендольв же не такой! Давай поговорим с ним! – взмолилась она и дернула брата за рукав. – Может, вместе мы чего-нибудь придумаем.

– Пока нас всех не закидало мисками и сушилками! – со вздохом добавил Даг. – Как хочешь. Попробуем сделать что-нибудь, что не затронет нашего достоинства. – Он бросил короткий взгляд на отца, намекая, что постарается действовать по его желанию, и посмотрел на Хельгу. – Я пошлю за ним кого-нибудь. Но как бы не стало еще хуже!

– Как же может стать хуже? – не поняла Хельга.

Даг только махнул рукой и поманил к себе Рэвунга. Он давно об этом думал и был уверен, что Брендольв, при его открытом и горячем нраве, уже давно нашел бы способ увидеться и поговорить с ними, если бы ему было что сказать.

Хельги хёвдинг снова принялся ходить по гриднице. Он понимал правоту сына, но ссора с Лабергом так его мучила, что сознание настойчиво искало выход.

По пути к дверям Даг поймал одобрительный взгляд Атлы. Рыжая бродяжка мечтала не столько об Ауднировом богатстве, сколько о том, чтобы надменный Гудмод основательно выкупался в луже.

* * *

Брендольв, когда Даг и Хельга наконец дождались его, выглядел хмурым и неприветливым. В этом заветном местечке, на полянке на склоне одной из прибрежных гор, они часто назначали встречи еще в детстве, чтобы вместе играть во что-нибудь, ловить рыбу, бродить по лесу. Каменистые выступы склона образовывали здесь уютную, закрытую от ветра площадку, а на изгибе кривой, старой, но все еще живой ели можно было сидеть не хуже, чем на скамье. Когда-то давно они помещались на этой «скамье» все трое, но теперь места хватало только для двоих.

Даг привстал навстречу Брендольву, завидев его между деревьями, но тот лишь кивнул издалека, не изъявляя готовности протянуть руку, и Даг снова сел.

– Брендольв! – Зато Хельга вскочила и шагнула навстречу, истомившись в долгом ожидании. – Чего ты так долго собирался? Не мог подобрать разных ремешков, все одинаковые попадались?

Брендольв по привычке посмотрел на свои ноги, но сейчас башмаки его были обмотаны простыми некрашеными ремешками. Он даже не улыбнулся в ответ на знакомую шутку.

– Я был занят, – неохотно бросил он в ответ. – Мы с отцом ездили к корабельному мастеру.

– Вы к нему ездите каждый день? – спросила Хельга, задетая его холодностью. – Ты мог бы и пораньше о нас вспомнить. А вместо этого вспоминает только твоя мать. Зачем вы пугаете всю округу?

– Мы пугаем? – Брендольв выразительно поднял брови. – Разве у нас в доме живет берсерк? Разве мы виноваты, что по округе бродят духи? Вы же сами видели! На Седловой горе! Вы же сами чуть не провалились под землю вместе с той троллиной избой! Чего вам еще надо? Нет, понадобилось тащить этих троллей к себе домой! Может, вы их еще и на свою лежанку укладываете? Может, этот бродяга у вас сидит на почетном месте? Где подвиги Тора? Тогда моему отцу не большая честь сидеть там!

– Что ты несешь? – возмутилась Хельга. Эти нелепые нападки так удивили и озадачили ее, что она не сразу нашлась с ответом. – С чего ты все это взял? Какое почетное место? Он сидит среди дружины, потому что он воин. А был бы раб, так сидел бы среди челяди. При чем тут подвиги Тора?

– А при том! – с вызовом ответил Брендольв. – Вы сами притащили этих бродяг к себе домой, и ваш отец их принял! А гостеприимство тоже должно иметь границы! Все знает тот, кто знает меру! А если ваш отец сам не знает меры, то его надо поучить!

– Наш отец не так давно учил тебя, а тебе учить его рановато! – не сдержался Даг.

Он предоставил Хельге вести переговоры, а сам старался молчать, чтобы не наговорить резкостей и не испортить всего дела. Но Брендольв, как видно, не собирался сдерживаться, и простое миролюбие здесь не поможет.

Брендольв не ответил. Его подвижное лицо выражало досаду: ему тоже не доставляла радости ссора с ближайшими друзьями, но он считал их решительно неправыми и не знал, что еще тут можно сказать.

Повисло тягостное молчание, Хельга смотрела то на брата, то на Брендольва, все надеясь, что хоть один из них придумает какой-то выход. А они смотрели под ноги, понимая, что придумать тут нечего.

– А почему мох красный? – вдруг спросил Брендольв. – Тут что, зарезали кого-нибудь?

– Где? – Даг и Хельга разом обернулись, оглядели землю позади себя.

– Ты что? – недоуменно спросила Хельга. – Где?

Брендольв кивнул на клочок мха возле их еловой «скамьи».

– Он зеленый! – возразила Хельга, оглядев мох и камень вокруг. – Зеленый, как и надо.

– Да? – так же мрачно осведомился Брендольв. – А мне что-то показалось, что красный.

Объяснение этому было самое простое: будучи нездоровым или расстроенным, Брендольв путал красный и зеленый еще больше, чем обычно. Но то, что он ошибся именно сейчас, произвело на брата и сестру особенно тягостное впечатление. В памяти их стояли рассказы о северном раздоре и предсказания Ингъяльда, что здесь может случиться то же самое.

– Отец уверен, что конунг будет на нашей стороне, – чуть погодя сказал Даг. С усилием держа себя в руках, он говорил размеренно и внушительно, точно по одному вкладывал слова в уши собеседника. – И вам было бы лучше не доводить дело до него. И не призывать всю округу в свидетели нашей ссоры. Народ и так напуган этими троллями и рассказами с Севера. Долг знатных людей – успокаивать остальных и готовиться к битвам, если уж Один их пошлет. А чтобы биться успешно, надо крепко держаться друг за друга. Думаю, твой отец с этим согласится. Сейчас нам необходимо создать хотя бы видимость мира. Иначе, если моему отцу придется послать ратную стрелу[22] из-за фьяллей, большинство предпочтет отсидеться дома, но не идти в войско, в котором нет согласия. И Север повторится у нас.

– Надо было думать раньше, – упрямо возразил Брендольв. Похоже, маленький Даг взялся его поучать, и все существо Брендольва требовало опровергать каждое слово. – И не пускать в дом берсерка.

– Но мы же не знали! – воскликнула Хельга. – Вспомни, что творилось на горе! Если бы не он, мы не смогли бы выйти из избушки и провалились бы под землю вместе с ней!

– Но потом-то узнали! Зачем вы его держите? Без него мы вообще бы туда не пошли, и не было бы никаких духов!

– Может быть, мы выведем их из усадьбы и устроим где-нибудь отдельно, – пообещал Даг, согласный на разумные уступки. – Отец, наверное, не будет возражать. Но Гудмод должен отдать Вальгарду его добычу. А когда конунг вернется, вы сможете…

– До тех пор берсерк погрузит товары на корабли и уплывет! – Брендольв махнул рукой и присвистнул, изображая ветер. – И Хельги не станет возмещать нам такое богатство из своих запасов! Так что нечего и говорить! Думайте сами, как нам помириться. Но только пока берсерк живет у вас, никакого мира не будет!

Даг промолчал, и Брендольв, резко повернувшись, пошел прочь. Брат и сестра молча смотрели, как он стремительно прыгает вниз по склону с уступа на уступ, помогая себе древком копья.

– Ну, вот! – буркнул Даг, великодушно удержавшись от слов «я же тебе говорил».

– Ну почему, почему все так! – со слезами воскликнула Хельга. – В него тоже тролли вселились! Разве он раньше был такой? Что с ним там сделали эти кварги и говорлины!

– Это сделало время! – ответил Даг. – Просто он вырос. Как и мы с тобой. Он научился ценить богатство и родовую честь. Это совсем неплохо само по себе. Обидно, конечно, когда друзья перестают друг друга понимать. Но, ты знаешь, дети всегда взрослеют, а у взрослых очень много причин ссориться.

– Так не должно быть! – решительно возразила Хельга и вытерла глаза. – Это дети ссорятся по глупости. А взрослые не должны ссориться, никогда! Они всегда должны понимать! Я не понимаю, как он не понимает! Ведь ты все правильно сказал! Мы должны быть в мире, иначе фьялли нас разобьют, как разбили Север! И два мешка ржи, и даже два корабля – ерунда рядом с этим! Они же умные люди! Как же они не понимают?

Даг пожал плечами. Ответить было нечего. Люди слишком часто не понимают друг друга, а каждый из спорящих сплошь и рядом по-своему прав. Но если Даг вполне понимал родственную скорбь и оскорбленное самолюбие Гудмода и Брендольва, то тех боги не наградили способностью понимать кого-то, кроме себя.

– Пойдем! – Даг взял сестру за плечо и подтолкнул к тропинке. – Пойдем домой. Может, там теперь резвятся молочные ведра. Или сыры подвывают в кладовке и просятся погулять.

Но Хельга даже не улыбнулась. Придерживаясь за руку Дага, она спускалась по склону, и на душе у нее было мрачно, как никогда. В последнее время ее настигал один удар за другим: рассказы беглецов, буйство духов, смерть Ауднира, ссора отца с Гудмодом и вот наконец их собственная ссора с Брендольвом. Это был какой-то не тот Брендольв, который уезжал от них четыре года назад! И даже не тот, который к ним вернулся и которому она так радовалась поначалу. Слепой, глухой, непонятливый – разве это он? Его подменили! Но и в словах Дага содержалось много правды. Это все тоже жизнь, в которую она не хотела верить. Но не верить было нельзя, и Хельгу мучило несбыточное желание все исправить, водворить вокруг мир, согласие, понимание, которые жили в ее душе и которые она считала естественными для всего и для всех. Разве горы враждуют с морем и ветром? Но человеческая жизнь – океан, и у каждой капли этого океана – своя правда. Да и есть ли на свете такой мудрец, что смог бы примирить всех? Разве что сам Один.

– Погоди. Давай постоим, – попросила Хельга брата, когда они спустились с горы и вышли к тропе в усадьбу, пролегавшей вдоль моря.

Даг остановился. Хельга подошла к самому обрыву. С высокого берега был далеко виден извилистый фьорд, но устье его скрывалось за горами; горы на другом берегу белели кое-где пятнами снега, на этом – зеленели еловым лесом. Чуть впереди под обрывистым склоном приютилось как бы блюдце между морем и горой, на этом блюдце сжались тесной кучкой два-три домишка – Тордов Двор. С моря тянуло ветерком.

Хельга молчала, жадно вдыхая свежий ветер, глазами, слухом, душой впитывая этот простор, красоту и покой. Тоска отступила, себя саму Хельга ощущала огромной, свободной, чистой – как фьорд, как горы, как небо. Всю жизнь она видела это каждый день и каждый раз заново поражалась красоте, мощи, одухотворенности своей земли. Да, здесь полным-полно духов, но только это добрые духи. Это они приветливо мигают с поверхности мелких волн, это они так красиво изогнули горы, так затейливо присыпали их снегом, так ловко устроили местечко, чтобы Торду было где поселиться, и растянули позади его двора лес. Это они рассадили везде можжевельник, на котором и сейчас видны крупные синие ягоды, это они рассыпали столько пестрых камней, которые так красиво перемежаются с зелеными пятнами мха, с голубовато-сизым лишайником, вытолкнули на поверхность зернистые глыбы гранита, внутри каждой из которых медленно и ровно бьется свое, особенное сердце. И пусть Гудмод хоть со всем светом передерется – это море, небо в пестрых беловато-серых облаках, эти горы и Даг, молчавший за плечом, – все это тоже есть на свете. И будет всегда. Это тоже жизнь, и тот, кто не хочет признавать в ней ничего хорошего, – слепец. Или лжец. Им просто не повезло, тем, кто этого не знает. Кто не умеет видеть огромный мир, рядом с которым твои печали хоть и не ничтожны, но в котором всегда есть место надежде.

Но где-то там, в этих же лесах и горах, жили невидимые злые духи. Они отравили эту красоту раздором, и сердце Хельги разрывалось от желания исправить это. Это было ей не под силу, но она не могла избавиться от этого желания.

И тогда она набрала в грудь побольше воздуха и закричала, обращаясь разом ко всему свету – к небу, к земле, к горам, к морю:

– Хравн! Иди ко мне! Я зову тебя! Хра-а-авн!

Даг смотрел на нее, приоткрыв рот, но не смел спросить, почему она зовет ворона. И какого ворона? А она звала так уверенно, как будто обращалась к хорошему знакомому и твердо рассчитывала на ответ. И Даг молчал, осознав, что у его маленькой сестры завелись важные тайны, которыми она не может поделиться даже с ним. Это потрясло его, но не удивило, как ни странно. Ведь корабельщик Эгиль говорил, что ей достался дух светлого альва.

На гряду валунов над обрывом опустился крупный черный ворон, вылетевший из-за леса.

А Хельга шагнула к камням, радостно протягивая руки: она видела стоявшего там высокого человека в широком черном плаще.

– Хравн! – воскликнула она, и сердце ее горячо билось от счастья, что призыв не остался без ответа. Эта первая победа уже казалась ей залогом будущего: теперь она не одна, и ей хотелось обнять его в благодарность за то, что он ее услышал.

И Хравн улыбнулся ей – странно, неловко, неестественно, но не лживо. Он как будто не умел улыбаться, но хотел научиться. И он был очень рад ее видеть. Его черные глаза изливали живой теплый свет и щурились от счастья ласкать взглядом маленькую фигурку девушки.

– Хравн! – Хельга подбежала к нему и схватила за руку, но тут же отпустила, испугавшись своей смелости. Однако ничего страшного не случилось. – Почему ты не пришел в прошлый раз, ведь я же тебя ждала! – упрекнула она его.

– Ты не звала меня, – ответил Хравн, и даже голос его показался не таким резким, как в прошлый раз, он стал мягче, и в нем яснее слышалась приветливость. – Чтобы я пришел, ты должна позвать. Это обязательно. А ты сама не знала, хочешь ли ты меня видеть. Ты боялась. А к тем, кто боится, я никогда не прихожу. Ведь сейчас ты уже не боишься?

– Я не боюсь… Чего тут бояться? – От радости Хельга не сразу находила подходящие слова – так много ей хотелось ему сказать. Сейчас, когда Хравн появился, она осознала, как сильно хотела видеть его все эти долгие дни, как тосковала по нему. Он казался ей роднее всех на свете, ближе, чем Даг, о котором она в эти мгновения совсем забыла. И сейчас она не задавала вопросов, кто он: довольно и того, что он слышит и понимает ее.

А Даг видел, что на камнях сидит ворон и смотрит на Хельгу, неподвижно застывшую в двух шагах перед ним. Она склонила голову точно так же, по-птичьи, и Даг готов был поклясться, что они разговаривают. Но он не слышал ни звука. Ему хотелось уйти подальше, чтобы не лезть не в свое дело, но странное оцепенение не давало двинуться.

– Я хотел… хотел прийти к тебе, – мягко продолжал Хравн, взяв руку Хельги и слегка поглаживая ее пальцы. И теперь она совсем не боялась, потому что сам Хравн стал другим. Его лицо оживилось, глаза блестели живее, и он стал очень похож на обычного человека, только слишком смуглого. – Я хотел быть с тобой. С тобой так хорошо. Ты – теплая, ты греешь меня.

Хельга смотрела ему в глаза и чувствовала себя такой счастливой, как никогда в жизни. Она даже забыла, ради чего звала его, но где-то в глубине души бился прохладный тревожный родничок.

– Я… Я позвала тебя, чтобы ты… – начала она, не в силах собраться с мыслями. – Помоги мне! – взмолилась Хельга наконец. – У нас тут все стало вверх дном. Все перессорились, и я не знаю, как им помириться. Гудмод сердится, потому что отец заступается за Вальгарда. Вальгард убил Ауднира, потому что тому было жаль лошади. А лошадь понадобилась потому, что Вальгард и Атла остались без всего. А это потому, что на Севере война. А почему война – я не знаю. А тут еще духи разбушевались, потому что их разбудила старая Трюмпа. Что со всем этим делать? Ведь если ничего не делать, то все развалится. Ты можешь мне помочь?

– Тебе помочь трудно – ты не умеешь жить спокойно, когда рядом кому-то плохо, – ответил Хравн, с ласковым сочувствием глядя на нее. – А это теперь надолго. Прекратить войну на Квиттинге я не могу. У нее слишком длинные и глубокие корни. Многие люди на западном побережье думают, будто знают, как началась эта война.[23] Но никто не знает всей правды. Война начинается не тогда, когда этого хочет конунг или даже его дружина. Если этого не хочет страна, не в меру отважного конунга просто сменят на другого, и все.

– Но разве может этого хотеть вся страна? – Несмотря на доверие к Хравну, Хельга не могла поверить в такое. – Разве люди хотят умирать или убивать других? Этого никто не хочет!

– Иной раз люди думают, что в этом их долг! В душе каждого поселяется маленький тролль, который нашептывает воинственные песни. Вроде тех, что вселились в ваши горшки! – Хравн усмехнулся, и Хельга даже не стала спрашивать, откуда он это знает. – Обычно этот тролль появляется от голода. Или от боязни его. В души сытых и довольных людей он никак не может проползти. Вся беда в том, что сытых и довольных в земном мире очень мало. Если у фьяллей мало хорошей земли и нет железной руды, нечего спрашивать, почему они такие воинственные.

Хельга растерянно молчала. И без вопросов было ясно, что дать племени фьяллей другую землю и тем умерить их отвагу не под силу ни ей, ни даже Хравну. И руки опускались: что такое наши беды в просторах Морского Пути? У каждого племени, как и у каждого человека, своя правда, свои желания. Призывы к миру ничего не изменят, пока кому-то не хватает земли, хлеба или железа.

Но тут же Хельга тряхнула головой. Фьялленланд далеко. А здесь, а Хравнефьорде, пока все проще. Здесь не требуется какой-то другой земли. Семена раздора пока что занесены чужим ветром, и их еще не поздно собрать, не дать им прорасти.

– Но наших троллей разбудили не фьялли и даже не Вальгард, – сказала Хельга и посмотрела в лицо Хравну. – Это сделали Ауднир и Трюмпа. Ауднир уже поплатился, да и Трюмпа тоже. Наверное, этих духов можно как-то успокоить. Они – наши, и это в наших руках. Ты знаешь, как это сделать? Ведь ты же знаешь!

Прежде чем ответить, Хравн внимательно и ласково посмотрел ей в лицо, точно искал взглядом что-то скрытое и любовался тем, что увидел. И Хельга ощущала, как тревога тает, как взамен ее душу наполняет уверенность, покой, готовность немедленно что-то сделать. Могучий, но мягкий поток ветра с моря обливал ее, она вдыхала ветер и чувствовала себя огромной, как гора. Такой же могучей, ровно дышащей, вечной…

– Пойдем. – Хравн шагнул в сторону от тропы и потянул за собой Хельгу.

Хельга сделала шаг от тропы. Даг с тревогой смотрел, как она зачарованно следует за вороном, который неспешно перелетает с места на место в трех шагах перед ней и ведет ее за собой куда-то вверх по лесистому склону горы. Даг протянул руку, желая удержать ее, но не посмел. Ее нельзя было удерживать, какая-то высшая сила властно и уверенно мешала ему. Сестрой завладели духи… Но какие-то другие, не те, что вселялись в миски и даже в деревья на Седловой горе. Даг смутно, только через сестру, ощущал рядом присутствие исполинских сил, посланцем которых служил этот ворон. Но страха в душе не было.

Его не звали. Но Хельга сделала еще шаг, и он двинулся за ней. Что бы ни происходило – он не должен оставить сестру одну и не оставит.

* * *

Хравн уверенно шагал через негустой лес, и Хельга едва поспевала за ним. Он вроде бы не торопился, но каждый его шаг невидимо покрывал такое расстояние, какого Хельга не могла одолеть и за десять. Она боялась отстать, но Хравн сам заботился, чтобы этого не случилось, подавал ей руку, помогая перебраться через овраги, камни, бурелом, и Хельге было так легко, точно ее нес невидимый великан.

Земля сама бежала под ноги, и Хельга не заметила, как оказалась в самой вершине фьорда, на склоне горы.

– Посмотри! – Слегка придерживая ее за плечо, Хравн острием копья показал ей куда-то вперед. Хельга и не заметила, откуда у него взялось это копье – длинное, с черным древком и блестящим, беловатым, почти как серебро, наконечником. – Вот что не дает покоя здешним духам!

Хельга глянула в ту сторону и вздрогнула: на самой вершине торчал воткнутый меж камней шест, а на нем болтался длинный лошадиный череп. Ветер трепал и поворачивал его, пустые глазницы глядели то туда, то сюда… В испуге Хельга вцепилась в руку Хравна, и страх мгновенно исчез. Ей даже стало стыдно бояться. От Хравна исходило ощущение огромной силы, и оно не просто ощущалось – оно передавалось Хельге, грело ее, как греет тепло близкого огня.

– Даг, погляди! – Обернувшись, она кивнула брату на череп. – Откуда это здесь?

– Это, должно быть, тот самый, что Ауднир отнес старой Трюмпе, – хмуро бросил Даг. – Помнишь, его видели?

– Там на шесте – заклинания, чтобы духи не знали покоя и гнали пришельцев прочь, – сказал Хравн. – Пойди сбрось череп и шест.

– А ты не пойдешь со мной? – Хельге не очень-то хотелось приближаться к черепу одной, да еще и лезть на вершину, открытую диким ветрам!

– Нет. – Хравн качнул головой, сожалея и прося прощения. – Ты должна это сделать без меня. С тобой пойдет другой.

Он посмотрел на Дага. Даг не видел его, но уже сделал шаг вверх по склону.

Вместе Хельга и Даг поднялись к самой вершине. Кусты остались внизу, здесь дул сильнейший ветер, мощным потоком лившийся прямо с неба, и от него в первый же миг стыли уши. Даг не слышал слов Хравна, но череп на шесте внушал ему такое отвращение, что терпеть его было невозможно. Брезгливо обернув руку плащом, он качнул шест и сбросил с него череп. Тот покатился по камням, постукивая и шурша, следом за ним ползли мелкие камни. Даг выдернул шест и сломал о колено.

– А теперь надо успокоить духов! – раздался голос Хравна. Хельга заметила его прямо перед собой, хотя не видела, как он подошел. – Вот, возьми. – Он протянул ей свое копье.

Хельга не сразу решилась взять копье в руки, а когда взяла, то едва удержала – такое оно было тяжелое – и поспешно поставила конец древка на землю. Все древко сверху донизу покрывали глубоко врезанные цепочки рун. Края резьбы сгладились, темное дерево мягко блестело, так что его верхний слой казался прозрачным – возрастом копье ненамного уступало этой горе.

– И что теперь делать? – Хельга вопросительно посмотрела на Хравна. Кого бить этим копьем? И как?

Он мягко улыбнулся, отказываясь от прямого ответа:

– Подумай сама. Однажды ты нашла подходящее заклинание. Там, на Седловой горе. Все духи этой земли потеряли свои пути. Направь их в нужную сторону. Дай им покой!

Обеими руками придерживая перед собой копье, Хельга оглядела долину. Какое заклинание она нашла на Седловой горе? С этой высоты было хорошо видно море, прибрежные леса, клочки полей, луговины на склонах всех окрестных гор, поле тинга с жертвенником на холме. Все это лежало далеко внизу, неподвижное, безмолвное, точно она и копье остались единственными живыми существами во всем мире. Хельга стояла на самой крыше мира и могла повелевать им, но небо оставалось все так же далеко и недостижимо.

Духи сбились с пути! И люди сбились с пути! Всем им нужна дорога. Но разве может она, Хельга из усадьбы Тингваль, знать дороги всех духов и всех людей? Откуда? Кто ее или кого-нибудь другого сможет наделить такой мудростью? Разве что сам Один! Да и не надо такой мудрости кому-то одному. Нужно, чтобы каждый из живущих знал свою дорогу. Ее нужно долго искать, это трудно и не каждый в жизни даже задумывается об этом. Многие живут как придется, как другие подскажут, и забредают не туда… Старинное копье давало ей власть приказать, и Хельга приказала, обращаясь ко всей лежащей внизу земле:

– Духи и люди, живые и неживые! Я приказываю вам всем: идите своей дорогой! Идите! Ищите свою дорогу и не сворачивайте с нее! Именем Одина – слушайтесь меня!

Порыв ветра рванул с такой силой, что чуть не опрокинул Хельгу. Но копье стояло нижним концом на земле так же прочно, как дерево с глубокими сильными корнями, и теперь уже копье удержало Хельгу, как она недавно удержала его. Ветер рвал и колебал воздух у нее перед глазами, колебалось море и небо, долины и горы, все дрожало, суетилось, торопилось куда-то. Сам Мировой Ясень шумел у нее над головой своими мощными ветвями, и его ствол давал ей надежную опору. В нем, объединяющем все девять миров живой связью своих корней, ствола и кроны, был залог согласия и будущей жизни.

– Я же говорил, что у тебя получится, – раздался голос Хравна. Только его самого Хельга больше не видела, и голос шел не из какой-то одной точки, а звучал вокруг, заполняя собой весь воздух. – Давать должен тот, кто сам имеет. У кого нет – с того ведь не спросишь. Имя – тоже часть судьбы. Твое имя – «посвященная богам».[24] У тебя есть дар видеть и слышать. Тебе дано горячее сердце человека и зоркие глаза альва. Никому не под силу изменить судьбу всех, но мир в твоей душе станет щитом против чужой вражды. Ты – живой ручей у корней Мирового Ясеня. А много маленьких ручьев слагают большую реку.

Хельга слушала, глядя в пространство, и уже не видела гор и лесов внизу, а видела только какое-то море голубоватого света, живого, дышащего, пронизанного тонким золотистым сиянием невидимого солнца. Чувство огромного счастья затопило ее и вызвало горячие слезы в глазах; голос отзвучал, но она все прислушивалась, ловя слухом последние отклики.

Ветер дул по-прежнему сильно, но теперь это был обыкновенный ветер. Даг тронул Хельгу за плечо.

– Пойдем отсюда, – просто сказал он. – По-моему, уже все.

Опомнившись, Хельга не нашла в своих руках копья. В ее ладони было зажато черное перо ворона. Зато никуда не ушло ощущение огромной силы, которое дало ей копье, Мировой Ясень над головой; Хельга ощущала себя легкой, как облако, и сильной, как молния. Шагая вниз по склону, она не замечала земли и камней под ногами: она парила в волнах ветра, ее несли невидимые крылья, и она чувствовала себя птицей, над которой земля не имеет полной власти, как над человеком. И она знала, что все это – подарок Хравна. Он был где-то рядом, но Хельга не оглядывалась по сторонам. Теперь она знала, что он тоже стремится к ней и она сможет увидеть его, когда захочет. Нужно только позвать его. Божество приходит только к тому, кто зовет его…

Дома Дага и Хельгу ждали любопытные новости.

– Где вы пропадали столько времени! – накинулась на них сначала Троа, потом Сольвёр, а потом и бабушка Мальгерд. – Мы уже думали, что вас сожрали духи!

– Разве мы долго ходили? – удивилась Хельга. Ей казалось, что едва миновал полдень.

– Уже темнеет! – Фру Мальгерд показала на небо. – Ваш отец успел съездить в Лаберг, все там обсудить и вернуться обратно. А вас нет как нет, как раз тогда, когда вы особенно нужны!

– Отец ездил в Лаберг! – в один голос воскликнули брат и сестра. – И что же? Они договорились? Они помирились?

– Да, да! – Фру Мальгерд закивала и потянула обоих внуков в дом. – Идемте. Отцу надо с вами поговорить.

– Я так и знала! – ликовала Хельга по пути через сени. От радостного известия ей хотелось по-детски прыгать и петь. – Мы прогнали духов, и все вернулось на свои места! Больше тролли нас не будут ссорить ни с кем!

Увидев своих детей, Хельги хёвдинг переменился в лице, но тут же овладел собой.

– Идите-ка сюда! – Он показал на скамью, но Хельга, не замечая этого, через всю гридницу устремилась вперед и пылко обняла его. – Садись. Посиди спокойно! – взмолился хёвдинг. – Ты ведь уже не маленькая.

В его словах Хельге почудилось что-то грустное. Она послушно села на скамью и сложила руки на коленях.

– Я был в Лаберге и говорил с Гудмодом и его родней, – начал Хельги, почему-то избегая взгляда двух совершенно одинаковых пар серых глаз. – Он согласился помириться со мной и жить в мире, пока не вернется конунг… Но за это он хочет, чтобы ты, Хельга, вышла замуж за Брендольва. Я согласился. Ты, наверное, знаешь, мы давно об этом думали. Гудмод готовит пир, дней через пять-шесть будет обручение. Он уже послал созывать гостей. Даже к Гельдмару хёльду послал, а это такая даль… Зато – знатный человек, ради него не трудно гесту проехаться…

Хирдманы, женщины, по одной пробиравшиеся в двери, смотрели на Хельгу с участливым любопытством: всем делалось грустно при мысли, что их маленькая йомфру уже не маленькая и скоро должна будет покинуть их. А сама она молчала. Мало какая новость поразила бы ее больше. Откуда-то всплыл нелепый, неуместный вопрос: а как же Хравн? «Давать должен тот, кто сам имеет, – сказал он ей только что. – У кого нет, с того не спросишь». Она сама говорила, что ради мира надо кое-чем поступиться. А от нее требовалось столько, что больше невозможно.

– Ох, нет! – вырвалось у Дага, едва лишь до него дошел смысл отцовской речи. Притом он понял гораздо больше, чем тот сказал.

Хельги хёвдинг ездил в усадьбу Лаберг – выждав, пока сын уйдет из дома, так как отлично знал его мнение. И наверняка сам предложил Брендольву руку дочери. Выходит, что они, как побежденные, отдают ее в залог своей покорности. А Гудмод, видите ли, будет так добр, что будет жить в мире, так и не отдав Ауднирова наследства. Позор!

– Этого не должно быть! – горячо продолжал Даг, вскочив с места и сделав несколько шагов к очагу, к середине гридницы. На скулах его загорелся румянец, кулаки сжимались, как перед дракой. – Мы отдадим им Хельгу… Никогда! Отец! Ты не можешь этого хотеть! Весь берег решит, что мы признали себя неправыми! И что хёвдинг у нас теперь – Гудмод Горячий! Мы не должны ее отдавать! – снова и снова спорил он с тем, с чем не мог смириться. – Этого не должно быть!

– Даг, перестань! – Хельга бросилась к брату и схватила его за руку, точно хотела удержать. – Ничего страшного… Даже очень хорошо. Мы помиримся, а это главное. И все будут нас уважать, когда увидят, что Гудмод и Брендольв уважают нас по-прежнему.

– Вы ведь с детства знаете друг друга, – словно оправдываясь, добавил хёвдинг, довольный, что дочь поддержала его решение. А к возражениям Дага он приготовился, хотя, конечно, от этого они не стали приятнее. – Брендольв немножко упрям, но он достойный человек. Если уметь с ним обходиться… Он все сделает для тех, к кому привязан. А ни к какой другой женщине он не привяжется больше, чем к тебе. Он затем и вернулся, чтобы жениться. Он сказал, что любит тебя.

– Что-то я сегодня в нем никакой любви не заметил! – бросил Даг и повернулся к Хельге, даже взял ее за плечи, чтобы удобнее было заглянуть в глаза. – Хельга! Но ты-то понимаешь, что они тебя требуют в заложницы! Какая уж тут любовь!

– Простая! – мягко ответила Хельга и заставила себя улыбнуться, ясным взглядом глядя в напряженные глаза брата. – Я очень рада… Очень рада, что так вышло. Я люблю его. Правда, Даг. Я люблю Брендольва и буду с ним счастлива.

Даг выпустил ее и отошел. Он не знал, верить или нет. Раньше он не замечал, чтобы его сестра испытывала к Брендольву пылкую страсть, как Брюнхильд к Сигурду. Однако чужая душа темна. А чужая любовь и подавно. Разве со стороны разберешься, кто кого и как любит, даже если речь идет о близких людях? Даг не верил, потому что не хотел верить, но не смел спорить, потому что в любви, как на поединке, каждый сам решает за себя.

И Хельга молчала. Ей нечего было добавить. Она сама себя не понимала и рвалась пополам. Она знала, что поступила правильно, согласившись на этот брак и даже солгав ради спокойствия родичей. И в то же время ее ранила мысль о Хравне, который сейчас заполнял всю ее душу. Ей вспоминалось море сияющего света, из которого звучал голос Хравна, потом его лицо со впалыми щеками, острым прямым носом и густыми черными бровями. Его глаза смотрели сегодня так живо, так ласково, как не умеют смотреть духи… Хельгу рвали на части несовместимые мысли и ощущения: она была уверена, что Хравн не человек и у них не может быть никакого общего будущего, но мысль о свадьбе с Брендольвом казалась такой ужасной, точно у нее отнимают самое дорогое. И она больше никогда не ощутит этой огромной силы, этой живой связи с миром, с каждой горой и каждой травинкой, с морем и ветрами. Но она должна… Сам Хравн сказал: давать должен тот, кто имеет. Примирение с Лабергом необходимо, с этим согласны и отец, и Даг. И если этому нужна жертва, что ж, пусть…

– А те два корабля надо потребовать в качестве свадебных даров, – говорила тем временем фру Мальгерд. – Хочешь иметь корабль, Хельга? Ты сможешь посылать своих людей в торговые поездки, а замужней женщине очень полезно иметь собственные средства.

– Мы помиримся с Лабергом, а там и конунг вернется! – добавил Хельги хёвдинг. – Ну и пир же мы устроим!

Хельга не отвечала. Ее существо раздваивалось, а из мыслей все не шел нелепый вопрос: а как же Хравн?

Глава 5

В день обручения Брендольва сына Гудмода с Хельгой дочерью Хельги усадьба Лаберг представляла собой малое подобие летнего торга в Эльвенэсе. Гудмод Горячий жил широко и каждый раз приглашал к себе на зиму чуть ли не сорок человек; теперь же к зимующим гостям прибавились приглашенные нарочно на этот случай – все, кого только можно было оповестить и собрать за десять дней. В последние дни по фьорду то и дело тянулись корабли под праздничными цветными парусами, большие и поменьше, от рыбачьих лодочек, с опаской обходящих плавучие льдины, до огромного дреки* Хальвдана Седого. Все выглядело так, будто здесь собирают войско.

Хельги хёвдинг привел этому «войску» значительное подкрепление, взяв с собой чуть ли не всех домочадцев. Обручение одного из его детей было для всей усадьбы Тингваль кровным делом, и даже Троа обиделась бы, если бы ее не взяли.

Сама Хельга держалась тихо, не в пример прежним праздникам. Мысли о Брендольве мешались с мыслями о Хравне, она никак не могла свыкнуться с близкими переменами в своей судьбе. Суета и разговоры о ее обручении казались ей какими-то ненастоящими, точно все вокруг лишь играют в подготовку к ее замужеству. А Хельге все не верилось. Вот уже и усадьба Лаберг видна, а она все не верит. Так и хочется спросить: вы это взаправду?

Раньше ей думалось, что звание невесты сразу сделает ее каким-то совсем другим человеком, кем-то вроде бабушки Мальгерд – уравновешенной, мудрой, рассудительной. Хельга ждала этой перемены, прислушивалась, пытаясь найти ее в себе, не находила и снова ждала. «Я выйду замуж в шестнадцать лет, как бабушка!» – убеждала она сама себя, но и это, волнующее и желанное для всякой девушки слово «замуж» отдавалось в ее душе каким-то мелким, тусклым звуком. Хельга была даже разочарована тем, что не радуется в полную силу. Черное копье Ворона и море ветров вспоминались ей смутно, как приятный сон. Да и не сон ли все это? Хельга устала от попыток понять, что в ее жизни явь, а что сон. Ее везли в усадьбу Лаберг, чтобы обручить с Брендольвом, и она послушно поддавалась общему движению. А испытывающие, недоверчивые взгляды Дага заставляли ее изо всех сил притворяться веселой. Даг не спорил с сестрой о состоянии ее сердца, но молча не верил в ее счастье. И вся эта поездка выходила совсем не такой, какой ей следовало быть.

Берег возле Лаберга пестрел многочисленными тушами вытащенных кораблей, на огромном плоском камне, который служил молом, толпился народ. Ворота были открыты на всю ширину, возле них тоже шевелилась нарядная, полная ярких цветных пятен толпа.

Завидев хёвдинга с его людьми, гости закричали, толпа раздалась, чтобы дать им проехать. Перед дверями суетился народ, из сеней звучал голос Гудмода Горячего, который требовал дать ему дорогу. Хельга торопливо шарила глазами по толпе, пытаясь найти Брендольва. От волнения у нее замирало сердце: каким он окажется теперь? Прежним, веселым и дружелюбным, или тем, какого они видели у кривой елки – замкнутым и угрюмо-неприветливым? А он вдруг выскочил из-под самой морды ее лошади и протянул руки, чтобы снять Хельгу с седла.

– Откуда ты взялся? – ахнула она.

Но Брендольв только подмигнул ей. Он тоже еще не свыкся с переменой, которая поставила их в совсем новые взаимоотношения, и не сразу нашелся.

– Я тебя ждал, – просто и ласково сказал он.

Хельга подняла глаза к его лицу и удивилась: это опять стал другой Брендольв. Глаза его сияли, улыбка была полна уверенной радости, и он даже показался ей красивее, чем прежде. Хельга засмеялась от облегчения: все сразу стало на свои места. Призрак Хравна растаял, и Хельга разом осознала: она – невеста! Невеста Брендольва!

На пиру Хельгу посадили в самую середину женского стола, на место, которое всегда занимала фру Мальгерд. Хельга была смущена, но понимала: эта честь – дань ее новому положению. Брендольв сидел от нее довольно далеко, но Хельга то и дело посматривала на него и неизменно встречала ответный взгляд. И каждый раз Брендольв улыбался ей так ласково и приветливо, что тревоги и сомнения таяли. Душа Хельги тянулась навстречу ему, сердце переполнялось бурлящей радостью. Для нее открывалась новая жизнь, и главной опорой этой новой жизни отныне становится Брендольв. Хельга верила, что теперь эта радость и расположение друг к другу будут их спутниками всегда. Отныне каждое дело, каждая мысль у них будут общими. Как в солнечном луче, Хельга грелась в этой уверенности и чувствовала, как растет и распускается в ее душе горячий и яркий цветок любви, привязанности, совсем не похожей на прежнее чувство детской дружбы. Она любовалась этим цветком, ей хотелось как-то защитить его, согреть, помочь распуститься поскорее.

Многочисленные гости то и дело подмигивали друг другу, благодушно посмеивались, как водится, переговаривались, лукаво косясь на жениха и невесту. Давно было ясно, к чему дело идет… Как же, как же! Они с самого детства… чего уж лучше! Так подходят друг другу… Такая пара… Достойный и равный брак, лучше и не придумать!

И самой Хельге, как и гостям, казалось, что это – судьба, назначенная им норнами, что иначе и быть не могло. Не только будущая, но и прошедшая жизнь представлялась ей связанной с Брендольвом, и она удивлялась, что не понимала этого раньше.

– С благословением Одина и Фригг, при свидетельстве всех свободных людей, присутствующих здесь, я объявляю мою дочь Хельгу невестой Брендольва сына Гудмода из усадьбы Плоский Камень! – провозглашал Хельги хёвдинг, пьяный от пива и волнения, румяный, с блестящими глазами, обеими руками держа перед собой огромный рог, целиком выкованный их узорного серебра. – Свадьба их будет сыграна на Празднике Дис в усадьбе Тингваль. В приданое моей дочери я даю…

Перечень своего приданого, а также перечень свадебных даров, которые от жениха полагались ей самой, Хельга не слушала. Брендольв подмигнул ей: пусть, дескать, отцы считают марки серебра и головы скота, мы-то с тобой знаем, что все это пустое. И Хельга улыбалась ему в ответ, все сильнее чувствуя установившуюся между ними связь. Это и есть счастье… И лишь изредка вспыхивало странное, пугающее ощущение пустоты под ногами, точно она оторвалась от земли и летит. Но это следовало относить за счет непривычки к новому положению, и Хельга старалась не обращать внимания на это чувство. Перед ней открывалась бесконечная, неведомая ранее дорога, а кто же не робеет в начале такого важного пути? Скорая свадьба, новый дом, заботы по хозяйству, дети, сначала маленькие, а потом сразу большие – все это стремительно проносилось в мыслях Хельги и сбивало с толку, она хотела этого и боялась этого. «Так нужно! – твердила она себе. – Так и должно быть. Через это проходят все».

– А сверх всего перечисленного я дарю Брендольву сыну Гудмода этот меч! – провозгласил Хельги хёвдинг.

Гости вытянули шеи, понимая, что под конец он припас что-то совсем необыкновенное. Хёвдинг вынул из мешка меч в богато отделанных ножнах и поднял его на вытянутых руках, чтобы всем было видно. Гридница ахнула: не все видели этот меч с серебряной волчьей головой, скалящей зубы с вершины рукояти, но все слышали о нем.

– Это тот самый, что подарил конунг! Он, он! Не спутаешь! Вот это подарок! – загудели восхищенные, удивленные, завистливые голоса.

– Да! – Хельги хёвдинг важно кивнул и посмотрел на Гудмода, который даже покраснел от удовольствия. – Это тот самый меч, что нам в знак своей дружбы подарил Стюрмир конунг, когда проплывал к слэттам. У меня нет сокровища дороже, и я дарю его тебе, Брендольв, чтобы ты навсегда запомнил этот день. Я думаю, в твоих руках этот меч найдет себе достойное применение!

Принимая меч, Брендольв выглядел таким счастливым, что Хельга смеялась от радости. Брендольв старался сохранить достоинство, подобающее такому торжественному мгновению, но рот его сам собой расплывался в улыбке. Повесив меч к поясу, Брендольв то и дело поглаживал ладонью волчью морду на рукояти, точно хотел убедиться, что она ему не мерещится. Меч самого конунга! Такой подарок уже сейчас означает большой почет, а в будущем обязательно принесет удачу, славу, добычу!

– Ты уж можешь быть спокоен – никто не скажет, что твой родич не умеет владеть этим мечом! – сияя, пообещал он хёвдингу, но тут же посмотрел на Хельгу, скорее желая разделить свою радость именно с ней.

Все обеты были произнесены, свидетели принесли клятвы, пир пошел своим чередом. Фроди Борода уже запел первую круговую, когда в дверях появился один из хирдманов и крикнул:

– Во фьорде незнакомый корабль! Правит к нам!

– Нам прибыло гостей! – радостно ответил Гудмод Горячий, которого теперь из-за цвета лица с успехом можно было бы назвать Гудмодом Красным. – Зовите его сюда, пусть причаливает! Кто бы там ни был – сегодня мы приглашаем в гости всех! Хоть конунга троллей!

И гридница засмеялась шутке, не помня о недавних страхах. Свадьба не поминки, и здесь любого наполняет счастливое чувство, будто впереди распахнулись какие-то светлые ворота и вся жизнь отныне будет сплошным праздником.

– Вы только посмотрите, что за корабль! Вот уж чего не видали! Да что же это! Ха-ха! Ну и корабль! Ну и морда! – закричали во дворе. – Не так уж я много и выпил – а погляди ж ты!

– Что там такое? – крикнул Гудмод. – Подите узнайте!

– Посмотри, хёльд! – отвечало ему сразу несколько голосов. – Это и правда конунг троллей! Больше некому править таким кораблем!

– А ну-ка пойдем посмотрим! – решил Гудмод и поднялся.

И тут же все гости, в едином порыве веселого любопытства, повалили из-за столов во двор. В гриднице остались только те, кого уже побороли «пивные тролли», или те, которые боялись не успеть отличиться в схватке с ними.

Хельга и Брендольв возглавляли толпу бежавших к морю. Глянув во фьорд, Хельга взвизгнула и запрыгала на месте, хлопая в ладоши и хохоча от избытка чувств. Корабль, который уверенно правил к плоскому камню-молу, и правда не имел себе равных во всем Морском Пути.

Еще издалека бросалось в глаза, что это прекрасный боевой корабль – дреки на двадцать скамей, узкий, длинный, устойчивый и поворотливый, под отличным красно-синим парусом, и совсем новый, высоко сидящий, так как обшивка не успела ни набухнуть, ни обрасти ракушками. Ни один конунг не отказался бы владеть таким кораблем.

Но вот передний штевень! На носу, там где фьялли вырезают драконьи головы, квитты – волчьи, рауды – конские, вандры – медвежьи, у этого корабля красовалась морда жабы! Да какой жабы – рогатой! Два изогнутых, как коровьи, острых рога гордо возвышались над широкой мордой с растянутым в ухмылке жабьим ртом, а глаза пупырчатой красотки чуть-чуть косили внутрь. Все вместе создавало такую смесь задора и нелепости, что никто при виде ее не мог удержаться от смеха.

Через несколько мгновений уже вся толпа безудержно хохотала, повизгивала, стонала, сгибалась, держась за животы, кашляла и снова хохотала. А возле штевня тем временем показалась еще одна рогатая голова. Какой-то человек в шлеме с такими же коровьими рогами радостно размахивал руками, здороваясь сразу со всеми.

– Это же Эгиль Угрюмый! – кричала Хельга, от смеха едва выговаривая слова. – Он же обещал… Обещал приплыть на мою свадьбу! Еще на тинге… Это он, он!

Но все и сами уже видели, что это он. Во всем Морском Пути был только один человек, который носил этот нелепый рогатый шлем и своим появлением всех заставлял смеяться. Эгиль, которого какой-то другой шутник прозвал Угрюмым, всю жизнь кочевал по Морскому Пути, и там, где он появлялся, жизнь сразу становилась веселее и ярче. Но Эгиля уважали всерьез, потому что он славился как лучший корабельный мастер во всех двенадцати племенах. У всех конунгов лучшие корабли были его работы. И, кроме отличного качества и удачливости, изделия Эгиля отличались от других тем, что звериную голову на переднем штевне неизменно украшали рога. Эгиль вооружал ими даже тех животных, которым боги в них отказали, и среди его прежних достижений уже числились «Рогатый Конь», «Рогатый Медведь», «Рогатый Сокол», «Рогатый Бобёр».

– Привет вам всем, добрые люди! – ликующе кричал Эгиль, когда уже можно было расслышать голос. – Пусть вся ваша жизнь будет такой же радостной, как этот день, и дай вам боги всегда так смеяться при виде гостей и никогда не хвататься за оружие!

– Иди к нам, Эгиль! – утирая слезы, звал его Гудмод. – Нам только тебя и не хватало! Ты знаешь – у нас ведь скоро свадьба!

– Да он небось чует, где пахнет выпивкой! – воскликнул Хальвдан Седой. – Тролль рогатый!

Едва дождавшись пока корабль подойдет к молу, Эгиль ловко перепрыгнул через борт. Ему уже сравнялось пятьдесят пять лет, но он явно не собирался на покой. Высокий, крепкий, бодрый, он мог бы украсить собой дружину хоть самого конунга. На красноватом, обветренном лице, покрытом беспорядочной сетью глубоких морщин, так что вся кожа выглядела мятой, серо-желтые глаза искрились неожиданно молодым задором. Но и каждая морщинка была в постоянном движении, в каждой кипели живость и бодрость самого хозяина, душа которого оставалась гораздо моложе тела.

– Я слышал, что у вас обручение, мне сказали в усадьбе Ингви Небитого, – радостно говорил Эгиль на ходу. – Да я и сам собирался к вам – ведь вам сейчас нужны корабли!

Окруженного толпой Эгиля повели в усадьбу, усадили рядом с хозяином, и пир закипел с новой силой. Хозяева рассказывали про троллей, Эгиль охал, ахал, жалел, что не был здесь в это время. Уж он бы сразу справился с любым троллем и любым колдуном – ведь он родом из Эльденланда, а это говорит само за себя.[25]

– Где ты раздобыл это чудовище? – со смехом расспрашивал его Брендольв, показывая в сторону моря, где на берегу отдыхала «Рогатая Жаба». – Это у вас в Эльденланде такие водятся?

– Мой Эльденланд у меня вот здесь! – Эгиль стучал себя по высокому лбу, окруженному полурыжими-полуседыми волосами, похожими на ржавое железо. – У меня в голове водятся еще и не такие! И все они просятся на волю, грозят затолкать меня, если я их не выпущу. Вот и приходится повиноваться.

– Для какого же конунга ты ее предназначил? – спросил Гудмод. – Не всякий смельчак решится оседлать такое чудовище!

– Ее заказал Ульвхедин ярл*, сын Бьяртмара Миролюбивого, но потом передумал и ушел в поход по суше. И давненько от него нет вестей… Я думал предложить мою «Жабу» Стюрмиру конунгу, но он уплыл к слэттам. Теперь вот думаю, не купит ли ее Хильмир конунг. Он богат и понимает толк в хороших вещах.

Гости закивали, улыбаясь: конунг слэттов Хильмир славился своим богатством, так как умело вел хозяйство и в придачу собирал пошлины с самого богатого торга всего Морского Пути. На праздник Середины Лета* к его усадьбе Эльвенэс собирались торговцы из ближних и дальних земель, и говорили, что там можно продать или купить все: от ремешка на башмак до живого белого медведя. Если они, белые медведи, вообще есть на свете, в чем многие сомневаются.

– Ты собираешься к слэттам? – расспрашивали Эгиля гости. – Это хорошо! Погляди, куда там запропастился наш конунг! Что это за жизнь без конунга? Все идет наперекосяк!

– Не волнуйтесь, добрые люди, у вас есть конунг! – к общему удивлению ответил на это Эгиль. – Я могу вас всех поздравить с обновкой.

– Конунг! Стюрмир конунг вернулся! – разом вскрикнули все, кто услышал его слова. – Но как же мы его не видели? Как же он плыл мимо нас и не заглянул? Разве мы его чем-нибудь обидели?

– Где ты его видел, Эгиль? – недоуменно спросил Хельги хёвдинг. Он считал, что находится в дружбе со Стюрмиром конунгом, а значит, маловероятно, чтобы тот, проплывая мимо восточного побережья Квиттинга, не заглянул к хёвдингу.

– Я его видел в усадьбе Конунгов Двор на озере Фрейра*, – ответил Эгиль. – Только его зовут не Стюрмир конунг, а Вильмунд конунг.

Гости снова ахнули и на миг умолкли.

– Вильмунд конунг? – среди общей тишины повторила фру Мальгерд, и каждый мог принять ее недоумевающий голос за голос собственной души. Вопрос у каждого был пока только один: я не ослышался?

– Вильмунд конунг! – уверенно подтвердил Эгиль. – Его старший сын. Он ваш конунг с самой Середины Зимы*. Его выбрал домашний тинг Конунгова Двора. Люди решили, что квитты больше не должны оставаться без конунга, а от Стюрмира давно нет вестей. Вот Фрейвид хёвдинг и предложил выбрать конунгом его сына.

– Это понятно, – заметила фру Оддхильд. – Ведь Фрейвид хёвдинг еще на осеннем тинге навязал в невесты конунгову сыну свою дочку. Они уже справили свадьбу? Фрейвиду не терпится стать тестем конунга, и он не хочет ждать.

– Но он в чем-то прав! – решительно вставил Хальвдан Седой. – Стюрмир конунг уплыл к слэттам прямо с осеннего тинга. Его нет уже три месяца. А Квиттинг живет без конунга. И это во время войны! Никому не было удачи. А теперь, смотрите, появился конунг – и у нас все наладилось.

Гридница загудела, сначала тихо, потом громче. Постепенно привыкая к потрясающей новости, в ней открывали все новые и новые стороны. Мало кто как следует помнил молодого Вильмунда, старшего из двух конунговых сыновей (впрочем, многие вообще не знали, что молодая кюна* Далла, вторая Стюрмирова жена, уже год как родила ему второго сына).

– Вильмунду конунгу уже восемнадцать лет, он совсем взрослый! – рассказывал Эгиль, который знал всех на свете. – Он довольно высок, хорош собой, отважен и умен. Он воспитывался у Фрейвида Огниво. Нужно ли удивляться, что теперь он пожелал взять в жены дочь своего воспитателя? Ведь они с детских лет росли вместе!

Эгиль дружелюбно подмигнул Хельге, и она радостно улыбнулась в ответ. Ей сразу захотелось узнать побольше о той девушке, на которой должен жениться Вильмунд конунг? – ведь у них были совсем одинаковые судьбы! Наверное, сейчас она так же счастлива! Хорошо бы ее повидать!

– Ох, не нравится мне это! – вдруг сказал Хельги хёвдинг. Все только сейчас заметили, что говорливый хёвдинг сидит молча и хмурится.

– Мне тоже не нравится! Как хорошо, что мы с тобой согласны! – со скрытым ехидством, намекающим на недавний раздор, воскликнула фру Оддхильд. – Теперь этот Фрейвид заберет власть над всем Квиттингом, а из конунга будет вить веревки! А этот Фрейвид такой – ему палец в рот не клади, откусит всю руку!

– Да что нам Фрейвид! – воскликнул Гудмод, на этот раз не соглашаясь с женой. Задор иногда завлекал его туда, откуда бдительная осторожность фру Оддхильд вскоре извлекала. – Западное побережье далеко. Плохо от него будет фьяллям, а не нам!

– Все это верно, но я думаю о другом! – ответил Хельги им обоим сразу. – Очень плохо, когда в стране нет конунга. Но гораздо хуже, если их сразу два! Вильмунд конунг поспешил. Может быть, со Стюрмиром конунгом и случилось у слэттов что-то плохое, но неразумно выбирать нового конунга, пока нет верных вестей о смерти старого. А вдруг он вернется! Да разве он согласится отдать сыну власть?

– А разве сын не отдаст ему ее обратно? – спросил Даг, который не сомневался, что только так и можно поступить.

Но хёвдинг многозначительно опустил книзу уголки рта и покачал головой.

– Власть – прилипчивая вещь, – мудро заметил он. – Она кружит голову хуже всякого вина. Кто однажды попробовал, тот не может отказаться. Я не слишком близко знал молодого Вильмунда конунга, но молодость честолюбива. А Фрейвид Огниво будет его поддерживать. По доброй воле они не отдадут власть обратно. А Стюрмир конунг никогда ее не уступит. И в придачу ко фьяллям и раудам каждый из них будет иметь страшного врага внутри своей страны.

Даг молча пожал плечами. Он был ровесником нового конунга, но не ощущал ни малейшего желания, как тот, немедленно занять место своего отца. Ведь это же такая ответственность – в груди холодеет, даже страшно!

– Но, может быть, Стюрмира конунга уже нет в живых, – заметила фру Мальгерд. – Иначе почему он пропадает почти три месяца?

– Не знаю. – После недолгого молчания Хельги хёвдинг пожал плечами. – Но ты, Эгиль, хорошо сделал, что приплыл к нам. Как бы ни обернулось дело, нам понадобятся корабли.

– И я рад, что застал восточное побережье в мире и радости! – ответил Эгиль и посмотрел на Хельгу. – Вот бы все жили, как вы!

Хельга улыбнулась ему в ответ и посмотрела на Брендольва. Ее жених, взбудораженный всеми этими новостями, горячо обсуждал что-то с соседями и на невесту не глядел. Но Хельге все равно было приятно его видеть: несмотря на все тревоги Морского Пути, ее собственный мир отныне стоял прочно.

* * *

Пир в усадьбе Лаберг продолжался еще два дня, но о первой его причине – обручении Брендольва и Хельги – почти не вспоминали. Не только гости, но и сам жених совсем о том позабыл. Привезенная Эгилем Угрюмым новость взбудоражила всех и оставила в головах только одни мысли – о войне и о новом конунге. Признавать ли Вильмунда конунга – вот о чем говорили за столом, во дворе, даже в спальных покоях.

Все молодые во главе с женихом горой стояли за нового конунга.

– Просто Вильмунду надоело ждать, пока его отец наберется за морем мужества, чтобы вернуться и встретиться с врагами! – горячо говорил Брендольв. – Я бы на его месте тоже не стал ждать до Затмения Богов. Кто смел, тот не медлит!

– И теперь ему нужны смелые люди, которые пойдут с ним! – подхватывали другие. – Сколько можно ждать? Дождемся, что фьялли разорят половину страны, а потом уже поздно будет собирать войско!

Некоторые прямо перешли от слов к делу. Лейпт, старший сын Хальвдана Седого, уже на другой день утром попрощался с хозяевами и уехал домой – собираться в поход. Брендольв всей душой рвался вслед за ним.

– Подожди! – урезонивала его мать. – Если ты уедешь с собственного сговора, ты обидишь родню невесты.

– Но ведь невеста хочет выйти за достойного человека, а не за такого, кто любит греться у очага и слушать лживые саги*! – уверенно отвечал Брендольв и подмигивал Хельге. – Я хотел бы еще до свадьбы совершить несколько достойных подвигов. Ты бы тоже этого хотела, да, Хельга?

Хельга улыбалась, но не знала, что ответить. Она понимала, конечно, что все мужчины мечтают о подвигах, но ее задело то, что Брендольву не жаль так быстро расстаться с ней. Никуда эти подвиги от него не денутся!

– Не стоит так спешить! – говорил Хельги хёвдинг, тоже не слишком довольный прытью молодых. – Тот, кто едет тихо, тоже добирается до цели…

– Никогда! – пылко возразил Брендольв, даже не дав будущему родичу толком договорить. – Слава не ждет! Доблесть не медлит! Раз уж в стране идет война, любому достойному человеку стыдно оставаться дома! Вильмунд конунг показал, что надо делать!

– Верно! И мы с ним! Он нас ждет! – с готовностью кричали его товарищи, не глядя, как их отцы и матери качают головами.

– Не слишком ли быстро вы отказываетесь от своего конунга? – сказала Арнхейда из усадьбы Мелколесье. Это была некрасивая сварливая женщина, которую, однако, уважали за ум и большую хозяйственную мудрость. Сейчас она выражала общее мнение всех старших, и те одобрительно закивали. – Стюрмир конунг начал править тогда, когда ты, Брендольв, и ты, Рамбьёрн, еще не родились на свет! Два десятилетия он правил квиттами мудро и твердо! Пусть нрав у него не слишком любезный, но мы-то, люди восточного побережья, не видели от него зла. Он не вмешивался в наши дела, и предательством было бы с нашей стороны так легко переметнуться на сторону его сынка, который еще ничем себя не показал!

Старшие одобрительно зашумели, молодые на миг притихли, пристыженные словом «предательство».

– Но где же он? – ответил Хальмод, сын Торхалля Синицы. Младшему из четырех сыновей большое наследство не светило; тут поневоле станешь отважным и возжаждешь подвигов и добычи. – Где же ваш славный Стюрмир конунг? Куда он пропал? Почему он отсиживается за морем, когда враги разоряют его землю? Или мы мало слышали о том, что творится на севере? Почему же он не вернется и не возглавит войско? А раз он не может или не хочет, это должен сделать кто-то другой! И раз его сын первым это понял, то каждый, кто не трус, должен поддержать его! Мы пойдем с ним! Я верно говорю?

Теперь закричали молодые. Фру Мальгерд сокрушенно разводила руками: бывают ссоры в роду, бывают ссоры между родами, но никогда еще не бывало такого, чтобы все сыновья встали против всех отцов. Да еще в такое тревожное время!

– Даг, а ты чего молчишь? – крикнул Брендольв, вдруг сообразив, что ни разу не слышал в этом споре голоса своего лучшего друга и уже почти брата, а это очень странно. Тот ведь никогда не отличался молчаливостью, да еще в таком важном деле! – Ты разве не думаешь, что нам стоит плыть к конунгу?

– Я как раз так и думаю! – ответил Даг и даже встал на ноги, чтобы всем было лучше его слышно.

Поначалу он притих, потому что более важного события не помнил за всю свою жизнь и отнестись к нему с бездумной поспешностью не мог. Но теперь, глядя в покрасневшее от возбуждения лицо Брендольва, Даг ощутил, что его решение созрело.

Крикуны умолкли, ожидая последнего, решающего голоса. Если сын хёвдинга с ними – робким старичкам придется помолчать!

– Только не к тому, о котором ты говоришь, – продолжал Даг, роняя слова по одному, как камни, тяжелые и твердые. – Я думаю, что самое лучшее, что я могу сделать – это отправиться к слэттам и узнать, где наш конунг Стюрмир. Может быть, ему нужна наша помощь. И уж верно ему будет любопытно узнать, что он больше не конунг в своей собственной стране!

Все молчали. Подобное никому не приходило в голову.

Брендольв покраснел сильнее и тоже поднялся.

– Так тебе, значит, не нравится иметь конунгом смелого человека? – с вызовом спросил он у Дага. Притухшее под влиянием помолвки раздражение вспыхнуло с новой силой, будто ждало удобного случая. – Такого, какой поведет нас в бой? Ты хочешь вернуть старика, который убежал от войны за море и спрятался там в сундуке у Хильмира конунга?

– Я хочу оправиться к конунгу, которого признал общий тинг Острого мыса еще до того, как мы с тобой родились на свет! – сурово ответил Даг, глядя в горящие глаза Брендольва. Сам он держался мрачновато, но твердо, и вдруг показался старше своих лет. А Брендольв, на которого он всю жизнь смотрел как на старшего, теперь был в его глазах пылким и глупым ребенком. – И Стюрмир конунг не сделал пока ничего такого, отчего стал бы не достоин доверия. А если сделал – я должен сначала убедиться в этом. Поэтому, если мой отец не будет против, я в ближайшие же дни отплыву к слэттам.

– Ну и отправляйся! – в сердцах крикнул Брендольв. – У Хильмира конунга большие сундуки – и ты поместишься!

– Э, хватит, хватит! – Хринг Тощий, фру Кольфинна и другие гости вмешались и постарались прекратить спор. – Мы не для того сюда собрались, чтобы толковать о конунгах! Вы, кажется, забыли, что вот-вот породнитесь!

Пир в честь обручения едва не окончился ссорой будущих родственников. До самого конца пира Даг и Брендольв избегали обращаться друг к другу. Именно прежняя дружба делала нынешнее несогласие особенно болезненным, почти оскорбительным. Молодые товарищи посматривали на них обоих нерешительно, не зная, чью сторону взять, но в душе большинство склонялось к мнению Брендольва. Все же знают, что слава – главная цель достойного человека. И больше славы обещал молодой Вильмунд конунг, который для того и провозгласил себя конунгом, чтобы вести воинов в бой, не дожидаясь мешкотных и боязливых стариков. Всех удивляло, что Даг, которого не назовешь трусом, принял сторону этих самых стариков.

– Что с тобой такое? – спрашивали его тайком. – Ты разве не хочешь прославиться?

– Каждый хочет прославиться по-своему! – отвечал Даг. – Север пропал потому, что там все перессорились. А у нас теперь два конунга – причина для ссоры хоть куда! Мы уже чуть не перессорились: молодые за Вильмунда, старшие за Стюрмира. Нашим ссорам обрадуются только фьялли. Нельзя же думать только о себе и своей славе! Подумаем о ней попозже, когда Квиттинг соберет одно общее войско, такое, которое сможет со славой победить, а не со славой умереть!

Брендольв, когда Хальмод или Хлодвейг передавали ему эти речи, только пожимал плечами. Главное – со славой, а победить или умереть – не так уж важно. Самая звонкая слава – посмертная.

Зато Хельги хёвдинг был очень доволен решением сына. В тот же день он послал домой человека с приказом готовить корабль и припасы в дорогу.

– Это очень хорошо! – делился Хельги хёвдинг с матерью. – Стюрмир конунг будет знать, что мы – его друзья! Я бы поплыл и сам, но на кого я оставлю восточное побережье? Не на удальцов же вроде Гудмода Горячего! А мой сын достойно заменит меня!

– Это верно! – Фру Мальгерд задумчиво кивала. – Вот твой сын и вырос. Теперь он может сам принимать решения и отвечать за их последствия. Впрочем, я давно знала то, что он сегодня доказал. Нет правды молодых и старых, а есть люди с умом и совестью или без них! И возраст здесь ни при чем!

Но слушать отвлеченные рассуждения Хельги хёвдингу было уже некогда. Приходилось торопиться. Ведь молодой Вильмунд конунг в любой день может явиться сюда с войском и потребовать, чтобы тинг восточного побережья признал его. И придется признать – не драться же, когда враги у порога! А после этого желать возвращения Стюрмира и в самом деле будет предательством.

Уезжая из усадьбы Лаберг, Хельга почти не помнила, что причиной поездки было ее собственное обручение. Если она и вспоминала об этом, то ей становилось неуютно. Ее надежды на будущее согласие с Брендольвом уже разлетелись осколками: на прощание он улыбнулся ей весьма вымученно, а на ее брата и вовсе не поглядел. Куда пропало все то, чему она так радовалась в первый день? Так бывает во сне: владеешь огромным богатством, а открой глаза, и нет ничего.

– Я надеялся, что хоть ты будешь посмелее! – только и сказал Брендольв, взяв ее за руку. – Когда мы ловили троллей, ты не оглядывалась на стариков!

– Но если… Я так боюсь, что у нас будет война между двумя конунгами! – сбивчиво пожаловалась Хельга. Ей очень хотелось, чтобы именно Брендольв утешил ее и ободрил.

– Война! – Брендольв пренебрежительно махнул рукой. – Знаешь ли, здешние мир или война очень мало значат по сравнению с Валхаллой. А туда попадают только достойные люди. И я хочу попасть туда, чтобы в день последней битвы оказаться в войске Одина. А для этого все равно, на чьей стороне биться здесь. Разве ты желаешь для меня чего-нибудь другого?

Хельга не знала, что ответить. Конечно, попасть в Валхаллу – важно, даже очень важно для мужчины. Но она, не ожидая этой славной участи для себя, никак не могла признать, что мир в земной жизни ничего не стоит. Но если Вильмунд конунг и правда хочет защитить страну от фьяллей… И Брендольв был прав, и Даг был прав, а она не могла решить, к кому ей присоединиться. У нее возникло чувство, будто что-то большое и важное разломалось пополам и вот две части стремительно уплывают в разные стороны, а она не знает, за какую схватиться, как удержать.

Возвращение домой, в родное гнездо, где все жили в согласии, доставило ей большое облегчение, и она гнала неприятные мысли. Но где-то в глубине души шевелилась тревога: а что же будет потом? После свадьбы?

* * *

Первым собрался в дорогу Брендольв. Работники, бонды, рыбаки, целыми днями по делу и без дела шнырявшие между Тингвалем и Лабергом, часто приносили известия: оснащают корабль… взяли средний, «Морского Барана», тот, что на восемнадцать скамей… А парус полосатый, тот, зеленый с коричневым, с красной полосой поверху, что ткали в ту зиму, когда у Оддхильд хозяйки гостила ее сестра Трудхильд, что замужем за Сигурдом из Березового Фьорда… Уже грузят припасы… такие здоровые мешки, волокушами* возят… Я видел, на корабль несли такой котел, что в нем купаться можно… Еще бы, ведь молодой Брендольв хёльд берет с собой целых пятьдесят человек… Да брось ты, какие пятьдесят? Где столько набрать? Сорок от силы! Да нет, с ним же напросились плыть и Кальв из Гнезда, и Арне, ёкулев сын, и еще оба Стейна – и рыбак, и тот, что живет в работниках у Торгрима… Набрал, понимаешь, всяких, и думает, что из них выйдут настоящие воины… А что же ты хочешь? Такому знатному человеку стыдно являться к конунгу с маленькой дружиной, а Гудмод хёльд ведь не может отдать сыну всех своих людей! Кого-то надо и дома оставить! Любопытно, а возьмет он с собой тот роскошный меч, который ему подарил хёвдинг? Да уж конечно, возьмет, ведь это такая честь! Где ему взять меч получше?

Хельга слушала эти разговоры с тревогой и все время надеялась, что какая-нибудь случайность помешает, что Брендольв передумает или мать ему запретит, и он никуда не поплывет. Сидя дома рядом с Дагом, она очень быстро стала считать правым именно его. Привычка к Брендольву в ней, конечно, была гораздо слабее привычки к брату. А Даг довольно часто, перед любым из соседей или даже домочадцев, повторял свое мнение. Проницательная Атла видела, что он стремится убедить не столько Торгрима бонда или Сольвёр (которая и не слушая с ним во всем соглашалась), сколько себя самого. А пока есть колебания, есть надежда и на другое решение…

– Если бы я родилась мужчиной, я бы уж конечно выбрала того конунга, который помог бы мне скорее отомстить! – заявила Атла, глядя на Дага с недвусмысленным вызовом. – Ведь если враги хозяйничают в моей стране, я считала бы это прямым оскорблением мне самой!

– Поди к Брендольву – он будет рад и примет тебя в дружину! – резко ответил Даг, не притворяясь, будто не понял намека. – Но поскольку ты не мужчина, а женщина, да еще без эйрира* за душой, я бы тебе посоветовал не быть такой воинственной. Ты хочешь лишиться крыши над головой еще раз? А этот дом, учти, последний. Дальше только море.

Атла замолчала. Как ни жаждало мести за погибший Перекресток ее упрямое сердце, всему остальному телу нужно было где-то жить. А в Тингвале ей жилось хорошо. Сохраняя на лице выражение молчаливого несогласия, она тайком косилась на Дага и посмеивалась сама над собой. После этой беседы, похожей на ссору, сердитый и замкнутый от внутренней борьбы Даг показался ей прямо-таки красивым. «Он еще пачкал пеленки, когда я уже умела ходить!» – напомнила себе Атла, знавшая, что хозяйский сын моложе ее на целых два года. Но это не помогло. Он делал совсем не то, чего ей хотелось, но почему-то все больше нравился ей.

Хельги хёвдинг во время всех этих волнений по большей части молчал, но вид у него был недовольный.

– Я не вправе запретить знатному человеку выбирать себе конунга и отправляться на войну, если уж ему хочется! – сказал он только однажды, когда Арнхейда хозяйка, с неохотой отпустив среднего сына с Брендольвом, приехала вместе с младшим посмотреть, как собирается в дорогу Даг. – Но если бы у меня попросили совета, я сказал бы: неразумно вмешиваться в распрю двух конунгов, пока ничего еще не ясно.

– Плохо то, что Брендольв и Гудмод восстановят против себя Стюрмира конунга, – заметила фру Мальгерд. – И неизвестно, поможет ли ему наше заступничество.

– Но мы ведь вступимся за него, если понадобится? – тревожно уточнила Хельга.

Отец в ответ развел руками, намекая на то, что после обручения отказать в помощи новой родне уже нельзя.

– Не думал я, что он так быстро откажется от конунга, меч которого только что повесил на пояс, – со вздохом прибавил Хельги хёвдинг и покачал головой.

Чем ближе был час отплытия Брендольва, тем острее щемило сердце у Хельги. Кроме беспокойства о будущем жениха прибавилась обида: неужели он так и уедет, не попрощавшись с ней, покинет невесту сразу после обручения? При том, как расстались Брендольв и Даг, это будет похоже на разрыв. К ней вернулось прежнее ощущение, что все это невсерьез: сейчас она проснется, а никакой ссоры нет. Но увы – Даг тоже собирается в дорогу, и очень даже всерьез.

Хельга беспрестанно думала об этом, так что даже голова болела, но никак не могла взять в толк, отчего все получилось так досадно. А время бежало, и ей казалось, что она непоправимо опаздывает куда-то.

Наконец под вечер последнего дня, когда уже начало темнеть, в Тингваль прибежал мальчишка из Лаберга.

– Меня прислал к тебе Брендольв хёльд! – сказал он Хельге, протолкавшись к ней в женском покое. – Он ждет тебя у кривой елки. Просил, чтобы ты непременно приходила.

Едва дослушав, Хельга кинулась одеваться, второпях схватила накидку Сольвёр вместо своей, просунула голову в отверстие, дернула прядь волос, зацепившуюся за нагрудную застежку платья. Она так ждала этого, так надеялась, так отчаивалась, что теперь едва верила в сбывшиеся ожидания.

– Ты пойдешь одна? – обеспокоенно спросила Сольвёр. – Посмотри, уже темнеет! Это опасно! Возьми с собой кого-нибудь! Хотя бы Рэвунга! Он тебе ничуть не помешает! Вспомни, сколько тут нечисти!

– Ничего, ничего! – торопливо отговаривалась Хельга, отчаянно боясь, что кто-нибудь ее задержит. – Ничего не будет! Нечисти больше никакой нет! Он меня потом проводит! Не говори пока никому, что я ухожу!

Не дождавшись от Сольвёр ответа, Хельга кинулась к дверям. Сердце ее громко стучало от радости, что Брендольв все же вспомнил о ней, и она боялась только одного – как бы кто-нибудь не помешал. Хельга чувствовала, что отцу и Дагу не слишком понравилось бы это вечернее свидание – если бы Брендольв одумался и захотел на прощание оказать уважение новой родне, то мог бы и сам прийти в Тингваль. Уж не выгнали бы, и не мог он ждать плохой встречи. Но Хельга не давала воли этим мыслям. Мужчины вечно выдумывают всякую ерунду, чтобы всем осложнить жизнь, вечно ссорятся из-за пустяков и чувствуют себя оскорбленными всякой малостью. Чего стоят два-три неосторожных, в запальчивости сказанных слова по сравнению с многолетней связью их семей? С теми пятью годами, которые Брендольв прожил в Тингвале? С их обручением, которое уже скоро, на Празднике Дис, сделает Брендольва и Хельгу одной семьей?

Брендольв ждал ее, стоя возле той самой кривой елки-скамьи. Услышав торопливые шаги Хельги, он обернулся, и она приостановилась. При виде Брендольва ее радостный порыв поутих: таким непривычным он ей показался в кольчуге, с красным плащом, с богатым мечом у пояса. Тем самым, с волчьей головой на рукояти, что подарил ему Хельги хёвдинг. Мелькнуло недоумение: для чего он вырядился как на тинг? Или он отплывает прямо сейчас? Хельга даже бросила беглый взгляд в сторону моря, не стоит ли там «Морской Баран» со всей дружиной. С площадки у кривой елки моря было не видно, его заслоняли скалы, да Хельга и сама поняла глупость этой мысли. В поход не отправляются под вечер, когда море заволакивается туманом и даже берегов родного фьорда не разглядеть. Движимый неосознанным тщеславием, Брендольв хотел показаться невесте в самом роскошном и воинственном наряде и добился того, что она сразу ощутила его как бы уже ушедшим. Он был похож на того самого «Логвальда Неукротимого», который так напугал усадьбу Тингваль месяц назад.

Медленно подойдя, Хельга остановилась в двух шагах и молчала, то глядя на Брендольва, то отводя глаза. Все те радостные и теплые слова, которые она несла сюда, вдруг остыли, растаяли. Подумалось: ведь это он звал ее сюда – пусть он и говорит…

– Уплываешь? – все-таки первой нарушила молчание Хельга.

– Да. – Брендольв, кажется, был рад, что она подала голос. – Завтра. На рассвете. Альфрида бросала прутья – сказала, что завтра хороший день для начала похода. Что я вернусь живым.[26]

– Конечно, – сказала Хельга. Ничего другого она не могла и представить. – Ты же должен вернуться к Празднику Дис…

Она запнулась, не решившись вслух напомнить о свадьбе.

– Конечно, – повторил за ней Брендольв и опять замолчал.

Обоих мучила неловкость. Они оба желали этой встречи, но теперь, стоя на расстоянии вытянутой руки друг от друга, ощущали между собой неизмеримую холодную даль. Что-то сломалось. Или так и не сложилось на самом деле…

– Лучше бы Даг поехал со мной! – в сердцах воскликнул Брендольв. Он чувствовал, что с Хельгой и Дагом нельзя быть в мире или в ссоре по отдельности. – Тогда все было бы по-другому!

В мыслях его вспыхнула череда приятных образов: они с Дагом оплывают, плечом к плечу стоя на носу корабля, как братья Гуннар* и Хёгни* из древнего сказания, потом возвращаются, утомленные походом, но гордые победой, и счастливая Хельга машет руками с берега, приветствуя разом их обоих…

– Или ты – с ним, – добавила Хельга.

Да, тогда ей было бы спокойно! Оба они знали, в чем корень их нынешней неловкости, но поправить дело не могли.

– Нет! – упрямо возразил Брендольв, и у него стало такое же лицо, как тогда, на пиру в усадьбе Лаберг. – Это он должен был плыть со мной! Разве во время войны достойный человек должен отсиживаться дома или бежать за море? Скажи мне, Хельга! Что с вами случилось? Твой отец и брат не трусы, я знаю! Когда я приплыл сюда от кваргов, они не струсили и вышли на берег с оружием в руках, как мужчины! Что с тех пор изменилось? Или это тролли их заколдовали? Скажи мне!

Брендольв горячо и требовательно смотрел в лицо Хельге: ему тоже не нравился этот раздор, он не понимал его причины и всей душой жаждал прекратить. И уступить должен Даг, потому что он, Брендольв, прав, это любой треске во фьорде ясно!

– Я не знаю, – сказала Хельга. Она не могла осудить ни того, ни другого, и от этого было так тяжело, как будто на сердце лежал камень.

Посмотрев на нее, Брендольв вдруг устыдился, вспомнил все, что их связывает, и выбросил Дага из головы.

– Ну, ничего! – с потугой на бодрость сказал он и обнял Хельгу. – Не грусти. Скоро это все кончится. Я вернусь к Празднику Дис, и мы справим свадьбу и забудем всю эту ерунду. При чем здесь конунги, в конце-то концов? Я же не на конунге собираюсь жениться… А если Вильмунд конунг спросит, почему в войске нет никого из вашего рода, я скажу, что здесь разгулялась нечисть и вы не можете оставить дом без защиты. А вообще все это пустое. Я тебя люблю, Хельга, – добавил Брендольв ей в самое ухо. – Я тебя всегда любил, еще когда ты была маленькая. Я всегда знал, что ты будешь моей женой, а никакой другой я не хотел. Мне там у кваргов пару раз предлагали жениться, а я говорил, что у меня уже есть невеста. Я же знал, что ты ждешь меня. Ты и теперь будешь меня ждать, правда?

– Конечно, да, – шепнула Хельга. При мысли, что он вот-вот уедет, ей стало так горько, что горло сжалось, в глазах дрожали слезы. Первое же приветливое слово Брендольва бесследно стерло все, что их разделяло, и Брендольв опять казался ей частью собственной души. – Я тоже тебя люблю. Я тебя буду ждать. А потом мы больше никогда не поссоримся, ведь правда?

– Никогда, – тоже шепотом согласился Брендольв и поцеловал ее.

Хельга уткнулась лицом ему в плечо и не поднимала глаз: ей хотелось любить его сильно-сильно, чтобы сама ее любовь как-нибудь исправила этот раздор, но острая тревога мешала, и хотелось, чтобы все скорее осталось позади: и это расставание, и его поездка… Все, все! А когда он вернется, все будет как прежде.

Брендольв хотел проводить ее до дома, но Хельга не позволила, чтобы поскорее остаться одной. Брендольв ушел к Лабергу, а она побрела в другую сторону, к Тингвалю. Ей казалось, что Брендольв еще где-то рядом, хотелось обернуться и поискать его глазами, а следовало привыкать к мысли, что он далеко-далеко… Это было так странно, что мысли и чувства раздваивались, и даже самой Хельги делалось как бы две. И обе они брели по тропинке над морем, но в разные стороны…

Тьма сгущалась, и хотя дорогу еще было хорошо видно, выступы скал и деревья по сторонам тропинки принимали странные, непривычные очертания, точно в сумерках здесь появляются совсем другие деревья, не те, что стоят на этом месте днем. Весь мир стал другим. Медленно ступая по замерзшей тропинке, Хельга пыталась понять, каков же он теперь, ее мир, и каково ее место в нем. Прежний, приветливый и понятный, неприметно растаял, заменился новым – а всего-то месяц прошел! Казалось, что внешний мир – тропинка, скалы, ельник, туманное море под обрывом – живет сам по себе, а смысл его где-то отдельно, скользит за какой-то прозрачной, но неодолимой гранью, и поймать его никак не удается.

Тропинка огибала ореховый куст; на земле под ним, над присыпанными снегом палыми листьями, мягко светились четыре бледно-зеленых огонька. Хельга остановилась: из-под куста на нее настороженно смотрели два маленьких ореховых тролля. Один сидел на сломанной ветке, а второй – просто на земле. Их коричневатые шкурки почти сливались с палой листвой, и если бы не мерцание глаз, Хельга не увидела бы их.

Мигнув, один тролль откатился за куст и пропал. Второй остался сидеть. Опомнившись, Хельга двинулась по тропинке дальше и миновала куст; ореховый тролль все так же смотрел ей вслед.

Тропинка вытянулась прямо к обрыву берега. Внизу волновалось море тумана – слоистого, синевато-серого, густого. Ветер медленно колебал его невесомые громады, и казалось, что совсем рядом живет и дышит какой-то особый мир, такой же сложный и осмысленный, как и наш. Только чтобы увидеть и понять мир тумана, на него надо смотреть глазами тумана… Замерев над обрывом, Хельга стояла, устремив взгляд в туман и пытаясь открыть в себе эти самые глаза тумана. Она верила, что сейчас у нее получится. Волнение и тоска души обострили ее и без того чуткое восприятие, сейчас она чувствовала себя старше и мудрее, всем существом ощущала, как движутся вокруг нее грани миров. Она была гора и сосновая шишка, молодая елочка и моховой валун, частичка тумана и первый отблеск встающей луны…

Заметив круглый мшистый валун, Хельга собрала полы накидки сзади в складки, чтобы ничего не отморозить, и села на холодный мох камня. Ей требовалось немного неподвижности и покоя, чтобы разобраться в себе. Здесь, в мире дышащих камней, прежний человеческий мир казался таким далеким, почти ненастоящим. Она отдыхала от своей человеческой сущности – быть человеком так трудно! Человеку всегда приходится считаться со множеством жестких, противоречивых обстоятельств, а порой так хочется сбросить с себя все эти путы и просто дышать, просто впитывать глазами мягкий свет небес.

Образ Брендольва, недавно заполнявший ее мысли и чувства, растаял в тумане, а на смену ему все яснее проступал другой – плоть от плоти тумана, кровь от крови камней, голос от голоса ветра в ветвях. Он был уже здесь, он был вокруг, тьма неба была тенью его широких крыльев, трепет тумана был его дыханием. Хельга с такой остротой и силой ощущала его присутствие, что сердце болело и грудь разрывалась от желания скорее увидеть его. Но позвать она не решалась. Хельга сидела на камне, уронив руки на колени и застыв, как зачарованная, но внутри нее бушевала буря и два вихревых стремления рвали ее на части. Человеческий мир: дом, родичи, Брендольв, даже то серебряное ожерелье, что он подарил, вся известная, несчетно хоженая дорога земной женской судьбы – и мир Ворона, мир грезящих скал и шепчущих деревьев, мир крыльев ветра, на которых может парить и она, Хельга… Каждый человек переживает этот разлад. Каждый мечется по тропе между землей и небом и когда-то находит место, где ему хватает и света от неба, и тепла от земли. Но Хельга еще не нашла своего места, земля и небо с властной силой тянули ее в разные стороны, и она изнемогала в этой борьбе двух сущностей человека.

Где-то внизу, в глубине туманного моря, через серовато-синие облака стало пробиваться маленькое пятнышко света. Сначала бледное, чуть желтоватое, потом оно прояснилось, приблизилось, вокруг возник блестящий синеватый ореол. И ветер запел; сначала тихо, невнятно, потом все яснее, из дыхания тумана возник голос, плывущий между морем и небом.

Два пути даруют Девы:

Дух стремится к миру ветра,

Но землею скальд окован —

Красный мост пройти не может.[27]

Эйя!

Эйя!

Высь и дол для взора ясны:

Страшен рокот грома скальду, —

Будь ты проклят, жребий жалкий! —

Жжет как пламя плач над мертвым.

Эйя!

Эйя!

Хельга слушала, не сводя глаз с синеватого свечения, не стараясь запомнить, а всем существом впитывая волшебные звуки. Раздвигая туман, к ней приближалась лодка, в которой легко было разглядеть человеческую фигуру с веслом; человек стоял на корме, а на носу лодки горел тот самый синеватый факел, освещая фигуру лежащей неподвижно женщины. Покрывало сползло с ее головы, волна длинных и густых светлых волос стекала с борта прямо в туманное море и оттого казалась бесконечной. Волосы, прекрасное лицо женщины с закрытыми глазами в свете факела казались голубоватыми. А мужчина все пел, медленно ведя лодку вдоль цепи подводных камней:

Нет пути отныне скальду:

Норны волей я разорван.

Смерть и жизнь скользят поодаль,

Спит земля, не внемлет небо.

Эйя!

Эйя!

Лодка проходила мимо, женщины на носу уже не было видно, мужчина заслонял ее собой. Отзвуки песни растворялись в тумане, синеватые облака размывали фигуру певца, принимая его в свои безбрежные объятия. И вот его уже не видно, туман сомкнулся, поглотив своего вечного пленника. Только эхо от последнего «Эйя!» еще бродило в тумане, как привет и прощанье, как рука, протянутая через неодолимую даль. Хотелось крикнуть в ответ, но певец не услышит, боги отняли у него способность слышать и видеть живых. Да и не смогла бы Хельга крикнуть – судорога сжала горло, горячие слезы ползли по лицу, обжигая прохладные щеки.

Это Леркен! Леркен Блуждающий Огонь, древний скальд, неживущий и бессмертный. Уже несколько веков о нем рассказывают на восточном побережье, уже несколько веков повторяют его песни, как самые лучшие из тех, что были сложены на этой земле. Иные говорили, что видели его, но Хельге, сколько она ни мечтала, сколько ни простаивала в туманные вечера над морем, надеясь увидеть пленника зимних туманов, это ни разу не удавалось. И вот удалось, удалось тогда, когда она и не думала о нем. В бессознательной тоске Хельга протягивала руки вслед растаявшей лодке, неистовая сила тянула ее вслед за ним в море дышащего тумана, к образу ее собственной души, и скалы под ее ногами трепетали, стремясь и не имея силы удержать…

Чьи-то руки обхватили ее сзади и легко отняли от обрыва; это был настоящий великан, огромный, как сам туман. Хельга обернулась, уже зная, кого увидит; продолжая держать ее за плечи, перед ней стоял Хравн. Она сразу увидела лицо Ворона, живое, встревоженное, полное мучительной тоски и радости, словно сама эта радость и причиняла ему боль.

Хельга вскрикнула, чувствуя, что выбор сделан; и ей стало так легко! В лице Ворона что-то дрогнуло, и Хельга стремительно, как из воды на спасительную сушу, бросилась ему на шею. Ворон обнял ее, и Хельга не понимала, руки ее обнимают или крылья; он казался таким огромным, что его объятия скрыли ее всю. Она парила в пустоте, земля под ногами растаяла. А вокруг дышало живое облако голубовато-серого густого тумана, полное трепета и дыхания неисчислимого множества существ: камней и деревьев, мха и можжевельника, березовой почки и морской волны. Душу тумана пронизывала тысяча нежных и суровых голосов, мягкость свежего листа и шероховатость зернистого гранита, в ней была бесконечность и был покой, потому что камни и деревья никуда не спешат и точно знают, как им жить. Хельга растворилась в этом облаке и не хотела из него выходить; она обрела смысл и покой, то, к чему так стремилась и чего не могла найти. Она больше не ощущала себя человеком.

А потом Ворон поставил ее на землю и ослабил объятия; Хельга пришла в себя и посмотрела ему в лицо.

– Я не хотел к тебе приходить, – с отчаянием произнес Ворон. – Я не хотел, но… не мог. Ты звала меня.

– Я не звала, – прошептала Хельга, и собственный голос показался ей сплетенным из шепота ветра и волн, прозрачным и прохладным. – Я не звала, я только думала…

– Ты звала меня не словами, но ты очень сильно звала, – тоже тихо, мягко, совсем по-человечески ответил Ворон. – Я не должен был приходить, но ты притянула меня. Ты – огонь, и я не мог противиться тебе. Ты изменила меня, ты взяла меня в плен, я не принадлежу себе больше.

– И я, – шепнула Хельга, изумленная тем, что слышит от Ворона слова своих собственных чувств. В ней понемногу просыпались прежние, привычные представления – нечеловеческое существо может взять человека в плен, но наоборот…

– Ты изменила меня, – шептал Ворон, склонив голову к ней на плечо и пряча лицо под ее волосами. Хельга дрожала от нестерпимого и неопределенного чувства: огромный мир, заключенный в Вороне, сжался до размеров человеческого тела, но от этого не стал меньше, и она ощущала биение целого мира, но не знала, где оно – рядом с ней или внутри нее. – Ты создала меня заново. Я не знал, сколько я жил, но я всегда был Вороном. Я – берег, я земля и вода, и ветер между землей и небом. Мне приносили жертвы, меня грела жертвенная кровь… Я не знал, что возле живого может быть так тепло. Я хотел лишь остеречь тебя, чтобы тебя не съели дурные духи. А ты в ответ дала мне душу. Ты создала ее, когда думала обо мне. Моя душа родилась от твоей души. Но ты не бойся, – Ворон поднял голову и посмотрел в лицо Хельге. – Это не то, что называется «украсть душу». Я ничего у тебя не украл. Душа – это огонь. От горящей ветки можно зажечь другую, но на первой огня не убавится. Ты зажгла мою душу, но твоя от этого не погасла. Мне так тепло возле тебя… Я не знаю, как мог обходиться без тебя раньше. И как буду жить без тебя потом.

Не зная, что ответить, Хельга с усилием, которому мешало потрясение, улыбнулась и погладила его по лицу. Ворон прижал ее ладонь ко лбу, она запустила пальцы ему в волосы, и ладонь ее трепетала от двойственного ощущения: она гладила человеческую голову, густые волосы, чуть прохладные сверху и теплые в глубине, и одновременно ощущала гладкость травяных стебельков, мягкое движение водяных струй, податливость прогретого солнцем песка, мягкость свежего мха…

– Я рада, – шепнула она то единственное, в чем была уверена. – Я счастлива, что узнала тебя. Ты тоже создал меня заново. Я была такой маленькой, а теперь я – больше гор… А все люди так любят, как ты сказал. Мне тепло возле тебя, и я не знаю, как без тебя обходиться…

– Но я же не человек!

Ворон с мучительной тоской мотнул головой, потом все же поднял глаза и встретил взгляд Хельги, словно признавался в тяжелом проступке. Хельга торопливо и мягко закивала, давая знать, что давным-давно поняла это и примирилась с этим.

– Я мог бы дать тебе дом, но туда никогда не придут люди. Я мог бы дать тебе и детей, но их назовут оборотнями, и они не будут знать, к какому миру принадлежат, – шептал Ворон, и Хельга ощущала, как два мощных вихря тянут их в разные стороны, обоих сразу. – А когда твоя душа затоскует по людям, я не смогу дать тебе спасения от этой тоски.

Хельга молчала. Все ее существо восставало против разлуки с ним. Сейчас она не помнила никаких людей.

– Я не хочу расставаться с тобой, – шепнула она и снова положила руки на плечи Ворону. Если он и захочет вырваться, она не отпустит его, и у него не хватит сил.

Не противясь, Ворон обнял ее, и Хельга почувствовала себя счастливой, несмотря на острое ощущение их несходства. Они были как скала и вода, ее омывающая, – несоединимые и нераздельные.

– Мы не расстанемся, – шепнул он ей. – Я буду с тобой всегда и везде. Но ты – человек. Ты должна жить с людьми. Со своей земной тропы нельзя сойти раньше срока. Иначе все равно не попадешь туда, куда хочешь попасть. Поверь мне. Я знаю.

Да, он знает. Не зря ворон с древних времен почитается проводником между жизнью и смертью. Он знает эти серые влажные тропы, но над их законами он не властен. Он не творец, он только страж.

– Но как же… – Хельга постепенно сообразила, что значит жить по законам людей. – Я должна буду выйти замуж…

– Да, – коротко, сдавленно подтвердил Ворон. – Род человеческий имеет на тебя права. Но у меня твой муж ничего не отнимет. Если ты сама не забудешь меня…

Хельга прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза. Ей хотелось умереть, чтобы прекратить это мучение, умереть, чтобы избавиться от оболочки человеческой сути и получить свободу. Два мира разорвались: человеческий стремительно уходил вниз, мир Ворона взмывал вверх, в туманное море серовато-голубого света. А она умирала, не зная, с которым из них она, ее душа мучительно тянулась, но не могла разорваться.

– Не надо! – Ворон почти силой отстранил ее от себя. – Не мучай себя и меня. Это – суть человека, которому вечно суждено рваться на части и не суждено обрести покой. Ты видела Леркена. Он хотел жить между землей и небом, любил свои стихи и любил свою жену. И вот он скитается между тем и другим, не принадлежа ничему. Я не хочу, чтобы ты стала такой же, как он. Я мог бы дать тебе бессмертие, но ведь не-смерть есть и не-жизнь. А я хочу, чтобы ты жила, пусть недолго, не дольше, чем человеческий век. Но жила. Греет только живое. Иди. Иди домой.

Хельга отстранилась от него и прижала руки ко лбу, мучительно пытаясь сообразить, где ее дом. Для этого ведь надо знать, кто ты сам такой.

– Пойдем. – Ворон обнял ее за плечи, накрыл полой своего широкого черного плаща. – Я провожу тебя.

Вдвоем они медленно брели куда-то сквозь туман, по тем влажным тропам, которые знает ворон, но не знают живые, и этим тропам не было предела. Хельга не видела дороги под ногами, не узнавала знакомых мест. Но туманные миры вокруг нее постепенно сдвигались на прежнее место, обретали упорядоченность. Образ дома постепенно яснел в ее сознании, и она крепче прижималась к боку Ворона, боясь, что он вдруг исчезнет, когда запахнет дымом очагов. А она не хотела терять его. Она хотела сохранить все – и человеческий дом, и Ворона. Но она сама и ее желания так ничтожны перед законами мироздания. Хельга ощущала свою слабость, и это вдруг открыло ей упрямую и простую истину: все иметь нельзя. Человек живет на грани, и не может с равной полнотой владеть обеими ее сторонами. Чем-то одним всегда приходится пожертвовать. На глаза ее набегали слезы и жгли, нестерпимо горячие. Из-за этого Хельга вдруг осознала, что все ее тело как-то застыло, почти лишенное человеческого тепла, и только слезы, только сердце в груди оставались мучительно горячими.

Внизу, в долине, было уже совсем темно, но Хельга без труда разглядела очертания усадьбы Тингваль и клубы дыма над крышей. А может, она их и не видела, а просто знала: они – там.

Ворон остановился, повернулся к ней и молча прижался лицом к ее лицу. Хельга обхватила руками его голову в последнем, бессознательном и бесполезном порыве удержать. Его щека была мокрой, и Хельга не поняла, чьи это слезы.

* * *

– Вот она! Вернулась! А мы уже… – общим криком встретили ее домочадцы, сидевшие в кухне у огня.

– Да. Вернулась, – тихо согласилась Хельга, и никто не знал, как много заключалось в этих двух простых словах.

Никто не знал, из какой дали она вернулась. Только Даг заметил, что лицо сестры, при всем внешнем спокойствии, стало другим. Оно было как очень тонкая ткань, гладкая на вид, но сотканная из бесчисленного множества нитей. Чутьем родной крови он угадал, что Брендольв здесь, пожалуй, ни при чем, а задавать вопросов не стал, тем же чувством понимая, что она хочет пережить все одна.

А женщины заметили только то, что девушка долго гуляла, устала, замерзла и потому выглядит немножко скучной. Но это дело поправимое!

– Не слишком-то хорошо ты поступила, Хельга дочь Хельги! – с облегчением выговаривала ей фру Мальгерд, пока женщины суетились, стаскивая с Хельги накидку, усаживая ее к огню, подавая чашку горячего брусничного отвара, лепешку, миску с творогом. Хельга растерянно улыбалась и отпихивала все от себя, но заботливые женские руки совали ей все новые и новые угощения. – Не очень-то разумно бегать ночью по лесу одной! – продолжала бабушка, которая, переволновавшись, бранила внучку за собственное волнение, а не за какую-то действительную вину. – Да еще и на свидание с мужчиной! Ты подумала, что люди станут об этом говорить!

– Ну, это не так уж страшно! – вступился за Хельгу Эгиль Угрюмый. Возвращаясь с пира, Хельги хёвдинг привез его с собой, и сейчас он сидел среди домочадцев Тингваля и резал носовое украшение для одного из новых, недавно начатых в усадьбе кораблей. – Все ведь знают, что девушка ходила на свидание со своим собственным законным женихом. В других племенах, вы знаете, жених после сговора имеет все права мужа. Так что, случается, если свадьбу назначат через год, то невеста вместе с приданым привозит и самый дорогой подарок! – Под общий смех Эгиль качнул руками, будто в них лежит младенец.

– Ну, пусть они в других племенах делают что хотят, а у нас такое не принято! – ответила фру Мальгерд, уже несколько смягчившись. – Здесь у нас девушки уважают себя, чтобы потом их уважали мужья! Но бегать одной не стоит ни Хельге, ни кому-то другому. Здесь же полным-полно троллей!

– А я видела двух троллей! – сказала наконец Хельга. – Ореховых. Они совсем не страшные.

Из всего, что она сегодня повидала и пережила, она могла рассказать только об этом, самом мелком и незначительном. И ей хотелось рассказать хоть о чем-нибудь, закрепить едва не порвавшуюся связь между собой и родом человеческим.

Домочадцы снова засмеялись, довольные, что хозяйская дочка совсем пришла в себя и принялась за прежние выдумки. Они не знали, что ей не бывать прежней. Даже близкие и любящие люди порой не замечают самого важного, потому что самое важное скрыто глубоко и не бросается в глаза.

– Хорошо, что свидание тебя порадовало! – хихикнула Атла. – А то со сговора ты приехала такая мрачная, будто тебе подменили жениха. И вместо доблестного Брендольва подсунули какого-нибудь старого уродливого тролля…

– Вроде меня! – радостно дополнил Эгиль. – Йомфру, если ты действительно не хочешь эту лепешку, дай-ка мне! Во мне проснулась жаба прожорливая!

Все засмеялись, и только фру Мальгерд, не слушая Эгиля, обратилась к Хельге:

– Уж не передумал ли Брендольв плыть к Острому мысу?

– Нет. – Помедлив, Хельга качнула головой.

Она не сразу вспомнила, кто такой Брендольв, но заставила себя вспомнить. Ей придется думать о нем, потому что он – одна из самых важных частей человеческого мира, в котором ей предстоит жить. Так сказал Ворон. И, с усилием восстановив в памяти начало сегодняшнего вечера, Хельга продолжала:

– Но он сказал, что Альфрида гадала, что он вернется невредимым. И тогда мы справим свадьбу. И больше уже никогда не поссоримся.

Домочадцы вздыхали и кивали, сочувствуя невесте и стараясь разделить ее надежды.

– Его тоже можно понять! – сказал Ингъяльд. – Молодым хочется отличиться! Ждешь, ждешь, кажется, уже старость на носу, а подходящего случая все нет! Я тоже, в его годы, бывало…

– Уж кому какая судьба! – вздохнула Троа. – Брендольв всегда хотел прославиться. Еще пока мальчишкой был, я, бывало, говорила их Асе Болтливой – этот мальчик прославится. Так или иначе…

– От судьбы не уйдешь! – жестко сказала Атла, словно она и была жадной хищницей-судьбой. – У нас на севере тоже было много таких, кто и хотел, и мог прославиться. Но злая судьба достала даже Сигурда! Даже Греттира* – а уж лучше него никто не умел одолевать врагов!

– Э, Греттир был побежден не злой судьбой, а своим дурным нравом! – Эгиль уверенно махнул рукой, в которой сжимал половинку лепешки. – Надо было ему поменьше давать воли рукам! Он затевал ссоры везде, куда попадал, вот и нажил себе столько врагов. Его злой судьбой был его собственный нрав. Он не смог одолеть свой нрав, позволил ему оседлать свой могучий загривок, вот и пропал.

– А Глам? – остро сверкнув глазами, возразила Атла. Она смотрела на Эгиля с каким-то вызывающим азартом, ее лицо непривычно оживилось. – В чем провинился Греттир? Мертвец, которого убил вовсе не он, мучил всю округу, губил людей и скотину. Кто-то же должен был его укротить! На что же тогда нужны герои, если они не будут защищать людей от нечисти? И как же Греттир мог с ним не схватиться? А раз уж схватился, как он мог избежать проклятия мертвеца? А все пошло с этого проклятья. Если бы Греттиру потом не мерещились ночью глаза мертвеца и он мог бы жить один, он не пускал бы к себе всяких предателей и избежал бы гибели.

– А… – Эгиль растерялся лишь на мгновение, но тут же нашелся. – А зачем он все время ночевал один? Ему не повезло в одном: он не встретил женщины, которая избавила бы его от страха перед этим вонючим дохляком. Да он ее и не искал, и вот в этом была его главная ошибка. Потому что я скажу тебе, красавица: когда мужчина знает, что его действительно любит хорошая женщина, он не боится ни мертвецов, ни чего другого. И злая судьба ему нипочем!

Люди одобрительно посмеивались, очень довольные этим рассуждением.

– Да, что-то не рассказывают, чтобы Глам беспокоил Греттира в усадьбе Песчаные Холмы! – вставил Равнир. – Там, где Стейнвёр, хозяйка потом родила от него ребенка. Я правильно помню?

Равнир подмигнул Сольвёр; покраснев, она замахала руками, точно отгоняла комара, а домочадцы засмеялись еще пуще.

Только Даг не смеялся. Он сидел на дальнем конце скамьи, почти в темноте, и не вмешивался в общий разговор. Он устал спорить и что-то доказывать как другим, так и самому себе, но стремился поступать правильно и потому снова и снова перебирал в уме все обстоятельства дела, вспоминал то Вильмунда, то героев древних преданий, переживавших нечто подобное. И все, что говорилось вокруг, казалось ему продолжением того же спора. «На что же тогда нужны герои, если они не будут защищать…» – сказала Атла. Наверняка она сказала это для него!

Даг исподлобья следил за Атлой и почему-то боялся, что она поймает его взгляд. Стоя у очага, с горящими глазами и разметавшимися волосами, которые от близкого пламени стали еще более ярко-рыжими, она была похожа на валькирию. Бедную, незнатную, но непримиримую, как сама Брюнхильд дочь Будли. Может быть, она все-таки права и за позор своей земли надо мстить как можно скорее и решительнее? Эта некрасивая и неприветливая бродяжка казалась Дагу очень умной, и ее мнение в его глазах стоило дорого. Она ведь повидала такое, чего он еще не видел. А может, и Брендольв все-таки прав и нужно стремиться в Валхаллу любой ценой, не выбирая, под стягом какого конунга погибнуть? В самом деле, здешняя жизнь коротка и незначительна по сравнению с Валхаллой и последней битвой перед гибелью мира.

– Так вот что я вам скажу! – продолжал Эгиль, когда смех немного поутих, и посмотрел на Дага. – Одно дело – побеждать других, а совсем иное – самого себя. Это гораздо труднее. На такой подвиг даже у Греттира не хватило сил. А без этого легко погибнуть. А тот, кто победит свое тщеславие и свой дурной нрав, будет героем не хуже него. Пусть иные глупцы рассуждают, что ты, дескать, трус и предатель, бежишь от войны. Плюнь на них! Главное – ты сам знаешь, что и зачем ты делаешь. И если человек уже в молодых годах может делать дело, не считаясь с речами дураков, – он мудр не по годам! И в конечном счете сделает людям не меньше добра, чем Греттир. И его будут помнить дольше, чем иного героя, который нашумит и погибнет со славой, но без пользы!

Атла сжала губы: ей вспомнилось пламя над усадьбой Перекресток. Оно всегда тлело в глубине ее памяти и вспыхивало при малейшем дуновении ветерка. И так будет всегда: никакие годы и десятилетия не затушат его совсем. Убежать от войны! Чего придумали! Уж если она пришла к твоему народу, то убежать от нее нельзя, как от самого себя. «Старик идет! Старик догоняет!» – мерещился ей глуховатый голос Вальгарда, который спит сейчас в дружинном доме и не забивает себе голову бесполезными мыслями. Старик догоняет. От него не уйдешь даже в тихой-мирной усадьбе Тингваль, потому что Атла принесла его и сюда в своей душе.

Даг молча смотрел на Эгиля, благодарный ему за то, что услышал. Эгиль Угрюмый и судьбе смотрел в лицо так же, как и людям – бодро, смело и открыто. Он сам творил себя, а значит – свой мир.

Глава 6

Морской Путь потому называется Морским Путем, что от любого из двенадцати племен можно по морю доплыть до любого другого. Дорога от усадьбы Тингваль на восточном побережье Квиттинга до усадьбы Эльвенэс, что в земле слэттов, заняла одиннадцать дней. Для такого важного похода Хельги хёвдинг дал сыну свой лучший корабль – дреки на двадцать три скамьи по прозванию «Длинногривый Волк». На шее волчьей головы штевня были вырезаны красивые длинные пряди, отчасти напоминающие лошадиную гриву. А поскольку конь – священное животное морских богов, подобное украшение считалось весьма уместным. Как и Брендольву, Дагу пришлось набирать людей для этого похода по всей округе, и в желающих не ощущалось недостатка. Каждому хотелось побывать в таком знаменитом месте, как Эльвенэс, познакомиться с самыми могущественными конунгами Морского Пути!

«Рогатая Жаба» и «Длинногривый» плыли на юго-восток вдоль берегов и лишь изредка выходили в открытое море, чтобы спрямить и укоротить дорогу. Осторожный, не слишком опытный в морских переходах Даг не решился бы удаляться от берега в пору зимних туманов, но ведь с ним был Эгиль, который умел не только строить корабли, но и водить их по морю.

– А мы не заблудимся в тумане? Нас не накроет бурей? – поначалу то и дело спрашивал Даг своего товарища, когда на очередной стоянке они обсуждали завтрашний путь.

– Моя «Жаба» нюхом чует правильный путь! – убежденно отвечал Эгиль и показывал на морду рогатой жабы, украшавшую штевень. – А если бы грозила буря, она вовсе отказалась бы сползать с берега.

Сначала Даг улыбался, принимая все это за шутки, но под конец стал верить. «Рогатая Жаба» даже в туманах ни разу не сбилась с пути, не царапнула днищем мель, не наткнулась на камень, точно сам Ньёрд вел ее на невидимом канате. Кормчему «Длинногривого», оставалось только следовать за «Жабой».

– А ты что думал! – говорил в ответ на удивление Дага довольный Эгиль. – Ты думаешь, я из одной жадности прошу за мою «Жабу» такую цену, какую не всякий конунг может заплатить? Она сама ищет дорогу, а это чего-нибудь да стоит! Я учил ее этому, еще пока строил!

Умные люди догадывались, что не ради одного смеха Эгиль носит этот дурацкий шлем с рогами. Подобные головные уборы носили древние жрецы, жившие чуть ли не тысячу лет назад. В Эгиле было что-то от тех жрецов – в создание своих кораблей он вкладывал совсем не шуточные чары.

Даг слегка вздохнул, вспомнив Хельгу. Ей очень нравилась «Жаба», и она упрашивала отца купить ее, но Хельги хёвдинг отказался: корабли у него имелись, а перед войной неразумно тратить столько серебра. Правда, Эгиль обещал потом сделать для Хельги другую «Жабу», поменьше, но это еще когда будет…

Удивление, вызванное «Жабой» и ее создателем, тоска по родичам несколько сокращали Дагу долгий путь мимо чужих, не слишком приветливых земель. В начале пути перебравшись через Средний пролив, они плыли вдоль берегов полуострова Хординга, где острые бурые скалы выглядывали из тумана, как головы великанов, а людей на неплодородной прибрежной полосе жило так мало, что два раза из пяти пришлось ночевать прямо на кораблях, вытащенных на берег, – жилья поблизости не знал даже всезнающий Эгиль. Потом они однажды ночевали на одном из двух знаменитых Ворот Рассвета – священных островов, между которыми, как говорят, каждое утро проезжает богиня Суль*. А первый мыс, который показался после Ворот Рассвета, уже принадлежал земле слэттов.

Чем ближе был Эльвенэс, тем больше усиливалось беспокойство Дага. Теперь, когда конец пути благополучно приближался, все его мысли сосредоточились на настоящей задаче поездки. Впервые Дагу досталось такое ответственное дело, и он не мог избавиться от сомнений, сумеет ли справиться с ним как следует. Найдут ли они Стюрмира конунга? Сумеют ли оказать ему помощь, если она нужна? А если с ним все благополучно, то как Стюрмир примет известие о переменах дома? Даг не допускал мысли, что конунг может не поверить ему, сыну хёвдинга, но все же затруднялся, мысленно сочиняя будущую речь. «Я рад видеть тебя невредимым, конунг, но не знаю, будешь ли ты рад вестям, которые я привез…»

Когда мимо бортов «Жабы» и «Длинногривого» потянулась земля слэттов, крышу для ночлега долго искать уже не приходилось. Владения Хильмира конунга были густо населены: на юго-восточном берегу моря располагались плодородные равнинные земли, урожаи выдавались обильные, теплые течения приносили огромные косяки рыбы, торговые пути пролегали поблизости, и слэтты жили богато. Почти в каждой усадьбе имелся просторный гостевой дом, почти везде зимовали торговые люди со своими кораблями, дружинами и товарами. Несмотря на дневную усталость, квиттам не скоро удавалось лечь спать: слэтты с большим оживлением расспрашивали их обо всем – о войне, о старом и новом конунгах.

– А как по-вашему, из-за этой войны железо вздорожает? Ваш хёвдинг почем теперь продает? Ведь у вас есть свои места добычи? – приставал то один торговец, то другой, торопясь запастись нужным товаром, пока цены не взлетели до самых ворот Асгарда. – Может, сговоримся прямо сейчас? У меня тут есть хорошая говорлинская рожь, есть мед, ячмень, есть цветное сукно.

– А что у вас слышно: новый конунг оставит старые пошлины на торговлю или повысит? – вмешивался кто-нибудь. – Или, может быть, снизит? Как по-вашему? А что он любит, Вильмунд конунг? Не нужно ли ему хорошего оружия? Или коней? Или литой бронзы? Он ведь, говорят, скоро женится? Наверняка ему нужны подарки к свадьбе!

– Я ничего не знаю! – с досадой отвечал Даг. – Что мне за дело?

Ему досаждали даже не сами вопросы о тех вещах, о которых он никогда не задумывался. Слэттов занимали не сами квиттингские события, а только то, как перемена конунга отразится на их торговых делах. Конечно, Даг и раньше догадывался, что всяк занят собой и за пределами своей округи даже он, сын хёвдинга, мало что значит. Но убедиться в этом не очень-то приятно. Хотя, конечно, обижаться глупо.

По мере приближения к Эльвенэсу дворы и усадьбы попадались все чаще. К самому поселению «Жаба» и «Длинногривый» подошли в полдень, и Даг почти растерялся, увидев такое скопище домов и домиков. С моря было хорошо видно, что широкая низина по обеим сторонам впадающей в море реки Видэльв густо застроена. Мелькнула дурацкая мысль, что у слэттов сейчас тинг и они явились вместе со своими жилищами. Даг никогда не видел столько домов так близко друг к другу и с трудом мог представить, как здесь люди живут. Выходя за порог, того и гляди наступишь на соседа! Какие-то мелкие избушки сбежались прямо к воде, обозначая, должно быть, черту прилива – дальше некуда! Поодаль, где прибрежная низина повышалась, можно было разглядеть довольно оборонительную стену, то ли каменную, то ли земляную, которая широким полукругом обнимала застроенное пространство, защищая со стороны берега.

– Как овцы в загоне! – хмыкнул Вальгард за спиной у Дага, кивнув на постройки внутри стены. – Чтобы, значит, не разбежались.

Вальгарда предложил взять в поход Хельги хёвдинг, и все нашли, что это очень удачная мысль. В дальней дороге такой сильный и решительный человек не будет лишним, а его исчезновение из Тингваля, хотя бы временное, поможет быстрее наладить прежние добрые отношения с Лабергом. «Незачем мозолить глаза Гудмоду и Оддхильд!» – сказала фру Мальгерд. И сам Вальгард не возражал. «Встречу конунга – сам поговорю с ним о моих делах!» – удовлетворенно заметил он. Вот уж кто не знал смущения или сомнений!

– Это новая стена, ее построил сам Хильмир конунг, – пояснил Эгиль с таким удовлетворенным видом, будто сам руководил строительством, – после того как эберонский король с юга несколько раз являлся сюда с войском в самый разгар торга. Немного тесновато, конечно, но зато все люди и их товары в безопасности. Поговаривают, что с будущего лета конунг кваргов обложит торг у себя на Ветровом мысу новой податью, чтобы построить такую же.

Ближайшее к берегу пространство было занято длинными корабельными сараями. Но немало кораблей стояло в воде: передвижение по незамерзающему морю продолжалось и зимой. Оживленная толпа деловито шныряла туда-сюда: кто с мешками, кто с бочками, кто с разными частями корабельной оснастки. Даг с непривычки встревожился, уж не случилось ли здесь чего-нибудь плохого, но вскоре разглядел, что эта суета состоит из самых обычных дел. Там грузили на корабль коней, там волокли мешки, там продавец и покупатель отчаянно торговались и бранились возле безучастно стоящей рабыни. Даг метнул взгляд на «Жабу», шедшую чуть впереди, стараясь отыскать взглядом Эгиля. Где тут пристать? После малолюдства других земель теснота пугала, с моря казалось, что на этом берегу даже ногу некуда поставить.

– Эй, Эгиль! Эги-и-иль! – вдруг долетел с берега веселый протяжный голос.

Даг тоже обернулся. На отмели темнели громады корабельных сараев, а на мысу над ними четко вырисовывалась тонкая, стройная человеческая фигурка. Какой-то мужчина, высокий и нарядный, радостно махал над головой обеими руками, а ветер трепал его длинные светлые волосы и красный плащ за плечами. На груди, на руках, на поясе у него неразличимо блестело серебро, и сам он казался молодым Фрейром.

– А! Сторвальд! – восторженно заревел в ответ Эгиль. – Ты здесь! Откуда ты взялся?

Соскочив со скалы, неизвестный друг Эгиля побежал вдоль берега, стараясь не отстать от идущего корабля.

Когда «Жаба» наконец нашла свободное местечко, ей навстречу сбежалась уже целая толпа. Слэтты хохотали, подталкивали друг друга, показывали на жабью морду на штевне. Оказывается, и здешних можно чем-то удивить.

– Да это же Эгиль! – приговаривали тут и там. – Эгиль Угрюмый! Эльденландец! Опять с новым кораблем! Жаба! Такого чудища даже Локи не родил! Ха-ха! Где ты ее взял? Это у вас в Эльденланде такие водятся? Надо у Сторвальда спросить, вон он бежит!

Едва выбравшись на берег, Эгиль бросился в объятия товарища, который успел прибежать сюда одновременно с «Жабой».

– Сторвальд! Сторвальд Скальд! Ты здесь! – кричал Эгиль, то обнимая старого знакомого, то хлопая его по плечам. – Ты как сюда попал? Зимуешь? Как же ты расстался с Бьяртмаром Миролюбивым?

– А ты уж думал, что я останусь там навсегда? – смеясь, отвечал Сторвальд. – Бьяртмар, конечно, миролюбив, но его никогда не назовут Бьяртмаром Щедрым!

При этом он скорчил странную рожу, смешную и отталкивающую одновременно: верхняя губа вытянулась и совсем закрыла нижнюю, щеки опустились вниз, глаза сузились в крошечные щелочки. Народ вокруг расхохотался, и даже Даг, несмотря на свое волнение, засмеялся вместе со всеми. Он всего два раза видел конунга раудов Бьяртмара, но Сторвальд изобразил его так похоже, что не узнать было невозможно.

Но как ему удалась такая перемена? Лицо самого Сторвальда не имело с Бьяртмаром ничего общего: он был молод, лет тридцати с небольшим, и очень красив. Светло-серые глаза ясно и зорко смотрели из-под густых, чуть надломленных посередине бровей, и даже легкая горбинка на носу не портила впечатления.

– У кого же ты теперь? – расспрашивал Эгиль. – Да! – спохватился он и повернулся к Дагу. – Посмотри, кого я привез. Это сын Хельги хёвдинга. Нам с ним придется идти к конунгу. А это Сторвальд Скальд, – пояснил он Дагу. – Лучший скальд среди всех, кто только досаждал Одину своими творениями!

– Уж это верно сказано! – насмешливо подхватил похвалу сам Сторвальд, и непонятно было, с чем он соглашается: что «лучший» или что «досаждали». – С тех пор как Стюрмир конунг меня сюда привез, я сложил больше стихов, чем за три года у Бьяртмара. Здесь на стихи хороший спрос…

– Стюрмир конунг! Стюрмир привез тебя! – воскликнули разом Эгиль и Даг, перебивая его. – Где он?

– Ну, да. – Сторвальд удивился. – Что вы раскричались? Только не говори мне, Эгиль, что ты явился сюда не ради меня, а ради какого-то конунга!

– Который уже не очень-то и конунг! – подхватил Эгиль. – Нет, конечно. Я приплыл сюда в надежде найти покупателя для моей красавицы. Посмотри, до чего хороша! – воодушевленно воскликнул он, повернувшись и показывая на свою «Жабу». – Какая стройная, посмотри! Всяк свою работу хвалит, но могу сказать, немного я видел кораблей, что могли бы потягаться с моей «Жабой»!

– Хватит, хватит! – Смеясь, Сторвальд положил руку на плечо Эгилю. – Я же не кидаюсь прямо сразу петь тебе все песни, которые сложил за последние полгода! А там тоже была неплохая работа! Я тут как-то придумал такой кеннинг*, что его втроем не унести – девятисложный! Тут в Эльвенэсе люди бьются об заклад, кто быстрее его разгадает. Не хочешь попробовать? Слушай: Фрейя огня поля волка…

– Скажи лучше, где Стюрмир конунг! – не слишком вежливо встрял в их беседу Даг. У него не было сил ждать, пока два друга наговорятся. – Он хотя бы жив?

– Не умеешь ты, ясень копья, ценить хорошие кеннинги! – упрекнул его Сторвальд. – Впрочем, тебе же хуже. А кеннинг замкнут сам на себя, так что я не знаю, кто составит лучший… А Стюрмир конунг был жив, когда я шел на берег. Если с тех пор не съел чего-нибудь не того… А зачем он вам?

– Это мы с тобой всю жизнь живем безо всякого конунга и прекрасно обходимся! – пояснил Эгиль и покровительственно обнял друга за плечи. – А обычным людям конунг необходим. Квитты беспокоятся, не потерялся ли их Метельный Великан. Они даже… Хм! – обернувшись, Эгиль оглядел толпу слэттов, которые вовсю потешались над их беседой, и решил: – Об этом потом. И правда будет неплохо, если ты поможешь Дагу его найти. Впрочем, умнее сначала найти место, где нас покормят…

– Я не голоден! – Даг с досадой отмахнулся. – Возле конунга и нам найдется место. Только где он сам?

– Он живет со своими людьми вон там, в Волчьих Столбах! – Обернувшись к поселению, Сторвальд махнул рукой куда-то в скопление домов. – Это гостиный двор для квиттов. Хильмир конунг приказал всех оттуда выселить, когда мы приплыли.

– Ты нас проводишь? – нетерпеливо потребовал Даг. Ему хотелось поскорее увидеть конунга и убедиться, что тот жив и невредим. Было что-то странное в том, что всех остальных это нисколько не занимает.

– Я могу проводить вас к Волчьим Столбам. – Сторвальд кивнул. – Но, когда я шел на берег, мне попался Стюрмир, направлявшийся куда-то в кузнечные ряды. Если вы торопитесь, лучше поискать его там.

– Какие ряды? – не понял Даг.

– Где живут кузнецы… – объяснил Сторвальд и спохватился. – Ой, Тюр* меча! Ты, наверное, никогда не видел больше одного кузнеца сразу? Понимаешь, кузнецы – это когда не один, а много одинаковых.

Даг посмотрел на него с недоумением, а Эгиль хлопнул Сторвальда по плечу:

– Перестань! Его род повыше нашего с тобой, и не надо над ним смеяться. Он вовсе не так глуп, просто он впервые видит столько народу и столько домов разом. Он чуть-чуть подрастерялся, но это скоро пройдет. Вспомни, как ты сам в первый раз сюда попал. Ты тоже выглядел не слишком-то расторопной жабой!

– А! Тогда прости! – Сторвальд тряхнул головой, намекая на поклон, но без следа настоящей почтительности.

Вообще он был каким-то странным. Таким странным, что Даг не спешил на него обижаться. Теперь он разглядел, что левый глаз Сторвальда чуть-чуть косит наружу, и это придает подвижному и умному лицу выражение двойственности, точно в одном человеке уживаются два разных существа. Одно – внешнее, а второе только выглядывает из этого косящего глаза, как из окошка. И с этим вторым надо быть поосторожнее…

– Вы надолго? Будете у берега стоять или нужно место в сарае? – деловито спрашивал какой-то толстый слэтт, коротко остриженный, как раб, но богато одетый и с тяжелой связкой ключей на животе.

Даг молчал, не понимая, кто это и чего хочет, а Сторвальд быстро ответил:

– Место нужно, но это гости Стюрмира конунга. А значит, за них тоже платит Хильмир конунг. Понятно? Ключ потом пришлешь в Волчьи Столбы. Пошли! – Он обернулся к Дагу и повел его куда-то прочь от моря.

* * *

Это только с моря казалось, что постройки разбросаны по берегу в тесноте и беспорядке. Тесноты и правда хватало, но вскоре Даг обнаружил, что пройти здесь все-таки можно. Сторвальд и Эгиль шагали впереди, болтая без умолку и громко смеясь, Даг шел за ними, стараясь не отстать. Позади него гордо вышагивал Вальгард, держа на плече свою могучую секиру на длинной рукояти. Вид у него был весьма воинственный и грозный, и слэтты посматривали на него с мимолетным любопытством – но и только. Должно быть, тут видали и не таких.

Море осталось позади, теперь со всех сторон теснились усадьбы и избушки самого разного размера и вида. Везде толпился народ: одни куда-то спешили, другие, наоборот, стояли возле дверей и ворот, разговаривали, разглядывали проходящих. На себе Даг тоже ловил любопытные взгляды, и ему было от них неуютно, но никто не обращал на него особого внимания. Конечно, Дагу и раньше случалось бывать в больших скоплениях народа – каждую весну неплохая толпа собиралась на Поле Тинга, а каждую осень он вот уже пять лет плавал вместе с отцом на Острый мыс, на тинг всех квиттов. Но там, по крайней мере, везде мелькали знакомые лица, а те, кого он не знал, знали его – сына Хельги хёвдинга с восточного берега. Здесь же его никто не знал и знать не хотел. Даг чувствовал себя маленьким, потерянным. Ему почти не верилось, что он сумеет найти Стюрмира конунга. Мыслимое ли дело – разыскать в такой толпе одного-единственного человека, даже если он конунг!

Но, как известно, мастеру любое дело по плечу. Пока оставалось невыясненным, хорошо ли Сторвальд Скальд складывает стихи, но искать дорогу в Эльвенэсе он несомненно умел. Не прерывая оживленной беседы, он вел Эгиля и его спутников из одной улочки в другую, словно тут был его дом родной. Многие из встречных приветствовали его, окликали, махали рукой, женщины улыбались. Они с Эгилем выглядели забавно: один высокий, стройный, нарядный, а второй широкий, грузный, одетый в косматую накидку и кожаные штаны – почти как рыбак или охотник. Но никто не удивлялся этой паре – Эгиля здесь тоже знали.

– Что же ты не приплыл к нам на Середину Зимы? – окликали его то здесь, то там. – У нас были такие пиры! Наследник о тебе вспоминал! Говорят, он хочет заказать корабль!

– Вы не видали Стюрмира конунга? – время от времени спрашивал Сторвальд.

И ответы сыпались со всех сторон:

– Он шел вон туда, за дом Гудрун Ворожеи… Я видел, он выходил от старого Кольскегга… Да ты помолчи, это был не он, а один купец из вандров, они просто похожи! Поищи у Ари, вон его дом… Я точно знаю, я его только что видел у Гисля Серебряного. Можешь мне поверить!

– Попробую! – весело ответил Сторвальд и, обернувшись, подмигнул Дагу. – Держись, сын хёвдинга! Сейчас увидишь своего ненаглядного конунга!

Даг покачал головой. Его задевало, что слэтты говорят о конунге так буднично, точно они все тут ровня ему.

Гисль Серебряный жил в довольно большом доме, который стоял на отдельном дворе в окружении нескольких хозяйственных построек. Но ворота стояли раскрытыми нараспашку, и даже стучать не пришлось. Никто не спросил, кто и откуда, лишь кто-то из челяди крикнул несколько слов в сени. А Сторвальд сам знал, куда идти: никого ни о чем не спрашивая, он уверенно поднялся на крыльцо и прошел через сени в покой. Даг, Вальгард и еще трое хирдманов, которых он взял с собой, потянулись следом.

В сенях Даг в первое мгновение вздохнул с облегчением. Наконец-то он оставил позади толкотню и шум: тут было просторно и почти тихо. Но вот Сторвальд открыл дверь в покой, и оттуда вырвался резкий, уверенный, знакомый голос. Даг вздрогнул: он узнал голос Стюрмира конунга.

Конунг квиттов Стюрмир, по прозванию Метельный Великан, стоял возле стола, на котором лежали какие-то вещи, видимо, серебряные, тускло блестевшие при свете очага. Конунг ничуть не изменился за те три месяца, что провел здесь: так же буйно разметались по широким плечам полуседые, густые, плоховато расчесанные пряди волос, так же сквозили в каждом движении сила и нетерпение. Красное морщинистое лицо конунга сейчас было еще краснее от досады. Уперев руки в бока, он настойчиво спорил о чем-то с таким же рослым и плечистым слэттом, который стоял напротив него.

Пожалуй, этот слэтт происходил из рода великанов. Его широченная грудь напоминала бочку, а руки – бревна. Светлые волосы были тщательно заплетены в косу, как носят все слэтты, лицо с крупными решительными чертами обрамляла небольшая рыжеватая, как бывает у светловолосых, бородка. Хмуря брови, он сверлил глазами Стюрмира и с нетерпением выжидал, когда можно будет вставить слово.

– Все знают: если я чего-то хочу, я всегда добиваюсь! – горячо и напористо восклицал Метельный Великан, и Дагу стало не по себе, хотя гнев конунга предназначался вовсе не ему. – Я первым увидел эту вещь, и она будет моя! Не родился еще такой человек, которому я уступил бы!

– Я пришел сюда намного раньше тебя, и никому еще на этом берегу не уступал Рагневальд Наковальня! – яростно отвечал великан-слэтт, вклинившись в первую же заминку. – Что там о тебе знают твои квитты – это их дело! А здесь, в земле слэттов, мой род не уступит никому! И тот, кто хочет перейти мне дорогу, сначала должен будет меня сдвинуть! А это не так уж и легко!

– Я сдвигал и не такие горы! – не отступал Стюрмир. – Видывал я и не таких великанов, у которых на деле оказывалась глиняная голова и сердце кобылы!

– Посмотрим, из чего сделана твоя голова! – рявкнул слэтт и схватился за рукоять меча.

Стюрмир мгновенно повторил это движение, у Дага оборвалось сердце. По первому побеждению он чуть не бросился на помощь конунгу, но не посмел вмешаться.

К счастью, здесь нашелся кое-кто посмелее. Сторвальд решительно шагнул вперед и встал между противниками, оттирая плечом Стюрмира и придерживая руку слэтта.

– Стойте, стойте! Опомнитесь! Рагневальд ярл! Наследник тебя не похвалит за такую удаль! И конунг не будет рад! Вы нашли не слишком подходящее место для поединка! – приговаривал он. – Подумай, Рагневальд ярл, что о тебе станут говорить уже сегодня! Надо быть сдержаннее! А ты, конунг, прибереги свой меч – для него найдется лучшее применение!

Стюрмир конунг с досадой отвернулся. Рагневальд убрал руку с рукояти меча. Стоявший по другую сторону стола лысоватый темнобородый человечек вздохнул с облегчением. Как видно, это был сам хозяин дома, Гисль Серебряный.

– Из-за чего ссорятся такие почтенные люди? – осведомился у него Эгиль. Вид у корабельщика был бодрый и оживленный, словно все это происшествие, так напугавшее Дага, ему доставило одно удовольствие.

– Стюрмир конунг увидел у меня эти застежки. – Гисль показал на стол, где лежали, среди прочих украшений, две наплечные женские застежки, выкованные в виде воронов с распростертыми крыльями.[28] – А доблестный Рагневальд как раз зашел и тоже захотел их купить. Я уж не знал, что делать! – пожаловался Гисль, опасливо поглядывая на обоих знатных покупателей. – Хотел даже послать кого-нибудь за Наследником – кому еще под силу усмирить двух таких людей?

Застежки и впрямь были хороши – черненое серебро украшали тонкие узоры из напаянной проволоки, в глазу одной вороньей головы красиво и загадочно мерцал зеленый камешек, другой – красный. Соединялись застежки тремя толстыми серебряными цепочками разной длины и искусной работы, тоже разного вида. Все вместе тянуло на… весом марки две, а цену работы Даг не взялся бы определить. Но показаться с такими застежками на платье не стыдно даже жене конунга!

Впрочем, он приплыл сюда не для того, чтобы любоваться женскими украшениями.

– Здравствуй, конунг! – Кашлянув, чтобы прочистить горло, Даг шагнул вперед. – Ты узнаешь меня?

Стюрмир нахмурился, взглянул ему в лицо, потом кивнул:

– Даг сын Хельги! Узнаю! Мы не так давно виделись, хотя мне порой кажется, что я уже год сижу здесь, в Эльвенэсе!

– Квиттам тоже кажется, что тебя нет слишком долго! – смелее заговорил Даг, подбодренный тем, что конунг его узнал. – Меня привело сюда желание увидеть тебя.

– Я бы хотел вернуться скорее! – с досадой ответил Стюрмир, и видно было, что он много и часто думал об этом. – Но тут у слэттов… – Он обернулся к враждебно молчащему Рагневальду, потом махнул рукой. – Здесь так же трудно добиться толка, как сплести сеть из гнилой соломы!

– Я хотел бы поговорить с тобой, – продолжал Даг. – Я привез новости, которые тебе покажутся занимательными.

– Да? – Стюрмир двинул бровями. – Какие же? А впрочем, – он снова оглянулся на Рагневальда, – будет лучше, если мы поговорим в другом месте. Идем!

Не прощаясь, он зашагал прочь из дома. Даг, Вальгард и его хирдманы поспешили за ним, а Эгиль и Сторвальд остались у Гисля и живо переговаривались, глядя вслед ушедшим.

В душе Дага царило смятение: какая удача, что он быстро и легко нашел конунга живым и невредимым, но чувства облегчения не было. Угрюмое, озабоченное лицо Стюрмира, враждебность Рагневальда Наковальни, который даже не кивнул ему на прощание, отстраненное любопытство слэттов, провожавших их беглыми взглядами, – все говорило о том, что конунгу здесь приходится нелегко. И долгожданная встреча с ним не исправила разом всех бед, как он по-детски надеялся в глубине души.

* * *

Щит получился на славу. О таком стоит сложить «щитовую песню», и не одну.[29] Агнар Оружейник хорошо знал свое ремесло. Большой, круглый, обтянутый ярко-красной кожей, в небольшом покойчике, где жил Агнар, щит сразу бросался в глаза. Если повесить его в гриднице на резной столб возле почетного сиденья, так чтобы на него падал свет очага, то гости весь вечер будут им любоваться. И занимающий сиденье под щитом покажется им словно Один, освещенный лучами солнца.

Крупный умбон в середине щита был украшен тонкой чеканкой, а по красному полю вокруг умбона располагались серебряные фигурки, из которых складывались узнаваемые картины. Вот мужчина с маленькой острой бородкой и женщина в платье с крупными застежками на груди стоят в тени огромного дерева – это Ливтрасир* и его жена Лив* спасаются в роще Ходдмимир от обломков разрушенного мира. Но напротив уже сияет солнце – дочь погибшей богини Суль снова вывезла его в колеснице по обычному, давным-давно и навсегда установленному богами пути. Чуть пониже девы солнца стоят двое мужчин, одинаково могучих, держащихся вдвоем за огромный молот – Моди и Магни, сыновья Тора, приняли Мйольнир*, наследство отца. С другой стороны охотник Видар* вонзает меч в широко, от земли до неба, раскрытую пасть Фенрира Волка – вот-вот хлынет черная река волчьей крови и погибнет убийца богов. В самом низу щита распростер крылья улетающий дракон, а под крыльями его виднеются крохотные фигурки людей. «Нидхёгг умерших уносит под перьями – скрыться теперь ему время пришло…»

– В общем, «Горе забудется, Бальдр возвратится»,[30] – произнес Хеймир сын Хильмира, по прозвищу Наследник. – Что же ты наделал, Агнар? – Подняв глаза, он посмотрел на оружейника, который настороженно, скрывая волнение, ждал, как сыну конунга понравится его работа. – Ведь конунг просил тебя изобразить на щите Затмение Богов. Поединок Тора и Мировой Змеи*, схватку Одина с Волком… А здесь…

– А здесь я изобразил то, что будет вслед за всем этим! – торопливо закончил сам Агнар.

Это был немолодой человек, с мягкими кудельками седых кудрей вокруг загорелой лысины, с крупным широким носом на мягком лице. Невысокий, толстоватый, он сам напоминал сварт-альва, и его необычайное мастерство только усиливало сходство с подземными кузнецами.

– Ведь это гораздо важнее! – горячо убеждал Агнар, видя, что Наследник не возражает, а слушает его, чуть прищурив глаза по привычке. Он часто так делал, словно оберегая взор от лишнего беспокойства, но те, кому случалось заглянуть ему в глаза, встречали острый, умный, внимательный взгляд. – Гораздо важнее не как погибнет мир, а как он потом воскреснет! Ломать и губить – нетрудно! Любой слабоумный дурак может разрушить прекрасную вещь и треснуть по голове того, кто ее сделал. Но этот подвиг не стоит того, чтобы слагать о нем стихи и резать на камне! А вот попробуй сделать хорошую вещь! Попробуй вырастить и выучить настоящего мастера! Такие подвиги совершают без шума, и их мало кто замечает! Вот я и хочу, чтобы люди задумались об этом! Гораздо важнее, не как все сломают, а как потом построят новое!

– Я понял тебя! – Хеймир улыбнулся его горячности и кивнул. Он не имел привычки горячиться из-за чего бы то ни было, но в целом соглашался с рассуждением оружейника. – Я повешу этот щит возле моего места. Мне он нравится.

– Многие люди обрадуются, если ты повесишь возле твоего места именно такой щит! – заметил Агнар и многозначительно двинул полуседыми бровями. – Те, кто не хочет ввязываться в эту глупую войну на Квиттинге. Конечно, доблестные воины вроде Рагневальда Наковальни обрадуются меньше, но я надеюсь, что их будет не очень много.

– Хеймир ярл! Ну, Хеймир ярл! Послушай! – Семилетняя племянница, Сванхильд, уже некоторое время пыталась привлечь внимание Хеймира и наконец задергала его за рукав. – Наследник!

– Ну, чего тебе? – Хеймир ярл обернулся. Прозвище настолько прочно к нему прилипло, что даже маленькая девочка воспринимала его как второе имя своего родича.

– Говорят, приплыл какой-то чудесный корабль! – торопливо заговорила Сванхильд, радуясь, что брат матери наконец-то ее заметил. – Говорят, у него на носу жаба! Жаба с рогами!

– Этого не может быть! – Хеймир негромко засмеялся и качнул головой. – Таких не бывает!

– Пойдем посмотрим! – упрашивала девочка. – А вдруг бывает!

– Позови маму, – предложил Хеймир, которому сейчас не хотелось идти на пристань.

– А мама опять ждет Скальда, – наябедничала Сванхильд и обиженно надула губки. – Она не захочет. Он всегда по утрам приходит.

«И по вечерам тоже», – мысленно дополнил Хеймир.

– Иди сюда, посмотри, какой красивый щит сделал дядя Агнар, – предложил он вслух и посадил девочку к себе на колени, чтобы и она поглядела на отделку щита. – Вот мы повесим его на столб в гриднице, и про него скажут, что он освещает собой весь дом!

– А кто это? А почему они… – Сванхильд мигом отвлеклась, водя пальчиком по серебряным фигуркам и невнимательно выслушивая объяснения Агнара.

Хеймир слегка покачивал племянницу на коленях и тихо посвистывал, думая о своем. Сванхильд была удивительно хорошенькой девочкой – круглощекой, румяной, с ясными глазками, с золотистыми колечками волос на гладком лобике. До женского платья она еще не доросла, и Альвборг, старшая сестра Хеймира, наряжала ее в две-три рубашки одна красивее другой, украшенные то вышивкой, то ленточками шелка, то золотой тесьмой. Все это она шила и вышивала сама, поскольку любила рукодельничать и гордилась собственным искусством. Особенно весело ей было сидеть за шитьем в последние месяцы, когда рядом с ней сидел Сторвальд Скальд… Вот, даже девочка и то заметила. Надо будет все же поговорить с Альвборг. Хеймир не ждал богатых плодов от такого разговора, но все же надо попытаться обратить ее мысли в другую сторону. Конечно, Альвборг – вдова и сама распоряжается собой, но сейчас неподходящее время для сплетен.

– Наследник! Ты здесь! Я так и знал! – Из сеней заглянул один из конунговых хирдманов. – Как пошел слух, что Агнар закончил, так я и знал… Так вот! – сам себя перебил он. – Говорят, к Стюрмиру приплыли квитты. Там квиттингский корабль, и с ними Эгиль Угрюмый. У него такой потешный корабль – с рогатой жабой на штевне. Это какой-то новый…

– Я же говорила! – закричала Сванхильд и заболтала ножками, требуя свободы. Хеймир мигом спустил ее на пол. – Я же говорила, что там рогатая жаба, а ты не верил!

– Что за квитты? – Хеймир посмотрел на хирдмана. – Кто-то знакомый есть? Это люди его сына?

Тот пожал плечами, почесал в затылке:

– Я толком не знаю. Знакомых вроде не видели. Их встретил Сторвальд Скальд и сразу повел к Стюрмиру. Я решил тебе сразу сказать, а там уж не знаю.

– Молодец! – одобрил Хеймир. – Собери еще трех-четырех человек, возьмите Гутхорма и идите к Стюрмиру. Пусть Гутхорм расспросит, что за гости и не нуждаются ли в чем.

Хирдман кивнул и вышел. Хеймир стоял возле стола, задумчиво поигрывая серебряной цепью у себя на груди. Вернее, одной из трех или четырех серебряных цепей разной длины, толщины и вида, которые висели у него на шее, путаясь в длинном, белом с желтизной мехе накидки. Эта накидка была выкроена из шкуры настоящего белого медведя и служила неоспоримым доказательством того, что такие звери действительно существуют. Молва утверждала, что Хеймир Наследник сам и убил медведя, выдержав жестокий бой. Сам Хеймир это отрицал, но почитателей его доблести это не смущало. Не убил? Ну и что? Убил бы, если бы встретил!

Слэтты Эльвенэса очень гордились сыном своего конунга и звали его Наследником как бы в ожидании тех времен, когда он станет конунгом. На нынешнего конунга Хильмира, спокойного, трезвого и расчетливого, им тоже не приходилось жаловаться, но его сын многим казался молодым богом. Он был высок, строен, красив, и диковинная накидка из шкуры белого медведя выделяла его в толпе, казалось, для того, чтобы восхищенному взгляду было легче его отыскать. Длинные русые волосы он не заплетал в косу, а просто связывал в хвост – густые пряди лежали красиво и сами собой завивались на концах в колечки. На висках Хеймира уже в двадцать пять лет серебрилась ранняя седина, и слэтты воспринимали это как знак его необычайной мудрости. Действительно умный человек, Хеймир нисколько не гордился тем преклонением, которое его окружало. Его гордость была более глубокого свойства: сам он настолько несокрушимо верил в превосходство своего рода и ума, что ему не требовалось доказывать это превосходство кому-либо, в том числе и самому себе. Его отличало непринужденное и уверенное достоинство, которое не мешало ему быть приветливым и дружелюбным даже с простолюдинами. Знатные люди признавали его первым в своей среде, простой народ боготворил. Хеймир Наследник казался живым талисманом, охраняющим покой и благоденствие слэттов, и те уверенно смотрели в будущее, ожидая в ближайшие полвека необычайного расцвета своей земли.

– Так что – прислать в гридницу? – спросил Агнар, положив ладонь на щит. – Или ты захочешь сначала его испытать?

– Я не сомневаюсь, что его прочность не уступает его красоте. Ты хорошо поработал, Агнар. – Хеймир одобрительно кивнул. – Этот щит станет настоящим светилом нашего дома. А свет понадобится уже скоро. Я думаю, этим гостям Стюрмира надо будет устроить пир. Так что пошли его сейчас же в гридницу и скажи, чтобы повесили возле моего места.

Попрощавшись, Хеймир вышел из домика. Трое хирдманов, ждавшие его на дворе, вскочили и пошли следом. Наследник негромко насвистывал, что служило признаком задумчивости, и никто не спросил, понравился ли ему щит. Сванхильд прыгала рядом, норовя скакать на одной ножке и изредка хватаясь за руку дяди, и Хеймир шел неспеша, чтобы она успевала. Торопиться пока что некуда. Эти квитты только сейчас приплыли, значит, им нужно время на беседу со Стюрмиром. Может быть, у них и нет никаких особенных новостей. Хотя в стране, где идет война, новости есть всегда. Да такие, что лучше бы их не было. Наверное, и квитты наконец заметили, что их конунг слишком здесь загостился. Так или иначе, их приезд должен что-то изменить. Затягивать с ответом дальше – невозможно. Придется принимать какое-то решение.

Перед воротами конунговой усадьбы и на широком дворе толпился народ, но, завидев белую накидку Наследника, все расступались. Перед крыльцом навстречу ему бросилась Хвита, молодая рабыня, приставленная к Сванхильд.

– Вот ты где! – Девушка всплеснула руками. – Наследник, ну зачем ты взял ее с собой! Мы ее искали, искали…

– Где конунг? – спросил Хеймир, передавая Хвите руку девочки.

– В покое. – Рабыня махнула рукой в сторону дома. – А йомфру Альвборг собралась на берег. Говорят, пришел какой-то чудесный корабль…

Хеймир кивнул, подтверждая, что ему это известно, и пошел к дверям дома.

Конунг слэттов Хильмир не любил шума, и потому в его доме имелось несколько пристроек, недоступных посторонним. В гриднице хохотали хирдманы, но Наследник прошел через нее, лишь одним ухом по привычке ловя обрывки разговоров.

– …говорю тебе, такое копье и двух хороших ударов не…

– …а тут он вылезает, весь в каше, а тут ее муж…

– …они еще на прошлом тинге жаловались, что Орм Косой…

Ничего особенного, короче. Если повествования о каше и муже еще имеют успех, стало быть, ничего нового в Эльвенэсе не происходит. Мельком Хеймир глянул на резные столбы, которыми было ограждено его место напротив отцовского – на одном из них уже сегодня будет висеть новый щит. И намекнуть бы Сторвальду Скальду насчет щитовой песни – самому до вечера не успеть, будет не до того… На квиттов это должно произвести впечатление. У них нет таких искусных мастеров, как Агнар Оружейник. У них вообще мало что есть, кроме знаменитого Волчьего Камня в святилище Тюрсхейм и залежей железной руды в горах и долинах. И ради этого ввязываться в войну с Торбрандом Троллем, который, что про него ни говори, еще ни разу не был побежден? Хугин* и Мунин*!

– Ну, как там мой щит? – осведомился Хильмир конунг, завидев входящего сына. Ради этого он даже оторвался от тавлейной* доски, за которой сидел с Фридгейром, старым воспитателем Наследника.

Конунг Хильмир был невысок ростом, но плотен и любил одеваться ярко, чтобы придать своей фигуре внушительность. Голова его наполовину облысела, и простиравшийся до самого затылка лоб придавал конунгу вид очень мудрого человека. Сзади вились красивые, темные, полуседые кудри. Брови Хильмира конунга оставались черными, но борода почти вся поседела. (Хильмир конунг женился не очень молодым, и сейчас ему уже перевалило за шестьдесят.) Рядом с черным мехом накидки из говорлинских соболей белая борода смотрелась красиво и благородно. Грудь Хильмира украшала так называемая «морская цепь» – золотое изделие, привезенное с уладских островов. Считалось, что «морская цепь» обеспечивает жителям Слэттенланда удачу в рыбной ловле, морской охоте и торговых поездках, поэтому конунги берегли ее, как одно из своих главных сокровищ.

– Щит уже готов, но я подумал, что тебя он не порадует и лучше я возьму его себе, – непринужденно ответил Наследник. – Агнар все перепутал и вместо Затмения Богов изобразил возрождение мира. Поскольку ты стоишь за квиттингскую войну, а я против, то людям будет более понятно, если «мирный» щит повешу возле своего места я. Если, конечно, ты не передумал.

– А почему ты думаешь, что я должен передумать? – Конунг выразительно поднял брови и внимательно посмотрел на сына. Они беседовали об этом предмете уже неоднократно и хорошо знали мнение друг друга.

– Потому что скоро у нас будут новости. К Стюрмиру приплыли квитты. Наверняка они что-то привезли. Я подумал, неплохо бы устроить пир сегодня или завтра.

– Конечно! – тут же согласился Хильмир конунг. Насчет пиров его никогда не приходилось уговаривать. – Надо оказать гостям эту честь. Если они приплыли к конунгу, то наверняка это достойные люди. И Стюрмир будет доволен.

– Я не против того, чтобы он был доволен, но мне хотелось бы поскорее узнать их новости! – мягко добавил Наследник, направляя мысли отца в нужное русло. – Весам не вечно качаться – нам давно пора принять какое-то решение. Мы думаем с самого начала зимы – достаточно долго, чтобы нас не сочли торопливыми.

– Я знаю, как тебя уважают, но не боишься ли ты, что тебя сочтут… чересчур осмотрительным? – вступил в беседу Фридгейр. – В мое время кровь у молодых была погорячее! Хе-хе! – Он хрипло хохотнул, точно хотел подзадорить не по годам трезвого и расчетливого Наследника. – Все знают: это ты против того, чтобы дать Стюрмиру корабли и войско. Конечно, снарядить хороший корабль стоит очень дорого, но многие говорят, что скупиться сейчас – неумно.

– Ввязываться в чужую войну – тоже неумно! – ответил Наследник, и только сейчас в его голосе впервые послышалось раздражение. Об этом они говорили уже не раз, и ему досадно было видеть, что его слова не производят нужного воздействия на престарелых юношей, жаждущих вернуть подвиги молодости. – Не тронь змею – она не укусит. Не хватайся за горящую головню – не обожжешься. Чужая война – как змея. Пока она за морем – нам нечего бояться за себя. Но стоит нам дать Стюрмиру людей, и мы уже не будем в стороне. Зачем нам терять людей и корабли ради квиттов?

– А железо? – напомнил Хильмир конунг. – Ты забыл, сколько серебра мы имеем только с «железных» пошлин?

– Едва лишь мы объявим себя сторонниками Стюрмира, как фьялли начнут грабить наших торговцев. Спроси купцов – они этого хотят? Нам будет трудно торговать и с фьяллями, и с раудами, и с хедмарами, и с вандрами – со всеми, кто севернее фьяллей! А ведь туда наши люди возят хлеб! Мне странно, что я должен объяснять кому-то такие простые вещи! – в сердцах окончил Наследник.

– Все это верно, но торговые люди говорят и другое! – не сдавался Хильмир конунг. – Если фьялли разорят железную добычу на Квиттинге, то где мы будем брать железо? А если мы им поможем, то наши купцы будут получать от Стюрмира конунга железо вдвое дешевле и торговать по всему Квиттингу за половинную пошлину! Ты думаешь, это не стоит похода? Твоя мать считает, что стоит!

Наследник махнул рукой. Война – не тот предмет, о котором женщины могут рассуждать со знанием дела. А вот к мнению части торговцев, которое только что высказал его отец, и правда стоит прислушаться. Слэтты, ведущие торговлю, никак не могли прийти к согласию. На полное общее согласие Наследник не рассчитывал – в человеческом море у каждой капли всегда будет свое мнение. В конце концов, способность иметь свое мнение отличает свободного человека от раба. Но необходимо уловить мнение большинства. Конунгу, который этого не может или не хочет, стоит отправиться в девичью и сесть за прялку.

В покой заглянула Альвборг. Овдовев, она вернулась с дочкой обратно к родителям, и ее по-прежнему называли здесь йомфру – «молодой госпожой».

– Где вы все? – Она улыбнулась, и блеск ее белых зубов, сияние ясных глаз пролили солнечный свет в хмуро молчавший покойчик. – Правду говорят, что сегодня у нас будет большой пир?

– В этом доме слухи не ловят ушами, а вдыхают вместе с воздухом! – весело воскликнул Хильмир конунг, обрадованный появлением любимой дочери. Малоприятный спор с сыном мгновенно испарился из его памяти. – О любом моем решении все знают раньше, чем я его приму!

Поняв это как согласие, Альвборг засмеялась и прошла через покойчик к отцу; Хильмир конунг обнял ее одной рукой, не вставая с места. Двадцатисемилетняя Альвборг была очень красива: высокая, статная, румяная, она любила улыбаться и везде привлекала к себе восхищенные взгляды. Тревоги и сомнения никогда не темнили ее лица, никто не видал ее в дурном расположении духа, не слышал от нее недоброго слова, и в Эльвенэсе ее прозвали Альврёдуль – Светило Альвов. Вдовье покрывало она давно сбросила и носила на голове неширокую полотняную повязку, сплошь расшитую золотом, из-под которой роскошной волной ниже пояса ниспадали ее светло-русые волосы. Платье из красной шерсти, золоченые застежки не выглядели слишком нарядными для буднего дня, а казались неотъемлемой частью ее сияющего солнечного существа. Дочь Хильмира считалась одной из лучших невест всего Морского Пути, но без колебаний отвергала любое сватовство, не желая снова менять привольную и веселую жизнь родного дома на чужую семью и занудные заботы по хозяйству.

– Мы приглашаем на пир квиттов? Это ты придумал, Наследник? – весело спросила она брата и слегка погладила его по гладко зачесанным волосам. Задумчивость на чеканном лице Хеймира сказала ей, что есть новости, но Альвборг не слишком интересовалась тем, что ее не касалось. – Ты молодец! У нас так давно не было хорошего пира!

– А то как же! – согласился Наследник. – Уже дней пять, а то и шесть. И почти столько же мы не слышали новых песен Сторвальда Скальда…

Он прямо глянул в глаза Альвборг: не смутится ли она? Ему не хотелось заводить разговор, который никому не доставит удовольствия.

Но Альвборг только засмеялась, и ее серо-голубые глаза искрились так же ясно.

– Вот видишь! – сказала она. – Что же это за зима, если не устраивать пиров и не петь песен! Зачем тогда она нужна?

– Конечно! Люди должны любоваться красавицами, иначе заскучают! – одобрил Хильмир конунг, очень гордившийся своей красивой и разумной дочерью. Она не делала больших глупостей, и потому конунг считал ее разумной.

Наследник показательно вздохнул и более искренне улыбнулся. Альвборг на всякий случай подмигнула ему, не зная, что он имел в виду. Хеймир ответил ей нарочито усталым взглядом: он мог осуждать ее, только пока не видел. Если он был умом и сердцем Эльвенэса, то Альвборг была его лицом – улыбающимся, прекрасным. Стоило это ценить и прощать ей маленькие женские причуды. Она восхищает, а из этого можно извлечь немало пользы. Не зря же Рагневальд Наковальня и очень многие другие готовы повторить все подвиги Сигурда, лишь бы заслужить ее улыбку.

* * *

Когда из усадьбы конунга пришли звать Стюрмира и его гостей на пир, Даг сначала обрадовался, а потом слегка оробел. Ему было приятно убедиться, что Стюрмира здесь все же уважают, как того требуют род и достоинство конунга. Но что надеть? Никогда раньше Даг не задумывался о своих нарядах, на любой тинг или пир надевал то, что ему шила бабушка Мальгерд, не разглядывая, но сейчас усомнился: достаточно ли его рубахи, накидки, плащи хороши для пира у конунга слэттов? Ах, как пригодилась бы ему сейчас Хельга! Она бы мигом перевернула вверх дном весь его сундук и деловито совала ему то одно, то другое: «Надень вот это! Нет, вот это! Это будет лучше! Этот пояс сюда подойдет!» Но сестра осталась далеко, и Даг застыл в размышлении, держа в каждой руке по рубахе и не зная, не засмеют ли его в гриднице конунга, если он явится с этими вот красными драконами на груди, вышитыми Хельгой. У одного дракона крыло слегка кривовато. Никогда бы раньше не заметил… Или лучше синюю надеть? Как у них тут принято?

Даг взглянул на Стюрмира конунга и устыдился своих мыслей. Чего стоят та или другая рубаха, когда у конунга такая беда! Выслушав его новости, Стюрмир почти ничего не сказал, но стал так мрачен и неразговорчив, что Даг не посмел его потревожить ни единым вопросом. Рядом с конунгом он ощущал непривычную робость и даже чувствовал себя виноватым за те неприятности, которые произошли дома. Хотя это, конечно, совсем ни к чему.

Стюрмир конунг молчал всю дорогу до усадьбы Эльвенэс. И в гриднице, будучи усажен за стол, он оставался так же замкнут. Впрочем, Дага и не тянуло разговаривать. Он был подавлен великолепием гридницы, коврами на стенах, драгоценной посудой, оружием на резных столбах, пестрыми нарядами гостей. Все это казалось шевелящейся и блестящей тучей, что лежит прямо на плечах и не дает поднять головы. Сейчас Даг особенно ясно осознал, как далеко от дома оказался. Непривычный выговор слэттов казался ему невнятным, он не всегда сразу понимал, если к нему обращались, и это увеличивало его смущение. Две или три сотни человек – и хоть бы одно знакомое лицо! А сколько женщин! Все такие красивые, и все смеются о чем-то между собой! Даг боялся бы, что над ним, если бы мог предположить, что его вообще заметили.

Правда, квиттам отвели неплохие места. Но и здесь Дага постигло разочарование: он ожидал, что Стюрмир конунг, как самый почетный гость, будет сидеть напротив хозяина, Хильмира конунга. Однако это почетное место занял другой – молодой, в белой меховой накидке, с острым взглядом, который лишь изредка поблескивал из-под лениво полуопущенных век.

– Кто это? – спросил Даг у Сторвальда, который то и дело сновал мимо.

– Это? Наследник! – сказал эльденландец с таким видом, будто это все объясняло. – Хеймир сын Хильмира.

В гриднице было шумно: все говорили одновременно, стучали ножами, гремели кубками.

– Я поднимаю кубок Одину, Властителю Ратей и Отцу Побед! – провозгласил со своего места Хильмир конунг, и только тогда слэтты уважительно притихли. – Пусть он даст нам победу во всех будущих войнах, сколько бы их ни случилось!

Слэтты закричали славу Одину и своему конунгу, дружно подняли кубки. Даг сделал это с большим удовольствием: в словах конунга он услышал явный намек на помощь квиттам.

– А я поднимаю кубок Ньёрду! – вслед за тем произнес Наследник. Голос у него оказался негромкий, не слишком низкий, но уверенный и звучащий с каким-то небрежным величием. – Пусть бог движения огня, ветров и волн не позволит нам заблудиться и поведет нас только в те битвы, которые нам нужны!

И слэтты закричали так же громко, как и в первый раз. Теперь Даг понял, что имел в виду Стюрмир, когда говорил, что не может получить твердого ответа. А слэттам, как видно, вообще все равно, за что пить! Лишь бы наливали!

Даг посмотрел на Наследника, стараясь одолеть возникшую неприязнь. И сидит небрежно, опираясь локтем о подлокотник, лениво катает по колену пустой золоченый кубок, точно простую деревянную чашку, и все равно кажется Одином, восседающим прямо под красным солнцем… Удивляйтесь, дескать, и восхищайтесь, квиттингские рудокопы! Даг не хотел удивляться и восхищаться. Он уже готов был видеть в Наследнике врага – ведь кто-то же виноват в том, что Стюрмир конунг живет здесь почти половину зимы и не может ничего добиться! Кто же захочет воевать, если сын конунга не хочет?

Наследник вдруг посмотрел на него, словно почувствовал взгляд, и Даг поспешно отвел глаза. Ему показалось, что тот одним взглядом увидел все его мысли. Что-то в облике Хеймира сына Хильмира мешало даже мысленно обвинить его в трусости или коварстве.

– Но если нам придется идти в битвы, то мы не опозорим ни себя, ни своих предков! – прокричал из гула толпы смутно знакомый голос.

За одним из столов Даг заметил утреннего противника Стюрмира, того, что зовут Рагневальд Наковальня. Сторвальд успел рассказать, что однажды в морском бою тот метнул на корабль противника наковальню, на которой выправляли оружие, и убил несколько человек. Глядя на мощную фигуру Рагневальда, в это нетрудно было поверить. И, несмотря на утреннюю стычку, начало его нынешней речи понравилось Дагу.

– У нас есть немало людей, которым хочется делом доказать свою доблесть! – продолжал Рагневальд. Выпив пива, он развеселился, и сейчас его лицо с крупными чертами выглядело далеко не таким угрюмым, как утром в домике сереброкузнеца. – И пока добыча у нас впереди, я хочу порадовать дочь конунга подарком! Пусть она знает: если слэтты пойдут в поход, все самое лучшее достанется ей!

Дочь конунга! Так у Хильмира Купца есть дочь? Даг быстро окинул взглядом женский стол, но там сидело столько нарядных красавиц, что и не выберешь, которая из них достойна быть дочерью конунга.

А Рагневальд Наковальня под одобрительный смех гостей встал с места, прошел через гридницу к женскому столу и протянул молодой красивой женщине, сидевшей в середине, что-то небольшое, завернутое в шелковый платок.

Задорно смеясь, Альвборг развернула шелк, и все гости тянули шеи, стараясь разглядеть, что такое ей поднес Рагневальд. Даже кюна Хродэльв, рослая и суровая на вид женщина, слегка скосила глаза в ту сторону, но лицо ее выражало неодобрение. Альвборг подняла застежку из черненого серебра, выкованную в виде ворона с распростертыми крыльями, вслед за ней потянулись три цепочки, прикрепленные ко второй, парной застежке. Женщины, сидевшие поближе, восхищенно заахали.

– Какой замечательный подарок! – звонко воскликнула Альвборг и приложила обоих воронов к груди. – В нем мудрость и богатство самого Одина! Отмечен милостью Отца Побед тот, кто может подарить такое сокровище!

Она метнула Рагневальду лукаво-одобрительный взгляд, и тот расцвел, заулыбался во весь рот, точно его похвалил сам Повелитель. Гридница смеялась над этой игрой простодушной страсти, тщеславия и лукавства, и Альвборг посмеивалась и вертела узорную цепочку. Только Стюрмир конунг покраснел от досады: он узнал те самые застежки, из-за которых утром спорил с Рагневальдом. Его молодой жене, кюне Далле, они подошли бы не меньше, чем этой длинноногой козе!

А Рагневальд, уперев руки в бока, выпятив грудь, точно красный парус под напором ветра, обернулся и бросил на Стюрмира заносчивый взгляд: что, съел? Запомни, конунг квиттов, – здесь тебе не Квиттинг!

– Не хочешь ли ты послушать песню об этих застежках? – горделиво продолжал Рагневальд. Гости одобрительно посмеивались и подталкивали друг друга локтями, призывая к тишине.

– С песней всякий подарок дороже! – вставил Сторвальд Скальд. Как дух, он возник откуда-то из гущи народа возле самого сиденья конунга. Начинал он пир, кажется, гораздо ближе к дверям…

Заметив его, Альвборг улыбнулась еще веселее.

– Конечно! – воскликнула она. – Хорошая песня – сама по себе подарок! С ней и подарку больше удачи!

Не дожидаясь тишины, торжествующий Рагневальд запел, и его густому голосу не страшны были смешки и болтовня гостей:

Зрит с высот земель владыка,

Зорок взор Отца Отважных,

Ворон весть приносит скоро —

Выдры род сражен героем!

Стрел поток не страшен смелым! —

Серый моря волны мерит. —

Клен копья украшен славой —

Клад змеи – поклажа Грани!

Липа льна в наряде алом —

Луч, блестящий лучше солнца, —

Рад улыбке Гудрун Сигурд —

Рдеют искры в чистых камнях![31]

Гости хохотали, кричали, хвалили песню. Смеющаяся Альвборг бросила лукавый взгляд на мрачного Стюрмира: кто-то успел рассказать ей, у какого именно дракона Рагневальд отбил поднесенное ей сокровище. Метельный Великан смотрел куда-то перед собой, едва сдерживая злость, и лицо его было краснее шиповника. Взгляд Альвборг скользнул по лицу молодого высокого парня, сидевшего рядом с квиттингским конунгом. Это кто-то новенький!

Даг не сводил глаз с Альвборг и, поймав ее взгляд, ответил взглядом пылкого восхищения. Она и правда показалась ему очень красивой женщиной, а кроме того, благосклонность дочери конунга никому еще не мешала. Женщина, которая так любит смеяться, не должна посчитать это дерзостью… и Альвборг тут же с готовностью улыбнулась ему в ответ. Она привыкла к общему восхищению, оно никогда ей не надоедало. А молодой квитт был хорош собой, и Альвборг льстило сознание, что она ему нравится.

– А не хочет ли кто-нибудь сделать подарок самому конунгу? – раздался среди шума голос Эгиля. Корабельщик встал на ноги, точно вынырнул из моря, и Дагу показалось, что он не видел его очень долго. – Например, подарить хороший корабль?

– А, мы слышали про твой новый корабль! – охотно отозвалось сразу множество голосов. – Мы видели! Ну и потешная же жаба! Где ты такую углядел! В пьяном сне не увидишь!

– Говорят, это хороший корабль! – сказал Хильмир конунг. – Я не отказался бы купить его, если на деле он окажется так же хорош, как и красив. Но конунгу не пристало потешать Морской Путь такой мордой на штевне. Если бы ты заменил жабу на какого-нибудь другого зверя, мы могли бы столковаться. И ладно уж, пусть у него тоже будут рога, раз тебе так хочется.

– Но при условии, что вместо жабы не появится белка! – со смехом крикнул Фридгейр. – Или заяц!

– Заменить жабу на другого зверя нельзя! – Эгиль убежденно помотал головой. – В этой жабе живет могучий дух!

– Такой могучий, что все враги при виде этой морды попадают в море от смеха! – весело кричали гости.

– А когда люди смеются, не будет удачи!

– Голова сильного зверя дает кораблю силу! Корабли, у которых на штевне волки или вороны, защищает сам Один!

– А фьялльских «Драконов» на море бережет Тор! Они все рогатые, как его козлы![32]

– А «Кони» нравятся Ньёрду!

– Сторвальд, как ты с ними уживаешься? – через всю гридницу закричал Эгиль своему другу-скальду и с таким показным недоумением развел длинными руками, что все опять засмеялись.

Призванный на помощь Сторвальд не оставил соплеменника в беде: улыбаясь, он встал с места и коротким небрежным знаком попросил тишины. Все разом умолкли, и Сторвальд легко, не задумавшись ни на миг, ответил:

Мастер плох – на лихо

Лось просторов моря —

Можно взять и змея —

Мчит Бильейга битвы.

Браво будет в бурях

Бездной жаба бегать,

Коль сумел немало

Мастер – будет счастье.[33]

– Вот-вот! – обрадованно закричал Эгиль. – Я это и хотел сказать! Важно не то, какая морда на штевне, а какой мастер построил корабль! Только у меня не получается так складно! И как это ты умеешь, Сторвальд! Научил бы меня! – с простодушной завистью восторгался Эгиль под одобрительный хохот пирующих. – Наградил же Один некоторых таким умением! Так и сыплют стихами – прямо как обычной речью!

– А ты научил бы меня строить такие корабли! – не оставался в долгу и Сторвальд. – Умеют же некоторые! Так и строгают корабли, точно ложки!

Пир удавался на славу: гости Хильмира конунга веселились от души. Наследник время от времени улыбался, лениво осматривая гридницу из-под полуопущенных век, так же покатывал в пальцах пустой кубок.

– Я всегда рад видеть, что гостям хорошо у нас! – сказал он, когда Сторвальд уселся на место и последние раскаты смеха потонули в ровном гуле болтовни. И тут же все притихли, внимательно слушая его негромкий и спокойный голос. – Но самый почетный из наших гостей не слишком весел. Отчего ты молчишь, Стюрмир конунг?

Наследник глянул на Стюрмира, и взгляды всей гридницы тоже обратились к нему. А Дага пробрала дрожь: он вдруг ощутил, что этот невозмутимый молодой человек невидимо управляет всем этим сборищем жующих и кричащих людей, точно держит их на невидимых нитях. Недаром Дагу померещилось в нем сходство с Одином на облачном престоле… Ведь Даг был родным братом Хельги – он обладал некоторой частью, хотя небольшой, ее способности видеть невидимое и ощущать неощутимое.

– Мне невесело при мысли, что я пирую у вас в гостях в последний раз, – сурово ответил Стюрмир конунг. Его лицо выражало мрачную решимость.

– Вот как? – быстро спросил Наследник. Не глядя поставив кубок на стол, он подался вперед, его глаза раскрылись во всю ширь, словно он проснулся, взгляд заблестел. – Что же мешает тебе быть нашим гостем и дальше?

– Я получил новости, которые призывают меня домой! – Стюрмир глянул ему в глаза, и сам взгляд его как будто отталкивал всякую возможность уговоров. – Получу я здесь помощь или нет – мне нельзя дальше оставлять свой дом пустым! Пока я гостил у вас, мой сын Вильмунд объявил себя конунгом квиттов!

Гридница ахнула; Хильмир конунг поднял брови, йомфру Альвборг перестала улыбаться и широко, испуганно раскрыла глаза.

– Я должен вернуться и истребить измену, которая завелась в моем доме! – мрачно и твердо продолжал Стюрмир. – Не знаю, буду ли я бороться в одиночку или с друзьями, но никто не скажет, что я легко сдался!

– Ты будешь бороться с сыном? – спросил Хильмир конунг, будто еще не мог взять в толк эту мысль. Себя самого он никак не мог вообразить участником подобного беспорядка.

– Нет! – отрезал Стюрмир. – С сыном мне бороться не придется. Люди на Квиттинге думают, что я умер! Как только они увидят, что я жив, моя власть вернется ко мне. И я поведу моих людей против фьяллей! И тот, кто хочет быть моим другом, должен решить уже сейчас! Пойду ли я в бой один, но я пойду туда немедленно! Ждать дольше я не стану!

Высказав достаточно, чтобы умный мог понять, Стюрмир принялся за еду, точно желая показать, что обсуждать тут нечего. Он пришел сюда ужинать, поскольку в советах не нуждается и отлично знает, что ему делать! А кому это не по нраву, тот пусть хоть подавится!

Слэтты тоже торопливо принялись жевать, как будто спешили съесть все, что можно, потому что этому пиру не суждено было продолжаться долго. Гридница наполнилась мельканием быстрых вопросительных взглядов, недоуменным движением бровей, перемигиванием. У этих квиттов все не слава богам! И бог-покровитель-то у них однорукий – где же тут быть порядку?

– Ну вот, и здесь сочинять боевые песни! – негромко вздохнул Сторвальд Скальд. – Из-за них-то я и сбежал от раудов…

– Жаба наивная, – определил Эгиль.

– Каждый, конечно, волен распоряжаться собой, но я сказала бы так! – подала голос кюна Хродэльв. – Достойный человек не откажет в помощи тому, кто в этом нуждается! Особенно когда ему самому это принесет столько выгоды!

– Безнадежное дело: помогать стране, в которой два конунга! – крикнул кто-то из мужчин на почетных местах. – Они погубят и себя, и нас! Имея двух конунгов, воевать хуже, чем вообще без конунга!

– Я не знаю, в какой стране два конунга! – Стюрмир вдруг встал с места, твердо опершись расставленными ладонями о стол, и откровенно неприязненным взглядом соединил Хильмира и его сына, который имел право говорить, когда его отец молчит. – Но у квиттов конунг один! Один, и так будет, пока я жив!

С этими словами он выбрался из-за стола и пошел к дверям. Даг и Вальгард поспешили за ним. Слэтты смотрели им вслед, и их языки трепетали в ожидании того мига, когда можно будет высказаться свободно.

Глава 7

По дороге к Волчьим Столбам Стюрмир конунг не произнес ни слова. Даг шагал рядом с ним, торопливо перебирая в памяти впечатления от пира и стараясь в них разобраться. Теперь он понимал, почему конунг так надолго задержался здесь и почему он так мрачен. Слэтты не так уж горят желанием помогать квиттам. Да и Стюрмир конунг, если честно, тоже хорош! Даг с детства был приучен уважать старших и не осуждать других, пока не разберется в их поступках как следует, но сейчас не мог не признать, что конунг квиттов ведет себя в Эльвенэсе не лучшим образом. По крайней мере, не лучшим для того, кто хочет найти дружбу и помощь! На ходу бросая взгляды на замкнутое лицо Метельного Великана, Даг изо всех сил сдерживал желание высказать все, что он об этом думает. Прямо говоря, конунг годится ему в отцы и не просит совета у юнцов, не бывавших еще ни в одной битве. Но и конунг находит своей доблести и опыту не лучшее применение! Ничего хорошего не добьешься, если будешь ссориться со всей слэттинской знатью и грубить самому конунгу! И Альвборг! Она стоит большего, чем мрачное равнодушие! Судя по восторженному вниманию, которым ее окружают, она имеет здесь вес и очень даже может помочь.

– Ну, видел? – бросил Стюрмир конунг, когда они вошли в дом. – Великаны пусть возьмут всех этих болтунов!

– Значит, ты не доверяешь слэттам? – быстро спросил Даг, радуясь, что конунг сам начал разговор.

– Как же им можно доверять? Они думают только о себе!

– Если ты им не доверяешь, то чего вообще мы здесь ищем? Зачем связываться с людьми, которым не доверяешь? Уж лучше бы мы надеялись только на себя, чем понадеемся на них, а они нас подведут!

– Да где же взять таких, кому можно доверять? – гневно воскликнул конунг. – В каждом, кого ни возьми, сидит трус и предатель! Сидит и только ждет удобного случая!

Даг промолчал. Может быть, конунг имеет в виду и его тоже?

– Они меня уже три месяца кормят обещаниями! – продолжал Стюрмир. – И все норовят побольше выторговать для себя! Честь, доблесть, слава для них – ничто, дрянной товар, соленой селедки не стоит. Им нужна одна выгода! Гостиные дворы им подавай на каждом побережье, на каждом тинге с полным содержанием! За мой счет! Думают, я богаче самого Ньёрда! Торговать на тингах без пошлин! Им и так некуда девать серебра! Такие пиры, как вчерашний, они закатывают чуть ли не каждый день!

– Но если они все-таки могут нам помочь, то жалеть для них уступок – неумно! – отрезал Даг. За время этого горячего спора вся его робость перед конунгом прошла, и он говорил то, что думал. – Поскупиться сейчас значит остаться без помощи и потерять все!

– Все! – возмутился Стюрмир. – Я пока еще сам стою на ногах и не нуждаюсь в подпорках! Как-нибудь справимся и без них!

– Торбранд Тролль, как говорят, тоже не нуждается в подпорках! – заметил Даг, знавший, что конунг фьяллей лет на десять моложе Стюрмира. – Однако он попросил помощи у Бьяртмара Миролюбивого и не жалеет делиться с ним добычей. И вот – они захватили наш Север! У нас на побережье в каждой усадьбе живут беглецы оттуда!

Стюрмир насупился и промолчал, только тяжело всхрапнул, как конь.

– Они же родичи, – вставил конунгов кормчий, Оттар Горбатый. – Им легче сговориться, и они больше верят друг другу.

– А кто мешает и нам стать родичами слэттов? – не отступал Даг. Его возмущало то, что столько драгоценного времени потрачено впустую, когда кое-что можно было сделать! – Не ты ли, Оттар, рассказывал мне, что Хильмир конунг предлагает нашему конунгу свою дочь Альвборг в жены? Ведь это ее мы сегодня видели на пиру?

– Да уж, этот лысый торгаш хочет спихнуть за меня свою дочку! – ответил ему сам Стюрмир. – Видно, уж слишком дорого она ему обходится!

– Красное платье каждый день! – неодобрительно поддержал своего вождя Оттар кормчий. – Такими застежками и валькирии в Валхалле не каждый день щеголяют!

При упоминании о застежках Стюрмир конунг помрачнел еще больше. Поражение в споре о серебряных воронах, которое нанес ему Рагневальд Наковальня, больно уязвило его самолюбие. Все здесь хотят его унизить! Иначе зачем Рагневальду понадобилось тащить свою добычу в усадьбу конунга и при всех преподносить застежки Альвборг, как не затем, чтобы досадить конунгу квиттов?

Даг двинул бровями. Уж он не стал бы отказываться, если бы его хотели женить на Альвборг! Статная, ясноглазая, облитая сиянием золотистых волос дочь Хильмира показалась ему самой прекрасной женщиной на свете, и девять лет, на которые она была его старше, ничуть не мешали его восхищению.

– Я не могу оставить мою жену, – сказал Стюрмир. Чувствуя себя обиженным, он искал причины, по которым не хотел брать то, что ему не давалось. – Ее родичи Лейринги поднимут вой до самого Асгарда, и тогда со всей южной четвертью будет нелегко сладить. Ты ведь не стал бы моим лучшим другом, если бы я сперва взял в жены твою сестру, а потом отослал ее назад и взял взамен слэттинку?

Даг не возразил: это справедливо. Очень глупо ссориться со своими ради того, чтобы приобрести ненадежную дружбу чужих. Однако брак самого Стюрмира, – не единственный выход.

– Если ты сам не хочешь брать ее в жены, то ведь это может сделать кто-нибудь другой, – заметил он, глядя в насупленное лицо конунга. При свете факела тот, с резкими морщинами и встопорщенными бровями, казался совсем стариком. Да уж, какой из него жених для йомфру Альвборг! – Наверняка среди твоих людей найдется кто-нибудь, кто будет ей подходящей парой.

– Уж не ты ли? – не без язвительности вставил Оттар кормчий. Прыть молодого хёвдингова сына настораживала: не очень ли много он хочет на себя взять?

Стюрмир посмотрел в лицо Дагу.

– А хоть бы и я, – не смущаясь, ответил Даг. – И род, и положение, и заслуги моего отца таковы, что родство с ним не опозорит никакого конунга. И если ты, конунг, сам посватаешь ее для меня, нам едва ли откажут.

Стюрмир помолчал. Если Альвборг и впрямь отдадут этому юнцу после того, как ему самому не раз выказали пренебрежение, это будет так унизительно… Невозможно!

– Я ни о чем не стану просить этого торгаша! – тяжело вымолвил Стюрмир. – Довольно я его упрашивал. И я по горло сыт его дружбой. Мы отплываем сразу же, как только будут готовы корабли.

Даг не стал возражать и спорить дальше. Лицо конунга, его голос, весь его облик говорили о каменно-твердой решимости поступить по-своему. Готовясь ко сну, Даг посмеивался про себя, сам удивляясь своей смелости. Видела бы его сейчас Атла! Дагу вспоминался насмешливый взгляд ее больших серых глаз, и на душе впервые за весь этот бесконечно длинный день было весело. Честное слово, ему не верилось, что он провел в устье реки Видэльв всего один неполный день. Казалось, что, с тех пор как он в последний раз перепрыгнул через борт «Длинногривого», прошло года два! За один этот день в Эльвенэсе Даг набрал столько разных впечатлений, сколько не имел дома за целый год. Голова гудела, перед глазами плыли размытые цветные пятна, красные и зеленые, как камешки в глазах тех серебряных воронов. «Не засну», – успел подумать Даг, опуская голову на подушку. И тут же заснул – как провалился.

Наутро Стюрмир конунг, ничуть не повеселевший, повторил вчерашние распоряжения: готовить «Рогатого Волка» к отплытию и запасаться едой в дорогу.

– Со стороны здешнего конунга было бы неплохо снабдить нас едой и поправить нам оснастку! – ворчали хирдманы Стюрмира. – По его милости мы торчим здесь уже четвертый месяц.

Большая часть отправилась проверять оснастку «Рогатого Волка», который все это время томился в корабельном сарае, остальные собрались запасаться едой в дорогу. Даг присоединился к ним. Сидеть с мрачным и неразговорчивым конунгом было неприятно, да и получше посмотреть Эльвенэс хотелось. К утру проснулось любопытство, а когда еще получится попасть сюда? Вспоминая Хельгу, Даг ощупывал крупные серебряные монеты в кошельке – хорошо бы купить ей в подарок что-нибудь такое, чего дома не видали. Вроде тех воронов, которые вчера улетели от Стюрмира и попали в конце концов к дочери Хильмира конунга.

– У них тут каждый день торг! – объяснял Дагу по дороге Оттар Горбатый. – Надо только знать, к кому пойти. Тут купцы зимуют с любым товаром и всю зиму торгуют. За хлебом надо к говорлинам идти – у них дешевле.

Проходя по улицам меж усадеб и дворов, Даг не раз слышал в говоре толпы упоминания о квиттах, Квиттинге, фьяллях. Похоже, здесь не только торг, здесь и тинг тоже круглый год. Двое мужчин, один по виду торговец, в большой ушастой шапке из говорлинского меха, а второй хирдман, спорили так оживленно, что Даг даже остановился послушать. Собравшаяся вокруг толпа время от времени высказывала свое мнение.

– Теперь только последний дурак будет поддерживать этого Стюрмира! – восклицал торговец. – Он не нужен даже своим собственным квиттам, почему мы должны ему помогать? Никто не спасет обреченного, знаете такую поговорку? Если он не может удержать власть в собственной стране, пусть сам справляется со своими делами!

– Сразу видно торгаша – не видишь дальше своего носа! – свысока смеялся хирдман. – Если мы бросим Стюрмира без помощи, то потеряем на Квиттинге и то, что имеем! Где ты летом пристанешь там с твоим товаром? С кем будешь торговать? С лисицами и росомахами? Без нас фьялли там все разорят, а за железо заломят такую цену, что ты будешь утирать слезы своей роскошной шапкой!

– Придется нам покупать у бьярров их дубины и бронзовые топоры! – смеялись в толпе. – А железо станет дороже золота, и конунги будут дарить дружине не золотые кольца, а железные! Пойду припрячу старый дырявый котел – дочери на приданое хватит!

– А Стюрмир нам не поможет! – не обращая внимания на смех дураков, увлеченно доказывал торговец. – Он больше не конунг! Зачем он нам нужен?

– Его сын ничем не лучше! Кто он, этот Вильмунд – мальчишка, и больше ничего! Что он успел совершить, чем прославился? Что-то не слышно о его подвигах!

– Надо поддержать того, кто имеет дружбу с нашим конунгом! – встрял в разговор еще один слэтт, одетый совсем скромно – ремесленник, не больше. Но его слушали, и он важно продолжал: – Если наш конунг сейчас поддержит Стюрмира, то он еще может выиграть эту тяжбу с сыном. А если наш конунг отступится, то потеряет все!

– Правильно конунг решил выдать йомфру Альвборг за Стюрмира!

– Он еще ничего не решил! Такого родича приобретать опасно!

– Рагневальд Наковальня этого не допустит! Если йомфру Альвборг не отдадут ему, он вообще не пойдет ни на какую войну!

– А войны и не будет, если ее не отдадут за Стюрмира! Если она не будет женой Стюрмира, зачем наш конунг станет ему помогать?

У Дага голова шла кругом, он уже не успевал осмыслить каждый поворот спора. И торговец, и хирдман, и ремесленник были такие обыкновенные, непримечательные, и от этого казалось, что таких, как они, – сотни и тысячи, что их устами говорит весь Эльвенэс. Перед ним стояли всего лишь торговец, хирдман и ремесленник, но дело Стюрмира конунга на глазах катилось в пропасть, точно приговор ему произнес сам Один. Дага коробила вольность, с которой здешние простолюдины обсуждали дела Стюрмира конунга, не раз подмывало вмешаться, но он сдерживался: не дома. А слэтты не обращали на Дага никакого внимания, хотя узнать квитта было нетрудно: и застежка плаща с волчьей головой, и две тоненькие косички на висках, заправленные за уши, сразу отличали его от слэттов.

Нет, кто-то все же его заметил. Глядя в раскрасневшееся, разгоряченное спором лицо торговца, Даг внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, он встретил этот взгляд – спокойный, внимательный, проницательный. В пяти шагах от него в толпе стоял… Даг даже не сразу поверил своим глазам – решил, что мерещится, что это лицо, снившееся ночью, перескочило в толпу прямо из его собственной памяти. Наследник, Хеймир сын Хильмира, в той же белой медвежьей накидке, с теми же тремя или четырьмя серебряными цепями на груди, стоял за спиной у торговца в меховой шапке и внимательно слушал спор, ни словом, ни движением не выдавая своего интереса или даже присутствия.

– А если йомфру Альвборг… – начал ремесленник и вдруг замер с открытым ртом.

Наследник приветливо, чуть снисходительно улыбнулся и кивнул: дескать, продолжай, добрый человек, что ты хотел сказать? Но ремесленник не стал продолжать, а закрыл рот и поклонился. Толпа зашевелилась, люди стали оборачиваться, потом заахали, закланялись. Приняв эту дань почтения, Наследник так же, без единого слова, пошел прочь. Три хирдмана шагали по бокам и сзади, создавая вокруг него небольшое, но неприкосновенное пространство. И толпа уже не возобновляла прежнего разговора. Ни страха, ни смущения на лицах не было заметно, просто Наследник одним своим появлением как будто решил все споры.

Даг смотрел вслед неторопливо шагающему Наследнику не отрываясь. За вчерашний день он достаточно много услышал об этом человеке. Это он, по словам Стюрмировых хирдманов, выступал против того, чтобы оказывать помощь Стюрмиру конунгу. Если бы не он, то, несмотря на грубость Стюрмира, расчетливый Хильмир конунг уже давно дал бы и людей, и корабли, и даже свою дочь Альвборг для закрепления союза.

Забыв об Оттаре и прочих, от которых он давно отстал, не видя ничего, кроме белого меха накидки Хеймира, Даг стал пробираться следом. Если кто-то и может дать ему ответ – то только он, Наследник.

– По… Подожди, послушай! Хеймир сын Хильмира! – крикнул Даг, приблизившись шага на три.

Против его ожиданий, Наследник тут же остановился и обернулся, точно ждал оклика. Даг приободрился: он думал, что привлечь внимание этого гордеца будет так просто.

– Тебя зовут Даг сын Хельги? Сын Хельги Птичьего Носа, хёвдинга восточного берега? Так? – уверенно уточнил Наследник. Он ничуть не удивился, что за ним бежит квитт, с которым они никогда и двумя словами не обменялись.

– Так, – подтвердил Даг. – Я хочу поговорить с тобой.

Наследник спокойно и с неким интересом разглядывал лицо собеседника, и Даг вдруг растерялся, забыл, что хотел сказать. Наследник был старше всего лет на семь, но выглядел мудрее, будто живет не в первый раз. Они с Дагом казались людьми каких-то разных пород. В лице Хеймира отражались ум, глубина, уверенность, готовность быстро осмыслить все, что придется услышать, связать с уже известным, принять решение. Даг же выражал само чистосердечное и честное невежество, жажду истины и справедливости.

– У вас, я думаю, каждый кузнец не позволяет себе распоряжаться рукой дочери конунга? – спросил Наследник, намекая на только что услышанный спор, и улыбнулся, точно хотел подбодрить собеседника.

От звука его голоса у Дага несколько полегчало на сердце: всегда приятно, когда с тобой разговаривают.

– Да! – тут же согласился он и торопливо продолжил: – Я говорил со Стюрмиром конунгом и с другими нашими людьми. Стюрмир конунг живет здесь четвертый месяц, потому что вы не можете решиться ни дать ему помощь, ни отказать в ней. Не подумай, что я хочу обидеть тебя или твоего отца, но почему вы медлите, позволяя чуть ли не рабам обсуждать ваши решения? Почему вы не созовете тинг, не принесете жертвы, не попросите совета у богов?

– У богов? – повторил Наследник и даже приподнял брови, точно его очень удивило это предложение. С поднятыми бровями он стал вдруг очень похож на отца, и Дагу на миг померещилось, что перед ним стоит сам конунг слэттов.

– Да, – подтвердил Даг. – Все же так делают…

Лицо Наследника выразило сомнение. Он снова стал самим собой, то есть чем-то большим, чем просто конунг. «Делают-то все, но всем ли это приносит пользу?» – казалось, хотел он сказать. А Даг вдруг заметил, что Наследник чуть ниже его ростом. Это его удивило: сын Хильмира конунга держался так величаво и уверенно, что казался выше всех.

– Когда у нас на Остром мысу был осенний тинг, Стюрмир конунг принес жертвы и попросил совета у богов, – продолжил Даг, но сам уже невольно усомнился, а правильно ли это было. – И сами боги через Волчий Камень велели квиттам искать помощи у слэттов…

Наследник слегка кивнул и на миг опустил веки, намекая, что это он знает и повторять не стоит.

– Пойдем-ка, – сказал он и знаком предложил Дагу идти вперед. Вокруг них уже скапливались любопытные, так что это было вполне своевременно.

– Почему вы не соберете тинг? – повторил Даг.

– Потому что люди должны решить, что им говорить на тинге. Решить, чего они хотят, – ответил Хеймир, глядя куда-то в толпу, но не останавливая взгляда ни на ком в отдельности. – Иначе будет не тинг, а женская перебранка. А боги… Видишь ли, боги хотят того, чего хочет большая часть народа.

– Что? – Даг нахмурился и заглянул в лицо Наследнику. Этих простых слов он не понял. – Ведь люди хотят того, чего хотят боги!

– Ну, да, – невозмутимо согласился Наследник. – Так оно и есть. Боги вкладывают в головы людей свою волю, а люди даже не знают об этом. Тинг всегда кричит то самое, чего хочет Один, голос тинга и есть голос богов. Запомни на всякий случай, – Наследник вдруг остановился и посмотрел в глаза Дагу, и Даг против воли, не замечая этого, пригнул голову, чтобы не смотреть в серые проницательные глаза Наследника сверху вниз, – уверенно править людьми будет только тот конунг, который поведет их в ту сторону, в какую они сами хотят идти. Пусть люди думают, что конунг ведет их – ответственность приятнее спихнуть на чужую шею. Но на самом деле конунг – только штевень корабля. Ведь корабль несет штевень, а не штевень тащит за собой весь тяжелый корабль, верно? Что бы там ни говорил Эгиль о своей замечательной «Жабе».

Наследник усмехнулся, и Даг перевел дух. А Наследник вдруг спросил:

– Так ты уверен, что квитты хотят получить помощь от слэттов?

– Конечно. – Даг вскинул глаза, не зная, зачем задавать вопрос, на который может быть только один ответ. – Квитты вообще не хотят никакой войны! – вдруг вырвалось у него. Другому он не сразу решился бы признаться в этом, чтобы не навлечь на себя и на все племя подозрения в трусости, но глаза Наследника говорили: ему можно. – Нам и так неплохо! У нас на восточном побережье живут мирные люди!

– Это хорошо! – Наследник задумчиво кивнул и двинулся дальше, и Даг пошел рядом с ним, как привязанный. – Вот что! – через несколько шагов сказал Наследник. – Ты, я вижу, не отличаешься робостью, Даг сын Хельги. Поговори со своим конунгом. Меня он не любит и мои слова пропускает мимо ушей. Но с тобой, мне кажется, у нас одна цель. Я тоже хочу, чтобы на Квиттинге оставалось как можно больше неразоренных земель. Так скажи ему…

Наследник на миг запнулся, глядя мимо Дага, взгляд его стал сосредоточеннее и острее, а потом он произнес:

Будет слово былью —

Бальдр правой рати

С лосем влажных долов

Лезвий лес получит.

Вождь женой увидит

Жара влаги Сагу,

Коль клянется Стюрмир

К нам не рушить дружбы.[34]

Что там говорил Эгиль вчера на пиру про Сторвальда? Так и сыплет стихами, как обычной речью? Выходит, не он один здесь такой. Наследник складывает стихи не хуже, насколько Даг мог судить. И не медленнее. Впрочем, Даг уже держался настолько высокого мнения о сыне Хильмира конунга, что не удивился. Было бы странно, если бы тот не владел всеми девятью искусствами лучше всех ныне живущих.[35]

– Ты понял? – окончив вису*, Наследник остро глянул Дагу в глаза.

Даг кивнул. Сейчас он еще не очень понял, чего хочет от него Наследник, но его строчки так глубоко отпечатались в памяти Дага, что он мог их вспомнить и обдумать на досуге как следует.

Кивнув на прощанье, Наследник пошел прочь. Через три-четыре шага он обернулся:

– Да, вот еще что. Даже если Стюрмир конунг собирается отплыть в ближайшие дни, ему нет надобности беспокоиться о хлебе и корабельных канатах. Все будет ему доставлено.

Даг опять кивнул, имея в виду поблагодарить. Спокойно, с видом непринужденного достоинства, которое сильнее любой заносчивости, Наследник удалялся куда-то к морю через суетливую, деловитую толпу Эльвенэса, и три хирдмана по бокам создавали вокруг мохнатого пятна белой накидки небольшое, но неприкосновенное пространство.

* * *

После отплытия кораблей в Хравнефьорде стало пустовато и скучно. Почти на каждом дворе и в каждой усадьбе не хватало сына, брата, мужа – тех, кто отправился или на юг с Брендольвом, или на юго-восток с Дагом. Сразу обнаружилось, что зима, что дни коротки и пасмурны, а ночи – долги и темны. Раньше, при наплыве гостей и новостей, этого как-то не замечали, но теперь зима заявила о своих правах во всей полноте.

Вечерами все оставшиеся дома пораньше собирались в кружок к очагу, но разговоры велись вялые. По привычке принимались за саги, но довольно скоро подвиги Сигурда или Вёлунда* наводили на мысль об отсутствующих близких, и языки начинали молотить обмолоченную солому – толковать о том, о чем никто не мог сказать ничего нового. «Хотелось бы знать, благополучно ли сойдет дорога… Любопытно, легко ли найти подходящий ночлег по пути к слэттам… Как-то их там примут? Говорят, Хильмир конунг учтив и гостеприимен… Ну, да! То-то Стюрмир конунг у него загостился… Ну уж такого знатного человека, как сын хёвдинга, он ведь примет как следует… Да… Хотелось бы знать…»

Прежде самая веселая из всех, теперь Хельга стала едва ли не самой грустной.

– Обручение переменило нашу девушку! – поговаривали домочадцы Тингваля. – Смотрите – она теперь уже так не прыгает, не смеется чуть что.

– Уж не сглазил ли ее кто-нибудь? – шептали женщины и косились в сторону Вершины.

– Да при чем тут сглаз, сохрани богиня Фригг! Проводить разом и брата, и жениха – тут заскучаешь!

Хельга была благодарна домочадцам, которые сами себе объяснили ее тоску и не приставали с расспросами. Сама она целыми днями думала о Даге и мечтала, чтобы он поскорее вернулся. Она так привыкла быть с ним, что теперь постоянно ощущала рядом зияющую пустоту. Место на скамье, не занятое Дагом, светилось и казалось мертвым. Хельга все время думала о Даге и тосковала, но мысли о брате защищали ее от мыслей о другом – о том, что остался за стеной зимних сумерек. Теперь уже зная, что своей тоской порождает и в нем тоску по невозможному, Хельга старалась сосредоточить все устремления своей души только на Даге. Если бы он был с ней, родной, спокойный, надежный, как скала, не задающий вопросов, готовый всегда помочь чем угодно! Тогда Хельга не чувствовала бы себя так одиноко в доме, полном близких людей. Брат оставался самой сильной ее привязанностью в разноликом человеческом мире, и Хельга тосковала по нему как по самой надежной защите от тоски по Ворону – по иной жизни, которую он ей открыл. Стараясь отвлечься, Хельга целыми днями искала себе дело, но, отыскав, уставала от любой, даже простой работы за считаные мгновения. И ветер был холоднее, и вечер темнее, чем в прошлые зимы, и каша со сливками и малиной казалась противна, как сухой олений мох.

Когда в Тингваль приковылял старый Блюнд из Гнезда – дворика над самым морем, – Хельга обрадовалась ему, как радовалась в былые дни знатным и разговорчивым гостям. Ей стал дорог любой повод не оставаться наедине со своими мыслями, и даже согнутый, кашляющий старик был хорош тем, что не пускал к ней прекрасный смуглый призрак.

– Как у вас там дела? Как поживаете? Не слышно ли чего? – набросилась она на старика с расспросами, готовая выслушать даже новости вроде того, что большая сеть опять прохудилась, а собака ощенилась сразу восемью щенками.

– Кто-то перебил нам все горшки в кухне! Никто и не видел! – пожаловался Блюнд. – Вчера вечером – только и слышали грохот.

– Может, опять тролли? – хихикнула Скветта.

– Нет, я слышал шаги за дверью. И следы видел на дворе. Человеческие. – Старик покачал головой и добавил: – А Гудфрида слегла! Уже третий день. Не ест ничего, только воду пьет. А работать кто будет? Хорошо бы фру Мальгерд послала ей рунную палочку…

– Бабушка, а можно я отнесу! – взмолилась Хельга. – Тут не так уж далеко. Мне все равно нечего делать, пока шерсть не высохла!

– Хорошо! – Заглянув в ее умоляющие глаза, фру Мальгерд вздохнула. Когда окрашенная шерсть высохнет, Хельга мгновенно придумает себе другое дело, лишь бы не сидеть на одном месте. – Только возьми с собой кого-нибудь, не ходи одна.

Блюнду дали мешочек съестных припасов, и старик отправился восвояси. А фру Мальгерд вынула из сундука небольшую ясеневую палочку, срезанную во время убывания луны, и принялась готовить амулет. Забившись в угол, Хельга наблюдала за тем, как она сперва бормочет что-то про себя, глядя на гладкую палочку у себя в руках – подбирает руны, потом осторожно царапает их самым кончиком ножа, чтобы посмотреть, красиво ли вышло. Это очень важно, объясняла бабушка Хельге, красивое заклинание действует гораздо лучше корявого. Потом следует вырезать заклинание, потом завернуть палочку в девять слоев кожи или бересты и девять раз обмотать ремешком. А размотать должен сам больной перед тем, как положить палочку под подушку. И тогда сила убывающей луны унесет болезнь. Глядя, как внимательно и кропотливо работает бабушка Мальгерд, Хельга завидовала ее мудрости, терпению, вниманию – всему тому, чем она так мечтала обладать… Бабушка Мальгерд не слушала песен ветра, не парила над туманным морем в объятиях человека-ворона, но знала о связи земли и небес не меньше, чем ее внучка, любимая духом побережья. Мало видеть невидимое и слышать неслышное – надо еще уметь обратить свою зоркость во благо. И сейчас, томимая своим влечением к Ворону, Хельга терзалась угрызениями совести перед человеческим родом, который ее вырастил и который она едва не покинула, и особенно сильно хотела быть ему полезной. И особенно мало верила в свою способность что-то сделать…

Крепко сжимая в ладони замотанную палочку для невестки старого Блюнда, Хельга отправилась в Гнездо. С собой она взяла Атлу, а когда они выходили из ворот усадьбы, их догнал Равнир.

– Возьмите и меня! – попросил он. – Даг не взял меня в поход, так, может, с тобой, Хельга Ручеек, мне больше повезет.

– Странно! – Атла выразительно пожала плечами. – Мы ведь идем не к Хрингу Тощему и не к Фроди Бороде. У Блюнда нет дочери, а его невестка некрасива и больна… Короче, чего тебе там надо?

– Хочу пройтись с такой красоткой, как ты! – съязвил Равнир в ответ. – Выпал же и мне удобный случай, когда твоего Вальгарда Зубастого нет поблизости!

– Да уж конечно, у него есть теперь занятие поважнее, чем бегать за девушками! – не растерялась и Атла.

– Ой, перестаньте! – попросила Хельга. Эти слова напоминали ей все самое неприятное, что случилось в последнее время: злосчастный поединок Вальгарда с Аудниром и отъезд Дага.

Равнир и Атла замолчали, но ненадолго. Вскоре они опять принялись болтать, то посмеиваясь, то перебраниваясь, но не слишком всерьез, чтобы требовалось их мирить. Хельга приотстала. Тропинка шла вдоль моря, и она вглядывалась в сереющую даль, зачарованная таким близким, властным, ненужным, но неодолимым воспоминанием.

А в голубизне неба за фьордом она видела стройную высокую фигуру женщины, которая легко и неспешно шла по воздушной тропе между облаками и вершинами гор. Ее одежда была белой, как облака и снег, и белые волосы вились широкой волной, а на прекрасном лице застыла печаль, взгляд ярко-синих глаз грустно скользил по молчащей, замершей земле. Всю зиму прекрасная Фрейя* ищет своего мужа и не может найти его, и от ее горя тоска полнит сердца всех живых. А когда Фрейя найдет его, тогда она засмеется и волосы ее вспыхнут золотым солнечным блеском. Сердце мира наполнится любовью и радостью, и наступит весна…

– Кого ты высматриваешь, девушка? – Равнир обернулся на ходу, приостановился, чтобы Хельга могла их догнать. – Наших героев ждать еще слишком рано. Может быть, Леркена?

– А кто такой этот ваш Леркен? – осведомилась Атла. – Я уже не в первый раз о нем слышу.

– Это был скальд, он жил лет триста назад, – охотно пустился рассказывать Равнир. Рассказывать он и умел, и любил, и ради этого удовольствия готов был даже отложить на время перепалку. – Никто не умел слагать стихи так красиво, как он, только люди часто обижались: из его стихов не очень-то поймешь, про кого именно они сложены. Их можно было отнести сразу ко всем людям. Понимаешь, это так странно! Все равно как если бы ты заказала нашему Орму башмаки для себя, а он сшил такие, что и Вальгарду придутся впору!

Девушки засмеялись, вообразив подобную обновку.

– Да уж и мы на Севере слышали, какими должны быть стихи! – фыркнула Атла. – Наш хёльд тоже любил их складывать. Строчку сворует у одного, строчку у другого, кеннинг у третьего – вот и он как бы тоже скальд!

– Наш Леркен ни у кого ничего не воровал! – Равнир даже обиделся. – А у него не воруют, потому что его стихи сразу видно! Но был один человек, который его стихов терпеть не мог. У Леркена была жена. Ее звали Сигне, она была молода и очень красива. Когда она расчесывала свои волосы, то в доме становилось от них светло. А когда она кричала на своего мужа, если он возвращался с очередного пира слишком поздно и слишком пьяный, то даже чайки разлетались от испуга.

Хельга слушала, и хорошо знакомая сага вдруг навела ее на неожиданную мысль. Ведь не она первая за триста лет увидела Блуждающего Скальда. И не она одна знала, что дух побережья может принимать человеческий облик – тот облик, которым одарило его сознание людей, думающих о нем и стремящихся к нему. Значит, были и другие, кто переживал тот же мучительный разлад, кто понял судьбу Леркена и соединил ее со своей. Значит, и другие до нее вот так же вглядывались в воздушную тропу между морем и небом, примеривались, куда поставить ногу. И все эти люди нашли какой-то выход. Какой?

…Жена его Сигне сердилась, что Леркен так часто ездит по пирам петь свои песни и совсем не бывает дома. И однажды во время его поездки она умерла. Вернувшись, Леркен нашел ее мертвой. «Часто я забывал о тебе, – сказал он тогда. – Но теперь я сам сделаю все, что нужно». И взял он жену свою на руки, положил в лодку и повез искать место, где можно было бы похоронить ее. А на море поднялся туман, и Леркен потерял берег. Сколько ни плыл он, факелом освещая путь, берег не показывался и туман поглощал его снова. С тех пор он так и плавает, Леркен Блуждающий Огонь, и не гаснет его факел, и по-прежнему прекрасно лицо его мертвой жены, а сам он лишен смерти…

В Гнезде жена Блюнда встретила гостей ворчливыми причитаниями.

– Все миски перебил! – заговорила она, едва буркнув что-то вместо приветствия. – Чтоб его тролли взяли!

– Да кого? – не понял Равнир.

– Того, кто все это натворил! – Старуха кивнула на кучу черепков в углу, которую не выбрасывала нарочно для того, чтобы показывать соседям. – А с котлом что сделал!

Она подняла обеими руками черный котел, и гости ахнули: железные бока были сплющены и почти прижаты друг к другу, словно слепленные из мягкой сырой глины.

– Да он сам – из рода великанов! – определил Равнир и дернул себя за кончик носа. – Таких силачей у нас в округе немного!

– Исключая тебя! – съязвила Атла.

– Вчера вечером я был занят! – надменно заверил Равнир.

– И кто может это подтвердить? Сольвёр, Скветта или Хлодвейг дочь Хринга?

Хельга тем временем прошла во вторую каморку, где лежала больная. Гудфрида, еще молодая женщина, поблекла и выглядела старше своих лет из-за частых болезней, неудачных родов и полуголодной жизни – к Гнезду примыкало лишь несколько клочком тощей каменистой земли, и зачастую домочадцы Блюнда месяцами питались только тем, что он выловит из моря.

– Фру Мальгерд прислала пшена и масла – Блюнд варит кашу, от хорошей еды ты окрепнешь! – старалась подбодрить ее Хельга. Тесная, темная, душная и не слишком теплая каморка наводила на нее отчаянную тоску, и она старалась не думать – каково жить здесь всегда.

– Спасибо, – невнятно поблагодарила Гудфрида. Она даже не подняла головы, а только повернула к Хельге бледное лицо с отекшими веками, отчего глаза ее казались какими-то посторонними. – Только мне каша не поможет. Я знаю – Кальв больше никогда не вернется. Он погибнет, и я умру вместе с ним.

– Что ты говоришь! – Хельга замахала руками. Она помнила, что муж Гудфриды уплыл на корабле Брендольва, и дурное пророчество касалось обоих. – С ними ничего не случится! Брендольв не допустит этого! Он уже не раз был в походах и доказал свою удачу! Он вернется, и Кальв вернется. Вот увидишь!

– Брендольв хёльд, может, и вернется, – равнодушно согласилась Гудфрида. – У знатных много удачи. А нам не хватит. Кальв не вернется. Я знаю. За мной приходила норна и стояла у ног.

– Так я же принесла тебе рунную палочку! Возьми разверни!

Хельга торопливо сунула в руки женщине палочку, завернутую в кожу. Равнодушно, как по обязанности, Гудфрида стала разматывать ремешок и девять слоев кожи, а Хельга зачем-то считала про себя, хотя этого не требовалось. Нет, так нельзя! Если не думать, не верить, не искать сил, пробужденных и призванных ворожбой, то никакие руны не помогут. Где же вы, силы? «Давать должен тот, кто сам имеет!» – шепнул ей в самое ухо голос Ворона, живой, теплый, близкий, точно он стоял за плечом. Глядя в дым очага широко раскрытыми застывшими глазами, Хельга видела трепет туманного моря и бессловесным порывом души звала к себе все это – голос ветра и движение сока под древесной корой, мягкость мелкой волны и шершавость гранита. Сотни нитей сплелись и окутали ее живой тканью; Хельга протянула руки, точно просила о чем-то…

В дыму очага возник образ бабушки Мальгерд – немного сгорбленной, но по-своему изящной, величавой, красивой в своей синей накидке и с серым покрывалом на голове… Только это не фру Мальгерд, а какая-то другая женщина… Незнакомая, но лицо ее так мудро и приветливо, словно знаешь ее всю жизнь… Отчаянным усилием Хельга старалась удержать видение, зная, что впервые в жизни может не просто видеть, а и сделать что-то полезное. Призрачная женщина стояла возле изголовья Гудфриды и держала ладони наготове, точно хотела что-то в них принять.

Гудфрида размотала палочку и сунула ее под подушку, а потом уронила голову. Женщина в дыму очага свела ладони вместе, и между ними затлел огонек. Сначала слабый, он разгорался с каждым мгновением ярче, и вот уже добрая диса держит в ладонях яркое пламя, которое освещает всю ее фигуру… Гудфрида подняла голову, удивленно огляделась.

– Откуда так хорошо пахнет? – спросила она.

От звука ее голоса дым заколебался сильнее. Женская фигура растаяла. Хельга стояла не шевелясь и все еще видела дису с огнем на ладонях. Она была совершенно обессилена, но счастлива, уверенная, что главное сделано.

– Каша готова! – Из кухни просунулась голова Блюнда. – Будешь есть?

А Хельга тихо смеялась от радости, прижала ко рту кулак. Она поняла, что означало ее видение.

– Я видела дису! – сказала она Гудфриде. – Диса стояла возле изголовья и держала огонь на ладони. Это огонь твоей жизни, и он был очень силен и ярок! Это значит, что ты выздоровеешь и Кальв вернется живым. Я знаю! Знаю!

Гудфрида и Блюнд удивленно смотрели на дочь хёвдинга, не зная, верить ли ее словам. Они стояли тут же, но не видели никакой дисы. Старуха возле очага неприязненно трясла головой.

– Диса, диса! – бормотала она. – Добрые дисы только для знатных людей. Живу шестьдесят лет, а не видела ни одной доброй дисы. К нам заходят только злые!

Но разубедить Хельгу старухина болтовня не смогла бы. Душа ее ликовала, и даже серое небо казалось просветлевшим. «Ты видишь! Ты видишь!» – взывала она к Ворону, позабыв намерение больше не звать его. Но сейчас она не могла иначе, все ее существо стремилось к нему, как река стремится к морю. «Милый мой, любимый, дорогой!» – пело само ее сердце, и простым и естественным делом казалось обращать к духу побережья слова человеческой любви. На сердце у Хельги было горячо, и она знала, что этот жар греет Ворона, это странное существо, которое больше человека, но меньше божества. Боги сотворили его, соединив в его духе бесчисленное множество духов природы, а люди пробудили в нем разум и чувство, взывая к его защите своим разумом и чувством. А она, Хельга по прозвищу Ручеек, дала ему любовь, порожденную ее собственной готовностью любить. «На дар жди ответа», – говорил Отец Богов. Дух побережья отозвался, в ответ на ее любовь дав ей неведомые ранее силы.

Короткий зимний день кончился быстро, и когда Хельга, Атла и Равнир шли по тропинке обратно, сумерки уже сгущались.

– Как под котлом, – определил Равнир, окинув тоскливым взглядом чугунный небосвод.

Девушки вздохнули в ответ. Зимняя тьма угнетала, недостаток света мучил, как удушье.

– А как же вандры живут? – бормотала Атла. – У них, говорят, зимой солнце и вовсе не встает…

– Ты бы еще про Эльденланд вспомнила!

Тени от кустов и валунов шевелились под ветром, точно живые, под обрывом берега было совсем темно. Хорошо знакомый берег казался чужим и неприветливым, как владение инеистых великанов, и все трое невольно прибавляли шагу, торопясь добраться до людных мест. В ясный день кого только здесь не встретишь – кто к морю, кто от моря с корзиной рыбы, кто на пастбище, кто с лошадью в лес, один в нарядной одежде едет в гости, другой любезничает у каменной изгороди с соседской скотницей… А сейчас – только ветер и валуны, точно от создания мира тут не бывало людей. Как в том пророчестве: «Земли тогда не было, не было неба. Трава не росла, всюду бездна зияла…»

– Вон еще кто-то бродит! – сказал вдруг Равнир. – Не пойму… Еще кому не сидится-то дома в такую троллиную погоду?

– Где? Кого ты увидел? – насторожилась Атла.

Хельга вздрогнула и поспешно огляделась. Она сомневалась, что Ворон покажется при Равнире и Атле, но не могла не ждать – а вдруг… Однако то, что она увидела, не имело с Вороном ничего общего.

– Вон, возле камня! – Равнир показал рукой на что-то большое, шевелящееся возле самой полосы прибоя. – Эй!

Но ответа на окрик не последовало. Темная сгорбленная фигура медленно брела впереди, не оглядываясь, слегка покачивалась на ходу, корочка льда обламывалась под тяжелой поступью.

– Не кричи! – попросила Атла и неуверенно добавила: – Это не медведь?

– Откуда? – удивился Равнир. – А тролль его знает…

Хельга поежилась и схватила Равнира за локоть. Темная молчаливая фигура дышала чем-то необычным, неприятным… Нет, очертания были вполне человеческие, в них даже угадывалось что-то знакомое. А голос в глубине души твердил, что лучше бы им этого неприкаянного гуляку не встречать….

Равнир тоже хмурился, вглядывался, стараясь узнать полузнакомую фигуру. Но кричать он больше не пробовал.

– Да великаны с ним! – решил Равнир наконец. – Нам все равно не по пути.

Темная фигура медленно удалялась вдоль берега, а тропинка на Тингваль уходила от моря. Ветер пробирал дрожью даже через меховую накидку, под небом было неуютно. Скорее хотелось в теплый дом, в тесный кружок у очага.

– Орре наверняка опять рассказывает про Греттира! – сказал Равнир, когда до ворот усадьбы оставалось шагов пятьдесят. – Он же вчера добрался как раз до того, как Греттир пришел в усадьбу Торхалля… У которого всю скотину погубил оживший мертвец…

Хельга вдруг остановилась. Темная сгорбленная фигура, неуклюже бредущая по самой полосе прибоя, опять встала у нее перед глазами. Ее осенила такая догадка, от которой волосы шевельнулись и по спине пробежала холодная дрожь, точно озябший тролль погладил мохнатой лапой.

– Этот… кого мы видели… – пробормотала она, подняв к лицу Равнира бессмысленный от ужаса взгляд. – Если бы я не знала, что он умер… я бы сказала, что это Ауднир…

Несколько мгновений Равнир недоумевающе смотрел на нее, а потом до него дошло. Резко оглянувшись к морю, он схватил Хельгу за руку и бегом потащил в ворота усадьбы. Густая липкая тьма выползала из моря и тянула руки им вслед.

* * *

Хринг хёльд по прозвищу Тощий очень уважал старину. Род его был небогат, но древен и происходил от потомков самого Хельги Убийцы Хундинга. Того, о котором говорит сказание:

Хельги сорвал

шатер на носу

так, что дружина

от сна пробудилась;

воины видят —

рассвет наступил, —

проворно они

паруса расшитые

начали ставить

в Варинсфьорде.[36]

Хринг Тощий очень любил поговорить о своем предке и гордился им тем более, что в настоящем предметов гордости у него оставалось немного. В округе Тингваля род его считался не самым богатым, свою жизнь он прожил тихо и скромно, поскольку слабая грудь и кашель, мучивший его с детства, не позволяли мечтать о морских походах и воинской славе. К счастью, сын его Рамбьёрн унаследовал родовую гордость, но не унаследовал болезни, так что теперь, сидя по вечерам у огня и слушая тихие вздохи жены и дочери, Хринг хёльд мечтал о новой славе, которую добудет Рамбьёрн под предводительством Брендольва сына Гудмода и молодого Вильмунда конунга. Может быть, Хринг Тощий еще доживет до того дня, когда эти древние стены снова покроются ткаными коврами, на столы встанут золоченые кубки, горящие так ярко, что не потребуется огня…

– Что-то дверь скрипит! – сказала фру Арнтруда. Сидя у очага, она пряла шерсть, и ее суровый вид без слов говорил: чем предаваться пустым мечтаниям, лучше бы раздобыть что-нибудь существенное для дома и хозяйства! А то опять позовут на пир, а хозяйке нечего надеть! – Ты заперла хлев?

Она обернулась к служанке. Снилла, притворно суетливая и непроходимо ленивая худощавая женщина, усердно закивала:

– Заперла, заперла! А как же! Такой ветер!

– Это ветер где-то шумит, – сказала Хлодвейг. – Когда тихо, каждую мышь слышно.

Был бы дома Рамбьёрн, любитель поговорить, никто из них не услышал бы ветра. Хлодвейг не любила долгих зимних вечеров, когда от ужина до отхода ко сну не услышишь ничего, кроме скрипа дверей да голосов домочадцев. За каждого из них Хлодвейг сама могла бы сказать решительно все, что только тому может прийти в голову. «Говорила я тебе – лучше мой молочные ведра, а то скиснет…» – это мать. «Я все вымыла и высушила на ветру! – клянется Снилла. – Это Снют рядом разбросал рыбьи отходы – нет бы сразу отнести в хлев…» «Весь фьорд тогда был покрыт кораблями, и у каждого была золоченая голова дракона на носу! – вспоминает отец о тех походах, которых никогда не видел, но которые скрашивают его собственное серое существование. – И у каждого паруса были цветные, красные, синие, зеленые, а у конунга Хельги даже шитый золотом…» «Ох, как кости ноют! – кривит морщинистое лицо Снют, старый работник. – Это опять к снегу…»

Хлодвейг не удержалась от вздоха. Напрасно она все-таки побоялась дождя со снегом, который влажной противной пеленой висел над берегом с утра, и не пошла в Тингваль. Дома работы мало, мать отпустила бы. Зато в Тингвале так хорошо, так просторно, так весело горит огонь в трех очагах в гриднице, и там так много народу! Есть гости с других усадеб, играют в тавлеи, рассказывают саги, женщины рукодельничают, мужчины обсуждают дела, молодежь смеется… В мыслях Хлодвейг мелькнуло остроносое и все равно привлекательное, живое лицо Равнира, и она улыбнулась, слегка махнула рукой, отгоняя видение.

Серая кошка, гревшаяся у огня, тяжело вздохнула, будто ей ой как трудно жить на свете.

– Несчастненькая ты наша! – насмешливо посочувствовала ей Хлодвейг. И опять пожалела себя, что сидит дома, где словом не с кем перемолвиться, а не в Тингвале, где так хорошо!

За деревянной стеной послышался какой-то шум, невнятный топот. Кто-то большой и тяжелый будто терся боком о перегородку. Коротко мыкнула одна из коров.

– Какая-то корова отвязалась! – решила фру Арнтруда и кивком послала Сниллу во двор. – Поди посмотри.

Снилла неохотно поднялась и стала копаться в куче потертых накидок и плащей. Ветер выл во дворе, и от одной мысли о том, что сейчас надо туда выйти, становилось тоскливо.

– Ну, ты идешь? – подгоняла ее хозяйка. – Всегда ты так: сегодня запрягаешь, завтра едешь!

– Напрасно все-таки ты велела забить эту дверь! – сказал Хринг хёльд. – Ее не зря прорубили когда-то. В старину люди были не глупее нас с тобой! Сейчас не пришлось бы выходить во двор, будь эта дверь открыта!

– Если в древности люди жили в хлеву, я очень рада, что подождала родиться! – сварливо отозвалась фру Арнтруда. – А если кому-то очень нравится, как пахнет навозом, то он может переселяться в хлев. Хоть навсегда!

Хлодвейг встала и натянула накидку. Она не любила слушать, как родители бранятся. В молодости Арнтруда дочь Торберга прельстилась знатностью жениха и всю жизнь не могла простить ему бедности. Причин для недовольства находилось предостаточно. В самой крупной причине семейство жило – это был их собственный дом. Из восхищенного почтения к предкам Хринг хёльд отказывался сделать то, что следовало бы сделать еще его прадеду – разобрать дом, который возвели еще родные внуки Хельги Убийцы Хундинга, и построить новый. В длину здание тянулось шагов на тридцать, поскольку когда-то предназначалось для целого рода с многочисленной челядью. На высоту человеческого роста стены были выложены из грубо отесанных глыб зернистого серого гранита, а потом сразу начиналась крыша, так что рослый человек не мог стоять слишком близко к стене. Огромные высокие скаты, покрытые дерном, поросшие травой и мелким кустарником, издали напоминали холм.

Наследники древнего героя разгородили «длинный дом» двумя деревянными перегородками, в крайнем помещении поставили скотину, среднее отвели для людей, а третью часть приспособили под амбар и кладовку. Фру Арнтруда всю жизнь бранилась: ни кухни, ни гридницы, ни девичьей – все не как у людей! Запах хлева так ей досаждал, что она приказала заколотить дверь, которая вела из человеческой половины дома в коровью, и то для этого потребовалось не меньше десяти лет войны с мужем. Однажды Хринг уступил, но вот уже десять лет при каждом удобном случае напоминал жене, что она была неправа.

Вслед за вздыхающей Сниллой Хлодвейг вышла во двор. Холодный влажный ветер кинулся ей в лицо, точно давно топтался тут в нетерпеливом ожидании. Прикрывая щеку краем капюшона, Хлодвейг прошла к двери в хлев.

– Здесь открыто! – крикнула Снилла, шедшая впереди с факелом. Ветер трепал, приминал, рвал на клочки неустойчивое пламя, и служанка старалась телом загородить его. – Кто же открыл? Я хорошо помню, я закрывала! Наверное, Снют пошел спать к коровам. Снют! – закричала она, шагнув внутрь коровника. – Ты здесь? Где ты, старый тюлень? Эй!

Войдя вслед за ней и сбросив капюшон с лица, Хлодвейг увидела в хлеву человека. Стоя спиной к двери, он суетливо отвязывал одну из коров, но не мог управиться с веревкой, дергал, торопился. Это был не Снют и вообще не кто-то из домочадцев Обиталища Троллей.

– Ты кто такой? – возмущенно взвизгнула Снилла. – Ты чего делаешь возле наших коров! Ворюга! Хозяин! Лю…

Дальше раздался квакающий звук, будто кричавшую взяли за горло. Вор обернулся, и у обеих женщин кровь застыла в жилах. Они увидели лицо, которого никак не могли здесь увидеть, знакомое, но совершенно невозможное здесь и сейчас. От коровьего стойла к ним повернулся Ауднир Бережливый, брат Гудмода Горячего, убитый на поединке… дней уж с двадцать назад.

Хлодвейг стояла приоткрыв рот и не могла вдохнуть. Глаза ее выпучились, точно хотели спасаться бегством, но руки и ноги застыли, не в силах сделать ни малейшего движения. Она будто падала в бездонную пропасть. Ауднир, тот самый, на погребальном пиру которого они все не так давно присутствовали, и курган видели… Ауднир был тот самый и все же другой: никогда раньше его глаза не горели такой лихорадочной жадностью, никогда это лицо не казалось таким бессмысленным и неподвижным, а углы рта не дергались, будто нацеливаясь укусить. Нет, смысл на его лице был, но не человеческий, а совсем другой – хищный! Землистая бледность, заметная даже при дрожащем свете факела, неповоротливая тяжесть тела, видная в малейшем движении крупных рук, мнущих коровью веревку… И пустота, темная пустота вокруг, только коровы, жующие и тяжело вздыхающие в стойлах, живой мертвец с вытаращенными глазами и никого из живых людей нигде вокруг…

На самом деле прошло лишь несколько мгновений, когда женщины наконец опомнились. Снилла судорожно кашлянула, швырнула в мертвеца факел (к счастью, он мгновенно погас, а то не миновать бы пожара) и с криком бросилась прочь из хлева. На бегу она толкнула Хлодвейг, и та, как разбуженная, молча кинулась вслед за служанкой. Визгливый крик Сниллы стрелой пронзил небеса, но Хлодвейг не кричала: сберегала силы и прислушивалась, не бежит ли за ней мертвец. Снилла судорожно воевала с дверью, от ужаса забыв, что она открывается вовнутрь, гремела кольцом; Хлодвейг налетела на нее, хотела оттолкнуть, но вместо этого они вдвоем навалились на дверь и с разгона влетели в дом, чуть не падая и цепляясь друг за друга.

– Там Ауднир! Ауднир! Он ожил! Он пришел! Он у нас в хлеву! – вопила Снилла.

Домочадцы побросали дела и окружили ее, а она махала руками, показывала то на стену хлева, то на дверь. Хлодвейг разрыдалась и только мотала головой в ответ на беспорядочные расспросы. Несколько мужчин, изумленных внезапным помешательством сразу и служанки, и хозяйской дочки, похватали первое оружие, что попалось под руку, и гурьбой бросились во двор.

Несколько факелов рассеивали по темному двору неясные отсветы. Возле ворот двигалось что-то большое. По ветру понеслись обрывки беспорядочных криков:

– Ты смотри! Корова!

– Ты куда нашу корову!..

– Держи его!

– Вор! Э…

Темная человеческая фигура тащила к приоткрытым воротам лениво бредущую корову. Торвинд, самый сильный и решительный из Хринговых хирдманов, бросился на вора с занесенным топором, и тот вдруг обернулся. Огненный отблеск упал на искаженное темное лицо с горящими выпученными глазами, знакомое и чужое разом, и Торвинд замер с поднятой рукой. Суматошные крики Хлодвейг и Сниллы сделались понятны. Люди на дворе разом охнули. Через миг опомнившись, Торвинд с силой метнул в Ауднира топор, но опоздал. С жутким, неестественным проворством мертвец отскочил, присел, схватил корову в охапку и, держа ее ногами вперед, понес за ворота. Кто онемел, кто закричал от потрясения: корову, настоящую, большую и тяжелую корову ночной вор поднял легко, как кошку. Ее грузная туша почти скрыла его под собой, и в темноте казалось, что невероятно огромное рогатое чудовище стремительно мчится, оглашая воздух мычанием. Смешанное с воем ветра, оно казалось ужаснее драконьего рева.

Никто больше не тронулся с места. Из-за ворот послышался глухой удар. Мелькнула мысль – уронил. Но после этого настала тишина. Ни звука шагов, ни мычания. Только вой ветра да скрип потревоженных воротных створок.

* * *

Конечно, при первых проблесках рассвета Хринг Тощий вместе с дочерью и кое-кем из домочадцев отправился рассказать о ночном происшествии в усадьбу хёвдинга. Свою повесть он начал еще во дворе, и домочадцы Тингваля собрались вокруг него плотной толпой, позабыв даже, что в доме будет удобнее. Сам Хельги хёвдинг с трудом пробрался к рассказчику и обнаружил свою дочь стоящей рядом с Хлодвейг в самой середине толпы. Ее серьезное лицо выглядело испуганным, но не удивленным.

– Это был Ауднир, точно, Ауднир! – твердила Хлодвейг. После бессонной ночи ее миловидное лицо побледнело, под глазами темнели тени, и она судорожно сжимала на груди руки под накидкой. – Я видела своими глазами! Я не могла ошибиться! Мне и в голову не могло бы такое прийти! Но это был он!

– Успокойся! – сказала Хельга и погладила подругу по плечу. – Это на самом деле был Ауднир. Мы его тоже видели.

Как ни странно, это заявление и правда отчасти успокоило Хлодвейг. Она боялась, что ей не поверят и сочтут помешанной. А раз Ауднир навестил не только их усадьбу, то бояться вместе с Тингвалем стало гораздо легче.

– Правда! – подтвердил непривычно хмурый Равнир. Впервые он встретил Хлодвейг без улыбок и подмигиваний. – Мы его видели вечером три дня назад. Он брел по берегу и качался, как пьяный. Наверное, от воздуха опьянел. Шутка ли – полмесяца просидеть в могиле!

– Говоришь, следы были? – расспрашивали Хринга и Торвинда, которого хозяин взял с собой.

– Да, такие огромные, вдавленные в землю! Это потому, что мертвецы тяжелее живых людей! А в десяти шагах от дома появилась здоровенная ямища! – Торвинд раскинул мощные руки, точно хотел разом обнять весь двор. – У нас ее не было! Это он ушел в землю! Кто хочет, может пойти и посмотреть!

– Ах, как жаль, что моего сына Рамбьёрна нет дома! – приговаривал Хринг, покашливая от избытка чувств. – Он бы достойно сразился с мертвецом! Одолеть мертвеца – славный подвиг, достойный самого доблестного из героев!

– Не надо было гнать сына из дома! – ворчала Троа. – Вот и был бы тебе герой! А что нам теперь делать?

– Надо послать людей к кургану и убедиться, что Ауднир выходит оттуда! – сказал Хельги хёвдинг. – Кто хочет это сделать?

Толпа затихла.

– Я могу пойти! – спокойно предложил Рэвунг. Щуплый и в придачу слегка прихрамывающий подросток маловато походил на Сигурда Убийцу Дракона или Греттира Могучего, но его это мало смущало. – Мне чего?

– Ты еще мал! – сказал Орре управитель. – Для такого дела нужен мужчина.

– Пусть Равнир идет! – сказала Гейсла. – Он удачливый!

– Еще бы! – буркнула Атла себе под нос. – Обнимает всех девушек в округе и еще ни разу не побит за это!

– Я могу, конечно, – не слишком охотно отозвался Равнир и нервно подергал янтарное ожерелье у себя на груди. – Днем он вроде бы не должен выходить…

– И я пойду! – добавил Ингъяльд. – Только боюсь, что от нас с тобой там толку будет немного. Здесь нужен человек, который умеет одолевать мертвецов. А я с ними никогда не встречался! Как убить того, кто уже умер?

– Это оттого, что он умер дурной смертью! – сурово сказала Троа и глянула на Атлу. – Если бы он просто так умер или был убит железом, то теперь лежал бы смирно в могиле. А раз он загрызен, то неудивительно, что ему нет покоя!

Качая головами, домочадцы Тингваля припоминали, что тело Ауднира казалось очень тяжелым уже тогда, когда его несли к могиле. А уж это верный признак, что мертвецу не лежать спокойно! Правильно делают в других племенах, что сжигают всякого покойника на костре вместо того, чтобы просто класть в срубную яму под курган. Пепел не бродит по ночам, не пугает добрых людей и не крадет коров!

– Это он из-за своей лошади! – говорил Орре управитель. – Ведь у него отняли лошадь, с чего все это началось! А теперь он хочет получить свое добро назад!

– А почему он хочет получить его в нашей усадьбе? – обиженно отвечала Хлодвейг. – Мы у него даже муравья не взяли!

– А ему теперь все равно! Все живые теперь его враги!

– Должно быть, и в Гнездо он приходил! Он, он! Перебил у Блюнда все горшки! А котел сплющил! Теперь не разогнуть, только выбросить. Уж не оттого ли Гудфрида заболела?

Вернулись Ингъяльд с Равниром и Рэвунгом. Теперь не осталось сомнений: на вершине Ауднирова кургана появилось отверстие, прорытое явно изнутри, а землю вокруг покрывали глубокие следы. Из отверстия шел отвратительный тошнотворный дух, а лезть внутрь, понятно, охотников не нашлось. Рэвунг, правда, был бы не прочь, но веревок с собой не оказалось, да и старшие ему не позволили бы. «Ты не Греттир! – сказал Равнир. И добавил, увидев кривую обиженную ухмылку: – Да и я тоже!»

Теперь с наступлением темноты люди жались к очагам и не решались выходить во двор. Каждый день приносил слухи: то мертвеца видели в одном месте, то его следы заметили в другом, то у Торда рыбака в щепки разломали лодку, то у Тьодорма Шустрого кто-то ночью залез в кладовку и украл все готовые сыры. Конечно, Ауднир, кто же еще! По вечерам Орре управитель припоминал все повести и саги о мертвецах, какие только знал, и рассказывал одну за другой:

– …А когда Кар умер, он стал выходить из могилы и распугал всех, у кого была земля в округе. Теперь Торфинн один владел всем островом. А тем, кто был у Торфинна в подчинении, мертвец никакого вреда не делал…

– …Ярко светила луна, и густые облака то закрывали ее, то открывали. И вот, когда Глам упал, луна как раз вышла из-за облака, и Глам уставился на Греттира. Греттир сам говорил, что это был один-единственный раз, когда он содрогнулся. И тут на него нашла такая слабость, от всего вместе – от усталости и от пристального взгляда Глама, – что он был не в силах занести меч и лежал между жизнью и смертью. А Глам, превосходивший бесовской силой всех других мертвецов, сказал тогда вот что…[37]

– Сказал бы нам кто-нибудь, что со всем этим делать! – бормотали домочадцы, поеживаясь и поглядывая на стены дома, за которыми бродил, быть может, в эти самые мгновения другой мертвец. – Хорошо было Греттиру! Глам, конечно, был сильнее всех мертвых, но и Греттир был сильнее всех живых! А где нам взять Греттира?

– Наш хёвдинг, конечно, доблестный воин…

– Но что-то я плоховато представляю…

– Да-а…

Домочадцы любили Хельги хёвдинга, но вообразить его борющимся с мертвецом и правда не получалось.

– Был бы дома Даг! – вздыхала Хельга. Она вспоминала брата, каким он видела его в день ложного нападения – высокого, сильного, в кольчуге, в шлеме и с мечом, похожего на юного бога. Если бы он был здесь, то она не боялась бы ничего, пусть бы хоть целая толпа мертвецов каждую ночь топталась во дворе!

– Сохрани нас богиня Фригг! – воскликнула Троа. – Уж не хочешь ли ты сказать, что послала бы брата биться с мертвецом!

– Послать надо было бы того, кто его так плохо убил! – сказала фру Мальгерд.

И все закивали:

– Верно, верно! Вальгард – берсерк, он бы живо с ним расправился! Берсерки ничего не боятся! Сумел убить один раз, сумел бы и другой! И лошадь-то… С него-то все и началось! Он заварил эту брагу, ему бы первому ее и пить!

– Что вы на меня уставились! – огрызнулась Атла, на которую мигом устремились десятки взглядов. – Уж конечно, Вальгард бы в два счета справился с мертвецом! Он одолевал и не таких! Видели бы вы, что тогда творилось на Седловой горе! Но ведь хёвдинг сам сказал, чтобы Вальгард плыл с Дагом! А если среди вас другого такого нет, то я не виновата!

– Кто не спрятался, я не виноват! – буркнул Равнир.

– Что теперь говорить! – заметил Ингъяльд. – Вальгарда тут нет, и Дага нет…

– И Брендольва, и Рамбьёрна, и Лейпта! – подхватило множество унылых голосов. – И Арне Бычка…

В самом деле, Хравнефьорд заслуживал сочувствия. Все молодые и отважные герои его покинули: одни отправились к конунгу Вильмунду, другие – к конунгу Стюрмиру. Остались только женщины, старики и те, кто не имел особой склонности к ратной славе.

Но мертвец не желал с этим считаться. Как-то вечером, дней через пять после его появления в усадьбе Хринга, Хельга в густых сумерках вышла из дома вместе с Сольвёр и Скветтой. Путь их лежал не так уж далеко – перед сном уместно навестить некое строение, которое обычно располагается на заднем дворе в самом углу. Низкое серое небо уже накрыло землю облачным одеялом, но завистливый ветер все тянул его на себя и тянул, облака бежали быстро, и луна то появлялась, то исчезала, точь-в-точь как в саге о Греттире. Позади большого дома Хельга остановилась, подняла голову. Облака вокруг луны летели стрелой. Должно быть, там наверху дул очень сильный ветер. И как же холодно было бедной луне!

Тишину двора прорезал истошный крик Скветты. Вздрогнув, Хельга обернулась: прямо из-за угла отхожего места, до которого им оставалось шагов десять, торчала голова с горящими бессмысленными глазами. Так близко! Факел выпал из руки Сольвёр, зашипел в размякшем грязном снегу и погас. Хельгу пробила ледяная молния, и она застыла, не в силах шевельнуться. Мысли лихорадочно метались: она ведь знала о мертвеце, была почти готова к его появлению, знала, что нужно скорее бежать… Но нет сил сойти с места, и надо было позвать с собой кого-то из мужчин. Ведь хотела же, Стольт сидел возле самой двери… Услышит… Великий Один! Ни с места… Горящий взгляд мертвеца заворожил ее, как в саге о Греттире. Холод заливал жилы, в груди что-то сжималось, и ужас рос и поднимался к горлу… Мертвец темной громадой выдвинулся из-за угла; Скветта, бывшая к нему ближе всех, судорожным усилием вытолкнула из себя воздух, но крика не получилось…

– Ах ты подлая тварь! Я тебе покажу! – вдруг закричал где-то позади сильный яростный голос и, точно теплая вода, оживил трех застывших девушек.

Мимо них промчалась Троа с занесенным поленом – толстая, неповоротливая, с белеющим во тьме покрывалом на голове, и застежки с бронзовыми цепями на ее груди звенели не хуже кольчуги валькирии.

– Ты чего сюда притащился, дохлая тварь! – возмущенно вопила она на бегу. – А ну пошел вон! Проваливай к Хель и ее пугай! Я тебе покажу трогать нашу девочку! Я тебе покажу! Ты у меня получишь!

С яростными воплями Троа подлетела прямо к мертвецу и с размаху ударила его поленом по голове. Раздался звук, как от удара о пустую, но твердую кость, мертвец взвыл низким и тупым голосом. Три девушки опомнились и с визгом бросились назад, к большому дому. Мертвец отшатнулся за угол, но Троа не отстала и устремилась за ним, осыпая градом ударов. Ее боевые крики, гул ударов, неясные низкие вопли мертвеца разносились по двору, мешаясь с топотом бегущих домочадцев. Пример Троа все усвоили с неимоверной быстротой: хирдманы неслись с мечами и копьями, работники – с палками, женщины с горшками и котлами. Град камней, поленьев, мисок, всякой тяжелой утвари обрушился на Ауднира, едва лишь он отскочил от Троа.

– Держи его! – вопили десятки голосов.

Большущий старый котел с драконьими головками на концах дужки, брошенный могучей рукой Орре управителя, попал в голову мертвецу и с ужасающим гулом наделся на нее, как бронзовый шлем. Под тяжестью котла Ауднир рухнул и втянулся в землю. Подбежавшие домочадцы замерли над пустым местом, держа в поднятых руках разнообразное оружие. Бронзовый котел лежал на земле днищем вверх, точно щит, которым Ауднир прикрыл свое бегство.

– Я тебе покажу! – напоследок пригрозила Троа, показывая котлу свое увесистое полено. Она тяжело дышала, пот градом катился по ее красному полному лицу, покрывало она сдвинула чуть ли не до затылка, вытирая ладонью лоб. – Это ж надо что придумал, поганец! – возмущалась она, еще не остыв после битвы. – Ладно бы полез в хлев, а то к нашей девочке!

– А он хорошее место выбрал для засады! – хохотнул Равнир. – Уж этого места и конунг не минует!

– А вы, девушки, со страху того… не намочили подолы? – осведомился Стольт.

Кто-то сдавленно хрюкнул в ответ, и в следующее мгновение вся толпа разразилась хохотом. Побросав камни и палки, люди сгибались от нервного напряженного смеха, утирали слезы рукавами, кашляли. Сольвёр рыдала, вцепившись обеими руками в рубаху, на груди Равнира и трясла его, точно требовала ответа. Хельга стояла молча, закрыв лицо руками и стараясь выдохнуть из груди давящий холод, который отступал понемногу, неохотно. Кто-то большой подошел к ней и бережно обнял за плечи; стремясь к человеческому теплу, Хельга прижалась к чьей-то груди.

– Не бойся, девушка! – прозвучал у нее над головой голос Ингъяльда. – С такой дружиной ты можешь ничего не бояться. Даже если сама Мировая Змея выползет из моря, твои люди сумеют тебя защитить. Вот, Троа первая. Скёгуль полена…[38]

Постепенно успокаиваясь, все потянулись назад в дом. Никто не понял, чего было в этом происшествии больше: страшного или смешного. Спать никто не мог, и чуть ли не до утра домочадцы сидели возле огня, обсуждая «сагу о битве с мертвецом».

– Так что, ты говоришь, Орре, Глам сказал Греттиру, когда луна осветила его страшные глаза? Как пройти к отхожему месту?

Глава 8

…Бальдр правой рати

С лосем влажных долов

Лезвий лес получит…

…Коль клянется Стюрмир

К нам не рушить дружбы.

Строчки из висы Наследника прочно сидели в памяти Дага, но он не посчитал уместным передавать их Стюрмиру конунгу. Он сказал только о том, что припасы и снасти в дорогу им доставят, но Стюрмир конунг, не изъявляя радости, угрюмо хмыкнул. Он по-прежнему не хотел верить ни единому слову слэттов. Что толку повторять уже известное? Поостыв от первого негодования, Даг решил, что у Стюрмира могут быть основания не верить здешним хозяевам. Стюрмир живет здесь гораздо дольше Дага и лучше понимает, чего стоят те или иные слова. Может быть, он сам напрасно поспешил поверить в дружбу Наследника. А впрочем, почему он не должен был верить? Даг не отличался подозрительностью и недоверчивостью: как многие честные люди, он считал честность естественной чертой всякого человека и ждал ее от других до тех пор, пока на опыте не убеждался в обратном. А Наследник чем-то нравился ему, и Даг был бы благодарен любому доводу в пользу его порядочности.

Уйдя от конунга, Даг сидел на крыльце большого дома и вспоминал свою встречу с сыном Хильмира конунга. С тех пор они еще раза два виделись на пирах, но не разговаривали, а Даг больше внимания уделял Альвборг. Она посматривала на него с игривым интересом, и он старался этот интерес поддержать. Хоть Стюрмир и отказался для него посвататься, но кто знает, как все еще обернется?

Но Наследник, конечно, имел в Эльвенэсе больше веса. Стоило Дагу вспомнить его внимательные темно-серые глаза, как душу смущали сомнения в правоте Стюрмира. Конунг слишком недоверчив. Он слишком привык видеть везде врагов и из-за этого может просмотреть друзей. Наследник не похож на лжеца. Но ведь раньше он возражал против того, чтобы помогать квиттам в этой войне. На самом ли деле Наследник передумал? Или хотел обмануть доверчивого молодого квитта? Но зачем? Даг слишком мало знал, чтобы самому додуматься до истины, а у кого он мог спросить совета? У Эгиля? Корабельщик, конечно, знает, кто чего стоит, но его самого не так-то просто найти. У него оказалось здесь столько друзей, что на гостиный двор он почти не заходил.

– Не поможешь ли ты мне, ясень копья, найти Сторвальда Скальда? – раздался чей-то голос поблизости.

Даг поднял глаза. Над ним возвышался какой-то молодой слэтт с лицом одновременно простодушным и деловитым; разнаряженный, как на собственную свадьбу, он все время одергивал и поправлял то синий плащ с черной полосой понизу, расшитой красной тесьмой, то накидку из черного, с белым волосом лисьего меха. Красиво, что и говорить. На восточном побережье Квиттинга на стоимость такого наряда можно целую зиму жить…

– Он ведь здесь живет? – продолжал слэтт, обращаясь вроде бы к Дагу, но при этом озираясь по сторонам. – Ведь это квиттингский гостиный двор? Волчьи Столбы?

– Да, это Волчьи Столбы, а ты говоришь, между прочим, со старшим сыном квиттингского хёвдинга! – раздался на крыльце веселый голос Сторвальда, и эльденландец легко сбежал по ступенькам во двор, чуть-чуть задев сидящего Дага краем плаща. Плащ оказался на шелковой подкладке, и шелк мягко мазнул Дага по щеке, точно кто-то дружески погладил ладонью. – Да хранят боги твоего «Гуся» со всей поклажей, Сигбьёрн сын Торкетиля!

– Да? – Слэтт уставился на Дага, без особого, впрочем, любопытства. У него были пустоватые глаза человека, который гораздо лучше видит вещи, чем людей. – Я не знал. Конечно, если старший сын хёвдинга…

Даг усмехнулся: «старший сын хёвдинга» и правда звучит неплохо, если не знать, что он же и единственный.

– Приветствую тебя, о Тюр сражений! – Слэтт запоздало отдал Дагу долг вежливости и тут же осведомился: – А хорошие лошади вам не нужны?

– Не нужны! – успокоил его Сторвальд прежде, чем Даг успел мотнуть головой. – А ты принес, что обещал?

– А ты сделал, что обещал? – проворно ответил слэтт. – Из двух четверостиший? С переплетенными строчками?

– А то как же? – Сторвальд повел плечами, точно ему задали несусветно глупый вопрос, и украдкой подмигнул Дагу. – Слушай и запоминай! – торжественно, как прорицатель, возгласил он.

Слэтт серьезно наморщил лоб, готовясь к трудной работе. А Сторвальд заговорил, медленно и нараспев, точно не произносил стихи, а раскладывал перед покупателем драгоценные ткани:

Бьёрн победы в торге ловок, —

Брагу варит Вар полотен,

Взор зарей у девы блещет, —

Златом вено Сигульв платит.

Лед ладони щедро льется, —

Славно сладит свадьбу Тьёрви

Вёр огня волны прекрасной, —

Валь-медведь гостей сзывает.[39]

– Запомнил? – спросил Сторвальд, окончив.

Слэтт, которому в висе досталось так много имен, пошевелил губами, проверяя, все ли строчки тут, потом вздохнул, кивнул и полез в кошель на поясе. Оттуда он извлек крупную серебряную монету, отчеканенную в далеких южных землях, и неохотно подал Сторвальду. Усмехаясь, Сторвальд подбросил монету на ладони и ловко поймал.

– Хороший товар! – одобрил слэтт, провожая глазами монету, которой ему больше не видать. – Своих денег стоит…

Уже направляясь к воротам, он снова обернулся и нашел глазами Дага:

– Э-э… Тюр сражений! Если вам все-таки понадобятся хорошие лошади, ты найди Сигбьёрна Конского – это меня то есть. Отдам по сходной цене. С такими знатными людьми мы всегда сторгуемся.

Сторвальд засмеялся. Даг провожал Сигбьёрна Конского удивленным взглядом. Ну и люди здесь! Они хоть о чем-нибудь могут говорить, кроме торговли?

– Что, такого народа ты еще не видал? – смеясь, спросил Сторвальд.

Подобрав полы своего роскошного плаща, он сел на ступеньку рядом с Дагом, и Даг с удовольствием подвинулся, давая ему место. В присутствии Сторвальда невозможно было чувствовать себя одиноким, потому что эльденландцу было дело решительно до всего и до всех. Их знакомство пока продолжалось всего три дня, но Сторвальд держался так живо и дружески, как будто они с Дагом росли вместе. Он говорил много и охотно, но чувствовалось, что знает он еще больше. Даже сидеть рядом с ним было интересно. Как видно, не все врут про эльденландцев. Что-то такое в них точно есть…

– Конечно, у нас в усадьбе каждый год зимуют торговцы… – отозвался Даг. – Ну, ладно, что он хотел продать мне лошадей, я понял. Но за что он заплатил тебе?

– За что? – Сторвальд опять засмеялся и подбросил серебряную монету на ладони. – За вису! Конский Сигбьёрн женится на дочери Тьёрви Соловья, и ему требуются стихи для восхваления невесты. Ну, и себя самого, конечно. Сегодня вечером у них обручение. Меня, между прочим, тоже звали на пир. Хочешь со мной?

– Можно бы… – неопределенно протянул Даг.

Он бы не отказался сходить куда-нибудь, особенно с таким спутником, как Сторвальд. Без провожатого квитты бродили по Эльвенэсу, как малые дети. (Грани сын Арнхейды с двумя приятелями вчера заблудились и едва нашли дорогу назад к Волчьим Столбам.) Людей в Эльвенэсе было больше, чем деревьев в лесу (деревья хоть стоят спокойно, а эти все мельтешат, бегают с места на место, и оттого кажется, что их втрое больше, чем на самом деле), но Даг чувствовал себя одиноким, потому что он никого здесь не знал и никому не было до него дела. Возьми с собой хоть всю дружину – все равно потеряешься, как горсть камешков на морском берегу. У этих слэттов все по-другому, все не как дома. В Хравнефьорде никому не пришло бы в голову заказывать стихи в честь своей невесты у чужого скальда. Уж как вышло бы – неказисто, зато от души.

– Но как же он? – спросил Даг, поглядев на ворота, за которыми скрылся Сигбьёрн Конский. – Разве твои стихи ему помогут? Как же они привлекут к нему любовь невесты, если он сочинил их не сам?

Сторвальд снова рассмеялся. Смех у него был негромкий, но очень искренний и сразу поднимал настроение.

– Слэтты – большие мудрецы! – сказал он, опять подбрасывая и ловя монету. – Они убеждены: чтобы создать нечто достойное, надо отдать этому делу все силы. Кузнец кует оружие, воин сражается, купец торгует. Скальд сочиняет стихи. У воинов и особенно торговцев на это нет времени. Им надо думать о деле, где уж тут плести созвучия! Это, знаешь ли, очень отвлекает от жизни… На самом деле, я думаю, они не так уж и не правы. Я же не сам шью себе башмаки…

Сторвальд с удовольствием посмотрел на свой башмак, украшенный красивыми бронзовыми бляшками по голенищу. Однако теперь понятно, откуда у него и дорогие башмаки, и цветные ремни, и красный плащ, и все эти перстни-обручья. Если ему за каждую вису платят по серебряной монете, равной трем собольим шкуркам… Впрочем, как отметил даже этот слэтт, товар того стоил.

– Но это же совсем другое, – возразил Даг. – Сапоги – это не стихи. В стихах нужно совсем другое… Одного умения мало…

– Да? – Сторвальд повернул голову и с явным интересом посмотрел на Дага. – И что же для этого нужно, объясни мне, пожалуйста!

Он говорил без малейшей насмешки, но Даг помялся, прежде чем продолжить. Что он, не связавший в жизни двух хороших строчек, будет объяснять одному из лучших скальдов Морского Пути? Дага тоже учили складывать стихи, как учат любого знатного человека. Поначалу и он думал: умение как умение, запоминай правила и упражняйся. Да и чего там помнить: в первой строчке два слова с созвучием, во второй – первое слово начинается на тот же звук, а потом должен быть хендинг. «Плеском стали прогнан ворог – Правит пир Владыка Ратей…» Как-нибудь так.

– Потому что одни слова ничего не значат, – сказал наконец Даг. – Чтобы был толк, надо вложить в них душу. А как ты вложишь душу в чужую любовь, удачу, славу? Может, этот Сигбьёрн Жеребец и запомнил твой стих, но что-то мне не верится, чтобы невеста полюбила его. Любовь на всю жизнь за одну серебряную монету! Скорее уж она полюбит тебя!

Сторвальд негромко засмеялся, и Даг с облегчением понял, что его рассуждение не так уж глупо.

– Слэтты думают, что за деньги можно купить все! – сказал Сторвальд, с удовольствием играя монетой. Когда он улыбался, левый глаз косил заметнее, но это не отталкивало, а, наоборот, делало его лицо задорнее, светлее и значительнее. – Даже стихи. Но потому-то в земле слэттов так мало хороших скальдов! Можно сказать, ни одного! А у нас в Эльденланде знают: за деньги можно купить только то, что продается! Можно купить стих как набор кеннингов и хендингов, но любовь или славу…

В воротах показалась женская фигура. Не договорив, Сторвальд легко поднялся с места и шагнул навстречу. Даг этой девушки не знал: какая-нибудь служанка. Не сказав ни слова, она только посмотрела на Сторвальда; молча кивнув в ответ, он пошел за ворота.

Даг проводил его глазами. Теперь он опять остался один и опять задумался все над тем же: стоит ему верить Наследнику или нет?

* * *

Едва йомфру Альвборг отослала Хвиту, как другая рабыня явилась за ней самой: зовет конунг. Охотно отложив шитье, Альвборг пошла в задний покойчик, где Хильмир конунг сидел днем, отдыхая и набираясь сил перед шумом и духотой вечернего пира. Легко, как молоденькая девушка, скользя через просторный дом, госпожа Альвборг сама собой любовалась – такой стройной, статной, нарядной, напевала на ходу, и все встречные – челядь, гости, хирдманы – провожали ее обожающими взглядами. Альвборг Альврёдуль безразлично-ласково улыбалась всем подряд: она знала, что является солнцем этого дома, и ей нравилось это сознание.

В покое конунга, кроме него самого, сидела еще кюна Хродэльв, что было вполне обыкновенно, и Наследник, что случалось нечасто. Днем он предпочитал бродить по Эльвенэсу: навещать усадьбы, толкаться на торгах, рассматривать корабли в устье Видэльва. Зная эту привычку брата, Альвборг насторожилась. Видно, ее позвали не просто так: затевался маленький домашний тинг. И созывал его, как всегда, Наследник.

– Садись, Светило Альвов! – приветливо сказал он сестре. – Если ты была не очень занята, может быть, не откажешься побеседовать с нами?

– Хоть мы и не так речисты, как этот эльденландский тролль! – вставила кюна Хродэльв.

Альвборг изменилась в лице, задетая и рассерженная намеком. Она уже не девочка тринадцати лет, чтобы за ней требовалось присматривать! Наследник бросил на мать быстрый взгляд, и кюна Хродэльв поджала тонкие губы. Уж она-то никогда не забыла бы настолько свой род, чтобы болтать день и ночь со скальдом с этого троллиного полуострова! Не стреляла бы глазами на всех мужчин подряд! Но твердый многозначительный взгляд Наследника призывал ее к молчанию, и кюна Хродэльв, как нередко бывало, подчинилась.

– Садись! – Наследник кивком указал сестре место возле себя. – У нас есть для тебя новости.

– Какие же новости? – с видом притворного равнодушия спросила Альвборг и расправила красное платье на коленях. Тонкий узор золотой нитью она вышила сама и могла им гордиться: даже уладские женщины, признанные мастерицы, не сумели бы сделать подобного! – Уж не отплыл ли наконец этот косматый конунг квиттов? Когда же наконец мы от него избавимся? Я уже видеть не могу его красную рожу! Он так мрачно смотрит, что я за столом боюсь подавиться!

Альвборг была наделена, может быть, не тем умом, что ее брат, но отличалась тонким чутьем. И своими вопросами она сразу попала в предмет беседы, как зоркая и умелая рукодельница попадает ниткой в иголку.

– Стюрмир конунг еще не уплыл, но отплывает в ближайшие дни, – ответил Наследник, намеренно не замечая издевки, которую Альвборг столь явно вложила в свои слова. – Мы уже отправили ему все снасти и половину припасов на дорогу. Но прежде чем он отплывет, мы хотели бы обговорить с ним еще одно дело…

Наследник замолчал, многозначительно глядя на Альвборг. Она горделиво вскинула голову: нетрудно было догадаться, о чем он молчит.

– Ты можешь послать ему припасов хоть на дорогу, хоть на целый год! – надменно и непреклонно заявила она. – Но мое решение неизменно. Если он не обещает давать мне двадцать марок серебра каждую зиму, об этом браке не может быть и речи! Тем более теперь, когда он уже не очень-то конунг! – ядовито добавила конунгова дочь, вспомнив чьи-то слова на последнем пиру.

– Ты не понимаешь! – вступил в беседу Хильмир конунг. – Хеймир прав: именно теперь нам нужно заключить со Стюрмиром прочный союз. Если он уплывет, не дав нам обетов, то от его сына мы уж точно ничего не получим. Молодой Вильмунд смотрит в рот Фрейвиду Огниво, который его воспитал, а Фрейвид предпочитает торговать с кваргами… Короче, нам с ним не по пути. И все наши гостиные дворы на Квиттинге можно считать пропавшими. Ты видишь, Хеймир ярл уступил. Ты же помнишь, как он не хотел связываться со Стюрмиром. Но он уступил, и тебе тоже надо уступить. Подумай! Ты будешь женой конунга! Это подходящая судьба для моей дочери!

– Это получше, чем с утра до ночи болтать со всякими проходимцами, у которых хорошо подвешены языки! – вставила кюна Хродэльв. Она с самого начала решила в пользу этого брака и теперь была воодушевлена долгожданным согласием сына, который один только и мешал Хильмиру конунгу согласиться с ней. – Ты рождена дочерью конунга, и самая подходящая судьба для тебя – стать женой конунга и матерью конунга!

Альвборг помолчала, и ее тонкие ноздри чуть заметно трепетали от сдерживаемого волнения.

– Не так давно ты, отец, говорил, что Рагневальд Наковальня – тоже неплохой муж для меня! – сказала она наконец, ухватившись за первый пришедший в голову повод возразить. – Неужели ты стал ценить его меньше?

– Рагневальд и так наш человек. Нам нужны квитты.

– А если нам нужны квитты, то почему бы не обратить внимание на… кажется, его зовут Даг! – Альвборг вспомнила стройного молодого квитта, которого не раз замечала на пирах. Тревога сделала ее сообразительной, и она воодушевленно продолжала: – Он достаточно хорошего рода, и он гораздо учтивее Стюрмира, да и умнее, я уверена. Почему бы нам не породниться с ним? Уж он-то оценит честь, которую ему окажут!

Хильмир конунг вздохнул: нетрудно понять женщину, которая предпочитает молодого, красивого и учтивого жениха старому и грубому.

– Мне очень жаль, что конунг квиттов – не Даг сын Хельги, – сказал Хильмир конунг. – Но союзом с одним восточным побережьем дела не решишь. Нам нужен весь Квиттинг. Брак с конунгом принесет тебе больше чести!

– И тебе, и всему роду! – добавила кюна Хродэльв. – И всем слэттам, о чем тоже неплохо бы помнить!

Альвборг колебалась. Пока за ее брак со Стюрмиром высказывалась одна мать, она могла противиться, уступая склонности остаться дома и вести свободную, беспечальную жизнь. Но теперь за это высказывался и отец, и молчание Наследника говорило о том, что он тоже согласен. Кюна квиттов! Это звучало хорошо, тем более что и сама Альвборг с детства привыкла думать, что рождена стать повелительницей. Правда, молодой квитт хорош, да и Рагневальд Наковальня как жених ей тоже нравился: ее забавляла его шумливость и льстило восхищение ее красотой. А он богат, знатен и имеет в земле слэттов немало веса. А что ей за дело до других земель, если и тут неплохо? Однако кюна квиттов…

Но Стюрмир! Едва лишь Альвборг вспомнила красное морщинистое лицо Метельного Великана, седые космы, беспорядочно разбросанные по плечам, его резкую неприветливую речь, враждебный взгляд, как ей стало жаль себя. Никогда у него не хватит ума понять, чего она стоит и чего заслуживает! А ей плыть куда-то за море, туда, где идет война и неизвестно еще, останется ли конунг конунгом – да это чистое безумие! А она, слава Одину, еще не совсем сошла с ума!

– Однажды я послушалась вас! – решительно произнесла Альвборг, намекая на свое первое замужество. – И это принесло мне мало счастья. Теперь, спасибо норнам, я сама распоряжаюсь собой. И если я свободная дочь конунга, а не рабыня ценой в марку серебра, то мой ответ будет: нет! Никогда я по своей воле не выйду за Стюрмира конунга! Поищите другое средство союза. Может быть, у него есть дочь или другая родственница, на которой ты, Хеймир сын Хильмира, мог бы жениться!

Альвборг уколола брата ядовитым взглядом: конечно, он был главным виновником этой неприятности. Пусть-ка сам приносит жертвы, если это так нужно державе слэттов!

Но Наследник качнул головой: он точно знал, что ни дочери, ни другой родственницы, годной ему в жены, у конунга квиттов нет.

– Ты, конечно, вправе распоряжаться собой! – воскликнула выведенная из терпения кюна Хродэльв. – Но если ты не хочешь считаться с нами, то и нам незачем считаться с тобой! Отправляйся в усадьбу, которая тебе осталась после Аринмунда, и живи там, как сумеешь! Конечно, на красные платья и золотые застежки твоих доходов не хватит, но с голода ты и твоя дочка не умрете! И там ты будешь вполне распоряжаться собой!

На глазах Альвборг выступили горькие слезы. Она никак не могла вообразить, что родная мать может почти выгнать ее из дома! И отец, который не нарадуется на нее, который дарит ей все эти платья и застежки, неужели он тоже… Альвборг растерянно, обиженно и недоумевающе оглянулась на отца, но Хильмир конунг молчал, постукивая пальцами по колену, и не глядел на нее. Сын и жена убедили его, что это необходимо, и он, вздыхая про себя, согласился принести любимую дочь в жертву. «Я без колебаний взял бы в жены дочь Стюрмира, если бы она у него была! – говорил ему Наследник. – И, клянусь богами, не стал бы привередничать, если она не так хороша собой, как богиня Фрейя».

Альвборг перевела взгляд на брата. Наследник молчал, и его красивое лицо казалось отсутствующим, словно он уже ушел и не мог услышать ни возражений, ни уговоров. Хеймир по-своему любил сестру и никогда не причинил бы ей напрасного огорчения, но сейчас обстоятельства были сильнее их желаний. Он принял решение, внимательно все взвесив, теперь следовало его выполнить.

Чувствуя себя побежденной, загнанной в угол, окруженной одними несчастьями, Альвборг вскочила с места и выбежала, с трудом подавляя плач. Она никак не ждала, что с ней обойдутся так жестоко! Растерянная, напуганная, она верила, что отец именно так и поступит, хотя сам Хильмир конунг, провожая ее глазами, уже не очень-то в это верил.

Пробежав через дом, Альвборг ворвалась в маленький покойчик, где ночевала (в семье Хильмира конунга как-то не принято было спать в общем покое с челядью). Здесь стояла широкая лежанка с резными столбами, покрытая меховым покрывалом, три подушки из куриного пера громоздились одна на другую. Не всякая жена ярла имеет простыни из тонкого говорлинского льна, белые, как свежий снег! На красивом большом ларе, украшенном узорными костяными пластинками, стоит бронзовый светильник в виде медведя, и каждую прядь шерсти видно! Это не какая-нибудь там плошка с тресковым жиром. Даже железные кольца для факелов на дверных косяках отлиты в виде драконьих голов с оскаленными зубами. Но сейчас все это великолепие не радовало госпожу Альвборг. Сидя на лежанке, она вытирала слезы тонким льняным платком, стараясь не возить по носу, чтобы он не покраснел. Есть ли во всем Морском Пути еще одна такая несчастная женщина? Она чувствовала себя сидящей на краю обрыва: позади осталась такая веселая, привольная, приятная жизнь, когда каждый новый день приносил только радости и никаких огорчений: изобилие и покой отцовской усадьбы, веселые пиры, стихи в ее честь и подарки, забавные потуги Рагневальда и прочих понравиться ей, Сторвальд Скальд…

При мысли о Сторвальде слезы полились сильнее. Молодой, красивый, учтивый эльденландец заметно украсил своим появлением и без того неплохую жизнь, и Альвборг жилось намного веселее с тех пор, как он стал приходить побеседовать с ней. Не так уж важно, что он там рассказывал, но ее влекло к нему, и по его глазам, по тонкой улыбке, по неприметным для других движениям, когда он находил случай прикоснуться к ней, она знала, что это взаимно, и чувство восторга тихо кипело в каждой жилочке. Конечно, это не мешало подумывать о достойном браке и выбирать между знатными женихами, но из-за Сторвальда отдать свою руку Метельному Великану, краснорожему и грубому, было втрое, вчетверо горше!

Тихо скрипнула дверь, в покойчик заглянула Хвита.

– Ты здесь, госпожа? – позвала она. – Он пришел… Ой! – Служанка заметила слезы на лице Альвборг. – Ты огорчена чем-то? Не впускать?

– Пусти! – крикнула Альвборг. – И больше никого, слышишь?

Понятливо кивнув, Хвита исчезла, и вместо нее на пороге возник Сторвальд. Он ничуть не удивился огорченному виду конунговой дочери, не встревожился, а плотно прикрыл за собой дверь и шагнул к ней.

– Я так несчастна! – жалобно воскликнула Альвборг. Сейчас эльденландец казался ей единственным близким человеком на свете, поскольку он был важнейшей принадлежностью того, чего ей предстояло лишиться.

– Понимаю! – Сторвальд серьезно кивнул и уселся на лежанку рядом с Альвборг, не дожидаясь приглашения. Он знал, когда требуется почтительность, а когда – непринужденность. – Значит, доблестный и мудрый Наследник все-таки выдает тебя замуж за Стюрмира конунга?

– Да! – Альвборг кивнула с видом полного отчаяния. – Как я несчастна! Этот гадкий Стюрмир! Идти за него все равно что за инеистого великана! А еще он не хочет давать мне двадцать марок в год! Как же я буду жить, если не смогу одеваться, как мне нравится, приглашать гостей, кого захочу! Разве такая жизнь подобает дочери и жене конунга? Я не знаю, кто родом его нынешняя жена – может быть, ей ничего и не нужно. Но я – совсем другое! Если бы я могла распоряжаться своей судьбой, я выбрала бы другого мужа!

При этих словах Альвборг посмотрела на Сторвальда, и в ее влажных глазах засветилось другое чувство. Сторвальд медленно взял ее за руку, и она позволила ему это. Ах, отчего он не ровня ей по рождению? Какой чудесной парой были бы они!

– Послушай-ка, липа ожерелий! – неторопливо заговорил Сторвальд. Для него не составляло тайны расположение, которое к нему питала йомфру Альвборг, и он по-своему испытывал к ней благодарность за это. Отчего же не помочь, если найдется средство? – Я так понимаю, что не один Стюрмир конунг хочет взять тебя в жены?

– Да, – осторожно ответила Альвборг. – Еще хотел Рагневальд… Да ты же знаешь! Ведь ты сочинил те стихи, которые он мне преподнес вместе с застежками!

– Ты знаешь? – В лице Сторвальда мелькнул проблеск удовольствия, оно потеплело и показалось Альвборг еще красивее.

– Конечно! – нежно ответила она и подвинулась ближе к Сторвальду. – Твои стихи узнаешь, как птицу узнаешь по полету. Все прочие скальды рядом с тобой – что курицы рядом с орлом.

Такие слова любую великаншу сделают прекрасной, как сама Фрейя. Сторвальд улыбнулся, приветливо глядя в сияющие глаза Альвборг, потянулся к ее лицу и поцеловал ее. С коротким вздохом она прижалась к нему и обхватила руками за шею: хоть что-то могло послужить ей утешением в несчастьях. Сторвальд обнял ее, но поверх ее головы глядел куда-то в стену, продолжая размышлять.

– Если бы ты спросила моего совета, госпожа, – задумчиво проговорил он, – то я бы посоветовал тебе рассказать обо всем Рагневальду.

– О чем? – Альвборг подняла голову и взглянула ему в лицо. Сейчас ее мысли были достаточно далеки от Рагневальда, и она хотела услышать что-нибудь не о Рагневальде, а о любви.

– О том, что тебя принуждают выйти за Стюрмира конунга.

– Зачем? Он и так об этом узнает!

– А затем, что лучше ему узнать об этом от тебя. И не скрывай, что тебе совсем не нравится этот брак. Можешь даже намекнуть, что охотнее избрала бы другого… Ведь это правда?

– Да. – Альвборг снова улыбнулась в ответ на его многозначительную улыбку.

– И посмотрим, что тогда будет! – с намеком пообещал Сторвальд. – Мне думается, что после этого тебе недолго придется тревожиться из-за этого брака…

Он подмигнул Альвборг, и она поняла, что он имеет в виду. На это ее сообразительности хватило. Уж конечно, Рагневальд приложит все усилия, чтобы помешать ее свадьбе со Стюрмиром. А с самим Рагневальдом они как-нибудь разберутся! Родители и сами не очень-то жаждут заполучить его в зятья, Наследнику все равно, а сама она… Там видно будет! Лишь бы только Сторвальд оставался с ней! И теперь Альвборг верила, что он тоже этого хочет.

– Не зря же Рагневальд подарил тебе те застежки и обещал насовершать еще множество подвигов! – весело напомнил эльденландец, видя по ее прояснившемуся лицу, что она поняла его мысль. – Ему представится отличный случай. И он будет очень рад отбить тебя у Стюрмира, как отбил застежки!

Альвборг порывисто вскочила, бросилась к ларю, откинула крышку и вынула двух серебряных воронов, соединенных тремя узорными цепочками.

– Возьми! – Она сунула всю пригоршню звенящего серебра в руки Сторвальду и устремила на него нежный, горячий, благодарный и влекущий взор. – Мне его подарков не надо. Я дарю тебе их за хороший совет. Пусть боги помогут мне исполнить его!

Сторвальд улыбнулся и снова привлек ее к себе, сдвинул повязку с головы Альвборг и погрузил пальцы в блестящие волны золотых волос, приподнял ее лицо с блаженно опущенными веками и чуть приоткрытыми губами. Можно продать и купить стих как набор кеннингов и хендингов. Но любовь купить нельзя, и достается она тому, кто складывал стих, а не тому, кто за него заплатил. Сторвальд Скальд отлично знал об этом. И он не видел ничего странного в том, что предмет соперничества двух знатных и могущественных людей сам падает в руки ему, косящему на левый глаз потомку эльденландских троллих, который только и умеет, что складывать стихи. Зато как он умеет это делать!

* * *

Однажды ночью Хельга проснулась от холода. Еще в полусне она подумала, что просто прогорели дрова в очаге и угли гаснут… надо встать и подкинуть поленьев… но так не хочется вставать… под одеялом пока что неплохо, а потом еще кто-нибудь зазябнет… кто лежит поближе к очагу… Но тут же ее толкнуло такое нехорошее предчувствие, что она поспешно распахнула глаза во всю ширь и глянула в густую, непроницаемую тьму.

В девичьей кто-то был. То есть кто-то посторонний и чужой, такой чужой, что от одного его присутствия захватывало дух. Волны холодного воздуха неровно колебались от неслышных движений какого-то существа. Невидимое в темноте, оно казалось огромным, как сама темнота. Упрямый сквозняк тянул и тянул, пронимал Хельгу даже под одеялом, ее пробрала сильная дрожь, внутри похолодело. Хотелось подтянуть колени к груди, сжаться в комочек, но страшно было пошевелиться, чтобы это не заметило живого движения.

Глаза Хельги привыкли к темноте, и теперь она различила крупную фигуру, что-то вроде человека или медведя. Пришелец неслышно скользил между лежанками, наклонялся то к одной из спящих женщин, то к другой. Шаг за шагом он приближался к Хельге. Она уже все поняла, но ледяной ужас не давал ей даже шевельнуться; как тогда, на заднем дворе, она понимала, что нужно кричать изо всех сил, но не могла даже вздохнуть. Такое близкое присутствие мертвого гостя сковывало ледяной цепью, и маленькое человеческое существо дрожало, сознавая свою беспомощность и не в силах позвать на помощь. Мертвый Ауднир в доме! В само2 м доме, в последнем прибежище живых, которое они считали таким надежным!

И вдруг тишину девичьей прорезал пронзительный женский крик. Мертвец отшатнулся, налетел на соседнюю лежанку, покачнулся, упал, неловко взмахнув руками; истошно завопили женщины на той лежанке, которую он придавил своим каменным весом. Теперь уже и Хельга, опомнившись, вопила не своим голосом, и крики наполнили темный покой, так что он мигом оказался мучительно тесным. Мертвец уже был на ногах, бестолково метался туда-сюда, и женщины кричали от ужаса, напряженно и отчаянно, в нелепой надежде, что сама сила их крика как-нибудь выбросит жуткого пришельца прочь.

Дверь дрогнула, через порог из гридницы внутрь девичьей почти упали, споткнувшись друг об друга, двое мужчин. Мертвец отшатнулся от двери, тяжело рухнул на пол; дом содрогнулся, раздался звук сильного воздушного хлопка… И сразу стало легче дышать. Женщины все еще кричали, но страшного гостя больше не было: он ушел в земляной пол. Ближайшая лежанка дрогнула, поскольку ее угол оказался над ямой, одна из женщин покатилась вниз и завопила еще громче, убежденная, что мертвец тянет ее за собой под землю; она цеплялась за одеяло и тащила за собой всю постель, соседки хватали ее и вопили тоже, хотя, казалось, громче уже невозможно…

Немало времени прошло, пока охрипшие женщины умолкли, а полуодетые мужчины уяснили, что произошло.

– Он ощупывал меня своими холодными руками! – истошно рыдала Гейсла, которой и принадлежала честь поднять переполох. – Своими ледяными руками! Я теперь умру! Я и так чуть не умерла!

– И меня! И меня! У него руки хуже ледышек! – вторили ей другие обитательницы девичьей, то кашляя, то плача от страха. – Я теперь не засну! Ни сегодня, и никогда!

Конечно, в эту ночь больше никто не спал. Оказалось, что мертвец не только взломал ворота усадьбы, но и выломал дверь сеней, на ночь заложенную тяжелым засовом. Как он сумел это сделать настолько бесшумно, что не потревожил даже чутко спящих стариков – непонятно.

– Он ищет Вальгарда! – уверенно объяснил Хельги хёвдинг. – Он ищет своего убийцу! Потому и ощупывал всех, что хотел найти его и сломать ему шею!

– Но зачем он искал того берсерка в женском покое?

– Да разве он соображает? Мертвецы сильны, как великаны, и глупы, как треска! Еще бы – мозги-то все сгнили! Еще странно, что он догадался искать Вальгарда здесь, а не где-нибудь в Мелколесье!

– Вот уж не могу порадоваться, что он такой догадливый!

– Лучше бы он искал его в море!

– Может, в Мелколесье он тоже искал, только мы еще не знаем. И в других усадьбах.

– А вдруг он опять придет к нам?

Новость мгновенно облетела всю округу, и уже на следующую ночь в каждой усадьбе оставили дозорных, которым полагалось до рассвета поддерживать сильный огонь в очагах. Но все равно мало кто мог спать спокойно. Если даже в усадьбу хёвдинга мертвец является, как к себе домой, то как же может чувствовать себя в безопасности бонд или рыбак?

Передвигаться даже днем было страшно, но сидеть у себя дома среди дрожащих домочадцев казалось еще страшнее и тоскливее, поэтому именно сейчас жители Хравнефьорда зачастили по гостям. В любой усадьбе теперь собирались живущие вблизи бонды и рыбаки, и бояться всем вместе не так уж и страшно. Конечно, пока видишь дневной свет.

Приезжал ли Торхалль Синица с десятью хирдманами к Атли и Кольфинне в усадьбу Северный Склон, приходил ли пешком Торд рыбак с корзиной свежей рыбы к Арнхейде хозяйке в Мелколесье, разговоры везде велись об одном и том же.

– Наш хёвдинг, конечно, доблестен и мудр, но пускать в дом того берсерка было не самым лучшим решением!

– Из-за него теперь нам всем нет покоя! Сначала духи, которых разбудила Трюмпа, теперь мертвец… Вальгард увел у него лошадь с припасами – там и было-то эйрира на полтора! – а теперь он наворовал по всем домам разного добра уже марок на десять!

– Да ну, ты скажешь! На десять!

– А то нет? У Тьодорма Шустрого он украл сыры из кладовки, у Блекнира стащил всю сушеную рыбу, у Хринга Тощего тогда целую корову уволок! Это он хочет возместить свои убытки!

– Это вполне понятно! Я бы на его месте тоже хотел! Вон, Кетиль отдал мне на зимний прокорм корову, а молока от нее что-то не видно![40]

– Да ты так кормишь мою корову, что от нее остались шкура да рога! – обижался в ответ Кетиль. – Ты смотри – она у тебя сдохнет! Тогда будешь мне платить за нее! Я этого так не оставлю!

– Знаем мы тебя! – не сдавался и Торд. – Ты, видать, нарочно пристроил мне худую скотину, чтобы она подохла у меня, а ты потребуешь за нее денежки и будешь жить в свое удовольствие!

– Да ты никогда совести не имел! Отдавай мою корову, пока она и правда не подохла! И на другую зиму проси корову у троллей, если наши тебе нехороши!

Дело чуть не дошло до драки, так что самой Арнхейде хозяйке пришлось вмешаться и развести спорщиков по разным углам.

– Многовато мертвецов у нас развелось! – говорила она после этого в усадьбе Тингваль, куда сама заехала узнать, нет ли чего новенького. – Ауднир и при жизни готов был корку изо рта вырвать, а теперь, когда жадность его довела до смерти, многие потянулись по его дорожке! Он их не трогал своими холодными руками, а все подхватили за ним припев! Нас это до добра не доведет! Ты, хёвдинг, подумай, что с этим делать!

Хельги хёвдинг не нуждался в таких советах, поскольку и без них день и ночь думал, как избавиться от мертвеца. Вся усадьба думала тоже, но пять десятков голов были так же мало способны решить эту загадку, как и одна.

– Говорят, что мертвеца надо сжечь, а пепел зарыть на перекрестке дорог! – припоминал Орре управитель.

– А еще высыпать в море! – не отставал от него Марульв Зануда. – А сперва отрубить ему голову и приложить к заду, а иначе она прирастет обратно!

– А сначала позвать Греттира, чтобы он все это сделал! – ехидно добавила Атла. – Кто из вас, доблестные мужи, готов темной ночью схватиться с мертвецом? Чтобы луна вышла из-за облаков и он глянул на вас своими страшными глазами?

Мудрецы умолкали и отвечали только вздохами. В округе насчитывалось немало мужчин, достаточно отважных и уверенных в простых житейских обстоятельствах. И Фроди Борода, и Бьёрн Валежник, и Ингъяльд, бывало, ходили на медведя, но при мысли о мертвеце спина покрывалась холодным потом и ни один не мог поручиться, что от взгляда мертвых глаз оружие не выпадет из рук.

Хельга переживала эти невеселые события сильнее других. В душе ее дул холодный ветер, и напрасно она куталась в накидку, стараясь согреться. Рядом с миром людей и миром Ворона вдруг возник третий – мир смерти, обоим мирам родственный и обоим – чужой. Грубо вломившись в границы, он рушил тот неверный покой, который Хельга с таким трудом строила, точно злая судьба ухмылялась мертвым ртом: не уйдешь! От меня не скроешься ни за спины родичей, ни за ветви и камни! Я все равно догоню и съем! Съем! Жмурясь от душевного усилия, Хельга гнала прочь тоскливое чувство обреченности, хотела верить, хотела вернуть ощущение всемогущества, обрести легкое дыхание полета, но страх мешал, тянул вниз.

Даже мысли о Даге окрасились той же тревогой. Появление мертвеца казалось дурным знаком, предвещающим еще более страшные беды. А какие? Что у нее имелось дороже брата и какая беда могла уязвить ее сильнее, чем несчастье с ним? «Если бы Даг был здесь! – мысленно твердила Хельга, в ясный день бродя поблизости от усадьбы, поскольку отходить далеко ей не разрешали даже с провожатыми. – Если бы только Даг был здесь!» Тогда она была бы спокойна за него и гораздо спокойнее за себя. И где-то в глубине отдавалось: если бы он был здесь… И это «он» относилось уже не к Дагу…

– Позор! – однажды в сердцах бросил Равнир, когда домочадцы, потолковав все о том же, повздыхали и умолкли. – Десятки здоровых сильных мужчин сидят, жмутся к очагу и дрожат, как дети! Тьфу! Был бы здесь хотя бы Даг – может, мы все стали бы посмелее!

– Дагу сейчас самому нелегко! – сказала бабушка Мальгерд. – Мы все думаем о нем, вздыхаем и тем лишаем его сил. А надо не думать и не вздыхать. Надо что-то делать. И если мы тут одолеем Ауднира, у Дага в земле слэттов прибавится сил. В мире нет ничего отдельного.

Женщины, челядь, хирдманы, сидящие вокруг очага, не сводили с нее глаз, точно слушали саму норну. И внимательнее всех была Хельга: мудрость бабушки указывала дорогу силам ее души.

– Все связано и все связаны! – тихо и ровно продолжала фру Мальгерд. – Мы связаны с тем, о ком думаем, даже если он об этом не знает, и своими мыслями отнимаем силы или прибавляем ему сил. Мы должны что-то сделать, мы должны стать сильнее, и тогда Даг станет сильнее тоже.

– Я знаю, – выдохнула Хельга, едва лишь фру Мальгерд замолчала. – Я знаю, кто нам поможет. Я найду…

Хельга смотрела вокруг, видела знакомые лица, знакомые до последней щели стены, полки с посудой, котлы на потолочных балках, на камне возле очага старую миску из березового корня, где на краю виднелись следы зубов – это Равнир однажды поспорил с Сольвёр, что пронесет в зубах через весь дом миску, полную горячей каши. (Пронес, ничего.)

Да, Ворон прав: она слишком крепко привязана ко всему этому, каждый человек и каждая вещь здесь – продолжение ее самой. Но среди этих знакомых лиц и вещей ей невидимо мерещился еще один взгляд – взгляд Ворона. Если уж она так неразрывно связана с тем и с другим, то нужно попробовать, как тогда с рунной палочкой Гудфриды, обратить силу Ворона на помощь человеческому миру.

– Мы готовы! – первым сказал Равнир, а за ним и другие закивали, мельком переглядываясь. – Но за такое дело надо взяться умело.

– Я знаю, у кого мы попросим совета! – ответила Хельга.

– Если ты имеешь в виду старую Трюмпу, то я бы не… – начала Троа.

– Нет! – Хельга мотнула головой. – Нам даст совет сам Один.

– Так это правда? – ахнула Сольвёр.

– Что?

– Что ты… Что ты умеешь разговаривать с Восточным Вороном? – несмело закончила Сольвёр и посмотрела на Хельгу отчасти виновато, будто заранее просила прощения, если неправа.

Хельга помолчала. Только сам Один и знает, каким путем люди все узнают друг о друге, но в конце концов те, с кем ты дышишь одним воздухом, знают о тебе все и никаким открытиям не удивятся.

– Это правда, – просто сказала Хельга. – Восточный Ворон слышит меня, а я слышу его. Он даст нам сил. Нужно только, чтобы мы решились. Ведь мы решились?

Она оглядела кухню, внезапно ставшую местом «домашнего тинга». Все сидели, и только она стояла возле очага, как конунг, призывающий своих воинов к походу. Маленький конунг в шерстяном платье, с двумя бронзовыми застежками на груди, волной темно-русых волос и чистыми, как весенняя вода, серо-голубыми глазами…

Вечером, когда небо посинело и стало одного цвета с морем, Хельга, закутанная в меховую накидку и с натянутым на самое лицо капюшоном, вышла за ворота усадьбы. Ауднира она совсем не боялась, зная, что уже находится под защитой. Ведь Ворон сказал: «Я всегда буду с тобой…»

На берегу она остановилась, глядя в сторону вершины фьорда. Море было синим, небо было синим, несколько вытянутых каменных островков между двумя берегами напоминали заснувших драконов. На горах лежал снег, а над горами поднимались облака, почти тех же очертаний, только белее, и казалось, что это не облака, а другие горы, чуть подальше. Между двумя горами висела низкая, огромная, белая луна, совсем круглая, лишь чуть затененная плывущими мимо прозрачными серыми облаками. Весь мир спал зимним сном, и боги весны спали. Только жадный мертвец, обиженный при жизни, сидел над кучей награбленного добра и скалил зубы на луну, солнце умерших. И зоркая судьба, укутанная в синий плащ зимней мглы и серое покрывало облаков, единственная, кто не спит никогда, щурила глаза, прикидывая, чья дорога сегодня лежит вверх, а чья – вниз.

На опушке ельника возникла высокая темная фигура и торопливо направилась к Хельге. Силуэт Ворона был хорошо заметен на белом снегу и все же казался нездешним, выходящим не из леса, в который можно войти любому, а из неведомых глубин, и ветер шевелил края широкого черного плаща, точно крылья.

Хельга сделала несколько шагов к нему. На большее у нее не хватило сил, она слишком устала в ожидании этой встречи.

Ворон взял обе ее руки и прижал к груди; Хельга прильнула к нему, уже радуясь тем событиям, которые доставили им причину свидеться. Она хотела сказать, что поняла его правоту, что больше не просит взять ее с собой, а просит помощи тем людям, среди которых живет… А еще – что она счастлива увидеть его, счастлива несмотря ни на что. Да только зачем говорить – он все знает. Ворон прижался губами к ее лбу, его поцелуй показался Хельге очень горячим, но она не удивлялась, откуда дух скал и деревьев взял теплоту человеческой крови. Она сама дала ему ее.

Тесно прижавшись друг к другу, они стояли на тонкой сумеречной грани миров и были в эти мгновения сильнее людей и богов. И счастливее.

– Так значит, вы все вместе хотите стать чем-то вроде Греттира? – шепнул наконец Ворон, показывая, что знает, зачем она пришла.

– Но ведь мы можем это сделать? – отозвалась Хельга, и не было сейчас такого дела, на которое она сочла бы себя неспособной. Сама отважная воительница богиня Скади не сравнилась бы с ней!

– Да, – ласково шепнул Ворон. – Люди могут многое, когда верят. Ты веришь, и ты – их вера. С тобой они могут все, и неважно, что среди вас нет Греттира. Мы – живые, а живое всегда одолеет мертвое. После зимы обязательно бывает весна. Это закон, так боги устроили мир. Не зря говорят: много маленьких ручьев делают большую реку.

Закрыв глаза, Хельга вслушивалась в его теплый шепот и уже не различала слов, но вокруг нее и внутри нее сплетался плеск неисчислимого множества ручьев, проснувшихся, оживших, дружно и радостно ломающих мертвые оковы льда. Много маленьких ручьев раньше или позже непременно сложатся в могучую реку весны. Так боги устроили мир, вложив во все живое стремление к жизни.

* * *

Следующий день прошел в лихорадочных приготовлениях и суетливой беготне между усадьбами и дворами, а потом началось то, что Равнир назвал «великой охотой на мертвеца». Вскоре после полудня, когда свет зимнего дня уже немного притих, но до сумерек было еще далеко, к кургану Ауднира, где на вершине чернело зловещее, хорошо заметное в белизне снега отверстие, с двух сторон приблизились два человека – мужчина и женщина. Женщина была Альфрида из усадьбы Лаберг, известная лекарка и ворожея, а мужчина – Ингъяльд из усадьбы Тингваль.

– Привет тебе, добрый человек! – протяжно закричала Альфрида, остановившись так, чтобы курган оказался между нею и Ингъяльдом. – Не слышно ли у вас чего новенького?

– Привет и тебе, женщина! – во весь голос отозвался Ингъяльд, приложив ладони ко рту. – Есть у нас одна новость. Наверное, вы еще не слышали, что Вальгард Певец вернулся?

– Какой-такой Вальгард? – громко удивилась Альфрида. – Уж не тот ли, что отнимал добро у знатных людей?

– Тот самый! – ответил Ингъяльд. – Он сейчас у нас, в усадьбе Тингваль, и пробудет до завтрашнего дня.

– Это добрая весть! – прокричала Альфрида. – Многих в округе она обрадует!

Мужчина и женщина разошлись, часто оглядываясь и бросая внимательные взгляды на молчащий курган.

Прошло не так уж много времени, когда со стороны моря показалось двое рыбаков. У обоих за плечами висели корзины, один держал в руках топор, другой – копье с широким старым наконечником, выщербленным и сточенным.

– А говорят, что Вальгард Певец пришел нарочно для того, чтобы сразиться с мертвецом! – преувеличенно громко рассказывал соседу Торд рыбак. – Он говорит, что, дескать, если одного раза оказалось мало, то он убьет его еще раз!

– Конечно, кто же об этом не знает! – оживленно поддерживал Блекнир, изо всех сил сжимая рукоять топора и стараясь, чтобы голос не дрожал. – Он во всех усадьбах говорит, что, мол, этого тухлого дохляка он не боится и разделается с ним, как с селедкой! Только пусть, говорит, он мне покажется, а там уж я дам его глупым глазам полюбоваться собственным задом!

– Ха-ха! – не слишком живо, но зато громко отозвался Торд.

Выполнив дело, оба рыбака со всех ног пустились восвояси. Курган настороженно и мрачно смотрел им вслед черным глазом на вершине.

Ближе к вечеру, когда небо начало синеть, появился и сам «Вальгард». На самом деле это был Тран бонд, отчасти похожий на Вальгарда высоким ростом, небольшой головой, длинными руками и ногами. Для довершения сходства на него напялили сразу три меховые накидки, да еще на плечи положили и намотали тряпок, чтобы сделать их пошире ровно вдвое. На голову Трану надели шлем, прикрывающий лицо, а у Бьёрна Валежника нашелся почти такой же щит, какой был у Вальгарда – красный, с большим железным умбоном и многочисленными заклепками по краю. За собой «Вальгард» вел лошадь такой же масти, как и та, с которой все началось, и по бокам у нее висели мешки с зерном. Гордо выпрямившись и выпятив грудь, изнемогая под душными мехами и под непривычной тяжестью вооружения, он прошагал мимо кургана в направлении усадьбы Тингваль. Позади него, шагах в ста, тремя маленькими отрядами двигались человек тридцать хирдманов, в основном из Тингваля, но был кое-кто из Лаберга, из Северного Склона, и даже Арнхейда из Мелколесья дала троих. Это делалось на тот случай, если мертвец так разъярится при виде своего противника, что выскочит и бросится на него прямо сейчас. Но Ауднир побоялся дневного света и не вышел.

Теперь оставалось ждать ночи.

Как и предполагалось, Ауднир в кургане отлично видел и слышал все, что для него предназначалось. Едва сгустилась синева в воздухе и меж облаков проглянула луна, как над гребнем холма показалась высокая, тяжелая, неуклюжая фигура.

– Ауднир идет! Ауднир идет! – закричали во дворе Тингваля. – Прячьтесь скорее! Ауднир идет!

Мгновенно двор вымер. В суете даже позабыли закрыть ворота, так что мертвец беспрепятственно прошел знакомой дорогой к самому дому.

– Наконец-то ты пришел, старый дохляк! – рявкнул изнутри густой голос. – Это я, Вальгард Певец! Давно я тебя поджидаю, дохлая крыса! Что, не сразу набрался храбрости выползти из своей вонючей норы? Пригрелся там на куче навоза! Ну, иди сюда!

– Выйди-ка сам сюда! – ответил Ауднир, и все, кто из-за дверей слышал его, похолодели – так ужасен показался смутно знакомый, но сильно изменившийся голос: глухой, невыразительный, мертвый. Ауднир, которого здесь при жизни знали решительно все, стал абсолютно другим существом и потому наводил жуть гораздо большую, чем совсем чужое чудовище.

– Посмотрим, так ли ты смел на деле! – продолжал он. – Иди сюда, я переломаю тебе все кости! И больше ты не будешь отнимать добро у людей! Где моя лошадь? Отдай мою лошадь, мерзавец!

– Твоя лошадь здесь, у меня! – ответил из дома Фроди Борода, у которого голос был немного похож на голос Вальгарда. – Я держу ее к себе поближе, чтобы ты мог сразу ее взять, когда переломаешь мне кости. Ну, иди же сюда! Или коленки ослабли? Немного же стоит твоя сила, если тебя остановит такая хлипкая дверь!

Снаружи послышался шорох, потом дверь содрогнулась от сильного толчка. Хельга вцепилась в руку Равнира: как ни старались они получше приготовиться к встрече, первый приступ мертвого гостя всех наполнил ужасом. Равнир, не сводя глаз с двери и напряженно вслушиваясь, отталкивал ее руку, чтобы она не помешала ему в самый важный миг. Сидела бы в девичьей, со всеми!

Но, однако, сегодня дверь оказалась гораздо прочнее, чем в прошлый раз. С внутренней стороны и сама дверь, и косяки были сверху донизу расписаны цепочками рун «альгиз» и «беркана», которые обеспечивают всему живому надежную защиту богов Асгарда. Рукам мертвеца не хватало силы, чтобы выломать ее. Потянувшись, он толкнул мерзлый дерн на крыше над дверью, потом принюхался. Откуда-то снизу тянуло теплым живым духом. Мертвец встал на колени: возле его ног в двери оказалось выпилено отверстие. Не слишком широкое, но если поднатужиться…

– Струсил, тухлая треска! – хохотал в доме ненавистный берсерк. – Так же плачешь от страха, как на поединке! Опять намочил штаны! Отсюда чую, как воняет!

Из темного неба долетел резкий насмешливый крик ворона. Рыча от ярости, Ауднир лег на крыльцо и просунул голову в отверстие.

Тут же на голову его упал большой кусок кожи, не давая мертвым глазам взглянуть. Откуда-то сверху раздался резкий свист, и в тот же миг на тело мертвеца, оставшееся снаружи, свалилась широкая рыболовная сеть. Почуяв подвох, Ауднир взревел и рванулся назад, но каждое его движение лишь больше запутывало его в сеть. Под мощными движениями мертвеца сеть трещала, но вокруг слышался топот множества ног, визги и вопли, и новые сети, невесть откуда взявшиеся, падали на него одна за другой. Из дверей всех построек бежали челядь и соседи, кучками по четыре-пять человек, и несли растянутые сети. И у каждой на камнях, служивших грузилами, была начертана ясеневым углем руна «торн», похожая на острый топорик с длинной рукоятью. Руна Тора, Грозы Великанов, победителя всяческой нечисти.

Повизгивая от жути и возбуждения, подбадривая себя криками, обмирая и восхищаясь своей смелостью, рыбаки и бонды подтаскивали сети и накрывали бьющегося на крыльце Ауднира.

– Подпирай! Навались! – вопил Орре.

Мужчины старались кольями прижать мертвеца к земле; несколько кольев он сломал, но все же ему не дали отползти от двери.

– Давай! Давай! Он готов! Скорее! – неистово визжала Хельга.

Сени осветились огнями, быстро внесенными из-за дверей других покоев. Ауднир так бился и метался, зажатый в отверстии двери, что Ингъяльд и Равнир, стоявшие с двух сторон от двери с секирами наготове, не знали, как попасть ему по шее.

– Скорее, скорее! Бей! Руби! Руби ему голову! – вопили служанки, хирдманы, сам Хельги хёвдинг.

Ингъяльд взмахнул секирой и ударил, но мертвец, как почуяв, дернул голову назад, и секира только вошла краем в череп. Ауднир выл и ревел таким дурным голосом, что закладывало уши и судорога сдавливала горло; женщины бежали прочь, сжимая головы руками. Край секиры сдвинул кусок кожи с головы мертвеца, мутный и дикий взгляд блеснул в свете факела, и синее пламя плеснуло по стене сеней, опалило развешанную сбрую и веревки. Хельга хрипло и отрывисто визжала не помня себя: или они сей же миг одолеют его, или он одолеет их! Мир дрожал и звенел, как ледяной, отчаяние рождало невиданные силы. Ингъяльд рубанул еще раз и отрубил мертвецу половину головы. Грязная волна крови и мозга плеснула ему на башмаки, вой взвился на какую-то немыслимую высоту, и тогда Равнир наискось, как дерево под корень, рубанул вплотную к двери. Раздался мерзкий хруст, и его можно было расслышать, потому что мертвец умолк.

– Все, готово! Теперь скорее тащите! – распоряжался дрожащим голосом Ингъяльд, размахивая секирой и не зная, куда ее девать. – Открывайте дверь. Да осторожнее! Гейр, не наступи! Не вступите в лужу!

Вступить в кровь мертвеца и так никто не хотел; образовалась давка: одни хотели помочь, другие просто посмотреть. Открыть дверь удалось не сразу, потому что ее подпирало снаружи тело мертвеца, тяжелое, как валун величиной с хорошего борова. Оно было так плотно замотано в рыбачьи сети, что напоминало осиное гнездо. Вокруг валялись камни и колья, в двух шагах бурлила возбужденная толпа.

– Оттащите его от двери! – кричал Равнир людям во дворе. – А то мы не выйдем! Да не бойтесь, уже все! Он уже не укусит!

Куски Ауднировой головы железной лопаткой собрали в кожаный мешок и вслед за телом поволокли к заранее приготовленному костру. Чуть ли не сорок человек разом впряглось в этот груз, но от сознания победы силы удвоились, люди еще не одолели дрожи, но уже смеялись и оглашали ночной воздух торжествующими криками.

Альфрида высекла огонь, бормоча заклинание, тело прямо в сетях и голову в мешке положили на кучу дубовых дров, и каждый, кто так или иначе участвовал в охоте, посчитал своим долгом бросить можжевеловую ветку в костер.

Огромное пламя взвилось почти до неба, далеко отогнав тьму. Вокруг костра бродило и металось не меньше сотни факелов, люди громко кричали, хвалили и поздравляли друг друга. Глухая зимняя ночь каким-то чудом превратилась в праздник Середины Лета, когда в самую короткую и светлую в году ночь никто не спит, когда жгут высокие костры, поют и пляшут с факелами. Неугомонный Равнир уже подхватил Сольвёр и Скветту и кружился с ними возле огня, изображая весенний танец.

– Я знала, что так будет! Так будет! – кричала охрипшая и счастливая Хельга, прыгая возле костра. Люди обнимали ее, благодаря за то, что она все это придумала и вдохнула в них смелость.

А Хельга, пока кто-то пожимал ей руки, то и дело оглядывалась и видела позади, совсем рядом, на грани света от костра и тьмы зимней ночи, высокую, худощавую и сильную фигуру. Кутаясь в широкий плащ, дух побережья смотрел на людское ликование, и в его черных глазах блестела живая человеческая радость. Хельгу тянуло побежать туда и обнять его, но она знала – Ворон и так с ними.

– Если бы Даг был здесь! – приговаривали вокруг. – Если бы он нас видел, как бы он нами гордился! Ничего! Когда он вернется, мы все ему расскажем! И он узнает, что не всех героев забрал с собой! Ха-ха!

Когда костер догорел, пепел собрали в кожаный мешок и торжественно высыпали с высокого обрыва в море. Туда же бросили мешок, замотав в него камень и железную лопаточку. И, как говорили в Хравнефьорде, с тех пор не слышно, чтобы Ауднир у кого-нибудь что-нибудь украл.

Глава 9

Даг проснулся оттого, что мимо его лежанки кто-то прошел скорым и легким шагом. Он лежал с краю, и ветерок от движения тронул волосы. В просторном и темном покое, полном дыхания и разнообразного посапывания спящих хирдманов, кто-то шевелился, а из неприкрытой двери в сени доносились приглушенные, полуразборчивые голоса.

– Надо будить конунга… Да ну, мало ли что у них… Какое там – у них! Это уже у нас! Буди! А то поздно будет. Да и остальных… Я давно говорил…

Даг выскочил из-под одеяла и принялся торопливо одеваться на ощупь. На пороге встал Оттар Горбатый с поднятым факелом; еще прежде, чем он открыл рот, хирдманы зашевелились, стали поднимать головы, морщась и щурясь, ладонями прикрывая глаза от света.

– Конунг! – позвал Оттар. – Что-то неладное! К нам идет какой-то отряд…

– Какой отряд? – хрипло со сна, но решительно, без следа растерянности, спросил Стюрмир конунг. Его лежанка помещалась в самом дальнем углу, куда не доставал свет факела, и только пятно полуседой головы смутно белело в темноте.

– Непонятно! – крикнул из сеней еще один хирдман. – Идут от усадьбы конунга… Я на двор выходил и услышал. Будут здесь вот-вот.

– Закрыть ворота! – сразу приказал конунг и вскочил, разворачивая вынутое из-под изголовья платье. – Всем подниматься!

Ворота уже были закрыты, и воинам не требовалось много времени на сборы. К тому мгновению, когда тяжелые створки сотряс первый удар, обе дружины – Стюрмира конунга и Дага – были на ногах и готовы к бою.

– Эй! Стюрмир, зовущий себя конунгом квиттов, ты слышишь меня? – прозвучал из-за ворот громкий самоуверенный голос, который не так давно распевал на пиру песни в честь «Отца Отважных», «клена копий» и «липы льна».

– Я Стюрмир конунг, и никто из живущих не называет себя конунгом квиттов с большим правом! – крикнул Стюрмир в ответ, подойдя к самым воротам. – А ты кто такой, чтобы сомневаться в этом? – спросил он, хотя и сам узнал своего соперника.

– Я – Рагневальд сын Торлейва, по прозвищу Наковальня! – прозвучал горделивый ответ. – И вот что я тебе скажу, Стюрмир, зовущий себя конунгом квиттов. Если ты конунг Квиттинга – то отправляйся к себе на Квиттинг. Здесь, в земле слэттов, тебе нечего делать! Твой корабль готов! Открывай ворота, и мы проводим тебя на твоего «Рогатого Пса». А перед этим ты принесешь клятву, что не станешь требовать себе в жены дочь Хильмира конунга и не станешь даже мечтать о какой-нибудь помощи для себя.

– Твоя голова глупее той наковальни! – рявкнул оскорбленный Стюрмир конунг и схватился за меч. – Кто ты такой, чтобы ставить мне условия!

– Посмотрим, чья голова глупа! – прокричал Рагневальд. Первый же грубый ответ Стюрмира выпустил наружу то озлобление, которое Рагневальд давно копил против чужака, и он заорал, уже не пытаясь даже для вида хранить невозмутимость: – Если ты не сделаешь этого, то вовсе не выйдешь из твоей Волчьей Норы! Мы спалим тебя, так лисицу! Трус! Рохля! Сонный лентяй! Это говорю тебе я, Рагневальд сын Торлейва! Ты уже убедился, что я никогда не отступаю!

– Так и ты убедишься, что я не отступаю! – закричал в ответ Стюрмир. И более сдержанного человека вывело бы из себя столько оскорблений, да еще выслушанных при дружине, а Стюрмир кипел негодованием настолько, что готов был головой вперед броситься на ворота. – Давай померяемся силой в честном бою! Хвастливый болван! Больше тебе никого поносить не придется!

Он шагнул к воротам, рванул засов; хирдманы сделали движение, будто хотели его удержать, но не посмели. Однако, когда засов упал, ворота не поддались: они были подперты чем-то снаружи.

– Слишком много тебе чести – погибать в честном бою! – крикнул из-за ворот Рагневальд. Отделенный лишь толстой доской, он был так близко, что без преграды его можно было бы достать лезвием меча, и все же Стюрмир не мог до него добраться. – Подлый попрошайка! Я назвал тебе условия, и тебе придется выбрать из них. Или ты даешь мне те клятвы, что я сказал, и убираешься восвояси, или ты сгоришь со всеми своими рабами! Это как раз то, чего вы заслуживаете!

Стюрмир конунг в ярости выхватил секиру и с размаху рубанул воротные створки. Такого оскорбления он не мог перенести: ему, конунгу, отмеченному сединой и славой, предлагают сдаться и уехать опозоренным!

– Руби! – хрипло и отрывисто кричал он. – Руби! Мы выйдем отсюда! Выйдем и посчитаемся с этим наглецом!

Хирдманы взялись за секиры и сообща налегли на ворота. Трещало дерево, лезвия звякали о железные полосы, которыми были окованы толстые доски. Ворота отплевывались колючей щепой, но стояли прочно. Надежность усадьбы, бывшая таким преимуществом, превратила ее в западню.

Люди Рагневальда быстро поняли, какой ответ им дан. Впрочем, другого никто и не ждал. Снаружи слышался шум, возня, а потом над стеной вдруг ярко полыхнуло пламя. Рагневальд велел прихватить с собой солому и смолу. Через бревенчатую стену двора полетели пылающие головни, целые поленья. Потянуло густым дымом, запахом горящей смолы. В щелях изрубленных ворот полыхнуло пламенем. Прикрывая руками опаленные лица, квитты с криками отшатнулись.

Даг отскочил тоже, сжимая секиру. Рубить было больше невозможно – стремительно разгоравшийся огонь не подпускал к воротам. Бестолково топчась на месте, Даг огляделся. Мысль его лихорадочно искала выход. Огонь не дает квиттам проложить широкую дорогу на волю, а если они этого не сделают, их положение безнадежно: раньше или позже слэтты сумеют поджечь все дворовые постройки, оставаться здесь станет невозможно, а всякого, кто попытается выскочить, встретят мечи и копья слэттов. Горящие, ослепленные люди будут выскакивать из усадьбы прямо на клинки. И будут перебиты все до единого, не сумев даже прихватить с собой кого-то из врагов. В том самом месте, куда приплыли по своей воле в надежде на помощь!

– Рубите стену! – распоряжался Стюрмир конунг, и его лицо в свете пламени горящих ворот выглядело диким, яростным, страшным. Он не тратил времени на раздумья, ему нужно было действовать, биться! – Рубите стену, все рубите! – кричал он, широко размахивая секирой. – Мы прорвемся! Ищите бревно! Высадим из стены пару бревен! Тюр и Глейпнир!

Голоса квиттов подхватили боевой клич, и Даг кинулся рубить вместе со всеми, не задумываясь, куда же они «прорвутся». Уверенная, яростная сила конунга толкала вперед, наполняла слепой и горячей жаждой битвы, а там будь что будет! Все в нем кипело от дикого возбуждения, чем-то похожего на нетерпение: он сознавал, что погибнет, если не отдаст ради спасения все силы, и стремился отдать их как можно скорее и полнее. Ему хотелось сделать как можно больше, взять на себя самое трудное, кого-то спасти… да ладно, хотя бы с честью выдержать свою долю, чтобы не стыдно было глядеть в глаза отцу – если действительно прорвутся, или Одину – если нет.

Сильный гул трепещущего под ветром пламени, треск дерева, беспорядочные выкрики, метание огненного света и резких теней, порывы жара и холода зимней ночи кружили голову, томили ощущением сна. Даг неистово рубил, не замечая, кто вокруг, и бревно уже шаталось, но тут огонь снаружи поднялся по стене и вдруг порывом, как жадный драконий язык, лизнул воздух над головой. Измочаленное бревно запылало как пучок соломы, у Дага затрещали волосы на голове, дыхание перехватило. Кашляя, он отскочил, захлопал себя ладонями по волосам. Из пламенеющей щели, им же самим вырубленной, вылетело копье, ударило потоком раскаленного ветра. Рядом кто-то хрипло вскрикнул.

– А ну пустите-ка меня! – прогудел позади низкий голос, и к стене, раздвигая хирдманов, протиснулся Вальгард.

Берсерк держал в одной руке свою секиру, а в другой – огромный красный щит. Дагу мельком вспомнился тот день на Седловой горе, когда Вальгард вот так же, щитом вперед, выводил их из леса взбесившихся духов. Сейчас это казалось ненастоящим, придуманным. Мелькнуло в памяти лицо Хельги, и Даг чуть не зажмурился от отчаяния. Какая-то неудержимая река стремительно уносила его прочь от нее, грозя разлучить навеки.

– Да куда ты со щитом – не видишь? – Кто-то указывал Вальгарду на стену, которая лучше щита закрывала врагов от их оружия.

Но Вальгард, никого не слушая, встал со щитом прямо напротив горящих ворот и гулко запел:

Выкован щит

Огромный, как туча,

Прочный, как горы,

Широкий, как море, —

Чаша валькирий!

Гёндуль и Скёгуль

Мчат с выси кубок

Плеска железа

И воронов браги!

Не слишком складная, безо всяких правил сложенная – какие уж тут правила! – эта песня звучала беспорядочно и дико, но сам голос Вальгарда придавал ей такую силу, что волосы шевелились от жути. Рев огня, гул ветра, треск дерева и жадный звон железа вплетались в песню, то заглушая ее, то снова пропуская вперед, точно голос Вальгарда ломился через лес, через горы, через бури, врастая в шум стихий и черпая из него силу. Смысл разобрать было трудно, ухо с трудом выхватывало отдельные слова, но у каждого из слышавших песню вдруг прибавилось сил. Это вихревой огненный поток подхватывал и нес на драконьих крыльях, дарил ощущение бессмертия, неуязвимости – давал то, что составляет основу силы берсерка. Берсерк, как зверь, не знает о том, что смертен.

Красные тучи

Бранную влагу

Грозно обрушат

На рати врагов!

Прочь, посох брани!

Прочь, ливень латный!

Копий убийца

Квиттов закрыл!

– Вот это песня так песня! – прокричал кто-то над ухом у Дага, и он почти с ужасом узнал Сторвальда. – Нескладно, зато вовремя и по делу!

Вечером Сторвальд пришел ночевать в Волчьи Столбы (мудро рассудив, что после продолжительного свидания с Альвборг ему лучше не мозолить глаза конунгу и, главное, Наследнику), когда уже почти все спали, и Даг не видел его.

– Как ты сюда попал? – прокричал он, нагнувшись к самому уху Сторвальда.

Эльденландец махнул рукой: дескать, теперь это не важно. Интереснее, как отсюда выбраться! Вид у него был странный: не яростный и не испуганный, а отстраненно-любопытный. Левый глаз косил заметно сильнее обычного, и казалось, что Сторвальд пытается смотреть в несколько сторон одновременно.

– Кому здесь и быть, как не мне! – крикнул Сторвальд, горько смеясь над самим собой и собственной хитростью.

Вот уж верно: кто роет могилу другому, ложится в нее сам! Да, Рагневальд Наковальня вознегодовал, узнав, что прекрасную Альвборг силой выдают замуж за Стюрмира конунга, и решил действовать. Но Сторвальд недооценил решительность и прямоту его нрава. Вместо того чтобы собрать тинг и потребовать от конунга изменить решение, Рагневальд попросту решил опозорить противника и изгнать. А поскольку тот заведомо не согласится, то попросту сжечь!

– Вперед, квитты! – ревел Вальгард. – Их оружие не тронет нас! Вперед! Сила Отца Побед с нами!

Квитты разом закричали и устремились вперед, туда, где черные, охваченные пламенем бревна ограды уже падали, открывая проход наружу. Огненные отблески играли и метались на клинках и лезвиях, ждущих за стеной пламени.

* * *

Хеймир Наследник был вытащен из постели самым неожиданным и решительным образом.

– Хеймир! Хеймир! Проснись! – Чьи-то руки бешено колотили в дверь, и Наследник узнал голос сестры, тревожно ломкий и полный неподдельного испуга.

Это так не походило на ее обычное, величавое и задорное разом поведение, что Наследник слетел с лежанки и кинулся к двери, путаясь в одеяле. К счастью, спальный покойчик был, как и все такого рода пристройки, шириной в два шага, и бежать далеко ему не пришлось.

– Что такое? Альвборг! – крикнул Хеймир, толкнув наружу дверь и едва не ударив сестру.

Позади нее, в гриднице и в кухне, двигались огни факелов, раздавались тревожные голоса.

– Хеймир! – Альвборг, одетая в одну нижнюю рубаху, вцепилась в руку брата и бешено затрясла ее. Неприбранные золотые волосы осыпали всю ее фигуру, закрывали лицо, мешали смотреть, и она суетливо и отчаянно откидывала их свободной рукой. Лицо ее кривилось и подрагивало, будто она вот-вот заплачет. – Это Рагневальд! Это он! Это он все придумал! – беспорядочно вопила Альвборг. – Хеймир! Сделай что-нибудь! Спаси его!

– Что? Кого? От кого? – Наследник отчаянно хмурился и моргал, пытаясь как можно скорее сообразить, тоже отводил от глаз пряди распущенных волос, спускавшихся ниже плеч.

– Возле Волчьих Столбов неспокойно! – вместо сестры ответил ему один из старших хирдманов дружины, Оддлауг, появившийся за спиной Альвборг. Он был полуодет, но держал в руке секиру. – Там огонь. Мы думали – пожар, но непохоже. Огонь снаружи, у ворот.

– Он хочет их сжечь, хочет сжечь! – твердила Альвборг, не выпуская руки Наследника и стиснув ее с такой силой, что ему стало больно. – Это он! Он сказал, что так этого не оставит! Сказал, что я не выйду за Стюрмира, если не хочу! Но я же не знала, что он тоже пойдет туда ночевать! Спаси его, Хеймир, спаси! Пусть они все сгорят синим пламенем, но только не он!

– Ты бы оделся, Наследник, – посоветовал Оддлауг. – Наверное, придется идти…

Хеймир взял у него факел, с силой оторвал от себя пальцы Альвборг и скрылся за дверью спального покойчика. Он не древний берсерк, чтобы идти в битву голым.

Едва лишь кто-то из хирдманов заметил в ночной темноте яркое пламя возле Волчьих Столбов, как весть разлетелась по усадьбе конунга и по всему дому заметались люди: перепуганные женщины, мужчины без рубах, но с оружием. Где-то рядом плакала маленькая Сванхильд, рабыни причитали. Усадьба полна была криков, хирдманы быстро готовились действовать. Если будет такой приказ.

Через несколько мгновений Наследник уже вышел в гридницу, на ходу затягивая пояс с мечом поверх своей знаменитой накидки из белого медвежьего меха. На его лице уже не осталось и следа сонливости, волосы были приглажены и связаны в хвост, глаза раскрылись и смотрели собранно, с острым и решительным блеском.

С его появлением все сразу успокоились: у усадьбы появилась голова, которая больше не позволит метаться и выдумывать глупости. Альвборг заламывала руки и неразборчиво умоляла о чем-то; Хвита (появившаяся почему-то не из женского покоя, а из той же двери, что и Наследник, но кто в подобной суматохе обратит внимание на рабыню?) набросила ей на плечи плащ, но она не замечала этого, и плащ уже дважды падал на пол.

– Два отряда. Ингвар и Фарульв. Двадцать человек дома. Арнфинн и Оддлауг. – Наследник быстро находил среди хирдманов нужное лицо, и каждый, кого касались распоряжения, мгновенно исчезал. – Факелы. Стейнгельд – будить все окрестные усадьбы.

– Не хочешь взять твой новый щит? – Фридгейр кивнул на столб возле сиденья, с которого сияла красная луна.

– Я ни с кем не собираюсь воевать! – резко и зло ответил Наследник и тут же стиснул зубы, точно пожалел о проявленном чувстве. – Конунгу передайте, – он глянул в сторону отцовского покоя, – пусть не тревожится. Я все улажу.

Суматоха в доме быстро стихала, сменяясь осмысленной и спорой деятельностью. Два отряда строились на широком дворе. Наследник обернулся к рыдающей сестре.

– Иди к себе! – жестко приказал он. – Ничего ему не будет. Выживет. Я не дам сжечь гостя у меня под самым носом.

– Ищи его! – кричала Альвборг, торопливо следуя через дом за стремительно идущим братом. – Найди его живым, слышишь! Если он умрет, я тоже умру! Найди его живым, Хеймир!

– Молчи! – обернувшись, Наследник впервые в жизни повысил голос на сестру. Внезапно все несообразности ее сбивчивых речей нашли в его мыслях свое объяснение, и он понял, что она беспокоится вовсе не о Стюрмире конунге. Не хватало еще, чтобы о том же догадалась вся усадьба! – Он будет жив, я позабочусь, – пообещал Хеймир. – Иди к себе. Займись ребенком. Слышишь, что я сказал?

Стиснув запястье Альвборг, Хеймир сильно тряхнул ее руку, свирепо глянул сестре в глаза. Альвборг ахнула сквозь слезы: такого напряженного и яростного взгляда она не видела у брата за все двадцать пять лет его жизни.

Быстро, почти бегом, Хеймир Наследник шел впереди своей дружины к Волчьим Столбам. Широко и высоко бушующее пламя указывало путь. Чем ближе они подходили, тем яснее слышался шум, звон и грохот железа, треск дерева, гул пламени, человеческие крики. В воротах ближайших усадеб и дворов уже мелькали огни факелов: Эльвенэс проснулся. В мыслях Хеймира металось сразу множество обрывочных соображений. О бесчестье дому Хильмира конунга, если он позволит сжечь человека, которого уже несколько месяцев принимает у себя в гостях. О сестре, которая так некстати обнаружила свою склонность к эльденландцу. Будучи человеком умным и во всех отношениях взрослым, Хеймир отлично понимал отношения сестры и Сторвальда, а понятное трудно осуждать. Пусть бы забавлялась, но не так, чтобы об этом знал весь Эльвенэс! Иначе едва ли кто захочет взять ее в жены. О Стюрмире, который наверняка сам во всем виноват. Тот, кто хочет найти дружбу и поддержку, не ведет себя в гостях, как завоеватель! Наследник чувствовал резкую досаду на проклятого квитта, который уже несколько месяцев не дает ему покоя. То мири его с кем-то, то утешай обиженных им, то уверяй его самого, что никто не хотел его обидеть! И в благодарность получай грубость под видом прямоты: вы, дескать, торгаши и трусы, а я герой! А в будущем, в виде продолжения всех этих радостей, ожидай тяжелой и почти не нужной войны!

На миг Хеймир поддался слабости и пожелал опоздать на помощь. Если Стюрмир сгорит, то об участии слэттов в войне больше никто не подумает, а молодой Вильмунд конунг сможет спать спокойно, пока его не разбудят фьялли… Но Стюрмир не сгорит, потому что его смерть здесь и сейчас опозорит Хильмира конунга, а вот этого его сын не допустит. Кто это забавляется? В самом деле Рагневальд? На него это похоже!

Хеймир Наследник злобно глянул на пламенное облако, окутавшее усадьбу Волчьи Столбы. Стюрмир конунг отныне возненавидит всех слэттов и никому не будет благодарен за свое спасение. Таким образом, Хеймиру предстояло посылать своих собственных, тщательно отобранных и выученных людей в огонь ради спасения нелюбимого им человека, которое не принесет ему никакой пользы. Но сделать это необходимо, потому что иначе он не сможет себя уважать. А Хеймир сын Хильмира считал право уважать себя самым главным богатством достойного человека.

* * *

– Тюр и Глейпнир*! Вперед, квитты! С вами ваш конунг! С нами Тюр! – ревел где-то впереди Стюрмир конунг, и его голос пробивался сквозь гул пламени, подобно призыву из самой Валхаллы.

Как и подобает вожаку, с самого начала Стюрмир конунг вырвался вперед. Едва лишь из стены удалось вытолкнуть несколько бревен и образовался проход, достаточный для одного человека, как Метельный Великан с занесенной секирой устремился туда. Но чья-то рука отбросила его, и это была рука настоящего великана – Вальгарда Певца. Берсерк, обеими руками держа над головой свою секиру на длинной рукояти, пролетел меж двумя стоячими волнами огня и с размаху опустил оружие; послышались резкие крики ужаса и боли. В проломе сверкали клинки, но могучая фигура Вальгарда, слепленная из тьмы и огня, без задержки то опускала, то поднимала секиру, и шаг за шагом огненный великан отходил от пролома вперед, освобождая дорогу остальным. Следом шел Стюрмир конунг, охраняемый с боков хирдманами, за ним другие.

Первый и самый сильный удар принимал на себя Вальгард. При виде него слэтты сначала отшатывались в ужасе, потом, опомнившись, пытались его достать, но ни копья, ни клинки не причиняли берсерку вреда. Его секира, как гудящий стальной ураган, сметала любое оружие, едва лишь оно приближалось; тот, кто не успевал отскочить от него на своих ногах, тут же падал, чтобы больше не подняться.

Даг шел примерно в середине строя. Первое воодушевление прорыва уже схлынуло, врагов было слишком много. Вокруг плотным строем сверкали клинки слэттов, меч со скрежетом скользил по умбонам их щитов. То и дело мимо самого лица мелькала огненная сталь, и Даг все еще не верил, что это не нелепый сон. Чем дальше, тем меньше, как ни странно, ему верилось в происходящее. Вот так сейчас все и кончится, и ему не исполнится после Середины Лета девятнадцать лет, он никогда не увидит Хельгу, отца, бабушку Мальгерд, оплывший гранитный валун, вросший в землю возле порога, Сольвёр и старый котел для пива с бронзовыми головками драконов… В бою не время думать о такой ерунде, но образ родного дома со всем, из чего он состоит, то и дело всплывал в сознании Дага, не спрашивая, время или не время. И Даг держался за этот образ, как за амулет: пока он связан с домом хотя бы вот так, это клинки не коснутся его… Мимо! Не попал! Вот тебе! Мерзавец!

Толпа вокруг усадьбы Волчьи Столбы все росла, в ней все прибывало мужчин с оружием. Многочисленное население Эльвенэса сбегалось на шум и блеск пламени, а квиттам казалось, что все племя слэттов поднимается против них.

– Там наш враг! – кричал могучий голос Рагневальда Наковальни, но самого его нельзя было найти в метущейся тьме. Он пытался пробиться к Стюрмиру и не мог – его хирдманы падали, а квиттов не убывало. Подозревая колдовство, разъяренный Рагневальд неистово кричал, призывая небо и землю обрушиться на врага: – Квиттингский конунг – наш враг! Он хочет втравить нас в эту войну с фьяллями! Убьем его! Перебьем их всех, и пусть они самого Одина просят о помощи! Мерзкие колдуны!

– Рагневальд! – вдруг раздался железный, ясный и твердый голос, и перед доблестным воином выросла фигура Наследника. В руке Хеймира сверкал меч, как указующий жезл, отсекающий правое от неправого. – Ты не слишком хорошо придумал! Немедленно отзови своих людей!

Дружина Наследника уже обходила усадьбу, словами и древками копий отстраняя от нее нападавших. Битва поутихла, но еще не прекратилась.

– Отозвать! Это ты не слишком хорошо придумал! – заорал в ответ Рагневальд. Взмокший, ослепленный и опьяненный яростью, он готов был броситься на Хеймира, как на досадную помеху. – Это ты задумал выдать твою сестру за квитта, хотя все знают, что она должна выйти за меня! Я не позволю так меня обмануть, даже тебе! Слэтты не хотят идти на эту войну, а твоя сестра не хочет выходить за Стюрмира! И она не выйдет, потому что он не выйдет отсюда живым!

Лишь одно мгновение Наследник смотрел ему в лицо, и этого хватило, чтобы понять: Рагневальд не уступит. Спорить не время, а Рагневальд и так позволил себе слишком много. Не сказав ни слова, Хеймир сделал стремительный выпад, и Рагневальд, не успев даже схватиться за раненый бок, тяжело рухнул на землю и закричал.

– Все назад! – непримиримо крикнул Наследник, широко взмахивая над головой окровавленным мечом. – То же будет с любым, кто меня не слышит! Именем Одина, все назад!

Толпа слэттов колебалась, к ночному небу летели крики изумления и ужаса. Сын конунга убил Рагневальда Наковальню! На самом деле тот не был убит, и каждый мог об этом догадаться, слыша крики Рагневальда, которого хирдманы наспех перевязывали. Он ревел не столько от боли, сколько от ярости и досады, что ему так решительно помешали, но от тех же ярости и боли он не мог произнести ни одного слова внятно, а только кричал, и дикий крик сильного мужчины, знатного и всеми уважаемого человека, внушал еще больший ужас, подавлял и наполнял растерянностью.

Всем вдруг показалось, что битва тянулась слишком долго и унесла слишком много сил даже у тех, кто не успел принять в ней участия. Толпа разом устрашилась содеянного и отшатнулась назад, прочь от пылающего круга. На квиттов больше никто не нападал, хирдманы Наследника встали между ними и толпой, и люди Стюрмира получили возможность выйти из усадьбы. Сжимая в руках оружие, они стояли толпой там, где их не доставало пламя. Не слишком понимая, что за перемена свершилась, к добру она или нет, они не сводили глаз со своих врагов и ждали.

– Разбирайте стену! – Хеймир махнул своим людям в усадьбу. – Дом еще можно спасти! Ломайте, пока не перекинулось! Живее!

Хирдманы бросились к стене; опомнившись, жители Эльвенэса засуетились, потащили ломы и крючья: в густо застроенном поселении умели тушить пожары. Какой-то говорлин, без шапки, с шальными веселыми глазами, лез в самый огонь, толкал, тянул, рушил, растаскивал и радостно кричал что-то по-своему, точно это не пожар, а пир.

Убедившись, что порядок восстановлен, Наследник убрал меч в ножны. Оглядывая озаренные пламенем хмурые лицо квиттов, он медленно прошел вдоль толпы.

Стюрмир конунг стоял там же, где и прорывался – перед проломом возле сгоревших ворот. Всю землю перед ними устилали тела слэттов, а рядом с Метельным Великаном стоял другой великан, очень похожий на настоящего – рослый, плечистый, опустивший к ноге секиру, покрытую кровью по самую рукоять. Лицо Вальгарда было спокойным и полным готовности в любое мгновение продолжить эту страшную жатву, и это спокойствие ужасало больше, чем самая дикая ярость. Даже Наследник внутренне дрогнул, зацепившись взглядом за это лицо, и не сразу сумел заставить себя посмотреть на Стюрмира.

Метельный Великан был суров, мрачен и полон решимости. Что бы там ни начал плести сын Хильмира, теперь-то он знает, чего стоят их лживые обещания и их притворная дружба!

Хеймир встретил его озлобленный взгляд и напрягся, задержал дыхание, одолевая внутреннее мучение. Иногда владение собой обходилось дорого и ему. Нет, все же хорошо, что им не бывать родичами!

– Я рад видеть тебя невредимым, Стюрмир конунг, – четко произнес Наследник, с трудом подавляя в себе резкую неприязнь к этому человеку. Ради него, потому что это было необходимо, он своей рукой ранил своего человека и злился за это на Стюрмира, как будто удар Рагневальду нанес сам конунг квиттов.

– Хорошо же ты принимаешь гостей, Хеймир сын Хильмира, – с суровым презрением ответил Стюрмир. – О таком вероломстве люди будут долго рассказывать.

Хеймир на миг стиснул зубы: он так же мало заслужил это оскорбление, как мало Стюрмир осознавал, что обращается к своему спасителю.

– Мой род ни в чем не нарушил законов гостеприимства! – отчеканил слэтт, усилием всей воли подавляя раздражение и почти ненависть к этому человеку, причине стольких трудностей и бед… – Мы не виновны в этом нападении. Слэтты не хотят твоей смерти. Ты знаешь, что я… что Хильмир конунг предлагал тебе три тысячи человек в войско и даже руку моей сестры Альвборг. Сделал бы он это, если бы хотел твоей смерти? Рагневальд Наковальня не имел сообщников в усадьбе конунга. А тебе стоит подумать, не имел ли он их где-нибудь еще! За морем, на Квиттинге! Наверное, родичам твоей жены Даллы так же мало нравилась мысль об этом браке, как и Рагневальду! Наши переговоры ведутся давно, ты это знаешь не хуже меня! О них могли узнать и на Квиттинге! Так что не ищи врагов здесь, Стюрмир конунг! Здесь ты еще можешь найти друзей, если захочешь. Но лучше бы тебе вернуться домой и поискать своих врагов там! Или ты забыл, что там есть еще один конунг квиттов?

Окончив речь, Наследник еще несколько мгновений смотрел в лицо Стюрмира, но не дождался ответа. Тогда он повернулся и резко взмахнул рукой.

– Расходитесь, добрые люди! – крикнул он в толпу.

Толпа дрогнула, шевельнулась, но никуда не пошла. Деревянная стена усадьбы уже почти догорела, на темной земле мерцал алый угольный круг, широкий и беспорядочный, вроде того огненного кольца, каким в некоторых землях освящают свежие курганы. Вокруг во тьме метались бесчисленные огни факелов. Везде виднелись растерянные и встревоженные лица, негромкий ропот, железный блеск оружия.

Хеймир снова повернулся к квиттам и окинул их внимательным взглядом. Выговорившись, он почти успокоился и решил больше не обращать внимания на Стюрмира.

– Если у вас есть убитые и раненые, мои люди помогут вам, – сказал он.

Квитты молчали, неуверенно переглядываясь. Ни убитых, ни даже раненых не оказалось, не считая одного человека, задетого копьем из-за стены еще до песни Вальгарда. И Вальгард, невозмутимо стоявший со своей секирой у ноги, ничуть тому не удивился.

Наследник удивился, но не подал вида.

– И я хотел бы знать: целы ли Даг сын Хельги и Сторвальд Скальд? – задал он другой вопрос.

Услышав свое имя, Даг шагнул вперед. Он лихорадочно старался сообразить, кому и во что же теперь следует верить. Наследник, которого он уже отнес к обманщикам и предателям, вдруг явился спасать их и спас, превратив страшный сон в тревожную, но вполне правдоподобную (потому что жив) действительность.

– Я рад, что ты невредим, Даг сын Хельги, – почти так же, как недавно Стюрмиру, сказал ему Наследник. Но при этом он бросил на молодого квитта только один беглый озабоченный взгляд, и Даг понимал, что сын конунга всего лишь отмечает вниманием самого знатного из гостей. – А где Сторвальд? Он пошел ночевать к вам.

– И я пришел! – ответил откуда-то из-за спин усталый голос, и между молчащими хирдманами протиснулся Сторвальд. – Но не могу сказать, что это была наибольшая удача в моей жизни!

– Да, уж лучше бы ты оставался там, где был! – в сердцах пожелал Хеймир, вспомнив искаженное рыданием лицо Альвборг, ее белую рубаху и в беспорядке рассыпанные волосы.

– Пойдем! – велел Наследник Скальду и, кивком позвав его за собой, зашагал назад к усадьбе конунга. Любовь к нему Альвборг делала эльденландца некоей принадлежностью рода. – Об этой ночи ты сможешь сложить хорошую хвалебную песнь.

– Это верно! – согласился Сторвальд. – Скальд судьбы не ведал…

И вслед за этими словами он вдруг разразился непонятным смехом. Не в силах идти дальше, Сторвальд нервно и звонко хохотал, сгибался пополам, держась за живот, так что хирдманы Наследника оглядывались, кто-то даже покрутил пальцем возле лба: эти хорошие скальды все немного того… Сам Хеймир тоже остановился, не понимая причины веселья. Но больше он никуда не спешил: странный смех эльденландца, как прозрачная вода, смывал с его души копоть напряжения и досады, и Хеймиру уже приятно было знать, что своим вмешательством он спас, кроме собственной чести, еще и этого человека. Не будучи особо искренним человеком, Хеймир любил тех, кто умел хорошо смеяться.

Кто-то из хирдманов держал рядом факел, и Наследник разглядел, что длинные волосы Сторвальда, предмет его заботы и гордости, беспорядочно укоротились, опаленные огнем пожара.

– Что с тобой? – мягче, чем прежде, спросил Наследник.

– Ты поймешь, если узнаешь… – Сторвальд наконец отсмеялся. – Ведь эта строчка – «Скальд судьбы не ведал» – не моя! Ее сложил другой, и скальду надо совсем сойти с ума, чтобы повторять чужие стихи. Верно говорят: кто роет яму другому, попадет в нее сам. Я поплатился за свою изобретательность.

– Ты? – Наследник подошел к нему вплотную, положил руку на плечо Сторвальду и заглянул ему в глаза. Их глаза были точно на одном уровне. – При чем здесь ты? – вполголоса спросил Наследник.

– Потому что это я посоветовал твоей сестре пожаловаться Рагневальду, – глядя ему в глаза, так же тихо и прямо ответил Сторвальд. Ему нестерпимо хотелось поделиться с кем-нибудь этим забавным обстоятельством. – Можешь убить меня прямо сейчас, если все это показалось тебе слишком досадным.

– А правду говорят, что убивший эльденландца вскоре сходит с ума и сам бросается на меч? – так же тихо и серьезно осведомился Наследник. По-настоящему сердиться на безумца не имеет смысла. Хорошие скальды – сумасшедшие, и эльденландцы – сумасшедшие, а когда то и другое разом…

– Проверь, – посоветовал Сторвальд. – И она была так рада моему совету, что подарила мне за него застежки. Те самые.

С этими словами он вынул из-за пазухи свернутый платок, в котором позвякивало что-то увесистое, на ощупь состоящее из нескольких сложных по очертаниям частей.

– Возьми-ка ты их себе. – Сторвальд вложил сверток в руку Наследника. – Для моей удачи обладание ими оказалось слишком тяжелым испытанием. А у тебя хватит удачи и не на такое.

Наследник молча взял сверток и сунул к себе за пазуху.

– Пойдем! – Не снимая руки с плеча Сторвальда, он подтолкнул его вперед. Добровольно вернув подарок, Скальд почти искупил в его глазах свою вину. Если бы кто-то увидел у него застежки, которые Рагневальд подарил Альвборг… – Я обещал ей, что приведу тебя. Живым. Но только ты пойдешь в дружинный дом, чтобы она не бросилась тебе на шею у всех на глазах. А оставаться с квиттами тебе совсем ни к чему. Они тоже могут догадаться, каким ветром на них принесло огонь. А я не хотел бы, чтобы ты прямо сейчас отправился к Одину. У него там и так много хороших скальдов, а на земле их маловато.

* * *

До своего отплытия Даг еще раз увидел Наследника. Это случилось на следующее утро после пожара, когда квиттингские корабли готовились выйти в море. Конечно, после такой ночи хотелось отдохнуть и прийти в себя, но Стюрмир конунг не желал лишнего мгновения задерживаться на земле вероломных и коварных слэттов, и никто из дружины не жаловался на его решение. Конечно, все чувствовали себя разбитыми, но как знать, что принесла бы квиттам еще одна ночь на этом берегу? А вдруг у госпожи Альвборг найдется еще один жених?

«Длинногривый Волк» был уже готов, и ждали только «Рогатого Волка» – он стоял в корабельном сарае дальше по устью Видэльва. Вдруг кто-то из хирдманов тронул Дага за плечо:

– Посмотри-ка…

Даг обернулся. Неспешным легким шагом к «Длинногривому» приближался высокий человек в белой медвежьей накидке, и свежий ветер с моря раздувал широкий плащ у него за спиной. Позади Наследника шли три хирдмана, точно составляли некую принадлежность его самого, как крылья у сокола. Даг внутренне собрался, но не удивился: Наследник казался ему чем-то вроде духа здешнего побережья, и было бы странно, если бы он не показался на прощанье.

Но Наследник направлялся не куда-нибудь, а именно сюда. Завидев его, квитты собирались поближе и выстраивались полукругом за спиной у Дага. Все не сводили глаз с человека, который то ли едва не погубил их, то ли спас – никто не понимал, относиться к нему как к другу или как к врагу. Но никто не желал этого знать более горячо и мучительно, чем Даг.

Подойдя на три шага, Наследник остановился.

– Я пришел проводить тебя, Даг сын Хельги, и пожелать тебе легкой дороги! – спокойно и учтиво сказал он. – Мне жаль, что ты провел у нас так мало времени, что мы с тобой не успели побеседовать и узнать друг друга. Я надеюсь, что в будущем судьба и боги окажутся к нам более благосклонны и мы станем друзьями.

– Я тоже надеюсь, – ответил Даг. При всем мучительном недоверии он чувствовал, что Наследник произносит эти потертые, предписанные обычаем слова с верой, а значит, они не лживы. – Но нам нужно возвращаться…

– Да, конечно. – Наследник уверенно кивнул, показывая, что все понимает.

Вслед за этим он шагнул в сторону и сделал Дагу легкий знак рукой, приглашая следовать за собой. Три его хирдмана на сей раз остались на месте.

– Видит Повелитель Ратей – не моя и не моего рода вина в том, что вы нашли у нас вражду вместо дружбы, – негромко заговорил Хеймир, неспешным шагом уводя Дага прочь от корабля и дружины. – Но прежде чем мы расстанемся, я хотел бы подарить тебе кое-что. Надеюсь, ты примешь от меня в знак расположения хотя бы вот это.

С этими словами он вынул из-за пазухи платок, в котором что-то тяжело звякнуло. Наследник вложил сверток в руку Дага, Даг развернул полотно. На его ладони лежали две женские застежки в виде воронов из черненого серебра, соединенные тремя узорными цепочками разной длины. Луч солнца бросил отблески в глаза воронов – красный глаз у одного и зеленый у другого. «Рдеют искры в чистых камнях…»

– Ты даришь мне это? – Изумленный Даг поднял глаза к лицу Наследника.

Тот смотрел на него остро и пристально, точно ему очень важно было знать, как Даг примет подарок.

– Сдается мне, что в знак дружбы ты мог бы выбрать и что-нибудь получше! – хмуро сказал Даг.

Ему не хотелось быть невежливым, но эти вороны напоминали ему о множестве неприятностей, и взять их себе было все равно что сунуть за пазуху живую змею.

– Отчего же? – Наследник приподнял брови. – Или на Квиттинге столько сокровищ, что серебряные застежки недостойны вас? Или правдива болтовня торговцев, будто у вас в каждом ручье лежат золотые самородки и только ленивый не носит золотого обручья из какого-нибудь старого кургана?

– Нет. – Даг помотал головой. – Ничего такого у нас нет. Только эти застежки вызвали слишком много раздоров. Зачем мне везти домой чужой раздор? Нам бы справиться со своим собственным!

Наследник мягко усмехнулся. Несмотря на все свои сомнения, Даг не мог чувствовать к нему вражды. Вопреки шумящим вокруг бурям, Наследник сохранял в себе уверенный покой и усмирял любое смятение одним своим видом.

– Послушай! – Наследник мягко прикоснулся к локтю Дага. – Во многих сагах проклятия и неудача передаются через вещи, но я не думаю, что в этом много правды. Серебро и золото само по себе мертво. Всем движет воля богов, судьба, а еще – человеческие помыслы и поступки. Застежки несли раздор, пока находились во вздорных руках. Я дарю их тебе в знак дружбы, и ты получишь с ними мою дружбу. А она тебе пригодится. Я вижу, что ты смелый, преданный, честный и достойный человек.

Даг опустил глаза: похвала, произнесенная мягким и уверенным голосом Наследника, так согрела его сердце, что ему было даже стыдно показать это. За немногие дни сын чужого конунга приобрел над ним невидимую, но ощутимую власть, и Даг удивлялся ей, как удивлялся всему, что не мог объяснить рассудком. Хельге легче – она просто принимает все как есть…

– Я не ясновидящий, но сдается мне, что у Стюрмира конунга впереди осталось не так много удачи, – тихо продолжал Наследник. – И те, кто пойдет с ним, имеют мало надежды уцелеть. Если ты хочешь со славой погибнуть, то он – твой конунг. Но если у тебя за спиной есть дом, родичи, люди, которые тебе верят и нуждаются в твоей защите, – забудь о нем.

В этих словах, по сути, содержалось предложение совершить предательство, но Даг молча слушал, не перебивая, не поднимая глаз и даже не чувствуя в душе заметного возмущения. Хеймир сын Хильмира выглядел слишком достойным человеком, чтобы предлагать недостойное. Просто Даг чего-то еще не понял и молча ждал, когда поймет.

– Каждый получает то, к чему стремится, – закончил Наследник. – И если не бывает счастлив, значит, цель была выбрана неверно. Если восточное побережье Квиттинга хочет мира – пусть оно стоит в стороне от Стюрмира и его войны. Если Стюрмир конунг не хочет союза с нами – может быть, среди квиттов найдутся люди поумнее его. Потому я и дарю тебе эти застежки. Пусть вороны Одина напоминают тебе о нас. Отдашь матери.

– Моя мать умерла, – сказал Даг.

– Ну, наверняка в твоем роду найдется какая-нибудь женщина, достойная их носить.

– Да. – Даг вспомнил о Хельге (подарка ей он так и не нашел) и кивнул. – У меня есть сестра.

– Сестра? – оживленно переспросил Наследник. – Дочь твоего отца? Сколько ей лет?

– Шестнадцать.

– Она не замужем?

– Нет. – Даг мотнул головой. Про обручение Хельги и Брендольва он как-то не вспомнил.

– Вот и отлично! – Наследник улыбнулся и положил руку на плечо Дагу. – Отдашь ей.

– Лучше бы ты вместо пары женских застежек отдал мне твою сестру. Это было бы более верное средство союза.

– Да. – Хеймир кивнул. После этой ночи, убедившись, что заключить союз со Стюрмиром и укрепиться на всем Квиттинге не выйдет, он удовольствовался бы его восточным побережьем, но увы. – Это было бы верным средством союза. Но мне придется отдать ее Рагневальду Наковальне. Я ранил его, и никак иначе примириться с ним не получится. А если я не помирюсь с ним, то и вам от меня будет немного помощи. Ты понимаешь?

Даг кивнул, не настаивая. Именно ранением Рагневальда Наследник, когда Даг все обдумал, убедил его в честности своих намерений. Чтобы поднять меч на своего, надо иметь очень серьезные основания. А не имея мира со своими, чужим не поможешь.

– Но в Эльвенэсе есть немало красивых и знатных девиц, которые могли бы… – начал Наследник, но Даг слегка отмахнулся. Поиск невесты его пока не занимал. Гораздо больше его мучил другой вопрос.

– Послушай! – сказал он и посмотрел в лицо Наследнику. – Если ты хочешь мира с нами – зачем ты свалил вину за этот пожар на квиттов? Квитты здесь ни при чем. И ты достаточно умен, чтобы это понять…

Лицо Наследника застыло. Даг видел, что тому не понравился его вопрос, но не жалел, что задал его. От ответа Наследника будет зависеть, поверит он ему окончательно или нет.

– Вопрос не из самых приятных, но я его заслужил. – Помедлив несколько мгновений, Наследник заставил себя усмехнуться. – Я сказал так, чтобы твой доблестный конунг не утратил веру в последнего союзника. Мы будем помогать ему только при том условии, что он наведет порядок у себя дома. И не вздумает делить власть с сыном. Если в стране два конунга – она погибла. А теперь прощай, – вдруг добавил он, бросив взгляд куда-то за спину Дагу. – «Рогатый Волк» скоро будет здесь… Надеюсь, ты сам поймешь, что не надо рассказывать Стюрмиру конунгу о нашей беседе?

Даг кивнул. Глядя в спину уходящему Наследнику, которую временами заслоняли спины хирдманов, он думал о том, что нашел здесь совсем не то, что искал. Но так бывает часто: путь человеческой судьбы сложен, извилист и прихотлив. Альвборг… Вот уж чего он не думал здесь найти, так это невесту, а ведь вполне мог бы жениться… Не будь этот Рагневальд таким бешеным… Да ну их! Довольно скоро Дагу предстояло вновь увидеть Атлу, и ожидание встречи с некрасивой и острой на язык служанкой вполне утешило его в потере дочери конунга, прекраснейшей из женщин Морского Пути. Каждому свое…

Перебирая в памяти события последних дней, Даг задавал себе только один вопрос: не пошел ли он в чем-нибудь против совести, против достоинства настоящего человека? Это – самое важное. И если нет, то никакие серебряные вороны не привлекут на него неудачи. Судьба и боги верны тому, кто верен себе.

Указатель имен и названий[41]

Альвкара – валькирия, Дева Грозы, покровительница Вигмара Лисицы. Защитив его в битве вопреки приказу Одина, была погружена в долгий сон. (СЗ, ПА[42])

Альрик Сновидец – колдун с Квиттингского Запада, толкователь снов. На втором году войны, после Битвы Чудовищ, был утоплен по приказу Хёрдис Колдуньи и стал одним из четырех призраков Острого мыса.

Асвальд Сутулый, сын Кольбейна Косматого – фьялленландский ярл, сподвижник Торбранда конунга и частично Торварда конунга, отец Эйнара Дерзкого. (СК, КГ, ЯЯ)

Аскегорд(Ясеневый Двор) – усадьба фьялленландских конунгов в Аскефьорде. Главное здание выстроено вокруг живого ясеня.

Аскефьорд(Фьорд Ясеня) – центральная область Фьялленланда, место жительства конунгов и других знатнейших родов.

Асольв Непризнанный – единственный сын Фрейвида Огниво, рожденный от рабыни, сводный брат Хёрдис Колдуньи. После гибели отца унаследовал его дом и имущество, но получил прозвище Непризнанный, поскольку Фрейвид не успел его узаконить. Имел дочь Эйру, ставшую женой слэттенландского конунга Хельги, и сына Лейкнира. (СК, ПА)

Барскуги – одно из северных племен Морского Пути (Барланд). Имеет в основном лесистую территорию, живет скотоводством и меховой торговлей.

Бергвид Черная Шкура – квиттингский конунг, сын Стюрмира Метельного Великана и Даллы из рода Лейрингов. В годовалом возрасте лишился отца, трехлетним попал в плен вместе с матерью, был продан в рабство и вырос за морем под чужим именем, не зная, кто он такой. В возрасте восемнадцати лет начал борьбу за власть над Квиттингом. Много лет вел жизнь «морского конунга» и мстил фьяллям, пользовался покровительством ведьмы Дагейды. Какое-то время был признанным конунгом некоторых квиттингских областей. Был убит на поединке Торвардом Рваной Щекой. Оставил дочь Даллу. (КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ЛЧ)

Битва Конунгов – сражение первого года войны между квиттами и фьяллями, состоялось на западном побережье Квиттинга. Выиграно фьяллями. Название получило из-за того, что войсками руководили Торбранд конунг и Стюрмир конунг. Последний погиб сразу после этой битвы, попытавшись бежать от преследования в Медный Лес. (СК)

Битва Чудовищ – сражение третьего года войны между квиттами и фьяллями, состоялось на восточном побережье Квиттинга, выиграно фьяллями. Название получило из-за того, что обеими сторонами использовались чары, творящие чудовищ. (КГ)

Большой Тюлень – дух-покровитель западного побережья Квиттинга, имевший облик огромного тюленя. (СК)

Бьяртмар Миролюбивый, иначе Безбородый – конунг раудов, отец кюны Ульврун.

Вальдона – валькирия, Дева Сумерек, переносит павших в чертоги Одина. (ЩП)

Вандры – самое северное из племен Морского Пути, частично занимает побережье замерзающего на зиму Ледяного моря и соседствует с кочевыми полудикими племенами других языков. Сами вандры не имеют пригодной для обработки земли, живут скотоводством, рыбной ловлей, охотой и меновой торговлей. Имеют самую архаичную общественную структуру, не имеют верховной власти, каждый знатный человек по своей воле распоряжается территорией, на которую в силах распространить свое влияние. Много промышляют морским разбоем, поэтому среди других племен Морского Пути имею репутацию дикарей и разбойников.

Вигмар Лисица, сын Хроара – первый хёвдинг Медного Леса. Происходит из малознатного рода Квиттингского Севера, в начале Фьялленландской войны был вынужден покинуть родные места и обосновался на северной окраине Медного Леса, на Золотом озере, где приобрел большую силу и влияние. Пользовался покровительством Грюлы – лисицы-великана, духа Квиттингского Севера. Владел чудесным копьем Поющее Жало. Имел полтора десятка детей. Первая жена – Рагна-Гейда из рода Стролингов, вторая – Хильдвина из рода Хетбергов, бывшая жена Бергвида Черной Шкуры.(СЗ, КГ, ВЗ, ПА, ЛЧ)

Вильмунд сын Стюрмира – старший сын Стюрмира Метельного Великана, воспитанник Фрейвида Огниво, был обручен с его дочерью Ингвильдой. Во время отсутствия в стране отца, поддавшись влиянию своей мачехи Даллы, провозгласил себя конунгом квиттов, но через несколько месяцев попал в плен к Торбранду конунгу и был принесен в жертву Одину. (СК)

Винденэс(Ветровой мыс) – место жительства конунгов Квартинга, там же находится один из двух постоянно действующих торгов Морского Пути.

Волчий камень – святыня святилища Тюрсхейм на Остром мысу. Обладал способностью произносить пророчества. После гибели независимости Квиттинга был выброшен Тюром в Медный Лес с предсказанием, что камень запоет, когда новый конунг квиттов возложит на него руку. (СК, КГ)

Восточный Ворон – дух-покровитель Квиттингского Востока. Мог принимать облик ворона или человека. (ЩП)

Гранны – одно из самых южных племен Морского Пути. Живут скотоводством и земледелием.

Гримкель Черная Борода, сын Бергтора Железного Дуба и Йорунн – хёвдинг Квиттингского Юга, из рода Лейрингов, брат кюны Даллы и дядя Бергвида Черной Шкуры. Некоторое время был конунгом квиттов. Погиб в одной из первых битв Бергвида в борьбе за власть. (СК, КГ, ВЗ)

Грюннинги – одно из восточных племен Морского Пути, живет скотоводством, земледелием и торговлей.

Даг Кремневый, сын Хельги Птичьего Носа – хёвдинг Квиттингского Востока. Был женат на Борглинде из рода Лейрингов, имел детей Халькеля, Дагварда и Хельгу. (ЩП, КГ, ВЗ)

Дагейда – ведьма Медного Леса, дочь великана Свальнира от Хёрдис Колдуньи. Осталась последней из рода квиттингских великанов. (КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ЛЧ)

Далла дочь Бергтора – вторая жена квиттингского конунга Стюрмира по прозвищу Метельный Великан. Отличалась тщеславной, себялюбивой натурой, хитростью, но недалеким умом. Овдовела в молодости, с трехлетним сыном Бергвидом была продана в рабство, где и умерла после того, как ее сын вырос и отправился бороться за отцовское наследство. (СК, ЩП, КГ, ВЗ)

Дракон Битвы – меч с головой дракона на рукояти, с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, потом Торбранду конунгу, далее передавался по мужской линии в его роду. Обладал способностью приходиться по руке любому, кто его возьмет, приносить победу в любом сражении, но сам решал, когда ему покинуть очередного владельца. (СК, ЛЧ)

Дракон Памяти – серебряный кубок в виде дракона с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, но довольно рано перешел от него в род квиттингских