Book: Стоячие камни, кн. 1: Квиттинская ведьма



Стоячие камни, кн. 1: Квиттинская ведьма

Eлизавета ДВОРЕЦКАЯ

КВИТТИНГСКАЯ ВЕДЬМА

Купить книгу "Стоячие камни, кн. 1: Квиттинская ведьма" Дворецкая Елизавета

Бдительный взор

каждому нужен,

где гневные бьются;

придорожные ведьмы

воинам тупят

смелость и меч.

Старшая Эдда [1]

Глава 1

Большой серый пес выскочил из-под еловых лап, и Хёрдис резко обернулась, услышав за спиной его шумное дыхание. Она чуть не спросила, где он был, но из осторожности промолчала: возбужденный вид собаки говорил о том, что поблизости кто-то есть. Пес прыгнул к ней, потом опять отскочил, стал припадать на передние лапы, вилять лохматым хвостом и заглядывать в глаза хозяйке, призывая идти за ним.

– Что ты там нашел? – вполголоса спросила Хёрдис. – Что-нибудь съедобное? Это было бы неплохо! Но если опять лось, как в прошлый раз, то я с тобой не пойду.

Серый схватил ее зубами за подол и потянул.

– Пусти! – возмутилась Хёрдис. – Моя лучшая рубаха! Другой мне теперь до зимы не дадут! Ладно, ладно, я иду!

Она привыкла разговаривать с Серым: он был ее единственным другом и постоянным спутником. В усадьбе от них обоих было немного толку, и они целыми днями бродили вдвоем по лесам, иногда забираясь так далеко, что даже ночевать приходилось в лесу. Впрочем, домочадцы Фрейвида Огниво о них не беспокоились. Многие были бы даже рады, если бы однажды побочная дочь хёвдинга* вовсе не вернулась домой. За быстрый неслышный шаг, за дружбу с собакой и любовь к одиночеству, за неуживчивый, колючий нрав Хёрдис дочь Фрейвида прозвали Колдуньей, хотя колдовать она, к собственному большому огорчению, не умела.

Обрадованный пес отскочил и молнией кинулся в ельник. На бегу он изредка оглядывался и проверял, идет ли за ним Хёрдис. Собрав волосы и перекинув их на грудь, чтобы не цеплялись за ветки, она торопилась за Серым: ей и самой было любопытно, что такое он нашел. Рубаха из грубого серого полотна, некрашеное темно-серое платье и длинные темно-русые волосы делали Хёрдис незаметной среди лесных стволов, и незнакомый человек, столкнись они в лесу, скорее принял бы ее за хюльдру*, чем за живую девушку.

Вслед за Серым она вышла из ельника к морю. Пологий длинный откос, покрытый пестрой кремневой галькой, спускался к самой полосе прибоя. Неподалеку на юге темнел бурый утес, называемый Тюленьим Камнем. А с северной стороны быстро приближался незнакомый корабль. Ни у кого в ближней округе не было такого яркого паруса, бело-красного, с широкой синей полосой внизу. Окинув корабль цепким взглядом, Хёрдис отметила двадцать четыре или двадцать шесть скамей для гребцов, тюленью голову на переднем штевне*, искру позолоченного флюгера на верхушке мачты.

– Какой большой корабль! – протянула она, восхищенная этим зрелищем. – Посмотри, Серый, – к нам пожаловал какой-то знатный вождь! Смотри, как отважно он гребет мимо Тюленьего Камня, как будто и не слышал, что здесь надо приносить жертвы, если не хочешь приплыть прямиком на дно…

На носу корабля Хёрдис заметила двоих мужчин. Один выглядел уже немолодо, был плотным, над поясом с крупной блестящей пряжкой у него выпячивался толстый живот. Широкое круглое лицо с желтоватой бородой обрамляли две косы, что сразу указывало на принадлежность к племени фьяллей. Взгляд Хёрдис остановился на пряжке. С такого расстояния нельзя было определить, золотая она или бронзовая, но Хёрдис хотелось, чтобы она была золотая и тем оправдала ее завистливую неприязнь.

Потом она перевела глаза на второго фьялля, стоявшего рядом с толстым богачом. Этому на вид было не больше двадцати четырех – двадцати пяти лет. Он был не слишком высок ростом, но хорошо сложен; острые глаза Хёрдис мгновенно отметили очень красивое лицо с правильными чертами, длинные светлые волосы, зачесанные за уши и перевязанные через лоб вышитой золотой лентой. Мужчины фьяллей заплетают две косы над ушами, но этот оставил пряди распущенными, как видно желая похвалиться их красотой и блеском. На руке красавца, лежащей на борту корабля, блестело толстое золотое обручье, синий плащ был сколот на груди такой же крупной золотой застежкой, а под плащом виднелась красная рубаха. Крашеное платье в будний день, на море! Где же такое видано!

– Ты только посмотри, какой красавчик! – с восхищением и завистью бормотала Хёрдис, пристально оглядывая молодого фьялля, как будто целилась в него из лука. – Разрядился, как на пир Середины Зимы!* Или как будто едет свататься! Ну и дела! Хотела бы я посмотреть, как он во всей этой роскоши свалится за борт и его обнимет морская великанша!*

Ни себе, ни Серому Хёрдис никогда не призналась бы, почему вид молодого фьялля так ее раздосадовал. Ее злило и раздражало все желанное и недоступное, а недоступного ей на свете было так много! Такой красавец даже не поглядит на нее, а если и поглядит, то лишь посмеется над замарашкой с шершавыми руками, без единого плохонького украшения! Нет, он не для нее, не для Хёрдис по прозвищу Колдунья, не любимой ни одним человеком на свете. А раз так, то лучше бы его вовсе не было!

– Посмотрим, как такое нахальство понравится Большому Тюленю! – шипела она, следя за быстро скользящим кораблем. – Мимо него такие гордецы не плавают безнаказанно!

Корабль стал огибать Тюлений Камень. Хёрдис провожала его глазами, словно взгляд ее был привязан к кораблю и не мог оторваться. Казалось бы, что ей за дело до чужого корабля, который всего-то навсего идет мимо побережья Квиттинга и даже не думает здесь приставать? Но вид его заставил ее сердце биться чаще, как всегда при виде чего-то нового и необычного, не привязанного к скучной домашней повседневности. Корабли уходили в неведомые дали, а она стояла на берегу, словно прикованная к этим бурым скалам, угрюмым ельникам, к своей заурядной, скучной, подчиненной чужим правилам жизни.

В детстве Хёрдис любила воображать себя драконом, наводящим на всех ужас, способным наложить когтистую лапу на все, что понравится! Теперь Хёрдис было уже двадцать лет, и она знала, что драконов на самом деле не бывает. Она знала свое место на свете, знала и то, как мало ей в этом мире причитается, но желания ее от этого не уменьшались. Почему люди носят красивые одежды, ходят в далекие походы, беседуют с конунгами*, сочиняют висы*, а ее, Хёрдис, дочь рабыни Йорейды, всё хотят привязать то к прялке, то к ткацкому стану, то еще к какому-нибудь скучному делу! «Если бы Хёрдис родилась мальчиком, она давно сбежала бы к какому-нибудь морскому конунгу!» – часто говорила фру Альмвейг.

Хёрдис очень жалела, что не родилась мальчиком. Для мужчин в мире гораздо больше возможностей, даже если они рождаются побочными детьми знатного человека от рабыни и имеют не слишком приятный нрав. У них есть оружие, чтобы постоять за себя. А она чем вооружится? Веретеном? Тролли* бы их всех взяли! Будь она драконом, с каким удовольствием она съела бы этот корабль с ярким красно-бело-синим парусом и смешной тюленьей мордой на переднем штевне!

– Пойдем, Серый, посмотрим, – может, они на той стороне Камня вспомнят о жертвах! – пробормотала она, не отрывая глаз от корабля.

Серый не ответил. Хёрдис ловко спрыгнула с выступа скалы и со всех ног кинулась сквозь чащу ельника через мыс, чтобы снова увидеть корабль с другой стороны Тюленьего Камня. Пес бросился за ней.


– Пожалуй, Хродмар, не стоит здесь приставать к берегу! – Модольв Золотая Пряжка обернулся к племяннику. – Здесь слишком много волков. Я только что видел одного. Так и бегают среди бела дня!

– Это не волк! – ответил ему Хродмар, провожая глазами неясное движение на берегу. Ему померещилась невзрачная фигурка в серой одежде, но она так быстро промелькнула, что он не взялся бы сказать, человек это был или тролль. – Там была большая собака. Она похожа на волка, но у нее хвост кверху и уши висят. И с ней девчонка. Видно, рядом пастухи со стадом.

– Значит, где-то близко жилье. А возле жилья всегда есть вода. Надо все-таки поискать.

«Тюлень» обогнул береговой выступ, и в показавшейся ложбине Хродмар заметил среди темных еловых стволов несколько светлых пятен ольхи.

– Посмотри, родич! – Он кивнул в сторону берега. – Вон в расселине растет ольха – наверняка там течет ручей.

Модольв сделал знак гребцам, и «Тюлень» подошел к берегу.

– Я сам! – Хродмар сбросил на скамью плащ и подошел к борту. – Сбросишь мне бочонки.

Встав на скамью, он поставил ногу на борт и уже готов был перепрыгнуть на песок, как вдруг почти над головой его раздался вызывающий женский голос. Он прозвучал как крик чайки, и Хродмар не разобрал слов.

Подняв голову, он увидел на каменном выступе, нависшем над песчаной площадкой, ту серую фигуру, которую мельком заметил на другой стороне мыса. Вцепившись в ствол толстой старой ели, над кораблем склонилась девушка лет двадцати, до самых колен окутанная густыми волнами темно-русых волос. Она была довольно высокой и крепкой, на бледном лице выделялись резко очерченные черные брови. Возле нее стояла большая серая собака с висячими ушами, и эта странная парочка больше всего напоминала ведьму и ее верного скакуна-волка [2].

– Чего тебе здесь надо? – крикнула девушка. – Что это такому знатному господину понадобилось на нашем бедном берегу?

Хродмар смерил ее пренебрежительным взглядом. Если она и не ведьма, то рабыня или служанка. Он вообще не стал бы ей отвечать, но ее дерзость показалась ему даже забавной.

– Я сам знаю, что мне надо! – небрежно ответил Хродмар. – И я не буду у всякой ведьмы спрашивать позволения!

– Ай, какие мы гордые! – восхитилась девушка. – Видно, род свой считаем по головам от самого Хеймдалля! [3] Смотри – кто очень высоко задирает нос, часто падает в лужи! – с мнимой заботливостью предупредила она и усмехнулась.

Усмешка у нее была странная: правая половина рта и правая бровь дернулись вверх, а левая половина лица осталась почти неподвижной. Казалось, она хочет удержать усмешку, но половинка ее все-таки прорвалась наружу.

– Как бы тебе не упасть самой! Слишком высоко ты забралась! – крикнул Хродмар.

Чтобы видеть ее, ему приходилось задирать голову, и это было досадно: Хродмар сын Кари не привык смотреть на кого-то снизу вверх. Тем более на таких замарашек!

Хёрдис видела, что сумела раздразнить его, и гневный блеск этих голубых глаз, сердито сдвинутые брови услаждали ее душу. С высоты крутого склона фигура фьялля выглядела маленькой, и Хёрдис сама себе казалась великаншей, которой ничего не стоит растоптать этот корабль, как яичную скорлупку, раздавить этого заносчивого красавца, как червяка. Ах, почему же она не дракон!

– Да уж конечно, тебе сюда не добраться! – издевательски крикнула Хёрдис. – Смотри, знатный ярл*, не порви твою цветную рубаху о здешние камни! Недолго тебе в ней красоваться! Я даже не думаю, что ты успеешь сносить ее до конца! Мимо Тюленьего Камня никто не проплывает просто так! Здесь положено приносить жертвы Большому Тюленю, а иначе он потопит ваш корабль!

– Наш корабль сам зовется «Тюленем»! – со смехом крикнул Модольв и указал на штевень. – Не захочет же он погубить своего родича!

– Жертвуйте сами своим камням! – смеясь, выкрикивали фьялли на корабле.

– А мы можем пожертвовать парочку старых башмаков!

– Уж не ты ли служишь этому грозному духу?

– Да уж он будет погрознее вашего беззубого тюленя! – отвечала Хёрдис.

Хродмару быстро надоела эта перебранка, но и прыгать на песок на глазах у растрепанной ведьмы не хотелось. Похоже, у нее дурной глаз, и лучше бы им здесь не подходить к берегу. Но позорно бежать на глазах у наглой твари он не мог себе позволить. Кто-нибудь из дружины дома проболтается об этом случае, и его засмеют!

– Уходи отсюда, дочь троллей! – крикнул он. – Или я тебя саму брошу в воду у вашего Тюленьего Камня! Посмотрим, не откажется ли он от такой завидной жертвы!

– Смотри – как бы тебе самому не искупаться! – быстро ответила Хёрдис.

Будто наяву она представила, как светловолосый красавец срывается с борта, кувырком летит в пляшущие волны, скрывается под ними и только бочонок скачет на воде там, где только что была его голова… Со всей страстью своей жадной и беспутной души Хёрдис хотела этого, даже сжала кулаки от жгучего желания… Ее воображение было живее самой жизни, и дикий порыв души подхватил видение таким мощным потоком силы, что…

Крики изумления и тревоги взмыли над кораблем, заглушив даже шум прибоя. Хродмар встал из воды, мокрый с головы до ног, нарядная рубаха прилипла к телу, вода лила с него ручьями обратно в море. А Хёрдис восторженно взвизгнула, подпрыгнула на месте, захлопала в ладоши, переполненная восхищением и счастьем сбывшейся мечты. Единственное, что она умела лучше всех, – это хотеть, страстно желать чего-то и отдавать этому желанию все силы души. Может быть, потому ей и удавалось даже то, что удаваться не должно.

Но долго радоваться ей не пришлось. Осознав, что произошло, Хродмар одним прыжком оказался на берегу, неуловимо быстрым движением выхватил нож и метнул его в Хёрдис. Стальное лезвие свистнуло мимо ее виска, щеку обдало холодом, а душу – ужасом. Вскрикнув, Хёрдис отшатнулась, а нож вонзился в ствол ели, пригвоздив прядь ее волос.

Фьялли на корабле кричали. Хродмар кинулся вверх по береговому склону. Башмаки скользили по камням, песок под ногами осыпался, мокрая одежда мешала движениям, но яростный порыв и жажду добраться до ведьмы ничто не могло остановить.

Хёрдис рванулась, жмурясь от жгучих слез боли, схватила рукоять ножа и изо всех сил дернула. Нож поддался, Хёрдис вырвала его из ствола, освободила волосы и бросилась бежать. Темный ельник сомкнулся за спиной, колючая стена мелких елок расступилась, пропуская ее. За ней мчался Серый, иногда оборачиваясь к врагам и с яростным лаем припадая к земле.

Тяжело дыша, Хродмар вскарабкался на выступ, на котором стояла ведьма, и в изнеможении уцепился за ствол. Весь в песке, налипшем на мокрую одежду и волосы, сейчас он сам напоминал скорее тролля, чем одного из первых щеголей и красавцев Аскефьорда, украшение пиров в гриднице* Торбранда конунга.

В темном чешуйчатом стволе виднелась щель от ножа, к желтым каплям смолы пристала тонкая отсеченная прядь темно-русых волос. Еловые лапы еще качались, но на плотном зеленом мху и на рыжей хвое не остается следов. Ведьма исчезла, как дух, растворилась среди елей, словно ее и не было, ушла под мох и камни, и только ветер носил в отдалении лай ее пса.

– Догони ее, Хродмар! – кричали гребцы с корабля. – Покажи этой троллихе, как приставать к мужчинам!

Но Хродмар плюнул под ноги и стал спускаться к полосе прибоя. Еще чего не хватало – бегать за такой дрянью! Ему и так было нестерпимо стыдно за эту дурацкую перебранку, за свое падение – никогда еще ему не случалось срываться за борт так некстати! – за промах и эту глупую погоню. Узнает Асвальд Сутулый – проходу не даст своими насмешками.

– Ничего, Хродмар! – Добрый Модольв дружески потрепал племянника по мокрому плечу. Он знал, что сын его сестры отличается очень чутким самолюбием. – Говорят же: ничего нет сильнее, чем злые чары! У девчонки глаза ведьмы! Будем надеяться, что этим мы и отделаемся!

И он сотворил знак молота над собой и над раздосадованным Хродмаром.

В расселине действительно оказался ручей. Набрав воды, «Тюлень» двинулся дальше. Но едва он отошел от берега, как на каменном выступе снова появилась ненавистная фигурка с серой собакой у ног.

– Недолог будет ваш путь! – кричала ведьма вслед «Тюленю». – Вы не найдете ничего, что ищете, а найдете свою смерть! Скоро, скоро из тебя вырастет дерево, о славный метатель ножа!

– Поди назад в подземелья, ведьма! – крикнул Хродмар, не в силах сдержать досаду. – Там тебя заждались все тролли! А мне больше не попадайся! Не уйдешь живой, клянусь!

– Не очень-то я боюсь тебя и твоих беззубых угроз! – отвечала Хёрдис, подняв руку с зажатым в ней ножом Хродмара и издевательски помахивая им.

Хродмар отвернулся. Мало того что осрамился на глазах у всей дружины, так еще и такой хороший нож пропал! Подарок конунга, между прочим! Из добычи прошлого лета, привезенной с Зеленых островов!

– Здесь, на Квиттинге, все женщины – ведьмы! – крикнул со своего места кормчий Вестмар, желая его несколько утешить. – От них надо держаться подальше.

– Такой нож был! – Хродмар в досаде ударил кулаком по борту. – Что я конунгу скажу, если спросит, куда он делся?

– А ты ему скажешь – твой зуб кольчуги [4] укусил ведьму, а она была такая костлявая и жесткая, что он застрял в ее костях!

Гребцы на ближних скамьях рассмеялись, Хродмар тоже заставил себя улыбнуться. Но ему было невесело: перед глазами стояло лицо ведьмы со странной, половинчатой усмешкой. «Не очень-то я боюсь тебя и твоих беззубых угроз!»

Не оборачиваясь, он спиной чувствовал: длинноволосая ведьма все так же стоит на вершине утеса, издевательски размахивая его ножом.


Красно-белый парус с синей полосой скрылся вдали. Проводив его взглядом, Хёрдис подошла к самому краю Тюленьего Камня и посмотрела вниз, на серо-зеленые волны, пляшущие внизу прямо под ней. Здесь было страшно, голова кружилась от высоты. Но Хёрдис очень нравилось стоять на самом краю: она забывала весь человеческий мир, глядя в глаза морских великанш, и казалась себе такой же сильной и свободной, как они.



– Эй, Большой Тюлень! – закричала Хёрдис, обращаясь к волнам, и голос ее разлетелся над берегом, как пронзительный крик чайки. – Большой Тюлень! Ты слышишь меня?

Вглядываясь в воду, она ловила ухом далекие звуки.

Под самым Камнем волны вдруг забурлили сильнее.

– Большой Тюлень! – снова закричала Хёрдис. – А ты видел тот фьялльский корабль, на котором плыло полсотни наглецов? Они ходили возле твоего Камня, они набрали воды из твоего источника, а про жертвы даже и не вспомнили! Не забудь о них, когда они поплывут назад! Вот что они оставили тебе вместо жертвы!

И Хёрдис с размаху бросила в воду нож Хродмара. Нож с бронзовой позолоченной рукоятью, когда-то принадлежавший одному из уладских королей, упал с громким плеском, вода яростно взметнулась, огромный пенный язык жадно лизнул Камень, достав до половины его высоты. А Хёрдис радостно засмеялась, запрыгала на месте, хлопая в ладоши. Ей было не жаль расстаться со своей драгоценной добычей – морской дух, хозяин западного побережья Квиттинга, услышал ее.


Ранним утром десятилетний Хар, самый младший из детей Фрейвида Огниво, прибежал во двор с важной новостью. На песчаную отмель вынесло кита!

Усадьба – Прибрежный Дом – тут же пришла в движение. На южной половине Квиттинга киты были редкими гостями, и следовало торопиться, пока богатую добычу не перехватили соседи. Все повседневные дела были мгновенно брошены, мужчины доставали большие ножи, женщины тащили из сарая корыта и бочонки.

Сам Фрейвид хёвдинг вышел из спальни, где над постелью висело все его оружие, с большим гарпуном в руке. Хозяин усадьбы был не очень высок, но силен, плечи его казались несоразмерно широкими, а голова маленькой. Ему едва исполнилось пятьдесят лет, и в рыжеватых кудрях и бороде блестели серебристые седые пряди. Высокий выпуклый лоб Фрейвида говорил о незаурядном уме, блекло-голубые глаза смотрели твердо и властно. При появлении хозяина суета и гомон на дворе притихли, каждый из работников прямо-таки источал усердие и деловитость.

– А кит еще жив? – окликнул хёвдинг младшего сына, который в кружке женщин повествовал о своей находке.

– Жив! Вот такие пузыри пускает! – Хар раскинул руки так широко, как только смог. Все вокруг засмеялись.

– Пузыри! Скажешь тоже!

– Сам ты пузырь! – Старший брат, Асольв, мимоходом потрепал Хара по затылку. – Охотник!

– Да ну тебя! – обиженно отмахнулся Хар и с надеждой посмотрел на Фрейвида: – Хёвдинг! Я пойду с вами, ладно?

Мимоходом кивнув, Фрейвид заговорил с одним из работников.

Асольв ушел в дом за острогой, а Хар деловито устремился к жене управителя, Хильдигунн, раздававшей деревянные ведра.

– А ножа я тебе не дам! – непреклонно отвечала та на просьбы мальчика. – Что положат, то и понесешь! Да смотри не лезь к киту, пока он еще жив! А не то как даст хвостом, от тебя одна лужа останется!

– Идите, идите! – со смехом кричала Хёрдис Колдунья, почему-то оказавшаяся сегодня дома. – Какой удачный день для морской охоты! Вас ждет богатая добыча! Вместо одного кита вы найдете сразу двух!

– Двух? – Хар повернулся к ней и вытаращил глаза: – Откуда второй? Разве ты его видела? Где?

Ему уже было обидно, что кто-то другой нашел добычу не хуже, чем у него.

– Да нет, зайчик мой, не слушай ее! – Мать, одна из служанок, ласково погладила его по затылку. – Не слушай ее, она все врет!

Хёрдис только расхохоталась в ответ.

На шум из девичьей вышла ее сводная сестра Ингвильда. По старшинству она была среди детей Фрейвида Огниво третьей – ей исполнилось восемнадцать лет, – но она же считалась некоторым образом старшей и единственной, поскольку единственная из четырех детей хёвдинга родилась от его законной жены, фру Альмвейг. Ее называли йомфру* Ингвильда – в отличие от Хёрдис, которая была просто Хёрдис, и все. О своих детях от служанок Фрейвид думал очень мало и лишь с Ингвильдой связывал все честолюбивые надежды. Только она поможет ему породниться с каким-нибудь богатым и знатным родом, чтобы еще больше усилить вес и влияние своего рода. И только ее будущим детям Фрейвид хёвдинг собирался завещать обе свои усадьбы и все богатства. Словом, Ингвильда дочь Фрейвида была одной из лучших невест на Квиттинге – как родом и приданым, так и красотой.

– И ты появилась, госпожа Белые Руки! – завидев сводную сестру, язвительно окликнула ее Хёрдис. – Неужели ты собралась на китовую охоту? Смотри, как бы тебе не испачкать твое нарядное платье!

Ингвильда посмотрела на нее, но ничего не ответила. Она привыкла, что от Хёрдис не дождешься доброго слова, но сама отличалась спокойным нравом и никогда не вздорила со злючкой, хотя поводов к тому было множество.

Толпа работников с хёвдингом во главе уже выходила из ворот усадьбы, счастливый Хар бежал впереди, показывая дорогу. Ингвильду вдруг потянуло вслед за ними. Она бросила взгляд на Хёрдис, но та уже отвернулась, делая вид, что вся эта суета ничуточки ее не занимает.

Ну и пусть ее. Махнув рукой, Ингвильда заторопилась за отцом.

Поспешные сборы оправдали себя – соседи не успели обнаружить кита, и люди из Страндхейма оказались единственными обладателями славной добычи. Работники разделывали тушу и укладывали мясо и жир в бочонки и корыта, хирдманы* стояли на страже, а хозяин наблюдал за работой. Предосторожности, пожалуй, были излишними: раз уж Фрейвид Огниво успел к добыче первым, едва ли кто-то из соседей попытается оспорить ее. Этот человек почти единовластно повелевал западной четвертью страны, и на тинге* его слово было решающим – благодаря как властной уверенности хёвдинга, так и многочисленной толпе дружины, работников и сторонников.

Конечно, Ингвильде на разделке туши было нечего делать: она только хотела убедиться, что кит на отмели один и Хёрдис опять что-то выдумала. Поглядев немного на работу, она пошла немного пройтись вдоль берега.

Неподалеку от отмели стоял продолговатый черный камень чуть выше человеческого роста. Про него говорили, что это темный альв*, окаменевший от солнечных лучей, и за неимением поблизости настоящего святилища к этому камню в дни праздников приносили жертвы. Еще он служил одним из двух «смотрельных камней», младшим из пары. Если встать возле него и смотреть на восток, то вдали, на соседнем береговом выступе, увидишь черное пятно стоячего валуна – второго, старшего «смотрельного камня». Когда солнце взойдет точно над ним – значит, настал день Середины Лета*.

И день этот был уже недалек.

Ингвильда любила эту пару стоячих камней и часто приходила к ним. Для нее они воплощали точки опоры во времени, текущем незаметно и непрерывно. Сами боги поставили их здесь, чтобы люди не потерялись во времени и пространстве. Стоячие камни отмеряют бурное течение лет, следят, как все меняется вокруг них, но сами остаются неизменными. Возле них царит неподвижная Вечность, а беспокойно бегущее время остается за незримыми воротами, очерченными прохладной тенью. Камни молчат, но они все видят, все слышат и все запоминают. Навсегда, пока стоит мир. Каждый из священных камней казался Ингвильде тайным входом в особое скрытое пространство, и плотность их была в ее глазах только хитро скрытой пустотой прохода. Гладкая черная поверхность таила под собой иной мир, и у Ингвильды всегда замирало сердце, когда она прикасалась к камню, – как знать, не откроется ли ей однажды дорога в неведомое?

Подойдя к младшему камню, Ингвильда приветливо погладила его черный гладкий бок, нагретый солнечным теплом. Ведь говорят же, что каждая человеческая душа живет сначала в камне, потом в растении, потом в животном и только потом переходит в человека, чтобы оттуда, после нескольких жизней, перейти еще выше – в такие дали, о которых имеют представление только боги. При виде черной глыбы ей всегда приходило в голову, что и ее собственная душа когда-то жила в таком же камне. А может, и сейчас в нем живет душа, ждущая своего воплощения. В детстве Ингвильда всегда здоровалась с камнем и с замиранием сердца ждала, что он ответит. Голос у него, должно быть, низкий, гулкий… Взрослой девушке разговаривать с валуном вслух было неловко, но и сейчас Ингвильда мысленно произнесла, улыбаясь и снова чувствуя себя маленькой: «Здравствуй, Камень!» Да и разве не была она ребенком по сравнению с ним?

Золотой луч, упавший меж сосновых ветвей, ласково скользнул по ее маленькой руке, чуть тронутой первым легким загаром, заблестел на светлых золотистых волосах. Черты лица Ингвильды были правильными и мягкими, и оно было бы красивым, но красоту портило замкнутое, высокомерное выражение, из-за чего девушка казалась угрюмой. В округе дочь Фрейвида хёвдинга считали гордячкой, хотя все признавали, что гордиться собой у нее есть все основания. На самом деле она была скорее застенчивой и никому не доверяла по-настоящему. В этом она была настоящей дочерью своего отца, который тоже никому не верил. Но сердце у Ингвильды было доброе, она мечтала о семье, как всякая обычная девушка, да только никто из тех женихов, кто сватался к дочери Фрейвида хёвдинга, не нравился ей. Ингвильда была достаточно умна и понимала, что всех этих людей привлекают только ее богатое приданое и знатный род. Но чего же она хотела? О своих мечтах она никогда не болтала с другими девушками, и за это ее считали холодной. Но несмотря на эту сдержанность, в ней чувствовалась большая внутренняя сила, и даже Хёрдис в глубине души уважала сводную сестру.

Позади послышались торопливые шаги, скрип мелких камешков под чьими-то сапогами. Обернувшись, Ингвильда увидела Вильмунда – сына конунга квиттов Стюрмира. Он воспитывался в доме Фрейвида [5], но прошедшей зимой ему исполнилось семнадцать лет, и отец вот-вот должен был вызвать его к себе, в усадьбу Конунгагорд, что на озере Фрейра*.

А Вильмунду совсем не хотелось покидать семью, в которой он прожил восемь лет, со времени смерти матери, и к которой привык гораздо больше, чем к собственному отцу и мачехе. Срок его отъезда еще не был назначен, но гонцов от конунга ждали, и молодой наследник ходил с унылым чувством, что вот-вот его должны увезти из родной семьи в чужую. Причем навсегда. Но свои страдания Вильмунд тщательно скрывал от посторонних глаз – Фрейвид сумел внушить ему, что мужчине, а тем более конунгу, не пристало слабодушие.

– Вот ты где! – воскликнул он, подойдя к Ингвильде и как бы случайно накрыв ладонью ее руку, лежавшую на камне. – Я так и знал, что ты пошла сюда!

Ингвильда улыбнулась и убрала руку. Она ничуть не сомневалась, что Вильмунд искал ее, причем поиски не составляли труда, потому что все ее любимые местечки он знал наперечет. Стройный худощавый Вильмунд возвышался над ней больше чем на голову. Его чуть вытянутое лицо с тонким носом и узкими зеленоватыми глазами еще хранило почти детскую свежесть и нежность кожи, но развитые плечи и сильные руки говорили о том, что он не зря провел эти годы у своего воспитателя и вполне готов встать на носу своего собственного боевого корабля.

– Посмотри! – Ингвильда показала на небо. – Видишь, солнце уже не так далеко от старшего Камня. До Середины Лета осталось меньше месяца.

Вильмунд с обидой нахмурился.

– Зачем ты так говоришь? – упрекнул он Ингвильду. – Как будто радуешься, что я так скоро уеду от вас!

– А ты разве не радуешься, Вильмунд ярл? [6] Подумай – меньше месяца пройдет, как у тебя будет своя дружина, боевой корабль с позолоченным штевнем, красивый парус… Помнишь парус, тот, красно-синий, что я ткала зимой? Отец решил подарить его тебе на удачу. Ты поплывешь в чужие страны, победишь там много врагов, добудешь много богатства и славы. И со временем тебя станут называть Вильмунд конунг. Разве ты не рад?

– Я-то рад, – уныло ответил Вильмунд, которому внушили, что именно об этом он и должен мечтать, и снова взял Ингвильду за руку. – Но я бы хотел, честно говоря, получить иной подарок… кроме паруса… Более драгоценный и желанный для меня, – несколько неловко закончил он.

– Вот уж не знаю, что еще мы могли бы тебе предложить? – Ингвильда развела руками, хотя на самом деле догадывалась, что он имеет в виду.

Да и трудно было бы не догадаться. Они восемь лет прожили в одном доме, а скрывать свои истинные чувства Вильмунд умел гораздо хуже, чем ему хотелось бы.

– А тебе совсем не жаль со мной расставаться? – спросил он, стараясь с высоты своего роста заглянуть ей в глаза.

– Ты так говоришь, как будто собираешься в первом же походе завоевать какую-нибудь далекую землю и остаться в ней навсегда! – Ингвильда усмехнулась, не торопясь ловить его взгляд. – Мы же будем видеться с тобой. Ты будешь приезжать к нам, гостить, и на тингах мы будем встречаться. Отец же говорил, что всегда будет рад тебе, что для тебя и твоих людей всегда найдется место в нашем доме, и здесь, и в Кремнистом Склоне. На осенний тинг мы обязательно поедем. Так что мы даже не успеем как следует соскучиться, как снова увидимся на Остром мысу.

– Осенний тинг… – с досадой начал Вильмунд. Несколько месяцев, оставшихся до этого события, представлялись ему вечностью.

– И я уверена, что ты будешь далеко не так рад этой встрече, как тебе представляется сейчас.

– Не рад? Почему? – Вильмунд даже возмутился. – Я буду не рад? Да я буду ждать этого как… как… как ничего другого на свете!

– Это тебе сейчас так кажется. Но в первом же походе тебе откроется совершенно новый мир, – отчасти мечтательно ответила Ингвильда. Ее-то никакой новый мир не ждал ни через месяц, ни через год. Самый главный «поход» ее грядущего состоял в переезде в дом мужа. Где ей и предстояло, несмотря на ум, красоту и знатность, провести жизнь между очагом и кладовками, точно как и любой из рабынь, некрасивых и глупых. – Ты наберешься совершенно новых впечатлений, узнаешь новых людей, узнаешь, как живут люди в совсем-совсем других странах…

– Я не хочу никаких других стран и людей! – крикнул Вильмунд, почти в отчаянии, что она не понимает его. – Я хочу навсегда остаться… с тобой, – тихо окончил он и снова взял ее за руку.

Но Ингвильда тут же вынула пальцы из его горячей, влажной от волнения ладони.

– Хватит, Вильмунд сын Стюрмира, ты уже не маленький! – сказала она и строго взглянула ему в глаза. – Ты родился конунгом, и тут уже ничего не переменишь, нравится тебе твоя доля или нет. Лучшая участь для конунга в том, чтобы побеждать своих врагов, а лучшая смерть для него – на поле битвы. И я не смогу тобой гордиться, если ты будешь думать только о том, как бы избавиться от походов и посидеть подольше возле моей прялки.

Вильмунд смотрел ей в глаза, как зачарованный, и почти не слышал, что она ему говорит: брови Ингвильды были густыми и очень темными, ярко оттеняя голубые глаза. Стоящая возле черного камня, освещенная солнечным лучом, девушка казалась волшебно-прекрасной и загадочной, как светлый альв*. Вильмунд любовался ею, едва вникая в смысл того, что она говорила. Сильнее власти конунга и славы воина его влекла она, Ингвильда дочь Фрейвида, и ее любовь была желаннее самой богатой добычи.

Но этой-то любви вовсе не отражалось в ее глазах, и Вильмунд со стыдом опустил голову.

– А если я… – торопливо заговорил он, стремясь оправдаться. – Если я сделаю все это, пойду в походы, одолею много врагов, возьму добычу, ты тогда…

Ингвильда взмахнула руками, пытаясь заставить его замолчать, но он схватил ее за оба запястья и поспешно продолжал:

– Когда я стану конунгом, ты будешь моей женой?

– Замолчи! – воскликнула Ингвильда. – Не смей об этом говорить! Ты еще ничего не сделал, чтобы говорить о женитьбе. У твоего отца могут быть совсем другие мысли на этот счет. И незачем зря сотрясать воздух такими словами.

– Но я на все готов ради тебя!

– Ты должен быть готов на все ради себя и своей славы, ради того, чтобы твои потомки могли гордиться твоими подвигами и брать с тебя пример. Понимаешь?

– Понимаю, – со стыдом ответил Вильмунд, но на самом деле не понимал.

Ингвильда относилась к его пылким чувствам как к безделице – ведь любовь между воспитанником и дочерью воспитателя (или наоборот) случается сплошь и рядом, но в большинстве случаев быстро забывается в разлуке. Она была уверена, что впечатлительный и немного легкомысленный Вильмунд забудет ее в первом же походе. И не собиралась об этом жалеть. Нет, не таким был возлюбленный, чей образ таился где-то в душе, так глубоко, что она и сама не могла толком его разглядеть. В одном она была уверена – его, будущего господина своей судьбы, она пока еще не встретила.

Но когда же он наконец появится? Она не отвечала на любовь Вильмунда, а его пылкость рождала в ней тоску и томление, которые вовсе не были ответным чувством. Она так красива и достойна любви – но некому подарить это счастье, некого согреть этим огнем, что горит в груди и жжет, не находя применения! Кругом лето, везде зелень и цветы, солнце блестит на волнах, и кажется, что счастье так близко – только оглянись, а оно стоит за плечом…



Но за плечом лишь томился вздыхающий Вильмунд, и Ингвильда тайком посмеялась сама над собой. Пока нет того, что любишь, можно бы полюбить то, что есть. А вот она не хочет почему-то!

В раздумье Ингвильда бросила взгляд в сторону моря и вдруг ахнула. Вильмунд тоже обернулся. Возле черного пятна старшего «смотрельного камня» в воде покачивался чужой корабль с убранным парусом. Они и не заметили, как он появился из-за мыса.

Забыв, о чем говорили, Ингвильда и Вильмунд рассматривали лангскип*, явно пришедший издалека: в их округе такого не было. Он как-то нелепо покачивался возле берега, собираясь то ли пристать, то ли плыть дальше. Его весла вяло шевелились в воде, как лапы дремлющей утки.

– Что это? – Ингвильда бросила на Вильмунда удивленный взгляд. – Чей это корабль?

– Я его раньше не видел. – Вильмунд пожал плечами. – С юга идет.

– Они что там, заснули? Они думают плыть или приставать?

– Не знаю…

Ингвильде вспомнилось пророчество Хёрдис о двух китах. В самом деле, корабль без признаков жизни чем-то напоминал полуживого кита, беспомощного даже в родной стихии.

– Пойдем-ка посмотрим! – решила Ингвильда и первой направилась вниз по берегу, к чернеющему вдали старшему камню.

Вильмунд послушно шел за ней.


– Колль! Торд! Да что же вы! – Устав от бесполезных призывов, Модольв Золотая Пряжка остановился под мачтой и горестно развел руками. – Нас выбросит на камни! Вестмар! Да хотя бы ты…

– Рад бы… да вот что-то… меня тоже… – тяжело дыша, в несколько приемов выговорил кормчий Вестмар. Он не столько правил, сколько опирался на руль. По его раскрасневшемуся лицу ползли крупные капли пота. – У меня с ночи все кости ломит. Как под каменным обвалом побывал… Не хотел говорить, да вот что-то… Не могу… И поясница болит, как будто мне уже под семьдесят! А теперь что-то голова… Плохо соображаю, где верх, а где низ.

– Очень сильно качает, – слабым голосом пожаловался один из хирдманов. – И прибой шумит, как будто я в воде головой…

– Тор и Мйольнир!* – Модольв с широким размахом хлопнул себя по бедрам. – Море гладкое, как вода в лохани, а прибой еле шепчет. Тролли и турсы!* Хродмар!

Но Хродмар не ответил, он даже не слышал. Он лежал на кормовом настиле, голова его бессильно моталась из стороны в сторону, глаза были закрыты, а лицо слабо, бессознательно кривилось. Дышал он тяжело и часто.

– Я вижу, нашему Щеголю хуже всех! – тяжело дыша, заметил один из десятников, Арнульв. Он старался держаться, но ему тоже было плохо. С трудом подняв руку, он отер мокрый лоб, и пальцы его дрожали. – Зря ты не хотел остаться на Остром мысу, Модольв. Эта хворь так просто от нас не отвяжется. Надо было переждать. А теперь как знать, найдем ли мы здесь какой-нибудь дом. Плыть дальше…

Вдруг он охнул, схватился за горло и поспешно перегнулся через борт. Его тошнило, как мальчишку, впервые попавшего на море.

– Надо на берег… – бормотал Вестмар, часто дыша и тоже, как видно, борясь с рвотным позывом. – И воды у нас…

– Отойди. – Модольв подошел и взял у него руль. – Полежи. Вон там удобная отмель. Мы идем к берегу. Ну же, мужчины, держитесь! – крикнул он, окидывая взглядом хирдманов на скамьях. Больше половины из них выглядело не лучше Вестмара. – Один я не справлюсь с «Тюленем»! Налегайте на весла, доберемся до берега – отдохнем! Остановимся в первом же доме, какой встретим!

– По бурной долине лосося мчится конь мачты… – бессмысленно бормотал Хродмар, и Модольв хмурился, слыша его голос. В хорошем настроении Хродмар любил говорить кеннингами, хотя не сочинил в жизни ни единой строчки настоящих стихов. Его увлечение немало забавляло товарищей, но сейчас Модольв был совсем не рад: Хродмар бредил. – Серая всадница волка смотрит из моря оленей… Пусть из тебя вырастет дерево, волчья пожива…

– Это все та ведьма! – проворчал Вестмар, улегшись рядом с Хродмаром. – Это она наслала на нас порчу. Почему мы ее не застрелили тогда? Стрелу пожалели!

– Что толку теперь говорить? – отозвался с ближней скамьи Колль. Глаза у него покраснели, словно не спал пять ночей подряд; он дышал с трудом, но держался, из последних сил налегая на весло. – От квиттинских ведьм не убережешься. Не надо было Хродмару с ней говорить…

– Ты еще скажи, что нужно было принести жертвы ее камню! – возмущенно отозвался Модольв. Он негодовал, как может негодовать доброжелательный человек, если вынужден признать, что дела совсем плохи. – Не повторяй ее бредней! Вы перегрелись на солнце! Вот отдохнем как следует…

Он замолчал на полуслове. Из-за берегового выступа показалась громада бурого утеса с темно-зелеными пятнами мха, зловеще знакомая. Тюлений Камень.


Ингвильда и Вильмунд приблизились к песчаной отмели одновременно с чужим кораблем. На носу теперь можно было разглядеть тюленью голову с забавно ухмыляющейся мордой. Но корабль казался жалким и неуклюжим; еще издалека Ингвильда разглядела, что на половине скамей сидит всего по одному человеку и те едва справляются с веслами, а остальные лежат между скамьями.

– Они с кем-то подрались? – недоуменно спросила она, не отводя глаз от корабля. – Только половина живых…

– Не знаю…– пробормотал Вильмунд. – Да нет, не похоже. Следов битвы я не вижу. Весь корабль-то цел. И они вроде не раненые, повязок ни на ком нет.

Корабль ткнулся носом в берег и остановился. Прибой шевелил и качал его корму, он был похож на пловца, который из последних сил добрался до суши, рухнул головой на песок и не может даже вытащить из воды ноги.

– Э, посмотри! – Модольв вдруг заметил на берегу две человеческие фигурки: светловолосую стройную девушку и высокого парня. – Вот и люди! Значит, здесь близко жилье.

Оставив руль Вестмару, он перешел на нос корабля поближе к квиттам. Парень и девушка тоже спустились к самому берегу и теперь оказались так близко, что можно было видеть их лица.

– Эй! – закричал Модольв. – Добрые люди! Есть здесь поблизости какая-нибудь усадьба? Вы откуда?

– Скорее тебе следовало бы назвать cвое имя! – вызывающе ответил парень.

Девушка поспешно положила руку на его локоть.

– Да, это округа называется Тюлений Камень, и здесь близко усадьба Прибрежный Дом, – крикнула она в ответ, тревожно глядя на Модольва. – Усадьба Фрейвида Огниво, хёвдинга западного побережья. А что у вас случилось?

– Нам нужна помощь! – Модольв обрадовался, что рядом есть такой могущественный человек. – Мы можем хорошо заплатить…

– Мой отец не держит гостиный двор и не берет денег со своих гостей! – строго ответила Ингвильда. – Если вам нужна помощь, он поможет и так. Что у вас случилось?

Модольв спрыгнул с корабля и вышел на песок. По фигуре Вильмунда он только скользнул невнимательным взглядом, приняв его за хирдмана, которому поручено охранять хозяйскую дочь. Но в Ингвильде он признал знатную девушку: на это указывала ее одежда, белая рубаха и платье из синей шерсти, серебряные застежки на груди и толстая серебряная цепь между ними. Руки ее были нежными и белыми, и держалась она со спокойным достоинством, без суеты и робости.

– Прости меня, ветвь ожерелий, что я недостаточно учтиво приветствовал тебя на твоей земле! – заговорил Модольв. – Но ты не осудишь меня, когда узнаешь о моей беде. Меня зовут Модольв Золотая Пряжка, я из Аскефьорда и прихожусь родичем конунгу фьяллей Торбранду. На моем корабле есть заболевшие. Мой племянник, Хродмар сын Кари, второй день лежит в бреду. Нет ли у вас в усадьбе лекарки? Я немало слышал о благородстве и гостеприимстве Фрейвида Огниво. Думаю, он нам не откажет.

Вильмунд многозначительно усмехнулся: вот как запел проклятый фьялль! Видно, дела у них совсем плохи.

– Мой отец не отказывает в гостеприимстве никому, – ответила Ингвильда.

Фьялли – не самые желанные гости в квиттинских домах, но этот человек с добрым и встревоженным лицом внушал ей сочувствие. Обещать приют и помощь она могла смело: Фрейвид принимал к себе в усадьбу любого, будь то оборванный бродяга или чужеземный хёвдинг с дружиной, повздоривший со своим конунгом и изгнанный с родины.

– Чем больны ваши люди?

– Я не лекарь и не берусь судить. Но у них лихорадка и ломота в костях.

– Я должна посмотреть. Я немного умею лечить.

Модольв благодарно наклонил голову и повернулся, чтобы вести ее к кораблю. Если дочь хёвдинга говорит, что немного умеет лечить, это означает, что за помощью к ней съезжается вся округа.

– Стой! – вдруг подал голос Вильмунд и крепко взял Ингвильду за плечо. – Ты не пойдешь на чужой корабль!

Она обернулась, мягко улыбнулась ему и решительно высвободила плечо из-под его ладони. Дочь Фрейвида хёвдинга не привыкла чего-то бояться на своей земле, да и чем ей могли грозить эти обессиленные люди, которые так явно нуждались в помощи?

– Я – родич конунга фьяллей! – сурово глядя в лицо Вильмунду, сказал Модольв. – Я не знаю твоего рода, ясень секиры, но едва ли он настолько хорош, чтобы ты мог обвинять меня в вероломстве!

– Я… – возмущенно начал Вильмунд.

– Перестаньте! – мягко, но решительно уняла их Ингвильда. – Я не жду от тебя вероломства, Модольв Золотая Пряжка. Вильмунд ярл, а тебе лучше пойти к хёвдингу и рассказать ему о гостях.

– Я никуда не уйду без тебя!

«Как хочешь», – легким пожатием плеч ответила Ингвильда и пошла к кораблю.

– Я перенесу тебя! – Модольв поспешно шагнул за ней. – Прости, Гевьюн* обручий, у моих людей нет сил вытащить корабль на берег.

Модольв взял девушку на руки и поднял на грудь, стараясь, чтобы даже брызги морской воды не попали на нее. Геллир, державшийся на ногах покрепче других, протянул руки с корабля и перенес Ингвильду через борт.

– Пусть Один* и Фригг* наградят тебя, йомфру! – благодарно сказал он. – Мы уже дней пять неважно живем, а сейчас едва держим весла. Если нам никто не поможет, то плохо нам придется!

– Погоди меня благодарить. Я ведь не богиня Эйр*, и еще неизвестно, сумею ли я вам помочь.

Окинув взглядом людей на корабле, она тут же пожалела, что до богини Эйр ей далеко. Сразу было ясно, что дело нешуточное. Почти у всех фьяллей лица покраснели, глаза налились кровью, мокрые волосы липли к щекам и лбам. На корабле было человек пятьдесят, и из них полтора десятка лежали без сил.

Склоняясь то к одному, то к другому, она шла от носа к корме, и взгляд ее делался все суровей, брови сдвигались.

– Вот мой племянник! – сказал Модольв, шедший позади, и голос его дрогнул. – Он одним из первых захворал. Пожалуй, ему хуже всех. Что ты скажешь? Можно ему помочь?

Ингвильда обернулась и посмотрела на Модольва: он изо всех сил старался держаться невозмутимо, но эти торопливые вопросы, неуверенный голос, тревожный, почти молящий взгляд сразу выдали, как дорог ему его племянник и как он боится за него. Ингвильда опустилась на колени возле больного. Молодой фьялль был без памяти, его красное, пышущее жаром лицо блестело от пота, из обметанного приоткрытого рта дыхание вырывалось с хрипом, длинные светлые волосы слиплись и разметались по свернутому плащу, служившему подушкой.

Вильмунд тем временем взобрался на корабль и сидел на борту, собираясь спрыгнуть на палубу. Вдруг Ингвильда обернулась к нему и поспешно вскрикнула:

– Нет! Вильмунд! Назад! Назад! Скорее уходи!

– Что такое? – удивленно спросил Вильмунд.

Лицо Ингвильды показалось ему странным – бледным и напряженным. Страх плескался в глазах, но усилием воли она сохраняла внешнее спокойствие.

– Уходи сейчас же! – строго повторила она и снова обернулась к лежащему фьяллю.

На его лице, на шее, на кистях рук она увидела мелкие красные пятнышки сыпи. От страшного подозрения у нее похолодело в груди. Взяв бессильную руку фьялля, Ингвильда осторожно перевернула ее ладонью вверх. На темной ладони, покрытой грубыми мозолями от весла и оружия, виднелись те же красные пятнышки сыпи.

Усомниться было невозможно. Ингвильда осторожно положила руку фьялля на палубу. Внутри у нее все задрожало, на лбу под волосами проступил холодный пот. Теперь она знала, что это такое. Но лучше бы никому такого не знать!

Верный своему обычаю, Фрейвид Огниво не отказал Модольву в помощи, но нельзя было брать в дом людей, больных «гнилой смертью», и хёвдинг решил разместить нежданных гостей в землянке на той самой отмели, куда их вынесли волны. Фру Альмвейг не смела с ним спорить, но это известие привело ее в ужас. «Гнилая смерть» возле самой усадьбы! О такой напасти на Квиттинге не слышали уже много лет, но эта болезнь из тех, что способна за пару месяцев опустошить все побережье!

Копать землянку и переносить больных послали тех рабов, которых было наименее жалко. Узнав о том, что ее единственная дочь сама побывала на корабле и прикасалась к заболевшим, фру Альмвейг пришла в отчаяние и со слезами умоляла Ингвильду больше не приближаться к «Тюленю».

– Но им же нужно помочь! – убеждала ее Ингвильда. – Нельзя все бросить на одних рабов! Никто из наших женщин не умеет так лечить, как меня научила бабушка!

– От «гнилой смерти» нет никакого лечения! От нее избавляет только смерть!

– Нет, бабушка рассказывала, что помочь можно! Я помню все ее руны, травы и заклятья. А если мы бросим гостей умирать без помощи, то будем опозорены на весь Морской Путь!*

– Но зачем тебе самой туда ходить! Научи этим заклятьям Хильдигунн или Гудрун, если так уж нужно! Они умеют ходить за больными! Или пусть идет Хёрдис! Ей ничего не сделается – зараза к заразе не пристает!

– Я? – взвизгнула Хёрдис, как будто ее укусили. – Почему это я должна туда идти! Не пойду! Мне еще не надоело жить! Кто они мне, родичи или друзья, что я должна с ними возиться? Я не хочу идти к Хель* заодно с какими-то фьяллями!

Хёрдис не так уж боялась заразиться, но у нее были свои причины прятаться от нежданных и невольных гостей Фрейвида хёвдинга. Услышав описание фьялльского корабля с тюленьей мордой на штевне и его хозяина с золотой пряжкой на животе, Хёрдис быстро сообразила, что это, должно быть, те самые люди, с которыми она побранилась возле Тюленьего Камня месяц назад. И вот они возвращаются с «гнилой смертью»! При мысли об этом в душе Хёрдис вспыхивали то ужас, то тайная тревожная радость. Ее проклятия сбылись! Ей хотелось верить в силу своего проклятия, но она и побаивалась: если кто-нибудь из фьяллей увидит и узнает ее, то ей несдобровать. Впрочем, ничего – в усадьбе они не бывают, она сама к ним не пойдет, а о той давней встрече она ни единым словом никому не обмолвилась. И на молчание Серого вполне можно положиться.

– Хёрдис там нечего делать! – сказала Ингвильда. – Она ничем не сможет им помочь. Нужно посмотреть, как они устроились. Этот человек, Модольв ярл, приходится родичем конунгу фьяллей. Не годится оставить без помощи такого знатного человека.

– Ох, да! – вздохнула Хильдигунн, которой тоже не слишком хотелось заразиться «гнилой смертью». – Ведь говорят: чужая беда может стать и твоей!

– Но и гостеприимство должно иметь разумные пределы! Ведь не зря говорят – все знает тот, кто знает меру!

– Не держи ее, хозяйка! – вмешался один из хирдманов, Оддбранд по прозванию Наследство. Сын бывшего воспитателя Фрейвида был среди домочадцев на особом счету и единственный из всех мог расходиться во мнениях с самим хозяином. – Твоя дочь уже достаточно взрослая, чтобы самой решить, где ее место и в чем ее долг.

Тем временем вернулся Фрейвид. Два работника тащили за ним по большой охапке веток можжевельника. Хозяин велел сложить из них два костра на расстоянии двух локтей один от другого. Из мешочка на поясе он достал огниво – полоску железа, изогнутую так, чтобы удобно было держать ее в руке. Уже несколько веков это огниво передавалось в роду Фрейвида из поколения в поколение, и считалось, что оно приносит удачу и охраняет дом. С его помощью разжигали жертвенный огонь в святилище Стоячие Камни, и Фрейвид ценил его едва ли не больше всех своих сокровищ.

Выбив огонь, Фрейвид зажег обе охапки можжевельника и велел Ингвильде трижды пройти через дым. Она шла медленно, стараясь не кашлять, чтобы дым успел пропитать ее одежду и волосы.

– Вот и хорошо! – сказала Альмвейг, наблюдавшая за этим от дверей дома. – Теперь она, слава Одину и Фригг, не заболеет. Хёвдинг, прикажи ей больше не ходить туда! Ты ведь не хочешь лишиться своей единственной дочери!

– Со мной ничего не будет. – Ингвильда посмотрела на отца. – Я не боюсь. Вспомни, как сам Один пришел в гости к конунгу Гейррёду. Не хотела бы я, чтобы мой отец прославился таким же плохим гостеприимством.

– Что-то ни один из них не похож на бога, – проворчал Фрейвид. Но он не был боязлив, и смелость дочери, ужасавшая жену, ему самому казалась вполне естественной. Как говорится, всякий по-своему хочет прославиться! – Ну, иди, если тебе так хочется. Только возьми с собой огниво. Оно защитит тебя.

Ингвильда взяла у него огниво и повесила на цепочку под застежкой платья. В его тяжести был залог безопасности, и Ингвильда сразу почувствовала себя увереннее и даже взрослее, как двенадцатилетний мальчик, впервые ощутивший на поясе тяжесть настоящего меча.

– Я прикажу разложить можжевеловый костер возле их землянки, и пусть все, кто ухаживают за больными, каждый день проходят через дым! – пообещала она.

– Это верно! – одобрил Фрейвид. – Я вижу, моя мать успела кое-чему тебя научить. Правду говорят, что в женщинах нашего рода есть особая сила. Вот только наследуют ее порой не те, кому надо…

Он бегло взглянул на Хёрдис, которая стояла возле угла дома, прижавшись к бревенчатой стене, как будто хотела стать незаметной, и молча наблюдала за происходящим. Ее темно-карие глаза сердито сузились, острый взгляд не отрывался от огнива на груди Ингвильды.

Это огниво давно не давало ей покоя. Про него рассказывают, что оно обладает волшебной силой и в умелых руках способно свернуть горы! Из рода Фрейвида вышло немало уважаемых женщин, славившихся мудростью, особыми способностями к лечению и даже к ворожбе, и всем им помогало это самое огниво, неприметное и черное, похожее на тысячи других. Но его берегли, как не берегут и золотые кубки, и только самой достойной из внучек бабушка передавала его перед смертью.

Ей, Хёрдис, ни разу в жизни не удалось даже подержать его в руках. Разве Фрейвид когда-нибудь признает самой достойной ее, дочь рабыни! А ей так хотелось попробовать свои силы! Особенно сейчас, когда несколько ее слов, брошенных почти случайно, оказали такое сильное и страшное действие. Теперь Колдунье не давала покоя мысль: если она с пустыми руками сумела так много, то что же она сумеет с огнивом? Сам Сигурд Убийца Дракона* не так стремился к золоту Фафнира*, как она стремилась к этому кусочку черного железа. А по силе упрямства со старшей дочерью Фрейвида не смог бы тягаться не только Сигурд, но и сам дракон.

Фру Альмвейг хотела кое-что сказать мужу, но передумала и лишь сердито вздохнула. Не надо было заводить побочных детей, тогда все наследство, и зримое, и незримое, досталось бы детям законным! Фру Альмвейг обладала спокойным и вполне доброжелательным нравом, поэтому она много лет мирилась с тем, что под одной крышей с ней живут трое детей Фрейвида, рожденные от рабынь. Она не обижала их, но и радости ей это обстоятельство не приносило. От Йорейды, матери Хёрдис, к счастью, удалось избавиться еще лет двенадцать назад: один проезжий торговец с восточного побережья влюбился в нее и принес Фрейвиду двенадцать эйриров* – выкуп, который хозяин удачливой рабыни в этом случае по закону обязан принять[7] . Фрейвид легко отпустил Йорейду на свободу: странная темноволосая женщина, невысокая и смуглая, родом с какого-то далекого острова западных морей, она была довольно красива, но молчалива, неприветлива и подавляла людей одним своим присутствием. Она всегда была покорна, старательно выполняла самую грязную и тяжелую работу, но каким-то образом ухитрялась сохранять достоинство и даже величие осанки, поворота головы, взгляда больших темных глаз… Конечно, Фрейвид не мог обойти своим вниманием такую красивую и необычную женщину, но по-настоящему не любил ее и даже где-то в глубине души побаивался. Все же прочие всегда считали, что у нее дурной глаз. Прожив в усадьбе около десяти лет, она так и не научилась толком языку сэвейгов [8] и лишь изредка произносила несколько самых необходимых слов своим хрипловатым, тоже странным, но таинственным и чарующим голосом, и каждое из них звучало у нее как чудодейственное заклинание. И никто не удивлялся тому, что богатый торговец с Белого мыса онемел, завидев ее среди прочих служанок, и до самого отъезда не глядел ни на кого другого.

Короче, Йорейда вышла замуж и уехала. Хёрдис тогда было всего восемь лет. Новый муж Йорейды отказался взять ее с собой, и женщина не настаивала, – выбирая между замужеством и дочерью, она предпочла замужество. Дочь, рожденная от хозяина, не нужная ни родному отцу, ни новому мужу матери, для самой Йорейды была лишь неприятным напоминанием о зависимом и унизительном положении. От этого напоминания она была рада избавиться, тем более что Хёрдис и в детстве была невыносима, как репей в башмаке.

Если кто-нибудь спрашивал Хёрдис, помнит ли она мать, та отвечала, что не помнит.


Женский покой в усадьбе Фрейвида располагался не в отдельной землянке в углу двора, как было принято в этой части полуострова, а в бревенчатой пристройке, примыкавшей к гриднице. В углу девичьей стоял на резной подставке старинный ларь, окованный бронзовыми полосами с причудливым узором. Давно, лет сто назад, прадед Фрейвида Ингард Говорящий Плащ привез его как добычу из чудесной страны Эриу, что на далеких западных островах. Ингарда прозвали Говорящим Плащом потому, что его плащ имел волшебное свойство – перед каждой битвой он произносил стихи, в которых предупреждал об ее исходе. Над этим рассказом часто смеялись – где же видано, чтобы плащ складывал стихи! И хороши же были эти стихи, должно быть! Но чудесный плащ не раз спасал прадеду жизнь, а наделила его этим свойством сестра Ингарда, владевшая в свое время родовым огнивом. Сестре Ингард и подарил добытый ларец. На дне рунами его же рукой была вырезана надпись: «Сей ларец принадлежит Ингигейде Мудрой». Потом он перешел по наследству к матери Фрейвида, Сигнехильде, тоже прозванной Мудрой. Она была родом из далекого Северного замка, расположенного на самом северном острове Ледяного моря. Говорят, что за северным островом кончается мир людей и начинается Йотунхейм, страна ледяных великанов. Об этих великанах Сигнехильда много рассказывала внукам, Ингвильда выросла на преданиях Северного замка и считала его волшебной страной, пограничным рубежом между землей и небом.

Сигнехильда из рода северных ярлов обладала большими знаниями и далеко славилась как искусная лекарка и ворожея. В этом ларце она хранила целебные травы и прочие принадлежности своего искусства, и на его крышке изнутри были вырезаны три Целящие руны: «кано», «перт» и «инг».

Руны леса познай, коль лекарем хочешь ты стать

И ведать разные раны.

На лыке их режь и на листьях ствола,

Что вытянул ветви к востоку [9] , —

вспоминала Ингвильда речи мудрой валькирии*, наставлявшей Сигурда в рунической мудрости. С самого детства Ингвильды фру Сигнехильда обучала понятливую и прилежную внучку, часто брала ее с собой, если ее звали к больному куда-то далеко. После ее смерти Ингвильда иной раз оказывала помощь, но редко бралась за дело, не слишком веря в свои силы. Ведь одних трав мало. Еще нужно уметь правильно выбрать и вырезать руны, правильно составить заклятье, способное прогнать болезнь. Если ошибешься, то сделаешь хуже. Поэтому до сих пор Ингвильда бралась только за легкие случаи.

Но теперь случай выдался явно не из легких.

Отперев замок, Ингвильда подняла крышку, вдохнула крепкую смесь запахов. В ее памяти этот запах так прочно был связан с образом бабушки, что Ингвильда невольно оглянулась – вдруг показалось, что сама Сигнехильда Мудрая встала у нее за плечом. Ах, если бы она и правда была сейчас здесь! Ингвильда закрыла глаза и как наяву увидела бабушку – еще не старую на вид, бодрую женщину с рыжими бровями, как у Фрейвида, с живыми светло-карими глазами и тонкими морщинками у внешнего уголка век. Фру Сигнехильда всегда смотрела бодро и верила в свои силы. Ей удавалось вылечить и от «гнилой смерти», хотя от этой болезни чаще умирают, чем выздоравливают.

Сама Ингвильда видела больных «гнилой смертью» только один раз – семь лет назад, когда какие-то торговцы занесли эту болезнь на Острый мыс. Как раз было время тинга, но все в ужасе разъехались, и только Сигнехильде Мудрой удалось остановить заразу. Ингвильде тогда было всего одиннадцать лет, но в ее память врезались гнойные язвы, покрывавшие больных с головы до ног. Можно присыпать их мелким порошком сухой травы аира. Можно приложить примочки с отваром багульника и маслом. Порошок сухой травы чистотела можно растереть с маслом и медом. Земляника!

– Эй! – Ингвильда обернулась к двум девушкам-служанкам, шептавшимся в углу. – Идите в лес и нарвите побольше земляничных листьев. Там в Копейной долине много земляники.

Девушки испуганно посмотрели на нее, боясь, что она пошлет их к больным. Выпроводив служанок, Ингвильда снова принялась разбирать травы. «Березовые почки очищают кровь! – шептал ей голос бабушки. – А цветы боярышника укрепляют сердце». А при нарывах в горле бабушка велела полоскать отваром дубовой коры. И все это ей сейчас пригодится. Ингвильда раскладывала на коленях и на скамье возле себя душистые мешочки, и знакомые благодетельные запахи придавали ей уверенности.

В девичью заглянул ее сводный брат Асольв.

– Не боишься? – спросил он, увидев, чем она занята. – Вижу, ты и правда собираешься к тем фьяллям. Может, все же обойдутся без тебя?

Асольв был добрым парнем, он любил Ингвильду и опасался за нее.

– Боюсь, – честно призналась она. – Если бы была бабушка! Я боюсь сделать что-нибудь не так – выйдет еще хуже.

– Конечно, ты можешь ошибиться, – согласился Асольв. – Но если ты ничего не будешь делать, они точно перемрут. Так что попробуй, раз уж тебе их жаль, – хуже не будет. Это, понимаешь, тот случай, когда хуже некуда. Мне так кажется.

При всей своей простоте это рассуждение вдруг успокоило Ингвильду. В самом деле – куда уж хуже!

– Асольв! – спохватившись, крикнула она брату, уже шагнувшему за порог девичьей. Асольв вернулся. – Найди большую шкуру или плотное одеяло и пошли кого-нибудь на отмель. Нужно будет завесить вход в землянку. Ну, хотя бы старый парус. Больные «гнилой смертью» не выносят света.

Асольв ушел, вслед за ним и сама Ингвильда отправилась на берег. Землянка была почти готова, рабы покрывали ее шатром, взятым с «Тюленя», другие тащили из близкого леса охапки мха и веток для лежанок. Корабль выволокли на берег, перенесли на песок тех фьяллей, кто уже не мог держаться на ногах. Из пятидесяти четырех хирдманов Модольва таких набралось не меньше тридцати.

И хуже всех было Хродмару. Он даже не заметил перемещения с корабля в землянку, лишь глухо стонал при каждом шаге рабов, которые его несли, – любое движение причиняло ему боль.

Модольв Золотая Пряжка беспокойно расхаживал по песку взад-вперед. Увидев Ингвильду, он удивленно вскинул седые брови.

– Ты снова здесь, липа льна! – воскликнул он. – Не думал я еще раз увидеть тебя! Как же хёвдинг позволил тебе прийти? Разве у него очень много дочерей?

– Я принесла травы твоим людям, – сказала Ингвильда, показав на короб в руках раба у себя за спиной. – Ты что-нибудь понимаешь в лечении?

– Я кое-что понимаю в ранах, разумеется, в простуде, могу вправить вывих, но с «гнилой смертью» я никогда раньше не встречался, слава асам!*

– А я встречалась с «гнилой смертью» и кое-что умею, хотя и не очень много. Так кто из нас двоих здесь больше на месте?

– Ради моего племянника я соглашусь на что угодно, – с мрачной решимостью заявил Модольв. – Даже оденусь в женское платье, как Тор в стране великанов, и стану распевать заклятья!

Ингвильда представила пузатого бородача Модольва в женском платье; ей стало смешно, но из уважения к его беде она сдержала улыбку и спросила:

– У тебя здесь племянник?

– Ну да. Ты видела его. Это у него ты нашла на руках сыпь.

– Ведь это не первая сыпь? За несколько дней до того она тоже появлялась?

– Да, но потом исчезла. Мы и внимания не обратили сначала…

– Вы думали, что все прошло и что вообще все это пустяки. При «гнилой смерти» так и бывает. И сыпь была не у него одного?

– Нет. У многих. И сейчас у многих есть.

– Значит, приготовься к испытанию, Модольв ярл. Скоро из твоей дружины мало кто останется на ногах.

Модольв мрачно посмотрел на Ингвильду – мало кого порадует подобное предсказанье.


И она оказалась права. Через три дня из пятидесяти четырех хирдманов на ногах осталось не больше пятнадцати. Маленькие пятнышки на лице Хродмара за два дня увеличились, потемнели и превратились в пузыри размером с горошину, налитые мутно-серой жидкостью. Каждый пузырь был обведен красным ободком и имел маленькую впадинку в середине. Сначала они появились на лице и на руках, но быстро расползлись по телу. К этому времени такие же пузыри высыпали на коже у других фьяллей. Было больно говорить, трудно дышать; они почти ничего не ели, так как и глотать было очень больно. Ингвильда велела варить жидкую кашу из толченого ячменя, делать жидкий творог, которым товарищи кормили больных с ложки. Для смягчения боли Ингвильда сама вливала им в рот тщательно отмеренные капли отвара багульника, заставляла полоскать горло отваром дубовой коры. Это немного помогало, но все же «гнилая смерть» причиняла немало страданий. По изуродованным лицам мужчин ползли слезы, и они с трудом отворачивались от входа в землянку, не вынося даже слабого света.

Племянник Модольва, заболевший первым, первым проходил страшную дорогу. На пятый день у него усилился жар, вся кожа покраснела и натянулась, так что каждое движение причиняло мучительную боль. Глаза его налились кровью, веки опухли, – Ингвильда содрогалась при каждом взгляде на него и думала, что ожившие мертвецы, должно быть, не так страшны. Она не знала, каким племянник Модольва был до болезни, но сам Модольв, почти не отходивший от Хродмара, постарел от горя, и Ингвильде было жаль его даже больше, чем больного, который почти ничего не сознавал.

Вечерами, когда у них выдавалось свободное время, Ингвильда и Модольв часто сидели на берегу вдвоем. Модольв рассказывал ей о своем племяннике, как будто надеялся уговорить самих норн* переменить их жестокое решение.

– Не могу поверить, что боги так жестоки и хотят отнять у меня Хродмара! – говорил Модольв. – Мой сын Торгард погиб еще семь лет назад, когда ему было лишь двадцать, и с тех пор только Хродмар – все мои надежды и мое счастье. Мне жаль, что ты не знала его раньше, йомфру. Ты тогда поняла бы, отчего я так горюю. И узнала бы, как заплачут все женщины в Аскефьорде. Ведь Хродмар самый красивый парень во всем Фьялленланде! Среди молодых ему нет равного во всем! И в битве, и в беседе он был лучше всех!

– Еще будет! – утешала его Ингвильда. Ей очень хотелось сказать что-нибудь более ободряющее, но любые слова казались слишком бледными и пустыми рядом с такой бедой. – Не надо говорить «был». Он крепкий парень и непременно поправится.

– Да, да. Ты права, конечно. Я верю, – твердил Модольв, словно заклинал. – Я охотно отдал бы мою жизнь, если бы этим мог дать ему здоровье. Не могу думать о моей сестре, его матери. Он ведь у нее остался единственный сын! У них с Кари ярлом было четверо детей. Хродмар – третий. До него были мальчик и девочка, после него еще мальчик, но все они умерли очень быстро, только девочка дожила до полутора лет, а остальные двое прожили еще меньше. Стейнвёр и Кари не на кого надеяться, кроме него. Говорили, что его достоинств хватило бы на четверых! И это правда! Не может быть, чтобы он понадобился Хель прямо сейчас! Если бы ты знала, как его ценит Торбранд конунг! Когда мы с ним были в Граннланде прошлой зимой, в него влюбилась дочь тамошнего конунга. Она сама предлагала ему увезти ее. Он не захотел – она, бедняжка, не слишком-то красива. А ему нужна такая же красивая жена, как он сам!

Ингвильда сочувственно кивала, подозревая в душе, что всеми этими достоинствами племянник обладал скорее в воображении любящего дяди, чем на самом деле. Тот Хродмар, которого она за эти дни узнала, не имел ничего общего с красотой и доблестью.

Сейчас никто не отличил бы прекрасного знатного ярла от последнего раба. Гнойные маски, в которых терялись воспаленные глаза, бессознательные хриплые стоны, отвратительный гнилостный запах могли бы смутить кого угодно, но Ингвильда старалась не поддаваться страху и отвращению. Это была ее битва, и она собиралась выдержать ее с достоинством настоящего воина. За себя она не боялась – в восемнадцать лет собственная смерть кажется слишком далекой, даже если чужая сидит на самом пороге.

Через несколько дней в землянке обнаружился первый мертвец. Ингвильда ждала этого, даже знала, кто первым умрет, но все равно огорчилась.

– Бедный Торд! – бормотал Модольв. Ингвильда удивилась, каким образом он еще различает своих людей. – Прикажи вашим людям готовить погребальный костер, йомфру, – с тяжелым вздохом добавил он. – Не могу поверить, что Торд пойдет к Хель. Он был славным воином и заслужил другую посмертную участь! [10]

– Но ведь вы были в походе! – попыталась утешить его Ингвильда. – Может быть, Один рассудит, что он погиб в битве с болезнью!

– Можно надеяться, что так… – бормотал в ответ Модольв, но среди морщин на его лбу, в его отсутствующем взгляде Ингвильда ясно читала ужас перед тем, что скоро и его племяннику, быть может, придется идти этим черным путем в подземелье… Не такого конца ему желали бы все, кто его любит!

Не сказав ничего Модольву, Ингвильда велела работникам готовить дров побольше. Она помнила, чему ее учила Сигнехильда – на девятый-десятый день больные «гнилой смертью» начинают умирать. Срок настал, и мертвецы пойдут вереницей.

Уже к вечеру в землянке было еще три покойника.

Всю ночь Модольв не спал, а ходил между больными, склонялся к лицам, ловил ухом звук трудного дыхания. К утру умерло еще четверо, а у Модольва заметно прибавилось седых волос. Но племянник его еще дышал, хрипло и со свистом, – он не хотел умирать. Ингвильда посматривала на него с недоверчивым любопытством: первым заболев, он первым должен был скончаться. Однако он отчаянно цеплялся за жизнь, и это бессознательное упрямство в борьбе с самым страшным врагом вызывало невольное уважение и даже восхищение. Кое-что из того, что о нем рассказывал Модольв, определенно было правдой!

– Хродмар, ты же такой молодой! – горестно приговаривал Модольв, стоя перед лежанкой с молитвенно сложенными руками и глядя в страшную гнойную личину, под которой не видел, а только по памяти угадывал черты племянника. – У тебя впереди еще столько подвигов! Ну, подумай хотя бы о своей матери. Подумай: с Дозорного мыса поднимется дымовой столб, люди узнают «Тюленя» и по всем усадьбам и дворам закричат: «Корабль во фьорде!» Твоя мать бросит все дела, прибежит на берег, вытирая руки о передник, увидит корабль, а тебя на нем не увидит… У нее разорвется сердце, она упадет и умрет прямо там, на берегу! Каково ей будет узнать, что ты умер на Квиттинге от «гнилой смерти», погиб от проклятия квиттинской ведьмы!

– Какой квиттинской ведьмы? – Ингвильда обернулась. – Я знаю, фьялли всех квиттинок считают ведьмами. Но это неправда! Ты же видишь, что я не ведьма!

– Ты – нет, добрая Фрейя* золота, это я вижу! – со вздохом ответил Модольв. – Но не все такие, как ты! Когда мы плыли на юг к Острому мысу, с нами повздорила какая-то ведьма. Это было не так уж далеко отсюда – возле утеса, кажется, он называется Тюлений Камень. У нее был волк, а мы приняли его за простую собаку. Хродмару не стоило ввязываться с ней в перебранку, но он такой – никому не позволяет себя задирать. А эта ведьма набросилась на нас безо всякой причины! Она своими чарами сбросила Хродмара в воду, а он с досады метнул в нее нож. Она увернулась, а потом пообещала, что нам не будет удачи, а из Хродмара скоро вырастет дерево. И вот – мы не нашли того, что искали на Остром мысу, а Хродмар…

– Этого не будет! – решительно ответила Ингвильда. – Из него не вырастет дерево. У нас в округе, слава асам, нет никаких ведьм, не считая нашей Хёрдис, конечно. Никакого проклятия не было, он выздоровеет. Он молодой и сильный, он упрямый и любит жизнь. Он будет жить! Я знаю. Возле него сидишь ты один, а духа-двойника* рядом нет.

– А ты умеешь видеть духов? – Модольв настороженно посмотрел на нее.

– Женщины нашего рода знают много тайного. Здесь, в Прибрежном Доме, мы живем летом, а на зиму перебираемся во внутреннюю усадьбу. Она называется Кремнистый Склон, и до нее ехать пять дней в глубь полуострова. Она лежит неподалеку от Раудберги. Знаешь эту гору? Там древнее святилище. Оно называется Стоячие Камни.

– То, из которого квитты прогнали великанов? Это в Медном Лесу?

– Да, раньше там было святилище великанов. Один великан и сейчас еще живет неподалеку.

– Ну, это бредни! – отмахнулся Модольв.

– Ничего не бредни! – строго возразила Ингвильда. – Я сама видела его не раз. Его зовут Свальнир – Стылый, и он живет в Великаньей долине. А под горами Медного Леса когда-то давно жило чудесное племя – я не знаю точно, люди это были или альвы. Их называли ундербергами – «подгорными». Много поколений назад, когда люди только пришли к Раудберге, этот народ давал о себе знать. Ундерберги не могут выходить из-под гор днем, потому что не выносят солнечного света, но они оставляли свои товары в пещере. Ее называют Меняльной пещерой, я была в ней. Только сейчас в нее уже никто не приходит, и никакого хода в глубь горы там нет. Мы с Асольвом, когда были маленькими, все пытались его найти. Говорят, они замуровали ворота, когда уходили в последний раз. Не знаю, существуют ли ундерберги теперь. А в те времена один из моих предков даже сосватал себе в жены женщину из этого племени. Ее звали Синн-Ур-Берге, Синн Из-Под-Горы. Она принесла нам много тайн. От нее все наши знания и способности. Правда, моей сестре досталось больше силы, чем мне, но может быть…

– А что же я не вижу здесь твою сестру? Я даже впервые слышу, что у тебя есть сестра! Что же она не поможет тебе?

– Она боится «гнилой смерти».

– Тогда никаких волшебных сил в ней нет! – отрезал фьялль. – По-настоящему мудрые люди ничего не боятся.

– Да, – согласилась Ингвильда. – Как ни странно!


Шесть суток Ингвильда и Модольв по очереди сидели возле Хродмара, прислушиваясь к его тяжелому дыханию. Ночью на седьмой день нарывы на его лице начали вскрываться. Серая гнилая жидкость вытекала, сохла на коже, застывала желто-бурой коркой. Вскрывшиеся язвы Ингвильда велела обкладывать листьями земляники, присыпать порошком корня аира, мазать мазями из багульника и сушеницы. На это лицо нельзя было смотреть без содрогания, но Ингвильда уверяла Модольва, что это добрый знак.

– Те, кто умерли, умерли раньше этого! – с воодушевлением и почти с радостью, порожденными надеждой, говорила она. – Раз гнойники вскрываются – значит, он может выжить! Ведь я говорила! Ты помнишь? Он выживет! Только не позволяй ему и другим чесаться. От этих корок у них будет страшный зуд, но моя бабушка говорила, что если позволить расчесать их до крови, то они непременно умрут.

Ее радость мог бы понять воин, в разгар долгой и жестокой битвы вдруг ощутивший, что ряды противника дрогнули и начинают подаваться назад. А противницей Ингвильды была сама Хель! Впервые ей приходилось выдерживать такую жестокую битву почти без помощи, без чужих советов и наставлений. От первого робкого проблеска успеха у нее вдруг прибавилось сил и всю усталость как рукой сняло. Она ощутила себя другим человеком – еще не таким мудрым и умелым, как была бабушка Сигнехильда, но уже на пути к этому! Ингвильда ликовала в душе, словно сама родилась заново.

– Должно быть, бабка многому успела научить тебя, – заметил Модольв. – И смелость твоя достойна дочери знатного рода. Как, ты говоришь, называлось то чудное племя – ундерберги?

– Ты знаешь, духи умерших предков сопровождают живых, – сказала Ингвильда. – И моя бабка сейчас со мной. Еще когда я увидела на отмели ваш корабль, мне как будто кто-то изнутри подсказал, что у вас беда. Это была она.

Модольв окинул горестным взглядом темную землянку. С каждым из этих людей он жил под одним кровом, ел один хлеб, делил скамью на корабле, трудности походов, опасности битв, радость побед и сладость добычи и славы. Каждый из этих людей был ему родным, и он не мог без боли думать о том, что кого-то еще заберет ненасытная Хель. Кого? Хрольва или Ульва? А может, Эгиля? Лейва Большого? Чтобы его новорожденный сын, появившийся дома, в Аскефьорде, за время их путешествия, никогда в жизни не увидел отца?

– Да, я теперь часто думаю о вмешательстве духов! – со вздохом сознался Модольв. – Послушай, йомфру… Я слышал, у вас тут есть какой-то священный камень, где живет тюлень… Может, если мы принесем ему жертвы, он помилует моих людей?

– Большой Тюлень гневается, если ему не приносят жертв, когда проплывают мимо. Мой отец принес жертвы в тот же день, как вы здесь появились, – чтобы мор не перекинулся на усадьбы в округе. И Большой Тюлень уберег нас. А вам теперь… Конечно, он не откажется от жертв и сейчас, но я боюсь, что проку будет немного… И знаешь, я впервые слышу, чтобы он насылал болезнь. Раньше он мстил только дурной погодой и встречным ветром. Ну, еще плохой ловлей.

Три следующих дня были для Модольва самыми мучительными. Он не отходил от племянника ни на шаг и не выпускал его руки из своих, не давая расчесывать желто-бурую корку, покрывавшую все тело. Для верности руки Хродмара привязывали к лежанке, он стонал и метался, и Модольв страдал, как если бы сам был болен.

– Неужели он все-таки умрет после всех этих мучений! Я не знаю, как я вернусь к моей сестре Стейнвёр и скажу ей, что ее единственный сын умер! – твердил он Ингвильде и чуть не плакал, даже не пытаясь сохранять внешнюю невозмутимость. – Лучше бы умер я сам!

Теперь, когда появилась надежда на выздоровление, потерять племянника было бы вдвойне горько.

Зато как же счастлив был Модольв увидеть, что корки начинают отпадать! Сначала от них очистилось лицо, потом шея, потом руки, туловище, ноги. Как птенец из скорлупы, как змея из старой кожи, Хродмар заново рождался на свет. Теперь он был в сознании, и, хотя говорить от слабости еще не мог, кровавые отеки исчезли и на Модольва смотрели знакомые голубые глаза.

Увы! Только глаза и остались от прежнего Хродмара сына Кари. Все лицо его покрывали шрамы от вскрывшихся гнойников, от этого кожа стала бугристой, ее сплошь усеяли впадины и выступы. Черты лица переменились до неузнаваемости. Ни друг, ни кровный враг не узнали бы его теперь. Но Модольв себя не помнил от радости, что племянник выжил и снова со временем окрепнет. На перемены в его внешности он не обращал внимания, полагая, что со временем и это пройдет.

Дружина потеряла умершими двадцать семь человек, и Модольв говорил, что еще ни в одном боевом походе ему не случалось нести таких тяжелых потерь. Прах погребли в общем кургане, насыпанном неподалеку от отмели, на опушке ельника. Но остальные понемногу выздоравливали. День за днем лица больных очищались от гнойных корок, силы понемногу возвращались к ним.


Убедившись, что прямая опасность миновала, Фрейвид хёвдинг стал приглашать Модольва в усадьбу. Но его племянник еще не вставал и не покидал землянку, и Ингвильда по-прежнему приходила сюда каждый день. На Хродмара она смотрела с тайным удовлетворением, чувствуя нечто похожее на материнскую гордость: ведь он был первым, кого она вылечила от страшной, смертельной болезни! Только на ладонях у него еще оставалось немного сухой шелухи, а лицо совсем очистилось. Его нынешнее лицо, покрытое множеством мелких шрамиков и рытвинок, с расплывшимися, почти неразличимыми чертами, могло бы испугать непривычного человека, но Ингвильда не была к нему слишком строга. Хродмар, живой и почти здоровый, казался ей творением ее собственных рук, а ведь, как говорится, всяк свою работу хвалит!

Однажды Ингвильда принесла ему жидкой каши. Он уже мог есть, хотя был еще слаб, как новорожденный младенец. Один из хирдманов приподнял его, Ингвильда села на край лежанки, держа горшок с кашей на коленях.

– Сейчас будем кушать, – бормотала она, поудобнее устраивая горшок на коленях. – Кашка вкусная! От нее ты сразу поправишься…

Она говорила, как могла бы говорить ребенку, и ее обычная застенчивость была забыта: она привыкла, что в этой землянке ее не видят и не воспринимают, а значит, смущаться нечего. Набрав в ложку каши и пробуя губами, не горячо ли, Ингвильда подняла глаза и вдруг встретила взгляд Хродмара. Он смотрел на нее в упор, и ясная осмысленность его взгляда почему-то поразила Ингвильду. В ее душе что-то сдвинулось, и внезапно она осознала, что рядом с ней находится человек, а не страдающее животное, каким он был до сих пор. Сразу в памяти ее всплыли все рассказы Модольва о гордости его племянника, для которого даже дочь конунга граннов была недостаточно хороша, и она немного смутилась. Но тут же ей стало любопытно: так какой же он, Хродмар сын Кари, гордость Аскефьорда, ее руками возвращенный к жизни?

– Кто ты такая? – тихо, хрипло спросил Хродмар. Ингвильда едва разобрала его слова.

– Я – дочь Фрейвида Огниво, хёвдинга Квиттингского Запада, – ответила она. – Ваш корабль вынесло к нам на берег, неподалеку от нашей усадьбы. Она называется Прибрежный Дом. У вас тогда уже больше половины людей были больны, а ты был без памяти. С тех пор скоро месяц. Вот-вот будет Середина Лета.

– Где Модольв? Мой родич? – спросил Хродмар, и в его глазах мелькнуло острое, болезненное беспокойство.

– Он ушел в усадьбу, поужинать с моим отцом, – успокоила его Ингвильда.

– Он… не болел?

– Нет, он не заразился. Он ухаживал за тобой, как родной отец. Тебе повезло, что у тебя такой преданный и заботливый родич.

Хродмар вяло кивнул. Да, похоже, повезло.

Прошел месяц! Скажи она, что прошел год, Хродмар не удивился бы. Времени для него не существовало. Эта темная душная землянка казалась ему подземельем Хель, полным боли и отчаянья. И сейчас еще Хродмар с трудом мог поверить, что все кончилось, что скоро он выйдет из подземелья Хель на свет и воздух. И выход недалеко – вон висит бычья шкура, а по краям ее золотится дневной свет. И больше не режет глаза и не вонзается в мозг, как раскаленный клинок.

– Ты дочь хозяина? – Хродмар снова посмотрел на сидящую возле него девушку. – Почему ты?

Он говорил коротко, сберегая силы, но Ингвильда его понимала.

– Потому что я не боюсь, – просто объяснила она. – Вот, посмотри! – Она показала огниво Фрейвида, висевшее у нее на цепочке под крупной серебряной застежкой платья. – Это чудесное огниво, оно защищает наш род от всяких бед. И от болезней тоже. Я хожу здесь среди вас с самого первого дня и, видишь, не заболела. Ты лучше ешь, а не разговаривай. Поговорить успеешь потом.

Прищурившись, Хродмар старался рассмотреть девушку, сидящую возле него. Еще во время болезни он неосознанно замечал светлую тень, бесшумно скользившую вокруг и склонявшуюся над ним, но тогда ему было не до того и он даже не задавался вопросом, кто она такая. Даже сейчас стройная красивая девушка с золотистыми волосами, такая невозмутимая и деятельная среди больных и умирающих, казалась скорее светлым видением, чем живым человеком.

И Хродмар вдруг подумал, что хорош же он был, валяясь здесь, залитый гноем. Когда-то давно – в прошлой жизни, той, что была до болезни, целую вечность назад, – он носил прозвище Щеголь. Никто во всем Аскефьорде не одевался так красиво – в вышитые рубахи, цветные плащи с каймой, и даже ремешки на сапогах у него были цветные – то красные, то зеленые. И он-то, Хродмар Щеголь, теперь наилучшим нарядом почитает собственную кожу, которая больше не причиняет ему мучительных страданий при каждом движении. Хочешь – подними руку, хочешь – повернись на другой бок. Можно даже попытаться встать – только голова еще кружится от слабости. Раньше Хродмар не знал, какое это счастье – свободно распоряжаться собственным телом.

– Поешь кашки, – ласково повторила девушка и прикоснулась губами к ложке, еще раз проверяя, достаточно ли каша остыла. – Скоро тебе захочется есть, как волку.

Хродмару было стыдно, что она обращается с ним как с новорожденным младенцем. Ему хотелось бы предстать перед ней одетым и умытым как следует! Но по правде сказать, сил у него было не больше, чем у младенца.

Постепенно до него доходило все то, что она ему рассказала. Они в гостях у Фрейвида Огниво, хёвдинга Квиттингского Запада. И эта девушка – его дочь! Именно гостеприимству Фрейвида они обязаны тем, что в эти страшные дни у них был хоть какой-то приют и помощь. А ведь совсем не так им стоило бы предстать перед этими людьми!

Но девушка, ничего этого не замечая, поднесла к его губам ложку с кашей.

– Надо есть! – с мягкой властностью, как мать ребенку, сказала она. – Ты же хочешь скорее вернуть свои силы и отправиться домой? Должно быть, твоя мать заждалась тебя. То-то ей будет радости тебя увидеть!

Да, хотя бы мать ему обрадуется всегда. Пусть он и явится домой, не выполнив поручение конунга…

С этого дня Хродмар стал быстро набираться сил. Ясность сознания вернулась к нему, он стремился поскорее встать на ноги и приобрести достойный вид, чтобы разговаривать с Ингвильдой стоя или сидя, но не лежа. Модольв заметил, что, когда дочь Фрейвида находится в землянке, взгляд его племянника почти не отрывается от нее, и сердце ярла ликовало: вернувшийся интерес к женщинам говорил о том, что и жизнь вернулась к Хродмару. Лечебные травы сделались не нужны, и лучшим лекарством для Хродмара стала она сама и ее присутствие.

Теперь дни не казались Хродмару одинаковыми, каждый из них знаменовался новой победой. Он уже мог садиться, есть без посторонней помощи, уже мечтал о том, чтобы встать на ноги и выбраться из землянки. Через открытый вход он слышал поблизости шум моря и стремился увидеть его, как стремятся к встрече с дорогим человеком.

Однажды Хродмар проснулся оттого, что Ингвильда мягко погладила его по лицу. Открыв глаза, он повернулся и поймал ее руку. И сейчас он вдруг впервые ощутил себя не больным, над которым склонилась сиделка, а просто мужчиной, которого разбудила милая ему девушка.

– Вставай! – тихо сказала Ингвильда, стараясь не тревожить других, у кого было меньше сил. – Вставай и пойдем. Модольв поможет тебе.

– Куда? – прохрипел Хродмар.

– Она говорит, что сегодня День Высокого Солнца! – прошептал ему Модольв. – А эту деву очень даже стоит послушать! Поднимайся.

Хродмар удивленно покосился на дядю – тот был воодушевлен, как будто ждал чего-то очень хорошего и радостного. Модольв помог ему надеть рубаху и штаны, поднял его и повел к выходу из землянки.

За порогом Хродмар сел на бревно и прислонился спиной к стене, закрыв глаза. Рассвет только занимался, но свет и воздух оглушили его. Но они же показались ему лучше всех сокровищ – ведь он мог бы никогда больше не увидеть их!

Открыв глаза, Хродмар жадно взглянул на море. Оно мягко покачивало мелкие волны на всю ширь, сколько хватало глаз, ясное и равнодушное к людским горестям, но Хродмару показалось, что море улыбается ему, тоже радуясь новой встрече.

Но чего-то не хватало. Ингвильды нигде не было.

– А где… – начал Хродмар, оглядываясь.

Модольв его понял.

– Вот, посмотри! – сказал он, показывая куда-то в сторону моря. – Ради этого стоило выбраться из норы, а?

Хродмар проследил за его рукой. На берегу, чуть в стороне, он увидел большой черный камень, стоячий валун. А на самой вершине валуна виднелась стройная фигурка девушки с распущенными золотистыми волосами. Подняв руки навстречу солнцу, она стояла, как будто собиралась взлететь. И сейчас Хродмар со всей остротой и силой ощутил счастье оттого, что выжил и будет жить. Все это – море, небо, солнце и девушка, похожая на валькирию-лебедя из старинного сказания, – заново развернуло перед ним жизнь и все ее сокровища.

Глава 2

На праздник Середины Лета в Прибрежный Дом съехалось много гостей. Еще накануне к мысу подошел большой корабль под красно-синим парусом, с волчьей головой на штевне. На носу корабля стоял рослый мужчина лет тридцати с красным плащом на плечах. Это был Гримкель Черная Борода, брат кюны* Даллы. Стюрмир конунг прислал его за Вильмундом, которого Гримкель ярл после праздника должен был отвезти к отцу.

Весь день у Ингвильды не было времени передохнуть: с утра готовили угощение для пира, в полдень Фрейвид с гостями и домочадцами приносили жертвы богам, жертвенной кровью кропили стены дома и постройки усадьбы, оружие, сети – все, от чего зависело благополучие людей и что нуждалось в благословении богов. А они с матерью и служанками тем временем готовили дом к приему гостей: усыпали пол нарезанным тростником, на бревенчатых стенах развесили тканые ковры. Боги, великаны, герои древних времен смотрели со стен на богато накрытые столы, серебряные кубки и чаши, бронзовые и медные блюда, ярко начищенные и сиявшие, как маленькие солнца. Для самого Фрейвида был вынут из сундука старинный золотой кубок с красными полупрозрачными камешками, вправленными в затейливый узор и мерцавшими, как багровые угли. Говорили, что этот кубок происходит из приданого той самой Синн-Ур-Берге и приносит мудрость и справедливость суждений тому, кто из него пьет.

Не меньше двух сотен гостей разместилось за двумя длинными столами вдоль стен. Гримкель Черная Борода сидел напротив хозяина, как самый почетный гость. К удивлению Ингвильды, Гримкель оказался знаком с Модольвом.

– Как, Золотая Пряжка, ты еще здесь? – воскликнул он, увидев фьялля среди гостей за столом напротив. Ингвильду пробрало нехорошее предчувствие: Черная Борода не славился учтивостью, зато стал очень заносчив после того, как выдал сестру за конунга. – А я думал, ты давно уплыл домой, под защиту вашего Рыжебородого и его козлов [11] .

– Не забывай, Гримкель ярл, что ты говоришь с моим гостем! – веско напомнил Фрейвид. – А все мои гости вправе рассчитывать на уважение.

– Я никогда не отказываю в уважении достойным людям. Но почему этот человек у тебя?

Волнуясь, Гримкель ярл дергал бровями и теребил в руках нож, которым резал мясо. При его высоком росте и могучем сложении эта мелкая беспокойная суетливость выглядела странной и неприятной: казалось, на глазах у всех крупная глыба развалилась на множество мелких кусочков и каждый кусочек зажил своей собственной жизнью. Все гости настороженно ожидали, во что выльется эта беседа.

– Болезнь задержала меня и моих людей на Квиттинге, – сдержанно ответил Модольв. Он тоже не обрадовался встрече с Гримкелем, но, хотя лицо его омрачилось, он старался не показать неудовольствия. – Уже недолго нам осталось испытывать терпение достойного Фрейвида хёвдинга.

– Болезнь? – переспросил Гримкель. – А я думал, они все еще вынюхивают, где бы им купить железа побольше и подешевле. На Остром мысу достойным фьяллям показалось дорого!

– Каждый имеет право сам решать, не много ли с него запрашивают за товар, – ответил Модольв. – И уносить назад свои деньги, если цена покажется чрезмерной. Особенно если продавец явно хочет ссоры.

Ингвильда беспокоилась все больше. До сих пор ей не приходило в голову спросить, зачем «Тюлень» ходил к Острому мысу. Теперь же она видела, что с самой этой поездкой все было не так просто.

– Ссоры хочет кто-то другой! – не унимался Гримкель, не желая замечать предостерегающих взглядов хозяина. Его суетливая горячность, подергивание бровей, запинающаяся речь могли бы показаться смешными, но все знали, что в державе квиттов этот человек обладает нешуточным весом. – Вы думаете, мы не знаем, зачем вашему конунгу столько железа? Фьялли всегда были жадными. Но теперь вам мало вашей земли! У вашего конунга двое сыновей! Оба они еще не доросли до настоящих мечей, а ваша кюна хочет, чтобы оба они были конунгами! Скажешь, это не так?

– Знаешь ли ты, Гримкель сын Бергтора, что говоришь о моей родственнице? – сурово спросил Модольв и поднялся на ноги. – Кюна Бломменатт – племянница моей матери, и я никому не позволю говорить о ней непочтительно. До ее сыновей и ее желаний тебе нет никакого дела. И если квитты не хотят торговать железом и получать за него серебро, то они могут оставаться при своем железе и… и хоть есть его.

– Вот как! Нам нет дела до ваших конунгов! – закричал Гримкель и тоже вскочил. —Ошибаешься! Думаешь, мы дураки? Вы думаете, что все квитты дураки? Что мы не знаем, зачем вам понадобилось наше железо? Ошибаешься! Мы все знаем! Все знают, что жена подбивает Торбранда конунга к походу на Квиттинг. Не выйдет! У нашего конунга тоже два сына! Мы наше железо вам забьем в глотку, только попробуйте разинуть пасть на нашу землю! Клянусь рукой Тюра!*

– Праздник Середины Лета – не время для раздоров! – воскликнул Фрейвид, не давая Модольву ответить. – Вы оба – мои гости, и я никому не позволю устраивать ссоры в моем доме, даже родичам конунгов! Не гневите богов и не навлекайте их гнев на мой дом!

Соседи постарались унять Гримкеля и Модольва, усадили обоих на места. Но Ингвильда еще долго не могла успокоиться. Она не любила Гримкеля и боялась, что он не упустит случая затеять с Модольвом новую ссору. Бабушка Сигнехильда никогда не допустила бы, чтобы ее гостей кто-то обижал, будь обидчик хоть трижды родич конунга!

Ингвильда недолго просидела за столом: после перепалки настроение у нее испортилось. Выскользнув на кухню, она принялась собирать в большую корзину хлебы, куски жареного мяса и рыбы. Проводя в землянке фьяллей весь день и даже часть ночи в течение последнего месяца, она теперь чувствовала себя там в большей степени дома, чем в усадьбе. «Правильно говорила бабушка, – думала она, – гораздо сильнее привязываешься не к тому, кто сделал тебе что-то хорошее, а к тому, кому сделал добро ты сам!»

Возле очага Ингвильда заметила Хёрдис. Сидя на земляном полу вместе со своим псом, та обгладывала ногу жареного зайца. Серый пес смотрел ей в рот, тонко поскуливая, и нетерпеливо стучал хвостом по полу. Обгрызенные косточки Хёрдис бросала псу, и тот с жадным чавканьем принимался за них.

– Что ты сидишь здесь, как бродяжка? – спросила Ингвильда мимоходом. – Иди в гридницу. Там есть еда и получше этого зайца.

– Сама иди в гридницу! – с обычной своей неприветливостью ответила Хёрдис. – А для меня там слишком шумно. Там такие благородные гости, что где уж найти местечко для дочери рабыни!

На самом деле Хёрдис пряталась от Модольва и очень злилась на него за то, что его присутствие не позволяет ей попасть в гридницу, где целые горы отличной еды!

– Э, отдай! – Заметив на блюде у Ингвильды хороший кусок оленины, Хёрдис проворно выхватила его. – Куда это ты тащишь столько мяса?

– В землянку к фьяллям, – ответила Ингвильда, вылавливая из котла другой кусок на замену. – У них ведь тоже Середина Лета.

– Вот еще! – возмутилась Хёрдис. – Этим паршивым, вонючим фьяллям ты выбираешь самое лучшее мясо, а родной сестре…

– Я же тебе говорю: иди в гридницу! – с досадой ответила Ингвильда. – Ты-то не больная и сама можешь о себе позаботиться. Или прикажешь мне кормить тебя с ложечки?

– Разве что ядом! Кто я такая? Зараза и бездельница, от которой вы не знаете как избавиться. А вот была бы я знатным фьялленландским ярлом – тогда другое дело! Ты, должно быть, влюбилась в этого урода! Хорошая парочка для тебя, нечего сказать! Ну, поди поцелуйся с ним!

Хёрдис очень надеялась этими насмешками восстановить сестру против гостей, которые в любой день могли ей рассказать о встрече возле Тюленьего Камня. Но Ингвильда заранее знала, что скорее скала поплывет, чем Хёрдис скажет о ком-нибудь доброе слово. Не отвечая, она взяла со стола круглое серебряное блюдо, переложила на него кусок жареных медвежьих ребер и поставила в корзину, где было уложено остальное угощение.

– Эй, Брим! – Она оглянулась и кивком подозвала старика раба. – Бери корзину, понесем на отмель. Тебя я не зову! – бросила она, мельком глянув на Хёрдис. – Своим ядовитым дыханием ты можешь отравить все вокруг, как сам Фафнир!


Приближаясь по тропе к землянке, Ингвильда еще издалека увидела, что возле порога сидит человек. Длинные светлые волосы, еще не просохшие после мытья, блестели у него на плечах, и Ингвильда не сразу сообразила, кто это. Подойдя ближе, она узнала Хродмара. Как видно, он решил, что пора ему перестать болеть: на нем была нарядная крашеная рубаха, зеленые ремешки красивыми крестами обхватывали ногу. Пояс с серебряными бляшками и подвесками был затянут как полагается, только оружие он оставил в землянке.

– Какие у тебя красивые волосы! – сказала Ингвильда, подойдя ближе. – Я даже не сразу поняла, что это ты.

– Хорош же я был! – с усмешкой ответил Хродмар.

Он был так счастлив снова ощутить себя живым и почти здоровым, что все вокруг казалось ему прекрасным. Его сердце открылось, хотелось без конца говорить, смеяться. И ни с кем в целом мире Хродмар не стал бы беседовать так охотно, как с Ингвильдой. Вспоминая свою болезнь, он именно в Ингвильде видел тот светлый луч, который вывел его обратно к жизни. Будь она простой рабыней, он и тогда испытывал бы к ней благодарность и постарался сделать для нее что-нибудь хорошее в ответ. Но она была не рабыней, а знатной девушкой, равной ему происхождением и воспитанием, и в его чувствах к ней благодарность смешалась с уважением, восхищением, даже благоговением. Она казалась ему богиней нового, возрожденного мира, премудрой Фригг, но только совсем еще юной и прекрасной и… еще не встретившей своего Одина.

Ингвильда присела на бревно рядом с ним. С тех пор как Хродмар начал подниматься и разговаривать, приходить в землянку стало гораздо приятнее. День за днем Ингвильда убеждалась, что в похвалах Модольва племяннику содержалось гораздо больше истины, чем она думала поначалу. Пожалуй, она уже была недалека от мысли, что даже любящий дядя не воздает ему должного целиком. Конечно, о красоте сейчас и речи быть не могло, но в каждом его движении сквозило столько гордого достоинства, что это само по себе вызывало уважение. Взгляд его ярких голубых глаз был умным и острым, и Ингвильде хотелось получше узнать того, кого она спасла от смерти.

Напрасно она опасалась, что родич и любимец конунга окажется самовлюбленным болваном, не способным говорить и думать ни о чем, кроме собственных подвигов. Хродмар был неизменно приветлив и вежлив с ней, ее приход был ему всегда приятен. В каждом его слове, в самом звуке голоса звучала признательность за то, что она сделала для него и дружины, и Ингвильда уже верила, что сердце у него горячее и благодарное.

– Я принесла праздничное угощение. – Ингвильда сделала Бриму знак открыть корзину и вынула оттуда серебряное блюдо. – Ты любишь медвежьи ребра? Выбери, что тебе нравится, а остальное раздадим вашим.

– А, так ты уже считаешь, что я в силах справиться с каким-нибудь китом дубравы! – обрадованно сказал Хродмар и взял кусок ребра. – А я уж думал, что мне придется весь остаток жизни питаться кашей из толченого ячменя!

– Так это правда, что ты сочиняешь стихи? – спросила Ингвильда. «Кит дубравы» вместо простого «медведь» привел ей на память слова Модольва о том, что его племянник «почти скальд».

– Нет, неправда, – со вздохом ответил Хродмар. – Я не умею сочинять. Когда-то, лет десять назад, я мечтал о славе скальда. Меня учили, я знаю все, что требуется знать. Вот, медведь, например. – Хродмар качнул в руке медвежье ребро. – Я знаю все его хейти*. В стихах медведя называют бродягой, бурым, рыжим, косолапым, сумрачным, лесником, жадным, зубастым… Можно назвать его китом дубравы или тюленем леса… Но это же еще не стихи! Я придумал столько кеннингов, что ими можно загрузить большой корабль. Модольв говорит, что мне пора продавать их скальдам, по эйриру* за десять штук. Я все жду, когда же из этих кеннингов сложится хоть один стих, а он все никак не приходит. Как ты думаешь – придет когда-нибудь?

– Когда-нибудь придет! – подбодрила его Ингвильда. – Может быть, даже скоро.

– Может быть, – согласился Хродмар и посмотрел ей в глаза. – Я ведь теперь родился заново. Все теперь будет по-другому.

Сами по себе эти слова не имели отношения к Ингвильде, но взгляд Хродмара вдруг смутил ее.

– Мне все кажется даже лучшим, чем было раньше, – продолжал он. – Я сижу здесь почти весь день и все любуюсь морем. Я прожил на берегу моря всю жизнь – у нас прибрежная усадьба – и только сейчас увидел по-настоящему, какое оно красивое. А небо! – Хродмар поднял голову, а Ингвильда не могла отвести глаз от его лица. Уродливые следы нарывов ее не смущали – ведь другим она его не знала, и во всем облике, в каждом слове и движении Хродмара ей виделось что-то особенное, что-то важное и значительное, отличавшее его от прочих людей.

– Знаешь, какой стих я хотел бы сочинить? – понизив голос, спросил он, и у Ингвильды вдруг часто забилось сердце. – Про это утро, про этот рассвет. Про то, как я увидел Фрейю обручий [12] на лбу кости Имира…[13] Про то, как светлая Суль* всходила над долиной тюленей [14] и над морем лосей [15] . И про то, что для меня это утро было как новое рождение… Ты понимаешь?

Ингвильда кивнула. Стихи о женщине слагает тот, кто хочет добиться ее любви. Она не знала, как оценить этот несложенный стих, – то ли Хродмар хочет сказать о себе, то ли о ней… Или о них двоих. Хродмар говорил о том новом, что родилось в них обоих, о той битве со смертью, которую они оба выдержали и тем обновили весь свой мир, взглянули на землю и небо другими, очищенными глазами и увидели прежде всего – друг друга…

Хродмар накрыл ее руку своей, и от волнения у нее перехватило дыхание; было радостно и тревожно, и хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

– Ингвильда! – вдруг раздался рядом голос Вильмунда.

Ингвильда вздрогнула от неожиданности, вырвала руку из руки Хродмара и быстро обернулась. Со стороны усадьбы быстрым шагом приближался Вильмунд. В честь торжества он был одет в нарядную желтую рубаху, вышитую красными узорами, с серебряной гривной* в виде змеи, подпоясан широким поясом с серебряными бляшками. А лицо его, не под стать праздничному наряду, было недовольным, почти злым.

– Куда ты убежала? – раздраженно спросил он, подойдя. Взгляд его, скользнув по Ингвильде, устремился к Хродмару. – Тебя все ищут, а ты сидишь здесь с… – Он запнулся, поскольку добрых слов для Хродмара у него не было, а оскорбить гостя он не мог себе позволить. – Как будто лучше места не нашла! – раздраженно окончил он.

С самого первого дня Вильмунд невзлюбил фьяллей: сначала он твердил, что опасается за здоровье Ингвильды, потом стал ворчать, что она, дескать, проводит в землянке дни и ночи, он совсем ее не видит, она совсем его забыла и не находит даже времени сказать ему слово!

Хродмар окинул его проницательным взглядом. Он впервые видел Вильмунда и ничего о нем не знал, но вид и поведение того были достаточно красноречивы.

Прежде чем Ингвильда успела ответить, Хродмар поднялся на ноги. Незаметно он придерживался рукой за стену землянки, но стоял с гордо поднятой головой. Здоровый или больной, он никому не позволял обходиться с собой непочтительно. И Ингвильда, уже открывшая было рот, не стала вмешиваться.

– Не знаю твоего рода, дуб щита, но мой род достаточно хорош, чтобы место рядом со мной было достойно благородной женщины, – медленно и ясно выговорил Хродмар. – И если ты захочешь убедиться в этом, то я даже не стану ссылаться на свою болезнь.

Вильмунд упер руки в бока и презрительно усмехнулся:

– Я не бился и не буду биться с человеком, который едва держится на ногах и должен опираться о стену, чтобы не упасть. А что касается женщин, то едва ли тебе теперь стоит надеяться на их любовь. Тебя теперь полюбит разве что какая-нибудь троллиха, такая же уродливая, как ты сам!

– Вильмунд! – возмущенно вскрикнула Ингвильда. – Не смей! Он ничего тебе не сделал!

– Зато я не уверен, что он ничего не сделал тебе ! – резко ответил Вильмунд. Он давно заподозрил, что племянник Модольва привлекает Ингвильду не только как больной, нуждающийся в ее заботе, но раньше ему было стыдно сознаться в своих подозрениях. – С тех пор как эти фьялли здесь, ты от них не отходишь, как будто все они – твои братья! После праздника я уеду, но даже если бы я уехал месяц назад, то потерял бы немного! Ты бы и не заметила! С того самого дня я тебя почти не видел! Ты даже ночевать не всегда приходила в усадьбу, а мне запретила приходить сюда!

– Глупый! Ведь я боялась, что ты заразишься! Двадцать семь человек умерли, ты понимаешь, умерли! Я не хотела, чтобы конунг лишился наследника!

– А сама ты, я вижу, не боялась заразиться! – запальчиво отвечал Вильмунд. – Даже сейчас, в последний мой вечер здесь, ты сидишь с этим…

– Так ты, оказывается, сын конунга! – удивленно, но без робости протянул Хродмар. – Странно! У нас сыновья конунгов лучше умеют владеть собой. Ни один из сыновей Торбранда конунга не задирает гостей, хотя им всего девять и одиннадцать лет.

– Ты не мой гость! – с вызовом ответил Вильмунд. – И я…

– Зато он мой гость! – решительно перебила его Ингвильда и встала между ними. – И если ты, Вильмунд сын Стюрмира, хоть немного дорожишь моей дружбой, ты сейчас же прекратишь эту нелепую ссору. Ты ведешь себя недостойно! Ты слишком много пива выпил за столом!

– Ага, а он ведет себя достойно! – яростно воскликнул Вильмунд. Заступничество Ингвильды разожгло его ревность, и он уже не способен был осознать, как мало эта ссора украсит его в ее глазах. – Кто он такой! Ты его знаешь неполный месяц, а заступаешься за него, как за родного брата! Ты с ума сошла! Ты посмотри, на кого он похож!

– Он не трогал тебя!

– Да, он не трогает мужчин! Он трогает только женщин! Думаешь, я не видел, как он хватал тебя за руки? А что было, пока я не пришел? А теперь он просто прячется за твоей спиной! Узнаю доблесть фьяллей!

Ингвильда услышала за спиной вздох, а потом ладони Хродмара мягко легли ей на плечи и бережно, но решительно отодвинули ее с дороги.

– Оскорбляя меня, ты не прибавляешь себе чести, визгливый щенок, и только, – спокойно сказал Хродмар. – Но когда твой дурной язык касается чести йомфру Ингвильды…

Вильмунд видел, что его противник безоружен, поэтому он не стал хвататься за меч или нож, а просто сжал кулаки и подался вперед. Ингвильда ахнула: она помнила, с каким трудом Хродмар сегодня утром дошел от своей лежанки до порога. И ее поразила уверенность, с какой он шагнул навстречу Вильмунду. Кажется, впервые она увидела его во весь рост со стороны; сейчас лица его было не видно, и никто не подумал бы, что он едва оправился после тяжелой болезни. Гордость заставила его собрать в кулак все силы, накопленные за прошедшие дни. Быстрым и точным движением он поймал руку Вильмунда, занесенную для удара, и сильным толчком опрокинул противника на песок. Все-таки он был на семь лет старше и обладал опытом, который Вильмунду только предстояло приобрести.

– Нет, стойте! – Опомнившись, Ингвильда бросилась вперед. – Прекратите! Вильмунд! Опомнись! Не сейчас! Уймись, или ты от меня больше ни одного слова в жизни не услышишь, клянусь богиней Фригг!

Вильмунд поднялся на ноги, закусив губу и сжимая ладонью запястье другой руки. Его глаза горели таким бешенством, какое Ингвильда видела один раз в жизни – в лице берсерка* Гроди Снежной Бороды. Она снова встала между ним и Хродмаром, и теперь ему уже не удалось бы ее отодвинуть.

– Мало чести… – задыхаясь, выговорил Вильмунд, минуя взглядом Ингвильду и с ненавистью глядя на Хродмара. – Потом скажут… Потом, когда ты окрепнешь и возьмешь свое оружие…

– В любой день, когда ты посчитаешь нужным, – ответил Хродмар, и его дыхание тоже прерывалось: он был еще слишком слаб. – Моим врагам не приходится долго меня искать. А когда найдут, многие начинают жалеть об этом.

– Полгода тебе хватит?

– Да, через полгода никто не упрекнет тебя в том, что ты бился с больным, – согласился Хродмар. – Мы встретимся с тобой в первый день праздников Середины Зимы. Назови место.

– Здесь. – Вильмунд криво усмехнулся и сплюнул на песок. – Зачем искать другое?

– Один и Тор пусть будут свидетелями. – Хродмар вынул из-под рубахи маленький серебряный молоточек-торсхаммер, один из тех амулетов, какие носят на груди все мужчины племени фьяллей. – Если только я буду жив и вправе распоряжаться собой – я буду здесь.

– Клянусь Одноруким Асом – тебе не придется ждать меня! – Вильмунд в свою очередь показал свой, квиттинский амулет – серебряную руку Тюра.

Ингвильда молчала, не вмешиваясь больше.


Вильмунд ушел в усадьбу, широко шагая и не оглядываясь. Но его гнев и досада остались: они так и висели над берегом.

Хродмар снова сел на бревно, глубоко вдохнул.

– До чего же хорошо, что опять не больно дышать! – тихо сказал он. – Когда я там валялся, мне казалось, что вместо воздуха я вдыхаю кипящую смолу… А что этот Фрейр меча так на меня набросился? – помолчав, спросил Хродмар. – Он кидается на всех гостей твоего отца, или это я так ему не понравился?

Ингвильда села рядом с ним и вздохнула. До Середины Зимы еще далеко, но боги были призваны в свидетели клятвы, и через полгода Вильмунд и Хродмар сойдутся в поединке. Из-за чего, кому это нужно? Ах, отчего Стюрмир конунг не забрал своего наследника еще после Праздника Дис*, когда сам был здесь, и не отправил в летний поход куда-нибудь к бьяррам?

– Значит, это я так ему не понравился. – Хродмар сделал вывод из ее молчания. – Он твой жених? Почему ты мне не сказала?

– Он вовсе мне не жених! – горячо воскликнула Ингвильда и сама вдруг устыдилась своей горячности. – Вовсе нет! – тихо добавила она.

– Тогда какое право он…

Хродмар вдруг запнулся, словно о чем-то вспомнил. Постепенно до него доходило все то, что ему высказал Вильмунд и чего он в горячке ссоры не заметил сразу. Оглянувшись, он взял с земли блюдо с медвежьими ребрами, с небрежностью богатого человека выкинул дорогое угощение на землю, перевернул блюдо и заглянул в его гладко отполированное светлое дно. Ингвильда ахнула, схватила его за руки, стараясь помешать, но было уже поздно. Он уже все увидел.

Некоторое время Хродмар внимательно разглядывал свое лицо. Потом он выпустил из рук блюдо, и оно мягко упало на песок. Отвернувшись, Хродмар медленно опустился на землю, словно у него больше не было сил стоять. Потом он закрыл лицо руками. Ингвильда вспомнила слова Модольва: «Ведь он самый красивый парень во всем Фьялленланде». Был. Должно быть, самому Хродмару это небезразлично.

А Хродмар лег на землю, опустил голову на руки, как будто ему было противно смотреть на свет. Даже его затылок и спина выражали такое болезненное отчаянье, что сердце Ингвильды перевернулось от жалости.

– Хродмар! – Она села рядом с ним и положила руку ему на спину, потом погладила по волосам. Волосы, отмытые после болезни, были очень красивы и свивались в мягкие колечки на концах. Хродмар не пошевелился. – Хродмар, перестань! – умоляюще заговорила Ингвильда. – Не слушай Вильмунда. Он дурак! – решительно добавила она, всей душой негодуя на товарища своего детства.

– Нет, он все правильно сказал, – глухо выговорил Хродмар, не оборачиваясь. – Я похож на старого тролля. Я не подумал… Я был так рад, что выжил… Но что я выжил таким … Что это… Это останется навсегда?

– Нет, – слабо возразила Ингвильда, не слишком веря своим словам. – Со временем… Кожа снова станет почти белой, как раньше, а эти рубцы немного сгладятся… Будет не так заметно… – сказала она, не отваживаясь на прямую ложь.

– Значит, это навсегда, – сказал Хродмар, по-прежнему не поворачиваясь. – Раньше меня звали Хродмар Щеголь. Теперь меня будут звать Хродмар Рябой. Или Хродмар Тролль.

Он глухо вздохнул, и этот вздох был похож на стон. Он понимал, что мужчине не годится так много значения придавать своей красоте, но смириться с тем, что отныне у тебя будет такое  лицо, было нелегко. Сейчас Хродмару казалось, что он никогда не наберется мужества повернуться к свету, никогда больше не сможет радоваться жизни или хотя бы прямо смотреть на людей. С таким лицом среди людей не место. С таким лицом следует жить в троллиных подземельях.

– Хродмар! – Ингвильда снова погладила его по спине, как ребенка, который упал и ушибся. Голос ее был таким жалобным, как будто это она больна и просит о помощи. – Лицо – это ерунда. Вот у нас в Кремнистом Склоне есть один человек, Ульв Однорукий, пастух. Он еще молодым так сильно обжегся на пожаре, что ему отняли кисть правой руки. И ничего! Он приспособился все делать одной рукой и остался таким же веселым, и все девушки его обожали! Он женился потом на Ауд, она очень красивая. У нее все руки-ноги целы, и приданое было неплохое, то есть она вполне могла выбрать здорового парня. А выбрала Ульва и вовсе не считала, что ее муж чем-то хуже других. Я сама все это знаю, потому и говорю.

Но Хродмар, похоже, ее не слушал – история незнакомого пастуха не могла его утешить.

– Ты смела, как валькирия, – отозвался он. – И как ты могла столько времени сидеть рядом со мной, смотреть на меня и не убежала прочь от страха!

– А почему это я должна была убежать? – неожиданно возмутилась Ингвильда. – Я не трусиха. Конечно, теперь никто не скажет, что ты хорош собой, как сам Бальдр*, но мужчине вовсе не обязательно быть красивым. Доблесть мужчины совсем не в красоте. И мне казалось, что ты сам должен об этом знать!

Теперь она говорила от всей души. Когда Хродмар шагнул навстречу Вильмунду, хотя сам едва держался на ногах от слабости, в ней что-то сдвинулось так сильно и решительно, что обратной дороги этому чувству уже не было. Вся его фигура была полна той гордой внутренней силы, которая превыше любого недуга, уродства, даже увечья. Все ее накопленные за эти дни впечатления о Хродмаре получили завершение и вошли в ее сердце как нечто цельное, новое, изменяющее душу. Его ужасное лицо внезапно осветилось в ее глазах ярким негасимым светом. Хродмар словно стал частью ее самой, и ей была не нужна его красота.

Хродмар медленно повернулся, приподнялся на локтях и сел. У Ингвильды немного отлегло от сердца.

Он смотрел в море, словно не решался взглянуть на нее. Море все так же улыбалось, равнодушное к человеческим бедам и разочарованиям, гордое лишь собственной красотой и силой.

– Да, – наконец сказал Хродмар. – Я об этом знаю. И теперь мне придется привыкнуть к мысли, что самым красивым во мне будет мой меч. К моей Грозе Щитов, слава Тору, не пристает зараза. Но ваш визгливый молодой конунг прав – теперь меня полюбит разве что троллиха!

Ингвильда передвинулась и села так, чтобы видеть его лицо. Хродмар бросил на нее беглый взгляд и снова отвел глаза. Ему было стыдно, что еще сегодня утром он мог мечтать о любви такой красивой девушки.

– Вильмунд наговорил глупостей, а ты повторяешь! – с упреком сказала Ингвильда. – Только глупые женщины ищут красивых мужчин. Умные женщины ценят силу, великодушие, достоинство. А тебе разве нужна любовь глупых женщин?

Хродмар снова поднял на нее глаза и теперь смотрел долго. Его лицо чуть-чуть смягчилось. После своей болезни он доверял Ингвильде, как самой богине Фригг, и сейчас не мог ей не поверить.

Ингвильда сама взяла его за руку и сжала ее обеими руками.

– Да, – тихо сказал он. – Наверное, ты права. Любовь глупых женщин мне не нужна. И я сейчас подумал – а может, мне хватит любви одной-единственной женщины? Такой, как ты.


Когда начало темнеть, Гримкель Черная Борода оставил свое почетное место напротив хозяйского и вышел из дома. От крепкого пива фру Альмвейги его чуть пошатывало, но зато вечерний воздух казался необычайно теплым и душистым, ветер с моря пел приветливую песню. С пригорка, на котором стояла усадьба, было видно множество костров, разложенных окрестными жителями в честь Высокого Солнца. Где-то за перелеском пели и смеялись.

Остановившись сначала у дверей большого дома, Гримкель прислонился к косяку. Ему тоже хотелось петь. На язык просилась песня про Бьёрна, который пять лет провел в плавании, а потом пристал наконец к берегу и та-ак напился… И та-аких дров наломал… Гримкель слышал эту песню от одних барландских торговцев на последнем пиру у Стюрмира конунга, и она ему очень понравилась, вот только он никак не мог вспомнить, что же случилось с тем Бьёрном на берегу!

Вечер был так хорош, что Гримкеля потянуло пройтись. Он решил сходить к берегу и посмотреть, как там «Красный Волк» и не разбежались ли к кострам и девушкам хирдманы, оставленные его сторожить. На ходу он покачивался и распевал строфы о похождениях Бьёрна (в основном собственного сочинения), так что окрестные тролли плакали от смеха, зажав зубами кончики хвостов. Для удержания равновесия он взмахивал руками выше плеч и иногда выкрикивал: «Штормит! Эка разгулялась нынче погодка!»

К самой тропе спускался пологий склон горы, поросший редким сосняком. А на вершине склона вдруг мелькнуло что-то серое, лохматое, проскочило и пропало с глаз. Гримкель перестал петь и остановился, придерживаясь для надежности за ближайшую сосну и моргая, будто пытался проснуться. То ли это волк, то ли тролль? Пожалуй, не стоило выходить в лес одному. Середина Лета – одно из тех переломных мгновений года, когда иные миры наиболее близки к нашему; в эту ночь невидимая стена истончается и тает… Вот ведь потянуло спьяну на подвиги!

Сосенки слегка качали ветвями на ветерке, и за ними как будто бы скользил невидимый сумеречный дух, перебегал от ствола к стволу, то прятался, то снова выглядывал, дразня и корча троллиные рожи… Гримкель постоял, сомневаясь и ругая себя за пьяную неосторожность. Но не возвращаться же…

Наконец он пошел дальше, но уже не пел. Шаг его стал тверже, взгляд острее, рука не выпускала амулета на груди.

На склоне горы снова мелькнуло что-то. Гримкель бросился к ближайшему дереву и спрятался за ствол.

Из-за деревьев на склоне горы выскочил волк. Гримкель вцепился в рукоять длинного ножа, мысленно обругал себя, что не взял из усадьбы копье, а еще лучше – пятерых хирдманов. Волк широкими прыжками мчался по склону прямо к нему. Но что-то с ним было не так. Прищурившись, Гримкель напряженно вглядывался. Ветерок тянул с вершины горы прямо на него, поэтому зверь пока не мог учуять человека. Вот он пробежал мимо, шагах в десяти от сосны, за которой стоял Гримкель, и помчался в сторону усадьбы. Вблизи Гримкель понял, в чем дело: уши у зверя висели, а хвост приподнимался вверх. Это был не волк, а просто большая серая собака. У Гримкеля отлегло от сердца, но показываться он не спешил: неспроста же пес так мчался. Да и где собака, там рядом должен быть человек.

Выскочив на дорогу, серый пес разом остановился, уткнулся носом в землю, стал принюхиваться. Он учуял следы Гримкеля, чужого здесь человека. Пес пошел было по его следу, потом остановился, поднял морду к вершине горы.

Между стволами показалась тонкая человеческая фигура. Это была молодая девушка в сером платье из некрашеной шерсти, с простыми медными застежками на груди, без цепочки, без звенящих украшений и амулетов. Длинные темно-русые волосы густой волной струились по ее плечам; как тень, как лесной дух, она неслась вниз по склону горы, и ни один сучок не хрустнул у нее под ногами.

«Ведьма!» – подумал Гримкель. Но тут же вспомнил, что, кажется, такую девушку он еще вчера мельком видел на дворе у Фрейвида. Но что она делает одна в лесу, почти ночью? Зачем ей эта большая собака, так похожая на волка?

А серый пес с лаем кинулся наперерез девушке, завертелся перед ней, припадая на передние лапы и оглядываясь в ту сторону, где стоял под сосной Гримкель. Девушка поняла своего пса. Она прижалась к дереву, замерла, слилась с ним и вдруг пропала. Она исчезла так стремительно, что Гримкель застыл, моргая и подозревая, что все это – тревожный пьяный сон. Однако, вглядевшись, он различил смутно светлеющие пятна ее лица и рук возле ствола.

Над сосновым склоном повисла тишина, нарушаемая только глухим шелестом ветра в иглистых ветвях. Казалось, что здесь не было ни единого живого существа, кроме серого пса. Хёрдис ждала, прижавшись к сосне, как к плечу надежного друга, какого у нее никогда не было. Мельком заметив за деревом человека, она испугалась, и от этого испуга, как бывало с ней от всякого сильного прилива чувств, весь мир вокруг стал как будто прозрачным и ясным. Зрение и слух ее резко обострились, она ощущала каждое движение ветки, каждый толчок крота, ползущего под землей. Земля и лес как будто протянули к ней тысячи невидимых нитей, она сама стала живой частью леса.

– Кто там прячется? – вдруг крикнула девушка.

Гримкель вздрогнул, но промолчал, только крепче прижался к стволу сосны. Ему казалось, что с ним заговорило дерево. А может, тролль, которому не следует отвечать!

– Если ты нечисть, то поди в землю, где твой дом! – строго крикнула девушка. – А если ты человек, то стой, где стоишь, и не смей двигаться! Сосновый корень связал тебе ноги!

Гримкель возмутился: кто она такая, кухонная замарашка, чтобы отдавать приказы ему, ярлу, родичу конунга! От возмущения страх прошел, он хотел отойти от ствола, но почему-то не смог. Руки словно приросли к сосне, а ноги пустили корни в землю. Он не мог пошевелиться, не мог даже подать голоса. Дерево опутало его невидимой сетью своей силы, почему-то взяв сторону девчонки… Это ведьма! Гримкель пытался хотя бы встряхнуть головой, но даже это ему не удавалось.

А девушка медленно отошла от своего дерева и сделала несколько шагов вниз по склону. Серый пес бросился вперед и в несколько прыжков оказался подле Гримкеля. «Разорвет!» – только и успел подумать Гримкель. Отчаянным усилием он постарался протрезветь, проснуться. А серый пес все так же скакал перед ним, припадая на лапы и заливаясь яростным лаем.

– Тише, Серый! – строго прикрикнула на пса ведьма, подойдя ближе. – Ты хочешь созвать и всю усадьбу, и всех гостей! Дай мне поглядеть, кого это мы поймали.

Она подошла к застывшему Гримкелю шага на три, вытянула шею, склонила набок голову и стала рассматривать его. Ее любопытный, бессовестный взгляд встретился со взглядом Гримкеля, и его пробрала дрожь, словно в саму его душу просунулась чужая рука с обжигающим факелом. Ему было неловко, страшно и стыдно: он, родич конунга, оказался вдруг пленником какой-то ведьмы! Вот и прогулялся вечером Середины Лета! Но страх перед ведьмой был сильнее уязвленной гордости. Да, именно ее-то он и видел в кухне Прибрежного Дома. Эта девчонка – дочь Фрейвида от рабыни, а все женщины его рода обладают колдовской силой. Фрейвид Огниво часто этим хвастал и, как видно, не слишком преувеличивал. Но это еще не основание без всякой причины связывать знатных людей по рукам и ногам!

– Я не причиню тебе зла, добрая девушка, – с трудом шевеля языком, промолвил Гримкель, и против воли речь его получилась заискивающей. – Отчего ты испугалась?

– Ах, знатный ярл! – радостно воскликнула Хёрдис. Она тоже его узнала, и в ее глазах мелькнуло ехидное торжество. – Вот как нам с тобой привелось встретиться! – воскликнула она голосом гостеприимной хозяйки, встречающей дорогого гостя. – Это я-то испугалась? На кого ты охотился в моем лесу? На троллей? Этого добра всегда полно, только они ни на что не пригодны. Туповатое племя! Или тебе нужны фьялли? Так фьялли водятся южнее, на песчаной отмели! И не следовало тебе выходить в сумерках одному – в ночь Середины Лета вся нечисть особенно опасна! Что же ты молчишь? Или разговаривать с дочерью рабыни ниже твоего высокого достоинства?

Эта дерзкая речь разъярила Гримкеля. Он не был большим храбрецом, но подобное нахальство уязвило его самолюбие, и гнев потеснил страх. Он напрягся, попытался освободиться от невидимых пут и сумел чуть-чуть пошевелиться.

– Мерзкая ведьма! – крикнул он. – Это тебе дорого обойдется! Отпусти меня сейчас же! Я сверну тебе шею!

– Да разве я тебя держу? – изумленно воскликнула ведьма. – Ты свободен делать что хочешь!

И тут же невидимые путы пропали. Гримкель в ярости бросился к ведьме, а она вскрикнула и кинулась бежать. И Гримкель разом устыдился: ему показалось, что невидимые оковы ему померещились спьяну. Должно быть, от пива фру Альмвейг он уснул, прислонясь к дереву.

– Эй, погоди! – крикнул он ей вслед. – Я тебе ничего не сделаю!

Девчонка остановилась, обернулась, на лице ее был испуг.

– Поклянись, что ты не нечисть! – потребовала она.

– Я? – изумился Гримкель. Только что он то же самое готов был требовать от нее.

– А кто же? – опасливо отозвалась Хёрдис, глуповато тараща глаза. Давно ей не случалось так веселиться. – Зачем бы человеку бродить ночью в лесу? Да еще одному? Да еще прятаться за деревьями?

Гримкель был окончательно сбит с толку. Девчонка говорила так убедительно, что он и сам подумал: а я ли это, Гримкель сын Бергтора, или какой-нибудь тролль в моем обличье?

– Да нет же, я не тролль, клянусь Одноруким Асом! – сказал он, не столько девчонке, сколько самому себе, и вынул серебряный амулет Тюра. – Я Гримкель ярл. Разве ты меня не знаешь? Я тебя знаю. Ты – дочь Фрейвида. Тебя зовут Гьёрдис?

– Меня зовут Хёрдис, – с обидой отозвалась девушка. – Гьёрдис – это из другой саги [16] . Если я дочь рабыни, это еще не значит, что можно путать мое имя.

– Я вовсе не хотел тебя обидеть, – примирительно сказал Гримкель. Теперь он пришел в себя и готов был отнестись к замарашке снисходительно. – Иди сюда, не бойся. Чего ты бродишь здесь одна?

– Я не одна, со мной Серый. – Хёрдис кивнула на пса. – А зачем я здесь брожу… – Она скосила глаза, потом заговорщицки посмотрела на Гримкеля, будто колебалась, открыть ли ему важную тайну или не стоит.

Она сама еще не знала, что бы такое ему наплести. Ей казалось забавным напугать и подурачить знатного ярла, брата самой кюны, но она еще не придумала, можно ли извлечь из встречи с ним какую-нибудь пользу.

– Должно быть, у тебя здесь свидание с каким-нибудь парнем! – грубовато хохотнул Гримкель. – Не бойся, я не выдам.

– Вот еще! – презрительно фыркнула Хёрдис, но тут же передумала и добавила жалобным голосом: – Да что ты, добрый господин, кто же посмотрит на дочь рабыни? Всем подавай благородных девушек. А я…

Она грустно склонила голову, казалось – сейчас заплачет от жалости к себе. А ведь она так хороша – молода, стройна, и волосы ее струятся густым потоком до самых колен! Ее лицо нельзя было назвать красивым, но во всем облике ее было что-то дразнящее, раздражающее, и Гримкелю казалось, что каждое ее движение, каждый взгляд рассыпает вокруг снопы горячих искр, которые попадают прямо в душу и долго еще жгутся изнутри.

– Ну, не притворяйся! – сказал он и шагнул к ней. – Ставлю золотое кольцо, что каждый вечер кто-нибудь пытается обнять тебя в темных сенях, когда Фрейвид не видит!

Хёрдис бросила на него быстрый лукавый взгляд.

– Может, и пытаются, – пропела она. – Но едва ли кто-нибудь захочет взять меня в жены. А ведь я не так уж хуже других… Не хуже моей сестры Ингвильды. Она-то невеста всем на зависть. Как бы те рябые фьялли не увезли ее с собой! Они ведь живут вон там. – Хёрдис махнула рукой на юг, в сторону песчаной отмели. – И я приглядываю за ними: что-то они замышляют!

Лицо ее стало загадочным, глаза многозначительно округлились. Гримкель вспомнил о фьяллях, о своей стычке с Модольвом и помрачнел.

– Эти фьялли такой народ, что я удивлюсь, если они ничего не станут замышлять! – сказал он, насупившись и наморщив низкий лоб. Эти морщины так забавно ездили вверх-вниз, что Хёрдис едва сдерживала смех. – И я дорого дал бы за то, чтобы знать, что у них делается.

– Я-то знаю, что у них делается! – с намеком протянула Хёрдис.

– Да уж я не сомневаюсь, что ты много знаешь… – согласился Гримкель, пристально вглядываясь ей в лицо.

Он был уверен, что пронырливая и неробкая девчонка знает все и про всех на этом берегу. Дружба с ней может оказаться весьма полезной. Фрейвид Огниво – человек могущественный, самолюбивый, умный и скрытный. Сегодня он друг конунгу квиттов и даже воспитатель его старшего сына. Но что-то эти фьялли у него загостились, и он принимает их с почетом. Может быть, он хочет быть другом и конунгу фьяллей тоже? С одной стороны, это очень опасно, а с другой… благодаря этому можно будет навсегда избавиться от такого опасного соперника, как Фрейвид хёвдинг. И свой человек в доме Фрейвида, пусть даже этот человек – всего лишь девчонка, может быть весьма полезен!

– Послушай-ка… Хёрдис! – Гримкель даже вспомнил ее имя. – Как тебе нравится вот это кольцо?

– Какое? – Хёрдис вытянула шею, стараясь лучше рассмотреть золотое кольцо на пальце у Гримкеля, глаза ее хищно сузились.

– Вот это. – Гримкель протянул руку, чтобы она могла лучше рассмотреть. – Оно будет твое, если ты в обмен пообещаешь мне хорошенько присматривать за фьяллями, пока они здесь.

– Обещаю! – быстро сказала Хёрдис и хихикнула про себя. Наблюдать за фьяллями ей и самой было любопытно. Кто же откажется в придачу получить золотое кольцо?

– А когда к тебе придет человек и скажет… Вот. – Гримкель поднял с земли сосновый сук, разломил его и протянул одну половинку Хёрдис. – Покажет вторую половину этого сука, ты расскажешь ему обо всем любопытном, что узнаешь. Нравится тебе такой уговор?

– Нравится, – быстро сказала Хёрдис, не отводя жадного взгляда от кольца. У нее никогда в жизни не было золота.

Стянув с пальца кольцо, Гримкель протянул его Хёрдис. Она мгновенно схватила подарок с его ладони, как сорока, и тут же оказалась в десяти шагах от него. Теперь уже не отнимешь! Посмеиваясь, она вертела на пальце широкий мужской перстень. Его можно повесить на ремешке на шею – тоже будет хорошо! Не всякая дура служанка из тех, кто перед ней чванится потому, что они-то родились от свободных родителей, получит от своего дурака жениха такое сокровище! Сама Хильдигунна съест от зависти свое покрывало, когда увидит! Все будут приставать с расспросами, откуда у нее такое, а она им не скажет, и пусть они все лопнут от любопытства!

– Иди домой, доблестный ярл, и ложись спать! – крикнула она. – Ночами в этом лесу водятся ведьмы пострашнее меня! От них ты не откупишься одним кольцом!

И она исчезла. Гримкель оглянулся и вдруг заметил, что светлый вечер самого длинного дня в году сменяется ночью, что почти темно. Ветер с моря усилился, сосны шумели угрожающе. И ни одного человека, ни одного живого существа вокруг, только деревья, кустики вереска и брусники да темные тени между стволами. И сильному мужчине стало страшно, как ребенку, потерявшемуся в лесу. Торопливо отыскав взглядом тропу, Гримкель торопливо пошел к усадьбе. И всю дорогу он прибавлял шагу, не в силах избавиться от неприятного чувства, будто чей-то острый, нечеловеческий взгляд упирается ему прямо между лопаток.


Про Фрейвида Огниво все знали, что он искусно обращается и с мечом, и с секирой, и с копьем. И только вполголоса, под рукой, передавали друг другу, что он также мастер играть двумя щитами [17] . А сам Фрейвид считал умение держать нос по ветру далеко не последним из своих достоинств.

Гримкель Черная Борода отплыл на своем «Красном Волке», увозя с собой Вильмунда ярла. Многие из гостей разъехались, но в усадьбе Прибрежный Дом было еще достаточно людно. Вечером, пока в гриднице болтали и играли в кости, Фрейвид незаметно вышел в спальный покой, где сейчас было пусто, и велел Асольву позвать к нему Модольва Золотую Пряжку.

Асольв, сообразительный парень двадцати трех лет, был лицом очень похож на отца, но нрав у него был совсем другой, добродушный и покладистый. Фрейвид хёвдинг хотел бы видеть в сыне побольше смелости и огня и считал Асольва рохлей. Но толковостью и беспрекословным послушанием Асольв завоевал доверие отца, и Фрейвид часто поручал ему дела, которые требовали ответственности и сохранения тайны.

Словно невзначай Асольв присел на скамью рядом с Модольвом, немного посидел, якобы наблюдая, как Орм Проворный трясет в руке стаканчик с костями, готовясь бросить. Вот кости со стуком высыпались на доску, Орм и еще двое нагнулись, в полутьме считая метки, а Асольв слегка наклонился к уху Модольва и что-то шепнул ему.

Модольв был не менее сообразителен. Он даже не оглянулся на парня. Вот стаканчиком завладел Гутторм Бродяга, Модольв поднялся и неспешно вышел. И никто не обратил на них внимания.

Кроме Хёрдис. Она сидела среди рабов на полу возле самой двери, куда не доставал свет очага. Обняв колени и сгорбившись, закрыв лицо разлохмаченными волосами, она наблюдала за Модольвом, как тролль из чащи леса, и посмеивалась про себя. Ее очень забавляла такая опасная игра – она так близко от фьяллей, которые считают ее виновницей своей беды, но они не видят ее! Зато она отлично видела и Модольва, и Асольва. Их неприметная беседа от нее не укрылась. А Хёрдис Колдунья была не из тех, кто довольствуется маленьким кусочком. Она неизменно стремилась получить все целиком.

Пропустив Модольва вперед, Хёрдис неслышно скользнула за ним. Острое чутье, унаследованное от бабок и прабабок Фрейвида, говорило ей, что Модольв пойдет вовсе не на задний двор. Так и есть: он свернул к дверям спального покоя.

Хёрдис кинулась в девичью. Сейчас здесь было пусто: все служанки сидели в гриднице. В дальнем углу Хёрдис ловко вытащила из стены белый клок сухого мха. Всем телом прижавшись к стене, она услышала сквозь щель между бревнами голос отца.

– Нам нужно поговорить с тобой без чужих ушей, Модольв ярл, – сказал Фрейвид, и Хёрдис неслышно усмехнулась в темноте: чужое ухо было гораздо ближе, чем полагал ее отец.

Модольв все еще был невесел после ссоры с Гримкелем. Проницательный Фрейвид сразу заметил это.

– Не годится провожать Высокое Солнце с таким пасмурным лицом! – сказал хёвдинг. – Я думаю, для тебя пришло время радости, Модольв ярл. Твой племянник совсем здоров, и я хотел бы завтра видеть его у себя за столом. Вам не придется жаловаться на недостойное вас место. О чем же ты грустишь?

– Конечно, я благодарен богам за жизнь моего племянника и за всех оставшихся людей. Но, по правде сказать, я надеялся, что наш поход сложится более удачно. В Аскефьорде у меня не будет особых причин гордиться. Невелика честь привезти из мирного похода пустой корабль и меньше двух третей дружины. Я ходил на Квиттинг вовсе не за «гнилой смертью». А теперь я возвращаюсь домой с пустыми руками и должен благословлять богов, что не возвращаюсь совсем один.

– Так, значит, Гримкель ярл верно сказал, что ты хотел купить на Остром мысу железа? – спросил Фрейвид, так пристально посмотрев в лицо гостю, как будто хотел прочитать его мысли.

– Это верно, – сдержанно ответил Модольв. Он был убежден, что Фрейвид и без его ответов знает обо всем этом деле намного больше, чем говорит. – Но разве в этом содержится какое-то преступление? Разве достойный человек не имеет права предлагать настоящее, полновесное серебро за товары, в которых у него есть нужда?

– Так по каким же причинам ваша сделка не состоялась?

– Наверняка ты сам знаешь об этом, Фрейвид хёвдинг! – с досадой ответил Модольв. – Наверняка Гримкель ярл уже спел тебе свою песнь. Чтобы сделка состоялась, знаешь ли, требуется взаимное согласие обеих сторон. Нельзя купить что-то силой, если тебе не хотят продавать. Можно только отнять. Но мы приехали сюда не грабить. Однако Стюрмир конунг встретил нас как разбойников. А ведь цены, которые он нам предложил за свое железо, иначе как грабежом и не назовешь! Прошлым летом я за те же деньги мог купить вчетверо больше железа. Неужели квиттингские горы истощились?

– Нет, горы Медного Леса далеки от истощения. – Фрейвид покачал головой. – Возле моей большой усадьбы, возле Кремнистого Склона, мои люди копают не меньше руды и выплавляют не меньше железа, чем всегда. Дело здесь в другом.

– И я не вчера родился, – сурово ответил Модольв. – Ваш конунг Стюрмир слишком горд и притом имеет плохих советчиков. Вместо того чтобы усмирять его заносчивость и учить приобретать друзей, они еще больше ее подзадоривают и добывают ему врагов!

– Ты, как видно, говоришь о Гримкеле ярле и его родичах! – заметил Фрейвид.

– А ты, как видно, не хуже меня знаешь положение дел! – ответил Модольв. – Да, я говорю о нем. Об этом догадается всякий, кто слышал нас сегодня в гриднице. Стюрмира конунга не поздравишь с такой родней. И напрасно он женился на женщине из рода Лейрингов. Его прежняя жена была куда разумнее, чем нынешняя. А Лейринги не доведут его до добра. Они жадны, кичливы, крикливы и думают только о своей выгоде.

– Да, приятными людьми их не назовешь, – сдержанно согласился хёвдинг.

Он тоже считал, что женитьба овдовевшего Стюрмира конунга на Далле из рода Лейрингов была неумным и недальновидным поступком. А теперь эти Лейринги – жадные, как свиньи, шумливые, как вороны, и тупые, как треска, – лезут к конунгу с советами, один глупее другого, и только и ищут, как бы побольше урвать. В борьбе с ними Фрейвиду хёвдингу очень хотелось иметь надежного союзника, не зависящего от Стюрмира. И вот боги послали ему подходящий случай такого союзника приобрести. Кто может быть полезнее самого конунга фьяллей? А там, если удастся как-то потеснить Лейрингов, на смену Далле у Стюрмира, возможно, появится и третья жена… Отказывая всем женихам Ингвильды, Фрейвид не только уважал ее вкус, но и вынашивал некие тайные замыслы.

– Нашего конунга обвиняют в том, что он собирается идти походом на Квиттинг, – тем временем продолжал Модольв. – Гримкель боится, что ваше железо станет оружием против вас же.

– А разве это не так?

– Нам пока хватает серебра, и мы не собираемся платить за товары собственной кровью, – сдержанно ответил Модольв.

– Если так, то я смогу продать тебе железо по той же цене, что была прошлым летом, – предложил Фрейвид.

Модольв посмотрел в глаза хозяину, и тот опустил веки, подтверждая сказанное. Он все взвесил и принял решение.

– У меня много железа и в Кремнистом Склоне, и здесь, – продолжал он. – Сколько у тебя серебра?

– Боюсь, у меня нет времени ждать, пока ты пошлешь людей в Кремнистый Склон. Я давным-давно должен был быть дома, в Аскефьорде. Торбранд конунг ждет меня. Как бы он и в самом деле не начал снаряжать боевые корабли, подумав, что я не вернусь!

– Ему не придется ждать долго. Раньше чем через десять дней твои люди не смогут сесть на весла, а к тому времени мои успеют съездить в Кремнистый Склон и обратно. Я не задержу тебя, а Торбранд конунг будет знать, что и среди квиттов у него есть друзья. Знаешь, как говорит пословица? У каждого найдется друг среди недругов, верно?

Модольв кивнул, подавляя колебания. Голубые полупрозрачные глаза хозяина не внушали ему доверия. Но возвращаться в Аскегорд с пустыми руками не хотелось, а железо – это железо, его не подделаешь. Ведь не самого же Фрейвида ему предстоит везти во Фьялленланд!

Фрейвид был доволен уговором. Он ценил и берег свое добро, а Прибрежный Дом стоял в слишком опасной близости от моря.


Легкий ветерок, напоенный свежим запахом моря и сосновой хвои, просочился в дымовое отверстие и мягко погладил Хёрдис по щеке. Она мгновенно открыла глаза. Нет, она не спала – просто задремала, соскучившись в ожидании. В девичьей было тихо, чуткий слух Хёрдис различал мерное, уютно-сонное дыхание полутора десятка женщин. Спали все до одной.

Хёрдис осторожно приподнялась на локте, огляделась. Никто не шевельнулся, только Серый, спавший здесь же на полу, под боком у хозяйки, чутко вскинул голову и ткнулся носом в плечо Хёрдис. Она поспешно положила ладонь на его широкий крутой лоб и повелительно пригнула голову пса к полу. Серый послушно улегся.

Выскользнув из-под старого плаща, которым укрывалась вместо одеяла, Хёрдис встала на ноги. Темные волосы окутали ее до самых ног, так что в полутьме девичьей смутно белели только лицо и подол рубахи возле самого пола. Несколько мгновений Хёрдис постояла, прислушиваясь, но ни одна из женщин не проснулась. Бесшумно ступая по земляному полу, Хёрдис пробралась в глубь девичьей, где на широкой лежанке спали Ингвильда и еще две девушки. Вернее, на месте были только Ингвильда и Тордиса, а Бломма ушла вроде бы на задний двор и все еще не возвращалась. Опасно было подниматься, когда кто-то должен войти, но и ждать Хёрдис не могла – вот-вот минует полночь, время самого крепкого сна Ингвильды. Еще вечером Хёрдис незаметно подбросила в чашу Ингвильды маленький камешек, а потом вынула его и закопала в землю, под мох. Это называлось сонное заклятье – теперь Ингвильда будет спать, как камушек подо мхом, ничего не видя и не слыша. Сигнехильда Мудрая не учила такому внучек, Хёрдис сама додумалась до сонного заклятья и очень гордилась его отличным действием. Наедине с собой, конечно.

Подобравшись к лежанке, Хёрдис быстро ощупала платье Ингвильды и украшения. Кончики ее пальцев коснулись прохладной серебряной цепочки, круглой застежки, нескольких амулетов. Но того, что Хёрдис искала, здесь не было.

Тогда Хёрдис, прищурившись, склонилась над лежащей Ингвильдой. Одна рука сестры была засунута под подушку. Огниво было там, в кулаке, – Хёрдис так же твердо была уверена в этом, как если бы видела его при свете дня. Огниво было там, и оно властным голосом древнего волшебства звало Хёрдис, притягивало, обещало многократно увеличить ее силы, открыть ей новые знания. Но как его достать?

Хёрдис осторожно запустила руку под изголовье сестры. Пальцы ее коснулись чего-то твердого – в кулаке спящей Ингвильды был зажат теплый кусочек железа. Оно здесь! Дрожа от нетерпения, Хёрдис вцепилась в него кончиками пальцев и осторожно потянула. И тут же всем существом ощутила, как Ингвильда вздрогнула, как глухой камень ее сна пошел быстрыми трещинками.

С кошачьей ловкостью Хёрдис отпрыгнула от лежанки, мигом оказалась в другом конце девичьей и легла на свою соломенную подстилку, натянула плащ и застыла, как будто спит.

Скрипнула дверь, из сеней вошла Бломма. Подозрительно часто дыша и как будто смеясь про себя, она прошла к лежанке и устроилась с краю. «Любопытно, кто же ее так задержал?» – мельком подумала Хёрдис. Отлично! Если Ингвильда и проснется, то решит, что ее разбудила Бломма.

А брать огниво сейчас и в самом деле нельзя. Если оно пропадет ночью, то подумают сразу на тех, кто здесь ночевал. А Хёрдис не заблуждалась насчет родственной любви и хорошо знала, как мало доверия питают к ней домочадцы Фрейвида. Ничего, успокаивала она сама себя, незаметно поглаживая мохнатый загривок Серого. Со времени уговора Фрейвида с Модольвом и отъезда Асольва в Кремнистый Склон прошло всего пять дней. Время есть, и новолуние еще впереди.


Время приближалось к полудню, но серые тучи с такой удручающе равномерной плотностью затянули небо над Медным Лесом, что ни единого солнечного проблеска не выдалось с самого рассвета. Да и рассвета тоже не было, если строго рассудить, – его сожрали инеистые великаны, те, что живут на самых высоких горах. Конечно, на горах Фьялленланда, которые ближе всех к небу. «Одни беды от этих фьяллей!» – с рассеянной досадой думал Асольв, поглядывая на небо. Если бы Модольву не понадобилось железо, отец не стал бы посылать его в эту долгую и не слишком веселую поездку в опустевший Кремнистый Склон, где оставались только рабы, берегущие усадьбу и большое стадо. Когда дома нет никого из близких, это вроде как и не дом вовсе.

С утра уже пару раз принимался накрапывать мелкий дождь, в воздухе висела прозрачная холодная морось, и Асольв с надеждой всматривался в темнеющий впереди ельник, обещавший хоть какое-то укрытие. Если польет настоящий дождь, пережидать его негде – человеческого жилья теперь не будет до самой ночи.

Асольв и десяток работников ехали по Медному Лесу – огромному пространству, покрытому рыжими и бурыми кремневыми скалами, болотистыми и лесистыми долинами, ельниками и вересковыми полями. В горах Медного Леса таились огромные запасы железной руды, но место это славилось также своей таинственной и не слишком доброй силой. Древняя нечисть, обитавшая здесь до прихода племени квиттов, не ушла отсюда, и люди чувствовали себя тут не хозяевами, как в других частях страны, а гостями, да такими, что явились без зова и терпимы до поры. Дворы и усадьбы в Медном Лесу стояли далеко друг от друга и были немноголюдны. Здесь не прокладывали дорог, и путь отмечался стоячими камнями, разбросанными от священной горы Раудберги до самого побережья так, чтобы от одного был виден другой. Такие камни в Медном Лесу нигде больше не встречались, поэтому спутать их с другими было нельзя. Никто не знал, какие силы сумели принести их сюда.

Позади Асольва лошади тянули четыре волокуши*, нагруженные толстыми лепешками из сырого железа. Каждая лепешка была размером с собачью голову и напоминала ноздреватый, плохо пропеченный хлеб, черный, с сизой и бурой окалиной. В повозках лежало немалое богатство: железо Медного Леса заслуженно ценилось по всему Морскому Пути. Из каждой такой «головы» после перековки выйдет один хороший меч. То есть он везет с собой будущее вооружение неплохой дружины. Асольв был доволен собой – он успевал даже чуть раньше срока, назначенного отцом, и надеялся заслужить похвалу.

Вдруг его конь забеспокоился, зафыркал, словно почуял волка. Быстро оглянувшись и не заметив ничего опасного, Асольв успокаивающе потрепал коня по шее. Откуда-то долетал неясный шум – то ли водопад гудит, то ли лавина где-то сходит… Лавина?

Один из работников, ехавших возле повозок позади Асольва, внезапно охнул. Асольв обернулся к нему, хотел спросить и сам вздрогнул. На всех лицах был явный испуг, и все смотрели куда-то вперед и вбок от дороги. Асольв поспешно оглянулся.

На склоне одной из гор впереди было заметно какое-то шевеление. Что-то огромное двигалось там, раздвигая ели. Присмотревшись, Асольв различил очертания гигантской человеческой фигуры. Холодный пот хлынул по спине, Асольву хотелось зажмуриться, но он не владел ни единым мускулом и не мог пошевелиться.

По склону горы неспешно шел великан. Над верхушками елей виднелись его черноволосая голова с густой бородой и могучие плечи, покрытые плащом из косматых темных шкур. На плечах великана они казались маленькими и тоненькими лоскутками, как если бы человек вздумал сшить себе наряд из мышиных шкурок. Исполин двигался через самую чащу, не выбирая дороги и сминая по пути огромные ели, как человек сминает высокую траву. В тишине долин далеко разлетался треск и гул от его шагов. Великан шагал медленно, почти лениво, как будто ему было тяжело нести самого себя. Но в этих мнимо ленивых движениях была такая неутомимость и размеренность, что любой смельчак вспотеет от страха – а что, если Хозяин Гор пойдет на тебя? Наверное, лучше уж лавина!

– Свальнир, – севшим от страха голосом проскрипел один из рабов. – Вышел из пещеры. Пасмурный день – вот он и вышел. Видно, опять проголодался. Едем скорее, пока он нас не заметил. Мы доберемся до ельника…

Все как будто проснулись, тронули лошадей.

– Нет, нет! – поспешно остановил рабов Асольв. От страха он говорил приглушенно, почти шепотом, хотя великан был слишком далеко, чтобы их услышать. – Не двигайтесь! Как только мы сдвинемся с места, он сразу заметит нас! А пока мы стоим, он примет нас за камни. Великаны плохо видят при свете дня. Другое дело – в темноте.

– Ему днем вообще не полагается разгуливать! – сказал один из молодых рабов, по имени Гисли, стараясь показной храбростью обмануть собственный страх. – Свет обращает великанов в камень!

– А Свальнир не такой, как все! – ответил Асольв, немало запомнивший из рассказов бабушки Сигнехильды. – Он не боится света. Он даже умеет принимать облик обыкновенного человека. Он только не любит огня, и собаки его боятся.

Как положено хозяйскому сыну, Асольв старался держаться уверенно и не выказывать страха, но на самом деле ему хотелось стать маленьким-маленьким, не больше мышки, и забиться под какой-нибудь камушек на тропе. О храбрый Тюр, отведи глаза великану, пусть он идет своей дорогой и не смотрит сюда! При кажущейся медлительности великаны умеют очень быстро бегать и проворно ловят свою добычу в самом густом лесу. Пожелай он догнать людей – и лошади не спасут их.

К счастью, великан не глядел на них, а медленно удалялся на север, где лежало его обиталище – Великанья долина.

– Смотри, у него на плече косули! – Прищурившись, Гисли отважно всмотрелся. Через плечо великана была перекинута связка каких-то маленьких светло-рыжих тушек. Трудно было поверить, что это не мыши, а косули или олени.

– Слава Тюру и Видару!* – с облегчением заговорили рабы. – Он хорошо поохотился и не тронет нас.

– Поедемте скорее в ельник! Вдруг ему покажется мало?

– Да, поедем в ельник! – решил Асольв.

Ему было холодно – от фигуры великана веяло стылым ветром древней инеистой крови, иного мира, темного и загадочного.

Свальнир был уже далеко – его голова едва виднелась меж еловых вершин на дальнем гребне. Асольв тронул коня, как вдруг великан обернулся. Может, ветер переменился, а может, потомок Имира* учуял устремленные ему в спину человеческие взгляды. И Асольв застыл, как будто под взглядом великана сам превратился в холодный камень. Таинственный темный мир инеистого племени захватил людей в ледяные сети, сковал невидимой колдовской цепью, никто не мог пошевелиться. Мгновения повисли, как замороженные.

Великан отвернулся и пошел своей дорогой. Его темная голова исчезла среди еловых вершин, слилась с ними, далекое движение затихло. Люди перевели дух и без промедления погнали коней дальше. К счастью, им было не по дороге с великаном.

– Ничего бы он нам не сделал! – бормотал Гисли, все еще дрожа и ощущая на себе каменный взгляд великана. – У нас ведь железо! Вся нечисть боится железа.

Но его голос звучал не слишком уверенно. Никто толком не знал, чего боится Свальнир, зато его боялись все. Последний из могучего и некогда многочисленного Племени Камней, он сумел выжить и приспособиться к новому миру, в котором для великанов почти не осталось места. Изредка он уносил скотину с дальних пастбищ, если ему не везло на охоте, а жители ближайших к Великаньей долине усадеб распускали слухи, что у соседей иногда пропадают люди.

«Кто его знает?» – хмуро думал Асольв, скрывшись наконец в спасительной тени ельника и от дождя, и от страшных глаз. Может, и правда великан ест людей. Про инеистое племя ничего нельзя знать наверняка. И любой умный человек поймет – от него лучше держаться подальше.

Ингвильда поднялась на самом рассвете, сразу, как только в утренней тишине раздался скрип ворот – рабыни отправились к стаду на пастбище за молоком. Оставшиеся в покое женщины еще спали, и только один взгляд украдкой следил, как Ингвильда выбирается с лежанки и торопливо одевается, – Хёрдис, притворяясь спящей, не пропустила ни единого движения сестры. Вот Ингвильда застегнула на груди круглые серебряные застежки, взялась за цепочку, и Хёрдис затаила дыхание. Среди амулетов на цепочке висело, как и полагалось ему, огниво Синн-Ур-Берге. Железное колечко, которым оно крепилось к цепочке, было разомкнуто и держалось чуть-чуть. Если Ингвильда сейчас это заметит… Но она ничего не заметила. Бессознательно, по привычке коснувшись огнива, Ингвильда схватила гребень и бросилась вон из девичьей.

Едва за ней закрылась дверь, как Хёрдис тоже вскочила. Одеваться ей было недолго, а умыванием и расчесыванием волос она себя и вовсе не стала утруждать. Неслышно проскочив мимо Ингвильды, которая умывалась в сенях, Хёрдис выбежала из дома, выскользнула со двора и мгновенно спряталась в россыпи больших камней.

Очень скоро Ингвильда показалась из ворот усадьбы. Она шла быстрым шагом и не оглядывалась; неслышно, как тролль, Хёрдис скользила за ней. Впрочем, она могла бы не скрываться и даже топать, как стадо коров, – Ингвильда все равно бы ее не услышала, потому что мысли ее были заняты чем-то совсем другим. Из осторожности Хёрдис следовала за ней в некотором отдалении, держась ближе к деревьям и крупным камням. Ступать за Ингвильдой след в след не было надобности: тропинка к берегу моря и Фьялльской отмели всего одна, а Ингвильда не из тех, кто бросает натоптанные тропы.

Сбоку зашумело море, впереди на тропе мелькнуло черное пятно младшего «смотрельного камня». Возле камня стоял человек – так и есть, Хродмар Метатель Ножа, кому же еще здесь быть? Хёрдис скользнула за дерево, а Хродмар быстро шагнул навстречу Ингвильде. Она подбежала к нему, Хродмар взял ее руки в свои. Хёрдис поднесла ко рту кулак и вцепилась в него зубами, чтобы не фыркнуть. Да уж, сестра Ингвильда выбрала себе сердечного друга! Красивее теперь не найдешь во всем Морском Пути!

Ингвильда и Хродмар пошли дальше по тропе между морем и ельником. Хёрдис еще немного постояла за елью. Сердце ее учащенно билось: Хродмар сейчас представлял для нее смертельную опасность. Если он в ту первую встречу чуть не убил ее за несколько невежливых слов, то теперь, когда ее проклятье чуть не убило и неисправимо изуродовало его самого, он уж точно не отпустит ее живой. Но чувство опасности будоражило и даже веселило Хёрдис.

Она осторожно выглянула из-за ели: эти двое удалялись, держась за руки и тесно прижимаясь друг к другу, как будто шли по тропинке не шире лезвия ножа. Теперь парочка не заметит даже целую дружину при всем оружии, распевающую боевые песни, так что можно особенно и не скрываться. Плохо только то, что Хёрдис не знала точно, в какую сторону эти двое пойдут, – они ведь и сами, как видно, этого не знали. А ей нужно было видеть Ингвильду не сзади, а спереди, видеть огниво у нее на груди.

Слева от тропы, в противоположной стороне от моря, открылась узкая и длинная долина – Копье, как ее звали в округе. Долина упиралась в редкий ельник, где стайки деревьев перемежались моховыми полянками, крошечными озерцами. По берегам их и на дне под прозрачной водой виднелись огромные серые валуны, похожие на дремлющих чудовищ. Хёрдис обрадовалась – теперь ей стало понятно, куда они идут. Озерная долина – хорошее место, укрытое со всех сторон, и просто так туда никто не забредет. Это удобно для самых разных дел…

Не показываясь из ельника, Хёрдис во весь дух бросилась бежать вдоль Копья, обгоняя медленно идущих Ингвильду и Хродмара. Первой достигнув Озерной долины, она спряталась за большой серый валун, над которым нависли косматые лапы кривой ели. Это было отличное укрытие, и Хёрдис безбоязненно приподняла голову над камнем. Волосы она накинула на лицо и смотрела сквозь них, как настоящая троллиха. Да разве она не троллиха – она, живущая среди людей, но по своим собственным законам и похожая на людей только внешне?

Ингвильда и Хродмар сели на ствол упавшей ели шагах в десяти от ее укрытия. Хёрдис было отлично их видно. Хродмар держал руку Ингвильды и что-то тихо говорил ей; она слушала, и вид у нее был такой серьезный и сосредоточенный, как будто они обсуждают какие-то очень мудреные вещи. Взгляд у Ингвильды был чуть-чуть отрешенный, словно она прислушивается к чему-то глубоко внутри себя. Нельзя сказать, чтобы эти двое выглядели очень уж счастливыми, но зоркие глаза Хёрдис видели единое облако силы, окружавшее их и делавшее единым существом. И зависть больно куснула ее в сердце; никто не объяснял ей значение руны «гебо», творившей сейчас над ними свою вечную ворожбу, но она и сама чувствовала дыхание этой руны, сливающей два в одно и придающей им силу трех. И эта зависть была больнее всего, потому что это счастье нельзя украсть или отнять.

Но тут же, сердито тряхнув головой, Хёрдис сосредоточилась на деле. Огниво висело на груди Ингвильды. Вот оно – темная полоска железа, изогнутая в сплющенное кольцо, хорошо заметная среди серебряных подвесок и амулетов. Оно притягивало, звало ее неслышным для других, но очень громким для нее голосом. Оно не хотело оставаться с Ингвильдой, для которой весь мир теперь состоял только из ее рябого приятеля, оно хотело принадлежать Хёрдис не меньше, чем она хотела обладать им. Она раскроет его силы по-настоящему, выведет из тоскливого прозябания, на которое оно обречено в добродетельных руках Ингвильды!

Посидев немного, те двое поднялись и пошли дальше через Озерную долину. Хёрдис сердитым взглядом впилась в землю под ногами Ингвильды; прямо напротив ее укрытия Ингвильда споткнулась, вцепилась в руки Хродмара, он подхватил ее, и они застыли, как будто были сделаны из одного куска.

Но огниво уже соскользнуло с колечка и упало на мягкий мох, даже не звякнув. А те двое ничего не заметили. Перешагнув через драгоценный родовой амулет, как через простую еловую шишку, Ингвильда пошла дальше. Она помнила об огниве и берегла его даже во сне, но сейчас для нее существовал только Хродмар. А потом, когда пропажа обнаружится, она совершенно справедливо рассудит, что обронила огниво во время своей длинной прогулки. Ну и пусть потом поищет. Огниво уже будет в надежном месте! И больше его никогда не потеряют!

Хёрдис едва дотерпела, пока эти двое отойдут подальше и скроются за елями. Быстрее молнии она бросилась вперед, подобрала огниво и метнулась в ельник. Зажав добычу в кулаке, она мчалась в другую сторону от Фьялльской отмели, и все существо ее пело от радости. У нее получилось! Она раздобыла огниво, и никто не сможет обвинить ее в краже. Главное, никто даже не подумает на нее! Никто не видел, как она его подобрала, никто не видел, что она вообще вышла из дома вместе с Ингвильдой! Зато теперь ее будущее в ее собственных руках!


Домой Хёрдис вернулась в сумерках. Летом это было для нее даже рано, но Колдунью очень мучило любопытство, обнаружена ли потеря.

Едва перешагнув порог девичьей, она почти столкнулась с Ингвильдой и с первого взгляда поняла, что пропажа замечена: лицо Ингвильды было растерянным, беспокойным – такой ее не видели даже в дни разгула «гнилой смерти».

– Хёрдис! – сразу воскликнула она. – Ты не видела…

– Что? – с хищным любопытством мгновенно отозвалась Хёрдис.

Ингвильда помедлила, посмотрела ей в лицо, хотела что-то сказать, даже открыла рот, но передумала и отвела глаза.

– Нет, – тихо сказала она. – Ничего.

Ингвильда вышла из девичьей. Хёрдис окинула покой быстрым взглядом: постель Ингвильды была застлана кое-как, словно ее только что переворачивали, а шкуры возле нее лежали слишком ровно – заново оправленные после встряски. В девичьей витал запах пыли, а Бломма с преувеличенным рвением провинившейся копалась в ларе с рубашками.

– Что вы тут ищете? – спросила у нее Хёрдис.

– А? – Бломма повернулась к ней, вид у нее был смущенный и встревоженный. – Мы… Она велела… Не знаю.

Хёрдис хмыкнула и пошла прочь. Все ясно. Только одну вещь в доме могут искать с таким испугом и смущением – огниво. Вернее, могли бы, потому что его еще никогда не теряли.

Ингвильда брела через двор, внимательно, но без надежды глядя себе под ноги, и пыталась собраться с мыслями. Она с детства любила порядок и никогда ничего не теряла. А потерять такую дорогую вещь, как огниво, ей казалось почти преступлением – ведь оно принадлежит не ей, а всему роду, всем потомкам! Ей было стыдно и тревожно. Конечно, она потеряла его не дома, а где-то там, на берегу или в ельниках. Ее сильно смущала мысль о том, что придется отвечать на расспросы. «Где ты была сегодня?» «А зачем ты туда пошла?» «Кто там с тобой был?» Как признаться отцу, что она бродила по долинам с Хродмаром? Как он это примет, что скажет, что подумает? Ингвильда не привыкла смущаться или бояться ответственности за свои поступки, и ее очень угнетало положение, которое, скажем, Хёрдис, привыкшая к чужому неудовольствию, перенесла бы легко. Эти неизбежные будущие вопросы мучили Ингвильду даже сильнее, чем сама потеря огнива. Но деваться было некуда.

Возле молочной она наткнулась на мать.

– Ингвильда! Что с тобой? – воскликнула фру Альмвейг, увидев лицо дочери. – Ты не больна?

На ум ей мгновенно пришла «гнилая смерть»; одной рукой прижав к груди горшок со сливками, фру Альмвейг другой рукой пощупала у дочери лоб. Ингвильда покачала головой.

– Я…– Ей было трудно произнести вслух страшное известие, но душа ее уже изнемогала, хотелось поделиться с кем-нибудь этой тяжестью. – Я потеряла…

Она не договорила, но опустила глаза к цепочке. Фру Альмвейг проследила за ее взглядом, и глаза ее вдруг стали огромными – она заметила, что огнива нет.

– Ты потеряла огниво!

Ингвильда молча закивала головой. Фру Альмвейг поставила горшок со сливками прямо на землю и всплеснула руками. Она тоже не находила слов. По лицу Ингвильды потекли слезы, и фру Альмвейг поспешно обняла дочь, как будто хотела спрятать.

– Отец убьет нас! – сказала хозяйка, торопливо оглядываясь, как будто выискивала здесь же, на дворе, какое-то средство спасения. – Ты хорошо поискала?

Ингвильда молча кивнула, вытирая глаза о плечо матери. Она перерыла всю свою лежанку, одежду и шкуры во всей девичьей. Но это были не поиски, а лихорадочная дрожь – она хорошо помнила, что огниво было с ней, когда она утром уходила из усадьбы, а значит, искать его дома бессмысленно.

– Надо сказать отцу, – решила фру Альмвейг. – Не знаю, что он сделает с нами, но он должен знать. Пусть сам прикажет искать. Может, он знает, как заставить огниво вернуться. Ведь твоя бабка говорила, что оно само возвращается.

– Оно возвращается, только если украдено, – безнадежно сказала Ингвильда. – А если потеряно… то нет, вроде как… сами виноваты. Так оно и будет лежать где-нибудь под камнем, пока его не найдут тролли…

Фрейвид, узнав о произошедшем, помрачнел и нахмурился.

– Когда ты видела его в последний раз? – спросил он у Ингвильды, не обращая внимания на ее слезы.

– Утром, – выговорила она. – Когда я одевалась, оно было. А когда я пришла, то огнива уже не было.

– Куда ты ходила?

– К Озерной долине.

– А там ты искала?

Ингвильда покачала головой. Фрейвид тут же велел созвать людей. Все население усадьбы, от мальчишек до стариков, от рабов до гостей-хёльдов, отправилось на поиски. Фрейвид обещал нашедшему огромное серебряное блюдо, еще его отцом вывезенное из уладских земель, а если это будет раб – свободу. Все были наслышаны о знаменитом родовом амулете, и толпа домочадцев возбужденно гудела.

– Ты хоть сама помнишь, какой дорогой ты шла? – спросил Фрейвид у дочери.

– Я шла по тропе… – неуверенно ответила она. – Где «смотрельные камни».

Свой путь она помнила, но ей было слишком неловко об этом говорить. Отец еще не догадался спросить, зачем она ходила рано утром к Озерной долине, но вот-вот догадается!

– Надо собаку! – завопил Хар. – Я возьму Чуткого! Он сразу найдет, какой дорогой она шла!

– Молодец! – Чуть прояснившись лицом, Фрейвид погладил Хара по волосам. Видно, и из младшего сына со временем выйдет толк, если он в десять лет уже такой сообразительный. – Скорей тащи его сюда!

Чуткий, черный песик с белой грудью и острой мордочкой, ростом был едва побольше кошки, но отличался завидным нюхом и редким умом. Его ушки стояли торчком, в глазах горел охотничий азарт, крепкие лапки не знали усталости. Хар сам вырастил его и очень гордился своим песиком.

– Чуткий, нюхай! – велел мальчик, приведя пса к Ингвильде и ткнув носом в подол ее платья. – А теперь ищи!

Хар подтолкнул собаку к воротам усадьбы, и Чуткий, мигом поняв, что от него требуется, проворно побежал за ворота. Фрейвид запретил людям высовываться впереди собаки, чтобы не затоптать след Ингвильды, и Чуткий уверенно бежал по тропе. Его нос не отрывался от земли, и лишь иногда он оглядывался, проверяя, идут ли за ним люди. Чуткий мог бы гордиться – за ним валила нешуточная толпа. Пожалуй, никогда еще за такой мелкой собачкой не следовали столь знатные и прославленные люди, и Чуткий по справедливости мог бы рассчитывать, что имя его будет увековечено в потомстве, если бы у собак водился обычай складывать саги.

Вот он пробежал через Копье, вступил в Озерную долину. Вся усадьба шла следом, внимательно глядя под ноги и переворачивая камешки, но огнива нигде не было. Вот Чуткий выскочил на маленькую моховую полянку возле озерца, закружился у выступа елового корня. Здесь он уселся и поглядел на Хара с чувством выполненного долга.

– Искать здесь! – велел Фрейвид. – Дочь моя, ты правда здесь была?

Ингвильда молча кивнула. А Чуткий тем временем снова встал и побежал обратно. Хар пустился за ним.

– Это, должно быть, ее обратный след, – решил Фрейвид. – Ищите здесь, а я пойду дальше. Она могла уронить огниво и на обратном пути.

Чуткий, Хар, Фрейвид и еще несколько человек прошли до конца Копья, а там Чуткий уверенно повернул не к усадьбе, а в другую сторону, к старшему «смотрельному камню». Ингвильда слегка изменилась в лице: здесь она не была и не понимала, куда пес ведет теперь.

– Ты ходила и туда? – Фрейвид обернулся к дочери.

– Нет, – недоуменно ответила она. – Разве что…

– Что?

– Ничего… – совсем тихо ответила она.

Теперь она догадалась, что за след взял Чуткий, и от этой догадки ей стало холодно.

– Да он ведет нас к Фьялльской отмели! – сообразил кто-то из работников. – Может, они были в Озерной долине?

Фрейвид поглядел на бледное лицо дочери. В глазах ее был ужас, как при виде огня над родной крышей, и он кое о чем догадался, но промолчал. Таких разговоров не заводят при челяди и при соседях, которые сбежались на шум и тоже усердно искали, мечтая получить награду.

Ингвильда опустила глаза: у нее не было сил смотреть на отца, его тяжелый взгляд придавливал ее к земле, как гранитная глыба. Ей казалось, что он видит ее насквозь. И уж конечно, на похвалы рассчитывать нечего. «Не ожидал я от тебя такой неосторожности, дочь моя!» – только и скажет Фрейвид. Он никогда не тратил много слов на брань, но Ингвильда предпочла бы провалиться сквозь землю к троллям, чем услышать сейчас его голос.

– Ну что ж – если здесь были фьялли, мы теперь пойдем к ним! – невозмутимо решил Фрейвид, но Ингвильда слышала в его голосе и гнев, и осуждение.

Не поднимая глаз, словно на казнь, она медленно шла вслед за всеми.

Еще издалека было видно, что на Фьялльской отмели возле землянки кипит жизнь. Над берегом поднимался дымок от костра, несколько человек чистили рыбу, над огнем висел закопченный железный котел с козлиными головками на заклепках дужки, как делают во Фьялленланде. Из дружины «Тюленя» осталось больными не больше пяти человек, остальные уже поднялись и достаточно окрепли, чтобы можно было думать о дороге домой.

Поодаль от всех сидел на песке высокий человек со спутанными волосами – Геллир. Он тоже был болен и выздоровел, но ослеп. И он первым обернулся в сторону подходящих квиттов, крикнул что-то, взмахнул рукой.

Из землянки вышел Модольв, на ходу затягивая пояс со своей золотой пряжкой. Оправляя ладонями волосы, он с тревогой смотрел на приближающихся квиттов. Появление такой толпы с самим хёвдингом во главе не обещало ничего хорошего.

А Чуткий, как по веревочке, подбежал к Хродмару, торжествующе тявкнул и уселся рядом на песке, поджидая хозяев. Хродмар и другие фьялли с недоумением смотрели на маленького черно-белого остроухого песика.

– Сдается мне, Хродмар, что этот пес выслеживал тебя, – сказал Модольв.

Хродмар не ответил. За спинами квиттов он увидел Ингвильду, и вид ее бледного, потрясенного, испуганного лица мгновенно наполнил его самыми нехорошими предчувствиями. Близко была если не беда, то большая неприятность. Ее отец как-то узнал об их встречах. Конечно, никакого особого преступления они не совершили, но такой знатный и гордый человек не потерпит, чтобы его дочь встречалась с мужчиной наедине, да еще и без его ведома. При заносчивом и неуживчивом нраве Фрейвид может увидеть в этом оскорбление и потребовать ответа. И хотя Хродмар был готов отвечать как угодно, от мысли, что имя Ингвильды будут трепать все языки в округе, его пробрала холодная дрожь.

Фрейвид вышел вперед и остановился шагах в десяти от землянки. Модольв и Хродмар вышли ему навстречу. Квитты многоголовой толпой сгрудились позади своего хёвдинга и затихли. Фьялли, побросав свои дела, столпились за спинами своих вожаков, но тоже молчали, с тревогой выжидая, что означает это неожиданное явление.

Несколько мгновений были слышны только шум близкого моря и потрескивание поленьев в костре. Ветерок носил дым с запахом рыбной похлебки.

– Не знаю, кому из нас надлежит первым приветствовать другого – ведь здесь наш дом, но твоя земля, – начал Модольв. – И все же я первым скажу тебе, Фрейвид хёвдинг, что я рад видеть тебя и твоих домашних в добром здоровье. Надеюсь, не беда привела тебя к нам в этот час?

– Ты ошибся в своей надежде, Модольв ярл, – медленно ответил Фрейвид. Взгляд его блекло-голубых глаз и голос, в котором звучала скрытая враждебность, не обещали гостям ничего хорошего. – А я хотел бы думать, что не ошибся, оказав вам гостеприимство и помощь.

– Никому из тех, кто принимал в гостях меня и мою дружину, не приходилось жалеть об этом! – ответил Модольв. Его обычно добродушное лицо стало надменным и замкнутым: он тоже понял, что случилось что-то нехорошее, и приготовился защищать себя и своих людей. – Если в твоем доме беда, то не можем ли мы помочь тебе?

– В моем доме беда! – угрюмо подтвердил Фрейвид. – Пропало то, что было мне дороже всех сокровищ.

При этом он невольно кинул взгляд назад, отыскивая дочь. Хродмар подобрался. Так и есть. Что может быть дороже для знатного человека, чем его честь и доброе имя дочери? Скорее бы уж он сказал, чего хочет, и дал Хродмару возможность ответить. Хродмар чувствовал на своем лице пытливый взгляд Фрейвида, знал, что выдает себя с головой, но не мог отвести глаз от бледного лица Ингвильды с мокрыми от слез ресницами. И именно сейчас он с особенной силой и остротой ощутил, какую власть приобрела над ним любовь к этой девушке-квиттинке. Теперь ему казалось, что он самый близкий для нее человек, а родной отец – чужой, почти враг. И Хродмар мечтал защитить ее от этого недруга с холодными голубыми глазами.

– У тебя в доме много сокровищ, – сказал тем временем Модольв. – Не можем ли мы узнать, что именно ты почитаешь пропавшим? Может быть, мы и сумеем помочь тебе в поисках.

– Я уже вышел на поиски, и след привел меня сюда, – сурово сказал Фрейвид. – Больше всех сокровищ рода я ценил огниво, которое носила с собой моя дочь. Сегодня утром оно исчезло, и собака пришла сюда по его следу.

На лице Хродмара отразилось такое облегчение, что Фрейвид даже растерялся.

– Я знаю, о чем ты говоришь, – сказал Модольв. – Я не раз видел огниво в руках йомфру Ингвильды. Не стану притворяться, будто мне неизвестны его волшебные свойства. Мы с йомфру Ингвильдой не раз говорили о них. Я даже знаю то, что огниво само возвращается к хозяину, будучи украденным. Неужели ты считаешь меня глупцом, способным совершить бесчестный поступок, который заведомо не принесет мне пользы?

– Люди могут лгать или ошибаться, – ответил Фрейвид. Он уже нашел объяснение облегчению Хродмара – может быть, тот надежно спрятал украденное и не боится даже обыска землянки. – Но этот маленький пес, – Фрейвид кивнул на Чуткого, – не способен лгать. Он вел нас по следу моей дочери и привел сюда. Сама она не была здесь сегодня. Значит, собака шла по следу огнива.

– Скажи мне прямо, Фрейвид хёвдинг, – ты обвиняешь в краже кого-то из нас? – прищурившись, спросил Модольв. – Может быть, меня? Или моего родича Хродмара? Другие наши люди почти не бывали у тебя в доме.

Хродмар лихорадочно пытался сообразить, видел ли он сегодня утром огниво на груди Ингвильды, и не мог – ему запомнились только ее глаза.

– Я хотел бы, чтобы вы попытались объяснить мне эту пропажу, – холодно ответил Фрейвид. Все-таки Модольв и Хродмар были высокородными людьми, его гостями, – обвинить их в краже было не так-то легко. Его завязавшаяся было дружба с конунгом фьяллей, на которую он так рассчитывал, могла превратиться в жестокую и очень опасную вражду, но даже под угрозой этой вражды он не мог позволить себя обворовывать.

Модольв хотел ответить, но вдруг смешался и посмотрел на Хродмара. Он вспомнил, что на самой заре лежанка Хродмара уже была пуста. Модольв не был слепым и отлично знал, куда мог направиться его племянник в столь ранний час. Конечно, заподозрить его в краже было нелепо, но, может быть, он и правда что-то знает?

– Мы не раз видели огниво у твоей дочери, но мы не знаем, где оно сейчас, – спокойно ответил Хродмар. – В этом я клянусь тебе Одином и Тором. Пусть Один никогда больше не даст мне победы, пусть Рыжебородый поразит меня Мйольниром, если я виновен в пропаже сокровища твоего рода.

Фрейвид молчал. Уверенный вид Хродмара убеждал против воли, да и имена богов не поминают просто так. Но у хёвдинга уже появилась иная забота, кроме пропажи огнива. Он понял, что Хродмар встречался с Ингвильдой, и это обстоятельство нужно было выяснить до конца. Хродмар смотрит только на Ингвильду, старается что-то сказать ей взглядом – между ними возникла какая-то связь, и Фрейвид чувствовал себя оскорбленным, почти обворованным. Ингвильда ведь не Хёрдис – он привык к тому, что законная дочь, красавица и умница, гордость и надежда рода, целиком в его власти, никогда не выйдет из воли отца и только ему предоставит решать ее судьбу. Но все произошедшее этим утром открыло Фрейвиду глаза на опасность немногим меньшую, чем пропажа огнива. Его дочь Ингвильда доверилась чужаку, фьяллю. Этого Фрейвид не мог допустить. И как далеко зашло дело?

– Пусть твой родич поклянется, что не поднимал руки ни на одно из моих сокровищ, – четко выговорил Фрейвид, выразительно глядя на Хродмара и будучи уверенным, что тот его поймет. – Я предложил бы тебе, Модольв ярл, подтвердить мечом его правоту, но вы – на моей земле, вы мои гости, я взял вас под защиту и не могу выступить против вас с оружием в руках. Мы поступим иначе. Пусть боги ответят нам голосом рун.

На поясе рядом с оружием Фрейвид хёвдинг всегда носил небольшой кожаный мешочек с вышитыми на нем рунами «вуньо», «суль» и «даг» – тремя рунами Мысли, помогающими при ворожбе. В мешочке хранились двадцать четыре округлые бляшки из ясеневого дерева с вырезанными на них рунами. Отвязав мешочек от пояса, он вслед за Модольвом прошел к большому плоскому камню, который фьялли приспособились использовать как стол. На гладкой поверхности камня Фрейвид расстелил белый платок, который извлек из того же мешочка, высыпал на него руны и произнес, подняв глаза к небу:

Рун Повелитель,

к тебе я взываю:

дай мне три руны,

тьму освети мне.

Дай мне услышать

Мудрых советы,

чтоб не случилось мне

сделать ошибки.

Никто из домочадцев не смел подойти близко, только Модольв и Хродмар вдвоем заняли место с другой стороны камня, напротив Фрейвида, да еще Ингвильда, медленно подойдя, встала за плечом отца. Ей было мучительно неловко и тревожно, но стоять поодаль было еще тяжелее. Фрейвид слегка оглянулся на нее, но ничего не сказал и разровнял ладонью руны.

– Пусть Один и Фригг помогут мне в поиске потерянного мною сокровища! – произнес Фрейвид и взял с платка наугад одну из рун. – Первая руна пусть скажет мне, на верном ли пути я сейчас.

Он перевернул ясеневую бляшку. На него глянула перевернутая руна «ансу». Фрейвид покраснел, почувствовав себя в глупом положении. Боги как будто захотели посмеяться над ним! Перевернутая руна, чье имя – Послание, означала, что сейчас он ошибается и все понимает неправильно.

– Сдается мне, Один наводит на мысль, что ты не там ищешь твою пропажу, – мягко заметил Модольв, которому тоже была видна руна и который не хуже Фрейвида мог ее истолковать.

Хродмар бросил повеселевший взгляд на Ингвильду. У нее тоже немного отлегло от сердца, но она не смела взглянуть на отца, боясь, что такое явное указание на ошибку рассердит его.

– Посмотрим, что скажут другие руны, – только и ответил он и взял еще одну. – Вторая руна пусть скажет мне, что мне ждать дальше.

– Похоже на то, что тебя, хёвдинг, ждут в ближайшее время неожиданности! – заметил Модольв, бросив взгляд на руну в руке хозяина. Это была руна «райд», тоже перевернутая.

Фрейвид глянул на него, но ничего не сказал. А мысленно он добавил: перевернутая руна Пути может еще означать скорый разрыв с кем-то из близких. На ум ему сразу пришла Ингвильда, которую он может так или иначе потерять, и это так тревожило его, что об огниве он почти забыл. Молча он взял с полотна третью руну – ту, что дает совет. На него глянула руна «гебо». Ее косой крест блеснул перед напряженным взором хёвдинга, как солнечный луч в ненастье. Руна Дара не бывает перевернутой и всегда несет только благо. И совет ее прочитать легко: она зовет к дружбе и объединению.

– Сдается мне, что боги не хотят ссоры между нами, – с удовлетворением перевел Модольв речи судьбы.

– Похоже, они советуют нам хранить и укреплять нашу дружбу, – весело добавил Хродмар. – Я не большой знаток рун, но эту руну трудно понять как-то иначе.

Фрейвид еще немного помолчал, хотя смысл третьей руны и вправду был понятен. Его смущало то, что в своих подозрениях он оказался совершенно неправ. Фрейвид хёвдинг не привык к ошибкам или поражениям, и ему понадобилось какое-то время, чтобы взять себя в руки и достойно признать свою неправоту.

– Я рад, что не ошибся в своих гостях, – сказал он наконец. – Придется мне поискать мою пропажу в других местах.

– Как видно, духам вашего побережья кажется, что мы загостились! – заметил Модольв. – Но пусть они не гневаются – скоро мы уже уходим восвояси.

– Не так скоро, будто я выпроваживаю вас! – ответил Фрейвид и бросил Модольву многозначительный взгляд. – У нас с тобой есть еще одно дело, ты о нем не забыл? То самое, что должно решиться в новолуние. Надеюсь сегодня вечером видеть вас всех в усадьбе. Пусть ни люди, ни боги не сомневаются, что я понял волю судьбы.

Модольв помедлил и кивнул. Он не забывал о железе, которое обещал ему Фрейвид. И до намеченного срока оставалось не больше двух-трех дней.

По дороге к усадьбе все домочадцы хёвдинга смотрели под ноги и по второму разу переворачивали камешки – ведь огниво так и не было найдено. Но серебряное блюдо – награда за находку, – сиявшее в умах, как полная луна на небе, закатилось за тучи – надежды почти не оставалось.

Сам Фрейвид молчал, и лицо его, несмотря на примирение с фьяллями, было мрачным. Фру Альмвейг и Ингвильда шли впереди; хёвдинг часто посматривал на дочь, но ни о чем не спрашивал.

Глава 3

На небе блестел тонкий обрезок ущербного месяца в последней четверти. Света от него было мало, но Хёрдис не заблудилась бы здесь и с закрытыми глазами. Как тень, она скользила между тонкими соснами на склоне горы, где не так давно повстречала Гримкеля ярла. Только теперь она была одна – ее пес остался запертым во дворе усадьбы. В том деле, за которым она шла сейчас, Хёрдис не доверяла никому. Даже Серому.

Добравшись до самой вершины горы, она метнулась к высокому плоскому обрыву. Казалось, какой-то великан ударил здесь лопатой и снес широкий пласт земли со склона. Возле обрыва стояли несколько сосен, две старые, толстые, и несколько тонких. Хёрдис отсчитала третью молодую сосну от правого края обрыва, спряталась за нее, прижалась к стволу и застыла. Она исчезла – ни один глаз, обладай он хоть орлиной зоркостью, не сумел бы различить фигурку девушки возле дерева.

Здесь было совершенно темно, желтые лунные лучи скупо падали только на поляну впереди. На миг Хёрдис стало страшно. А есть ли она на самом деле? Или это только тень? Или чье-то воображение нарисовало ее изменчивый образ на склоне сосновой горы? Живет она или только смотрит на землю из высших миров, где душам не нужно телесного воплощения?

Все было тихо. Хёрдис опустилась на колени и стала копаться меж корнями сосны. В образовавшейся ямке среди хвои и земли ее пальцы коснулись железа. Хёрдис вытащила огниво Синн-Ур-Берге и заботливо очистила его.

– Молодцы, тролли соснового склона! – бормотала она. – Хорошо берегли мое сокровище! Да и что еще вам делать – огонь спалит любого из вас, кто только посмеет протянуть волосатую когтистую лапку к моему огниву!

Зажав в руке свою драгоценность, Хёрдис заскользила вниз по склону. Теперь ее путь лежал к морю. Поодаль от усадьбы у нее было потайное местечко – вернее, одно из тех укромных мест, которые могли пригодиться и как укрытие, и как тайник. В тихой заводи вода была почти спокойна. Огромное море дышало соленой свежестью ей в лицо, но волны оставались там, за большими скользкими камнями.

Почти прозрачный обрезок луны выплыл из-за темных облаков, словно серебряный серп, оброненный кем-то из богов. Лучше бы им обронить круглое блюдо – но полнолуние миновало, а ждать нового Хёрдис было некогда. Фьялли уже приготовили своего «Тюленя» к плаванию, вот-вот они уйдут.

Хёрдис встала на колени на широком плоском камне, склонилась над водой. Навстречу ей из воды глянуло бледное лицо с огромными глазами, а в глазах снова отражалась она сама – Хёрдис Колдунья. Мир пошатнулся и поплыл. Теперь она не знала, какая Хёрдис настоящая: эта, на прибрежном камне, или та – в воде? Хёрдис-в-воде была сильнее. Она не звалась дочерью рабыни, не слушала попреков, не обижалась и не завидовала, – она была сильной и свободной, равной морским великаншам, дочерям Эгира*. На этом берегу ей было подвластно все по обе стороны от дрожащей кромки прибоя.

Подняв руку с зажатым в ней огнивом, Хёрдис-на-берегу ударила железом о камень. Мигом в воздух рванулся сноп сияющих красно-желтых искр, они осыпали широкий камень и долго тлели на нем, прежде чем погаснуть. Часть искр упала в воду, и вода наполнилась красноватым светом, словно искры и под водой продолжали гореть.

– Месяц, брат Солнца, возьми с собой мое лицо! – шептала Хёрдис. – Отнеси его к Острому мысу, к усадьбе Лейрингов! Найди там Гримкеля ярла, Гримкеля Черную Бороду! Расскажи ему, что я зову его!

Она смотрела на свое отражение, вспоминая Гримкеля и стараясь восстановить в памяти его лицо до последней черточки, вместе с морщинами на низком лбу и смешным подергиванием бровей. Пусть он увидит в этот миг то, что видит она, пусть увидит ее лицо. Пусть узнает, что ему настало время вернуться.

Хёрдис медленно опустила в воду руку с золотым кольцом, подарком Гримкеля.

– Месяц, брат Солнца, возьми свет этого золота и освети мысли Гримкеля сына Бергтора, освети ему дорогу сюда, – шептала она. – Пусть он знает, что Хёрдис Колдунья зовет его!

Все силы ее души были зажаты в кулак вместе с огнивом. Хёрдис так пристально смотрела на свое отражение, как будто хотела взглядом вынуть его из воды и бросить вперед, послать по волнам вдаль.

И вдруг ее потянуло в воду – Хёрдис-в-воде была сильнее. Вцепившись обеими руками в скользкий камень, Хёрдис-на-берегу отпрянула назад; холодная волна, как жадный язык моря, взметнулась следом, лизнула камень и окатила ее колени. Но Хёрдис вскочила и отпрянула подальше от воды. Ее наполнило жуткое ощущение: как огромно и могуче море и как мала перед ним она сама – что ему стоит слизнуть ее и поглотить? Вот сейчас накатит волна побольше…

Но волна мирно отошла назад, тихо шипя на камнях с леностью сытого дракона, и испуг Хёрдис сразу прошел. Отряхивая платье, она тихо смеялась от радости – опять получилось! Месяц взял ее отражение и понес его куда было сказано – к Гримкелю. Лукавый Мани* хотел было взять ее саму, но не так-то она проста! Теперь ему придется выполнить ее желание. Чернобородый ярл поймет, что его зовут, и скоро будет здесь. Конечно, если его слово хоть чего-нибудь стоит. А в своих силах Хёрдис была уверена. В себя надо верить, даже если весь мир будет против, иначе не стоит и браться за дело.


Выйдя рано утром из девичьей, Ингвильда сразу столкнулась с отцом.

– Ты не видела Арне? – спросил Фрейвид. – Если увидишь, пришли его ко мне. Я думаю, пора послать человека в Тюрсхейм, к Сиггейру.

Сиггейром звали колдуна, жившего в святилище Тюрсхейм на Остром мысу. Он славился как могучий ясновидец и прорицатель, но Ингвильда не любила его: от Сиггейра исходило ощущение какой-то режущей, проникающей силы, и, стоя рядом с ним, она всегда испытывала неприятное чувство, словно по коже слегка водят острием ножа. К советам Сиггейра почти всегда прислушивался Стюрмир конунг, и поэтому Фрейвид не любил колдуна. Не случись такого происшествия, никогда он не позвал бы его к себе в усадьбу.

– Ты думаешь, это необходимо? – спросила Ингвильда.

– Да. – Фрейвид угрюмо кивнул. – Мы обыскали все побережье. Как видно, кто-то хорошо спрятал огниво. Без Сиггейра мы его не найдем. Конечно, он дорого запросит за свою помощь, но наше огниво того стоит. Ты согласна?

Фрейвид посмотрел в глаза Ингвильде, и она поспешно кивнула. Отец не бранил ее, но она не могла избавиться от давящего чувства вины.

– Что ты такое говоришь, хёвдинг? – спросила подошедшая фру Альмвейг. – Кто мог его спрятать?

– Да мало ли кто? – с досадой ответил Фрейвид. – Если бы огниво было украдено, оно бы уже вернулось. Так бывало и раньше, мне рассказывала мать. Но оно не возвращается, а уже пошел восьмой день, как оно пропало. Значит, оно потеряно, но кто-то его нашел и не отдал. Это не кража, поэтому огниво само не вернется.

– Да кто же мог его найти и не отдать? – в недоумении спросила Альмвейг. Ей не верилось, что кто-то из живущих в усадьбе мог решиться на такую дерзость. – Неужели ты думаешь, что кто-то из тех, кто ест твой хлеб, посмеет так тебя обмануть?

– Посмел же! – в досаде воскликнул Фрейвид. – Ты же видишь, хозяйка: кто-то нашел его и не отдает! Потому я и решил, что нам нужен Сиггейр.

– Как бы он не обиделся, что вместо сына ты прислал за ним хирдмана. – Фру Альмвейг покачала головой. – Ведь раньше ты всегда присылал Асольва. Боюсь, он решит, что ты недостаточно уважаешь его, и откажется ехать.

– Асольва нет… – начал Фрейвид.

– Но ведь он вернется сегодня вечером, – почти перебила его Ингвильда. – Неужели нельзя подождать и одного дня?

– Асольв вернется сегодня? – Фрейвид в удивлении посмотрел на нее. – Откуда ты знаешь? Разве от него кто-то приехал?

– Но… – Ингвильда растерялась. – Разве не ты сам сказал мне?

– Как я мог тебе сказать то, чего сам не знаю? Асольву пора вернуться к новолунию, это верно, но мало ли что могло задержать его по дороге?

– Да нет же, я точно знаю, что он вернется сегодня. Он уже близко, он сегодня ночевал у Торгнюра Совы…

Ингвильда беспокойно поправила волосы, затеребила амулеты на груди, не понимая, что с ней творится. Ей казалось, что кто-то ей рассказал обо всем этом, – иначе откуда такая уверенность? Но Фрейвид был в недоумении.

– Хорошо бы, если бы так… – пробормотал он. – Кто тебе сказал?

– Выходит, что никто. – Ингвильда слабо пожала плечами, растерянно улыбнулась. – Я была уверена, что это ты мне сказал… Кому же еще про это знать?

– Тебе приснилось, – решила фру Альмвейг. – Ты и раньше видела занятные сны.

– Ах, мне снится только огниво! – горестно воскликнула Ингвильда. – Я только о нем и думаю целый день, и ночью мне снится только оно! Тут не до снов про Асольва!

– Тебе снится огниво? – воскликнул Фрейвид. – Так что же ты молчала! Скорее рассказывай, что тебе снилось!

– Я не знаю! – в отчаянии воскликнула Ингвильда. – Мне снится, что я сама и есть огниво. И я заперта в каком-то подземелье, кругом земля и какие-то бревна. И я чего-то жду, жду, пока кто-то придет меня освободить. Кто-то вынимает меня, разговаривает со мной, но я не помню ни одного слова!

– Кто это?

– Я не знаю!

– Фригг и Хлин!* – с беспокойством воскликнула фру Альмвейг и обняла Ингвильду. – Девочка моя! Хёвдинг! Я боюсь, она с ума сойдет с этим огнивом! Она и так себе места не находит! Не спрашивай ее, она же не хотела его терять! Ты не должен ее бранить, она и так терзается! Успокойся, моя хорошая! Ты ни в чем не виновата! Какой-то бездельник…

– Да, какой-то бездельник нашел огниво и закопал в землю! – яростно воскликнул Фрейвид. – Ингвильда! – Решительно оттолкнув жену, он схватил дочь за плечи и встряхнул. – Я давно этого ждал! В тебе проснулась кровь нашего рода! Сестра моего отца была ясновидящей! Все женщины нашего рода… И ты! Ты тоже! Слава Тюру и Фригг! Я думал… Не все же этой дрянной Хёрдис! Слава Тюру!

Фру Альмвейг смотрела на мужа, приоткрыв рот от изумления: за двадцать лет совместной жизни она не видела его в таком волнении. А Фрейвид раскраснелся, глаза его блестели, и он не переставал тормошить Ингвильду, как будто хотел скорее разбудить в ней едва проснувшийся дар.

– Думай, думай об огниве, дочь моя, умоляю тебя! – восклицал он. – Думай, и ты найдешь его! Ты уже почти знаешь! Где оно? Где?

А Ингвильда едва не плакала от растерянности, еще больше сбитая с толку возбужденным видом отца. Внезапное открытие, так обрадовавшее Фрейвида, ее саму потрясло и напугало. Она привыкла к мысли, что ей не досталось в наследство темного, многообещающего и опасного дара. Внезапно обнаружив в себе проблески ясновидения, она испугалась, как будто нашла у себя признаки опасной болезни, вроде красной сыпи на ладонях, предвещающей «гнилую смерть». Ей вспомнилась Хёрдис – ее глаза, горящие шальным огнем, ее странная улыбка половиной рта, ее злорадный смех. Таким для Ингвильды было лицо колдовской силы, и она испугалась его.

Закрыв лицо руками, она прижалась к матери, и Альмвейг поспешно обняла ее.

– Не трогай ее! – крикнула она мужу. – Ты не видишь, девочка плачет! Она и так делает все, что может! Если она узнает, она тебе скажет. А пока оставь ее в покое и посылай за Сиггейром, если уж без этого чудовища никак не обойтись.

– Нет уж, теперь я подожду! – решил Фрейвид. В его глазах блестело лихорадочное возбуждение. – Я подожду! Если Асольв вернется сегодня вечером… Ну, не плачь, дочь моя! Если твой брат вернется сегодня вечером, его мы и пошлем за Сиггейром! Если еще будет такая надобность… Чтоб его тролли взяли!


Гридница Прибрежного Дома полнилась людьми, сам хёвдинг поднимал кубки в честь богов с воодушевлением, которое многим казалось непонятным. Даже на недавних пирах Середины Лета он был спокойнее. На почетном месте напротив хозяина сидел Модольв Золотая Пряжка, возле него – Хродмар. На пир пришли почти все фьялли с «Тюленя» – лишь несколько воинов все еще продолжали болеть, но их выздоровление было не за горами.

Возле Фрейвида сидел Асольв. Вернувшись вечером, он застал усадьбу почти готовой к пиру.

– Что случилось? – спрашивал он у челяди на дворе. – Для кого все это? У отца гости? Что вы тут празднуете?

– Это для тебя! – радостно отвечали ему челядинцы, в то время как другие уже бежали к хозяину с долгожданным известием. – Он велел устроить пир в честь твоего возвращения!

– Что? В честь моего возвращения?

Ошарашенный Асольв, никак не ожидавший такой чести, даже не сразу догадался задать простой вопрос – а откуда Фрейвид знал, что он вернется именно сегодня? Но женщины сами ему рассказали.

– Ингвильда стала ясновидящей! – наперебой говорили ему Ауд, Бломма и Хильдигунн. – Она сегодня утром сказала хёвдингу, что ты вернешься вечером. И она уже почти нашла огниво!

– Какое огниво?

– Как – какое? То, которое потеряли!

Асольв ничего не знал о последних событиях, а в пересказе женщин они звучали путанно и неясно. Не сразу Асольву удалось разобраться в плохих и хороших новостях: потеряно огниво Синн-Ур-Берге, зато в Ингвильде проснулось ясновидение, и она почти знает, где искать пропажу!

– Вот это славно! – радовался Асольв, которому всегда казалось, что колдовская сила рода по справедливости должна была достаться не беспутной Хёрдис, а Ингвильде. – Боги справедливы! Наконец-то они разобрались, кто чего заслужил!

– Ой, ничего веселого я в этом не вижу! – отвечала Ингвильда, вовсе не разделяя восторгов брата. – Я ничего не знаю! Со мной происходит что-то странное – в голове пусто, и так легко, и откуда-то вдруг является… Я знаю то, чего я не знаю! Я вижу то, чего нет! Или есть… Я не знаю!

– Успокойся! – Асольв ободряюще погладил ее по плечу. – Это всегда так начинается. А потом ты привыкнешь и во всем разберешься!

Сам Асольв не обладал никакими особыми способностями и не мог считаться их знатоком, но очень хотел утешить Ингвильду. Его старания не пропали даром: Ингвильда немного успокоилась и вскоре уже помогала матери готовиться к пиру. Но при каждом взгляде на Асольва ее пробирала дрожь: вернувшийся брат был живым доказательством того, что ей не померещилось. Древняя кровь Синн-Ур-Берге проснулась в ней. Почему вдруг сейчас? И к чему это приведет?

– Думай об огниве! – то и дело внушал ей Фрейвид. – Думай о нем, ищи его мысленно, и ты его найдешь! Оно отзовется!

Ингвильда старалась думать об огниве, но получалось плохо. Гораздо больше места в ее мыслях занимал Хродмар. Асольв привез железо, и сделке Фрейвида с Модольвом ничто не мешало. Теперь уже все знали, за чем ездил Асольв, и Ингвильда понимала, что теперь «Тюлень» может отплыть в самые ближайшие дни. От этой мысли у нее все валилось из рук, и она ощущала себя словно разорванной пополам: вот-вот одну половину увезут, а другая будет мучиться, не в силах ни жить без нее, ни умереть. Ингвильда не смела думать о будущем, чего-то ждать и желать. Привыкнув с детства повиноваться отцу, она привыкла и к той мысли, что судьбу ее решать будет он. Но судьба решилась сама, не спрашивая даже властного хёвдинга: она должна быть с Хродмаром, и не потому, что хочет этого, а просто потому, что иначе нельзя. Но как сказать об этом отцу? Что с ней будет?

От женского стола Ингвильде было хорошо видно Хродмара, и они почти не сводили друг с друга глаз. Оба они знали, что Фрейвид непрестанно следит за ними, но ничего не могли поделать. За прошедшие дни Ингвильда ни разу не отваживалась прийти на свидание, и Хродмар напрасно просиживал утро за утром возле младшего «смотрельного камня».

«Огниво!» – глазами внушал Ингвильде отец, постукивая кулаком о кулак, как кремнем по огниву. И Ингвильда, подавляя вздох, отворачивалась от Хродмара и старалась думать о чем велено. Но чудодейственный амулет сейчас казался ей всего лишь полоской железа. Ингвильда почти забыла, как он выглядит.

Зато другая девушка в доме Фрейвида хёвдинга только об огниве и думала. Утром, услышав о внезапно проснувшемся даре сестры, Хёрдис не на шутку испугалась. А что, если все это правда, если Ингвильда и правда нащупает место, где спрятано огниво? Она уже знает, что это в земле, скоро она догадается, что окружают его не бревна, а сосновые иглы. Тогда Фрейвид сообразит, что искать надо на Сосновой горе. А Хар опять притащит своего Чуткого – и маленькая ушастая дрянь быстро унюхает, где на Сосновой горе пахнет человеком. И каким именно человеком! Что тогда с ней будет, Хёрдис слабо представляла, но не сомневалась, что огнива она лишится. А этого ей совсем не хотелось.

Огниво нужно перепрятать. Куда? Сидя в девичьей и слыша за стеной шум пира, Хёрдис лихорадочно искала выход. Мысли метались меж ее потайных местечек. Изогнутая полоска железа холодила ей ладонь, как будто она уже достала его и держит в руке. Куда его девать?

А Ингвильда вдруг ахнула и схватилась за голову. Ей показалось, что она мгновенно провалилась куда-то: гридница, полная людей и голосов, запахов дыма, мяса, пива и рыбы, исчезла, в лицо ей пахнул прохладный ветер ночного леса. В нем был запах хвои, сосновой смолы и близкого моря.

– Что с тобой? – Альмвейг, почти не сводившая с дочери глаз, тут же схватила ее за плечо. – Что ты?

А Ингвильде казалось, что она мгновенно из сосняка перелетела на берег моря; море дышало прямо ей в лицо, она чувствовала запах воды и подсыхающих водорослей, колени ее упирались в прохладный широкий камень. Ей хотелось кричать, то ли от страха, то ли от ощущения огромности пространства, открывшегося внезапно, как пропасть под ногами. И сосновый бор, и горы, и море, и соленые камни – все это было внутри нее.

Что-то твердое ударило ее по ладони, она ощутила прохладу железа. Огниво, к которому она успела привыкнуть, снова было у нее в руке. Ладонь Ингвильды помнила каждый его изгиб, сомневаться было невозможно. С трудом стряхнув оцепенение, она открыла глаза, опустила руки, посмотрела на свою пустую ладонь. Но и с открытыми глазами она продолжала ощущать огниво в руке.

Женщины за столом бросили еду и смотрели на нее, Фрейвид вскочил с места, опираясь руками о стол.

– Что там? – во весь голос кричал он, забыв о гостях. – Что с тобой? Что ты видишь? Это оно?

– Это оно! – закричала Ингвильда, не осознавая, что вся гридница смотрит на нее, и подняла руку, в которой чувствовала невидимое огниво. – Оно где-то близко… Кто-то здесь думает о нем…

– Кто? – рявкнул Фрейвид.

А Хёрдис за стеной вскочила на ноги. Она слышала голоса, но знала больше; ощущение тревоги толкало ее в грудь и гнало куда-то, звериное чувство опасности заставляло ее немедленно искать спасения. Она метнулась к двери девичьей.

– Хёрдис! – вдруг вскрикнула Ингвильда. Ей казалось, что внутри нее кричит кто-то другой. Образ сестры вдруг ясно встал перед ее взором – окутанный мраком сосновых ветвей, дыханием моря, с огнивом в руке. Она сама вдруг стала Хёрдис и смотрела на мир ее глазами, была полна неведомыми ей раньше оглушительно-сильными чувствами опасности и борьбы. – Это она!

– Хёрдис! – взревел Фрейвид.

И все в гриднице разом закричали. Кому же, как не ей! Ни у кого другого не хватило бы дерзости найти и не отдать хозяину священный талисман рода! Только у Колдуньи достало бы смелости оставить его себе! Может быть, даже пользоваться им!

– Где она! – закричал хёвдинг, горящим взором мгновенно обшарив все лица в гриднице.

– Она там! – вскрикнула Ингвильда и вскочила с места, протянула руки к бревенчатой стене девичьей, как будто видела Хёрдис сквозь стену.

Невнятным рыком Фрейвид хотел отдать приказанье, но толпа людей с дальнего края столов уже валила в сени. Из сеней раздался визг, и не все узнали голос Хёрдис. Сейчас он казался таким жутким, что закладывало уши: так могла бы кричать троллиха.

– Вот она! – орал во все горло Бедмод, один из первых силачей в дружине Фрейвида. Он терпеть не мог Хёрдис и теперь был просто счастлив, что ведьма попалась. – Вот она, троллиное отродье! Не уйдешь! Теперь-то тебя взяли за хвост!

Под крики и гомон домочадцев Бедмод тащил Хёрдис в гридницу, а она вырывалась с яростью и силой рыси, била хирдмана ногами по коленям, даже ухитрилась затылком сильно ударить его под подбородок, но Бедмод держал ее крепко.

– Вот она! – торжествующе заревел он при виде хозяина. – Ведьма попалась! Со всеми своими проделками!

– Налегай потише, это тебе не кормовое весло! Не переломай ей руки! – Оддбранд Наследство выступил из толпы и сильно сжал запястья Бедмода. – Ты не ясновидец и не знаешь, кто в чем виноват!

– А что ты за нее заступаешься? – возмущенно рявкнул Бедмод, но поневоле ослабил хватку. Оддбранд имел славу человека бессердечного, но справедливого, и даже горластый Бедмод не смел ему противоречить.

Вдвоем они подвели Хёрдис к хозяйскому сиденью. Бедмод выпустил ее, но в любое мгновенье был готов скрутить снова, если хозяин прикажет. Оддбранд тоже стоял рядом, полный решимости не допустить никакого самоуправства, пока вина Колдуньи не будет доказана. Но для нее сейчас врагом был весь род человеческий без разбора. Хёрдис шипела и встряхивалась, как кошка после схватки с собакой, лихорадочно оглядывалась, ища пути к бегству. Вокруг нее была плотная толпа, загородившая все двери, а обернуться сорокой и улететь она все же не могла.

– Где огниво? – воскликнул Фрейвид, перекрывая общий гул.

Люди затихли: всем хотелось услышать, что ответит ведьма.

Но вместо ее ответа вдруг раздались изумленные и негодующие крики со стороны. Фьялли, до того сидевшие на своих местах, как положено гостям, которых хозяин пока не просил о помощи, вдруг разом вскочили с мест.

– Это она! – яростно кричали разом Хродмар, Модольв, Вестмар и другие. – Ведьма! Она наслала на нас «гнилую смерть»! Ведьма!

С исказившимся лицом Хродмар мгновенно перепрыгнул через стол и бросился к Хёрдис. Взвизгнув – здесь ей грозила опасность посерьезнее, чем даже гнев отца, – Хёрдис метнулась прочь и ворвалась в толпу, где ее сразу схватило множество рук. Оддбранд шагнул вперед и загородил ее от Хродмара. Он хорошо понимал, что человек с таким огнем в глазах может убить руками, как берсерк, не разбираясь. Хродмар наткнулся на его взгляд и вдруг остыл: у Оддбранда были спокойные холодные глаза инеистого великана, и об эту ледяную стену мог разбиться любой самый горячий порыв.

– Что такое? – Фрейвид не сразу понял гостя. – Что ты от нее хочешь?

– Это она! – Тяжело дыша, с трудом сдерживаясь, Хродмар повернулся к хозяину. – Это та самая ведьма! Когда мы шли к Острому мысу, она прокляла нас! Это она наслала на нас «гнилую смерть»! Она погубила наших людей! Двадцать семь человек! Я сам чуть не умер и навсегда останусь с таким лицом! Она за все ответит!

– Не ждали мы, Фрейвид хёвдинг, что причина нашего горя живет в твоем доме! – сурово сказал Модольв. – И если ты хочешь остаться в дружбе с нами… и даже с нашим конунгом, ты не дашь ей уйти от ответа!

Удивленный неожиданным поворотом дела, Фрейвид почти забыл про огниво. Гневом конунга Модольв не грозил ему даже в тот день, когда хёвдинг пришел искать свою пропажу к фьяллям и тем самым почти обвинил высокородных людей в воровстве. Но удивляться не приходилось: насланная болезнь, унесшая половину дружины, обезобразившая лица, лишившая зрения, приговаривала ведьму к одному наказанию – к смерти.

Фрейвид вдруг переменился в лице – словно обнаружил, что под его собственной постелью давно поселилась ядовитая гадюка, которая только чудом до сих пор никого не укусила.

– И я не знал, что в моем доме живет такое зло! – медленно произнес он. – Вот на что намекали мне руны! Вот почему боги указали, что я ищу не там и что меня ждет раздор с кем-то из домочадцев! Вот о ком они говорили!

Его тяжелый взгляд нашел Хёрдис, которую держали несколько челядинцев. Она отворачивалась, пряча лицо за распущенными волосами. Разгневанный отец и жаждущие мести фьялли – этого было слишком много даже для нее.

– Вы уверены, что это она? – дрожащим голосом спросила фру Альмвейг.

Она недолюбливала Хёрдис, а теперь испугалась ее, как будто побочная дочь ее мужа вдруг превратилась в дракона. Подумать только – такая опасная ведьма жила в их доме много лет, ела общий со всеми хлеб, грелась у очага!

– Такого за ней не водилось… – пробормотал ошарашенный Асольв. – Я думал, она просто так языком болтает, но чтобы взаправду болезни насылать…

– Это так же верно, как и то, что меня зовут Модольв Золотая Пряжка! – мрачно ответил ярл. – Мои люди согласны со мной.

– Это она! Точно, она! Хоть голову заложить! Клянусь Тором и Мйольниром! – вразнобой, но дружно подтвердили фьялли.

– Я узнаю ее голос! – Даже ослепший Геллир кивнул головой. – Она кричала Хродмару: «Скоро из тебя вырастет дерево!» Этого голоса я никогда не забуду. Слишком много горя он нам принес.

– Ты должен отдать ее нам! – сурово глядя на Фрейвида, потребовал Хродмар. – Она нам слишком много должна. Я не знаю, узнает ли меня теперь хотя бы родная мать, а Геллир никогда больше не увидит света. Мы позаботимся, чтобы она больше никому не причиняла вреда. Мы наденем ей на голову мешок и сбросим в море!

Фьялли криками выражали согласие, а домочадцы Фрейвида молчали. Никто не вступился за Хёрдис, на нее смотрели с опаской. Люди, стоявшие возле нее, отошли подальше, а Бедмод еще сильнее насупился.

– Вот-вот, мешок ей на голову! – одобрил он и тряхнул кулаком. – Или побить камнями. Не хватало еще, чтобы она на усадьбу навела какую-нибудь «гнилую смерть»!

По толпе пробежал шепот одобрения. Хёрдис подняла голову, стряхнула волосы с лица, глаза ее злобно сверкнули. Женщины вскрикнули, кое-кто из мужчин охнул. И Хёрдис приободрилась: пока ее боятся, есть надежда на спасение. Главное – не теряться.

– Попробуйте только! – пригрозила она и криво усмехнулась половиной рта. – Попробуйте только меня тронуть! Я приведу к вам не «гнилую смерть», я приведу к вам стаю бешеных волков! Я приведу к вам толпу мертвецов, и они всех вас разорвут по косточкам! Море выйдет из берегов и слизнет усадьбу, и следа не останется! Вы меня еще не знаете!

– Меня тебе уже нечем напугать! – сурово сказал Хродмар. Он овладел собой, но кулаки его сжимались от желания немедленно взять ведьму за горло. – У нас знают немало способов обезопасить ведьму после смерти.

– Лучше постарайся вспомнить, на каком месте ты так крепко обнимал хозяйскую дочку, что она и не заметила, как уронила огниво! – злорадно ответила Хёрдис. Теперь она могла позволить себе удовольствие сказать все, что хочет. – Скажи, скажи, зачем ты позвал ее в Озерную долину с утра пораньше, долго ли вы там с ней пробыли. Должно быть, огниво убежало прочь со стыда!

– Ты что такое несешь! – возмущенно закричал Асольв, последний, кто еще помнил о родстве с Хёрдис. Но выпадом против Ингвильды она сама заставила его принять сторону другой сестры. – Не слушайте ее, она с ума сошла!

– А иначе с чего бы ей стали являться видения? – ехидно спросила Хёрдис.

Ингвильда в ужасе прижимала руки к щекам, по лицу ее лились слезы стыда и отчаяния. Ей не верилось, что Хёрдис, сестра, с которой они не так уж плохо ладили столько лет, вдруг принялась ее позорить.

– Где огниво? – сурово спросил Фрейвид у Хёрдис.

– Не знаю! – дерзко ответила Хёрдис, глядя ему в глаза. – Пусть она ищет, раз уж боги одарили ее ясновидением!

На лице ее ясно было написано, что она лжет, да она и не старалась притвориться правдивой. Ей нестерпимо хотелось показать отцу язык, но что-то в душе подсказывало, что тогда он убьет ее своими руками прямо сейчас.

– Ты знаешь! – с напором сказал Фрейвид. – Ты скажешь мне.

Его взгляд привычно изображал твердую властность, но в глубине сердца шевельнулась неуверенность. Не так-то легко справиться с ведьмой. И удастся ли? Сила мужчины порой оказывается бесполезна перед женским колдовством.

Хёрдис могла бы продолжать отпираться: никто ведь не видел, чтобы она брала огниво или пользовалась им. Но она уже сообразила: допустим даже, Фрейвид поверит, что она не брала огнива. Тогда она станет ему не нужна и он немедленно отдаст ее фьяллям, которые так же немедленно разорвут ее на мелкие клочки. Нет, пусть хёвдинг думает, что огниво у нее. Тогда он хотя бы убережет ее от фьяллей, пока сам не получит своего.

– Отдай ее нам! – снова потребовал Хродмар.

– Я не хотел бы отказывать гостю, но сначала я должен узнать, куда она спрятала сокровище моего рода! – ответил Фрейвид. – Она заслуживает смерти, но если она умрет сейчас, то я навсегда потеряю огниво.

Хёрдис усмехнулась. Фрейвид понял самое главное, и пока ей ничего не грозит.

– Ты скажешь? – Фрейвид снова повернулся к ней.

– И не подумаю! – дерзко ответила она. – Я все-таки хочу, чтобы из этого рябого урода дерево выросло раньше, чем из меня!

Хродмар схватился за рукоять ножа на поясе.

– Уведите ее! – поспешно распорядился Фрейвид. – Оддбранд, запри ее в чулан. И пусть ее стерегут всю ночь. А мы пока решим, что с ней сделать.

Хёрдис увели, и шла она с таким гордым видом, словно ее только что провозгласили правительницей Квиттинга. Чувство победы, хотя бы и временной, заглушило и прогнало страх. Разоблачение и первый взрыв общего негодования остались позади, и теперь ее била дрожь дикого, лихорадочного веселья. Мысли, как шустрые тролли, метались от одной надежды к другой: какое-то время ей удастся протянуть благодаря тайне огнива, а потом фьялли уплывут, а потом приплывет Гримкель… Тролли его знают, на многое ли он ради нее пойдет, но небольшая надежда все же есть…

– Ты должен отдать ее нам! – повторил Модольв, когда Хёрдис вышла. – Она погубила наших людей.

Фрейвид помолчал. Требование фьяллей было вполне справедливым, но, выполнив его, он потерял бы слишком много. По крайней мере, этого не следовало делать сейчас.

– Я согласен, что она заслужила ваш гнев, – сказал Фрейвид, медленно опускаясь на свое сиденье. – Садитесь, сейчас нам нальют еще пива. Да, она заслужила наказание. И мне стыдно, что я держал в своем доме такое зло. Из-за нее я сам отчасти виноват перед вами.

– Мы не обвиняем тебя, – ответил Модольв. – Ведьму не так-то легко распознать. И уж конечно, мало радости обнаружить, что твоя дочь – ведьма.

Фрейвид мрачно кивнул, а Ингвильда поежилась. Ей было неуютно и страшно. Проснувшийся дар ясновидения роднил ее с Хёрдис; тот странный приступ, сливший ее с душой и мыслями сестры, прошел, но память о нем осталась, и Хёрдис во всем буйстве ее непонятной, но такой горячей силы продолжала жить где-то в уголке души Ингвильды. Она боялась этого родства. Любое проявление колдовской силы теперь пугало Ингвильду, ей хотелось снова стать прежней. Мудрая Фригг, не дай ей дожить до этого безумного огня в глазах, до ненависти к близкой родне, до злобы к людям и торжества от сделанной гадости! Она не решалась взглянуть на Хродмара, ей казалось, что она в чем-то обманула его. А вдруг он возненавидит и ее, если узнает, что и в ее крови проснулась Синн-Ур-Берге, женщина подгорного племени?

– В ее руках мое огниво, и я должен получить его назад, – говорил тем временем Фрейвид хёвдинг. – До тех пор мы не можем предать ее справедливому наказанию. Но она не уйдет от него. Если мы сами не сумеем заставить ее говорить, то пошлем в Тюрсхейм. Сиггейр – могучий ясновидец. Может быть, вы слышали – от его заклинаний начинает говорить даже священный Волчий Камень! Поэтому он носит прозвище Голос Камня.

– Пошли за ним прямо сейчас! – потребовал Хродмар. Все эти квиттинские россказни насчет колдунов и камней мало его занимали, но его собственная месть не терпела промедления. – А ведьму отдай нам. Мы не можем гостить тут так долго. Торбранд конунг уже заждался нас.

Фрейвид поморщился. Даже если Торбранд конунг и не посчитает случай достойным ссоры, Прибрежный Дом все же будет ославлен как пристанище ведьм и злого колдовства.

– Я не хотел бы посылать в Тюрсхейм, пока есть надежда обойтись без этого! – с неудовольствием сознался Фрейвид. – Вы, фьялли, на ваше счастье, плохо знаете Сиггейра. Без прямой необходимости ни один умный человек не станет иметь с ним дело, а меня пока еще не называли дураком. Я мог бы предложить вам какой-нибудь другой залог моей дружбы. А как только я получу мое огниво, я велю утопить ведьму.

Фьялли молчали. Они были полны решимости не покидать Прибрежный Дом, пока вода не сомкнется над головой ведьмы, но успели достаточно хорошо узнать хозяина и понимали, что переубедить его будет нелегко.

А Хродмар видел только Ингвильду. Он видел ее побледневшее лицо, полное тревоги и волнения, видел следы слез на щеках, дрожь опущенных ресниц. Вернуть покой и счастье Ингвильде сейчас было для него не менее важно, чем наказать ведьму.

Фрейвид проследил за его взглядом. И тут Хродмар повернулся к нему.

– Мы могли бы принять у тебя залог, но только если этот залог будет надежным, – сказал он. – И ты понимаешь, что за все наши потери мы вправе требовать немалого возмещения. Мы уйдем, оставив тебе ведьму, если взамен ты отдашь мне в жены твою дочь йомфру Ингвильду.

По гриднице пролетел тихий гул. Все вспомнили слова Хёрдис, обвинявшей сестру и Хродмара, и в его словах услышали подтверждение.

Ингвильда быстро подняла взгляд на Хродмара. Сейчас ей очень хотелось уйти с ним на край света, подальше от Хёрдис и Фрейвида. В ее глазах дрожали слезы, и Хродмар тихо кивнул, желая ее успокоить, подтвердить, что не отступится.

Фрейвид помолчал. Он тоже вспомнил крики Хёрдис. Ведьме можно не верить – но сомнения останутся. Его дочь теперь будут подозревать в любовной связи с фьяллем. Да и не такой уж он плохой зять – родич самого конунга, ровня по происхождению, положению, богатству, славе. И все же Фрейвид медлил, не решаясь произнести слова согласия. Не один год он берег в душе совсем иной замысел о судьбе Ингвильды. И его еще можно было бы осуществить. Но как отделаться от фьяллей? Если не дать им ни ведьмы, ни невесты, избежать неприятностей не удастся. А не дать им уплыть… Нет, Торбранд конунг непременно будет их искать. И слишком много людей сможет указать ему след. Фрейвиду уже виделось пламя над крышами Прибрежного Дома, а то и Кремнистого Склона.

– Хорошо, – сказал он. – Я согласен. Пусть моя дочь станет твоей женой. Но обручение мы отложим до тех пор, пока не приедет твой отец.

– Зачем тебе его отец? – спросил Модольв, подозревая подвох. – Брата его матери вполне хватит, чтобы обручение имело законную силу.

– Я не сомневаюсь, что ваш род уважает законы, – кивнув, согласился Фрейвид. – Но закон не обяжет родичей Хродмара любить мою дочь. Не забывай, что женщине особенно важно жить в ладу с родней мужа, когда ее собственная родня останется далеко. Сначала я хочу, чтобы отец, а может быть, и мать Хродмара приехали сюда и одобрили его выбор. Тогда мы объявим обручение и через день сыграем свадьбу.

– Но до тех пор многое может измениться! – нетерпеливо воскликнул Хродмар. Путь до родного Аскефьорда и обратно сейчас представлялся ему слишком длинным.

– Мы обменяемся подарками и будем верить друг другу. Ведь родичи должны друг другу верить, не так ли? – спросил Фрейвид, пристально глядя в глаза Хродмару. – Ведь и я хочу видеть мою дочь счастливой и свободной ото всяких позорных поношений.

И Хродмар опустил глаза: считать себя совсем невиновным перед Фрейвидом он не мог. Что было, а что только могло быть – не станешь же разбирать перед всеми и оправдываться вслух.

Именно на это Фрейвид и рассчитывал. Обернувшись, он снял со стены позади своего почетного сиденья щит, обтянутый красной кожей, украшенный позолоченными бляшками с изображением отрубленной руки – знаком Тюра.

– Возьми этот щит и знай, что я считаю тебя зятем! – сказал Фрейвид, протягивая подарок Хродмару. – Ты получишь мою дочь в тот день, когда вернешься с согласием твоего отца и матери.

Хродмар принял щит, а взамен подал Фрейвиду серебряное обручье.

– Носи его и знай – во Фьялленланде у тебя есть родичи, – сказал он.

С многозначительным кивком Фрейвид взял подарок и надел на руку. Он умел смотреть далеко вперед и понимал: очень может быть, что ему понадобятся друзья среди фьяллей.

Фру Альмвейг велела подать еще угощений, пир загремел с новой силой. Поднимая кубки за будущую пару, квитты и фьялли почти забыли про ведьму, сидящую под замком. По веленью отца Ингвильда принесла кубок своему жениху. Она хотела что-то сказать, но не посмела, и только в глазах ее не утихала тревога. Хродмар дорого бы дал за то, чтобы сейчас обнять любимую, успокоить, убедить, что все будет хорошо и он не даст ее в обиду. Но перед глазами родни и дружин это было невозможно, а говорить пустые слова не хотелось. Принимая кубок, Хродмар незаметно погладил руки Ингвильды и ободряюще улыбнулся ей. Она попыталась улыбнуться в ответ, но по глазам ее Хродмар видел, что его невеста очень далека от безмятежности и счастья.

Рассвет застал Хродмара возле «смотрельного камня». На сегодняшнее утро было назначено отплытие «Тюленя». Небо все светлело, Хродмар то сидел на земле, прислонясь к камню спиной, то поднимался и прохаживался по тропинке, делая по нескольку шагов туда и обратно. Он не верил, что Ингвильда отпустит его не попрощавшись, но ведь солнце не спит, оно поднимается все выше. Скоро уже проснется дружина, Модольв велит сталкивать корабль, а ее все нет.

Шаги Ингвильды он услышал издалека – даже не услышал, а почувствовал, словно ее легкие ноги ступали прямо по его сердцу. Обернувшись, Хродмар всмотрелся: из-за деревьев на повороте тропы вылетела знакомая фигурка. Ингвильда бежала, как будто за ней кто-то гнался, и Хродмар сделал несколько торопливых шагов ей навстречу. С разбегу Ингвильда бросилась ему на грудь, вцепилась обеими руками в его плечи, как будто ей грозила опасность, и Хродмар поспешно обнял ее, прижал к плечу ее голову.

Несколько мгновений Ингвильда стояла неподвижно, стараясь отдышаться, как будто наконец достигла безопасного берега. Потом, словно проснувшись, она освободилась, вскинула голову, посмотрела в лицо Хродмару и отстранилась от него.

– Хродмар! – тихо воскликнула она, как будто умоляла о чем-то. – Послушай меня!

– Ты только ничего не бойся! – торопливо вставил Хродмар. Он видел, что ее ночная тревога не прошла. Ингвильда была бледна, вокруг ее глаз серели легкие тени. – Я тебя люблю.

– Ах, Хродмар! – с тоской сказала Ингвильда, и глаза ее наполнились слезами.

И у Хродмара вдруг похолодело сердце: он вспомнил, что вчера никто не спросил Ингвильду, согласна ли на это замужество она сама. Совсем недавно Хродмар не сомневался в ее любви, но почему же теперь она совсем не рада?

– Что случилось? – едва заметно хмурясь, спросил он. – Ты меня не любишь? Ты не рада, что мы вчера…

– Послушай! – перебила его Ингвильда и даже подняла руку, как будто хотела закрыть ему рот. – Послушай! Я…

– Что – ты? – требовательно спросил Хродмар.

Ему вспомнился Вильмунд. Может, Ингвильда все-таки хочет стать женой будущего конунга квиттов?

– Я… – Ингвильда не знала, как рассказать ему о том, что так мучило ее. – Я всю ночь не могла заснуть. Послушай. Я сама себя боюсь. Со мной делается что-то странное. Я вчера утром…

Хродмар вдруг вспомнил, как странно она вела себя вчера в гриднице перед тем, как приволокли Хёрдис. Не перебивая больше, он слушал путаные речи Ингвильды, и его светлые глаза темнели, как грозовое облако.

– Вчера утром я вдруг узнала, что Асольв вернется вечером, – говорила Ингвильда, пытаясь рассказывать хоть немного толковее. – Мне никто не говорил, когда он вернется, да и кто же мог знать? А я почему-то знала, что он ночует в Совином Гнезде у Торгнюра, – от него до нас всего день пути, мы всегда там ночуем, когда ездим отсюда в Кремнистый Склон и обратно. Так твердо знала, как будто мне кто-то сказал об этом! А мне никто не говорил! Я рассказала отцу, и он ответил, что… что во мне проснулось… Проснулся дар, который был у всех женщин нашего рода. Отец говорит: это кровь Синн-Ур-Берге. Помнишь, я вам рассказывала о ней. Многие женщины в нашем роду были ясновидящими, и я теперь… немного… вроде как тоже…

– Ну, и что из этого? – все еще хмурясь, спросил Хродмар. – Это чем-то нам мешает?

– А… Нет? – Ингвильда неуверенно повела плечами. – Я теперь тоже… немного… вроде как ведьма… Ведь Хёрдис…

– Ох! – воскликнул вдруг Хродмар. Он понял, в чем дело, и ощутил такое облегчение, как будто тащил на плечах «Тюленя» вместе с всей дружиной и вдруг сбросил. – И это все?

– А разве мало? – немного растерянно спросила Ингвильда.

– И ты боишься стать такой же ведьмой, как она?

– А вдруг?

– Нет! – Хродмар рассмеялся и покачал головой, снова обнял Ингвильду с чувством, что она вернулась и снова принадлежит ему. – Такой, как она, ты не будешь. Посмотри! – Он показал Ингвильде серебряную рукоять ножа на поясе – совсем нового, купленного на Остром мысу взамен того, что достался Хёрдис, – потом вынул его из ножен. – Этим ножом можно чистить рыбу, а можно темной ночью перерезать кому-нибудь горло. И так со всяким оружием. Все зависит от того, кто держит его в руках. Сама по себе сила не зла и не добра. Злым или добрым бывает только намерение. Только человеческая воля.

– Но это не то… – слабо начала Ингвильда.

– То самое! – уверенно перебил ее Хродмар. – Любой волшебный дар – это сила, это оружие, но не больше. Умение колдовать – не всегда зло. Хёрдис своим оружием творила зло. Но ведь ты – не она. Ты – другая, и твой дар будет совсем другим.

– Ты думаешь? – Ингвильда улыбнулась. Она еще не была уверена, прав ли Хродмар, но видела, что он вовсе не считает ее дар злом и не стал меньше любить ее из-за этого. И это уже было очень много! – Но мне страшно. Мне вчера казалось, что у меня так пусто в голове… Знаешь, если смотреть ночью на море, где нет ничего – ни корабля, ни лодки, ни бревна, даже волн нет. Только темная вода везде, сколько хватает глаз. И вдруг может появиться что угодно. Может приплыть хороший, красивый корабль… под красно-белым парусом с синей полосой, а может… может вдруг всплыть Мировая Змея*. И так легко, как будто земля не держит и можно взлететь. А я не хочу улетать!

Ингвильда прижалась к Хродмару, как будто ее уже что-то тянуло прочь. Тепло и сила его объятий давали ей блаженное чувство безопасности и счастья, уверенности, что ни одна беда не проникнет в кольцо его крепких рук.

– Не бойся! – Хродмар крепче прижал ее к себе. – Ты никуда не улетишь. Скоро ты уже будешь в нашей усадьбе, и там никакие ведьмы к тебе близко не подойдут. С моей матерью ты хорошо поладишь. Она, правда, не ясновидящая, но очень добрая и мудрая женщина.

Ингвильда вздохнула:

– Ты знаешь… Мне сейчас кажется, что мы с тобой еще не скоро увидимся. Море впереди совсем пустое, понимаешь?

Хродмар помолчал.

– Я не ясновидящий и не знаю, когда мы теперь увидимся, – сказал он. – Но я знаю: даже если это будет через год, через два года, я буду любить тебя так же сильно, как сейчас. Но ты же не думаешь, что твой отец откажется от слова?

Ингвильда промолчала, не поднимая глаз. Ей не хотелось порочить свой род, но она знала, как ее отец понимает честь. По мнению Фрейвида, истинная честь состояла в том, чтобы в любом деле суметь отстоять свою пользу.

Они стояли на самой тропе, возле младшего из двух «смотрельных камней». Вот он и увидел, молчаливый страж вечности, как маленькая девочка, приходившая когда-то поздороваться с ним, выросла и готова навсегда проститься с родным берегом, чтобы следовать дорогой своей судьбы.

Младший камень обозначает место, от которого нужно смотреть. А возле старшего камня, дающего ответ, уже качался на мягких утренних волнах «Тюлень». На Фьялльской отмели суетились люди, с землянки сняли крышу, двое товарищей несли на корабль последнего из хирдманов, который еще недостаточно оправился от болезни, чтобы встать на ноги.

– Возвращайся скорее! – взмолилась Ингвильда, стараясь выбросить из головы свои предчувствия и поверить, что судьба в их собственных руках. Сейчас Хродмар был ей ближе всех на свете, она доверяла ему больше, чем даже отцу или брату, и расстаться с ним ей было тяжело, как с частью себя самой. – Скорее приезжай за мной! Я буду тебя ждать! Ждать каждый день, ты понимаешь?

– Я вернусь так быстро, как только смогу! – уверял ее Хродмар, стараясь не подать вида, что нехорошее предчувствие сжимает ему сердце.

Ему захотелось просто взять ее на руки и отнести на «Тюленя». И все, через восемь дней они дома, в усадьбе Бьёрндален, и не надо будет гадать, сдержит ли слово Фрейвид Огниво. Но Хродмар подавил в себе этот порыв: похищение позорит невесту, и брак без согласия родных, приданого и свадебных даров лишает будущих детей их наследственных прав. Не для того же он выбрал себе в жены такую прекрасную и знатную девушку, чтобы их будущих детей считали незаконными!

Солнце встало уже немного в стороне от старшего камня – Середина Лета осталась позади. Возле «Тюленя» зазвучали голоса – звали Хродмара.

– Иди, иди! – Ингвильда старалась оттолкнуть его, через силу отстраняя лицо от поцелуев, и силы ее были на исходе. Долго прощаться – дольше мучаться, и она почти жалела, что вообще пришла сюда сегодня. – Иди же!

Она вырвалась из объятий Хродмара, отступила на несколько шагов, взмахнула руками.

– Иди! – отчаянно крикнула она, понимая, о чем он думает, и чувствуя, что еще несколько мгновений – и она сама пойдет с ним к кораблю. Но под молчаливо-бесстрастным взглядом стоячего камня она не могла решиться на такое нарушение долга перед родом. – Иди!

Хродмар подчинился. Повернувшись, он быстрым шагом пошел по тропинке к кораблю. Ингвильда смотрела ему в спину, прижав руки к лицу, и из глаз ей на пальцы неудержимо бежали горячие слезы. Теперь она знала, что чувствуют, когда говорят, что «разрывается сердце». Оно разрывается пополам, когда от тебя уходит тот, в ком твоя истинная жизнь. Она уже не помнила, как жила полтора месяца назад, пока еще не знала Хродмара. Это осталось в другой жизни, а прежней Ингвильды больше не было, была новая, неотделимая от него.

Он уходил, и по его быстрым уверенным движениям никто не заподозрил бы, что не так давно он был тяжело болен, обезображенного лица не было видно. Длинные светлые волосы мягко поблескивали под первыми лучами солнца, и в глазах Ингвильды Хродмар был красив, как сам Бальдр. Ее душа уходила с ним, а оставалась только пустая оболочка, для которой само существование будет томительной пустотой, пока он не вернется и не принесет ей ее саму. Наверное, о такой любви и говорят древние сказания, которые маленьким внучкам когда-то рассказывала Сигнехильда Мудрая. Сигурда Убийцу Дракона обманом заставили жениться на Гудрун, но как она любила его! Она не хотела жить, когда он умер.

Ночь мне казалась —

как в новолунье,

когда над Сигурдом

в горе сидела я;

мнилось, что волки

благо бы сделали,

если б меня

жизни лишили! [18]

вспоминала Ингвильда плач Гудрун, и ей хотелось не умереть, но заснуть на все время долгой разлуки и проснуться только тогда, когда Хродмар вернется и склонится над ней, чтобы он был первым, кого увидят ее глаза. И никакие волшебные силы не помогут ей перенести тяжесть этой разлуки.

И едва Ингвильда подумала об этом, как словно морская волна с силой толкнула ее в грудь. Уже знакомое пугающее ощущение провала в пустоту охватило ее, перед глазами вспыхнули, расцвели, понеслись шумным потоком вереницы неясных картин: она слышала тяжелую поступь великана и дрожь земли под ногами, в бурном море плясали на волнах десятки кораблей и толпы духов-двойников носились над темной водой, незнакомые голоса в чужой гриднице кричали славу кому-то, мечи бились о щиты в Долине Тинга, но кого они одобряли, кого проклинали?

Схватившись за голову, Ингвильда села, почти упала на землю, не сознавая, где она и кто она. Целый мир, зeмли и годы разом вошли в ее душу. Нестерпимая тяжесть придавила ее к земле. Если таков он, чудесный дар ясновидения, то какой же человек его выдержит?

«Хороший хозяин каждому работнику дает задание по силам! – вдруг вспомнился ей голос бабушки. – Так и боги. Они не возлагают на плечи людей непосильного бремени – только то, что по силам. А кто еще не знает своих сил, ищи – и найдешь».

Ингвильда открыла глаза. Она сидела на земле, на влажном от росы мху с мелкой травой, прислонясь плечом к черному округлому боку стоячего камня, трезво-холодному в этот ранний час. Чтобы понять, где будет солнце в переломный день года, нужно сначала узнать, откуда смотреть. Чтобы понять цель и смысл своей судьбы, нужно сначала узнать себя. Ингвильда сделала только первый шаг на этом пути, и от трудности его у нее подогнулись ноги.

Красивый корабль отошел от берега. Блестели под солнцем мокрые лопасти весел – гребцы вели «Тюленя» на широкий простор, туда, где его подхватит ветер. Ингвильда уже не видела Хродмара, но вместо прежних отчаянья и пустоты вдруг ощутила в сердце стойкое тепло. Пусть сейчас им приходится расстаться – душа ее будет с ним всегда.

Она вытерла лицо, поднялась и поспешно вышла к самому берегу. «Тюлень» проходил мимо нее, она смотрела сверху и видела каждого человека на скамьях. Она видела Хродмара; вот он поднял голову и заметил ее. Руки его лежали на весле, но он кивнул ей, улыбнулся издалека. Ингвильда подняла обе руки над головой и широко помахала ему. Она будет его ждать. И какие бы пугающие видения ни бросал ей ее нежданно обретенный дар, она будет верить в добрую судьбу. Если не верить, то и жить станет незачем.

Глава 4

Прищурившись, Хродмар всматривался в знакомые очертания берега. Уже отчетливо был виден Дозорный мыс, стороживший горловину Аскефьорда, а на мысу мелькало неясное движение: их тоже заметили. Раньше самыми лучшими в дружине Модольва глазами обладал Геллир. Теперь же Геллир по старой памяти еще сидел на привычной скамье со своим длинным носовым веслом, к которому за долгие годы привыкли его сильные руки, но веки его опущены над мертвыми, навсегда погасшими глазами. Лицо хирдмана было неподвижно и спокойно, но он не мог не думать о том, что сидит на весле, как видно, в последний раз.

Ездить может хромой,

безрукий – пасти,

сражаться – глухой;

даже слепец

до сожженья полезен —

что толку от трупа? [19]

так говорил Повелитель Битв. Хродмар вспомнил рассказ об одном хирдмане, который, лишившись в бою ноги, продолжал сражаться, опираясь коленом о корабельную скамью. Человек с любым увечьем может найти себе применение – но и сам Один не нашел достойного дела для слепца. На что годится ослепший воин? Только складывать саги о прошлых походах и подвигах, чтобы долгими зимними вечерами заставлять слушателей дивиться чужой доблести, создавать в сердцах мальчишек нетерпеливую жажду воинской славы и тяжко терзать собственную душу. Кто больше всех имел, тот больше и потеряет, осенило вдруг Хродмара горькое открытие.

Берег быстро приближался, и на сердце Хродмара посветлело от близости дома. Самые трудные дороги легче для того, кто в конце их видит огонь родного очага, а над почетным хозяйским сиденьем – меч славного предка, зазубренный в легендарных битвах.

С Дозорного мыса уже поднимался в небо столб густого дыма – знак о прибытии корабля. Обойдя мыс, «Тюлень» вошел в Аскефьорд. Здесь они были дома, хотя по самому фьорду предстояло плыть еще долго – от горловины до вершины был целый день пешего пути. Для обороны это место было удобным: в прибрежных скалах имелось лишь пять низких песчаных площадок, годных для причаливания большого корабля. Возле каждой из них стояла большая усадьба знатного хёльда*, одного их тех, кто был среди первых жителей этого древнего места. Усадьба Бьёрндален, где родился Хродмар, тоже принадлежала к «стражам причалов». На зеленых лужайках между скалами стояли небольшие дворики бондов* и рыбаков, везде качали верхушками сосны и ели – довольно густо населенный Аскефьорд сохранил очень много леса, который оберегал его от суровых ветров.

Усадьба конунга – Ясеневый Двор – на вид не отличалась от жилья любого из хёльдов. Она располагалась поодаль от моря, ее крыши едва виднелись между деревьями, но зато корабельные сараи конунга стояли прямо над самой большой причальной площадкой. С корабля Хродмар видел, как вдоль фьорда бегут люди, все приветственно машут им руками. Вон из ворот усадьбы Фюрберг вихрем вылетел всадник и помчался по тропе в глубь берега – это Херкир хёльд послал гонца к своей сестре в усадьбу Гленне. «Тюлень» давно здесь ждут, скоро соберется народ со всего фьорда.

Под старыми соснами у Конунгова причала тоже суетилась толпа, и Хродмар отвернулся. Всю дорогу он собирался с духом, не зная, как предстанет перед людьми с таким лицом, но так и не собрался.

– Не будем здесь приставать! – сказал Модольв, пристально поглядывая на племянника. – Сначала стоит заглянуть домой. Я думаю, первой нам следует успокоить твою мать. А Торбранд конунг подождет.

Хродмар кивнул, бессознательно оправил косу, глядя на три огромные ели на берегу, за которыми вскоре покажется причал Бьёрндалена. После болезни он стал заплетать волосы в две косы, как носили знатные фьялли. Раньше он оставлял волосы распущенными, гордясь их красотой и блеском. Теперь же, когда это украшение у него осталось единственным, Хродмару стало казаться, что красота волос неуместна рядом с обезображенным лицом и только подчеркивает его уродство. С двумя косами и маленькой светлой бородкой, которую он в последнее время отпустил, чтобы спрятать хотя бы половину лица, он сразу стал казаться старше.

Радуясь, что по его новому лицу никто не сумеет определить его душевное состояние, Хродмар притворялся спокойным, но его сердце то билось быстро, то почти замирало, дыхание теснилось, и волосы на висках взмокли. То, что он уже однажды пережил на Фьялльской отмели, предстояло пережить еще раз. При виде знакомых с рождения берегов и построек Аскефьорда Хродмар сильнее ощущал, как изменился он сам. Он без труда узнавал каждый камень на берегу, но узнают ли его? Невольно Хродмар поднимал руку, касался кончиками пальцев бугристых рубцов на щеках. Невозможно было поверить, что все осталось прежним, а сам он непоправимо изменился. Нет, это не сон, и проснуться не удастся. Ему уже не быть прежним Хродмаром Щеголем, мимо которого редкая женщина могла пройти, не обернувшись. И прежним ему не бывать. Никогда.

– Не грусти, Щеголь! – с грубоватым весельем крикнул ему со своего высокого сиденья кормчий Вестмар. – Мы все теперь не красавцы! Меня теперь не узнает родной сын! Бедный мальчик подумает, что за ним явился бергбур* из Дымной горы! Ему всегда Аса обещала, что его бергбур заберет, если он спать не будет!

Но шутки его никто не поддержал, сам Хродмар даже для вида не улыбнулся. Если больше всех теряет тот, кто больше всех имел, то Хродмар был обезображен «гнилой смертью» сильнее, чем кто-либо другой.

Корабль шел мимо трех елей. В Аскефьорде их называли Троллями и рассказывали детям, что днем они стоят в облике деревьев, а ночью выходят в дозор и охраняют покой фьорда, расхаживая вдоль берега. Самое занятное, что, и выйдя из детства, каждый в душе продолжал в это верить. Ветер шевелил лохматые лапы Троллей, словно они приветственно машут вернувшимся. И при виде их у Хродмара чуть-чуть полегчало на сердце: ему показалось, что еловые тролли его узнали.

За елями-великанами открывалась Медвежья долина, в которой стояла усадьба Бьёрндален. Вот корабельный сарай, несколько рабов возятся возле лодки на берегу, разбирая снасти. Хродмар узнал домочадцев своей усадьбы и снова подумал: они смогут узнать его только по одежде. Но это рабы. А как он предстанет перед матерью?

«Тюлень» коснулся днищем песка, рабы, опомнившись, бросили свои снасти и со всех ног кинулись в усадьбу предупредить хозяев. Хирдманы по одному прыгали в воду и брели на берег. Мало кому хотелось торопиться. Больше или меньше, но страх показаться на глаза домашним испытывали все. Всего шесть человек из всей дружины, считая Модольва, вернулись домой такими же, какими ушли.

– Не мучайтесь дурью! – с присущей ему прямотой посоветовал товарищам Вестмар. – Скажите спасибо норнам и богине Эйр, что вообще вернулись. Если бы вас сожгли и закопали под тем курганом на Квиттинге, ваши жены и дети обрадовались бы еще меньше.

Но и без его советов хирдманы помнили – двадцать семь семей осиротело и им придется взглянуть в глаза родным умерших. А этого не ждут – ведь они ходили в мирный торговый поход.

– Послушай-ка! – Модольв положил руку на плечо Хродмару. – Тебе, как видно, не очень-то хочется идти первым. Подожди здесь. Я пойду сначала сам, а потом… Потом видно будет.

Хродмар молча кивнул. Модольв подумал, что болезнь сделала его племянника молчаливее и, возможно, мудрее. Для него не прошло бесследно то открытие, что любой знатный вождь, будь он хоть красивее самого Бальдра, так же беззащитен перед превратностями судьбы, как последний чумазый раб из свинарника.

«Тюленя» вытащили на берег, хирдманы принялись разбирать весла, снимать и сворачивать парус. А Модольв пошел к усадьбе.

Едва он вступил на двор, как из хозяйского дома ему навстречу выскочили несколько человек – и первой Модольв увидел свою сестру Стейнвёр, ее головное покрывало с широкой синей лентой из шелка, ее лицо, немного увядшее, но еще красивое. У Модольва дрогнуло сердце – в памяти его ожил Хродмар, такой, каким он был и какого он почти забыл за последний месяц. Хродмар был похож на мать.

За спиной фру Стейнвёр виднелась плечистая фигура Кари ярла. Неторопливый и основательный, он был выше жены на целую голову, и возле него подвижная, легко сложенная фру Стейнвёр казалась белкой рядом с медведем. В усадьбе шутили, что боги смешали Стейнвёр и Кари, а потом разделили пополам – вот Хродмар и получился как раз таким, как нужно.

– Модольв! Модольв ярл! – воскликнуло разом несколько голосов.

Фру Стейнвёр подбежала к брату, звеня ключами и амулетами, словно воин полным снаряжением.

– Где вы пропадали так долго? Что случилось? Где Хродмар? – торопливо сыпала она вопросами, не в силах дождаться ответов.

– Нам не очень-то повезло в этом походе, – издалека, как искусный сказитель, начал Модольв. – На Квиттинге нас прихватила болезнь…

– Какая болезнь? – воскликнула фру Стейнвёр и зачастила, теребя брата за кожаный рукав: – Я так и знала! Так и знала! Вы поплыли в дурной день, я говорила вам, но конунгу не терпелось! Знамения предвещали беду! Ведь Стуре-Одд бросал прутья! [20] Что за болезнь?

– «Гнилая смерть», – осторожно ответил Модольв. – И многие у нас заболели…

– «Гнилая смерть»… – повторила Стейнвёр и вдруг застыла, все ее суетливое оживление пропало.

Краска схлынула с ее лица, глаза стали огромными. Фру Стейнвёр отшатнулась от брата, прижала руку ко рту и застыла, точно замороженная.

– Что… Что с моим сыном… – почти в беспамятстве от ужаса пробормотала она, боясь самого страшного и не желая верить, что это возможно.

– Хродмар тоже болел… – сказал Модольв. Глаза Стейнвёр стали как две стеклянные бусины, и он не смог дольше тянуть. – Он жив, сестра, жив! Он совсем выздоровел. Вот только не знаю, сможешь ли ты теперь узнать своего сына. От прежнего Хродмара остались только глаза и волосы. А остальное…

Из глаз Стейнвёр хлынули слезы, словно весеннее солнце могучим ударом тепла растопило зимние льды в горах.

– Где… где он? – нетерпеливо воскликнула она. В ней кипели разом и тревога, и облегчение, и гнев на брата, который так ее напугал.

– Он там, на берегу, возле корабля. Он не знает, как показаться тебе на глаза…

Фру Стейнвёр, не находя слов и не в силах справиться с судорогой в горле, досадливо махнула на него руками и бросилась бежать за ворота.

Хродмар медленно шел знакомой дорогой к усадьбе, уже чувствуя, как сейчас вопьются в его лицо десятки изумленных, испуганных, недоумевающих глаз домочадцев. Вот впереди показались ворота усадьбы с двумя старыми медвежьими черепами на верхушках воротных столбов; вот маленькая женская фигурка вылетела из-за створок и со всех ног бежит ему навстречу. У Хродмара дрогнуло сердце, стукнулось где-то возле горла: с одного взгляда он узнал мать. Да и как можно не узнать ее? Она бежала, как на пожар, подол рубахи путался у нее в ногах, длинные концы головного покрывала вились за спиной, едва поспевая, а руки были протянуты вперед. И Хродмару вдруг стало нестерпимо стыдно. Как он мог подумать, что мать не узнает его? Или что он станет менее дорог ей?

Стейнвёр подбежала, только мельком глянула в лицо Хродмару и сильно обняла его, как будто сына у нее отнимали.

– Мальчик мой! – вскрикнула она сквозь слезы. – Как вы меня испугали! Вот же дурень мой братец! «Гнилая смерть»… Он так говорил, как будто ты умер!

– Я не умер, матушка, – тихо сказал Хродмар, поверх головы фру Стейнвёр глядя на подходящего отца, на людей за его спиной. – Но у нас умерло двадцать семь человек.

– Это много! – Стейнвёр оторвалась от груди Хродмара, но одной рукой держалась за его плечо, вытерла лицо длинным краем головного покрывала. – Это очень много для торгового похода! – взяв себя в руки, сказала она. – А конунг ждал вас с таким нетерпением, как будто вы должны привезти ему невесту. Он…

– Он уже хотел посылать Халльмунда Могучего искать вас, – добавил Кари ярл, подходя ближе. – Он ждет железо… А железо вы привезли?

– Железо мы привезли, – подтвердил Хродмар.

Он заметил, как скользнул по его лицу взгляд отца – скользнул и метнулся в сторону. Даже самым близким и любящим людям нелегко привыкнуть, что у него теперь совсем другое лицо.

– Ничего, ты ведь остался тот же самый! – Стейнвёр, перекинув взгляд с мужа на сына, бодро похлопала Хродмара по плечу. Опомнившись от первого потрясения, она снова обрела равновесие и доброе расположение духа. – Змея меняет шкуру каждый год и все же остается змеей. Так и человек: если ты был достойным человеком раньше, то и в новой шкуре ты им останешься. А что до невест…

– У меня теперь есть невеста! – поспешно сказал Хродмар. Ему было немного жаль мать, на которую обрушилось разом столько новостей, но он считал, что родным нужно узнать все сразу и ко всему сразу начинать привыкать. – Простите, что я выбрал невесту, не спросив вас, но я не мог иначе. Это очень хорошая девушка, и род ее не хуже нашего – она дочь квиттинского хёвдинга…

– И всю эту сагу нам предстоит узнать, стоя на дороге? – спросил невозмутимый Кари ярл. – Пойдем-ка к очагу, сын, – там ты можешь удивлять нас хоть до ночи!

– Да, пойдемте! – заторопилась Стейнвёр. – Эй, режьте бычка, того, черного, зовите людей! Всю дружину, всех людей в усадьбе! И пошлите за Стуре-Оддом! И к Арнвиду Сосновой Игле! Ну, и к Кольбейну Косматому тоже, пусть не болтает, что мы-де его не любим! У нас будет большой пир!

– И в честь умерших, и в честь будущей невестки! – подхватил Кари ярл. – Это вы неплохо придумали!

Из-за стволов редкого сосняка со стороны горловины фьорда вылетел всадник. Мужчина лет двадцати пяти, с короткой светлой бородкой и гривной в виде серебряной змеи на шее приветственно махал издалека.

– Эй, Хродмар! – весело кричал он. – Конунг на тебя гневается! Он так ждал тебя, даже посылал гадать о твоем возвращении, а ты к нему даже не завернул! Это квитты научили тебя быть таким неучтивым?

– Дай же мне самой обнять сначала моего сына! – крикнула фру Стейнвёр. Понимая чувства Хродмара, она шагнула вперед, словно хотела заслонить его от глаз всадника, но лицо Хродмара все равно возвышалось над ее головой. – Я знаю конунга – ему наверняка не терпится послать его в новый поход!

– Однако Торбранд конунг упрям! – сказал за ее спиной Кари ярл. – Если он так быстро прислал за Хродмаром, значит, у него на дворе тоже режут скотину и катят бочонки с пивом. Ступайте все переоденьтесь – занимательную сагу о железе, «гнилой смерти» и невесте Хродмара мы будем слушать не у нашего очага, а в Ясеневом Дворе.

Всадник тем временем приблизился, осадил коня.

– Здравствуй, Снеколль! – крикнул ему Хродмар, подняв голову навстречу. Рано или поздно через это придется пройти – так нечего тянуть.

– Э… Здравствуй… – ошалело выговорил всадник. У него было такое изумленное лицо, как будто он шагнул через порог дружинного дома, а оказался в спальне кюны. Его-то никто не успел предупредить и подготовить. Конечно, он узнал Хродмара сына Кари, с которым был знаком уже семь лет, но не сразу взял в толк, что с ним случилось. – Хродмар… Да ты ли это? Или какой-то мерзкий тролль украл твое лицо, а взамен оставил…

Снеколль запнулся, постепенно осознавая произошедшее.

– Может быть, тролли украли лицо моего сына, но его сердце осталось при нем! – гордо воскликнула Стейнвёр, готовая защищать свое дитя хоть перед всем светом. – Его доблести не убыло ни капли! И если кто усомнится в этом, так сразу поймет, что сильно ошибся!

Снеколль глуповато похлопал глазами. Он уже сообразил, что случилось, устыдился своих слов и лихорадочно думал, как бы повеселее извиниться, чтобы больше не обидеть товарища. А Хродмар даже усмехнулся, видя его растерянность. Надо привыкать. Теперь такое повторится еще не раз.


Усадьба конунга фьяллей была построена вокруг ясеня, который и дал усадьбе название – Ясеневый Двор. Огромный ствол возвышался посередине палаты, а крона шумела над крышей. Ясень делил гридницу конунгов на две половины и мешал видеть противоположную сторону, и поэтому места распределялись не так, как принято: высокое сиденье самого конунга было позади ясеня, посередине короткой дальней стены, по левую руку от него был женский стол, а по правую – почетный мужской. Гости менее почетные сидели в ближней к дверям половине гридницы. На одном из почетных мест сейчас сидел Модольв, а на другом – Хродмар. Торбранд конунг и его дружина уже выслушали их рассказ о плавании к Острому мысу, и теперь в гриднице висел гул голосов – здесь нашлось что обсудить.

– Значит, Стюрмир конунг отказался продать вам железо? – переспросил Торбранд конунг.

Отставив кубок, он покусывал соломинку, и в его водянистых глазах плавало раздумье. Торбранду сыну Тородда было тридцать пять лет, но в его светло-русых косах на висках уже заметна была седина. Он был некрасив – с острыми чертами лица, крупным носом, нависавшим над широким тонкогубым ртом. Бледность и светлые волосы делали его внешность бесцветной и невыразительной, но пристальный и умный взгляд блекло-голубых глаз быстро рассеивал это впечатление. Враги называли Торбранда конунга Троллем. К тому же он был умен и осторожен, ему везло в походах, и за девять лет своего правления он не проиграл ни одной битвы.

– Нельзя сказать, чтобы он отказывался, – уточнил Модольв. – Но подобные цены, по сути дела, можно посчитать отказом. На них особенно настаивал его родич Гримкель Черная Борода, из рода Лейрингов.

– Гримкель – глупец! – Торбранд конунг махнул рукой с зажатой в пальцах соломинкой, как будто отмел недостойного прочь. – Он очень нахален, но только в тех пределах, которые ему положит конунг. Никогда он не решился бы на ссору с вами без позволения Стюрмира. Какова лошадка, такова и уздечка!

– Так что он там говорил про меня? – требовательно крикнула с середины женского стола кюна Бломменатт. – Я что-то плохо расслышала. Расскажи еще раз, Модольв ярл, и погромче. Пусть все люди слышат, что о нас думают квитты!

Торбранд конунг покосился на жену. Гримкель Черная Борода – не мудрец, но во мнении о кюне Бломменатт не слишком ошибся. Это была весьма честолюбивая женщина; у нее имелось двое сыновей, и она никак не могла смириться с тем, что конунгом станет только один из них, Тормунд, а Торгейру, ее любимцу, чуть ли не всю жизнь придется дожидаться престола. Но ведь Торгейр ничуть не хуже старшего брата, а значит, конунг просто обязан завоевать для младшего сына еще одну державу! «Что тут такого особенного?» – с воодушевлением говорила она на пирах и оглядывалась, словно удивляясь, что среди сотни доблестных воинов, сидящих за столами, ни у кого нет большого желания ее поддержать. Она была не глупа, но никогда не задумывалась о том, чего будет стоить другим людям исполнение ее желаний.

Торбранд конунг на это обыкновенно отвечал, что он не будет возражать, если его взрослый сын отправится на завоевание новой державы, но кюна Бломменатт считала, что эту задачу должен взять на себя отец. Торбранд конунг никогда не позволял жене руководить собой, но слухи о ее честолюбивых мечтах распространялись по всему Морскому Пути и порождали множество ненужных разговоров и сложностей. И в своем последнем походе Модольв ярл, кстати двоюродный брат кюны, как раз и пожал плоды ее неразумного честолюбия.

– Я бы лучше попросил Модольва ярла припомнить, что еще говорил Гримкель Черная Борода о нашем оружии и наших кораблях, – сказал Торбранд конунг, взглядом позволив родичу не замечать вопроса кюны. – Не обещал ли он забить нам в глотку то железо, которое вы честно хотели купить?

– Если и не обещал, то только потому, что постыдился Фрейвида Огниво, – вместо дяди ответил Хродмар. – Если бы не Фрейвид, то Гримкеля удалось бы успокоить только мечом. Ему не терпелось подраться.

– Все дело в желании – кто очень сильно хочет, тот непременно добьется! – заметил Хравн хёльд из усадьбы Пологий Холм. – А драку найти гораздо легче, чем дружбу.

– И в этом я бы охотно ему помог! – сказал Хродмар. – Самого Фрейвида хёвдинга нельзя обвинить в неуважении к гостям, но прочие квитты обходились с нами не слишком дружелюбно. У них немало удальцов, кому хочется испытать свою удачу! Старший сын их конунга считает себя совсем взрослым и задирает всех встречных.

– Сколько ему лет? – ревниво спросила кюна Бломменатт.

– Семнадцать, надо полагать. Этим летом он уехал от воспитателя к отцу.

– И его воспитателем, мне думается, был Фрейвид Огниво? – уточнил Торбранд конунг.

– Да.

– Твой будущий родич? – слегка улыбнувшись, спросил конунг. Когда он улыбался, уголки его губ не приподнимались, как у всех людей, а опускались вниз, а глаза оставались пронзительно внимательными.

– Да, – просто ответил Хродмар.

– Выходит, что и сын конунга тебе вроде родича! – крикнул Снеколль Китовое Ребро.

– Нет. – Хродмар решительно мотнул головой. – С ним я ничего общего иметь не желаю. Мы с ним условились встретиться снова через полгода, на Середине Зимы.

– Зачем? – Торбранд конунг поднял брови, но по глазам его было видно, что он уже и сам догадался.

– Он тоже хотел стать зятем Фрейвида, надо полагать, – невозмутимо ответил Хродмар.

– А что об этом думает сам Фрейвид?

– О Фрейвиде никогда нельзя знать наверняка, что он думает! – вставил Модольв. – Он как неверный лед – если на вид все гладко, это еще не значит, что можно смело ставить ногу. Но его дочь выбрала Хродмара, и он согласился с ее выбором.

Люди в гриднице одобрительно засмеялись, раздались выкрики, посыпались вопросы о сроке свадьбы, размерах приданого и красоте невесты. Хродмар слушал все это с невозмутимым лицом и только дышал чуть чаще.

– Дочь Фрейвида – очень красивая девушка! – подчеркнуто четко выговорил Модольв, повысив голос. «Не думайте, что теперь за Хродмара согласится выйти только уродина», – звучало в его словах, и очень многие поняли его правильно. – Она разумна, учтива, хорошая хозяйка. Она знает целебные травы и умеет ходить за больными. Если бы не она, то едва ли хоть кто-то из моей дружины вернулся бы домой.

– Такая невеста стоит недешево! – заметила кюна Бломменатт.

В голосе ее сквозил оттенок тщательно скрываемой ревности. Любые достоинства других женщин она воспринимала как вызов. К тому же ей было неприятно, что в ее близкой родне завелся такой урод, каким стал теперь Хродмар; она досадовала на племянника, будто он сам был виноват, стыдилась этой глупой досады, а из-за этого стыда злилась еще сильнее и теперь выискивала в поведении Хродмара промахи, которые могли бы оправдать ее досаду.

– И вы думаете, что Фрейвид Огниво легко отдаст ее вам? – продолжала кюна. – Если правда все то, что я о нем слышала, этот человек не упустит своей выгоды. Мне думается, что за сына конунга Фрейвид отдаст дочь гораздо охотнее, чем за тебя. Ведь он так и не довел дело до настоящего обручения?

– Послушай, сестра… – начал Модольв, бросив тревожный взгляд на лицо Хродмара.

– Послушай, госпожа! – перебивая его, веско произнес Хродмар. Поднявшись на ноги, он повернулся так, чтобы лучше видеть кюну за женским столом, и положил руки на пояс. – Я не знаю и не хочу знать, что там думает и замышляет Фрейвид хёвдинг. Но его дочь будет моей женой, даже если мне придется сходить за ней в Нифльхель*. Так будет, что бы ни случилось. И я прошу это запомнить всех, кто сомневается в моей удаче!

– Вот теперь я узнаю прежнего Хродмара сына Кари! – с удовольствием воскликнул Торбранд конунг, пока обиженная кюна подыскивала ответ. – Ты вернулся таким же, каким уплывал! А в твоей удаче глупо сомневаться, если проклятие квиттинской ведьмы вместо гибели принесло тебе хорошую невесту! Пожалуй, я отдам тебе «Кленовый Дракон». Что ты скажешь на это?

– Я рад, что ты доверяешь мне, – ответил Хродмар. – А сам себе я всегда доверял!

– А могу я узнать, о каком походе ты говоришь, конунг? – подал голос Кари ярл. – Думаю, это любопытно не мне одному.

Хирдманы в гриднице одобрительно зашумели, но быстро умолкли, чтобы не мешать конунгу ответить.

– Странно мне слышать такой вопрос! – ответил Торбранд конунг, и в его глазах сверкнуло скрытое лукавство. – Твой сын, Кари ярл, не задал мне его. Должно быть, он лучше всех понял меня. Скажи этим храбрым мужам, Хродмар ярл, куда бы ты повел свой новый корабль?

– Если я хоть что-нибудь понимаю, то нос моего корабля повернется на юг, к Квиттингу. К Острому мысу, где живет Гримкель! – уверенно ответил Хродмар. Краешком сознания он успел отметить, что «Хродмар ярл» звучит очень даже неплохо, особенно в устах конунга. – Гримкель Черная Борода так сильно хочет с нами встретиться, что жестоко было бы лишить его этой радости!

Торбранд конунг рассмеялся, вслед за ним засмеялись и все хирдманы, видя, что Хродмар все правильно понял. Даже кюна Бломменатт решила позабыть неучтивый ответ и глянула на Хродмара благосклонно: ведь его слова отвечали и ее самым заветным желаниям.

– Стюрмир конунг не нанес нам обид… пока еще, – переждав смех, продолжал Торбранд конунг. – Но о нас неучтиво говорил Гримкель ярл. Вот мы и поговорим с Гримкелем ярлом, кто кому забьет в глотку железо. Ну… – конунг задумчиво подвигал бровями, – если же Стюрмир конунг посчитает себя оскорбленным и пожелает вступиться за родича… Как ты думаешь, Хродмар ярл, что тогда будет?


Хродмар сын Кари и раньше считался любимцем Торбранда конунга, и причиной тому было не только их родство. Торбранд конунг был человеком отважным, но осторожным и расчетливым. Умея крепко держать себя в руках, он чувствовал расположение к людям, способным на порывы и безрассудство как в любви, так и в ненависти. Открытый и смелый сын Кари ярла нравился ему, и с двенадцати лет Хродмару не раз приходилось сопровождать Торбранда конунга в походах. Милость конунга, отдавшего Хродмару под начало один из своих кораблей с дружиной, никого не удивила. И по пути к Острому мысу, откуда его родичи в последний раз отплыли так бесславно, конунг собирался непременно остановиться возле Прибрежного Дома и проверить, выполнил ли Фрейвид хёвдинг свое обещание утопить ведьму. «Мы заберем твою невесту, Хродмар, и по возвращении справим свадьбу! – говорил он. – Надеюсь, согласие конунга уничтожит все сомнения Фрейвида и убедит в том, что его дочь будут рады принять в Аскефьорде».

Подготовка к походу шла вовсю, оба берега фьорда были заняты вытащенными на песок кораблями, и каждый день подходили новые. «Кленовым Драконом», доставшимся под начало Хродмару, назывался дреки* на двадцать восемь скамей. На носу его возвышалась вырезанная из клена голова дракона с длинными загнутыми рогами, как у козла. Почти все драконьи головы на боевых кораблях фьяллей имели такие рога, как напоминание о небесных козлах, запряженных в колесницу Тора. Хродмар гордился выпавшей ему честью: после того как в прошлогоднем походе умер, простудившись, Хармунд Овсянка, конунгов ярл, собиравший дань с жителей дальних островов, многие люди постарше и с заслугами метили на его место. Хродмар не скрывал радости, что конунг выбрал именно его, но в то же время полагал это вполне естественным. Хуже других он себя никогда не считал.

Хродмар велел заново проконопатить корабль и сам проводил возле него целые дни. Его прежние тревоги из-за обезображенного лица отступили и уже казались смешными. Во всяком случае, Хродмар был уверен, что вследствие этого похода на Квиттинг приобрел гораздо больше, чем потерял. «Кленовый Дракон» и Ингвильда – а взамен лишь несколько жалких рубцов на лице! «Эти рубцы украсят тебя не хуже боевых шрамов! – сказала ему мать. – Они покажут всем твою большую удачу, потому что ты перенес такую страшную болезнь и остался жив!» А поскольку ни для какого человека нет украшения лучше, чем удача, Хродмар был согласен с матерью.

В полдень фру Стейнвёр прислала за Хродмаром: перед новым походом ей хотелось почаще видеть его. Отослав раба назад, Хродмар присел на бревно, чтобы перевязать красный ремешок на башмаке.

Вдруг кто-то прыгнул сзади ему на плечи; мгновенно Хродмар скрутил нападавшего и со всей возможной осторожностью опустил его на песок. Это был Тормунд, одиннадцатилетний старший сын конунга.

– А, ты не заметил, как я подошел! – орал мальчишка, яростно дрыгая ногами, стараясь вырваться, но Хродмар держал его крепко. – Если бы я шел с оружием, то сейчас в тебе была бы уже пара дырок!

– Если бы ты шел с оружием, то я не дал бы тебе подойти так близко! – уверенно возразил Хродмар. – Настоящий воин должен чувствовать врага за сто шагов.

Наконец мальчик перестал брыкаться, и Хродмар выпустил его. Оба сына Торбранда конунга унаследовали его боевой дух в полной мере и целые дни проводили среди дружины, возле кораблей.

– Я тоже настоящий воин! – гордо заявил Тормунд, сев на песок. – Меня тоже возьмут в этот поход. А раз я пойду на корабле с дружиной, то тебе придется называть меня Тормунд конунг, ага!

– Конунгом тебя назовут, когда ты сам поведешь дружину, – непреклонно возразил Хродмар. Он понимал желание мальчика поскорее отличиться, но сам привык гордиться только тем, на что действительно имел право. – И кто это тебе сказал, что ты пойдешь в этот поход?

– Это мать сказала.

– Тебе?

– Отцу.

– А он что ей ответил?

– Что подумает.

– Тогда я бы на твоем месте не спешил радоваться, – честно предупредил Хродмар. – Если бы твой отец собирался взять тебя в поход, он додумался бы и сам, без подсказок матери. И тебе ведь еще не вручили меч? А без меча какой же конунг?

Тормунд надулся. До получения меча ему оставалось не меньше года. И он понимал, что независимо от желания матери, которая хотела, чтобы ее старший сын участвовал в завоевании новой державы, решение остается за отцом.

– А говорят, что этот корабль теперь будет называться «Рябой Дракон»! – сказал он чуть погодя, надеясь отчасти отомстить Хродмару.

Хродмар промолчал.

– А отчего ты не спросишь, кто так говорит? – спросил Тормунд, обиженный невниманием к своей новости. По его мнению, любой достойный человек должен был взвиться над берегом, хватаясь за меч и изрыгая проклятья.

– А я и сам знаю, – равнодушно ответил Хродмар. Взрослый человек увидел бы, чего ему стоит это равнодушие, но Тормунд еще не дорос до такой проницательности.

– Кто? – тут же спросил мальчик.

– А хотя бы Асвальд Сутулый. Что, угадал?

Тормунд угрюмо кивнул, раздосадованный, что его загадка оказалась так проста, а потом потребовал:

– Расскажи мне про ведьму!

– Про какую ведьму?

– Про квиттинскую. Которая наслала на вас мор. Ее утопили, да?

– Надо полагать, что да. Фрейвид Огниво обещал утопить ее, чтобы она больше никому не вредила. Если тебе, Тормунд конунг, что-нибудь подобное встретится в походах, то имей в виду: перед тем как убить ведьму или колдуна, нужно надеть им на голову кожаный мешок. А иначе они смогут своими мертвыми глазами вредить и после смерти.

– Вот попадись мне ведьма… – мечтательно начал Тормунд. – Ну, расскажи мне про нее!

– Да ведь ты уже слышал. Не меньше восьми раз, надо полагать.

– Ну, я забыл. Расскажи!

Но Хродмару не очень-то хотелось возвращаться воспоминаниями к Хёрдис. Его мысли занимала ее сестра, так на нее не похожая. В его представлении они были как свет и мрак, прекрасный светлый альв и темный, подземный, прекрасная богиня Фрейя и мрачная великанша Хель. Хродмар с нетерпением считал дни до начала похода и был твердо намерен вернуться вместе с Ингвильдой, увезти ее даже без согласия Фрейвида, если тот добром не захочет сдержать слова. Неотвязная тоска по ней томила и мучила его; невеста уже стала частью его самого, и то, что она осталась так далеко, во власти каких-то чужих людей, казалось ему нелепостью, которую нужно как можно скорее исправить. Вся его душа сосредоточилась на воспоминании о ней, о том, как они были вместе; Хродмар как наяву видел перед собой ее глаза, ощущал тепло ее рук, и весь окружающий мир, где ее не было, казался сном. Настоящая его жизнь была там, где осталась она, и всем существом Хродмар стремился поскорее соединиться с ней. Даже «Кленовый Дракон» и звание ярла были лишь временным утешением. Днем, среди людей, Хродмару было приятно ощущать на себе уважительные и завистливые взгляды, слышать обращение «Хродмар ярл», но вечерами, засыпая, он томился и понимал, что без Ингвильды все это не имеет особой цены. У него было сердце, и потому одно удовлетворенное честолюбие не могло сделать его счастливым.

– А где твой брат? – спросил он у Тормунда, надеясь отвлечь мальчика от разговора о Квиттинге.

Тормунд презрительно сморщил нос:

– А, дома валяется!

– Отчего же?

– Мать не пустила. Говорит, он прихворнул. У него руки такие горячие, а глаза красные…

– Что?!

Вот теперь Хродмар взвился над песком, впился взглядом в лицо мальчика, и глаза его так вспыхнули, что Тормунду стало страшно. Все-таки он еще не привык к изменившемуся лицу своего давнего приятеля и иногда побаивался, не тролль ли какой-нибудь вернулся к ним вместо Хродмара.

– Глаза красные? – осипшим голосом переспросил Хродмар. Невидимая холодная рука схватила его за горло и сжала. – А глотать не больно?

– Не знаю… – опасливо и растерянно отозвался Тормунд и тихонько отполз по песку в сторонку. – Я пойду встречать рыбаков…

А Хродмар, ничего больше не сказав, со всех ног пустился бежать к Аскегорду.


Младший, девятилетний, сын конунга Торгейр лежал в девичьей, где его устроили поближе к матери, и тихо похныкивал. У него болели все кости, шумело в ушах, а при попытках накормить его чем-нибудь немедленно начиналась рвота.

– Давно с ним так? – тяжело дыша не столько от бега, сколько от волнения, спросил Хродмар, едва глянув на мальчика.

– Со вчерашнего вечера, – ответила ему нянька-рабыня. Она с удивлением посматривала на Хродмара: в доме у кюны Бломменатт были строгие порядки и мужчинам, даже ярлам и хёвдингам, запрещалось врываться в женские покои.

– Голова болит?

– Говорит, да.

– Горло красное? И глаза?

– Да. А ты откуда знаешь, Хродмар ярл?

Хродмар промолчал. А женщина вдруг испуганно ахнула и прижала ко рту край покрывала. Обезображенное лицо Хродмара само навело ее на ответ.

Меньше чем за полдня ужасная новость облетела весь Аскефьорд. Всем кораблям, собранным для похода, было приказано отойти подальше от усадьбы конунга и жечь можжевельник. Кому бы то ни было запретили являться в Ясеневый Двор. Тормунда больше не пускали к брату, и кюна Бломменатт то и дело притягивала его к себе, щупала лоб, заглядывала в глаза и в горло.

– Фригг и Хлин! Богиня Эйр! Тор и Мйольнир! – в ужасе и растерянности бормотала она. – Нет, нет! Торгейр простудился. Просто слишком долго бегал возле моря. Он скоро поправится!

– Не может у нас такого быть! Обойдется! – вслед за кюной повторяли люди. Но все с ужасом смотрели на лица Хродмара и хирдманов, перенесших вместе с ним «гнилую смерть», – теперь каждому в Аскефьорде грозила та же участь.

На следующий день младшему сыну конунга не стало лучше, а на ногах и на животе у него появилась мелкая красная сыпь. Увидев ее, Хродмар, приходивший к мальчику по нескольку раз в день, схватился за голову: у него самого начиналось точно так же.

– Это она, «гнилая смерть»! – в отчаянии объявил он Торбранду конунгу. – Я надеялся, что Торгейр простудился или перегрелся, но теперь это несомненно она.

– И что же делать? – помолчав, спросил Торбранд конунг.

Лицо его стало замкнутым, уголки широкого рта заметно опустились вниз, отчего сходство с троллиной мордой усилилось. Он редко задавал своим людям подобные вопросы.

Хродмар помолчал. От «гнилой смерти» никакого спасения нет.

– Надо спросить у Модольва, – сказал он чуть погодя. – Должно быть, он знает, как нас лечили. Я сам не отличал день от ночи и мало что помню… Это все та ведьма! – воскликнул он и в досаде ударил кулаком по столбу, подпиравшему крышу. – Значит, Фрейвид обманул нас! Ее не утопили! Она осталась жива и продолжает вредить нам! Она говорила, что из меня дерево вырастет раньше, чем из нее! Нет, я ей этого так не оставлю! Я…

Торбранд конунг положил руку ему на плечо и сильно сжал. Хродмар мгновенно унялся. Конунг смотрел в стену, глаза его застыли, как две льдинки.

– Напрасно ты все же не привез сюда твою невесту. Может быть, ей удалось бы спасти и моего сына, как она спасла тебя. И тебе самому было бы проще – отныне между мной и Фрейвидом не может быть мира, – тихо сказал Торбранд. Но именно этого тихого, невыразительного голоса Торбранда Тролля враги его боялись больше, чем любых гневных криков. – И если хотя бы один из моих сыновей умрет, я превращу в дым и уголь все западное побережье Квиттинга. Ни одна из тамошних ведьм не уйдет от меня. Клянусь Тором и Мйольниром.


За стеной сарая послышался скрип шагов по гальке, потом в дверь постучали.

– Эй, ведьма? Ты там еще жива? – прозвучал голос Стейна Бровастого, одного из работников Прибрежного Дома. – Не вспомнила еще?

– Я никогда ничего не забываю! – отрезала Хёрдис, отвечая разом на все вопросы. – А на твоем месте я бы села и постаралась вспомнить, как на прошлом Празднике Дис Ульв из Совиного Гнезда бросил тебя носом в грязь. А ты, как видно, забыл, если не думаешь рассчитаться с ним. Ты уже достаточно долго ждал, чтобы твою месть не сочли рабской! [21]

За дверью послышалось пыхтенье: Стейн переваривал обиду.

– А больше-то тебе нечего сказать? – спросил он чуть погодя, вспомнив о поручении хозяина.

– Отчего же? – с готовностью отозвалась Хёрдис через дверь. – Еще я могу сказать, кому твоя жена шьет рубашки [22] , когда ты отвернешься. Сказать?

Но работник махнул рукой и пошел назад в усадьбу – доложить хёвдингу, что ведьма все еще упрямится. Уже десятый день упрямится. А огниво так и лежит там, куда она его спрятала и где его никто не может найти. Огниво пытались искать с Чутким, и Хар, упрямый, как и его отец, до сих пор бродил с собакой по всем окрестным пригоркам. Но в эту затею Фрейвид не верил: Хёрдис уходила в своих одиноких прогулках на день пути от усадьбы, а то и дальше. И хотя в дни исчезновения огнива она не отлучалась из дома надолго, обшарить все ее потайные местечки не смог бы даже сам пес Гарм*.

Убедившись, что противник и на этот раз с позором отступил, Хёрдис села на землю, прислонясь спиной к стене. В этом месте она успела просидеть ямку. Тихо шипя от злости, Хёрдис колотила кулаком по земле. Фрейвид избрал для нее подходящее наказание: неволя досаждала ей хуже всего на свете. Десять дней она сидела в лодочном сарае, видя дневной свет только сквозь щели в стенах. Все существо ее рвалось на волю, к морю и ветру, к сосновому склону и прибрежным камням, к блестящей мокрой гальке и солоновато-душистому запаху высохших водорослей. Море было совсем близко, в двух десятках шагов; невидимое, но хорошо слышное, оно день и ночь дразнило Хёрдис своим гулом, ропотом, шелестом – голосом силы и свободы, всего того, чего Хёрдис была лишена. Взаперти ей было нечем дышать, и нередко ей хотелось выть по-волчьи от бессильной томительной ярости. Нет, она сойдет с ума, если не выберется отсюда! Но упрямство было в ней пока еще сильнее, чем даже жажда свободы. Она решила нипочем не отдавать отцу огниво, из-за которого ее сюда посадили, и вот уже десять дней держалась.

Сквозь тонкие щели в стене Хёрдис видела, что уже темнеет. Вскоре в углу что-то завозилось. Хёрдис вскочила на ноги и подбежала к стене. За стеной слышалось знакомое тонкое поскуливание.

– Серый! – радостно шептала Хёрдис, встав на колени. – Ты принес чего-нибудь?

Она просунула руку в узкую ямку, которую Серый раскопал за две первые ночи. Лодочный сарай стоял на камне, поэтому подрыть глубже псу не удалось, но рука Хёрдис проходила. В яме по ту сторону стены ее пальцы наткнулись сначала на мокрый нос и горячий язык Серого, потом коснулись шершавого, сухого куска хлеба. Хёрдис вытащила его из дыры, отерла землю о подол платья и жадно впилась зубами в добычу. Фрейвид велел ее не кормить, пока она не «вспомнит», куда запрятала огниво. Но Серый неизменно каждую ночь приносил хозяйке то кусок хлеба, то сыр, то селедку с горохом или овсянкой в брюшке, то даже мясо. Должно быть, ему стоило немалых усилий не съесть добычу самому, но он оказался настоящим другом.

– Посмотрим, кто кого переупрямит! – бормотала Хёрдис, с трудом прожевывая сухой хлеб.

В ее распоряжении была целая бочка с водой, но вода застоялась, и пить ее можно было, только зажав пальцами нос. Но даже это не могло заставить Хёрдис сдаться. Упрямства в ней хватило бы на настоящую великаншу.

Неизвестно, стала бы она есть то, что приносил ей Серый, если бы знала, что хлеб и сыр ему в зубы вкладывают руки Ингвильды. Но Серый не рассказывал ей, где берет свою добычу, и Хёрдис полна была решимости упрямиться до конца.

– Опять ничего? – спросил Фрейвид, по лицу Стейна поняв, с чем тот пришел.

Работник уныло кивнул. Подробности ответа Хёрдис, касавшиеся его самого, он предпочел оставить при себе. Подобная неприятность случилась не с ним одним. Зловредная ведьма, как оказалось, о каждом в усадьбе знает какую-нибудь гадость, и каждый пришедший к ней слышал о себе и своих близких кое-что любопытное, но малоприятное. Уже не в одной голове зародилась мысль о «случайном» пожаре лодочного сарая, и руки обиженных ведьмой обитателей Прибрежного Дома удерживал только страх перед хозяином. Ведь он так и не получил назад свое огниво, а значит, ведьме еще не пора умирать.

На одиннадцатый день к лодочному сараю явился сам Фрейвид хёвдинг.

– Эй, Хёрдис! – крикнул он. – Скажи мне что-нибудь учтивое и почтительное, чтобы я знал, что ты еще жива.

– Ничего я тебе не скажу! – злобно огрызнулась из сарая ведьма. – Мучайся!

Фрейвид удовлетворенно кивнул. Асольв подтолкнул Ингвильду локтем. Они пришли вместе с отцом, но их Фрейвид оставил поодаль, на сосновом склоне, чтобы они не слышали его беседы с Хёрдис.

– Если я хоть немного тебя знаю, тебе не нравится сидеть взаперти, – продолжал Фрейвид.

– Очень даже нравится! – тут же отозвалась непочтительная дочь. – Никогда раньше меня так часто не спрашивали, здорова ли я и не скучаю ли. Когда еще такого дождешься?

– Но все же мне думается, что ты предпочла бы бегать с своим псом по холмам и лесам, – сказал Фрейвид. – Кстати, тут заезжал Торгнюр Сова и предлагал купить Серого. Сказал, что ему нужен хороший пес – сторожить ночью двор, а то рядом в лесу завелся какой-то беглый раб и пытается залезть во двор поживиться чем-нибудь. Как ты думаешь, дорого ли стоит запросить за твоего бездельника?

Хёрдис не ответила, и Фрейвид еще раз кивнул сам себе.

– Я бы на твоем месте тоже помалкивал, – продолжал он. – Если бы знал, что буду жить ровно столько, сколько буду молчать. Но ведь можно повернуть и все наоборот. Давай условимся: ты отдаешь мне огниво, а я забуду о том, что мои гости-фьялли просили тебя утопить. Как тебе это нравится?

– Я подумаю, – важно ответила Хёрдис.

На самом деле она не поверила ни одному слову. Она достаточно хорошо знала своего отца. Если он собирается нарушить слово, данное фьяллям, то обещание, данное ей, будет стоить не дороже морской пены.

– Подумай, подумай, – добродушно согласился Фрейвид. – Торгнюр обещал завтра-послезавтра на обратном пути заглянуть еще раз, вот тогда я и опять к тебе зайду. А ты подумай.

И Фрейвид, вполне довольный состоявшейся беседой, зашагал от моря вверх по Сосновой горе. Он был достаточно умен, чтобы связать упрямство Хёрдис в осаде с многочисленными следами Серого вокруг сарая. Иной глупец приказал бы немедленно засыпать ямку, отлично видную под стеной, и привалить камнем, но Фрейвид не был глупцом. Он не хотел, чтобы ведьма умерла от голода раньше, чем отдаст огниво. А она охотнее умрет, чем отдаст. Сам Фрейвид поступил бы точно так же, а негодная дочь, как ни обидно, уродилась нравом в него.

Ингвильда и Асольв ждали отца, сидя на мшистых камнях у тропы.

– Она думает! – ответил Фрейвид на их вопросительные взгляды.

– А мы думаем вот что, – сказал Асольв и для бодрости оглянулся на сестру. – Может быть, все же мне съездить в Тюрсхейм? Хёрдис может упрямиться очень долго. А огниво нам нужно. Мало ли что может случиться…

Ингвильда кивнула. Она знала о замысле отца продать Серого и сильно подозревала, что тогда носить хлеб Хёрдис придется ей самой. И тявкать по-собачьи за стеной сарая – а не то Колдунья еще откажется брать еду.

– А еще можно спросить у Большого Тюленя, – предложила Ингвильда. – Может быть, так будет даже лучше. Он-то знает, куда Хёрдис спрятала огниво.

– Большой Тюлень? – Фрейвид был озадачен и даже остановился посередине узкой тропы. – Но как с ним разговаривать? Кто-нибудь когда-нибудь видел его в человеческом облике?

– Нет, но бабушка… Помнишь, однажды она спрашивала у него, стоит ли тебе идти с конунгом в поход на вандров? В тот самый, из которого вернулся один корабль из десяти? Она тогда принесла жертвы Тюленьему Камню, потом вынула руну, и это оказалась руна «хагаль». Может быть, нам стоит попробовать и теперь?

– Может быть, и стоит, – задумчиво поглаживая бороду, отозвался Фрейвид. – Может быть, и стоит…

Эта мысль неожиданно понравилась ему. С духом побережья Фрейвид жил в ладу и не так опасался его, как Сиггейра из святилища Тюрсхейм.

– Но кто будет говорить с ним? – спросил он. – Если уж ты это придумала, то ты это и сделаешь.

– Ой, нет! – Ингвильда испугалась. – Я думала, ты сам…

– А я думаю, что это дело как раз для тебя! Теперь тебе это по силам.

– Ты справишься! – бодро уверил ее Асольв и дружески пожал плечо сестры. Сыну рабыни казалось, что благородная кровь сама по себе одолеет все преграды. – Вспомни, ведь ты же справилась с «гнилой смертью»!

Ингвильда растерянно улыбнулась в ответ и подавила печальный вздох. Теперь даже самые страшные дни разгула «гнилой смерти» представлялись ей прекрасными, потому что тогда здесь был Хродмар. Ингвильда жалела, что не умела ценить своего счастья, как оценила его теперь, когда от Хродмара ей остались только воспоминания и золотой перстень, который он подарил ей возле «смотрельного камня» и который ей приходилось прятать от отца. Мать утешала ее, говорила, что скоро она успокоится и заживет как прежде, как до встречи с фьяллями, мирно и счастливо. Ингвильда была благодарна ей за сочувствие, но знала, что возврата к прежней жизни для нее не будет уже никогда. Теперь она могла быть счастлива только с Хродмаром. Раньше она была сама по себе, а теперь стала половинкой разорванного целого. Покой и радость вернутся к ней только с Хродмаром сыном Кари из Фьялленланда.

Вот только время для нее совсем не двигалось, и возвращение Хродмара оставалось где-то далеко-далеко. Мир потускнел и погас, как будто лето разом кончилось и пришла зима, все прежние занятия казались скучными и постылыми. Стараясь побороть тоску, Ингвильда лихорадочно хваталась за любую работу, лишь бы отвлечься. Но занятыми оказывались только руки, а сердце и мысли были не здесь, а в далеком Аскефьорде, который она никогда не видела. Ингвильда представляла его себе только по рассказам Хродмара, но ей приятно было воображать Аскефьорд, усадьбу конунга, Бьёрндален – так и сам Хродмар казался ей ближе. Все, что так или иначе было связано с племенем фьяллей, стало вызывать в ней особенное любопытство; амулет в виде молота Тора стал казаться чем-то близким, и даже сам Рыжебородый Ас, покровитель Фьялленланда, теперь выглядел в ее глазах гораздо привлекательнее, чем прежде.


Далеко-далеко внизу, у подножия Тюленьего Камня, шумно плескалось море. Ингвильде казалось, что она стоит на самом краю земли и под ногами у нее начинаются темные и страшные Нижние Миры. Должно быть, так оно и есть – Тюлений Камень принадлежит уже не людям, а духу побережья, служит границей между миром людей и незримыми мирами.

– Все готово! – услышала Ингвильда голос отца.

Фрейвид стоял позади нее с большим жертвенным ножом в руках, возле него на скале лежала черная коза со связанными ногами, одна из лучших в усадьбе. Провожавшие их рабы отошли подальше, даже Асольв попятился. Его дело маленькое – какой заклинатель духов из сына рабыни!

Ингвильде же было некуда отступать. Стараясь собраться с духом, она сделала робкий шаг ближе к краю каменистого обрыва. Море зашумело сильнее, она ясно слышала, как бешеные волны над омутом, не спящие даже в самую тихую погоду, беснуются и бьются под скалой, рвутся влезть на Тюлений Камень, но бессильно скатываются назад. Ингвильда чувствовала на коже легкие соленые брызги, на огромной глади моря играли блики, и казалось, что кто-то невидимый следит оттуда за ней, но поймать неуловимый взгляд морского великана не удавалось. То ощущение близости иных миров, которое наполняло Хёрдис силой, Ингвильду пугало. Перед ней лежало море, а в его глубине жило какое-то огромное живое существо. Она его не видела, но ощущала его присутствие, и это было еще страшнее.

Фрейвид требовательно взмахнул рукой, приказывая ей начинать. Ингвильда набрала в грудь побольше воздуха, протянула руки к шумящей пучине и громко запела. Невольно она старалась подражать пронзительному голосу Хёрдис, но сама слышала, что получается плохо.

К тебе мы взываем,

житель пучины,

Тюленя зовет

Фрейвид Огниво!

Слышишь ли нас,

дух побережья?

Весь вчерашний вечер Ингвильда ломала голову, сочиняя эти строки. Заклинание вышло не слишком складным, но все же это были стихи, и дух побережья должен будет к ним прислушаться. Чем лучше сложено заклинание, чем более умело пропето, тем больше его сила и крепче власть человека над духами. Именно поэтому вожди Морского Пути ценят хороших скальдов не меньше, чем хороших воинов. Но у Фрейвида не было своего скальда, и сам он сочинять стихов не умел. Как говорил Властелин Ратей, бедный не совсем обездолен судьбой, а богатый не всем одарен.

Пропев первую, вызывающую строфу, Ингвильда замолчала, с трепетом прислушиваясь к голосу моря. Волны под Тюленьим Камнем взметнулись выше, упругий прохладный поток воздуха взлетел и ударил в лицо Ингвильде. Она полной грудью вдохнула солоноватую свежесть, и вдруг ей стало легко: хозяин побережья услышал ее. И она запела дальше: теперь следовало рассказать духу о своем деле.

Беда приключилась

в Доме Прибрежном —

огниво чудесное

исчезло из рода.

Помощи просит

Фрейвид у моря.

Где нам искать

сокровище предков?

Фрейвид кивнул Асольву и склонился над козой. Вдвоем отец и сын подтащили животное к самому краю обрыва. Фрейвид одним ударом перерезал жертве горло, поток горячей крови заструился вниз по камню, навстречу жадным волнам. Казалось, они дерутся за добычу, как стая голодных собак.

Жертву прими

и вести подай нам:

будет ли найден

огнеподатель?

Море забурлило, волны перед Тюленьим Камнем расходились все сильнее и шире. Это был добрый знак. Фрейвид и Асольв поспешно подняли тушу козы и сбросили ее в волны. А Ингвильда запела снова:

Беда и другая

в доме открылась:

вырастил род

злобную ведьму;

умеет злодейка

болезни наслать.

Подай нам совет,

сельди властитель,

правду открой

молящим у камня:

должно ли ведьму

смерти предать?

Опустив окровавленные руки, Фрейвид и Асольв смотрели в море. А волны кипели все сильнее; на всем пространстве, видном глазу с Тюленьего Камня, поднялась настоящая буря, но небо над пляшущими волнами оставалось спокойным – воды привела в движение не сила ветра с небес, а иная мощь, скрытая в самой обители Эгира.

И вдруг прямо перед скалой в волнах проступило что-то темное. Ингвильда вскрикнула: из воды показалась огромная, размером с быка, голова серо-черного тюленя. Даже Фрейвид охнул и отступил дальше от края обрыва: впервые он воочию видел духа побережья. А Большой Тюлень лишь несколько мгновений смотрел на людей огромными желтыми глазами, а потом медленно скрылся. От головы его пошла широкая волна, с яростью устремилась на берег, лизнула скалу, так что стоящих на вершине людей осыпало холодными брызгами. Вода налетела на песчаные отмели по бокам Тюленьего Камня, зашипела, как сама Мировая Змея.

– Бросай! – пересиливая священный ужас, хрипло закричал Фрейвид дочери. – Скорее бросай!

Ингвильда поспешно шагнула к белому платку, заранее расстеленному на гладком камне, и, зажмурившись, бросила на него пучок тонких рябиновых веточек, который все это время держала в руке. Веточек было двадцать четыре, и на каждой она своими руками вырезала маленький рунический знак. Прутья рассыпались; Ингвильда встала на колени и торопливо, наугад, взяла три из них и отложила в сторону в строгом порядке: первый, второй, третий.

– Смотри, что там! – подталкивал ее Фрейвид.

Ингвильда еще немного подождала, закрыв лицо руками и стараясь успокоиться. Она знала значение рун, но впервые в жизни ей самой приходилось гадать, и никто не должен был помогать ей в истолковании. От волнения мысли разбегались, стройное знание рассыпалось в бесполезные осколки. Стараясь сосредоточиться, Ингвильда мысленно рисовала перед собой три Хуг-руны, которые проясняют разум и облегчают правильное понимание: «вуньо», «суль», «даг». На темном поле закрытых глаз три руны Мысли горели ярким огненным цветом, но Ингвильда так тревожилась и волновалась, что никак не могла решиться взглянуть на свои три прута. Что сказали ей боги? И поймет ли она их предсказание? А вдруг все окажется противоречиво, запутанно?

Но отец ждал, и ей пришлось пересилить свое волнение. Ингвильда взяла тот прут, который вынула первым. «Науд». Не слишком хорошо для начала. И не самый обнадеживающий ответ на заданные вопросы.

– Что это значит? – несмело спросил Асольв, которого не учили рунам.

– Это значит… – Ингвильда не решалась говорить, словно отец мог ее саму счесть виноватой в таком нерадостном предсказании. – Это «науд». Боги говорят, что для нас сейчас не самое удачное время. Нас ждут неудачи. И многое может измениться, выйти совсем не так, как мы задумали.

– Значит, мы не найдем…

– Посмотри, что говорит вторая руна! – потребовал Фрейвид. Он нахмурился, но не терял надежды.

– «Хагаль»! – Ингвильда взяла второй прут, глянула на него и испуганно вскинула глаза на отца. Именно эту руну когда-то вынула Сигнехильда Мудрая перед неудачным походом. – События сильнее нас! Нас ждут грозы и бури!

Фрейвид промолчал, и Ингвильда сама скорее схватила третий прут, ожидая от богов хоть какого-нибудь совета. На нее глянула одинокая прямая черта руны «иса». Она могла нести только один совет: не упрямься и жди, проявляй терпение. Любые старания сейчас бесполезны, ты все равно ничего не добьешься.

– Не такого я ждал от богов! – Фрейвид с досадой тряхнул руками, на которых сохла жертвенная кровь. Ему казалось, что боги обманули его, в обмен на такую хорошую жертву всучив такие дурные предсказания.

– Боги предупреждают нас! – ответила Ингвильда. Ее страх перед гневом богов был сильнее робости перед отцом. – Если мы не поймем, что сейчас судьба сильнее нас, и сами полезем грудью на копье – выйдет еще хуже, чем могло бы. Мы должны быть благодарны и за такое предсказание.

– От моей матери я получал предсказания получше! – так же досадливо отозвался хёвдинг и пошел прочь.

Асольв посмотрел на Ингвильду и развел руками. Ее нельзя было винить в обещанных богами неудачах, но ей самой было неуютно. Казалось, окажись на ее месте бабушка Сигнехильда, предсказания были бы благоприятнее. Но что тут можно поделать? Бабушкины руны, как и следовало, были положены с нею на погребальный костер, а у ее внучки был свой дар и была своя удача, совсем иная.

– Раз уж мы просили совета у Тюленя, так придется его принять! – сказал Асольв, глядя в спину уходящего отца. – А не то он разгневается.

Фрейвид не обернулся. Он уже заподозрил, в чем причина неудачных предсказаний. Всем известно, что Хёрдис хорошо ладила с духом побережья. Должно быть, тот взял ее под свою защиту. Попробуй теперь обидеть ее – и море смоет Прибрежный Дом. Ведь именно этим она грозила в тот вечер, когда ее схватили?


Пламя взвилось высоко, с гулом и треском, словно захлопнулись огромные ворота. Искры разлетались за десять шагов от высокого кострища, огонь бушевал, свирепый и жадный, и его яростные отблески дрожали в глазах Торбранда конунга. Изредка под порывами морского ветра в бушующем кусте пламени проступали черные очертания погребальной ладьи со светящимися огненным светом щелями и отверстиями для весел, но это уже были останки не существовавшего более. Давно сгорел шатер из цветной шерсти, воздвигнутый на корме ладьи, исчезли весла, предназначенные плыть по огненному морю, и само пламя расцвело пышным парусом на мачте.

– Хорошо горит, – почти неслышно обронил кто-то позади конунга. Похоже, это был Кари ярл.

Торбранд конунг не обернулся. Губы его были плотно сжаты, взгляд светлых глаз застыл, и даже пламя погребального костра, отражаясь в его глазах, не могло растопить этого льда. Лицо конунга было неподвижно, и только эта неестественная неподвижность позволяла понять, как много он потерял. Огненные ворота иного мира закрылись за кюной Бломменатт и обоими сыновьями, Тормундом и Торгейром. Всего несколько дней назад Торбранд конунг имел семью и верил, что род его прочно держит кремневый молот, знак власти конунгов Фьялленланда. И вот он остался один. «Гнилая смерть» за несколько дней сделала его одиноким.

На поминальном пиру в гриднице Ясеневого Двора было малолюдно – «гнилая смерть» заставляла всех держаться подальше, жечь можжевельник, приносить жертвы богам и дисам*. Возле конунга остались только те, кто уже перенес «гнилую смерть» или смог пересилить страх перед ней. В Аскефьорде было немало больных; пожалуй, ни одного дома не миновала болезнь, не щадя даже самых знатных. У Хравна хёльда в Пологом Холме болел младший сын, в Висячей Скале слегла фру Адальтруд, жена Кольбейна ярла, а свою дочь Эренгерду, первую красавицу Аскефьорда, они отослали прочь, к дальней родне. Даже неутомимая фру Стейнвёр, до последних мгновений не отходившая от кюны, приболела немного, но страшные серые пузырьки, при виде которых Хродмар похолодел от ужаса, неожиданно быстро исчезли, и через несколько дней хозяйка уже снова хлопотала по дому. На этот раз «гнилая смерть» удовольствовалась малыми жертвами – во всем фьорде умерло только шесть человек, а большинство заболевших вскоре стали поправляться.

Но Хель взяла самое ценное. По дворам шептали, что сыновья конунга стали жертвой за всех. В Аскефьорде поселилось смятение: теперь у Торбранда конунга не стало прямых наследников. К Хравну хёльду, который был родичем конунга по женской линии, очень часто приходили с преувеличенным вниманием осведомиться о здоровье сына; отцы взрослых дочерей обдумывали внезапно открывшиеся возможности… Но по лицу самого Торбранда конунга никак нельзя было прочитать, как он теперь собирается распорядиться своим наследством.

Ярлы и хирдманы поднимали кубки в память кюны и ее сыновей, а Торбранд конунг молчал. Он почти не слушал говоривших. Только когда с места встал Хродмар, конунг чуть повернул голову в его сторону.

Со дня появления в Аскефьорде «гнилой смерти» Хродмар был угрюм и неразговорчив. В душе он себя самого считал виноватым в несчастье – если бы он сумел тогда, в Прибрежном Доме, настоять на немедленной смерти ведьмы, то больше никто от нее не пострадал бы.

– Я знаю ведьму, которая повинна в нашем несчастье, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы наказать ее, – объявил Хродмар, поднимая кубок. В голосе его звучала мрачная решимость, но в душе появились проблески облегчения: представляя свою месть уже свершившейся, он мог вздохнуть свободнее. – Пусть Один и Тор будут свидетелями моего обета.

Торбранд конунг не сказал ни слова, но едва заметно кивнул. Ему понравился обет, в котором он слышал не пустое бахвальство. Квиттинская ведьма доказала свою силу, а злое колдовство может одолеть не всякий меч.

Хродмар поймал взгляд конунга, спокойный даже в этих печальных обстоятельствах. Свою потерю Торбранд осознавал, а необходимость мести была безусловна, и ее даже не стоило обсуждать. Он был бы оскорблен, если бы кто-то усомнился в его намерениях.

Когда Хродмар выходил из ворот Ясеневого Двора, его догнал Асвальд, сын Кольбейна ярла из Висячей Скалы.

– Что ты такой мрачный, Хродмар ярл? – насмешливо спросил Асвальд. – Я и не знал, что ты так любил свою тетку Бломменатт.

Хродмар оглянулся и резко высвободил плечо из-под его ладони. Асвальд насмешливо улыбался, его большие зеленоватые глаза поблескивали при свете полной луны, как у кошки. Хродмар и Асвальд были ровесниками и оба принадлежали к родам «стражей причалов». Соперничество отцов передалось и сыновьям. После того как Хродмар получил «Кленовый Дракон», Кольбейн ярл и все его родичи почти не разговаривали с хозяевами Бьёрндалена, считая себя обиженными, но Асвальд составлял исключение. Новое лицо Хродмара его чрезвычайно радовало, и в последнее время он выказывал бывшему Щеголю всяческое расположение. Однако Хродмар прекрасно понимал, откуда эта внезапно вспыхнувшая дружба.

– Всякий крепок своим родом, – только и ответил он. – И кто не жалеет о ранней смерти родичей, не дождется и сожалений по себе. Знаешь, у говорлинов есть пословица: кто плачет на чужом погребении, тот дает слезы в долг.

– О, каким мудрецом ты стал! – с показным уважением и скрытой издевкой протянул Асвальд. – Если ты однажды исчезнешь, я первым скажу, что ты отправился к богам испытать в беседе мудрость самого Властителя.

Хродмар не ответил и пошел своей дорогой. Может быть, побеседовать с Властителем и было бы полезно, но от беседы с Асвальдом никакой пользы не дождешься.

– Впрочем, на твоем месте всякий жалел бы о потере! – крикнул вслед ему Асвальд, у которого еще кое-что лежало на душе. – Ведь теперь ты больше не родич конунгу. Твоей тетки кюны Бломменатт больше нет, нет и троюродных братцев-наследников. Я бы на твоем месте покрепче держался за рога «Кленового Дракона». Как бы он не взбрыкнул теперь под тобой! Сдается мне, что скоро сыновья Хравна хёльда его у тебя отберут!

Хродмар медленно обернулся, положил руки на пояс. Асвальд смотрел на него с насмешкой, но плечи и руки его незаметно готовились встретить удар. Хродмар на миг растерялся: в нем кипела ярость от столь открыто высказанных насмешек, но не драться же над неостывшим пеплом кюны и ее сыновей!

– Чем рассуждать о том, что бы ты делал на моем месте, сначала попади на мое место! – сказал он, изо всех сил стараясь быть спокойным и радуясь, что Асвальд еще не научился угадывать его чувства по новому, изменившемуся лицу. – А с сыновьями Хравна хёльда я разберусь сам. Оставь догадки и сплетни женщинам. В походе станет ясно, кто из нас чего стоит.

Асвальд уже не смеялся, его глаза враждебно сузились. Не дождавшись ответа, Хродмар повернулся и пошел прочь со двора. Асвальд остался стоять возле ворот, глядя ему вслед.

– Асвальд, где же ты? – окликнула его со двора усадьбы сестра Эренгерда.

Когда болезнь отступила, отец поспешил вернуть ее домой. Теперь именно ввиду новых обстоятельств она нужна была здесь. Медленно повернувшись, Асвальд пошел на зов. Эренгерда ждала его, стоя возле дверей и кутаясь в плащ от свежего ночного ветра. Золотистые волосы, переливаясь в ярком свете луны, окружали ее голову легким сиянием, словно волшебный шлем. Асвальд окинул сестру оценивающим взглядом, словно видел впервые, потом вдруг усмехнулся чему-то, оглянулся вслед ушедшему Хродмару, обхватил сестру длинной рукой за плечи и повлек в дом.

А Хродмар быстро шагал вверх по Аскефьорду к Медвежьей долине, догоняя ушедших вперед родичей, и думал о своей невесте. Не проходило и дня, чтобы он не вспомнил о ней. При мысли об Ингвильде на душе у Хродмара светлело, даже шаг делался легким, упругим, как будто на башмаках вырастали невидимые маленькие крылышки. Изумленные, порою жалостливые взгляды, бросаемые на его лицо, смущали его меньше, чем он раньше ожидал. Пусть ни одна из женщин больше не назовет его самым красивым парнем в Аскефьорде – что ему до них? Ведь Ингвильда любит его таким, каким он был теперь, и ее любовь дает ему право не бояться насмешек. «Разве тебе нужна любовь глупых женщин?» – вспоминал Хродмар, и на память ему приходили глаза Ингвильды, серьезные и светлые, как чистейший источник. Хродмар и сам не замечал, как эти светлые струи смывали с его души горечь последних дней, печаль по умершим, досаду на многозначительные, не обещающие ничего доброго насмешки Асвальда. Ингвильда была сейчас далеко, но сознание, что она есть на свете, делало его сильнее. Скоро они увидятся. Пройдет еще какое-то время, сменится луна, и Ингвильда будет с ним, здесь, навсегда. И что ему Асвальд с Кольбейном, что ему следы болезни? Даже горечь от смерти кюны Бломменатт бледнела и отступала. Любую потерю можно перенести, если знаешь, ради чего жить дальше. А Хродмар знал.

Море глухо шумело возле самой дороги, волны с перерывами накатывались на берег, как будто отвечая тяжелому, медленному дыханию морского великана Эгира. Драконьи головы на высоко поднятых носах кораблей резко чернели на фоне голубовато-серого неба. Головы драконов были обращены к горловине фьорда, и казалось, что они высматривают в морской дали дорогу будущих битв.


Первой заметила Ауд; глянув на Ингвильду, она вдруг фыркнула, поспешно зажала рот ладонью и со смеющимися и плачущими глазами нагнулась над своим рукодельем. Фру Альмвейг удивленно посмотрела на нее, потом перевела взгляд на дочь. И покачала головой. Руки Ингвильды прилежно трудились над новой рубахой Асольва, в которой он поедет на осенний тинг, но мысли, судя по плодам ее трудов, витали очень далеко. Ингвильда зашила боковой шов до самого конца, а вслед за тем принялась так же прилежно сшивать подол рубахи снизу, как будто хотела сделать из нее мешок.

– Дочь моя, – мягко окликнула ее фру Альмвейг. – Что ты делаешь?

– Что? – Ингвильда вскинула на мать умиротворенные глаза.

– Асольв не так мал ростом, как тебе кажется. Ноги его не кончаются над коленями, они продолжаются и дальше. Ты же не думаешь, что отец повезет его на тинг в мешке?

Девушки уже смеялись в голос, а Ингвильда смотрела на мать с недоумением.

– Ноги? Асольва? Почему в мешке? Я ничего не понимаю.

Ингвильда беспомощно улыбнулась, пожала плечами. Фру Альмвейг встревожилась:

– Дочь моя! Погляди как следует на свою работу.

Ингвильда поглядела и ахнула, даже покраснела от стыда, сжала шитье в руках, как будто хотела его спрятать.

– Такого с тобой не случалось с тех пор, как тебя научили шить! – сказала ей мать. – Здорова ли ты?

– Да, да! – поспешно ответила Ингвильда, зная, что мать до сих пор побаивается «гнилой смерти».

– Может, у тебя голова болит?

– Нет, не болит… кружится немного.

Гудрун, мать Асольва, рослая, сильная, суровая нравом женщина, косо глянула на нее и так яростно перекусила нитку, словно это был ее личный враг. Ингвильда отложила шитье, не стала даже распарывать зашитое, побоявшись вовсе испортить работу. Стены девичьей мягко покачивались у нее перед глазами, затуманивались, но это было не страшно, а даже приятно, словно чья-то заботливая рука хотела оградить ее от суетности мира. В голове было легко и пусто. Сложив руки на коленях, Ингвильда почувствовала несказанное облегчение и вдруг поняла, что сидела до сих пор за шитьем только из привычного, вошедшего в кровь прилежания, но обычная женская работа сейчас тяготит ее. Ингвильда никогда не была ленивой, но бездельничать сейчас оказалось неожиданно приятно.

– Я пойду пройдусь, – сказала она и встала со скамьи.

Ей было немного стыдно, что она собирается гулять в то время, как все женщины работают, но Ингвильда ничего не могла с собой поделать – какая-то мягкая, но уверенная сила влекла ее за порог, к свету и простору, к морскому ветру над можжевеловыми склонами прибрежных гор.

На полпути к морю, на середине склона Сосновой горы, она встретила Асольва. Выглядел он расстроенным и шел медленно, разглядывая тропу перед тем, как поставить ногу.

– Куда ты собралась, сестричка? – невесело спросил он, увидев перед собой Ингвильду. – Если к Хёрдис, то я уже ходил.

– Ну, и что?

– Она обозвала меня рабыниным отродьем и предрекла, что я никогда не буду провозглашен законным сыном, – уныло ответил Асольв.

Мало что могло огорчить его сильнее, чем такое предсказание. Асольв любил свою мать, но самолюбие его страдало от того, что он родился сыном рабыни. Это позорное пятно не смыть никакими подвигами. Асольв хорошо ладил с отцом и жил надеждой на то, что на одном из тингов Фрейвид объявит-таки его своим наследником, тем более что у хёвдинга не было законных сыновей. Но Фрейвид все откладывал, и Асольв втайне тревожился. Ехидная Хёрдис, конечно, знала об этом и постаралась ужалить сводного брата в самое больное место.

Асольв был так явно удручен, что Ингвильде стало его жаль: она взяла брата за руку и ободряюще улыбнулась ему.

– Не слушай ее! – посоветовала она. – Просто она злится на весь свет! Уж ее-то саму отец никогда не признает, об этом и речи нет! А ты будешь его наследником. После него ты будешь хозяином в Кремнистом Склоне, ты женишься на очень знатной и доброй девушке, у тебя будут прекрасные дети, доблестный сын, который будет провозглашен хёвдингом после тебя. А твоя дочь станет женой конунга.

– Что? – Асольв вытаращил глаза. – Ингвильда! Что за сагу ты наплела? Моя дочь… женой конунга! Смеешься?

На лице его было недоумение: все сказанное можно было бы счесть жестокой шуткой, если бы он не услышал это от Ингвильды, которая, как он знал, не может быть к нему жестокой.

– Я… – Ингвильда вдруг ахнула и прижала пальцы к губам, как будто хотела поймать сказанное. У нее снова закружилась голова, весь мир мягко сдвинулся в сторону и хотел встать как-то боком, и Ингвильда крепче ухватилась за плечо брата. – Я не знаю… Просто мне вдруг подумалось, что так будет… Как будто мне кто-то сказал, притом уже давно, как будто я всегда это знала… Как будто я знаю всю твою жизнь, как предание, и в ней все ясно…

– Вот так новости… – бормотал ошарашенный Асольв. Он помнил, что в сестре пробудились способности к ясновидению, но подобные предсказания скорее тревожили его, чем радовали.

– Знаешь… У нас скоро будут гости, – сказала Ингвильда. Она вдруг забыла, о чем они только что говорили.

– Кто?

– Не знаю. Просто я кого-то жду. Они уже недалеко. Или… – Ингвильда нахмурилась, стараясь разобраться в своих ощущениях. – Я жду гостей. А кто они, откуда – я не знаю.

– Зато я догадываюсь! – Асольв усмехнулся и приобнял сестру за плечи. – Думается мне, что они приплывут с севера, на кораблях их будут головы рогатых драконов, и они привезут нам в подарок обетную чашу…

– Ты тоже знаешь? – Лицо Ингвильды прояснилось. – Да, это будут фьялли.

– Пора бы! Ведь уже месяц прошел, как от нас уплыл «Тюлень». Им пора и возвращаться. Ты успеешь к своей свадьбе дошить мне новую рубаху? Мать мне ее покрасит в желтый, а фру Альмвейг обещала дать полосочку шелка, чтобы пришить на ворот.

Ингвильда отвела глаза. Видел бы он, что она сделала с его новой рубахой! Но не только смехотворная судьба рубахи смутила ее. Хродмар не называл точного срока своего возвращения, но на дорогу до Аскефьорда и назад вполне хватит месяца. Может быть, Асольв прав, может быть, уже сегодня или завтра она снова увидит Хродмара.

При мысли о нем Ингвильду наполняло странное двойственное ощущение: она так ясно видела Хродмара, слышала его дыхание, как будто он стоял с ней рядом, но в то же время почему-то не верилось, что он есть на свете. Иногда ей казалось, что она просто выдумала его. Каждая девушка, слушавшая древние сказания о Хельги* и Сигурде, невольно в мечтах представляет своего будущего мужа таким же героем. Несмотря на такое странное лицо, ее Сигурд был лучшим во всех девяти мирах*. Она жалела, что так мало сказала ему на прощанье о своей любви. Да и сказала ли хоть что-нибудь?

Задумавшись, Ингвильда медленно брела по тропе к морю и казалась сама себе легкой-легкой, как частичка тумана. Асольв тихо шел за ней следом, полный простодушного любопытства. После того как в Ингвильде обнаружился дар ясновидения, Асольв все время ждал от сестры новых чудес. Ухмыляясь, он вспоминал, что она предрекла ему самому, и в душе его шевелилась надежда услышать еще что-нибудь в том же роде. Дар Ингвильды был гораздо приятнее, чем у Хёрдис!

Они вышли из сосняка, перед ними открылось море. В ясный день оно казалось зеленоватым, верхние слои воды были напоены солнцем, в сверкающих бликах волн улыбалась самая кроткая и прекрасная из дочерей Эгира – Небесный Блеск.

Выйдя на кромку обрыва, Ингвильда повернулась лицом к северу. Оттуда должны приплыть неведомые гости. Ингвильда не знала, кто они и почему она их ждет. Ожидание возникло в ней само по себе, пришло ниоткуда и прочно укрепилось. Она знала , что Прибрежному Дому следует ждать гостей с севера, и она ждала. Наверное, это опять начинается.

– Вон там я вижу корабли! – Не оборачиваясь, чувствуя Асольва у себя за спиной, Ингвильда показала рукой на север.

– Где? – Асольв встал рядом с ней, приложил ладонь к глазам. – Ну у тебя и зрение! Я ничего не вижу.

– Я тоже не вижу. То есть вижу, но они еще слишком далеко. Я не глазами вижу, – спокойно пояснила Ингвильда.

Она уже поняла, что в ее нынешнем чувстве плывущего сознания повинен дар, снова проснувшийся в ней. Теперь она не удивилась и не испугалась, а приняла его, как всякий дар богов.

– А-а! – уважительно протянул Асольв. – Присмотрись получше! – с любопытством попросил он, глядя уже не на море, а в лицо сестре. – Какие это корабли? Те, что мы ждем? Там «Тюлень»?

Ингвильда вглядывалась в морскую даль: ведь это то же самое море, что омывает и берега фьяллей, эти же самые волны плещутся и бьются о бурые острые скалы в их длинных узких фьордах – волны знают все, что творится на Морском Пути, и могут рассказать.

И море делилось с ней частичкой своего знания: перед ее внутренним взором проступали образы, яснели, наливались жизнью и красками. Она видела, как издалека вырастают большие красивые корабли под цветными полосатыми парусами, с рогатыми драконьими головами на резных штевнях. Какие длинные ряды щитов, «лун корабля», блестят на бортах начищенными умбонами!* Не меньше двадцати пар гребцов на каждом корабле! И как их много! Не меньше полутора десятков! На них можно перевезти целое войско…

Вдруг Ингвильда ахнула, прижала ладони к глазам, как будто ослепленная слишком яркой вспышкой света. Перед глазами у нее засияла руна «хагаль», которую она вынула во время гадания на Тюленьем Камне. Руна гнева богов, руна бурной стихии, сметающей все на своем пути. Она вынулась второй, то есть описывала то, что может произойти.

– Что с тобой? Что ты увидела? – Обеспокоенный Асольв взял ее за плечо.

– Я видела… – Ингвильда отняла руки от лица и устремила на брата испуганно-недоверчивый взор. – Мне показалось… У них на бортах красные щиты… И у первого на мачте – будто заходящее солнце!

– Красные щиты… – недоуменно повторил Асольв. – Зачем? Мы же с ними не воюем…

Еще не договорив, он прикусил язык. Он был неглупым парнем и отлично помнил ссоры Гримкеля и Модольва. А еще отец обещал фьяллям утопить ведьму и до сих пор не сдержал слова!

Ингвильда смотрела в морскую даль, как будто хотела получше разглядеть свое видение, но его больше не было. Дочь Эгира Небесный Блеск ласково улыбалась людям в солнечных бликах, волны мягко катились по широкому простору, насколько хватало глаз. Море – открытая дорога и для дружбы, и для вражды.


С приходом темноты Ингвильда забеспокоилась сильнее. Самая простая работа валилась у нее из рук, за ужином она не съела ни кусочка. Не раз она замирала, переставая видеть и слышать окружающее, незрячими глазами глядя в стену, силясь собрать, прояснить, понять обрывки неясных образов, проносившихся перед ней, вокруг нее, внутри нее. Огонь на очаге притягивал ее, она смотрела в пламя, дышала вместе с ним и видела в нем очертания дракона – жадного, неутомимого. Если смотреть на него подольше, то он начинает быстро расти, шириться, расправляет крылья, готовясь взлететь над очагом; это страшно, но дракон затягивает и не отпускает взор…

– Что ты видишь там? – сурово спросил Фрейвид. Он краем глаза наблюдал за дочерью, догадавшись, что проснувшийся дар богов снова дал о себе знать.

– Я вижу… – Ингвильда вздрогнула от его голоса, очнулась и медленно повернулась к отцу. Ей было неловко пересказывать свои видения, но они властно требовали выхода, стучали, как запертые в доме люди, грозили выломать двери. – Я вижу огонь над крышами Прибрежного Дома. Он идет к нам. Он родился у нас здесь, и он грозит поглотить нас.

По гриднице пронесся удивленный и испуганный ропот. Все домочадцы, исподтишка наблюдавшие за ней, бросили дела и напряженно ждали продолжения.

– Откуда он идет? – спросил Фрейвид.

– С моря… – шептала Ингвильда, опустив веки, но и с закрытыми глазами видя пляску огненного дракона. – Море мчит на берег огромные волны… Они заливают усадьбу. Они отходят назад и оставляют пламя. Оно поглотило весь Прибрежный Дом. Отец, уйдем отсюда! – вдруг вскрикнула она и умоляюще сжала руки. – Уйдем в Кремнистый Склон! Здесь опасно! Я знаю, здесь нам грозит беда!

– Не пугай людей! – строго сказал Фрейвид, но даже его самообладания, проверенного во многих бурях и битвах, не хватило на то, чтобы разгладить тревожную складку на лбу. – Мы всегда проводим в Прибрежном Доме лето. А оно едва перевалило за середину. Какая беда нам грозит?

Ингвильда молчала, беспомощно уронив руки. Неясный вихрь образов рассеялся, оставив пустоту.

– Она сегодня утром говорила, что скоро у нас будут гости, – сказал Асольв.

– Там в ворота кто-то стучится! – вдруг раздался от дверей голос одного из рабов. – Трое или четверо, я не разобрал.

По гриднице как будто пролетела тихая молния: все, и хирдманы, и женщины, и рабы, разом вздрогнули, встрепенулись, обернулись сначала к говорившему, потом к хозяину.

– Кто они такие? – спросил Фрейвид. Такое быстрое исполнение одного из пророчеств дочери вовсе его не порадовало.

– Их старший назвался Эгмундом Иволгой, торговым человеком с Острого мыса. Он говорит, что дружен с Гримкелем ярлом. И что ты его знаешь.

– Это правда, я знаю его, – с заметным облегчением ответил Фрейвид. – Едва ли приход такого человека грозит нам бедой. Впустите его.

Асольв, торопясь рассеять тяжелое впечатление от пророчеств Ингвильды, сам бросился открывать ворота. На дворе было темно, с ясного неба посвечивали звезды, но луны не было. «Новолуние! – сообразил Асольв. – И ведь месяц назад, в прошлый раз…»

Домочадцы тревожно гудели, дожидаясь, пока Асольв приведет гостей. Первым шел сам Эгмунд Иволга, неприметный человек среднего роста и средних лет, с рыжеватыми, с ранней сединой, волосами, как у многих квиттов. С ним было всего пять человек. Фрейвид хёвдинг приветствовал гостей спокойно, не поднимаясь со своего места; их усадили, поднесли хлеба, мяса, пива.

– Твое гостеприимство, Фрейвид, известно всему Квиттингу, – заговорил Эгмунд, устроившись за столом, – но сейчас я не потребую от тебя много. Мой корабль и дружина остались у Бранда Лепешки, а я пришел к тебе совсем ненадолго. Я просто хотел поделиться с тобой одной новостью, которая, быть может, покажется тебе любопытной. А если я ошибаюсь, то ты, как великодушный человек, простишь меня, что я напрасно потревожил тебя и твой дом в такой поздний час.

– Уж наверное, у тебя найдется что порассказать, – отозвался Фрейвид. Он знал, что Эгмунд Иволга не простак и едва ли явился бы к нему в дом на ночь глядя с какими-нибудь пустяками. – Ты едешь с Острого мыса? Я надеюсь, у нашего славного Стюрмира конунга все благополучно?

– Гримкель ярл, провожая меня с Острого мыса на север, просил на обратном пути непременно побывать у тебя и рассказать ему после, как у вас идут дела, – неспешно начал Эгмунд.

– Передай Гримкелю ярлу мою благодарность за заботу, – ответил Фрейвид, и в голосе его не было ни капли истинной признательности. Ему вовсе не понравилось то, что Гримкель ярл взялся за ним присматривать. – Я неплохо справляюсь со своими делами. Пусть лучше Гримкель ярл получше смотрит за Вильмундом ярлом. Скоро ли он получит корабль и мы назовем его Вильмундом конунгом?

– А Вильмунд ярл, мне так думается, будет спрашивать… – Насмешливо прищурясь, Эгмунд нашел взглядом Ингвильду. – Я слышал, твоя дочь теперь обручена?

– Да, я обещал отдать мою дочь… достойному человеку, – мимоходом обронил Фрейвид. – Но они еще не обменялись обетами.

– Может быть, это и неплохо, – многозначительно кивнул Эгмунд и снова принялся жевать. Вареная свинина была мягкой, а во рту Эгмунда поблескивал полный ряд мелких, тесно сидящих зубов, но он жевал долго, словно нарочно давая всем в гриднице помучиться любопытством. – Ведь если ты выбрал в зятья человека из племени фьяллей, то едва ли такое родство принесет тебе покой и довольство.

Ингвильда впилась взглядом в гостя. Так его новости касаются фьяллей?

– Я думаю, такой рассудительный человек, как ты, не станет говорить без достаточной причины, – заметил Фрейвид.

– Я ценю твое уважение. – Эгмунд благодарно наклонил голову. Тянуть с вестями дальше было бы невежливо, и он продолжал: – Там на Остром мысу объявился один торговый человек, Альв Попрыгун из Барланда. Рассказывал, что ходил на Козьи острова, а обратно шел, как водится, вдоль берегов Фьялленланда. Но в Аскефьорд, как он рассказывает, сейчас не стоит заходить. Лучше ночевать на пустом берегу, чем в усадьбе, где поселилась «гнилая смерть»!

Гридница ахнула: тревожные дни были у всех свежи в памяти.

– Да, в Аскефьорде «гнилая смерть», – ответил Эгмунд на общее восклицание. – И говорят, что сам Торбранд конунг лишился жены и детей.

– Больше она не станет мечтать о земле квиттов для своего младшего! – с грубой радостью воскликнул Бедмод.

– Да, но зато конунг фьяллей только и думает о нашей земле, – ответил ему Эгмунд. – Там говорят, что «гнилую смерть» наслала на фьяллей какая-то квиттинская ведьма. Больше Альв Попрыгун ничего доподлинно не знает – он разговаривал только с рабами на пастбищах. Он уверен лишь в одном: Торбранд Тролль отчаянно зол на квиттов. А я подумал – ведь Модольв Золотая Пряжка, его родич, перед этим был твоим гостем. Короче, ты умный человек и сам сделаешь выводы, которые могут быть тебе полезны.

Фрейвид хёвдинг кивнул, однако, при всем своем уме, еще не сообразил, чем «гнилая смерть» в Аскефьорде может обернуться для него.

– Я же видела корабли! – вдруг вскрикнула Ингвильда. Все повернулись к ней. – Я видела корабли с красными щитами! Много, много боевых кораблей! – позабыв смущение, почти кричала она, поворачиваясь то к отцу, то к Асольву, свидетелю ее утреннего пророчества. – И огонь над нашей крышей! Отец!

– Боги велят нам уходить из Прибрежного Дома! – воскликнула встревоженная фру Альмвейг. – Хёвдинг, ты слышишь, что говорят? Если все это верно, если у конунга фьяллей жена и дети умерли от «гнилой смерти», то уж он недолго будет искать виноватого! Они же требовали утопить Хёрдис! А ты ее утопил? Вот с тебя-то они все и спросят! Нужно возвращаться в Кремнистый Склон. И скорее, пока не поздно! Это же наша смерть! От нашего дома камня на камне не останется!

Фрейвид хёвдинг посмотрел на жену: он не часто считался с ее мнением, но на этот раз она была совершенно права. Ему вспомнились руны Тюленьего Камня: они обещали ему не много удачи. И самое правильное сейчас – отступить.

– Боги предостерегали нас, – помолчав, сказал Фрейвид. – Мы возвращаемся в Кремнистый Склон. Немедленно.

Гридница зашумела, в голосах слышались тревога, волнение, облегчение. Как хорошо иметь такого мудрого хозяина, как Фрейвид Огниво, и такое надежное убежище, как усадьба Кремнистый Склон!

– Я благодарю тебя за эти важные вести, – сказал Фрейвид Эгмунду. – И благодарность моя не ограничится одними словами. Возьми себе кубок в память о нашей дружбе.

Перед отходом ко сну Эгмунду понадобилось выйти на задний двор. У него было еще одно небольшое поручение от Гримкеля ярла, о котором он не сказал хозяину: в мешочке на поясе у него лежала обломанная сосновая щепка, и теперь требовалось найти к ней пару. По пути он заметил возле крыльца на земле какое-то темное лохматое пятно. Потревоженная шагами и блеском факела, собака лениво приподнялась, потянулась, понюхала ноги гостя. Прищурившись, Эгмунд осмотрел собаку. Про этого пса Гримкель ярл тоже упоминал. Значит, старшая дочь Фрейвида, у которой вторая щепка, должна быть где-то здесь.

– Пошел прочь, лохматый тролль! – Провожавший Эгмунда Стейн Бровастый махнул рукой на пса, и Серый отошел, чтобы улечься где-то поодаль.

– Посмотри-ка, какую ракушку я нашел сегодня на берегу! – Эгмунд небрежно подбросил на ладони четверть разрубленного серебряного дирхема*. – Хочешь, отдам тебе?

Стейн остановился, немного опустил факел, озадаченно глядя на гостя. Он понимал, что даже очень богатые торговцы не раздают серебро просто так.

– Где девушка по имени Хёрдис? – прямо спросил Эгмунд. – Помоги мне увидеть ее.

Стейн нахмурился, глаза его угрюмо сверкнули из-под гривы нечесаных волос.

– Иди куда шел, а не хочешь – так спать ложись! – грубо ответил он и дернул своим факелом.

Из осторожности Эгмунд не стал настаивать. Пройдя вперед, он слышал за спиной злобное ворчание, полное проклятий «этой мерзавке-ведьме».


Фрейвиду хёвдингу не понадобилось много времени на сборы. Уже через день Прибрежный Дом опустел. От моря в глубь побережья потянулась вереница волокуш, рабы гнали скотину, дети перекрикивались и галдели, сидя на лошадях за спинами родителей. Ингвильда по пути то и дело оглядывалась назад. Она словно бы разрывалась пополам. Морской ветер казался ей полным опасности, какая-то неумолимая немая сила властно толкала ее прочь от побережья, в безопасность внутренних областей, и она подчинялась этой силе. Но мысли о Хродмаре тянули ее назад. Ведь, уходя от берега, она уходила и от Хродмара. Как он теперь найдет ее? И на что им надеяться, если пряжа норн снова подвела квиттов и фьяллей к порогу войны?

Асольв все ловил взгляд Ингвильды, делая какие-то знаки бровями. Захваченная своими мыслями, Ингвильда ничего не замечала, но фру Альмвейг несколько раз кивнула мальчику на отца. Наконец, когда последние волокуши выехали со двора, Асольв подскакал к Фрейвиду.

– Хёвдинг! – негромко окликнул он.

Фрейвид повернулся: его лицо было спокойно, но столь сурово, словно он заранее запрещал Асольву его вопрос.

Но Асольв все же решился.

– А как же Хёрдис? – спросил он. – Ты не забыл о ней? Она ведь так и осталась в лодочном сарае.

– Я не забыл о ней, – обронил Фрейвид, и лицо его сказало сыну, что он очень недоволен этим разговором. – Она останется там, где сейчас. Она накликала на фьяллей «гнилую смерть», она поссорила нас с Торбрандом Троллем и навлекла на нас его гнев. Фьялли хотят отомстить ей. И они ее найдут. Она заслужила это. А мне в доме больше не нужна эта ведьма.

Фрейвид отвернулся от сына и тронул коня свернутой плетью. Асольв, напротив, придержал поводья, глядя в широкую самоуверенную спину отца. От этой короткой суровой речи у него кровь застыла в жилах. При всех недостатках, несмотря на все обиды, которые ему пришлось от нее вытерпеть, Асольв все же не мог забыть, что Хёрдис – его сестра. Ее оставляли на верную смерть. Рассказывают, что когда-то давным-давно, еще в Века Великанов, в ночь Середины Зимы в лесу оставляли человека в жертву волкам – привязанного к дереву, чтобы Одиновы звери взяли свою долю и не трогали других людей и скотину. И теперь его собственный отец оставил родную дочь такой же беспомощной жертвой волкам, а значит, Века Великанов еще не прошли.

– Ну, что ты тут застрял? – Мать, Гудрун, вывела Асольва из оцепенения сильным толчком в плечо. – Уж не собираешься ли ты жалеть эту мерзавку? Побереги слезы для кого-нибудь другого. А эта дрянь не пропадет. Вот помяни мое слово – не пройдет и месяца, как мы опять о ней услышим. Хотя меня это не обрадует!

Асольв тронул коня и поехал вслед за отцом. В общем-то мать права – Хёрдис сумеет за себя постоять. Хотя поступок Фрейвида от этого не становился красивее.

Глава 5

Четвертый день семь больших и девять малых кораблей Торбранда конунга шли вдоль побережья Квиттинга, только ночью делая короткие остановки. Фьялли не трогали прибрежные усадьбы, лишь забирали скотину с пастбищ на пропитание дружин. У них была главная цель – разделаться с ведьмой.

Впереди, за береговым выступом, за темно-зелеными верхушками разлохмаченных елей, мелькнуло большое коричнево-рыжее пятно. На миг у Хродмара перехватило дыхание, сердце дрогнуло – он узнал Тюлений Камень. Вот она, граница владений ведьмы, земля его врага, до которого он так страстно мечтал добраться все эти дни, почти месяц, прошедший от начала «гнилой смерти» в Аскефьорде.

«Кленовый Дракон» шел быстро, и казалось, что Камень сам движется навстречу незваным гостям. Переводя дыхание, Хродмар похлопал ладонью по борту, словно хотел подбодрить своего морского скакуна. Он был уверен, что не только он увидел Тюлений Камень, но и Камень заметил его. Где-то в каменных морщинах выбоин и трещин прятались невидимые глаза – настороженные и враждебные. Но Хродмар смотрел прямо, как в лицо врагу, не боясь встретить его взгляд.

Вдруг мир вокруг тихо вздрогнул и рывком провалился на два месяца назад. Хродмар ощутил себя снова на «Тюлене», рядом с ним стоял Модольв, а сам он был прежним – таким, как до болезни. И на вершине Тюленьего Камня ему привиделась тонкая фигурка высокой девушки в сером платье, ее темно-русые волосы от ветра почти стояли дыбом, руки были подняты над головой, и в одной из них сверкал нож. Его нож. А по откосу Камня пробежала дрожь, как по воде, его морщины-трещины усмехнулись и сложились в рисунок. На боку Камня бледно-голубым светом засияла в человеческий рост перевернутая руна «альгиз».

Хродмар вздрогнул, прищурился, всмотрелся. Руна на Камне исчезла, но перед его глазами так и стоял ее очерк – вершиной вниз, словно руна умоляюще тянула к нему руки. Плохой знак. Не торопись и не празднуй заранее победу, предостерегает руна защиты. Едва ли у тебя все получится так, как ты задумал, и не лучше ли тебе пока отступить? Коварный совет, способный и поселить в душе неуверенность, и раззадорить, что тоже не на пользу делу. Сама ведьма начертила эту руну на Тюленьем Камне! Хродмар стиснул зубы, чувствуя сильный прилив гнева. Тюлений Камень не хочет пускать фьяллей в свои пределы – но они не собираются спрашивать у него разрешения!

– Эй, Хродмар ярл! – окликнул его чей-то голос.

Хродмар вздрогнул, как внезапно разбуженный, и обернулся.

– Это и есть Тюлений Камень? – окликнул его со своего места кормчий Сигват. – Тогда мы можем пройти прямо под ним – там, я вижу, глубоко.

– Там омут! – с жесткой усмешкой ответил Хродмар. – А в омуте живет здешний дух в обличье старой селедки, которой квитты приносят жертвы.

Гребцы засмеялись, но Сигват едва заметно качнул головой. Он был опытным кормчим и привык уважать море и его обитателей. И уж не Хродмару, носившему на лице зловещие следы чужого колдовства, было смеяться над духом Квиттингского побережья.

Один за другим шестнадцать фьялленландских кораблей проходили мимо Тюленьего Камня. Перейдя на корму, Хродмар напряженно следил за их ходом. Когда последний, «Дубовый Дракон» Хравна хёльда, который вел его старший сын Халльмунд, миновал рыжее пятно Камня, Хродмар вздохнул с тайным облегчением. В глубине его души, под жаждой мести и решимостью, таился смутный страх. Ненавидя всех квиттинских духов, Хродмар не хотел даже верить в существование Большого Тюленя. Но все же ему было неспокойно.

Граница осталась позади – и обиталище ведьмы лежало перед ними беззащитным. Хродмар начал узнавать знакомые места.


За стеной сарая послышалось тонкое поскуливание. Хёрдис бросилась в угол и опустилась на колени, сунула руку в дыру. В пальцы ткнулся холодный нос, потом лизнул мокрый язык.

– Ты что, ничего не принес? – прошипела Хёрдис, не находя рядом с собачьим носом ничего съедобного.

Серый опять заскулил, и в его голосе Хёрдис услышала явное беспокойство.

– Что случилось? – крикнула она в дыру под стеной, как будто Серый мог ответить. – Куда все провалились? Тролли их всех унесли, что ли?

Никто не приходил к ней вчера, и Хёрдис почти обиделась: она привыкла, что каждый день кто-то из домочадцев является ее проведать. Последним был Асольв, он приходил позавчера. От отца не было вестей – хорошо еще, что Серый прибегал каждый день, а значит, сделка с Торгнюром Совой расстроилась. А ведь Хёрдис уже была почти готова согласиться на предложение Фрейвида. Она бесилась в сарае от тоски по простору, по свежему воздуху. Целый месяц не имея возможности даже умыться, она сама себе казалась грязной и липкой до отвращения, волосы висели сосульками, голова немилосердно чесалась, руки с неровно обкусанными ногтями стали походить на троллиные лапы. Хёрдис казалось, что она слепнет от вечной полутьмы, а из дальнего угла уже так воняло, что она старалась сидеть возле самой большой щели под дверью. Из щели веяло ветерком, и ее мучило несбыточное желание выскользнуть в нее вслед за собственным выдохом. Нельзя же сидеть так до бесконечности! Да, отцу не следует особо доверять, но сейчас для Хёрдис самым важным было выбраться из сарая – а уж на свободе она сумеет за себя постоять. Жаль только, не успела она показать всем этим глупцам, что может сделать огниво Синн-Ур-Берге в подходящих руках…

Но вот уже второй день никто не приходил. Хёрдис беспокоилась, и с каждым часом беспокойство становилось острей. Временами оно почти заглушало голод, а теперь уже кололо ее, как репей в чулке, не давая покоя ни на миг. Тишина за стенами сарая ничего не значила – он стоял достаточно далеко от усадьбы и шума сюда не долетало, а лодки, которыми часто пользовались, из сарая забрали в то утро, когда водворяли туда пленницу. Но и сама тишина стала другой. Хёрдис умела различать голоса ветра и деревьев. Иное ухо не заметило бы в песнях Сосновой горы никакой перемены, но Хёрдис ее слышала. Сосны шумели так, как бывает в необитаемых местах, когда духи деревьев и тролли не боятся, что их подслушает человек.

Внезапно Хёрдис стало страшно.

– Серый! – крикнула она, отчаянно боясь, что ее покинуло последнее живое существо. – Серый! Ты здесь?

Пес жалобно заскулил, царапнул дно ямы. Он-то был здесь, но когти его скребли по камню – прокопать глубже было нельзя.

– Серый, приведи кого-нибудь! – приказала Хёрдис, чувствуя, что волна соснового шума сейчас навалится на нее и сметет в океан. – Все равно кого, хоть отца!

Но Серый снова заскулил. И у Хёрдис упало сердце: такая безнадежность слышалась в этом сиротливом, жалобном поскуливании. Она поняла, что люди ушли.

– Нет! – взвизгнула Хёрдис, не веря, что с ней могли поступить так жестоко.

Быть брошенной в запертом сарае показалось ей обидным, унизительным. Ее забыли, как ненужную вещь, как вон ту старую лодку, что валяется в углу дырявым днищем кверху. В ураганном порыве возмущения она бросилась к двери и со всей силой замолотила в нее кулаками. Но только равномерный шум моря отвечал ей.

– Эй! Хоть кто-нибудь там есть? Отвечайте! Да возьмут вас всех тролли! – вопила Хёрдис.

Ободрав кулаки, она всем телом несколько раз ударилась о дверь.

Серый обежал вокруг сарая и заскулил под дверью, принялся царапать камень возле дверной щели. Хёрдис как будто видела его сосредоточенную морду, полные сочувствия и преданности желтые глаза. Какой-то внутренний голос твердил: «Торопись! Торопись выбраться отсюда, а не то погибнешь!»

Внезапно Хёрдис прекратила биться о дверь и замерла. То ли какой-то звук снаружи, едва различимый ухом, заставил ее насторожиться, то ли мысль всплыла сама собой. До конца лета, до обычного срока ухода в Кремнистый Склон, оставалось еще три месяца, не меньше. А Фрейвид хёвдинг не из тех, кто меняет свои обыкновения без достаточной причины. Что же могло сорвать с места домочадцев и дружину хёвдинга, которому уступают дорогу все соседи? Только серьезная опасность. А какая опасность может ему грозить? Такая грозная, что гордый Фрейвид Огниво предпочел бежать, а не сражаться?

Фьялли. Озарение пришло мгновенно, и Хёрдис невольно зарычала, как привязанная собака. «Гнилая смерть»! Даже сами фьялли не могли думать об этом больше, чем Хёрдис. Фьялли требовали ее казни. Теперь они вернулись проверить, исполнил ли Фрейвид свое обещание. Вернулись в такой силе, что хозяин Прибрежного Дома предпочел уйти, бросив усадьбу. А ее, Хёрдис, оставил в жертву. И уж фьялли без колебаний доведут дело до конца.

Осознав всю серьезность положения, Хёрдис мгновенно перестала кричать и биться. Нужно было что-то делать, и голова ее заработала четко и ясно. Никто ей не поможет, придется как-то выкручиваться самой. Уже без прежней ярости она налегла плечом на дверь, несколько раз толкнула, внимательно прислушиваясь к сотрясению дерева. В хозяйстве у Фрейвида все было устроено на совесть и хлипких дверей не водилось. И все же дверь содрогалась под ударами на всю высоту – кроме самой середины. Там был засов, и Хёрдис своим телом ощущала его железное тельце, врезавшееся в дверь и преграждавшее ей путь к свободе.

Прижавшись к лбом к шероховатой доске, Хёрдис закрыла глаза и попыталась мысленно увидеть засов. Ну же, Колдунья, покажи, что тебя бранили не зря! Она видела его весь, до рыжей сосновой хвоинки, упавшей откуда-то сверху и задержавшейся на второй скобе. Сначала железный брусок надо поднять, а потом опустить, но мимо скобы. Изнутри это сделать невозможно. И Серый не сумеет.

– Серый! – позвала Хёрдис. Пес откликнулся тонким поскуливанием. Он не мог уйти от своей хозяйки и прибежал к ней, когда все домочадцы усадьбы уехали совсем в другую сторону. Сквозь щели в двери Хёрдис ощущала его горячее дыхание. Он был так близко, и все же она не могла до него дотронуться. – Серый, ты знаешь, где мое огниво? – спросила Хёрдис. Она вспомнила свою добычу, из-за которой и оказалась здесь, потом старательно, чтобы не расплескать ни капли, перенесла образ в лобастую башку пса.

Серый взвизгнул с готовностью – он ее понял.

– Пойди туда и принеси мне его! – приказала Хёрдис. – Откопай и принеси! Даже если все здешние тролли станут тебе мешать, ты должен его принести!

Пес снова взвизгнул. Слыша шорох когтей и сильное дыхание, Хёрдис мысленно видела, как он прыгает и припадает к земле, выражая полную готовность бежать куда угодно.

– Беги! – крикнула она. – И берегись! Смотри, не попадись этим козлиноголовым!

Серый умчался. А Хёрдис села на землю, прижалась лбом к двери и стала слушать дыхание моря и Сосновой горы. Воздух был наполнен опасностью, вся сущность Хёрдис рвалась бежать, спасаться, а драгоценные мгновения утекали в бездействии одно за другим, и ей приходилось сжимать волю в кулак, чтобы не биться о запертую дверь и не терять сил понапрасну.


– Вон туда! – Хродмар показал кормчему на широкую низкую отмель. – Сюда приставали все корабли! И хозяйский тоже.

– Что-то сейчас ни одного не видно! – крикнул с носа Эйвинд.

– Квитты не так глупы, хоть и питаются иногда мхом! – сказал Сигват. – Наверняка они заметили нас. А может, даже знали о нашем походе. Сейчас лето, торговые гости так и шастают туда-сюда, а ведь такое дело, как конунгов поход, не утаишь.

«Кленовый Дракон» царапнул днищем песок и ткнулся в берег у дальнего края отмели. Вслед за ним тянулись к берегу и остальные корабли. Хирдманы поднимались со скамей, разбирали с борта свои щиты и привычно один за другим выпрыгивали в воду с боков и кормы, брели к берегу, еще в воде занимая места, чтобы выйти на сушу уже в боевом порядке.

– Смотри, Хродмар ярл, побыстрее найди свою невесту! – крикнул где-то сзади голос Асвальда. – Иначе ее найдет кто-нибудь другой и уже не захочет отдавать! Такую завидную добычу ведь каждый хочет получить!

Хродмар даже не стал оборачиваться. Торбранд конунг твердо обещал отдать ему Ингвильду и даже все ее приданое вычесть из общей добычи, подлежащей разделу. А никакого сочувствия к будущему тестю Хродмар не испытывал. Фрейвид не выполнил обещания, оставил ведьме жизнь и тем лишил Хродмара родства с конунгом, а фьяллей – кюны и наследников. Ингвильда казалась ему его собственностью, случайно оставшейся в чужом доме. Ее нужно забрать оттуда – а с домом поступить так, как поступают с обиталищем всякого врага.


Ветер, дувший в щели сарая, доносил до Хёрдис обрывки чужих голосов. Она различала выговор фьяллей и всей кожей ощущала близкое присутствие сотни сильных мужчин, слышала позвякивание оружия. Тропа через Сосновую гору пролегала недалеко от широкой дороги, соединяющей море с усадьбой. Едва ли враги уделят внимание лодочному сараю – что здесь можно найти, кроме пары старых лодок и всякого хлама, который вроде и не нужен и вроде еще жалко сжечь? Но раньше или позже кому-нибудь понадобится кусок каната или смола или дозорный десяток облюбует его под ночлег, и сюда заглянут.

Враги не могли ее услышать, но Хёрдис сидела неподвижно и едва дышала. Ей хотелось стать совсем маленькой, превратиться в крошечного тролля и юркнуть в какую-нибудь норку. Если они все же придут, можно спрятаться под перевернутую дырявую лодку – такая добыча не прельстит даже жадных до чужого добра фьяллей. А если они просто подожгут сарай? Если правда все то, что она слышала про Торбранда Тролля, то он, выходя в море с красным щитом, не оставляет после себя ничего, кроме углей.

За дверью послышалось легкое шуршание мха и хвои, слух Хёрдис различил тяжелое собачье дыхание и цоканье когтей по камню. Раз Серый подбежал к сараю, значит, фьяллей пока нет поблизости.

– Серый! – прошептала Хёрдис в щель, и пес ответил ей чуть слышным поскуливанием, словно тоже шепотом.

Что-то упало рядом с ним на камень, тихо звякнуло, и Хёрдис почудился целый сноп ярко-красных искр. Она тихо взвизгнула от радости: принес!

– Давай же мне его, серая твоя голова! – с радостью и укором шептала она в щель. – Я же не могу достать его через дверь! Подай мне его в дыру!

Наконец Серый сообразил; снова взяв огниво в зубы, он побежал вокруг сарая. Хёрдис со всех ног кинулась в угол, бросилась на колени и поспешно просунула руку в дыру. Тут же что-то тяжелое, железное ударило ее по пальцам. Извернувшись, чуть не вывихнув кисть, Хёрдис ухватила знакомый изгиб железной полоски и потянула к себе.

Она села на земляной пол, сжимая в руке драгоценное огниво, поспешно потерла его о свой грязный подол, очищая от земли. Кое-где на черном железе показались крохотные рыжие пятнышки ржавчины, словно приставшая глина. Хёрдис все терла и терла огниво о платье, едва переводя дух от радости, что оно снова у нее в руках. И отчего она сразу не догадалась послать Серого за ним? Тогда ей и дня не пришлось бы здесь просидеть!

Новый порыв ветра ударил по крыше сарая, все щели разом загудели, затрубили. Вспомнив о фьяллях, Хёрдис вскочила на ноги и кинулась к двери. Теперь упрямый засов ей не противник.

Крепко сжав огниво в кулаке, Хёрдис остановилась возле двери, унимая сердцебиение, постаралась сосредоточиться. Нужно было сложить подходящее заклинание, но она не могла собрать в кучу обрывки мыслей. Тревога выла и гудела в ней, слова не складывались в строчки. Ждать было некогда, с каждым мгновением опасность приближалась. Тогда Хёрдис просто ударила краем огнива по двери напротив скобы засова. Вся ее сила, вся ее сущность собралась сейчас в руке, держащей огниво; не имея ни одной ясной мысли, Хёрдис видела сквозь доски черную скобу засова. Прижав огниво к доске двери напротив засова, она медленно повела руку вверх, зажмурясь от напряжения, стараясь мысленно связать эти два куска железа. Огниво ползет вверх и тянет за собой засов по ту сторону доски, засов тоже ползет, ползет, голубчик, ползет, как миленький, должен, обязан ползти… Внезапно обнаружив, что давно не дышит, Хёрдис резко выдохнула и бросила руку с огнивом вниз, яростно приказав засову – падай! Падай, троллячья поделка!

За дверью звякнуло, как будто железо ударилось о дерево стены. Дверь подалась, и Хёрдис, не удержавшись на ногах, вместе с дверью вывалилась из сарая, больно ударилась коленом о камень, но не выпустила огнива.

Привычно тесное пространство сарая резко рванулось во все стороны и сделалось бесконечным – подобное мог бы испытать птенец, выходящий из яйца, обладай он зрением, слухом и чутьем Хёрдис Колдуньи. Правда, несколько первых мгновений она была так же беспомощна, как мокрый слепой птенец. От обилия света и свежего воздуха у нее закружилась голова, в глазах потемнело и поплыли размытые красно-зеленые пылающие пятна. Могучий порыв ветра, казалось, сейчас разорвет ей грудь, не даст подняться на ноги. Хёрдис сидела на земле, опираясь руками о жесткий камень, опустив голову, и старалась прийти в себя.

Рядом раздалось радостное пыхтенье, мохнатый лоб толкнул ее в плечо, холодный нос ткнулся в шею, горячий язык Серого засновал по лицу. Радостно прыгая, пес чуть не повалил хозяйку на камень.

– Отстань! – Сердито хмурясь, не открывая глаз, Хёрдис вслепую отмахнулась от собаки.

Наконец в глазах прояснилось, голова перестала кружиться. Хёрдис медленно встала, отряхнула платье, мертвой хваткой сжимая в одной руке огниво. Знакомый, родной мир снова принял ее в объятия: поток морского ветра продувал ее насквозь, радостно шумели над головой сосны, под ногами были камень и мох, на котором не так-то легко отыскать ее следы. Молодые сосенки приветственно махали ветвями, и Хёрдис качалась под ветром в лад с ними, словно они с соснами плясали в общем кругу странный обрядовый танец. Для Хёрдис он стал танцем войны и мести. По жилам ее растекалась сила. Она снова стала частью мира, мощь которого беспредельна. Вырвавшись на волю, Хёрдис чувствовала себя способной в одиночку одолеть целое войско.


Несколькими отрядами дружина Торбранда конунга поднималась от берега к усадьбе, зажимая ее в клещи, стараясь отрезать обитателям пути к отступлению. Но еще по дороге фьялли заподозрили неладное. Берег был тих, слишком тих для обитаемого. Нигде не слышалось человеческих голосов, над лесом не тянуло гарью. А большая усадьба, где много очагов, даже летом издалека дает о себе знать запахом дыма.

– Смотрите, смотрите! – вдруг закричали впереди тревожные голоса. – Тор и Мйольнир! Копье Властелина!

Торбранд конунг удивленно и раздосадованно вскинул брови: никогда еще его хирдманы не испускали таких детских криков, которые могут выдать их близкому врагу. Глянув вперед, он понял, в чем дело. По склону лежащей впереди лесистой горы наперерез фьяллям мчался серый зверь, то ли собака, то ли волк, а скорее всего – тролль, злобный дух этих мест. Морда зверя была черной, глаза обведены большими белыми кругами. Без лая или воя зверовидный дух бесшумно мчался наперерез отряду через пологий склон горы. И эта тишина была страшнее всего: он казался не живым существом, а порождением скал и тумана.

– Дух-двойник! – шепнул, выдохнул кто-то за плечом у Торбранда.

И то же самое подумали все остальные. Дух-двойник, предвещающий смерть кому-то из нападающих. Может быть, самому конунгу…

– Что же вы застыли, храбрые фьялли? – вдруг раздался резкий и пронзительный, как крик чайки, голос со стороны леса. – Или у вас от страха ослабли ноги? Чую, кто-то из вас уже пустил лужу в штаны!

Обернувшись на голос, все сразу увидели его обладательницу. На высоком гранитном валуне стояла тонкая женская фигура. Она взялась ниоткуда, вдруг возникла из воздуха, выросла из самой скалы, отделилась от соснового ствола. Вид ведьмы был так страшен, что руки фьяллей невольно вместо мечей потянулись к молоточкам-оберегам на груди. Исхудалая, бледная, со слипшимися тусклыми волосами ниже колен, ведьма подняла над головой руки с тонкими острыми пальцами, похожими на когти, ее глаза горели злобным огнем, зубы оскалились, будто готовясь укусить. Грязная, оборванная одежда была похожа на лохмотья мертвеца, который с большим трудом выполз из-под земли.

– Смело идите вперед, храбрые сыны Небесных Козлов! – с торжествующей издевкой кричала ведьма. – Хозяева усадьбы оставили вам богатую добычу – ямы отхожего места полны до краев! Идите, ищите себе славы и чести! Долго, долго потом во всех племенах Морского Пути будут рассказывать о вашей участи! Каждого из вас тролли растерзают на части, волки разгрызут ваши кости, вороны выпьют ваши глаза! Идите, идите навстречу своей судьбе!

Торбранд конунг в первый миг онемел, как и все, но опомнился быстрее и вытащил из-под одежды маленький кремневый молоточек, плотно обвязанный тонким ремешком. Это был священный амулет, который уже много веков переходил от одного конунга Фьялленланда к другому. Он был сделан из осколка самого Мйольнира, и сила Рыжебородого Аса жила в нем. Сжав молоточек в руке, Торбранд быстро шепнул несколько слов древнего заклятья, отгоняющего ведьм.

Сильный порыв упругого холодного ветра толкнул Хёрдис и едва не смел с валуна. Взмахнув руками, она с трудом сумела удержать равновесие. Взгляд ее уперся в высокого человека, вышедшего вперед из рядов фьялленландской дружины. Шлем с золочеными накладками, красный плащ, богатый меч. Длинный нос, как у тролля, взгляд холодный и недобрый – уж не сам ли конунг фьяллей ведет своих храбрых козлят? Со смесью любопытства и неприязни Хёрдис торопливо рассматривала его, словно искала средство обезвредить. Пожалуй, так оно и есть, не зря же он держит в руке что-то маленькое, но обладающее могучей силой.

Тонкогубый рот конунга снова шевельнулся, до предела обострившийся слух Хёрдис разобрал имя Тора, и новый порыв столкнул ее с камня. Ах, мерзкий сын козлов! Обоих сразу! Любопытство Хёрдис мгновенно уступило место ненависти, той ненависти, которая наполняла ее силой, обостряла зрение и слух.

– Стреляйте, что вы смотрите! – услышала она ровный, почти равнодушный голос.

Но тот же злобный порыв и жажда мести не дали дороги страху и толкнули Хёрдис опять на камень. Пусть не думают, что ее так легко одолеть!

– Попробуйте только! – крикнула она, видя, что фьялли торопливо извлекают стрелы. – Ни один из вас не попадет в меня! А тот, кто выстрелит, не попадет больше никогда и ни во что, даже в бычью шкуру с трех шагов!

Две стрелы свистнули над ее головой и вонзились в ствол сосны, и Хёрдис торжествующе засмеялась. От ее пронзительного, злобного, нечеловеческого смеха закладывало уши, холодели руки, дрожали пальцы. Еще несколько стрел просвистело по сторонам мимо камня, несколько упало на мох, не долетев до него. А Хёрдис хохотала, взмахивая руками с зажатым огнивом.

Торбранд конунг, стиснув зубы, вырвал из рук оруженосца лук с наложенной стрелой, коснулся ее наконечником кремневого молоточка у себя на груди, быстро прицелился, бормоча заклятье.

Ведьма успела заметить лук в его руках: торжествующее презрение на ее лице мигом сменилось страхом, она дернулась, норовя соскочить с камня, но не успела – стрела молнией рванулась к ней. Хёрдис успела увидеть хищный железный наконечник совсем близко, и стрела, словно злая птица, клюнула ее в плечо – на счастье Хёрдис, не вонзилась, а только задела. Фьялли разом заревели, торжествуя победу, а Хёрдис соскочила с камня, почти упала, и бросилась бежать. Боль и обида несли ее, как поток холодного ветра; она знала, что скоро сила сменится слабостью, и торопилась уйти подальше. Здесь ее лес, но противников для нее одной слишком много!

Забежав в чащу, Хёрдис села на мох и постаралась отдышаться. Одной рукой она зажимала рану в плече, по счастью неглубокую, а в другой держала огниво. Прижавшись к стволу ели, Хёрдис напряженно прислушивалась, но не различала шагов или голосов. Ее не преследуют, по крайней мере пока. Не так-то смелы потомки козлов, чтобы соваться за ведьмой в чужой лес.

Кривясь от боли, Хёрдис осторожно отняла руку от раны и вытерла окровавленную ладонь о мох.

Из-за стволов выскочил Серый, сел рядом, тяжело дыша. Пришлось ему сегодня побегать! На его морде еще чернело большое угольное пятно, а вокруг глаз белела известь, и пес терся мордой о землю, пытаясь избавиться от посторонних запахов.

– Ну, что смотришь? – сердито прошипела ему Хёрдис. – Хочешь, чтобы я истекла кровью и умерла?

Она осторожно разорвала пошире дыру на рубахе, оставленную стрелой, и подставила плечо Серому. Пес принялся зализывать рану. Потом Хёрдис обвела вокруг раны огнивом. Оно само догадается, что нужно делать.

Ее нижняя рубаха за время сидения в лодочном сарае приобрела такой вид, что любая бродяжка побрезговала бы таким тряпьем. Отыскав на подоле клочок почище, Хёрдис оторвала его и перевязала рану, подложив лист подорожника. Теперь заживет, куда же оно денется.

Поднявшись на ноги, Хёрдис старательно выщипала мох там, куда упало несколько капель крови. Вокруг елей кудрявились заросли черники, и в блестящих зеленых листочках синели крупные спелые ягоды. Торопливо набрав пригоршню, Хёрдис половину жадно засунула в рот, а половину раздавила и размазала на том месте, где сидела. Испачканные соком пальцы она вытерла о повязку на плече, отчего на ней появилось несколько багрово-синих пятен.

– Ну вот, Серый! – с удовлетворением сказала Хёрдис. – Теперь я настоящая ведьма – у меня синяя кровь. Пойдем поищем чего-нибудь съедобного. Надеюсь, храбрые козлы не поплывут сразу в Озерную долину и не помешают нам надергать камыша. А там мы еще посмотрим, кто кого!

И оборванная, грязная ведьма пошла через ельник к Озерной долине, гордо подняв растрепанную голову и не кланяясь еловым лапам. Она старалась не кривиться и не кусать губы, не выпускать наружу боль в раненом плече. Пусть ни один здешний тролль не догадается, что под повязкой медленно растекается настоящая человеческая кровь.


– Так ты говоришь, Хродмар ярл, что у Фрейвида есть еще одна усадьба? – спросил Торбранд конунг.

Он стоял посреди широкого двора Страндхейма и осматривался. Двери были раскрыты, повсюду слышались шаги и голоса фьяллей, скрип дерева и постукивание железа. Выходящие из кладовок, хлевов и прочих построек хирдманы разводили руками. Прибрежный Дом был покинут, Фрейвид хёвдинг ушел в глубь полуострова и увел всех своих людей.

– Там остались скамьи, столы, всякое такое, – сказал Кольбейн ярл, побывавший в большом хозяйском доме. – В девичьей прялки стоят и всякое такое. Ничего подходящего.

Кольбейн бросил косой взгляд на Хродмара, как будто это он был во всем виноват.

– Да, у него есть еще одна усадьба, далеко отсюда, в Медном Лесу! – ответив презрительным взглядом Кольбейну, сказал Хродмар конунгу. – Она называется Флинтаслют – Кремнистый Склон. До нее дней пять пути, а то и больше. Но дороги я не знаю.

– Дорогу можно поискать! – уверенно сказал Арнвид Сосновая Игла. – На месте всегда ждет только дрянь, за хорошей добычей приходится побегать. Мы пойдем в глубь Квиттинга, конунг?

Торбранд конунг не ответил. Он думал о ведьме, которая грозила им в лесу. Одно из ее предсказаний уже оправдалось – в усадьбе нет никакой добычи, о которой стоило бы упомянуть.

А идти в глубь Квиттинга… Это очень сложное предприятие. Медный Лес – опасная земля, которой побаиваются сами квитты. Конунг квиттов не получает оттуда никаких податей, человеческое население там редко, зато нечеловеческое… О нем нельзя ничего знать наверняка… Да и не надо!

– Зачем торопиться? – подал голос Модольв ярл, видя, что конунг колеблется. – Мы должны отомстить ведьме. А ведьма здесь! Ты сам, конунг, стрелял в нее, но не смог попасть! Теперь ты знаешь ее силу, если она смогла сбить с пути даже твою стрелу! Мы должны найти ее, а уж потом думать, идти ли нам к Фрейвиду!

– Пусть тролли возьмут эту ведьму! – перебил его Кольбейн ярл. – На кой нам нужны ее кости? А у Фрейвида во внутренней усадьбе такие богатства, что нам хватит на всю дружину! Он столько лет торгует железом и собирает подати! Его род уже не одно поколение дает квиттам хёвдингов! Пойдем к нему!

Торбранд конунг перевел холодный взгляд с Модольва на Кольбейна.

– Вы оба правы, – сказал он наконец. – Мы должны уничтожить ведьму и отомстить Фрейвиду за то, что он не сделал этого сам и обрек на смерть мою жену и сыновей. Мы уничтожим ведьму и пойдем в Кремнистый Склон. Здесь мы переночуем, вытащим на берег корабли и завтра утром пойдем в горы.

– Я согласен с тобой, конунг, – горячо поддержал Хродмар. – Мы должны идти в Кремнистый Склон. И быстрее!

Вид молчащей и пустой усадьбы, которую он запомнил оживленной и многолюдной, угнетал его. Сейчас, когда возбуждение в ожидании битвы миновало и схлынуло первое разочарование, его душу наполнила тоска. Еще сегодня утром он надеялся, что к вечеру Ингвильда наконец будет с ним и первая половина дела будет сделана. И вот – пустота. Его невесты здесь нет, и где она теперь? До Кремнистого Склона далеко. Даже мысли о ведьме отступили, прогнанные тоской по Ингвильде и беспокойством. Фрейвид был его врагом, а Ингвильда казалась пленницей, которую нужно скорее освободить! Ее дом теперь – в Аскефьорде, в усадьбе Бьёрндален, и Хродмар стремился скорее переправить возлюбленную туда, к своей матери, как будто это была и ее мать тоже.

– Пусть люди устраиваются на ночь, – распорядился Торбранд конунг. – Я пойду к кораблям.


– Это настоящая ведьма, – хмуро говорил Асвальд сын Кольбейна. Хирдманы вокруг очага жевали мясо, поглядывая на рассказчика поверх костей, и никому не хотелось говорить об этом. – Мы прошли по ее следам. Там на земле пятна синей крови. Она из рода великанов.

– А как же хозяин считал ее своей дочерью? – недоверчиво спросил кто-то. – Он тоже из рода турсов?

Все посмотрели на Хродмара, и он хмуро кивнул. Отчасти он был доволен, что именно Асвальд обнаружил эти синие кровавые пятна, и теперь они с отцом больше не будут бросать колкие намеки: мол, Хродмар ярл испугался обыкновенной девчонки! Но мысли об Ингвильде не давали ему покоя, и никакого торжества он не испытывал.

– Мало ли как нечисть дурит человеческий род! – сказал Модольв ярл. – Должно быть, мать этой девки спуталась в лесу с троллем, а хозяин думал, что это его ребенок. Чего не бывает!

«Да, чего не бывает! – думал Хродмар, сжимая свой серебряный амулет-молоточек на груди. Страшно было и представить, что это жуткое создание, женщина-тролль, столько лет жила в одном доме с Ингвильдой и даже считалась ее сестрой! – Если они сестры, то я – восьминогий Слейпнир!*»

Фьялли доедали лосятину, укладывались спать в гриднице прямо на полу. Дружинный и гостевой дома не могли вместить всех, кого привел с собой Торбранд конунг, фьялли заняли для ночлега все постройки усадьбы, а многим даже пришлось ночевать под открытым небом.

Дозорные стояли у ворот, расхаживали по двору, сидели у костра перед дверями хозяйского дома. Ворота на ночь были заперты, и фьялли считали, что они в безопасности. Фрейвид окружил Страндхейм крепкой стеной из толстенных сосновых бревен, ворота оковал железными листами. Их створки открывались наружу, так что осаждающим, если бы такие нашлись, пришлось бы не толкать ворота бревном, а тянуть их на себя, что гораздо труднее. Спите спокойно, незваные гости Прибрежного Дома!

Никто не знал, что Хёрдис и Серый давным-давно прорыли лаз, через который можно было выбраться из конюшни за стену усадьбы. Раньше они неоднократно пользовались лазом, чтобы уходить и приходить при закрытых воротах.

«Фьялли видели еще не все, на что я способна!» – посмеивалась Хёрдис про себя, выползая в углу конюшни из земляной норы, прикрытой старым сеном. Серого она на сей раз с собой не взяла, но огниво, ее оружие в неравной борьбе с целым войском, было крепко зажато в руке. Конюшня была полна спящими фьяллями, но Хёрдис это не смутило. Отлично видя в темноте, она скользила неслышной тенью, ставила ноги возле самых голов, едва не наступая на волосы, но никто даже не пошевелился. Дверь конюшни оставалась приоткрытой, чтобы впустить свежий воздух летней ночи, и Хёрдис легко проникла через щель наружу, не прикоснувшись к скрипучей двери.

На дворе Хёрдис мгновенно метнулась за угол хозяйского дома, прижалась к бревнам, прислушалась. Ее тонкий слух различал за стеной приглушенные голоса, мысли, дыхание десятков сильных мужчин – чужих, пришельцев, врагов. Они все были здесь – и ненавистный Хродмар Метатель Ножа, и сам Торбранд Тролль. Сегодня Хёрдис впервые увидела конунга фьяллей и убедилась, что своим лицом он оправдывает прозвище.

– Ничего, славный конунг! – шептала Хёрдис, прижавшись к стене и собираясь с силами. – Слышал, что говорит Один? В том убедится бившийся часто, что есть и сильнейшие! И ты скоро в этом убедишься! Рановато ты расположился отдохнуть у чужого очага! Конечно, мой доблестный отец-хёвдинг другого и не заслуживает, но вы пришли сюда за моей смертью – так посмотрим, не найдете ли вы здесь свою смерть?

Торбранд конунг не ответил. Он не слышал ее, но не мог заснуть, ворочался на широкой хозяйской лежанке, куда ему постелили сена взамен увезенных подстилок и перин. Подобное ложе не смущало конунга фьяллей, половину жизни проводящего в походах, но тревога, чувство опасности висели в воздухе и давили на грудь. В спальном покое было темно, на полу и на скамьях посапывали и похрапывали во сне хирдманы, но Торбранду смутно мерещилась какая-то тень, то выходящая из углов, то скользящая по воздуху. Резные столбы, отгоняющие нечисть, хозяева сняли с углов лежанки и тоже увезли с собой. Без них в доме было неуютно, и Торбранд положил руку на рукоять меча. Надо бы пойти самому проверить дозоры, подумалось ему, но он прогнал эту мысль. Он вполне доверял своим десятникам, а ту опасность, которая не давала ему заснуть, простым оружием не победишь.

А Хёрдис, присев на корточки за углом дома, ударила куском кремня, который подобрала в лесу, по волшебному огниву. Раздался звонкий удар, на землю и на стену посыпались ярко-красные пылающие искры. Сухого трута не требовалось, искры задержались в щелях бревенчатой стены, и Хёрдис торопливо подула, чтобы не дать им сразу угаснуть.

Соперника асов

зову я на помощь,

Локи*, приди! —

зашептала она, старательно выговаривая слова заклинания. Это была серьезная ворожба, требовалось сосредоточиться. Острым краем огнива Хёрдис нацарапала на бревне стены руну «фенад» – руну стихийной силы дикого огня. Ее не учили рунам, но огниво Синн-Ур-Берге знало их само.

Жертва готова

коварному богу,

Лофта* зову!

Жаркое пламя

жадною пастью

над домом раскрой!

Кровли и стены,

столбы и ворота

скорей проглоти!

Лавки и утварь,

ложа и прялки

в прах обрати!

С каждой строфой она снова ударяла кремнем по огниву, и новые тучи искр вылетали из-под ее рук.

Руна огня уже пылала ярким багряным цветком. Быстро занялись стена и угол дома, дым летел в лицо Хёрдис, так что она едва сумела окончить последнюю строфу. Локи услышал ее, очень хорошо услышал, и ее просьба пришлась по нраву Коварному Асу. Огонь неудержимо полетел вверх, к кровле, как будто свирепый пламенный дракон вырвался из-под земли и лижет бревна жадным языком, стремясь скорее добраться до самой желанной поживы – людей.

Хрипло смеясь и кашляя от дыма, Хёрдис отшатнулась от горящей стены, закрыла руками лицо, постаралась подобрать волосы, чтобы их не опалило. Отблески пламени освещали угол двора, где она пряталась, до самого тына, и она бросилась прочь, к конюшне. Больше ей нечего здесь делать – это пламя не потушить никакими потоками воды. Нужно уходить!

Прямо перед ней раздался крик, кто-то перепрыгнул через порог, кто-то пробежал, едва не столкнувшись с ней, и Хёрдис отпрянула к дружинному дому, где еще было темно.

– Пожар! Пожар! Большой дом горит! – кричали вокруг, и встревоженные голоса фьяллей доставляли Хёрдис острую радость.

Одна половина ее души радовалась достигнутому, наслаждалась испуганными голосами и метанием врагов, а другая настойчиво твердила: уходи, скорее уходи! Локи не различает своих и чужих и не жалеет того, кто его призвал. Уходи, а не то сгоришь здесь вместе с ними! Но путь к конюшне был отрезан суетящимися фьяллями, отблески пламени ярко освещали угол двора и нужную дверь, и Хёрдис ждала, прижавшись к углу дружинного дома и слившись с ним. И всей кожей она ощущала голоса и движение за стеной – здесь тоже проснулись.

Фьялли выбегали из всех построек, торопливо оправляя одежду, сжимая в руках оружие и плащи, пытаясь на бегу затянуть пояса. Вся задняя стена хозяйского дома уже пылала, огонь плясал даже на дерновой кровле, хотя обычно она не сгорает, а просто проваливается. Густой дым был особенно едок и удушлив, словно подавал знак, что без колдовства здесь не обошлось. Мгновенно пламя с крыши хозяйского дома перекинулось на соседние постройки, на дружинный дом и на гостевой. Изо всех дверей горохом сыпались люди, над усадьбой висело гуденье пламени, треск ломаемого дерева, крики и кашель, брань и призывы к богам.

А пожар стремительно набирал силу. Уже не оставалось ни одной постройки, где не плясали бы злобные драконы огня, порождения Коварного Аса. Охваченные пламенем стены светились огненными полосами щелей, и черные бревна из-за этого казались странно тонкими. Между постройками метались люди, возле ворот слышались глухие удары. Закрытые изнутри ворота не открывались, засов будто прирос к скобам – его держала руна «иса», нацарапанная снаружи. Бревна тына занимались с колдовской быстротой, словно злая огненная птица перепархивала с одного на другое. Несколько мгновений – и усадьба оказалась заключена в пламенное кольцо, буйные языки пламени отталкивали прочь всякого, кто пытался перелезть через ограду.

Прижимаясь к стене, еще не тронутой огнем, Хёрдис продвигалась к конюшне, где был скрыт единственный путь к свободе. По двору метались люди, сильные удары сотрясали ворота и стену – фьялли пытались прорубить себе выход на волю. В хозяйстве у Фрейвида не могло быть хлипких ворот и подгнивших бревен, и теперь крепость и надежность усадьбы превратили ее в ловушку для тех, кто пытался из нее выбраться.

От бушующего пламени было светло почти как днем. Люди пробегали мимо Хёрдис, и она едва успевала прятаться в тень. Но огненные драконы стремительно захватывали пространство, спасительной тьмы оставалось все меньше, еще немного – и она окажется на свету! А что будет, когда ее заметят, Хёрдис знала точно: ее зарубят, даже не тратя времени на проклятия. Проклинать ее будут потом, когда она упадет окровавленным безголовым трупом. И ее оставят прямо здесь, чтобы ее тело сгорело и было погребено под пылающими обломками. Нет, Хёрдис Колдунья не собиралась так скоро умирать!

У конюшни уже занялись стена и крыша, но Хёрдис видела ее приоткрытую дверь совсем близко. Те, кто устроился там ночевать, уже давно выбежали и вместе с другими рубили ворота, помешать ей было некому.

Сзади с треском упало горящее бревно, волна жара лизнула Хёрдис по спине, волосы затрещали, в нос ударил запах паленого, и она с ужасом поняла, что горит! Не боясь обжечься, Хёрдис схватилась ладонями за пылающие пряди волос и крепко сжала их, сбивая пламя. Теперь ей было не до того, чтобы прятаться, и она со всех ног бросилась через угол двора к конюшне. Рядом раздались крики, и в них было больше ужаса, чем удивления или ярости. Ее заметили, но Хёрдис было уже все равно. За ее спиной бушевало пламя, с грохотом и треском рушились стены хозяйского дома, с жутким хлопком провалилась крыша, по всему двору полетел огненный вздох, полный жара и жгучих искр. Толкнув бородатого фьялля, стоявшего у нее на дороге, Хёрдис кинулась к конюшне.


– Ведьма! – донесся чей-то вопль из пляски огненных теней, и Хродмар резко обернулся.

С самого первого мгновения, едва заслышав крики о пожаре, он сразу подумал о ведьме. Только она могла поджечь усадьбу, только она могла запереть ворота снаружи, обмануть дозорных, отвести глаза! Это ее злоба пылала над крышами губительным пламенем, она должна быть где-то здесь, как сам дух этого ночного пожара.

– Ведьма! – закричали сразу несколько хирдманов.

Хродмар кинулся на голоса, сжимая в руке боевой топор и не обращая внимания на рушащиеся вокруг стены и дождь пылающих искр. Его длинные волосы казались горячими, одежда тлела в нескольких местах, серебряная гривна на шее нагрелась и стала словно бы тяжелее обычного. Но сильнее огня над крышами Страндхейма в нем кипела ненависть к ведьме, жажда одним ударом прервать проклятую жизнь и окончить все ее злые дела. Где она? Где?

И он увидел ее. Знакомая тонкая фигура, словно вышедшая из-под земли, тощая и оборванная, с тлеющими искрами в длинных волосах, с безумным лицом и глазами, в которых смешались ненависть и ужас, неслась через двор. Одним гигантским прыжком Хродмар оказался у нее на пути, замахнулся, но ведьма, похожая на видение, порожденье огня и тьмы, метнулась в сторону, визжа неразборчивое проклятие. Она неслась к одной из горящих построек, где пламя плясало на крыше, грозя вот-вот превратить все в груду пылающих бревен.

Хродмар на бегу выбросил вперед руку, схватил ведьму за кончики волос, дернул. Почти достал! Но ведьма вдруг резко остановилась, метнулась к нему, шипя, как кошка, и тонкими пальцами впилась в глаза. Хродмар вскрикнул, выронил топор, схватил ее руки и оторвал от себя, а ведьма вдруг вцепилась зубами ему в запястье. От острой боли пальцы его сами собой разжались, в сердце кольнул ужас. Хродмар даже не понял, живое ли существо он держал в руках, – здесь, в сердце пожара, все было тяжелым и горячим.

Ведьма метнулась в дверь, уже очерченную по косяку лохматой огненной полосой, а Хродмар только моргнул, стараясь убедиться, что ведьма не вырвала ему глаза и он не ослеп. Рядом рухнула какая-то стена, Хродмар поспешно вскинул локоть, защищаясь кожаным рукавом от дождя искр и палящего жара.

Возле ворот послышались ликующие крики – хирдманы наконец подрубили несколько бревен, и рядом с запертыми воротами образовался проход на волю.

– Все сюда! – сипло кричал там Торбранд конунг, прерываясь на кашель. – Все сюда! Здесь выход!

Постройка, в которой скрылась ведьма, рухнула, и теперь на ее месте бушевал исполинский костер. Хродмар несколько мгновений постоял, словно не веря, что злобная дочь троллей погребена под горящими бревнами и никогда не выйдет оттуда. Но петь ей погребальные песни не было ни времени, ни желания. Хродмар поспешно подхватил с раскаленной земли свой топор, а ноги сами несли его к воротам, туда, где сквозь пылающий тын виднелся проход на волю, в прохладный сумрак сосновых ветвей.

Остаток ночи дружина Торбранда конунга провела на берегу. Костров не разводили – огня всем было более чем достаточно, – но до рассвета дозоры стояли плотным кольцом вокруг каждого из кораблей. Потерять корабли было гораздо страшнее, чем крышу над головой. Крыша была чужая, а без кораблей дружина останется беззащитной.

Каждый из ярлов и хёльдов к утру проверил своих людей. Погибших, слава Тору, не было, но многие обгорели, многие потеряли в пламени часть оружия или одежды. Из темноты раздавался то кашель, то хриплые проклятия ведьме. Никто не спрашивал у конунга, что он думает делать дальше. Торбранд молчал, и его молчание яснее слов говорило: решение остается неизменным.

– Ведьмы больше нет! – только и сказал Хродмар ярл. – Она сгорела. Я сам видел.

Смысл многочисленных замысловатых откликов сводился к тому, что туда ей и дорога.


Рассвет застал Хёрдис в Озерной долине, на берегу мелкого озерка, где вода лучше прогревалась за день и была потеплее. Сидя на мху, Хёрдис дрожала от утренней прохлады и жадно грызла мучнистый камышовый корень. Ее обожженные руки болели, от волос даже после мытья несло паленым, одежда обгорела и была запачкана черным во многих местах, а во всем теле после ночных метаний ощущались слабость и дрожь. Вспоминая безумно-яростное лицо Хродмара, отблески пламени в его глазах и на лезвии топора, Хёрдис содрогалась – вот таким оно было, лицо ее смерти.

Коварный Ас все-таки пожалел ее, почтившую его такой богатой жертвой. Если бы подрытое бревно рухнуло вместе с конюшней не внутрь двора, а наружу, то Хёрдис оказалась бы погребена в своей норе под пылающими развалинами и несомненно погибла бы. Но бревно упало внутрь, и Хёрдис выбралась за пределы усадьбы почти невредимой. Отойдя подальше, она даже смогла полюбоваться восхитительным костром, в который превратился Прибрежный Дом. И Хёрдис Колдунье ни на миг не стало жаль усадьбы, где она жила каждое лето. Впрочем, родилась она не здесь, а в Кремнистом Склоне. Как рассказывают, точно в День Свиньи*.

Когда совсем рассвело и солнечные лучи пригрели ее мокрую голову, Хёрдис поднялась на ноги. Сырые камышовые корни все-таки подкрепили ее, и она была готова к новым подвигам. Едва ли ночной пожар настолько напугал конунга фьяллей, чтобы он отправился восвояси. На месте Торбранда Хёрдис из одного упрямства пошла бы в Кремнистый Склон и была убеждена, что он именно так и поступит. Но и сама она не намерена была отступать. Ночная лихорадка не прошла, а тихо тлела внутри, словно Хёрдис унесла в душе и сохранила несколько угольков от пожара. Вид грандиозного костра, зажженного ворожбой чудесного огнива, укрепил ее веру в свои силы, а спасение вопреки всему из пламени убедило, что удача ее не подведет. Пожар отнял немало сил, но возбуждение не проходило и толкало идти дальше, вперед и вперед, пока не иссякло кипение таинственной колдовской мощи.

Шагая через ельник к берегу, Хёрдис раздумывала, что теперь можно сделать. Фьялли не знают дороги в глубь полуострова. Можно поводить их кругами – для этого есть разные способы…

Серый первым выскочил из ельника и стрелой кинулся назад, вертясь и припадая к земле, шумно дыша, как всегда, когда хотел предупредить о чем-то. С берега не долетало никаких звуков, и на миг у Хёрдис замерло сердце – а вдруг фьялли все-таки ушли? Мысль эта наполнила ее таким разочарованием, что она ускорила шаг и поспешно высунула голову из-за крайней ели над береговым обрывом.

Слава Коварному Асу! Берег был полон фьяллями, как морскими камнями. Туши множества кораблей лежали на песке, вся береговая полоса, сколько хватало глаз, была занята растянувшейся стоянкой. Люди лежали, сидели, ходили, кто-то осматривал оружие, кто-то заново при свете дня перевязывал ожоги. Зоркие глаза Хёрдис мигом выхватили из толпы красный плащ конунга. Надо же – вытащил из огня, не дал пропасть хорошей вещи.

Торбранд конунг сидел на бревне спиной к ней, а перед ним на песке расположились, сидя и полулежа, несколько человек. Хёрдис заметила знакомую фигуру Хродмара и со злорадством отметила, что его красивые золотистые волосы стали заметно короче. Ах, если бы прошедшей ночью ей удалось вырвать ему глаза! Тогда, Хродмар Рябой, ты остался бы совсем без украшений. Со странным, хищным чувством Хёрдис вспомнила ощущение, когда ее зубы пронзали его кожу, вкус его крови и судорожно сглотнула, как настоящий тролль. Ах, будь она волчицей, с каким наслаждением она впилась бы ему в горло, растерзала когтями грудь, вырвала сердце! У Хёрдис закружилась голова, и по телу хлынула странная дрожь, как будто оно меняло свой облик в лад образам, возникающим в мыслях… Испугавшись, что станет волчицей или еще чем-нибудь похуже, Хёрдис поспешно тряхнула головой, заморгала, приходя в себя, и опять посмотрела на Торбранда.

К конунгу фьяллей она не питала такой кровожадной, смертельной ненависти, и при взгляде на него даже повеселела. Как видно, этот пожар сбил с него спесь. Прищурившись, Хёрдис рассматривала спину и голову с двумя косами над ушами, мысленно призывая обернуться. Ей хотелось заглянуть в лицо Торбранда, поискать там следы впечатлений от минувшей ночи. Ну как, храбрый сын Небесных Козлов? Понравилось тебе у нас? Ведь тебя предупреждали, а кто предостерег, тот не виноват! Брани теперь свой упрямый нрав!

Серый дернул зубами ее висящий неряшливыми клочьями подол, и Хёрдис обернулась.

С юга из-за выступов берега медленно выплывал огромный корабль с красной волчьей головой на штевне. Яркий парус был наполнен ветром и пламенел на утреннем солнце, как крыло летящего дракона. От изумления и восхищения у Хёрдис захватило дух. Словно зачарованная, она рассматривала прекрасный корабль, бесшумно, без плеска и скрипа весел, как видение выходящий из-за темных скал.

Это же «Красный Волк»! Корабль Гримкеля ярла! А за ним еще один, не такой красивый, но тоже боевой, и на нем человек пятьдесят—шестьдесят.

За кормой второго корабля показался нос третьего, а Хёрдис снова обернулась к «Красному Волку» и нашла глазами Гримкеля ярла. Ее чернобородый рослый знакомый красовался на носу, и его красный плащ дрожал на ветру, как малое отражение пламенеющего паруса.

Хёрдис стояла, обняв шершавый ствол старой ели, наслаждаясь красотой плывущих кораблей и ощущением удачи. Он услышал! Гримкель ярл услышал ее призыв! Он пришел!

Да, но у него всего три корабля, а там, под откосом берега, – шестнадцать, и из них семь не уступают «Красному Волку» размером и численностью дружины. А Гримкель даже не знает, что здесь его ждет сам Торбранд Тролль. Ведь Фрейвид хёвдинг уехал во внутреннюю усадьбу, даже не позаботившись предупредить своего конунга об опасности.

Сейчас Гримкель обогнет выступ, начнется битва, и ярл с Острого мыса будет разбит. Саги говорят о многих славных подвигах, но еще не бывало такого, чтобы три корабля одолели шестнадцать. Вот если бы вместо трех было тридцать…

Хёрдис прижалась лбом к жестким чешуйкам еловой коры, закрыла глаза. Огниво висело у нее на груди, как второе сердце. Угли пожара загорелись в ее душе, теплая волна силы хлынула по жилам, дышать стало легче и тяжелее разом, словно льющаяся от земли и моря сила грозила разорвать ее изнутри. Если только сила не обманет…

Оторвавшись от ели, Хёрдис встала над уступом так, чтобы видеть под собой всю стоянку фьяллей, завесила волосами лицо, сотворив перед собственным взором густую, дремучую тьму, протянула вперед руки и медленно, протяжно запела:

Кони морские

стаями мчатся;

где был один —

десять я вижу…


Тревожно заревел рог, лежащие и сидящие вскочили на ноги. Все разом увидели опасность: из-за южного мыса выплывал огромный корабль, лангскип на тридцать скамей, с волчьей головой на крашеном штевне. Вдоль длинного борта висел ряд красных щитов, все внутреннее пространство было заполнено вооруженными людьми.

Один? Три корабля шли в ряд, дружными ударами весел рассекая зеленоватые волны, а за ними тянулось еще три, а позади них блестели новые головы деревянных зверей, высоко поднятые над волнами. Целое войско, как небесная рать самого Одина, двигалось прямо на стоянку фьяллей.

Торбранд конунг и предводители дружин вразнобой выкрикивали приказания, но и так было ясно, что делать. Фьялли бежали к своим кораблям, дружно тащили их к воде, разбирали весла, отталкивались, поспешно выводили корабли на глубокую воду, втягивали на палубы мокрых по пояс товарищей. На опустевшем берегу дымили костры, пламя еще лизало днища покинутых котлов, ветер рвал дым в клочья. Фьялли поспешно надевали шлемы, разбирали оружие. Ну и что, что квиттов больше в два раза? Торбранду конунгу случалось выигрывать и не такие битвы.

– Это Гримкель ярл! – кричал с «Щетинистого Дракона» Кольбейн Косматый. – Я знаю его корабль! Вон тот! «Красный Волк»!

– Вон тот ничуть не хуже! – бормотал Модольв, торопливо оправляя пояс на своем толстом животе. – И тоже похож на «Красного Волка», как будто они щенки одной волчицы.

Ревели боевые рога, скрипели весла, над плеском волн взлетали боевые кличи. Торбранд конунг направил «Золотого Дракона» прямо на первые три корабля вражеского строя. Уж один-то корабль он сумеет очистить от людей, а там видно будет. Никто не видел и не увидит, чтобы конунг фьяллей отступил! Тор и Мйольнир!


Хёрдис смотрела с утеса на быстро сближающиеся корабли и сжимала кулаки, отчаянно моля богов придать Гримкелю ярлу хоть чуть-чуть побольше храбрости! Только бы он не вздумал бежать! Ведь он не знает, что фьяллям видится десять кораблей на месте одного! Он-то знает, что у него три корабля, а против него – шестнадцать! Только бы он принял бой! Если он вздумает бежать, все пропало!

Но что ему даст бой? Ведь только один из мнимых десяти кораблей способен сражаться…

Хёрдис чуть не выла от отчаяния; сила в ней кипела и била ключом, но что она могла сделать сейчас! Ей хотелось стать валькирией, пролететь над фьялленландскими кораблями, единым ударом меча смести людей от штевня до штевня! Но это было невозможно, она лишь стоит на берегу и бессильна вмешаться в морскую битву. Сжимая в кулаке огниво, подпрыгивая на месте, Хёрдис вопила сама не зная что. Зеленые волны плескались внизу, взгляд Хёрдис шарил по земле, по морю и по небу, выискивая хоть какое-нибудь средство пособить Гримкелю ярлу. Ведь где-то же есть силы, способные помочь!

Большая волна разбилась об утес, и Хёрдис сообразила. Большой Тюлень! Властитель побережья! Неужели он будет в бездействии смотреть, как возле самого его обиталища злобные и бессовестные чужаки опрокинут и разобьют родича квиттинского конунга?

Хёрдис поспешно шагнула к самому краю обрыва, отцепляя от цепочки небольшой фьялленландский нож, подобранный вчера во время пожара. С размаху полоснув себя по запястью, она вытянула руку, чтобы капли горячей крови падали прямо в волны.

– Большой Тюлень! – заорала она, даже не боясь, что ее услышат фьялли. – Помоги! Разнеси этих козлов по волнам, утопи их в море, разбей в щепки их корабли! Ты давно не пил человеческой крови – возьми ее!

Ей было некогда сочинять складное заклинание, бурлящие силы разметали мысли обрывками, и она кричала, всеми силами души призывая на помощь того единственного, кто мог сейчас помочь. Где-то в глубине темных пучин дремала огромная сила, и Хёрдис кричала, изо всех сил стараясь ее разбудить. Сорвав с шеи ремешок, на котором висело золотое кольцо, подаренное Гримкелем ярлом, она с размаху швырнула его в воду, мечтая попасть по носу самому Большому Тюленю. Пусть он разгневается, пусть заревет, пусть яростно рванется к поверхности! Даже если и квиттам достанется – фьяллей здесь больше и пострадают они тоже больше! Сейчас Хёрдис готова была на любую жертву, но кроме золотого кольца и собственной крови у нее ничего не было.

И море услышало ее. В лицо Хёрдис ударил сильный порыв соленого ветра, откинул назад волосы, прояснил взор. Волны, только что светлые и спокойные, разом потемнели и заплясали, не давая кораблям сблизиться. Бурный вал вдруг взметнулся горой, корабли квиттов и фьяллей стремительно покатились по склонам водяной горы прочь друг от друга. Хёрдис видела, как колышутся наведенные ею мороки, призраки несуществующих кораблей, они дрожат и вот-вот растают, открыв фьяллям правду.

Но поздно! Море яростно забурлило, теперь корабли фьяллей взлетали на темных валах, как щепки, с треском ломались весла. Что-то огромное, как гора, черное и блестящее мелькнуло между «Красным Волком» и «Золотым Драконом». Отовсюду послышались крики ужаса. Мужчины не боятся битв, не боятся врагов, пусть и многократно превосходящих по численности; но таинственные силы духов, хозяев леса и моря, жителей подземелий и подгорий, приводят в трепет любого смельчака, заставляя ощутить свою слабость и беспомощность перед силами стихий.

Стремительный бурун ринулся к переднему кораблю фьяллей. Черная спина мелькнула в волнах и ушла в глубину; корабль взлетел на гигантской волне и рухнул вниз, две водяные горы сомкнулись над ним. Крики ужаса стихли и раздались снова; черная громада Большого Тюленя выпрыгнула из воды, подкинув на спине корабль, которому не уступала размером. С «Золотого Дракона» уже были смыты все щиты и весла; с треском, едва различимым за грохотом валов, рухнула мачта. Казалось, лишь несколько человек цепляются за борта и скамьи там, где какие-то мгновения назад была сотня воинов. Черные крупинки заплясали на волнах, и не верилось, что это головы утопающих. В доспехах, с оружием далеко не уплывешь, особенно когда над головой смыкаются водяные горы, а рядом беснуется исполинское чудовище.

Как воплощенная смерть, Большой Тюлень метался между кораблями фьяллей, подныривал под них, опрокидывал большие лангскипы, крушил хвостом и головой, ломал пополам снеки*. Нарочно за людьми он не охотился, но десятки и десятки фьяллей шли на дно, обессиленные ужасом, от которого отнимались руки. Все шестнадцать кораблей уже качались кверху дном, разбитые в щепки, фьялли из последних сил плыли к близкому берегу или цеплялись за обломки, но кольчуги и стегачи тянули их на дно.

А корабли квиттов поспешно уходили на юг. Гримкель и его люди не очень поняли, что за чудовище бесится перед усадьбой Фрейвида и не сама ли Мировая Змея всплыла на поверхность, проголодавшись. Моля Тюра о спасении, квитты изо всех сил налегали на весла, не оглядываясь и даже не желая знать, что стало с противниками.

– Уходишь… – чуть слышно шептала Хёрдис, провожая глазами сияющий позолотой хвост «Красного Волка». Она уже не стояла, а сидела на мху, не имея больше сил держаться на ногах. Усталость вчерашнего дня, ночи, утра, нечеловеческое напряжение ворожбы и потери крови разом обрушились на нее и обессилили так, что даже голос ей отказал. – Уходишь… Ты струсил, Гримкель ярл… Ты даже не посмотрел, кто все это сделал и зачем… Ты, мужчина, знатный ярл, оказался слабее меня, одинокой и слабой женщины…

Вместе с силой ушла и злоба, душу наполнили усталость и равнодушие. Теперь Хёрдис было все равно, много ли фьяллей спасется и что они будут делать дальше. Волшебное огниво казалось тяжелым и ненужным куском железа. Ей хотелось забраться поглубже в чащу ельника, найти местечко помягче, зарыться в мох и заснуть. И спать долго-долго.

А буря успокаивалась так же стремительно, как и началась. Волнение моря улеглось, разбитые остовы фьялленландских кораблей прибивало к берегу. В волнах носились весла, щиты, обломки корабельных снастей. Мокрые и дрожащие фьялли выбирались на берег, шатаясь и едва держась на ногах. Падая в волнах прибоя, они на четвереньках ползли на берег, в кровь обдирая об острые камни руки и колени, но не замечая боли. Пережитый ужас гнал людей прочь от моря, подальше от этой неверной стихии, обманчиво спокойной, но таящей в себе такую опасность. От грозного войска осталось… Сколько бы их ни было на самом деле, сейчас каждому из них казалось, что он чуть ли не единственный, кто чудом спасся из жадной пасти морского чудовища.


Хродмар лежал лицом вниз, прижавшись щекой к прохладному влажному песку. По всему телу разливались слабость и дрожь, голова кружилась, и казалось, будто его все еще бьют и гоняют жадные свирепые волны. Перед глазами плыли огненные круги, в ушах шумело, горло горело от морской воды. Из последних сил Хродмар прижимался к песку, стараясь прийти в себя. Все-таки он выплыл. Он видел прямо возле себя блестящую, черную с бледно-серыми мелкими пятнами спину того самого Большого Тюленя, о котором рассказывала Ингвильда, о котором кричала со скалы ведьма…

Ведьма! Не дух Квиттингского побережья лишил Хродмара бодрости и сил. Он видел ее. В последний миг перед тем, как хвост чудовища ударил по носу «Кленового Дракона» и бросил корабль в пасть бушующих волн, он успел заметить над откосом знакомую до мутной ненависти женскую фигуру. Обгорелая, исхудалая, страшная, как гость из подземелья Нифльхель, мертвая ведьма стояла над морем и выкрикивала проклятья. Это она, сгоревшая ночью в усадьбе, выползла из-под углей, чтобы продолжать вредить им. Пожар не избавил их от нее, она будет пакостить снова и снова. Хотя куда уж хуже?

Корабли… Ни в одной, даже самой тяжелой, битве Торбранд конунг не терял всех своих кораблей. И не такого исхода ждал Хродмар – лишиться своего первого корабля в первом же походе! От горя, стыда и досады ему не хотелось открывать глаза, хотя он знал, что лежать так больше нельзя. Он должен встать и идти смотреть, сколько людей с его корабля сумело спастись. Жив ли Торбранд конунг? А Модольв? Кольбейн ярл и Асвальд, возьми его тролли? Нужно было встать, но не было сил пошевелиться. «Ведьма жива! Жива!» – неотступно стучало в голове. А раз она жива, то беды не кончились. Ему еще понадобятся силы. А где их взять?


Только к вечеру дружина Торбранда конунга кое-как пришла в себя. Все корабли, выброшенные прибоем на берег или болтающиеся в волнах среди крупных камней, были пригодны теперь только на дрова. Из людей в живых осталось чуть больше двух третей. Остальные утонули или были проглочены квиттингским чудовищем – об этом не хотелось думать.

Собираясь кучками, фьялли искали друзей и родичей, с облегчением обнимались, вместе шли искать еще кого-то – к сожалению, нередко поиски были напрасны. Выброшенных морем раскидало так далеко, что выжившие собрались только к вечеру. Идти дальше в глубь Квиттинга никому не хотелось. Тяжесть потерь и страх перед злыми духами этой земли подорвали силы фьяллей.

Торбранд конунг сидел на песке возле остова «Золотого Дракона», с презрением выброшенного морем, как ненужный хлам, и молча смотрел куда-то перед собой. Никогда в жизни он не переживал такого горя и унижения. В волнах он потерял шлем, пояс и меч – счастье, что кремневый молоточек на шее остался цел! У Торбранда бывали тяжелые битвы, но никогда не бывало поражений, и он верил, что Отец Побед благосклонен к нему. Почему же сегодня он отвернулся? Где был Тор со своим всесокрушающим огненным молотом, когда квиттингское чудовище губило дружину? Враг нанес оглушительное поражение, не дав даже ответить ударом на удар. Это было больнее всего. Человек может быть сильнее или слабее другого человека, но перед духами стихий он бессилен, и гордому Торбранду конунгу было горько ощущать свою полную беспомощность.

– Эй, Альвмар! И ты выплыл? Далеко же тебя забросило! А Халльмунда ты не видел? Я все хожу, ищу его… Его ведь очень далеко могло закинуть? Ребята, кто видел Халльмунда?

Эрнольв, младший сын Хравна хёльда из Пологого Холма, с самого утра искал своего старшего брата. Эрнольв стал одной из жертв «гнилой смерти» в Аскефьорде, и теперь лицо его было обезображено множеством красных рубцов, а один глаз ослеп, но он уже окреп и пожелал идти в поход со всеми. Обычай запрещает братьям плыть на одном корабле, и конунг взял Эрнольва к себе. Теперь Торбранд проводил глазами его высокую, мощную фигуру, удаляющуюся вдоль берега. Братья приходились ему родичами со стороны отца: если Эрнольв так и не найдет Халльмунда, это будет и его потеря.

– Только глупый упорствует в безнадежном деле! – сказал конунг под вечер, когда хмурые ярлы наконец задали ему вопрос о дальнейшем. – Удача не с нами.

– Мы возвращаемся в Аскефьорд? – Модольв Золотая Пряжка первым произнес вслух то, что каждый держал в мыслях.

Конунг молча кивнул.

– Но ведьма жива! – хрипло сказал Хродмар, и Торбранд конунг повернул к нему голову, не сразу узнав голос.

Хродмар сидел на песке, по пояс голый, пока сохла рубаха, и на его плече расплывался огромный синяк – ударило волной о корабль. А лицо его, изуродованное рубцами от болезни, с опаленными на пожаре бровями, было таким угрюмым, что даже родичи могли бы принять его за злобного тролля.

– Ведьма жива! – продолжал Хродмар среди общей тишины, нарушаемой только мирным шорохом волн. – Не знаю, телом или духом, но она стояла над морем, когда… когда это началось. Это она наслала на нас… это чудовище.

Хродмар все же не решился назвать по имени Большого Тюленя, при воспоминании о котором пробирала холодная дрожь и твердая земля под ногами начинала ходить зыбкими волнами.

– Я поклялся, – решительно продолжал Хродмар. – Я поклялся не знать покоя, пока не отомщу ведьме за все. И я не отступлю.

– А разве я сказал, что отступаю? – тихо и грозно отозвался Торбранд конунг. – Тот, кто хочет отомстить, должен выбирать подходящие средства. Мы думали, что квиттинскую ведьму и ее родню можно взять простым оружием. Мы ошиблись. Бывает. Сейчас мы уйдем, чтобы сохранить хотя бы то, что осталось. Но мы вернемся. Боги помогут нам отыскать подходящее оружие против квиттингских ведьм и троллей.

– А как мы вернемся? – задал Модольв еще один насущный вопрос. – Пешком отсюда до Трехрогого Фьорда…

– А разве мои люди теперь стали бояться моря? – прервал его Торбранд конунг. – Я надеюсь, что нет. Здесь где-то рядом есть гостиный двор, ты говорил? Как-никак у нас осталось две с лишним сотни хирдманов. Мужчин, я полагаю, а не трусливых девчонок. На побережье много жилья – мы найдем себе корабли.

Не дожидаясь утра, фьялли собрали остатки снаряжения и двинулись вдоль берега на север. До ночи оставалось не так много времени, но устраиваться на ночлег возле самого обиталища морского чудовища никому не хотелось.

– И на месте Хродмара я бы хорошенько подумал, стоит ли брать в жены сестру этой ведьмы! – раздавался впереди во тьме голос Асвальда Сутулого. – Как ты думаешь, Эрнольв? Скорее всего, она такая же.

Эрнольв промолчал: Халльмунд так и не нашелся, и ни о чем другом, кроме брата, он думать не мог. Вместо него ответил конунг.

– Я не знаю, такая она или нет, – произнес знакомый ровный голос, и Хродмар насторожился, стараясь получше расслышать. – Но я думаю, что близкое родство с Фрейвидом Огниво делается все менее желательным. Хродмару ярлу следует подумать об этом.

Хродмар промолчал. Ему казалось, что его ненависть к Хёрдис и любовь к Ингвильде питает один источник: как ненависть, так и любовь после неудачного похода сделались сильнее. После всего пережитого ему больше прежнего хотелось увидеть Ингвильду. Сейчас воспоминание о ней было как лунный свет, озаряющий ночь и подчеркивающий окружающую тьму. Упрямо делая один шаг за другим, Хродмар шел на север, но душа его стремилась назад, на юг, где была она. Терпение, которым он запасся до встречи с Ингвильдой, иссякло, и Хродмар задыхался от томительной тоски по ней. Теперь, когда надежда на скорую встречу пропала, Хродмару казалось, что внутри него что-то погасло, оборвалось и осталась лишь холодная пустота.

Изведал я это:

милую ждал я,

таясь в тростниках;

дороже была мне,

чем тело с душой,

но моею не стала [23] , —

вспоминались ему речи Властителя, и Хродмар проговаривал мысленно звонкие строфы, как будто они помогали ему идти.

Ее я оставил —

казалось, от страсти

мой разум мутился;

таил я надежу,

что будет моей

дева любимая…

Неужели и сам Властелин Ратей испытал нечто подобное? Повелитель Битв, сильнее которого до срока нет никого, тоже страдал – как же это выдержать простому человеку? Или любовь, низводящая даже асов до слабости смертных, дает людям силу богов?

Хродмар все шел и шел, стараясь верить, что дорога, отдаляющая его от Ингвильды, в конце концов приведет к ней.


Когда рано утром Хёрдис вышла на берег, он был пуст. Широкую полосу прибоя усеивали деревянные обломки, один корабль сидел на камнях, три или четыре отнесло к югу, и теперь они быстро разрушались под ударами волн. Жители ближних усадеб были надолго обеспечены дровами.

Ступив на самую кромку прибоя, Хёрдис вглядывалась в волны, как будто хотела снова увидеть скрытые в них таинственные силы.

– Ты слышишь меня, Большой Тюлень? – вполголоса позвала она. – Мы победили.

Море равнодушно шумело, позабыв и борьбу, и победу, довольное и гордое собой, своей неизменной и нестареющей мощью и красотой. Подобрав длинную щепку, Хёрдис начертила на мокром песке большую и довольно-таки корявую руну «суль», руну Победы. Набежавшая волна жадно слизнула руну и уползла назад, в море. Но Хёрдис не обиделась: море помогло ей в этой битве и имело право на половину славы и добычи.

Широкая полоса следов уводила вдоль берега на север. Теперь фьялли в самом деле ушли, и сегодня Хёрдис об этом не жалела. О прибрежные камни билось несколько тел. Остальные сожрал Большой Тюлень, утащила своими сетями ненасытная великанша Ран*. И никогда, никогда им не попасть в Валхаллу.

В нескольких шагах от Хёрдис на песке лежал мертвец. С вялым любопытством она окинула взглядом тело, кожаные штаны и башмаки, косматую медвежью шкуру на плечах. Даже после смерти были видны огромные мускулы на обнаженных руках. Берсерк. Вот каких воинов победила она, голодная квиттинская ведьма!

На шее мертвого Хёрдис заметила тяжелую серебряную гривну с двумя козлиными головками на концах. Два Небесных Козла верно служат Тору, но этого берсерка не уберегли. И теперь они – ее добыча.

Без страха и брезгливости Хёрдис наклонилась и стянула гривну с шеи покойника, повертела в руках, не в силах сразу взять в толк, что ей делать с такой кучей серебра. Сколько тут – три марки*, четыре? Пять? Чего Хёрдис не умела, так это угадывать вес серебра. Не представлялось случаев научиться.

Серый ткнулся лбом в колено Хёрдис. Она опустила к нему глаза, и он завертелся, завилял хвостом, выражая полную готовность быть полезным хозяйке.

– Ты, о родич Фенрира Волка*, показал себя доблестным воином! – торжественно сказала Хёрдис. – А доблесть достойна награды. Я даю тебе звание ярла и в придачу жалую эту гривну.

Нагнувшись, она надела гривну на шею пса и натянула петлю на серебряный крючок. Серый, смущенный непривычной тяжестью, недоуменно вильнул хвостом и потряс головой.

– Ну что, дух-двойник? – устало спросила Хёрдис. – Куда мы теперь пойдем? Прибрежного Дома больше нет, Гримкель уплыл и не вернется, пока конунг не даст ему войско побольше. А это будет не скоро. Не ждать же нам с тобой зимы прямо здесь, под елками. Выходит, надо идти домой.

Серый преданно смотрел на нее, точь-в-точь новый ярл, только что принесший конунгу клятву верности.

– Ты не знаешь, где наш дом? – спросила Хёрдис. – Я тоже не знаю. Но сдается мне, что в Кремнистом Склоне нас накормят раньше, чем в других местах. Мы как-никак победили и прогнали целое войско фьяллей. Это они, негодяи, сожгли нашу усадьбу. А в придачу мы принесем домой огниво.

Склонив голову, Хёрдис посмотрела на огниво, висящее у нее на груди на цепочке под застежкой. Да, она убедилась в его огромной силе, но настоящее колдовство оказалось слишком тяжелым, и Хёрдис изнемогла под этим грузом. Ей казалось, что она носит на своих плечах и обгорелые обломки усадьбы, и разбитые корабли, и даже всех фьялльских мертвецов.

– Ты сомневаешься, что нас туда пустят? – спросила она, глядя в преданные желтые глаза пса. – Напрасно. Еще как пустят. И накормят, и к огню поближе посадят. Не будь я Хёрдис Колдунья – фьялли приходили не в последний раз. А значит, для нас еще найдется дело.

Глава 6

Приближалось время отъезда на осенний тинг. Обычно Фрейвид хёвдинг уезжал туда из Прибрежного Дома, а от Кремнистого Склона дорога до Острого мыса была вдвое длиннее, так что приходилось торопиться. Фрейвид предвидел, что на этот раз ему придется отсутствовать дольше обычного, и задумчивость Ингвильды, которую он собирался взять с собой, служила тому подтверждением.

Между тем дела на усадьбе не располагали к дальним поездкам и долгим отлучкам хозяина. Домочадцы начали с испугом подозревать, что удача покинула гордого хёвдинга.

Еще не утихло общее волнение после внезапного отступления из Страндхейма, больше похожего на бегство, как через несколько дней после приезда в Кремнистый Склон пропало большое стадо, которое паслось на ближних склонах гор. Ночью оно исчезло, не потревожив собак и не оставив следов, словно улетело в небо!

В усадьбе поднялась суета. Три десятка отличных коров были немалым богатством, от их молока и мяса зависело пропитание всех домочадцев, а теперь Кремнистому Склону грозила голодная зима. Никто из соседей не решился бы на такое дерзкое похищение, и Фрейвид хёвдинг даже не знал, что и подумать. Собаки, которых пытались заставить искать след, только выли и поджимали хвосты. Все так ясно указывало на нечистую силу, что женщины причитали, мужчины ходили хмурые.

Фрейвид не тратил времени на жалобы, а решительно принялся за поиски. Сначала он поговорил с Ингвильдой, но она могла помочь не больше других женщин усадьбы: пророческий дар в ней пробуждался только в новолуние, но и тогда она не могла «заказывать» нужные видения. Тогда хёвдинг обратился к обычным средствам: собрал работников, разделил их на несколько отрядов и сам отправился на поиски. Старого Горма, колдуна и прорицателя, он отправил в святилище Стоячие Камни погадать о пропаже.

От приготовлений хозяина и домочадцев отвлекли крики во дворе.

– Серый вернулся! – кричали женские и детские голоса, перебивая друг друга. – Серый! Смотрите! Это Серый!

– Только этого пса здесь не хватало, пожри его Хель! – выбранился Фрейвид и пошел во двор.

Серый напомнил ему о Хёрдис, которую он хотел как можно скорее забыть навсегда: погибла она или, вопреки вероятности, жива, воспоминание о ней было одинаково неприятно.

– Смотрите, что у него… – услышал Фрейвид изумленный мальчишеский голос. И все разом затихли.

– Пустите, – коротко приказал хозяин, подходя.

Дети и подростки рассыпались в стороны. Фрейвид увидел Серого. Пес сидел перед воротами так величаво и гордо, словно священный волк возле престола Одина. Выглядел он исхудалым, но зато…

– Хм! – выдохнул Фрейвид и нагнулся пониже, не веря своим глазам, потом присел перед псом на корточки.

И было чему удивиться. На шее пса, полуприкрытая свалявшейся и грязной серой шерстью, поблескивала витая серебряная гривна с козлиными головками на концах, явно фьялленландской работы. С одного взгляда было видно, что гривна тяжелая, потертая, с несколькими старыми царапинами и насечками от вражеского оружия. Такое украшение подошло бы достойному воину, но не лохматому псу!

– Может, это тролль? – подрагивающим от страха голосом произнесла одна из младших девочек и спряталась за брата.

– Нет, если бы он был тролль, он не мог бы носить серебро! – уверенно возразил Хар, сам замирающий от сладкой жути. – Нечисть боится серебра!

– А как же горные тролли и темные альвы владеют сокровищами? – спросила другая девочка. – Я сто раз слышала…

– Ну-у… они только владеют, а носить ничего не носят! – нашелся Хар. – Ты разве видела хоть раз свартальва* с гривной или кольцом?

– Она и без гривны не видела! – хмыкнул другой мальчик.

– А вот и видела! – запальчиво возмутилась девочка. – Это ты ничего не видел, а мы видели тролля! Мы со Сваной сколько раз видели, там, у пастбища! Скажи ему, Свана!

– Врешь, они выходят только по ночам, а тебя мать сразу гонит спать!

Фрейвид поднялся на ноги, и дети умолкли. Потрясенные невиданным чудом, они забылись и разболтались при самом хёвдинге. Но он был так погружен в свои мысли, что, похоже, не слышал ни слова.

– Она, наверное, ненастоящая, – робко предположил Хар, но Фрейвид не ответил сыну.

А Серый поднялся и переступил лапами, вопросительно вильнул хвостом: может, я пойду поищу чего поесть?

За спинами детей толпились взрослые. Женщины, работники, даже хирдманы переводили тревожные взгляды с пса на помрачневшего хозяина, недоуменно переглядывались и пожимали плечами.

– Раз пришел пес, то где-то близко и сама Хёрдис, – сказал Асольв, первым решившись произнести то, что у всех было на уме.

– Я говорила, что она еще напомнит о себе! – вставила Гудрун. – Скажи, говорила?

– Может, она погибла, потому он и пришел? – с надеждой предположила Хильдигунн, сама не очень-то в это веря.

– А гривну дали фьялли как выкуп за ее смерть? – с издевкой дополнил Оддбранд Наследство.

– Она и увела наше стадо! – воскликнула фру Альмвейг, осененная внезапной догадкой.

Никто ей не ответил, все замерли, пораженные. Стадо исчезло ночью, утром пришел Серый с гривной…

– Нас кто-то морочит! – сказал рассудительный Хрут, управитель. – Сколько живу – а ни разу не видел собак с гривнами ярлов.

– Надеюсь, хёвдинг, ты не собираешься пускать ведьму снова в дом? – с тревогой произнесла фру Альмвейг.

По толпе домочадцев прошла волна движения, люди раздались в стороны, давая дорогу Ингвильде. Серый приветственно вильнул хвостом, шагнул к ней и ткнулся мокрым носом в опущенную ладонь, словно по привычке искал кусок хлеба для своей хозяйки. Ингвильда погладила пса по голове.

– Оно вернулось! – радостно объявила она, подняв глаза к отцу.

– Я вижу, – бесцветно отозвался Фрейвид.

Возвращение Серого с гривной означало и возвращение Хёрдис, но Фрейвид еще не решил, как поступить. Ведьма, которую он столько лет считал родной дочерью, снова поставила его в тупик. Он надеялся избавиться от нее, когда оставил в запертом сарае; только Один знает, легко ли далось ему это решение, но он посчитал эту жертву необходимой. Он навсегда простился с негодной дочерью, но не тут-то было! Ведьма отказывалась погибать с упорством, достойным лучшего применения. Пускать ее в дом снова после всего произошедшего хёвдинг совсем не хотел. Зачем она вернулась? Мстить за то, что ее оставили на расправу фьяллям? Или сами боги сохранили ей жизнь для каких-то неведомых людям целей?

– Да нет же! – снова услышал он голос Ингвильды, такой легкий и веселый, каким он не был уже много дней. – Я говорю не про Серого. Огниво вернулось!

– Что? – Фрейвид обернулся к дочери.

– Я слышу! – убежденно ответила она и прижала руку к груди, как будто волшебное огниво стучалось изнутри, вместе с сердцем. – Оно где-то близко! Оно скоро придет!

– Ее нельзя пускать! – глядя то на дочь, то на мужа, твердила фру Альмвейг, которая теперь откровенно боялась Хёрдис. – Нельзя, нельзя! Она погубит нас! Ты подумай, хёвдинг, – она навела фьяллей на Прибрежный Дом, она приведет их и сюда!

Домочадцы загудели.

– Да нет же, раз она пришла, ее нужно принять! – возразила Ингвильда. – Боги сберегли ее – они не хотят смерти Хёрдис. И огниво она принесла…

– Где она? – спросил Фрейвид у дочери.

Все разом смолкли, ожидая решения хозяина.

Ингвильда хотела было ответить, но сдержалась, потом неуверенно повела плечом:

– Не знаю… Где-то близко…

– Пойдем.

Фрейвид взял Ингвильду за плечо и слегка подтолкнул к воротам. Домочадцы расступились, давая им пройти. Лицо Фрейвида было полно суровой решимости. Если ведьма и правда принесла огниво назад, то с ней можно и поговорить.


Хёрдис сидела на клочке мха, где было не так жестко, как на коричневых кремневых выступах, и сосредоточенно смотрела в неглубокую ямку, в которой билась и кипела прозрачная вода. Отсюда брал начало один из многочисленных горных ручьев, а на дне лежало волшебное огниво. Перед тем как послать Серого в усадьбу, Хёрдис несколько раз провела огнивом по его спине и теперь надеялась с его помощью видеть своего посланца. Ничего не получалось: Хёрдис видела только ямку с маленькими песчаными бурунчиками на дне и черное сплющенное кольцо огнива. Но все же это помогало ей сосредоточиться, и она не совсем потеряла Серого. Она чувствовала, как его обступают хорошо знакомые лица, слышала гул знакомых голосов, и в голосах было больше удивления и опаски, чем гнева. Нет, похоже, побивать ее камнями уже никто не рвется. «Ага, боятся!» – с удовлетворением истинной великанши подумала Хёрдис.

– Вот она, – произнес поблизости знакомый голос.

От неожиданности и испуга Хёрдис сильно вздрогнула, сжалась в комок, одновременно собравшись или бежать со всех ног, или даже драться – как придется. Вскинув глаза, она увидела, как по склону редкого сосняка в ложбину, где она сидит, спускаются двое – отец и Ингвильда.

А Ингвильда испуганно ахнула, увидев ее, и даже не сразу узнала сестру. Между двумя бурыми валунами сидело страшноватого вида существо – изможденное, оборванное, лохматое, с красными пятнами то ли ожогов, то ли какой-то болезни, с бледно-серой кожей, с темными тенями вокруг настороженных глаз. Тролль, горный тролль, живущий в камнях и выглянувший на миг из убежища, – вот кем сейчас казалась Хёрдис.

Фрейвид неторопливо спускался в ложбину, стараясь сохранить непроницаемое и уверенное лицо. Но даже он усомнился, живой ли вернулась беспутная дочь, – не мертвеца ли он видит перед собой? Конечно, сейчас едва перевалило за полдень, но ведь вокруг – Медный Лес. Недаром древнее племя горных великанов, изгнанное людьми с Квиттинга, устроило свое святилище именно здесь, на вершине Раудберги. Священная гора была близко, ее тень незримо лежала на всей округе. Эта земля населена людьми уже несколько веков, но так до конца и не подчинилась им.

Опомнившись, Хёрдис торопливо выхватила огниво из ямки родника, досадуя, что отвлеклась и подпустила врагов так близко, позволила им увидеть себя раньше, чем сама увидела их. Впрочем, убегать она не стала – все равно когда-то им нужно встретиться и поговорить. Да и то, что отец взял с собой Ингвильду, а не работников с дубинами, служило добрым знаком.

Фрейвид остановился шагах в десяти от валунов, где сидела Хёрдис. Вот, значит, какое расстояние он почитает безопасным.

– Ты вышла из-под земли, из-под гор, из камней? – спросил Фрейвид. – Ты живая или хозяйка твоя – Хель?

– А ты как думаешь? – с прежней язвительностью ответила Хёрдис. – Если бы у меня был дом в горе, зачем бы я пришла к вам?

– Сделай знак молота, если ты живая, и подними это, – потребовал Фрейвид и бросил к ногам Хёрдис серебряное кольцо.

Хёрдис с сорочьим проворством подхватила кольцо – никакие превратности не могли отбить у нее страсти к блестящим и драгоценным вещам.

– Смотри, отец, у нее в руке огниво! – шепнула Ингвильда.

Лицо Фрейвида на миг смягчилось: если Хёрдис держит огниво, то, скорее всего, жива, ведь нечисть не прикоснется к железу. Но тут же Фрейвид снова нахмурился, вспомнив свой гнев на бессовестную воровку.

– Откуда ты взялась? – строго спросил он. – Разве фьялли не пришли?

– Фьялли пришли. – Зажав в костлявом кулаке кольцо и крепко прижимая его к груди – теперь уж не отнимете! – Хёрдис вскинула глаза на отца и как-то нехорошо усмехнулась. – Фьяллей больше нет.

Она сказала это так просто и так уверенно, что и у Фрейвида, и у Ингвильды возникла разом одинаковая мысль: что все племя фьяллей, вся их гористая страна, узкие длинные фьорды, корабли с рогатыми драконами на штевнях, мечи с молотами на рукоятях, усадьба конунга со священным ясенем над крышей, хвастливые саги о неисчислимых подвигах Тора – все разом провалилось в Нифльхейм*. И уничтожила все это она, бледная костлявая ведьма с упрямым вызовом в глазах.

– Как – нет? – переспросила Ингвильда, вдруг побледнев. Она подумала о Хродмаре.

Хёрдис ответила ей насмешливым и ехидным взглядом. Она тоже подумала о нем и не хотела упустить случая помучить сестру, мстя таким образом и ему. Мысль о Хродмаре доставляла Хёрдис чувство мучительного удовольствия – сродни взгляду в глубочайшую пропасть с самого ее края. Она хорошо помнила лицо своей смерти и знала, что Хродмар теперь постоянно носит эту смерть с собой.

– Большой Тюлень пожрал их. Всех до единого, – ответила Хёрдис и на миг прикрыла глаза.

Ей вспомнился Хродмар, лежащий на берегу лицом вниз, с разметавшимися по песку мокрыми волосами. Живой. Нет, сейчас Хёрдис не желала ему смерти. Его смерть принесла бы в ее жизнь пустоту, отняв эту мучительную радость, радость пляски на лезвии ножа.

– Большой Тюлень? – повторил Фрейвид, прищурился, пристальнее заглянул в глаза Хёрдис. – Откуда он взялся?

– Из-под Тюленьего Камня, конечно, – ответила Хёрдис, поглядев на отца с показным недоумением. – Я позвала его, он и пришел. Он разбил все шестнадцать козлиноголовых кораблей, а всех людей утопил.

– А конунг? – жадно спросил Фрейвид, не зная еще, верить ей или нет. – Торбранд конунг тоже утонул?

Хёрдис задумалась ненадолго. Очень хотелось сказать, что он утонул тоже, но его смерть сейчас была ей невыгодна. Пока он жив, опасность сохраняется, а значит, и она, Хёрдис, нужна.

– Нет, конунг-тролль выплыл, – призналась она.

– Только он один? – поспешно спросила Ингвильда.

Хёрдис покосилась на ее лицо, и эта смесь недоверчивости и ужаса показалась ей очень забавной. Раз не верит, пусть сомневается.

– Нет, с ним еще человека три-четыре самых живучих, – словно бы нехотя сказала она. – Они на прощанье сожгли Страндхейм и ушли к себе.

– Сожгли нашу усадьбу? – Ингвильда горестно всплеснула руками.

В это она почему-то сразу поверила.

– Шестнадцать кораблей… – с некоторым опозданием повторил Фрейвид и потер щеку.

Он даже не заметил горькой вести о сгоревшей усадьбе. Шестнадцать кораблей! С таким войском конунги ходят воевать друг на друга. Ради одной девчонки… даже если она ведьма, никто не станет собирать такое войско. Да, вовремя он решил уйти!

– За что нас так наказали боги! – воскликнула Ингвильда. – Отец, мы приносим мало жертв! Нужно больше! Прибрежный Дом, а теперь еще стадо! Как мы поедем на тинг! Здесь столько бед – без нас может быть совсем плохо!

– Да, вот что! – Фрейвид снова посмотрел на Хёрдис. – Признавайся…

– В чем? – быстро спросила Хёрдис.

Впрочем, она видела, что уже почти победила, и готова была признаться в чем угодно. Даже в том, что сама обернулась чудовищным тюленем и разбила фьялленландские корабли.

– Это ты увела стадо?

– Куда? – изумилась Хёрдис. Ни о каком стаде она и не думала.

– Вот я и хотел бы знать – куда. Все наше большое стадо пропало сегодня ночью. И если ты не хочешь, чтобы половина усадьбы за зиму вымерла от голода, – верни его назад.

– А что мне за дело, вымрет усадьба или не вымрет? – спросила Хёрдис, ехидно прищурившись.

Но Фрейвид уже вполне опомнился и обрел прежнюю уверенность.

– Если ты думаешь прожить всю оставшуюся жизнь в этих камнях, то, конечно, никакого дела. Но если ты хочешь вернуться домой, спать под одеялом, греться у очага и есть хлеб…

На несколько мгновений повисла тишина: ни Фрейвид, ни Хёрдис не расположены были просить друг друга.

– Верни стадо в усадьбу – и тебе найдется место тоже, – наконец закончил Фрейвид. – А иначе нам не нужна ведьма, которая приносит одни несчастья.

– Но тогда я оставлю себе огниво, – быстро сказала Хёрдис.

Фрейвид помолчал. Лицо его оставалось непроницаемым, но в душе происходила борьба. Ему не хотелось оставлять огниво в руках Хёрдис, но он чувствовал, что большая часть ее рассказа – правда, в том числе и о Большом Тюлене, которого она сумела вызвать. Он сам владел огнивом двадцать лет и не добился от него и десятой доли тех чудес, которых ведьма добилась за месяц. А ведь она, голову можно закладывать, и половины не рассказала!

И внезапно Фрейвид остро пожалел, что Хёрдис не родилась мальчиком. Конечно, он намучился бы с таким сыном, вечным соперником и порой врагом в собственном доме, но умер бы спокойным за судьбу рода. Такой наследник не опозорил бы его! Но увы – боги дали ему дочь, беспутную, упрямую, дерзкую. И – колдунью.

– Сначала я хочу увидеть стадо снова в хлевах, – сказал Фрейвид. – А иначе нам не нужно ни огнива, ни тебя самой.

Хёрдис усмехнулась и ничего не ответила. Фрейвид взял Ингвильду за плечо и повел прочь, вверх по склону пригорка. Хёрдис провожала их глазами, сидя меж валунов, как настоящий горный тролль – маленький, голодный, одинокий и упрямый.

– Только пусть никто не путается у меня под ногами! – крикнула она вслед уходящим родичам. – Это дурачье все следы затопчет.

Фрейвид обернулся на ходу и кивнул. Ингвильда тоже быстро обернулась, но Фрейвид потянул ее за руку, и она послушно пошла за ним. Ей все хотелось спросить: ведь Хродмар тоже выплыл?

Хёрдис понятия не имела, как и где искать пропавшее стадо. Но, шагая к пастбищам, она не слишком беспокоилась: чудесное огниво было при ней, сила его вблизи святилища Стоячие Камни возросла, а найти каких-то три десятка коров гораздо проще, чем вызвать Тюленя или даже поджечь дом. Не улетели же они в самом деле!

На пастбище было пусто, но прибитая трава и пышные навозные лепешки, покрытые темной подсохшей коркой, говорили о том, что еще ночью стадо было здесь. Перед тем как идти дальше, Хёрдис обшарила все три полуземлянки пастухов, оставшиеся пустыми. Конечно, здесь она искала не коров, а что-нибудь съедобное. Торопясь утром в усадьбу, рабы оставили хлебную горбушку, и дальше Хёрдис отправилась в отличном настроении, жадно отрывая зубами большие жесткие куски. За время своей победоносной войны с фьяллями и восьмидневного путешествия от берега к Кремнистому Склону она соскучилась по хлебу. «Хёвдинг сильно разбаловал своих дурней, – с завистью к чужой сытой жизни думала Хёрдис по дороге, – раз они бросают такую прорву еды! У других хозяев рабы подбирают все до крошки! Нет, жить у первого богача Медного Леса не так уж и плохо».

Искать следовало в горах: ведь если бы стадо направилось в другую сторону, то пришло бы к усадьбе. На краю пастбища Хёрдис остановилась, подумала, потом зажала хлеб в зубах и сняла с цепочки огниво. Подобрав первый валявшийся под ногами кремень – к счастью, в Медном Лесу их не приходится долго искать, – она ударила им по огниву.

– Ищи моих коров! – уверенно приказала она, не утруждаясь сочинением заклинания.

Какая-то сила из ее души отдавала приказ силе огнива, Хёрдис хорошо чувствовала их глубинную связь, не нуждавшуюся в словах. Огниво выпило из нее столько сил, что теперь не будет привередничать. Теперь оно – часть ее самой.

Сноп искр осыпал ее руки и подол, упал на каменистую тропу, но не погас, а побежал вперед, перескакивая от кремневых выходов к островкам темно-зеленого горного мха. Искры, как стайка крошечных мотыльков, перепархивали с места на место, и Хёрдис шагала следом и забавлялась, наблюдая за их игрой. Она уже ничему не удивлялась.

Но вот хлеб кончился, пастбища тоже кончились, и теперь Хёрдис шагала по первому отрогу Рыжей горы. И чем ближе она подходила, тем огромнее, величественнее, загадочнее казалась гора великаньего святилища. Уже была отчетливо видна ровная площадка на вершине, окруженная продолговатыми, вытянутыми вверх серо-черными валунами. Хёрдис остро чувствовала волшебную силу этого места; казалось, сам воздух вокруг нее сгущался. Обычный человек начинал испытывать нечто подобное только на самой вершине Раудберги, но Хёрдис уже сейчас ощущала подавленность, как перед лицом силы, неизмеримо превосходящей ее собственную.

Ей давно надоела пляска красных огоньков на зеленом мху, ноги гудели, живот настойчиво твердил, что рабский кусок хлеба явно маловат для могучей великанши. А искры все бежали и бежали вперед. Хёрдис уже начала на них сердиться. Утешало ее только то, что на пути стали попадаться лепешки навоза, подсохшие, но посвежее тех, что на пастбище.

– А ведь потом еще тащиться в такую даль со стадом! – ворчала Хёрдис себе под нос. – Проклятые коровы. И куда…

И замолчала, не договорив. Впереди показалась пещера.

Солнце садилось, прячась в серых облаках и окрашивая небо в тревожный багровый свет. Отроги Раудберги, покрытые густыми ельниками, уже казались черными и напоминали шерстистые спины дремлющих чудовищ. Ветер шевелил макушки елей, и издалека казалось, что чудовища двигаются, просыпаясь, чтобы выползти на ночную охоту. Медный Лес жил своей обычной жизнью, не замечая ее, и Хёрдис вдруг стало очень неуютно. Всю жизнь она проводила в одиноких прогулках, в том числе и в долинах Медного Леса, но сейчас вдруг с особенной остротой ощутила свое одиночество. Она, крошечная искорка горячего человеческого духа, была затеряна в неоглядных просторах, где скалы и валуны, ели и кусты можжевельника, вереск и мох были в родстве между собой, но страшно чужды ей. Черный зев пещеры в рыжем теле отрога, на который она поднималась, показался Хёрдис открытой пастью горы. Только войди – и пасть захлопнется, разжует каменными зубами…

Повеяло теплым коровьим духом. Искры метнулись к пещере и тут же отлетели назад, как хлопья снега в метель. Упав на кремневую гальку, они стали медленно гаснуть. Путь был окончен.

Запах коров – свидетельство близости цели – подбодрил Хёрдис и отогнал страх. До черного зева оставалось не больше пяти шагов, как вдруг в глубине сумеречного провала возникло движение.

Словно от сильного толчка, Хёрдис вздрогнула всем телом и застыла на месте. Острый ужас пронзил ее с головы до ног – чем-то диким, древним, как сами горы, темным и холодным, как подземелья Нифльхейма, повеяло на нее из глубины пещеры. Показалось, что горный тролль, родич холодных бурых валунов, сейчас высунет свою уродливую голову из-за каменистых уступов и глянет на нее круглыми желтыми глазами. Или дракон, шурша жесткой чешуей, поползет ей навстречу… А какой из нее Сигурд? Вопреки всем своим успехам, Хёрдис ощутила себя маленькой, слабой, жалкой перед той темной силой, которая крылась там, в теле горы. Человек, даже искусный колдун, всего лишь букашка рядом с древней силой Медного Леса, земли великанов, которая была до человека и будет после него…

Наваждение продолжалось какой-то краткий миг и тут же прошло, словно холодная волна накатилась, накрыла с головой и схлынула, снова пустив к испуганному телу свет, тепло и воздух. Хёрдис перевела дух и ощутила боль в ладони – она с такой силой сжала в руке огниво, что края впились в кожу.

И тут же она рассердилась на то неизвестное, что пряталось в глубине пещеры. Захотелось поднять первый попавшийся камень и бросить туда – пусть знает!

– Эй! – резко и требовательно крикнула Хёрдис. – Кто там прячется? А ну, выходи!

Она не ждала быстрого ответа и набиралась духа, чтобы самой идти в пещеру, тем более что оттуда шел ощутимый запах скота, живого и теплого. Но в сумерках пещеры снова что-то зашевелилось, на сей раз не такое уж и большое, и на свет показалась человеческая фигура.

Грозно нахмурившись, Хёрдис окинула ее пристальным взглядом. Этого человека она не знала – в окрестных усадьбах не было никого похожего. Ростом чужак был выше среднего, в плечах широк, и вся его фигура казалась плотной, неповоротливой. Черные волосы были нечесаны, кажется, со дня рождения, черная борода, не слишком длинная, но густая, почти скрывала черты лица. Довольно-таки тупые и невыразительные черты, как отметила ехидным взглядом Хёрдис. Она затруднилась бы определить, сколько лет обитателю пещеры, но назвать его молодым было никак нельзя. Правда, седины, морщин или иных признаков старческой дряхлости тоже не наблюдалось. Глаза чужака на миг удивили Хёрдис – они казались совсем пустыми, как будто это и не глаза вовсе, а так, два потухших угля. Не придурок ли он вовсе?

– Ты кто такой? – строго спросила Хёрдис. – Что молчишь, отвечай! Или наши коровы оттоптали тебе язык? Откуда ты взялся?

Одежда незнакомца была сшита из плохо выделанной кожи, плечи его покрывала накидка из старой и потертой медвежьей шкуры. Так мог одеваться человек, очень долгое время вынужденный жить один, вдали от людей. И Хёрдис сообразила, кто это такой. Подобравшись – такая встреча может быть весьма опасной, особенно для женщины, – она, однако, не испугалась и не собиралась отступать.

– Ах, вот что за гость пришел в наши края! – ядовито сказала она. – За что тебя объявили вне закона? [24] Не иначе за кражу! И поделом – такой жадности не встретишь даже у горных троллей! Зачем тебе целое стадо? Другие беглые украдут одну корову и едят ее всю зиму. Из-за одной коровы даже мой прижимистый хёвдинг не стал бы поднимать шум. Да ты тоже догадался – воровать у Фрейвида Огниво! Ну, что молчишь, как свартальв под солнцем? – прикрикнула она, видя, что незнакомец молчит и рассматривает ее с каким-то тупым увлечением, как будто впервые в жизни встретил женщину и не знает, что это за существо. – Ты хоть помнишь такие слова? Или хоть какие-нибудь? Или ты совсем одичал здесь? Ну, говори!

Она крепче сжала огниво в руке и даже топнула ногой. Что она, с камнем разговаривает?

– А… – Открыв наконец рот, незнакомец издал странный звук, очень гулкий, как будто говорил в бочку. Но лицо его оживилось, глаза потихоньку начали блестеть. – Какая ты…

– Какая я? – грозно спросила Хёрдис, надеясь вызвать его на перебранку. – Ну, ну, скажи!

– Краси… вая… – выговорил чернобородый, как будто вспомнил это слово по частям.

Теперь уже Хёрдис застыла, открыв рот. С таким подарком даже ее находчивость не смогла справиться. Вот уж чего она никак не ждала, так это похвал своей красоте. Ее нынешним видом можно было пугать непослушных детей.

– Ты совсем сдурел тут, с коровами и троллями! – с презрением и оттенком жалости сказала она. – Протри глаза!

Незнакомец поднес к глазам сжатые кулаки и старательно протер. Хёрдис фыркнула, потом подумала и захохотала во весь голос. Совсем дурак!

– Ты одичал хуже тролля! – сказала она, отсмеявшись. – Ты что, так давно не видел женщин?

– Да, – согласился незнакомец, тараща на нее протертые глаза. – Давно. Очень давно. А ты…

– Я – из усадьбы Кремнистый Склон! – как ребенку или даже животному стала втолковывать ему Хёрдис. – Мой отец – Фрейвид хёвдинг, он ищет своих коров. Они там, в пещере, да?

– Да, – сказал незнакомец и помрачнел.

– Тебе придется их отдать, – строго сказала Хёрдис. – И не вздумай со мной спорить.

Незнакомец поморгал, потом подошел к ней. Хёрдис насторожилась и на всякий случай отступила на шаг. Незнакомец остановился, рассматривая ее. Вблизи он показался Хёрдис еще выше ростом и еще крепче, чем в полумраке пещеры.

– Отдай коров, – повторила она.

Он как будто плохо ее понимал. Сколько же лет он прожил один, избегая людей? Тут немудрено забыть и человеческую речь, и даже вид женщины.

– Они твои? – спросил чернобородый.

– Конечно! – без тени сомнения подтвердила Хёрдис. – Не твои же. И учти: если ты не захочешь их вернуть, то я вызову из моего огнива молнию! – пригрозила она. – Прямо на твою тупую голову!

– Не надо! – Незнакомец резко затряс нечесаной головой, и Хёрдис обрадовалась, что хоть чем-то его проняла.

Он поднял на нее глаза, и взгляд его был восхищенным и одновременно жалобным. Хёрдис даже стало неловко: так на нее никогда никто не смотрел.

– Я отдам коров, – сказал незнакомец.

Повернувшись, он ушел в пещеру, а Хёрдис осталась на площадке перед входом, немного растерянная и недоумевающая. Таких диких людей ей еще не приходилось встречать. Ее вдруг охватило странное ощущение, будто все вокруг ненастоящее и сама она всего лишь во сне видит, что стоит перед какой-то пещерой, ищет каких-то коров, сожри их тролли, разговаривает с каким-то беглым рабом в медвежьей шкуре. А на самом деле она сейчас спит где-нибудь далеко, в том же лодочном сарае, где ее заперли и оставили на съедение фьяллям.

Незнакомец вышел из пещеры, неся на плечах одну из коров. Ноги коровы свешивались по обе стороны его головы, хвост болтался, глаза смотрели еще более жалобно, чем обычно.

Хёрдис отшатнулась назад и невольно вскрикнула. Нет, это точно сон. Чернобородый придурок нес корову без заметных усилий, дышал ровно, шагал уверенно. Выйдя из пещеры, он потоптался, вопросительно посмотрел на Хёрдис, как будто ждал, что она возьмет у него корову.

– Поставь, – еле шевеля губами, сказала она.

Незнакомец послушно поставил корову на каменистую землю. Посмотрев на Хёрдис – довольна ли она? – он повернулся опять к пещере, и она подумала: сейчас он так по одной будет выносить ей всех остальных.

– Я знаю, кто ты такой, – сказала она.

Незнакомец обернулся. Его густые черные брови двинулись вверх-вниз, на низком лбу прорезались две глубокие продольные морщины.

– Кто? – с тревогой спросил он.

– Ты – сломавшийся берсерк, – сказала Хёрдис, как будто думая вслух.

Она не встречала их, но слышала рассказы о сломавшихся берсерках. Страшнее людей на свете нет. Берсерк умеет доводить себя до исступления, когда его сила и быстрота возрастают многократно, а чувства страха и боли исчезают. Берсерк может сражаться со стрелой в спине и руками разрывать противника на части. Но однажды боевое исступление перехлестывает пределы, разъяренный дух сметает преграды и уносится прочь, чтобы никогда не вернуться в тело. С ним улетает и разум, а берсерк остается, вялый и обессиленный, лишенный памяти и нередко речи. Со временем он снова научится попадать ложкой в рот, но проку от него отныне не будет никакого, и все вокруг будут бояться его, как оборотня. Однажды уснувшая сила взыграет, и берсерк в бессмысленной неосознанной ярости перебьет все и всех, до кого сможет дотянуться. И убить его будет нелегко. Понятно, что таких обычно прогоняют от жилья и они вынуждены уходить в горы, перебиваясь, как сумеют.

Меховая безрукавка незнакомца была перетянута простым поясом безо всяких украшений, но на поясе висел не топор и не нож, а меч – это показалось Хёрдис подтверждением ее догадки. Ножны были обыкновенные, из бурой толстой кожи, но зато рукоять меча искусно отлита из черного металла в виде драконьей головы. Хёрдис не слишком разбиралась в оружии, но по одной этой рукояти любой дурак поймет, что такой меч стоит немногим меньше, чем украденное стадо. У простого бродяги просто неоткуда взяться такому мечу.

– Ты был берсерком, но сломался, поубивал своих, и тебя хотели убить, но ты убежал в горы и теперь живешь один, да? – спросила Хёрдис. – Ты хоть сам что-нибудь о себе помнишь?

– Да, я… – Незнакомец опустил голову, повел могучими плечами. – Я все о себе помню. Я убивал… Да, но нечасто. Я живу здесь один… очень давно. Но я ничего тебе не сделаю, клянусь Прародителем, – вдруг с горячей поспешностью заверил он. – Ты такая красивая…

Хёрдис опустила ресницы, но продолжала краешком глаза наблюдать за своим странным собеседником. Хирдманы и гости Фрейвида не раз пытались ее обнимать, но их привлекала ее беспутная слава. Никто и никогда не смотрел на нее с таким изумлением и восторгом, как будто она – единственная женщина на земле. Конечно, она сейчас не красивее любой троллихи, тут и говорить нечего. Но этот горный полоумок действительно считает ее красивой. Ведь всякая красота существует только в чьих-то глазах…

– Гони сюда всех коров! – велела Хёрдис. – Да не носи ты их, каменная голова, они могут идти своими ногами. Ты что, забыл, как они ходят? Не на плечах же ты их нес сюда от пастбища…

– Я… – начал незнакомец, как будто это и хотел подтвердить, но сам себя прервал и опять ушел в пещеру.

Пожав плечами, Хёрдис присела на камень. Таких людей она еще не встречала. Меч, странные привычки, нелепые речи – все это дразнило ее любопытство. За неподвижностью его лица скрывалась какая-то жуткая и восхитительная тайна.

– Ну, что ты там возишься! – крикнула Хёрдис в пещеру. Ей показалось, что она слишком долго ждет.

В ответ послышалось неразборчивое гудение его голоса и жалобное коровье мычание. Вскочив с камня, Хёрдис вбежала в пещеру. Через вход проникало еще достаточно света, и она увидела такое, чего не видела никогда в жизни.

Все стадо было здесь, и тридцать коров были связаны хвостами в три связки по десять штук. Они толкались в общей куче, тянули в разные стороны, недоуменно и обиженно мычали.

Незнакомец старательно отвязывал хвосты, торопился и нетерпеливо дергал. Раздавалось жалобное мычание. Хёрдис прислонилась к стене пещеры, исчерпав все силы, отпущенные на удивление. По крайней мере, на сегодня.

– Это ты зачем? – бесцветным голосом спросила она.

– А так удобнее, они не… ну, не разва… не разбегаются, – смущенно ответил незнакомец, с неловким усердием дергая хвосты.

Обратно они шли вдвоем. Незнакомец грубым громким голосом покрикивал на коров, как заправский пастух, и они не разбредались, а послушно шли стадом. Уже стемнело, но луна, почти полная, заливала долины желтым светом, так что каждый камешек на дороге был виден.

Когда впереди показался Кремнистый Склон, незнакомец остановился и виновато посмотрел на Хёрдис.

– Я дальше не пойду, – сказал он. – Нельзя.

– Уж конечно, нельзя! – одобрила Хёрдис. – Хёвдинг тебя не погладит по головке за такое бесчинство. Ступай себе.

Чернобородый вдруг вздохнул, посмотрел на нее глазами одинокой собаки, и Хёрдис стало его жалко. Раньше она никогда никого не жалела – ее бы кто пожалел! – и новое чувство смутило ее, встревожило, как признаки опасной болезни.

– Ладно, ты приходи когда-нибудь к нам на пастбище! – торопливо сказала она, надеясь этой жертвой прогнать тревожащее чувство. – В усадьбу не лезь, а на пастбище приходи. Я там буду – молока тебе дам, еще чего-нибудь…

– Ты будешь? – оживился незнакомец.

– Буду, буду! – заверила Хёрдис, уже торопясь поскорее от него отделаться. – Иди себе.

Незнакомец вздохнул.

– Как тебя зовут? – спросила Хёрдис.

Он помедлил, потом ответил, словно вспомнил:

– Берг [25].

Нечего сказать, подходящее имя для такого увальня!

– А тебя как? – с надеждой спросил он.

Как же, не на такую напал! Станет она открывать настоящее имя кому ни попадя!

– Хэкса! [26] – тут же ответила Хёрдис.

Берг кивнул, нисколько не удивленный таким странным именем.

– Иди, иди к своему Прародителю! – Хёрдис махнула ему рукой, и он послушно повернулся.

Хёрдис сделала несколько шагов к воротам, чтобы постучать. Сзади было как-то тихо, ни единого звука шагов по кремневым обломкам не долетало до нее. Хёрдис быстро обернулась.

Желтый лунный свет ярко заливал долину Кремнистого Склона, но Берга нигде не было. На миг Хёрдис стало страшно – не под землю же он провалился!

Но уже скрипели ворота, во дворе гомонили работники и женщины, светили факелы. Хёрдис со свистом рассекла воздух хворостиной, громко закричала на коров. Нечего копаться, Хёрдис Колдунья, победительница фьяллей, вернулась домой!


Фрейвид хёвдинг на этот раз выполнил все свои обещания: он принял Хёрдис обратно в дом, оставил ей огниво и даже не стал любопытствовать, каким образом ей удалось так быстро найти и вернуть стадо. Остальные же просто не решались расспрашивать ее ни о чем, хотя многие разделяли подозрения фру Альмвейг, что сама Хёрдис и увела коров, а потом якобы нашла и вернула, чтобы снова втереться в доверие. Лишь Асольв, по простоте душевной, пошутил, не у троллей ли она отбила скотину, но Хёрдис ответила ему только загадочным движением бровей. Много выдумывать ей сейчас не хотелось, а рассказывать, по правде, было почти нечего. Коровы, дескать, были в пещере у одного беглого придурка, я велела ему вернуть их, он и вернул. Сагу сложить не о чем.

Но терпеть Хёрдис в усадьбе фру Альмвейг решительно отказалась, другие домочадцы тоже сторонились ее, и Фрейвид счел самым разумным отправить ее на пастбища.

– Раз она так ловко отыскала наших коров, пусть и охраняет их! – решил хёвдинг. – Пусть смотрит, чтобы тот, кто их украл, не сделал этого еще раз.

При этом Фрейвид так странно глянул на Хёрдис своими холодными голубыми глазами, что у нее опасливо дрогнуло сердце. Похоже, он знает больше, чем говорит. Может, ему известен этот берсерк, или кто он там?

На Пастбищной горе стояло несколько полуземлянок для пастухов – крошечных, три-четыре шага в длину и в ширину. Без окошек, с дерновыми крышами, густо поросшими травой, со стенами, сложенными из замшелых камней, они сильно напоминали жилища троллей. Никто из пастухов не захотел обитать с Хёрдис под одной кровлей, и одна из хижин досталась ей в полное владение. Еще год назад пастухи передрались бы за такой случай – авось что и выйдет, но теперь ее слишком боялись, и колдунья заслонила девушку в глазах всех домочадцев.

Неожиданно Хёрдис понравилось жить на пастбище. Здесь она была избавлена от косых взглядов, от шепота за спиной, от скучных домашних дел. Доить коров ее не пускали, боясь дурного глаза, и целыми днями они с Серым могли свободно бродить по окрестным горам, не опасаясь упреков в безделии. От вольной жизни и обильной еды Хёрдис стала быстро поправляться, худоба и бледность исчезли, волосы снова заструились красивыми волнами.

Однажды рано утром, когда только начало светать, Хёрдис разбудил бешеный лай Серого за стенами хижины. Мигом сбросив с себя сон, она села на травяной подстилке, прижимая к себе овчину-одеяло и прислушиваясь. Голос верного соратника и ярла показался ей странным: в нем были ярость и страх, он лаял, словно гнал прочь собственную боязнь, но она прорывалась сквозь лай жалобным повизгиванием. И снова Хёрдис вспомнилось тревожное и пронзительное чувство, испытанное в горах во время поисков стада. В вечерних или в утренних сумерках Медный Лес яснее напоминал о своей колдовской силе, скрытой от людей. Час, когда встречаются свет и тьма, жизнь и нежить, дает богатые возможности тому, кто сумеет ими воспользоваться.

Хёрдис торопливо обулась, просунула голову в дыру накидки – близилась осень, и по утрам ощутимо холодало – и выскочила из полуземлянки. Серый был недалеко; с лаем припадая к земле, стуча хвостом, он вертелся и прыгал перед грудой камней. Сначала Хёрдис ничего не увидела, но, моргнув и вглядевшись получше, она вдруг различила мощную человеческую фигуру, прижавшуюся спиной к стоячему бурому валуну, и удивилась, что не заметила ее сразу. В глаза ей бросились грива нечесаных черных волос, черная борода и знакомое уже лицо с грубыми и невыразительными чертами.

«Берг!» – хотела крикнуть она, но не стала, словно невидимая рука мягко и властно зажала ей рот. Лицо Берга было не совсем таким, как тогда, перед пещерой. В нем проявилось что-то звериное, он смотрел на пляшущего Серого сосредоточенно, без страха, а как будто угрожающе. Хёрдис показалось, что Берг и Серый ведут какой-то свой разговор, хотя человек не издавал ни единого звука.

– Серый! – окликнула она.

Берг сильно вздрогнул, а Серый кинулся к Хёрдис, спрятался за нее, потом высунул морду из-за ее колен и продолжал сердито рычать на гостя, но уже потише.

– Чего явился с утра пораньше? – вполголоса крикнула Хёрдис Бергу. – Опять за коровами? Сегодня у тебя ничего не выйдет, ведь их стерегу я!

Увидев ее, Берг ответил не сразу, а впился в лицо Хёрдис внимательным взглядом, будто пытаясь определить, та это девушка или другая. Лицо его смягчилось, в глазах заблестела мысль, он вздохнул глубже, словно появление Хёрдис принесло ему облегчение.

– Нет, я не за коровами, – глухо сказал он. – Я…

– Что – ты? – строго спросила Хёрдис и подошла поближе, чтобы их громкие голоса не разбудили пастухов.

– Я… – Берг отступил чуть назад, отходя к валунам и можжевеловым кустам, и Хёрдис пошла за ним. Здесь было удобно сидеть, а можжевельник и выступы скал скрыли их от глаз. – Я хотел тебя повидать, – наконец выговорил он.

– Вот как? – спросила Хёрдис и усмехнулась, издевательски, как ей хотелось бы, и недоуменно. Но Берг этих оттенков не замечал.

– Да, – сказал он и добавил: – Ты такая красивая. Еще лучше, чем тогда.

– И ты пришел, чтобы сказать мне это?

– Нет. Да. Чтобы тебя повидать.

Хёрдис тяжко вздохнула – угораздило же ее сделаться предметом любви этакого пня, который слов знает лишь маленькую горсточку. Наверное, он о‑очень давно не видел женщин, если до сих пор не может опомниться после встречи с такой красоткой, как она. Вообще-то Хёрдис была неплохого мнения о себе, но не о своей внешности.

Она села на валун, а Берг тяжело опустился прямо на землю. Теперь их лица были друг напротив друга. Должно быть, оттого, что сейчас они сидели совсем рядом, сегодня он показался ей еще выше ростом и крупнее, чем при первой встрече.

– Ну, расскажи чего-нибудь, – предложила Хёрдис, не зная, что еще ему сказать. Опыта любовных свиданий у нее было немного.

– Я все время думал о тебе, – начал Берг, не сводя с нее глаз, и Хёрдис даже было немного неуютно под его восхищенным и жадным взглядом. Казалось, эти темные глаза хотят съесть ее, чтобы навек заключить в плен своего обожания. – Я раньше видел много женщин, но они все непохожи на тебя. Они были такие слабые, трусливые, как… как мыши или мелкие тролли. Они начинали визжать и убегать, стоило мне только показаться. Я смотрел на них из камней… А ты такая смелая! Ты не боишься меня. И ты сильная. В тебе есть сила, и даже камни ее знают. Мне вдруг стало скучно одному. И холодно. А ведь я всегда жил один.

– Если ты всегда жил один, откуда же ты знаешь человеческую речь? – спросила Хёрдис, одновременно слушая его безыскусные признания и думая о своем.

Однако она отметила, что сегодня Берг держится поживее и говорит поскладнее, чем в первую их встречу. Сейчас он стал заметно больше похож на человека.

– Нет, я видел людей, но давно… – Берг как будто смутился, подвигал бровями, на лбу его опять появились и пропали две глубокие складки, как будто вырубленные в камне. – У меня еще хотели отнять мой меч… Много раз.

Уныло глядя на него, Хёрдис думала о том, о ком думать не хотела, – о Хродмаре Метателе Ножа. Она вспоминала его таким, каким видела в первую встречу – еще до «гнилой смерти», когда он был красив, как сам Бальдр. Как ярко блестели на солнце его длинные светлые волосы, как он был ловок и проворен! Он чуть не поймал, притом дважды, даже ее, Хёрдис Колдунью! Потом она вспомнила, как Хродмар сидел возле стоячего камня, поджидая Ингвильду, как порывисто, радостно шагнул ей навстречу, как схватил ее за руки, потом обнял… Хёрдис поморщилась, стараясь прогнать досаду, схожую с завистью. Против воли она не могла не признать, что Хродмар и после болезни остался далеко не худшим из мужчин. Почему все лучшее достается Ингвильде? Почему Ингвильде Хродмар подарил много поцелуев и обручальный перстень, а ей, Хёрдис, еще больше проклятий и рад бы был подарить хороший удар секирой по шее? И обожающий взгляд увальня Берга только раздражал ее, казался насмешкой Фрейи. Чем она так провинилась перед Всадницей Вепря? Почему ей не так повезло, как Ингвильде?

– За моим мечом однажды приходил даже конунг… – тем временем гудел Берг.

– Какой меч? – перебила Хёрдис, стараясь отвлечься от досадных мыслей и сравнений. – Этот? Покажи!

Берг помедлил, потом вытянул меч из ножен и положил на колени. Хёрдис ахнула: ни у Фрейвида хёвдинга, ни у кого из его знатных гостей ей не случалось видеть такого чуда. Клинок был темным, почти черным, и по нему тянулась цепочка рун. По краям лезвия перебегали едва заметные белые искры, и казалось, что клинок дышит. Этот меч был живым, и крохотные белые камешки в глазах бронзовой драконьей головы на рукояти мерцали ярко, как зимние звезды.

– Его зовут Дракон Битвы, – с гордостью сказал Берг. – Его ковали… Очень далеко.

– Вижу! – отозвалась Хёрдис, не в силах оторвать взгляд от клинка. Подняв глаза на Берга, она с жадным нетерпением потребовала: – Дай мне подержать!

Берг какое-то мгновение колебался, потом взял меч с колен, осторожно, как будто тот был вырезан из тонкой ледяной пластины, и на ладонях подал его Хёрдис. Обхватив пальцами рукоять, она на миг коснулась руки Берга, и ее пробрало странное чувство: как будто она коснулась скалы, нагретой солнцем. Впрочем, сейчас Хёрдис было не до того.

Она взяла меч и крепко сжала рукоять, чтобы не выронить. В первое мгновение он показался ей очень тяжелым, но только на миг. А потом случилось чудо: часть силы меча сама собой перетекла в ее руку и наполнила силой. Теперь меч не был для Хёрдис тяжел, не был и легок, а как раз по руке. Впервые в жизни она держала боевое оружие мужчины, и ей почудилось, что меч стал живым продолжением ее руки. Тысячи невидимых живых нитей соединили ее с мечом, в них потекла общая кровь, горячее и бодрее прежней. Вместе они, Хёрдис Колдунья и Дракон Битвы, составили новое существо, могучее и несокрушимое. Дракон Битвы сам рвался куда-то вперед, нес ее за собой, и ей стало остро жаль, что поблизости нет ни одного врага. Ах, сейчас бы ей подошел и Торбранд конунг, и какой-нибудь дракон – меч вливал в кровь яростную жажду битвы, уверенность в себе, чувство близкой победы. Хёрдис чуть не задохнулась от обилия сладких и тревожных чувств, которых раньше не знала… Или знала, но не в такой полноте и яркости.

Она оглянулась, как будто искала, на кого бы напасть.

– Ударь сюда! – Берг показал ей на ближайший валун.

Размахнувшись, Хёрдис рубанула мечом по валуну. Она даже не боялась попортить клинок, веря, что живой меч сильнее мертвого камня. С громким звоном валун разлетелся на две половины, и Хёрдис восторженно взвизгнула. Чувство всемогущества пьянило ее, хотелось рубить еще и еще. Выходите, полчища горных троллей! Сейчас ваши мерзкие головы покатятся под гору со стуком и грохотом! Тюр и Глейпнир!

– Хватит. – Берг протянул руку к клинку.

С чувством унылого разочарования Хёрдис неохотно вернула меч.

– Откуда он у тебя? – ревниво спросила она, и брови ее болезненно хмурились от острого чувства потери. Она так сроднилась с мечом за эти несколько мгновений, что ей уже казалось, будто у нее отняли вещь, принадлежавшую ей с рождения.

– Его выковали свартальвы. – Берг убрал меч в ножны и показал на землю. – Я им дорого заплатил. А они дали мне три сокровища. Они зовутся Дракон Памяти, Дракон Битвы и еще… Дракон Судьбы.

– Это тоже мечи? – с любопытством спросила Хёрдис.

– Нет. – Берг покачал головой. – Дракон Памяти – это кубок, но… его нет. А Дракон Судьбы… Вот он.

Опустив руку за пазуху, он вынул кусок кожи, развернул его, и Хёрдис вскрикнула. В глаза ей ударил яркий золотой блеск, но тут же он сменился мягким ровным сиянием. Приоткрыв рот, она рассматривала второе чудо. На лоскуте кожи в ладони Берга лежало золотое обручье, выкованное в виде дракона, свернувшегося кольцом. Было видно каждую чешуйку и каждый коготок, а в глаза дракона были вставлены два маленьких белых камня, таких же, как на рукояти меча. Хёрдис не верила своим глазам: она и вообразить не могла подобную красоту.

– Э-это твое? – едва сумела выговорить она, но так и не смогла оторвать глаз от обручья, чтобы посмотреть на Берга.

– Мое, – ответил он с благодушным удовольствием. Ему явно нравилось то впечатление, которое производили на Хёрдис его сокровища. – У Дракона Судьбы и Дракона Битвы есть одно общее свойство и одно различие. Общее у них то, что они делаются точно по руке владельца, все равно, кто их возьмет. Ведь когда ты взяла в руку Дракона Битвы, тебе было не тяжело?

Хёрдис кивнула, почти не слушая. Она уже забыла о мече – для нее существовало только обручье.

– Вот и Дракон Судьбы так. Смотри, я надену его – и оно будет мне по руке, – гудел у нее над ухом Берг.

Он надел обручье на свое широкое запястье, и тело золотого дракона послушно растянулось, как живое. Хёрдис затрепетала в испуге, что золотая полоска разорвется, но обручье уже опять стало твердым и сияло не хуже прежнего.

– А теперь, если его наденешь ты…

Берг снял обручье, взял руку Хёрдис и надел его ей. На миг золото обожгло, но тут же стало приятно теплым. Золотой дракон с готовностью сжался и плотно обхватил запястье. Ей даже показалось, что ему приятно быть с ней и он рад обрести такую хозяйку. Тяжесть обручья приносила удивительную, незнакомую раньше отраду, и Хёрдис застыла, держа руку перед собой и не в силах налюбоваться им. Она не знала, она ли поймала дракона, он ли поймал ее, но они стали отныне неразлучны.

– А какие у них различные свойства? – спросила она, вспомнив слова Берга.

– Такое: Дракон Битвы принесет победу любому, кто его возьмет. Его жизнь – битва, он будет благодарен любому, кто даст ему битву. А Дракон Судьбы принесет счастье только тому, кто получил его с… с…

– С чем? – жадно спросила Хёрдис.

В ней вспыхнуло жгучее, несбыточное желание владеть этим обручьем. Что бы ни требовалось для этого – она была готова на все.

Берг опустил глаза, открыл и закрыл рот, потом все-таки сказал:

– С любовью. Ну, кому его отдали по доброй воле. А если нет, если его взять силой…

– Что тогда? – спросила Хёрдис. Ей хотелось смеяться: как она возьмет силой у такого здоровяка, как Берг?

– Тогда – сожрет. Ведь он дракон.

Хёрдис промолчала, медленно поворачивая перед глазами руку с драконом на запястье, любуясь искусно вычерченными изгибами его тела, блеском звездных глаз. Теплая тяжесть и блеск золота на запястье доставляли ей мучительное удовольствие. Она знала, что раньше или позже с сокровищем придется расстаться; разум требовал поскорее его снять, чтобы не успеть привязаться слишком сильно, а сердце умоляло отдалить этот миг, потому что уже привязалось. Это было еще одно общее свойство обоих Драконов, открытое Хёрдис самостоятельно: сердце привязывается к ним с первого прикосновения, и разлука кажется жестокой несправедливостью.

Она прикоснулась к обручью, как будто хотела снять, но пальцы ее только погладили литые чешуйки. Расстаться с ним было выше ее сил. И обручье сидело на ее запястье так естественно и уютно, словно она с ним и родилась. Она могла бы поклясться чем угодно, что Дракон Судьбы так же не хочет расставаться с ней, как и она с ним!

– Видишь, как Дракон Судьбы привязался к тебе, – гулко бухнул у нее над ухом Берг. – Это потому, что он знает – я дал его тебе…

«С любовью», – так и слышалось в его умолчании, и Хёрдис удивленно подняла на него глаза. Берг смотрел на нее с тем же восторгом, как и она на золотого дракона, а в его глазах были те же чувства: стремление расстаться, пока не поздно, и боязнь потери, потому что привязанность уже родилась и окрепла. А Хёрдис не верилось, что она и есть то самое сокровище, вызвавшее в глазах и сердце Берга это мучительное обожание.

Никто и никогда на нее так не смотрел.

– Ты мне его оставишь? – спросила она о том, о чем только и могла сейчас думать.

– Я… да, – сказал наконец Берг. – Только ты приходи еще сюда. Каждое утро. Чтобы я мог тебя видеть.

– Да, я приду, – поспешно согласилась Хёрдис. – Буду приходить.

Позади них, возле пастушеских полуземлянок, заскрипела дверь, послышались неразборчивые голоса. Оттуда их не могли увидеть, но Хёрдис опомнилась: рядом был совсем другой мир. Мир, в котором она все знала и понимала, но в котором ее никто не любил. Совсем не то приносил с собой Берг. Рядом с ним было неуютно и страшновато, но мучительно-сладкое любопытство тянуло Хёрдис снова и снова заглядывать в темную бездну… Но, однако, хорошенького понемножку, так можно и к молоку опоздать!

– Иди! – Хёрдис беспокойно оглянулась к хижинам и махнула Бергу рукой. – Уходи пока! Тут чужих не любят! Уходи!

Берг взял ее за руку, и Хёрдис замерла, почему-то ощутив себя в плену. Он не сжимал, но в руке его ощущалась такая огромная сила, что она сковывала одним своим присутствием. Хёрдис тревожно ждала, не зная, как освободиться. Берг подержал ее руку, словно не знал, что с ней делать, и выпустил. А может, ему и этого было достаточно.

Он стоял возле нее и не уходил, и Хёрдис стояла, почему-то растерявшись и не зная, что делать. Они застыли, словно окаменели. Странная жизнь, которую принес с собой Берг, сковала Хёрдис и пыталась переделать по себе, подчинить, а у Хёрдис не было воли и сил стряхнуть наваждение. Мысли, слова, даже движения как-то рассыпались, разбежались.

Здесь была мощь, многократно превосходившая даже ее силу, дикую и непознанную.

Серый тявкнул, и Хёрдис очнулась. Прозрачные чары распались. Только Берг все так же стоял неподвижно, слушая что-то, слышное ему одному.

– Приходи завтра! – сказала ему Хёрдис, повернулась и бросилась бежать к пастбищу.

Невольно она все ускоряла бег, веря и не веря, что уносит с собой это сокровище, Дракона Судьбы.

– Слышала, что говорят? Хёрдис обзавелась женихом!

– Что? – Ингвильда изумленно повернулась к брату.

Асольв усмехнулся, пожал плечами:

– Это сказала Ауд. Она ходила к Ульву на пастбище, и он ей рассказал. Хёрдис встречается с каким-то человеком не из наших. Он приходит к ней рано утром или вечером, всегда только в сумерках. Видно, не хочет, чтобы его признали. Пастухи несколько раз видели их вместе, но не смогли разглядеть. Ульв сказал только, что он рослый и сильный.

– Но он правда хочет на ней жениться? Он так сказал, кто-нибудь слышал? Или это Ауд сама придумала?

Ингвильда решительно покачала головой. Трудно было представить, чтобы в Хёрдис кто-то влюбился, но еще невероятнее казалось то, что она сама кого-нибудь полюбит.

– Ну, слышать она не слышала, но у Хёрдис теперь на руке золотое обручье, – упорствовал Асольв. Ему самому были так смешны эти новости, что он улыбался во весь рот. – А уж это, знаешь ли, верный признак! Дарить женщине золото можно, если скоро ты на ней женишься и она все это золото принесет обратно к тебе в дом. Я бы сам только так и делал… если бы у меня было хоть что-нибудь золотое!

Асольв ухмыльнулся: совсем недавно, после памятной поездки за железом для фьяллей, Фрейвид подарил ему серебряное колечко с двумя драконьими головками, и это была его первая вещь, хоть сколько-нибудь заслуживающая названия драгоценности.

– Ну уж этого совсем не может быть! – Ингвильда ухватилась за это совершенно невероятное известие. – Прямо какие-то предания Северного замка ты мне рассказываешь! У меня и то нет золотого обручья. Какой же пастух мог подарить Хёрдис такое сокровище? Что это за пастух такой – из рода свартальвов, что ли? Или он заколдованный сын конунга?

– Наверное, Ауд так мало видела в жизни золота, что приняла медное обручье за золотое! – со смехом решил Асольв. – Ты сможешь отличить – почему бы нам с тобой не сходить к ней и не посмотреть своими глазами?

– Верно! – Ингвильда отложила шитье и поднялась. – Все равно надо попрощаться. Ведь мы уезжаем уже завтра и теперь не скоро с ней увидимся.

– Не могу сказать, что меня это сильно огорчает! – весело сказал Асольв. – Но если она пообещает вести себя хорошо, я, так и быть, привезу ей с тинга какую-нибудь ленточку или новую ложку.

Фрейвид брал его с собой на осенний тинг, и у Асольва были все причины надеяться, что отец исполнит наконец его давнюю мечту и объявит своим сыном и наследником.

– Она будет тебе страшно благодарна! – Ингвильда усмехнулась.

Возле пастушеских землянок было пусто. Ингвильда и Асольв стояли на лугу, оглядываясь по сторонам и раздумывая, в какую сторону отправиться на поиски Хёрдис, как вдруг их окликнул знакомый пронзительный голос:

– Привет вам, родичи конунга троллей!

– Фу, ну и напугала ты нас! – начал Асольв, вздрогнув и оглянувшись.

Хёрдис сидела на рыжем кремневом выступе скалы и глядела на брата и сестру сквозь раздвинутые ветви можжевельника.

– Почему ты назвала нас родичами конунга троллей? – спросила Ингвильда, подходя к ней. – Ты тут не одичала, на пастбище с одними коровами?

– Я хотела сказать, фьяллей, – поправилась Хёрдис. – И то бывшие родственники. Ведь кюна, жена Торбранда Тролля, которая была двоюродной теткой Метателя Ножа, умерла. Так что теперь твой красавец жених не сделает тебя родственницей конунга. А одичать можно скорее с вами. Коровы хотя бы помалкивают!

Ингвильда промолчала: ей неприятно было слышать шутки сестры по поводу ее помолвки с Хродмаром. Тоска по нему не давала ей покоя, и она с трудом притворялась веселой и спокойной. Ничем другим Хёрдис не могла ужалить ее больнее. А ведь сейчас Колдунья была на удивление благодушна.

– О, гляди! – Асольв увидел на запястье Хёрдис узорное золотое обручье и толкнул Ингвильду в бок.

– А, завидуете! – с торжеством воскликнула Колдунья. Подняв руку, она повертела запястьем перед удивленными лицами брата и сестры. Сияющее золото странно смотрелось на грубом, потрепанном рукаве, но эта странность тоже доставляла Хёрдис удовольствие. – И правильно! Тебе ведь жених такого не подарил! И не подарит! Где ему взять! Такое обручье одно на свете!

– Дай посмотреть! – с завистью попросил Асольв.

Хёрдис недолго поколебалась, но все же стянула обручье и подала его Ингвильде. Ей было жаль расстаться с ним даже на миг, но хотелось, чтобы брат и сестра в полной мере оценили ее удачу, ощутив на себе притягательную и чарующую силу Дракона Судьбы, а потом завидовали ей еще сильнее, со всем знанием дела. Пусть хоть раз в жизни эти обласканные судьбой и родителями детки испытают ту тоску по недоступному, которая больно грызла душу Хёрдис чуть ли не с рождения.

Ингвильда осторожно взяла обручье, оглядела со всех сторон, повернула так, чтобы камушки в глазах дракона попали под солнечный луч. Острый блеск уколол глаза, и Ингвильда зажмурилась. Ей казалось, что обручье жжется, и хотелось скорее бросить его, как горячий уголь.

– Надень! – великодушно позволила Хёрдис. – Оно приходится по руке всякому, кто его наденет! Вы такого и не видали!

Но Ингвильда передала обручье Асольву. Не такой чувствительный брат тут же пристроил его на свою руку, с детским любопытством и восхищением ощущая, как оно мгновенно растянулось на его запястье, более широком, чем у Хёрдис.

– Так ты и правда обзавелась женихом? – спросил Асольв, разглядывая драгоценность.

В сокровищах он разбирался не лучше болтливой скотницы Ауд, но самый глупый тролль и тот понял бы, что перед ними вещь из чистого золота и самой искусной работы. Может быть, даже не человеческой.

Хёрдис загадочно повела бровями, но все же не смогла сохранить молчание. Ее распирала гордость – в кои-то веки у нее появилось чем хвастать перед всеми, даже перед йомфру Ингвильдой. За прошедшие дни она получше рассмотрела подарок и теперь была уверена – подобного сокровища не имеет ни один из конунгов Морского Пути. И хотя она очень слабо представляла себе этих конунгов и их имущество, поколебать ее уверенность это не могло.

И она была совершенно права.

– Может быть, и обзавелась! – с показной скромностью ответила Хёрдис, всем своим видом выражая подтверждение. – Сильно же обрадуются все домочадцы, когда узнают, что я выхожу замуж и ухожу от вас! Особенно хозяйка… да и хозяин тоже!

– Да, но не настолько, чтобы давать тебе особое приданое! – раздался за спинами Ингвильды и Асольва голос Фрейвида, и все трое вздрогнули, услышав его.

Увлеченные беседой и разглядыванием обручья, они и не заметили, как хёвдинг сошел с коня и приблизился к ним. Даже Хёрдис невольно соскочила с камня, на котором сидела, но тут же взяла себя в руки и приняла независимый вид.

– Раз у тебя такой богатый жених, то он, должно быть, сумеет заплатить за тебя вено!* – продолжал Фрейвид. – Вижу, это обручье и впрямь немалое сокровище!

– Оно по руке всякому, кто его возьмет! – возбужденно доложил Асольв, вертя свою руку с обручьем перед глазами отца. – Правда, и Хёрдис, и мне!

– Может быть, и мне подойдет. – Фрейвид подошел совсем близко и нагнулся, разглядывая обручье. – Дай-ка.

Настороженная Хёрдис сделала неуловимое движение, как будто хотела помешать отцу взять обручье, но все же не посмела. Она могла как угодно бранить Фрейвида за спиной, но лицом к лицу его холодные голубые глаза завораживали ее, внушали трепет – остаток детской боязни, она всегда была в чем-то виновата, не в одном, так в другом.

Фрейвид взял обручье у сына, осмотрел со всех сторон, заглянул в звездные камешки глаз. Ни один из троих детей не заметил, как сильно он при этом изумился. Даже он, один из самых богатых хёльдов Квиттинга, повидавший немало сокровищ, своих и чужих, никогда ни у одного конунга не видел такой драгоценности. Уж он-то со всем знанием дела мог оценить и чистоту золота, и тонкость работы, и даже звездные камешки в глазах. В горах Квиттинга таких самоцветов нет, их привозят из-за морей, и каждый из них стоит дороже целого коровьего стада. Фрейвиду просто не верилось, что хозяйка золотого дракона – его беспутная дочь Хёрдис Колдунья, недостойная даже простенького медного перстенька.

– Где ты его взяла? – равнодушно спросил он, кинув на Хёрдис беглый холодный взгляд поверх обручья.

– Под горой нашла! – быстро ответила Хёрдис.

Ей хотелось схватить свое сокровище и спрятаться с ним хоть под землю, лишь бы подальше от чужих загребущих рук.

– А под гору его положили тролли! – подхватил Фрейвид. – Вот что. Я не знаю и не хочу знать, кого ограбил этот твой жених и не за это ли обручье его объявили вне закона. Ты тоже в своем роде сокровище. – Хёвдинг усмехнулся, и всем троим его детям стало от этой усмешки неуютно. – Уж верно, подобной тебе не сыщется на всем Морском Пути. Одно покрывается другим. Я возьму это обручье вместо выкупа, а ты вольна хоть сегодня уйти к твоему жениху. Если хочешь.

С этими словами Фрейвид сунул обручье за пазуху и запахнул плащ. Он не чувствовал ни малейшего сомнения в своем праве сделать это. Зачем зайцу штаны и зачем негодной ведьме золото? Оставить подобное сокровище Хёрдис для Фрейвида было такой же нелепостью, как повесить его в лесу на куст.

Лицо Хёрдис стало белым, глаза округлились, рот дернулся, как будто ей не хватало воздуха. Она судорожно вздохнула. Ингвильда и Асольв застыли: им казалось, что сам воздух накалился и сейчас между отцом и Хёрдис ударит молния.

– Уходите отсюда, – властно велел им Фрейвид, не сводя глаз с Хёрдис. Брат и сестра попятились. – А то еще она покусает вас.

– Отдай мое обручье! – глухо выдохнула Хёрдис. Она была потрясена этим наглым грабежом, отнявшим самое дорогое, что у нее было в жизни, даже на ярость у нее не хватало сил. – Это мое!

– У всякой вещи должен быть достойный ее хозяин, иначе творец этого сокровища, кто бы он ни был, разгневается, что его носит такая девчонка, как ты, – невозмутимо ответил Фрейвид. – А оно достойно кюны или конунга.

– Оно мое! – окрепшим голосом закричала Хёрдис, вскинула руки и вдруг бросилась на Фрейвида, мгновенно и стремительно, словно рысь, норовя вцепиться в глаза острыми пальцами, как некогда Хродмару. Ярость и возмущение смыли прочь и почтительность к отцу, и даже способность рассчитать силы.

Но Фрейвид был начеку и не заблуждался насчет ее дочерней почтительности. Ее встретил кулак, с силой ударивший в грудь и отбросивший назад на камни. Она ударилась спиной о валун, и у нее перехватило дыхание; Хёрдис судорожно пыталась вдохнуть, ловя воздух ртом, а Фрейвид хладнокровно ждал нового выпада. Они друг друга стоили.

Наконец Хёрдис удалось вдохнуть, но полученный отпор отрезвил ее. Немного нашлось бы и мужчин, способных противостоять Фрейвиду в настоящей схватке, и Хёрдис хорошо это знала. Крик рвался из ее груди и грозил разорвать. Лишиться обручья ей было не легче, чем матери – новорожденного ребенка. Она не просто привыкла – она сроднилась с Драконом Судьбы и не могла бы быть более несчастна даже от потери руки или ноги. Но Фрейвид хёвдинг, сильный, непреклонный и уверенный в своем праве, был страшен ей, как ледяной великан.

– Оно… оно не принесет счастья тому, кто взял его силой! – задыхаясь, выговорила Хёрдис. – Это – Дракон! Он сожрет любого, кто возьмет его силой или обманом! Сожрет! Он сожрет тебя!

– Ты, кажется, проклинаешь родного отца? – Фрейвид снова усмехнулся, но глаза его были ледяными. – Хорошо же ты благодаришь меня за то, что я дал тебе жизнь. Не будь меня, ты не была бы…

– У другого отца я была бы законной дочерью!

– Другой отец не дал бы тебе колдовской силы. Той самой, которую ты так дурно используешь.

Не попрощавшись, Фрейвид повернулся к Хёрдис спиной, что говорило о его удивительной смелости и присутствии духа, и пошел к своему коню, оставленному возле пастушеских хижин. Хёрдис сползла на землю и села, прислоняясь спиной к разрубленному валуну, намертво вцепившись зубами в костяшки пальцев. Лицо ее кривилось от боли. Как всегда от сильной душевной встряски, от страха или злобы, все ее чувства обострились, и она всей кожей ощущала каждое движение Фрейвида, поскрипывание кремневой гальки под его ногами, шорох травы под полами его плаща – шаг за шагом все дальше и дальше! Он как будто уносил с собой ее сердце, и для Хёрдис во всем мире существовал только один предмет – Дракон Судьбы и одно стремление – вернуть его!

А Фрейвид, настороженно прислушиваясь к ее движениям у себя за спиной, был очень доволен добычей. Такое сокровище не стыдно даже подарить сыну конунга к его свадьбе.


В этот вечер Хёрдис впервые сама поджидала своего «жениха» за камнями и даже притоптывала от нетерпения, оглядываясь по сторонам. И все же она не сумела заметить, когда появился Берг. Он не подошел ни слева, ни справа, а просто вдруг оказался возле нее. В другое время это насторожило бы ее, но сейчас ей было не до того.

– Почему так долго? – яростно напустилась на него Хёрдис вместо приветствия. – Я жду тебя с самого полудня!

– Раньше нельзя было – солнечный день! – обстоятельно объяснил Берг и указал на небо.

Это было странноватое объяснение, но Хёрдис снова ничего не заметила.

– Они отняли мое обручье! – не то прорычала, не то провыла Хёрдис. «Они отняли моих волчат!» – могла бы сказать волчица, и эти слова означали бы смерть похитителей. – Фрейвид забрал его! Он наверняка отдаст его Ингвильде, как будто ей своего добра мало, или будет носить сам! Они уезжают завтра на рассвете! Уезжают на тинг, к Острому мысу! Я не могу отпустить с ними моего Дракона! Верни его! Ты же можешь! Если ты сумел в одиночку угнать целое стадо, придумай же что-нибудь, верни мне мое обручье!

Хёрдис требовала со страстью и яростью, не помня даже о том, что несколько дней назад Дракон Судьбы принадлежал самому Бергу. Она не задумывалась, каким образом он сможет помочь беде, она просто требовала помощи от той силы, которую смутно ощущала в нем.

– На Острый мыс? – повторил Берг. Лицо его потемнело и застыло, стало совсем как камень.

– Да, да! На Острый мыс! Знаешь, где это? Слышал когда-нибудь?

– Там… на Остром мысу… Там – Белый Дракон… Дракон Памяти… – бормотал Берг, словно вспоминая слова по одному. – Его… увели у меня люди… Люди с Острого мыса… И теперь…

– И теперь мое обручье тоже там будет, если ты его не вернешь!

– Мне предсказано, что, когда все три Дракона окажутся в руках людей, придет моя смерть…

– Ну, так ты собираешься дожидаться смерти, сидя под этим кустом? Сделай же что-нибудь!

– Я спрошу Дракона Битвы, что теперь делать.

– Лучше спроси у меня! – бушевала Хёрдис. – Неужели ты со своим мечом не справишься с ними?

Не слушая ее, Берг сел на землю, положил меч на колени и прикоснулся пальцами к клинку. Хёрдис невольно затихла. Лицо Берга хранило каменную неподвижность, но на Хёрдис вдруг повеяло неуловимым прохладным ветерком – это пробудилась тайная сила черного клинка. Хёрдис совсем успокоилась, вернее, зажала в себе боль и возмущение, с проснувшимся любопытством прислушиваясь и тоже пытаясь расслышать тайный голос меча.

– Дракон Битвы сейчас не хочет крови, – глухо заговорил Берг, но губы его не двигались. – Он говорит, что его брат Дракон Судьбы сам постоит за себя. И он вернется к тебе. Он сожрет тех, кто взял его силой, обманом, с нечистой душой. И вернется к хозяйке, получившей его по праву. К тебе.

Хёрдис слушала, затаив дыхание, – ей казалось, что это говорит не Берг, а сам клинок. И она верила ему. С рождения она мало на что имела право в этом мире, но Дракон Судьбы принадлежал ей и только ей.

И она вернет его, чего бы это ей ни стоило!

Пояснительный словарь

Альвхейм – один из девяти миров, мир светлых альвов.

Альвы – духи плодородия, по положению ниже богов. Делятся на две группы: темные (свартальвы) и светлые (льесальвы, они же просто альвы). Светлые альвы обитают в Альвхейме. Как говорит о них «Младшая Эдда», «светлые альвы обликом своим прекраснее солнца».

Асгард – небесная крепость, место обитания богов-асов. Буквально означает «ограда асов». В нем находится множество прекрасных чертогов, в которых обитают боги. Асгард окружен высокой каменной стеной, построенной великаном, и ведет в него радужный мост Биврёст, непреодолимый для врагов.

Асы – род богов, предмет основного культа Древней Скандинавии. В союзе с ними выступает другой божественный род – ваны. Главой асов является Один, а прочие – в основном его дети и внуки.

Бальдр – второй сын Одина. «О нем можно сказать только доброе. Он лучше всех, и все его прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Он самый мудрый из асов, самый красноречивый и благостный. Он живет в месте, что зовется Брейдаблик, на небесах. В этом месте не может быть никакого порока…» [27] Был убит слепым Хедом стрелой из побега омелы и остался у Хель, несмотря на попытки вызволить его. Видимо, в его образе отразились культовые жертвоприношения: Бальдр – «умирающий и воскресающий бог», символ ежегодно обновляющейся растительности. Бальдру было посвящено воскресенье.

Бергбуры – сверхъестественные существа, близкие троллям.

Берсерк – буквально «медвежья шкура» или «медвежья рубашка». Так называли могучего воина, способного во время битвы приходить в исступление, когда сила его увеличивалась многократно и он не замечал боли. Про одного берсерка рассказывают, что он сражался со стрелой в спине. В исступленном состоянии берсерк отождествлял себя со зверем: волком или медведем. Толком неизвестно, было ли это явление результатом тренировок или видом психического расстройства. Есть также сведения, что берсерки достигали этого состояния с помощью специальных наркотических средств. Стать берсерком мог не каждый. Конунги считали нужным иметь в числе своей дружины берсерков, но обыкновенные люди предпочитали избегать общения с ними, поскольку «беспризорный» берсерк представлял большую опасность для окружающих, а справиться с ним было очень трудно.

«Боевые оковы» – чары, насылаемые на противника в битве, из-за чего он делается беспомощен и не может сражаться в полную силу.

Бонд – мелкий землевладелец, лично свободный.

Браги – один из асов. «Он славится своей мудростью, а пуще того, даром слова и красноречием. Особенно искусен он в поэзии» (МЭ). Есть мнение, что образ имел прототипом реальное историческое лицо, скальда по имени Браги.

Валхалла – небесный чертог Одина, где собираются павшие воины. «Великое множество там народу, а будет и того больше, хоть и этого покажется мало, когда придет Волк. Но сколько бы ни было людей в Валгалле, всегда хватает им мяса вепря по имени Сэхримнир. Каждый день его варят, а к вечеру он снова цел» (МЭ). В Валхалле пятьсот сорок дверей, и из каждой в день битвы с Волком выйдут восемьсот воинов.

Валькирии – воинственные небесные девы, подчиненные Одину. МЭ называет их имена: Христ, Мист, Хильд, Труд, Регинлейв и т. д. «Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения. Гунн, Рота и младшая норна по имени Скульд всякий раз скачут на поле брани и выбирают, кому пасть в битве, и решают ее исход». По сведениям сказаний, валькирии могли быть дочерями земных конунгов или великанов и вступать в брак со смертными.

Ванахейм – один из девяти миров, мир ванов.

Ваны – второй божественный род после асов, боги-покровители плодородия. Сначала асы и ваны воевали, но потом помирились и обменялись заложниками. Представители ванов – Ньёрд и его дети Фрейр и Фрейя. Сторонники исторического происхождения мифов считают, что в образе ванов отражены древние славяне (венеды). Мое же скромное мнение в том, что боги плодородия не могут быть выведены ни из каких человеческих племен или выдающихся личностей, потому что идея их должна была сформироваться в сознании гораздо раньше.

Вар – одна из богинь Асгарда. Она «подслушивает людские клятвы и обеты, которыми обмениваются наедине мужчины и женщины» (МЭ).

Вено – выкуп за невесту, который оставался в ее роду и служил, вместе с приданым, формальным признаком законности брака. Без выплаты вена и приданого брак считался незаконным и дети от него не являлись полноправными наследниками отца. Кроме того, муж подносил жене свадебные дары, которые, вместе с приданым, оставались в ее личной собственности и в случае развода могли быть потребованы обратно через суд тинга.

Вёльва – прорицательница из рода великанов. В первой песни «Старшей Эдды», названной «Прорицанием вёльвы», рассказано о создании и будущем конце мира, о котором вёльва поведала Одину.

Видар – один из асов, так называемый «молчаливый ас». «Видар силен почти как Тор, и на него уповают боги во всех несчастьях» (МЭ). Именно Видар во время будущего Затмения Богов разорвет пасть Волку, наступив ему ногой на нижнюю челюсть. «На той ноге у него башмак, веки вечные собирался он по куску. Он сделан из тех обрезков, что остаются от носка или от пятки, когда кроят себе башмаки. И потому тот, кто хочет помочь асам, должен бросать эти обрезки» (МЭ). Видар, один из немногих асов, переживет всеобщую гибель и будет жить в обновленном прекрасном мире.

Видольв – Отец Ведьм. Вероятно, еще одно имя Одина.

Виса – строфа из восьми строк в поэзии скальдов.

Волокуша – бесколесная повозка на полозьях.

Гевьюн – богиня-дева, собирающая у себя умерших девушек. В то же время, по датским преданиям, Гевьюн – великанша, которая обратила своих сыновей в быков, запрягла в плуг и этим плугом оторвала от материка полуостров Ютландию. Поэтому Данию называют «землей Гевьюн».

Гери и Фреки – волки, спутники Одина.

Глейпнир – волшебная цепь, которой скован Фенрир Волк. Раньше нее были изготовлены две другие цепи, Лединг и Дроми, но Волк был так силен, что разорвал их. Тогда темные альвы изготовили Глейпнир. «Шесть сутей соединены были в них: шум кошачьих шагов, женская борода, корни гор, медвежьи жилы, рыбье дыхание и птичья слюна. И если ты прежде о таком и не слыхивал, ты можешь и сам, рассудив, убедиться, что нет тут обману: верно, примечал ты, что у жен бороды не бывает, что неслышно бегают кошки и нету корней у гор… Путы были гладки и мягки, как шелковая лента…» (МЭ). Этих пут Фенрир Волк не сумел разорвать и попал в неволю.

Годи – старинный титул, первоначально обозначал жреца, поскольку происходит от слова «боги», но позднее стал обозначать законоговорителя, то есть что-то вроде народного судьи.

Гривна – шейное украшение, обычно из драгоценных металлов. Могло служить признаком знатного происхождения или высокого положения человека.

Гридница – центральное помещение в доме знатного человека, своеобразный приемный зал, место пиров и собраний. Древнерусское слово «гридница» происходит от скандинавского слова «грид», означавшего «дом для дружины».

Гротти – «мельница» – чудесные жернова, способные намолоть каждому все, что он пожелает. Конунг Фроди заставил двух рабынь-великанш молоть ему золото, мир и счастье, но так замучил их работой, что они намололи войско, погубившее его.

Девять миров – Вселенная: Асгард, Ванахейм, Альвхейм, Мидгард, Йотунхейм, Муспельсхейм, Свартальхейм, Нифльхейм, Нифльхель (иначе Хель).

День Свиньи – перед началом зимы проводился забой скота, который не было возможности прокормить, и засолка мяса. Этот день – 11 ноября – сопровождался пирами и назывался Днем Свиньи.

Дирхем – арабская серебряная монета весом около 3 г. Несколько веков имела широкое хождение на Руси и в Скандинавии, которые своей монеты еще не чеканили.

Дисы – низшие женские божества, духи-покровители плодородия.

Дочери Эгира – морские великанши, дочери морского великана Эгира. Всего их девять. Их имена означают: Волна, Бурун, Всплеск, Прибой, Вал, Рябь, Небесный Блеск, Голубка, Кровавые Волосы.

Дреки – букв. «дракон» – большой боевой корабль с изображением змеи или дракона на переднем штевне. Часто этот тип называют драккаром, но здесь, возможно, форма множественного числа «дрекар» была ошибочно принята за название самого типа.

Дух-двойник – иначе фюльгья. Существовало поверье, что перед смертью человеку является его дух-двойник. Обычно он представал в виде какого-либо животного или женщины.

Законоговоритель – выборная должность хранителя и толкователя законов.

Затмение Богов – конец мира, при котором великаны и чудовища уничтожат большинство богов и людей. Уцелеют немногие, от которых пойдут новые роды, но обновленный мир будет прекрасным и счастливым. Хлеба в нем будут вырастать без посевов, и на землю вернется погибший когда-то Бальдр.

Имир – древний прародитель племени великанов, из тела которого создана земля, а из крови – море и все воды. Горы созданы из его костей, валуны и камни – из его зубов и осколков костей. Из черепа Имира сделан небосвод, из мозга – тучи и облака, из волос – лес.

Йомфру – девушка знатного происхождения.

Йорд – богиня земли, мать Тора.

Йотунхейм – один из девяти миров, мир ледяных великанов.

Кеннинг – понятие скальдической поэзии, род метафоры. Кеннинг мужчины строится из имени какого-либо бога или названия дерева мужского рода в сочетании с названием какого-либо предмета из области действия мужчины. Например: ясень копья, Бальдр битвы, клен корабля. Кеннинг женщины строится по тому же принципу: имя богини или дерева женского рода в сочетании с предметом из женской области деятельности: Фрейя пряжи, береза нарядов, ветвь покрывала. Кеннингами также могут обозначаться другие понятия: битва – «пляска валькирий», корабль – «волк моря», лес – «море оленей», море – «поле сельди» и т. д. Простые кеннинги – двусложные, но они могли состоять из трех, четырех и более слов, которые шли цепочкой, поясняя одно другое: Тор волка поля китов – мужчина, так как поле китов – море, волк моря – корабль, Тор корабля – воин. Составление и разгадывание кеннингов служило своеобразным интеллектуальным развлечением.

Кольга – одна из морских великанш, дочерей Эгира, чье имя значит «волна».

Конунг – князь, племенной и военный вождь, власть которого могла быть наследственной.

Кюна – жена конунга. Слово «кюна» введено самим автором и образовано из древнескандинавского слова со значением просто «женщина», так как подлинное слово «дроттинг» до крайности неудобно использовать в русском языке, а слово «королева» требует для пары слово «король», что не подходит к контексту.

Лангскип – «длинный корабль» – обозначение боевого корабля.

Лив и Ливтрасир – мужчина и женщина, которые уцелеют после Затмения Богов и дадут начало новому человечеству.

Локи – так называемый Коварный Ас, бог огня, воплощение лжи и коварства. Сказания изобилуют эпизодами, в которых Локи сначала навлекает на богов множество неприятностей, а потом своим хитроумием избавляет от них. Стал отцом трех чудовищ, будущих губителей мира: Фенрира Волка, Мировой Змеи и Хель, повелительницы мертвых. В наказание за совершенные им пакости был прикован богами к скале, а богиня Скади чтобы отомстить за своего отца, погубленного Локи, повесила над ним ядовитую змею. Жена Локи, Сигюн, стоит рядом и держит над ним чашу, в которую капает змеиный яд. Когда Сигюн отходит выплеснуть чашу, капли яда капают на Локи и он корчится: от этого происходят землетрясения.

Лофт – одно из имен Локи.

Мани – брат Суль, юноша, что возит в колеснице луну.

Мара – ведьма, дущащая спящих. Видимо, персонаж общий в скандинавском и в славянском фольклоре.

Марка – мера веса, обычно для драгоценных металлов, около 215 г.

Мидгард – один из девяти миров, мир людей.

Мировая Змея – одно из трех порождений Локи и великанши Ангрбоды – огромная змея, лежащая на дне океана и обвивающая всю землю. В будущей битве от ее яда погибнет Тор.

Мйольнир – волшебный молот, оружие Тора, «лучшее из всех сокровищ». Изготовлен карлом по имени Брокк. Имеет свойство при метании всегда попадать в цель и тут же возвращаться в руки к хозяину. По желанию Тора молот делается таким маленьким, что его можно носить за пазухой. Недостатком его названа слишком короткая рукоять, но, несмотря на это, Мйольнир принес смерть множеству великанов. По происхождению слово «Мйольнир» родственном русскому слову «молния».

Морские великанши – см. «дочери Эгира».

Морской Путь – общее название двенадцати племен, близкородственных по языку и культуре. Называется так потому, что все земли расположены на побережьях и от каждого племени можно по морю дойти до любого другого.

Мост Асов – иначе Биврёст. На нем горит пламя, заграждающее великанам путь на небо, и красный цвет, видимый в радуге, – пламя Биврёста.

Муспельсхейм – один из девяти миров, мир огненных великанов.

Нанна – богиня, жена Бальдра, ушедшая вместе с ним к Хель.

Нидхёгг – подземный дракон, подгрызающий корни Мирового Ясеня.

Нифльхейм – один из девяти миров, подземный мир мрака, преисподняя.

Нифльхель – нижний из девяти миров, принимающий мертвых «дурных людей».

Норны – низшие женские божества, определяющие судьбы. Три «главные» норны живут у священного источника, их имена Урд, Верданди и Скульд. «Слово „урд“ означает „то, что произошло“ и подразумевает результат поступков, совершенных в прошлом. Имя второй норны, Верданди, означает „то, что есть“ и подразумевает управление процессами, происходящими в настоящем. Младшую норну звали Скульд, что означает „то, чему суждено быть“. Считалось, что она сплетает будущее из нитей прошлого и настоящего» (Кеннет Медоуз. Магия рун). «Есть еще и другие норны, те, что приходят ко всякому младенцу, родившемуся на свет, и наделяют его судьбою. Некоторые из них ведут свой род от богов, другие – от альвов и третьи – от карлов… Добрые норны и славного рода наделяют доброю судьбою. Если же человеку выпали на долю несчастья, так судили злые норны» (МЭ). Норнам была посвящена суббота.

Ньёрд – бог из рода ванов, но живет в Асгарде, будучи отдан богам как заложник мира. «Он управляет движением ветра и усмиряет огонь и воды. Его нужно призывать в морских странствиях и промышляя зверя и рыбу. Столько у него богатств, что он может наделить землями и всяким добром любого, кто будет просить его об этом» (МЭ). Женат на великанше Скади, но детей Фрейра и Фрейю имеет не от нее, а по-видимому, от своей сестры богини Ньёрунн, которая в СЭ и МЭ не упоминается.

Один – «Один знатнее и старше всех асов, он вершит всем в мире, и как ни могущественны другие боги, все они ему служат, как дети отцу… Одина называют Всеотцом, ибо он отец всем богам. И еще зовут его Отцом Павших, ибо все, кто пал в бою, – его приемные сыновья» (МЭ). Одину человечество обязано знанием рун и умением слагать стихи. У него один глаз: вторым он пожертвовал ради права испить из источникамудрости, но единственным глазом он озирает весь мир, и ничто от него не укроется. Волки и вороны служат ему и являются его священными животными. Описывается Один как высокий одноглазый старик с седой бородой, в серой шапке. В таком виде он любит бродить среди людей. Считался покровителем воинов и правителей. Днем Одина была среда.

Одноглазый Ас – одно из имен Одина.

Осенние пиры – праздник начала зимы, отмечался в конце октября.

Палаты Павших – Валхалла.

Праздник Дис – праздник начала лета, отмечался в конце апреля.

Радужный Мост – см. Мост Асов.

Ран – морская великанша, что раскидывает сеть и ловит в нее всех утонувших.

Ратная стрела – специально изготовленная стрела, которую посылали по стране в знак начала войны и призыва к сбору ополчения.

Ринд – имя богини, матери одного из сыновей Одина.

Свартальвсхейм – один из девяти миров, мир темных альвов.

Свартальвы – см. темные альвы.

Середина Зимы – один из важнейших годовых праздников, отмечался пирами и жертвоприношениями. Приходился примерно на начало января.

Середина Лета – один из важнейших годовых праздников, отмечался около дня летнего солнцестояния. Сохранился в скандинавских странах до сих пор и называется «Мидсоммарен», то есть «середина лета».

Сигрдрива – валькирия, упоминаемая в сказаниях о Сигурде Убийце Дракона. Сигурд разбудил ее, когда она спала священным сном, и она дала ему много ценных советов относительно рунического искусства. В ее словах раскрывается деление рун на восемь групп, каждая из которых обладает свойством помогать в том или ином виде магии: руны победы, руны пива, руны волшбы, повивальные руны, руны прибоя, целебные руны, руны речи, руны мысли.

Сигурд – величайший герой древнегерманского эпоса. «Сигурд был наиславнейшим из всех конунгов-воителей по своему роду, силе и мужеству» (МЭ). Сын Сигмунда из рода Вёльсунгов и Гьёрдис, дочери конунга Эйлими. Воспитывался вдали от родины у конунга Хьяльпрека, который впоследствии дал ему дружину, чтобы отомстить за убийство отца. Также воспитателем Сигурда был кузнец-колдун Регин, злобный и коварный. Сигурд убил дракона Фафнира и завладел его несметными богатствами. Проскакав сквозь огонь, он разбудил валькирию Брюнхильд и обручился с ней, но колдунья Гримхильд чарами заставила его забыть об этом и сосватать Брюнхильд для Гуннара. Сигурд женился на Гудрун, но был убит побратимами из-за подстрекательств оскорбленной его изменой Брюнхильд. Сюжеты о Сигурде имеют множество вариантов и противоречий. Считается, что прообразами героев послужили фракские или бургундские короли IV и V веков, но весьма вероятно, что страшная жестокость сюжетов, переполненных убийствами, отражает представления о ритуальных жертвоприношениях.

Скади – одна из богинь, по происхождению дочь великана, в Асгард попала благодаря браку с Ньёрдом. «И часто встает она на лыжи, берет лук и стреляет дичь. Ее называют богиней-лыжницей» (МЭ).

Слейпнир – восьминогий жеребец, на котором ездит Один. Был рожден Локи, который в то время принял облик кобылы.

Снека – корабль среднего размера, мог быть использован и в военных, и в торговых походах.

Темные альвы – иначе карлы или свартальвы. Они «завелись в почве и глубоко в земле, подобно червям в мертвом теле. Карлики зародились сначала в теле Имира, были они и вправду червями. Но по воле богов они обрели человеческий разум и приняли облик людей. Живут они, однако же, в земле и в камнях» (МЭ). В «Старшей Эдде» перечислены имена великого множества карлов. Они славятся как искуснейшие мастера, и большинство сокровищ богов: украшения, оружие, обладающее волшебными свойствами, даже верховые животные и золотые волосы богини Сив – изготовлено руками карлов.

Тинг – собрание свободных людей, которое созывалось для решения общественных дел. На нем проводились судебные разбирательства. В особенно важных случаях мог собираться «домашний тинг» в усадьбе или даже на корабле.

Тор – один из сыновей Одина, бог грозы и грома, главный защитник Асгарда от великанов.

Тролли – злобные сверхъестественные существа скандинавского фольклора. В источниках часто смешиваются с великанами, но позднее тролли заняли место «мелкой нечисти», обитателей гор и лесов.

Турсы – племя великанов.

Тюр – иначе Однорукий Ас. «Он самый отважный и смелый, от него зависит победа в бою. Его хорошо призывать храбрым мужам. Смелый, как Тюр, называют того, кто всех одолевает и не ведает страха. Он к тому же умен, так что мудрый, как Тюр, называют того, кто всех умней» (МЭ). Когда на Волка хотели надеть цепь Глейпнир, тот потребовал залога, что его освободят, если он не сумеет разорвать цепь. Тюр вложил в пасть Волка свою правую руку, цепь была надета, и Волк, не сумев освободиться, откусил руку Тюра. «И потому Тюр однорукий, и не зовут его миротворцем» (МЭ). Днем Тюра считался вторник, он был покровителем войн и побед.

Умбон – металлическая бляха в середине щита, служившая для того, чтобы прямой удар, пробивающий щит, не повредил держащую его руку.

Фафнир – дракон, охранявший золото. Сигурд выкопал яму на тропе дракона и убил его, когда тот проползал, вспоров ему снизу брюхо.

Фенрир Волк – чудовищный волк, одно из порождений Локи и великанши Ангрбоды. Также см. Тюр.

Фрейр – бог, сын Ньёрда, а значит, ведет свой род из ванов, но живет в Асгарде. «Нет аса славнее Фрейра, ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и мире. От него зависит и достаток людей» (МЭ). Женат на прекрасной девушке из рода великанов, Герд. Но, по некоторым данным, состоял в близких отношениях и со своей сестрой Фрейей, в чем видно отражение древнейшего внутриродового брака.

Фрейя – богиня, дочь Ньёрда. Ее имя означает «госпожа». «Она всех благосклоннее к людским мольбам, и по ее имени знатных жен величают госпожами. Ей очень по душе любовные песни. И хорошо призывать ее помощь в любви. б…с А ездит она на двух кошках, впряженных в колесницу» (МЭ). Ей достается половина убитых на поле брани. Мужем Фрейи назван «человек по имени Од», но исследователи считают, что в этом образе отразился тот же Один. Как и положено богине плодородия, зимой она разлучена со своим супругом, страдает, ищет его и оплакивает слезами из красного золота. Днем Фрейи считался понедельник.

Фригг – старшая из богинь, жена Одина. «Ей ведомы людские судьбы, хоть она и не делает предсказаний» (МЭ). Днем Фригг считалась пятница, она покровительствовала домашнему очагу, любви и плодовитости.

Фюльгья – см. дух-двойник.

Хёвдинг – правитель области, дословно «главарь», избираемый из местной знати.

Хейти – поэтический заменитель названия того или иного существа или предмета.

Хель – дочь Локи и великанши Ангрбоды. «А великаншу Хель Один низверг в Нифльхейм и поставил ее владеть девятью мирами, дабы она давала приют у себя всем, кто к ней послан, а это люди, умершие от болезней или от старости. Там у нее большие селения, и на диво высоки ее ограды и крепки решетки… Она наполовину синяя, а наполовину – цвета мяса, и ее легко признать потому, что она сутулится и вид у нее свирепый» (МЭ).

Хельги – древний герой, возлюбленный валькирии.

Хёльд – богатый землевладелец из местной знати, способный выставить собственную дружину.

Хирдман – воин из высшего слоя дружины, телохранитель знатного вождя.

Хлин – богиня Асгарда. Она «приставлена охранять тех, кого Фригг хочет уберечь от опасности» (МЭ).

Хресвельг – орел-великан, сидит на краю небес и взмахами крыльев рождает бури.

Хюльдра – мелкая нечисть вроде лесовицы. Может прикидываться красивой девушкой, но с хвостом.

Штевень – приподнятая оконечность кормы или носа корабля. Передний штевень украшался резным изображением какого-либо животного, которое и давало кораблю название.

Эйр – богиня-врачевательница.

Эйрир – мера веса драгоценных металлов, одна восьмая часть марки, то есть около 27 г. Судя по тому, что профессиональный наемный воин получал в год эйрир серебра, в то время это были большие деньги.

Ярл – правитель или военачальник, назначаемый конунгом, исполнитель важных поручений вроде сбора дани, то есть тот, кто распоряжается от лица более высокого властителя. В текстах автор называет ярлом знатного человека, который руководит отрядом конунговых войск, а не только собственной дружиной. Звание это сохраняется за человеком и после исполнения поручения. Также ярлом называется наследник конунга. В исторической традиции конунгами называли конунговых сыновей, если им было больше 12 лет и они номинально руководили войском, но автор посчитал, что слишком много конунгов в одном месте ни к чему.

Примечания

1

Здесь и далее «Старшая Эдда» цитируется в основном в переводе А. Корсуна.

2

По скандинавским поверьям, ведьмы ездят верхом на волках.

3

Имеется в виду миф, согласно которому бог Хеймдалль (возможно, Один) обошел все человеческие жилища и дал начало всем сословиям.

4

Кеннинг ножа и вообще клинка.

5

У знатных людей было в обычае отдавать своих детей на воспитание на сторону. В основном отдавали мальчиков, но иногда и девочек тоже. При этом считалось, что человек более низкого положения в обществе воспитывает ребенка более знатного человека, и на этот счет даже была пословица: «Кто кому воспитывает ребенка, тот из двоих и младший». Один конунг ухитрился обманом посадить своего сына на колени другому конунгу, что означало передачу на воспитание, и тем самым утвердил свое более высокое положение и даже право взимать дань.

6

Собственно, ярл – военачальник или доверенное лицо конунга, но здесь слово используется как титул наследника престола.

7

Действительно, существовал закон: если свободный человек желает взять в жены чужую рабыню, то хозяин обязан отпустить ее, причем сумма выкупа не должна была превышать установленную.

8

Сэвейги – общее название племен Морского Пути.

9

«Старшая Эдда», перевод Б. Ярхо.

10

В подземное царство Хель, по древнескандинавским верованиям, попадают только умершие от старости или болезни. Погибшие в битве попадают в Валхаллу и пируют там с Одином и другими павшими героями.

11

Имеется в виду бог Тор, покровитель племени фьяллей. Будучи богом грозы, он носит рыжую бороду, а ездит в колеснице, запряженной двумя козлами, которые являются символами плодовитости.

12

Фрейя обручий – кеннинг женщины.

13

Кость Имира – кеннинг камня, так как, по преданию, камни возникли из костей первобытного великана Имира.

14

Кеннинг моря.

15

Кеннинг леса.

16

Имеется в виду сага о Сигурде Убийце Дракона, мать которого звали Гьёрдис.

17

Поговорка, обозначавшая двуличие.

18

«Старшая Эдда».

19

«Старшая Эдда».

20

Древний способ гадания, основанный на бросании палочек с руническими знаками.

21

Имеется в виду известная пословица: «Только раб мстит сразу, а трус – никогда». Месть, свершенная не сразу, в запале чувства, а погодя, при более удобном случае, считалась более почетной.

22

Шитье рубашки женщиной мужчине считалось показателем любовной связи между ними.

23

«Старшая Эдда».

24

Объявление вне закона – «высшая мера наказания» в Древней Скандинавии. К ней присуждали за тяжкие преступления вроде убийства, и приговоренного к ней мог безнаказанно убить кто угодно. Поэтому объявленные вне закона обычно скрывались в безлюдных местах или скитались подальше от своих врагов.

25

«Гора».

26

«Колдунья».

27

«Младшая Эдда». Далее – МЭ.


Купить книгу "Стоячие камни, кн. 1: Квиттинская ведьма" Дворецкая Елизавета

home | my bookshelf | | Стоячие камни, кн. 1: Квиттинская ведьма |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 17
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу