Book: Мистер Невозможный



Мистер Невозможный

Лоретта Чейз

Мистер Невозможный

Loretta Chase MR. IMPOSSIBLE

Перевод с английского Е.П. Ананичевой

Мистер Невозможный Лоретта Чейз

(Очарование).

ISBN 5-17-039394-6, 5-9713-3331-3, 5-9762-1134-8 (ООО «ХРАНИТЕЛЬ»)


УДК 821.111(73) ББК 84 (7Сое)

© Loretta Chekani, 2005

Глава 1

2 апреля 1821 года Окраина Каира, Египет

Черными, как у большинства египтян, волосами и глазами Руперт Карсингтон, четвертый сын графа Харгейта, был обязан своей матери. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы не выделяться в толпе, собравшейся на мосту. Во-первых, он оказался самым высоким. Во-вторых, его поведение и манера одеваться выдавали в нем англичанина. К тому же египтяне и турки, судившие о людях по качеству их одежды, безусловно, отметили, что этот человек далеко не низкого происхождения.

Руперт прибыл в Египет всего шесть недель назад и еще не научился разбираться в многочисленных племенах и национальностях. И конечно, не мог с первого взгляда определить общественное положение того или иного человека. Однако он быстро сориентировался, сообразив, что расстановка сил явно не в его пользу.

Солдат всего несколько дюймов не дотягивал до шести с лишним футов Руперта и был вооружен до зубов: три ножа, две сабли, пара пистолетов и сумка с патронами у пояса. К тому же он с угрожающим видом размахивал тяжелой палкой над головой избитого, хромого, покрытого грязью человека.

Преступление бедняги, насколько смог понять Руперт, заключалось в том, что он не вовремя замешкался. Солдат что-то проревел — то ли угрозу, то ли ругательство, — и, охваченный ужасом, крестьянин упал. Солдат замахнулся, чтобы ударить его палкой по ногам, несчастный откатился в сторону, и незадачливый вояка промахнулся. В ярости он едва не снес голову своей жертве.

Руперт прорвался сквозь толпу, оттолкнул солдата и вырвал у него палку. Солдат схватился, было за нож, но Руперт успел выбить его. Прежде чем противник вытащил другой нож, Руперт ударил его палкой. Солдат увернулся, но палка задела его бедро, и он свалился на землю. Падая, он выхватил пистолет, но Руперт с размаху ударил его по руке. Противник взвыл от боли и выронил оружие.

— Беги! — крикнул Руперт грязному калеке, который понял если не английское слово, то сопровождавший его жест, с трудом поднялся на ноги и поспешно заковылял прочь. Толпа расступилась, пропуская его.

Руперт последовал за ним, но было уже поздно. Солдаты пробивались сквозь все увеличивавшуюся толпу, через мгновение стража окружила Карсингтона.

Слуходраке, приукрашенный выдумками, быстро долетел до Эль-Эзбекии, квартала Каира, находившегося в полумиле от моста, где обычно останавливались приезжие европейцы. Во время разлива, в конце лета, Нил превращал площадь Эзбекии в озеро, по которому взад и вперед сновали лодки. Сейчас вода спала, и осталась лишь полоска земли, окруженная зданиями.

В одном из больших домов Дафна Пембрук ждала своего брата Майлса. День угасал, и она начала беспокоиться. Если он вскоре не вернется, то не попадет домой, потому что с наступлением темноты ворота закроют. Их также запирали на время чумы или мятежа, а то и другое в Каире случалось довольно часто.

Дафна с увлечением изучала разложенные перед ней бумаги, не забывая прислушиваться, не приехал ли Майлс. Дафну особо занимали литография Розеттского камня, недавно приобретенный папирус и его копия, сделанная пером и чернилами. Дафне было почти двадцать девять лет, и последние десять она пыталась разгадать тайну египетской письменности.

Древние иероглифы были ее страстью. Ради того, чтобы изучать их, она вышла замуж за человека, который был раза в три старше ее, изучал языки и владел собранием книг и древних документов, которые были крайне необходимы девушке. В то время она верила, что они идеально подходят друг другу. Дафне было девятнадцать, и она все видела в радужном свете.

Но довольно скоро Дафна поняла, что ее блестящий ученый муж ничем не отличается от мракобесов, уверенных, что женщина не способна мыслить самостоятельно.

Прикрываясь тем, что очень близко принимает к сердцу ее интересы, Верджил Пембрук запретил ей изучать египетскую письменность. Он заявил, что даже ученые мужи, знакомые с арабским, коптским, греческим, персидским языками и ивритом, не надеялись в ближайшее время ее расшифровать. Он не считал это большой потерей: египетская цивилизация, по его мнению, была примитивной — намного ниже классической цивилизации Греции, и расшифровка мало чем обогатила бы человечество.

Дафна была дочерью священника. Для нее обет любить, почитать и повиноваться мужу, данный у алтаря, не был пустым звуком. И она очень старалась. Но когда ей стало ясно, что необходимо продолжать свои занятия, чтобы не сойти с ума от скуки и разочарований, она предпочла рискнуть и не подчиниться мужу. После этого Дафна продолжала трудиться втайне от него.

Верджил умер пять лет назад и, к сожалению, его смерть ничего не изменила. В обществе по-прежнему не признавали права женщин на научные изыскания. Только брат и избранные друзья знали ее тайну. Окружающие же продолжали верить, что лингвистическим гением в их семье был ее брат Майлс.

Будь он этим гением, он не заплатил бы две тысячи фунтов за папирус, который она сейчас изучала. Купец по имени Ванни Аназ уверял, что в нем описывается место вечного упокоения молодого фараона, имени которого он не знал. Ни один образованный человек ему не поверил, однако история увлекла Майлса.

Он даже вернулся в Гизу, чтобы «понять ход мыслей древних строителей пирамид» и найти гробницу молодого фараона со всеми ее сокровищами.

Дафна не сомневалась, что он не найдет в примерах никаких подсказок. Но не стала переубеждать брата. Майлс с таким восторгом изучал памятники Египта. Зачем портить ему удовольствие? Она только проверила, взял ли он с собой достаточно еды на два дня.

Дафна уклонилась от предложения сопровождать его. Однажды она поехала с ним в Гизу и осмотрела две пирамиды, в которые можно было войти. Ни в одной не было никаких иероглифов, хотя некоторые посетители увековечили на камнях свои глубокие мысли: «Саверинус любит Клодию». Не менее важной причиной было ее нежелание снова втаскиваться в длинные, узкие, душные коридоры пирамид.

Но сейчас мысли Дафны занимало совсем другое. Она раздумывала, не ошибся ли доктор Янг в истолковании закорючки и трех хвостиков на знаках, когда ее служанка Лина распахнула дверь.

— Кровопролитие! — кричала Лина. — Глупый, глупый англичанин! Горячая голова! Теперь улицы зальют кровью!

Она сорвала ненавистные покрывала с головы и лица, в которых вынуждена была появляться на улице. Дафна наняла ее на Мальте, когда английской горничной стало трудно переносить тяготы долгого путешествия.

Лина, эта типичная жительница Средиземноморья, с темными волосами и карими глазами, не только говорила на английском, греческом, турецком и арабском языках, но и умела немного читать и писать на них — неслыханные достоинства для женщины в этих краях. Однако она была суеверной фаталисткой, склонной видеть лишь темную сторону жизни.

Дафна, привыкшая к драматическим сценам Лины, лишь приподняла брови и спросила:

— Какой англичанин? Что случилось?

— Безумный англичанин подрался с одним из солдат паши и проломил этой свинье голову. Говорят, чтобы схватить его, потребовалась сотня солдат. Турки отрубят ему голову и насадят на пику, но это еще не все. Солдаты примутся за иностранцев, особенно за англичан.

В отличие от большинства объявлений Лины о конце света это звучало слишком правдоподобно.

Оттоманские правители Египта практиковали средневековые методы поддержания порядка — подданных избивали, пытали и отрубали головы. Египтяне, как и турки, были невысокого мнения о «франках», презренных европейцах. Солдатня, набранная из всякого сброда — египетских, турецких и албанских авантюристов, — враждебно относилась ко всем, в том числе и к своему начальнику — Мухаммеду Али, паше Египта. По сравнению с ними монгольские орды Чингисхана выглядели стайками веселых школьниц.

А Дафна оставалась одна, если не считать перепуганных слуг. Она чувствовала, как у нее начинают путаться мысли от страха. Внешне Дафна оставалась абсолютно спокойной, еще при жизни мужа она научилась скрывать свои чувства.

— В это трудно поверить, — заявила она. — Кому придет в голову драться с солдатом паши?

— Говорят, этот человек недавно в Каире, — сказала Лина. — Он только на прошлой неделе приехал из Александрии, чтобы работать у английского генерального консула. Говорят, он очень высокий, смуглый и красивый. Не думаю, что от этой красоты что-нибудь останется, когда они понесут его голову через весь город на пике.

Омерзительное видение промелькнуло в голове Дафны. Она поспешила отогнать его и резко заметила:

— Этот человек, должно быть, безнадежно глуп. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, консульство слишком часто пользуется услугами сомнительных личностей.

Объяснялось все довольно просто — английский генеральный консул, мистер Солт, увлекался коллекционированием древностей и не проявлял особой щепетильности относительно способов их добычи.

Теперь же, из-за того, что он добавил к своему штату буйного дурака, ни один европеец не будет чувствовать себя в безопасности в Каире. Майлс, белокурый, голубоглазый и высокий, и она сама, зеленоглазая и рыжая, как ее покойная мать, — слишком заметные мишени.

Дафна опустила глаза и увидела, что у нее дрожат руки. «Успокойся, — приказала она себе. — Ничего еще не случилось. Думай!»

Несколько лет назад Сара, жена знаменитого исследователя Джованни Бельцони, надевала одежду арабского купца и спокойно заходила в мечеть, что запрещалось женщинам и неверным. Если повезет, Дафна, так же переодевшись, сможет сбежать из Каира и встретить брата по дороге сюда. Затем они могут нанять лодку и подняться вверх по реке, подальше от опасности.

Она уже собиралась поделиться с Линой своим планом, как двор огласился отчаянными криками. Страшный вой перекрывал другие голоса.

Дафна вскочила с дивана и подбежала вместе с Линой к зарешеченному окну. По лестнице со двора поднималась группа мужчин-египтян. Они несли неподвижное тело слуги Майлса, Ахмеда.


Утро следующего дня

В особняке на другом конце Эзбекии генеральный консул его величества, охваченный противоречивыми чувствами, размышлял о вероятности того, что голову Руперта Карсингтона пронесут по улицам города.

За полтора месяца пребывания четвертого сына графа Харгейта в Египте он нарушил двадцать три закона, и его девять раз сажали в тюрьму. За те деньги, которые консульство затратило, выкупая мистера Карсингтона, мистер Солт мог бы разобрать и отправить в Англию один из небольших храмов с острова Филе.

Теперь он точно знал, зачем лорд Харгейт отправил своего отпрыска в Египет. Не для того, как писал его милость, «чтобы помогать генеральному консулу в его служении на благо нации», а чтобы свалить на чью-то голову ответственность и расходы.

Мистер Солт стряхнул песок с бумаг, лежавших перед ним на столе.

— Полагаю, следует радоваться, — обратился он к своему секретарю Бичи. — Солдаты могли бы воспользоваться случившимся и убить всех нас. А они лишь грабительский штраф заплатили и потребовали удвоить суммы обычных взяток.

Консул терялся в догадках, почему товарищи пострадавшего солдата не разорвали Карсингтона на куски. По пути в город он подверг их терпение настоящему испытанию. При численном преимуществе двадцать к одному он трижды пытался сбежать, нанеся им при этом немало увечий.

И все же в городе было спокойно, а неугомонный сын лорда Харгейта остался жив, хотя и сидел в подземной, полной крыс темнице каирской цитадели.

Он уже не мог ничего натворить, и мистер Солт сожалел, что нельзя держать его в этой грязной яме до бесконечности.

Граф Харгейт был влиятельной персоной, он без труда мог добиться ссылки мистера Солта в какой-нибудь забытый Богом уголок, где не было даже намеков на предметы античной культуры.

Но вытащить Карсингтона из тюрьмы… Великий Боже! Консул еще раз просмотрел цифры на документах.

— Неужели мы должны заплатить всем этим людям? — жалобно спросил он.

— Боюсь, что так, сэр, — ответил секретарь. — Паша узнал, что отец мистера Карсингтона важный английский вельможа.

Мухаммед Али был невежественным, неграмотным, но не глупым. После того как кто-то прочитал ему «Государя» Макиавелли, паша сказал: «Я мог бы кое-чему научить его».

Кроме непостижимого умения приводить свою армию полупомешанных убийц к победе, Мухаммед Али обладал не менее ценным для правителя качеством — добывать деньги на ее содержание. Паша запросил астрономическую сумму за освобождение сына великого английского лорда.

Если мистер Солт заплатит, то его быстро истощавшихся средств не хватит на оплату раскопок, и как только он прекратит их, место мгновенно захватят его конкуренты — французы. С другой стороны, если он не добьется освобождения Карсингтона, то легко может оказаться британским консулом в Антарктиде.

— Дай мне подумать, — сказал он секретарю. Мистер Бич поклонился и вышел. Спустя пять минут он вернулся.

— Ну, что еще? — раздраженно спросил мистер Солт. — Карсингтон взорвал цитадель? Сбежал с любимой женой паши?

— Миссис Пембрук просит принять ее, сэр, — доложил секретарь. — Она говорит, что дело чрезвычайно срочное.

— А, сестра Арчдейла, вдова, — сказал консул. — Что-то не терпящее отлагательства, без сомнения. Возможно, он обнаружил гласную букву. Я едва сдерживаю волнение.

Мистера Солта не только привлекали внушительные образцы древнеегипетского искусства, он старался быть в курсе новейших научных течений в египтологии и даже сам предпринимал попытки расшифровать загадочную надпись, но сегодня был не в настроении вести научные дебаты.

Консул вернулся из своего слишком короткого отпуска, проведенного в окрестностях Каира, из-за неприятностей с Карсингтоном. Погруженный в мрачные размышления о.постоянных проблемах с деньгами, Солт не мог смотреть на миссис Пембрук с безразличием ученого.

Дафна была в глубоком трауре, хотя ее почтенный муж скончался более пяти лет назад, — и ее вид не способствовал улучшению настроения консула. Она всегда напоминала ему туманные, призрачные фигуры, которые он видел на стенах царских гробниц.

С другой стороны, покойный мистер Пембрук оставил все имущество своей молодой жене, а в это «все» входили великолепная собственность и не менее внушительное состояние.

Если мистер Солт сумеет изобразить свое восхищение теми крошечными закорючками, которые, как она воображала, расшифровал Арчдейл, то ей, возможно, захочется вложить в раскопки часть своего богатства.

Мистер Солт изобразил гостеприимную улыбку и пошел ей навстречу, когда она вошла.

— Моя дорогая леди, — сказал он. — Как мило с вашей стороны посетить меня! Какая честь! Позвольте предложить вам что-нибудь освежающее.

— Нет, благодарю вас. — Дафна откинула вдовью вуаль с бледного лица, тени окружали ее пронзительные зеленые глаза. — У меня нет времени на светские любезности, мне срочно нужна ваша помощь. Моего брата похитили.

Ахмеда сильно избили, но он не умер, а потерял сознание, когда наконец добрался до Эзбекии.

Накануне, после захода солнца, прошло еще много времени, прежде чем он достаточно оправился, чтобы заговорить, но и тогда его трудно было понять. Когда Дафна уловила смысл его рассказа, было уже поздно что-либо предпринимать. Ночью улицы Каира принадлежали полиции и тем преступникам, за которыми она охотилась.

Что бы ни случалось, европейцы, попавшие в затруднительное положение, должны были обращаться к своему консулу, а не к местным властям. Вчера мистер Солт и его секретарь отсутствовали, и Дафне пришлось провести долгую ночь в ожидании.

Теперь, измученная телом и душой, Дафна находилась на грани истерики. Она не должна поддаваться слабости.

Мужчины лишь успокаивают взволнованных женщин, а ей надо, чтобы ее выслушали. Она должна заставить их отнестись к ней серьезно.

После своего короткого заявления Дафна позволила мистеру Солту отвести ее в тень галереи, выходящей в сад. Она выпила густой крепкий кофе, принесенный слугой, чтобы приободриться.

Она, как ее попросили, рассказала все с самого начала.

Накануне ее брат, слуги и гребцы утром не вернулись из Гизы. В Старом Каире, едва Майлс успел выйти из лодки, как несколько человек, назвавшихся полицейскими, схватили и увели его. Когда Ахмед попытался проследить за ними, чтобы узнать, куда они повели хозяина и почему, его тоже схватили. «Полицейские» затащили Ахмеда в пустынное место, избили до потери сознания и бросили там.

— Я не поняла, зачем они били Ахмеда а потом бросили его, — сказала Дафна. — Он уверен, что эти люди не были полицейскими, и я с ним согласна. Если бы они были служителями закона, то почему не отвели Ахмеда в караульное помещение вместе с Майлсом? Более того, невозможно допустить, что мой брат совершил преступление. Ни один человек в здравом уме и не подумает ссориться с местными властями. Всем известно, что дипломатические соглашения здесь мало что значат.



— Это окажется, как я думаю, глупым недоразумением, — сказал мистер Солт. — Некоторые из этих низших чинов принимают любую мелочь за оскорбление. Да они и не такие честные, как бы хотелось. Все равно не надо впадать в панику. Если мистера Арчдеила посадили в тюрьму, то, не сомневайтесь, власти сообщат мне об этом еще до наступления вечера.

— Я не думаю, что его посадили в тюрьму, — сказала Дафна, повышая голос. — Я думаю, его похитили.

— Ну, ну, я уверен, что не произошло ничего подобного. Просто кому-то нужна взятка, это обыденное явление, — с горечью добавил консул. — Они, кажется, думают, что мы сделаны из золота.

— Если им нужны только деньги, почему они не послали Ахмеда со своими требованиями прямо ко мне? — спросила Дафна. — Зачем они избили его до потери сознания? В этом нет логики. — Она махнула рукой, нетерпеливо отказываясь обсуждать все эти неубедительные предположения. — Я не сомневаюсь, что слугу избили для того, чтобы он не мог сразу же сообщить о похищении. И так уже потеряно много времени, мы рискуем окончательно потерять след моего брата.

— След? — удивился консул. — Это несерьезно. Надеюсь, вы не думаете, что мистер Арчдейл стал жертвой какого-то заговора. Кто рискнет похитить безвредного ученого и поплатиться за это пытками и своей головой?

— Если вы, кто пробыл генеральным консулом в Египте в течение шести лет, не можете найти правдоподобный мотив этого преступления, то спрашивать об этом женщину, пробывшую здесь едва ли три месяца, — абсурд. Мне кажется также бессмысленно обсуждать цель негодяев. Намного разумнее найти виновных и допросить их! Вы так не считаете? И это следует сделать как можно скорее, я так думаю.

— Моя дорогая леди, прошу вас вспомнить, что вы не в Англии, — сказал мистер Солт. — Здесь нет сыщиков с Боу-стрит, которые провели бы расследование. Местная полиция не заменит их, ибо в ней служат помилованные воры. Я не могу позволить себе забросить свои обязанности и искать пропавших людей, как и не могу поручить это моему секретарю. В настоящее время ни один из моих агентов не находится ближе к Каиру, чем на сотню миль. Дела обстоят так, что мы, к сожалению, не имеем достаточно людей и денег, чтобы выполнять работу, которую от нас ожидают. Все мы ужасно заняты, едва ли находится минута, чтобы собраться с мыслями.

Чуть помедлив, он добавил:

— Все, за исключением одного.


Два часа спустя

Дафна совсем забыла, что глубокий траур, закрывающий ее до кончиков туфель, и вуаль на лице выдают в ней европейскую женщину. Пока она не вошла в крепость и не увидела, как смотрят на нее мужчины и затем, отвернувшись, тихо переговариваются между собой, она не задумывалась, что ее появление могло оказаться нежелательным.

Кроме Лины и секретаря консула мистера Бичи, ее сопровождало официальное лицо — один из местных шейхов. Следом за тюремным стражником они двинулись по стертым ступеням лестницы. Чем ниже они спускались в мрачную темноту, тем нестерпимее становились духота и зловоние.

Дафну тошнило от вони, когда они добрались до дна, и она жалела, что настояла на своем желании отправиться вместе со всеми. Она могла бы поручить мистеру Бичи устроить все дела, в ее присутствии не было никакой необходимости. Но она в тот момент плохо соображала. Дафна лишь сознавала, что время уходит и с каждой минутой возрастает опасность, угрожающая Майлсу.

Дафна нуждалась в поддержке, и единственная доступная для нее помощь, как выяснилось, находилась в темнице, глубоко под землей, очевидно, затопляемой во время наводнения. «Неужели это одна из пыток, применяемая здесь?» — подумала она. Неужели они приковывают к стене человека и оставляют его смотреть, как поднимается вода, пока он не захлебнется? Неужели и Майлса ждет нечто подобное? Дафна решительно прогнала ужасный образ и расправила плечи. Возле нее Лина тихо бормотала заклинание против злого духа.

Мужчины, разгоняя мрак, помахали факелами, заменявшими фонари. Свет не пробивался сквозь омерзительный воздух.

— Радуйся, инглизи, — крикнул стражник. — Смотри, кто идет! Не одна, а сразу две женщины.

Звякнули цепи, поднялась очень высокая, темная фигура. Дафна не могла разглядеть лицо узника. В окружении охраны ей нечего было бояться, но все равно ее сердце заколотилось, по коже пробежали мурашки, и каждый нерв натянулся как струна от ощущения опасности.

— Мистер Бичи, — сказала она невольно дрогнувшим голосом, — вы уверены, что это именно тот человек, который мне нужен?

Звучный голос, определенно не принадлежавший мистеру Бичу, насмешливо ответил:

— Это зависит от того, мадам, для чего я вам понадобился.

Глава 2

Руперт не ожидал, что его так обрадует английская речь. Ему смертельно все надоело, и его раздражение нарастало. Звуки женского голоса мгновенно вернули ему хорошее настроение.

Он знал, которая из женщин заговорила. Его глаза уже успели привыкнуть к темноте. Хотя лица обеих были скрыты вуалью, более высокая была одета по-европейски. Карсингтон понял, что она не только англичанка, но и леди. В ее мелодичном голосе, хотя и слегка дрожащем сейчас, он услышал чистое произношение образованного человека.

Однако Руперт не мог определить, старая она или молодая, хорошенькая или нет. Он также знал, что нельзя судить о фигуре женщины, пока не увидишь ее голой. Но если надеяться на лучшее, у нее, должно быть, все было на месте, и если она смогла спуститься по сотням ступеней — значит, достаточно молода.

— Миссис Пембрук, позвольте мне представить мистера Руперта Карсингтона, — сказал Бичи. — Мистер Карсингтон, миссис Пембрук великодушно согласилась заплатить за ваше освобождение.

— В самом деле, мадам? Чертовски благородно с вашей стороны.

— Ничего подобного, — холодно ответила она. — Я вас покупаю.

— Покупаете? Я слышал, что турки жестоки, но никогда бы не подумал, что они продадут меня в рабство. Ну и ну, узнаешь что-то новое с каждым…

— Я покупаю ваши услуги, — ледяным тоном оборвала она его излияния.

— А, признаю свою ошибку! А какого рода услуги вам потребуются?

Руперт услышал, как она резко вдохнула.

Дафна не успела ответить, вмешался мистер Бичи.

— Это поручение, сэр, — вкрадчиво объяснил он. — Мистер Солт освободил вас от выполнения ваших обязанностей в консульстве затем, чтобы вы помогли миссис Пембрук разыскать брата.

— Если вам так нужен брат, то предлагаю вам одного из моих, — сказал Руперт. — У меня их четверо. Все святые, спросите у любого.

Вот его никто и никогда не принимал за святого! Леди повернулась к мистеру Бичи:

— Вы уверены, что это единственный человек, которого вы можете предложить?

— Между прочим, как вы умудрились потерять своего брата? — поинтересовался Руперт. — Я всегда считал, что это невозможно. Куда бы я ни пошел, братья всегда были там. Только здесь их нет. В этом одна из причин, почему я ухватился за представившуюся возможность, побывать в Египте. Должен признаться, я испытал огромное облегчение. Когда отец позвал меня к себе в кабинет, я подумал, что последует что-то вроде того, что он предложил три года назад Алистеру: «Женись, или тебя ждет кое-что похуже смерти». Но мне он сказал: «Почему бы тебе, хороший мой мальчик, не поехать в Египет и не найти там для твоей кузины Трифены еще несколько камешков с картинками. Камни или что еще ей нужно? Эти коричневые, свернутые в трубку штуковины. Папки из рисовой бумаги, что ли?

— Papyri, — словно сквозь зубы произнес мелодичный голос. — Единственное число — papyrus. Множественное — papyri. Латинское слово, происходит от древнегреческого. Это бумага, сделанная не из риса, сэр, а из тростника, произрастающего в здешних краях. Более того, предметы, о которых вы упоминаете — не «штуковины», а очень ценные древние документы. — Она замолчала и затем более мягким, удивленным тоном спросила: — Вы говорите, Трифена? Вы имеете в виду Трифену Сондерс?

— Да, мою кузину, ту, чей конек — эти забавные письмена в картинках.

— Иероглифы, — сказала леди. — Дешифровка которых… Да, ладно. Я не сомневаюсь, что объяснять вам их важность — пустая трата времени и сил.

Она резко повернулась, сопровождаемая восхитительным шелестом шелка, и пошла к выходу. Мистер Бичи поспешил следом за ней.

— Мадам, прошу прощения, что задержал вас в этом неприятном месте, естественно, вы недовольны. Однако я вынужден попросить вас вспомнить…

— Этот человек, — сказала Дафна, понизив голос, недостаточно громко, чтобы Руперт мог расслышать, — идиот.

— Да, мадам, но это все, что мы имеем.

— Может быть, я глуп, — вмешался Руперт, — но неотразимо привлекателен.

— Боже мой, он еще и чудовищно самоуверен, — проворчала Дафна.

— И будучи большим глупым волом, — продолжал он, — могу быть на удивление послушным.

Она остановилась и обратилась к мистеру Бичи:

— Вы уверены, что больше никого нет?

— На всем расстоянии отсюда до Филе.

«Должно быть, до Филе далековато, иначе эта леди не стала бы искать помощи в темницах Каира», — подумал Руперт.

— К тому же я и силен, как вол, — ободряюще добавил он. — Я могу одной рукой поднять вас, а другой вашу служанку.

— Он сохраняет бодрость духа, мадам, — сказал расстроенный мистер Бичи, — мы должны это признать. Разве это не удивительно, ведь он находится в таком ужасном месте?

В подтверждение Руперт принялся насвистывать.

— Очевидно, он не знает лучшего, — заметила Дафна.

— В данных обстоятельствах бесстрашие — большое достоинство, — продолжал мистер Бичи. — Турки это уважают.

Леди что-то тихо сказала. Затем, повернувшись к турку, который привел их сюда — важной персоне, если судить по его огромному тюрбану, — она что-то сказала на одном из этих непостижимых восточных языков. Турок в тюрбане энергично зацокал языком. Она сказала что-то еще. Казалось, это расстроило его. Разговор продолжался.

— Что она говорит? — спросил Руперт. Мистер Бичи ответил, что они изъясняются слишком быстро и он не понимает. Служанка подошла поближе к Руперту: — Моя хозяйка торгуется с ним. Мне жаль, что вы так несообразительны. Когда мы пришли, она была готова заплатить почти полную цену, а теперь говорит, что вы не стоите и половины. — В самом деле? А сколько они запросили?

— Со всеми взятками набегает триста кошельков, — сказала служанка. — Белая рабыня, самая дорогая рабыня, стоит всего двести.

— Полагаю, ты не знаешь, триста кошельков — это сколько в фунтах, шиллингах и пенсах? — сказал Руперт.

— Это больше двух тысяч английских фунтов. Руперт тихонько присвистнул:

— Это действительно дороговато.

— Вот это она и объясняет шейху, — подтвердила служанка. — Она говорит, что от вас мало пользы. Она говорит, что ваша голова на пике была бы хорошим развлечением для каирцев, что другого применения для нее она не видит. Она говорит, что лордов в Англии не меньше, чем шейхов в Египте. Она говорит, что только старший сын лорда представляет какую-то ценность, а вы один из младших. Она говорит, что ваш отец отослал вас сюда потому, что вы слабоумный.

— Поразительно, — рассмеялся Руперт. — А ведь мы только что встретились, и к тому же в темноте. Поразительно умная женщина!

Турок в тюрбане разгорячился. Леди пожала плечами и направилась к выходу.

Цена за освобождение была баснословной, ни один человек, будучи в здравом уме, столько бы не заплатил, включая лорда Харгейта. Но все равно Руперт почувствовал разочарование.

Поиски ее брата могли бы оказаться интересным занятием. Куда интереснее, чем копаться в песке в поисках каменных обломков, и намного приятнее, чем вырывать папирусы из рук вцепившихся в них древних трупов. Да, он знал, как они правильно называются. Карсингтон не просто слышал это слово, а слышал его тысячу раз из уст Трифены. Он притворился, что не знает, только чтобы услышать, что скажет миссис Пембрук, — этот разговор его очень позабавил.

А теперь он, может быть, так никогда и не узнает, как она выглядит.

Служанка ушла вместе с хозяйкой. Мистер Бичи в отчаянии вскинул руки и последовал за ними. Руперт провожал взглядом высокую женскую фигуру, пока мрак не поглотил ее. Но вот человек в тюрбане что-то крикнул. Из темноты появилась миссис Пембрук, и сердце Руперта хотя и слабо, но все же дрогнуло.

Дафна не стала дожидаться освобождения мистера Карсингтона. Договорившись о цене, она предоставила мистеру Бичи разобраться со всеми деталями и распределить взятки — бакшиш, смазочное масло всех сделок в Оттоманской империи.

Ей не терпелось выбраться на воздух. Дафна ругала себя за то, что так долго торговалась с шейхом. Но, обнаружив, на какого болвана она возлагала надежды, а затем, выслушав грубого чинушу, который, вероятно, не мог даже написать свое имя… она пришла в бешенство.

Ее брат попал в беду, похищен, страдает, возможно, погиб — а все мужчины, с которыми она до сих пор сталкивалась, не принимают ее всерьез, смеются над ней или пытаются помешать. От отчаяния Дафна готова была расплакаться. Но больше всего ей хотелось убежать от этой вонючей ямы и всех этих бесчувственных людей. Она не могла надышаться горячим воздухом пустыни, когда наконец вышла из дверей крепости на дневной свет.

— А вы знаете, госпожа, почему они посадили его так глубоко под землю и заковали в цепи? — спросила Лина, Догоняя ее.

— Это очевидно, — сказала Дафна. — Мистер Солт рассказал, что именно мистер Карсингтон и напал вчера на турецкого солдата. Он безмозглый скандалист и негодяй.

Она заторопилась, спеша к воротам крепости, за которыми их ожидали погонщики со своими ослами.

— Я только надеюсь, что другие сыновья графа Харгейта действительно святые, — раздраженно продолжала она. — Только это может послужить утешением для лорда и леди Харгейт в их несчастье… — Дафна замолчала, сообразив, какими словами собирается закончить фразу. — О, что я наделала?

Дафна так резко остановилась, что Лина наткнулась на нее. Когда они распутали свои вуали, Дафна сказала:

— Мы должны передать мистеру Солту, что отказываемся от услуг мистера Карсингтона.

— Но вы же купили его, — удивилась Лина.

— Я плохо соображала, — сказала Дафна. — Там так ужасно пахло, а крысы были такими нахальными! А тут еще этот надменный шейх, пытавшийся угрожать мне… и мистер Карсингтон вел себя так вызывающе со своими «рисовыми папками» и «штуковинами»… Если бы не все это, я бы сообразила, что он последний человек, который подходит для моих целей. Я уверена, что нам придется иметь дело с преступниками. Наше предприятие требует холодного расчетливого ума. Джованни Бельдони — вот кто мне нужен. Уж он-то знает, когда применить убеждение, даже хитрость, а когда — силу.

— Когда мы впервые пришли сюда, и мистер Бичи увел вас знакомиться с шейхом, я слышала, о чем болтали стражники, — сказала Лина. — Они говорили, что никакая охрана не удержит этого англичанина. Он ловкий, хитрый и не знает страха. Вот поэтому-то они заковали его в самой глубокой темнице Каира.

— Любой, кто совершенно ничего не боится, — или безумец, или идиот, — сказала Дафна.

Лина показала на ее голову.

— У вас столько ума, что хватит на шестерых мужчин. Вам не нужен человек с хорошими мозгами. Вам нужен бесстрашный человек с крепкими мускулами.

Дафна не знала, достаточно ли крепкие мускулы у мистера Карсингтона. Она видела только его высокую темную фигуру. Но в нем не было ничего призрачного! Дафна ощущала его присутствие все время, пока торговалась с шейхом. До нее доносился его звучный насмешливый голос, в то время как у него не было никакого повода для смеха. Она слышала, как скреблись крысы, ощущала омерзительный запах и знала, каковы его тюремщики.

Во время спора с шейхом ее мысли постоянно возвращались к пленнику. Он провел в этом месте двадцать четыре часа, не зная, что его ждет, будут ли его бить кнутом, пытать или искалечат, найдут ли его когда-нибудь друзья, или он там умрет в полном одиночестве.

Может быть, и Майлс оказался в таком же положении.

У нее сжалось сердце.

— Мне кажется, я вся покрыта грязью, — сказала Дафна. — Мне нужна ванна. У нас уйма времени. Пройдет сто лет, прежде чем мистер Бичи и шейх закончат свои бюрократические ритуалы.

За время пребывания в Каире Дафна открыла для себя преступную роскошь посещения местных бань. Весь внешний мир со своими бедами оставался за дверями покрытого изразцами помещения женской бани. Здесь требовалось лишь отдаться неге, слушая смех и сплетни находившихся рядом женщин.

Даже сегодня баня сотворила с ней чудо. Она вышла с ясной головой и в более спокойном расположении духа. Забираясь на своего осла, Дафна убеждала себя, что найдет способ разыскать Майлса. Ей только нужен мужчина. Для дел, которые она сама не сможет осуществить. В таком случае, чем внушительнее он будет выглядеть, тем лучше, а мистер Карсингтон был на голову выше большинства окружающих. И он должен быть сильным, раз выжил после драки с наемниками Мухаммеда Али. Если чего-то и не хватало мистеру Карсингтону, так это ума, но в этом Дафна ему поможет.



Предоставив погонщикам управлять их ослами и расчищать дорогу на тесных улицах, они с Линой, как обычно, быстро продвигались среди меланхоличных верблюдов, лошадей, уличных торговцев и нищих к своему дому в Эзбекии.

У ворот они спешились. Оставив Лину расплачиваться с погонщиками, Дафна вошла в тенистую аллею, окружавшую двор. Она уже подходила к лестнице, когда из тени возникла высокая фигура и звучный запоминающийся голос спросил: «Двадцать фунтов?»

Дафна замерла, и сердце пропустило удар, но затем забилось, хотя уже не так спокойно. В аллее было темно, но не так, как в темнице крепости. Сейчас Дафна прекрасно видела даже сквозь вуаль. Он был высоким и широкоплечим, как она и предполагала. Вот что она не сумела рассмотреть в темноте подземелья, так это его потрясающе красивое лицо. Черные дуги бровей над смеющимися глазами и благородный римский нос. Улыбку, таившуюся в уголках слишком чувственного рта.

Горячие волны возбуждения сметали трудом обретенное спокойствие и самоуверенность, превращая ее в смущенную неловкую школьницу, какой Дафна была когда-то. Она никогда не была слишком застенчивой, в чем ее нередко упрекал Верджил. Вот и сейчас Дафна не была так уж смущена, чтобы не заметить безупречно сшитый камзол, жилет и панталоны, крахмальную рубашку и шейный платок. Быстрого взгляда оказалось достаточно, чтобы в сознании запечатлелся яркий образ стройного, мощного тела, совершенство которого подчеркивала облегающая одежда.

Во рту у нее пересохло, и разум помутился, и на мгновение Дафна растерялась. Но только на мгновение! Она опомнилась, и как только к ней вернулся дар речи, сказала:

— Мистер Карсингтон.

— Вы заплатили за меня всего двадцать фунтов, — повторил он. — В банях я узнал, что это обычная цена за евнуха.

— За очень дорогого евнуха, — сказала Дафна и поторопилась добавить: — Я не ожидала увидеть вас так скоро. Вы даже успели посетить бани? Удивительно. — В ее воображении возник образ этого джентльмена в одном лишь махджами — полотенце, обернутом вокруг талии.

Ей не следовало курить в бане даже из вежливости. После кальяна оставался неприятный привкус во рту и кружилась голова. И не следовало слушать бесстыдную болтовню женщин. Все вместе вызывало в ее затуманенном мозгу непристойные мысли.

Обычно Дафна не обращала внимания на мужчин, если только они не оказывались препятствием на ее пути, что, как показывал ее опыт, являлось их первостепенным назначением.

Она прошла мимо Карсингтона и стала подниматься по лестнице, торопливо говоря Лине:

— Разве не удивительно, Лина? Турки, как правило, растягивают на часы даже самые пустячные переговоры. Я думала, что нечего и надеяться начать их раньше завтрашнего дня.

— Не сомневаюсь, что шейх хотел бы вести переговоры в обычной неторопливой манере, — сказал мистер Карсингтон, — но вы утомили его.

— Эта тюрьма омерзительна, — обратилась к нему Лина, поднимавшаяся вслед за Дафной по лестнице. — Чтобы избавиться от запаха, мы пошли в бани. Мы покурили, поболтали с другими женщинами, наслушались неприличных шуток, и теперь нас уже не тошнит и в голове прояснилось.

— Покурили? — повторил он. — Наслушались неприличных шуток? Отлично. Я сразу понял, что это будет интереснее, чем собирать камни.

Руперт смотрел, как миссис Пембрук поднялась по лестнице и, гневно шурша черными шелками, исчезла за дверью. Почти так же эффектно она уходила от шейха.

Поскольку он находил ее интересной, Руперт обрадовался, узнав вскоре после ее ухода, что она не принадлежала, как он предполагал, к одному поколению с Трифеной, другими словами, была моложе ее и в матери ему не годилась.

Мистер Бичи рассказал ему, что Майлсу Арчдейлу, пропавшему брату, ученому, занимавшемуся древностями, было немного больше тридцати, а его сестра, вдова, на несколько лет моложе.

Руперт так же узнал, что чума, на долгие недели задержавшая его в Александрии, их тоже задержала в Каире. Карантин сняли совсем недавно. Иначе мистер Арчдейл с сестрой сейчас были бы в Фивах. По словам секретаря, Арчдейл хотел проверить свои лингвистические теории в храмах и гробницах Верхнего Египта.

Мистер Бичи еще сказал, что этот брат рано или поздно найдется, вероятно, он где-то загулял. Конечно, этого нельзя говорить его сестре, но генеральный консул уверен, что слуга Арчдейла Ахмед солгал.

Каир предоставляет развлечения на любой вкус, и мужчины «исчезают» в борделях или опиумных притонах на несколько дней. Вероятно, Арчдейл все еще развлекается. Вполне вероятно, что слуга обкурился гашишем и приставал к кому-нибудь, за что его и избили.

Руперт ни в коем случае не должен говорить этого миссис Пембрук. Он должен успокаивать ее.

— Вы могли бы навести справки на караульных постах и где-нибудь еще, — сказал мистер Бичи. — Я посоветовал бы вам допросить слугу наедине. Если вы отыщете Арчдейла или, что более вероятно, он объявится сам, выдайте ей ту версию событий, какую он сам предпочтет. Я должен предупредить, что необходимо сохранить с ними хорошие отношения. Они в состоянии внести значительный вклад в наши труды как в научном, так и в финансовом плане. Мистер Солт полагается на вас, надеясь, что вы проявите максимальную скромность, такт и деликатность.

Руперт кивал с умным видом, размышляя, не выкурил ли мистер Бичи за последнее время, как и слуга Арчдейла, слишком много гашиша.

Любой трезвый человек понял бы, что Руперт Карсингтон совершенно не подходит для выполнения задачи, требующей скромности, такта и деликатности. Руперт мог бы сказать это и сам и при обычных обстоятельствах так бы и сделал. Но ему понравилось, как миссис Пембрук в раздражении взмахивает своими юбками, и ему хотелось увидеть, как она выглядит. Поэтому он промолчал и попытался принять вид скромного и тактичного человека.

Но долго ему не продержаться, это он понимал.

Руперт поднялся за служанкой вверх по лестнице, вошел в дом и, миновав множество залов и комнат, наконец оказался в покоях с высоким потолком.

В конце комнаты находилось возвышение, покрытое турецким ковром. По сторонам стояли низкие диваны, заваленные подушками. Широкий приземистый стол с кипами книг и бумаг занимал большую часть возвышения. По одной стене комнаты тянулась узкая полка, заставленная множеством небольших деревянных фигурок.

Вдова взглянула на стол, затем опустилась на колени и начала перебирать бумаги.

— Госпожа? — сказала Лина.

— Они лежат не так, как я их оставила, — ответила миссис Пембрук.

— Почему вы так думаете? — спросил Руперт.

— Я работала над новым папирусом, — объяснила она. — Я всегда раскладываю материалы в определенном порядке. Папирус справа, чтобы с ним сверяться, копия в центре, таблица знаков — ниже. Розеттский текст здесь, коптский словарь сбоку, а слева грамматические заметки. Вот такой должен быть порядок. В работе нужна система, или это бесполезно. — Ее голос звучал все громче. — Папирус и копия пропали. Весь этот труд… дни, потраченные на то, чтобы сделать точную копию…

Дафна, пошатываясь, встала.

— Где слуги? И Ахмед? С ним все в порядке?

— Проверь слуг, — сказал Руперт Лине. И обратился к миссис Пембрук: — Успокойтесь, считайте до десяти.

Она повернула голову в его сторону.

— Вы никогда не снимаете эту штуку? — раздраженно спросил Карсингтон. — Должно быть, он был необыкновенным человеком, этот оплакиваемый покойник, если заслужил такую скорбь. — Он жестом указал на густую вуаль и черный шелк. — Под всем этим вам должно быть жарко как в аду! Неудивительно, что вы плохо соображали.

Дафна чуть помедлила, затем резким движением откинула вуаль с лица.

И Руперту показалось, будто его сильно ударили по голове тяжелой турецкой дубинкой.

— Так, — сказал он, когда к нему вернулся дар речи. — Так. — И подумал, что ему следовало бы постепенно подготовиться к этому.

Он увидел зеленые бездонные глаза, высокие скулы на бледном лице «сердечком», обрамленном шелковистыми темно-рыжими волосами. Ее нельзя было назвать хорошенькой. И красивой она, по английским понятиям, тоже не была. В ней было что-то, совершенно не подходящее под обычное представление о красоте.

Трифена собрала огромное количество книг о Египте, включая французское «Описание Египта», опубликованных за последнее время. Руперт видел это лицо на какой-то цветной иллюстрации к гробнице или храму. Он прекрасно помнил — рыжеволосая обнаженная женщина, с одним лишь золотым обручем на шее, простирала руки к небесам.

Хорошо бы увидеть ее обнаженной. Его опытный глаз подсказывал ему, что у этой смертной леди фигура должна быть такой же потрясающей, как и ее лицо. Как темпераментная богиня, она сорвала мрачное покрывало и отшвырнула его в сторону.

Вбежала Лина.

— Они все исчезли! — крикнула она. — Все!

— В самом деле? — спросил Руперт. — Это интересно. Он повернулся к вдове. Ее лицо стало белее мела. Черт побери, уж не собирается ли она упасть в обморок? Единственной женской привычкой, которой он боялся и ненавидел больше рыданий, был обморок.

— Мы все думали, что ваш брат застрял в каком-нибудь борделе, — сказал он. — Но последние события наводят на мысль, что мы, возможно, ошибаемся.

Ее слишком бледное лицо вспыхнуло, а зеленые глаза яростно сверкнули.

— В борделе?

— В доме с дурной репутацией, — объяснил Руперт. — Где мужчины нанимают женщин для того, чтобы они делали то, что большинство женщин отказываются делать, если вы на них не женитесь, и часто не только поэтому.

— Я знаю, что такое бордель, — сказала Дафна.

— По всей видимости, парижские бордели при сравнении с каирскими похожи на детские комнаты в квакерском доме. Признаюсь, мои воспоминания о Париже довольно смутны.

Она сощурилась.

— То, что вы помните или не помните о Париже, не имеет никакого отношения к происходящему.

— Я только хотел указать, насколько велик соблазн, — сказал Руперт. — Только святой, например, один из моих братьев, смог бы устоять. Естественно, не зная степени святости вашего брата…

— Вы и ваши коллеги просто решили, что Майлс развлекается с проститутками и танцовщицами.

— И от гашиша, опиума и еще от чего угодно, как мы предполагали, он просто потерял счет времени.

— Я поняла, — сказала Дафна. — Вам поручили занимать меня, пока Майлс не придет сам или его не принесут домой.

— Да, именно такие наставления я и получил, — сказал он. — Это казалось довольно простым делом. Пропал брат, спишем все на наркотики и женщин, но теперь пропал папирус, не говоря уже о слугах. Дело усложнилось.

— Не понимаю, как эти люди смогли войти сюда, — сказала Лина. — Когда мы пришли, Вадид, привратник, был на месте. И он ничего не сказал о каких-нибудь беспорядках.

— Это парень, что сидит на каменной скамье у ворот? — спросил Руперт. — Мне показалось, он молился. Он не обратил на меня никакого внимания.

Хозяйка и служанка переглянулись.

— Я пойду к Вадиду, — решила Лина и вышла. Вдова отвернулась от Руперта и вернулась к разграбленному столу. Она опустилась на колени и отодвинула книгу влево. Стряхнула песок с листа бумаги и подложила его под книгу. Затем собрала перья с пола и сунула в чернильницу. Гневный блеск в ее глазах погас, румянец исчез, лицо покрылось смертельной бледностью, от чего еще ярче выступили темные круги под глазами.

Руперт не знал, что его заставило вспомнить об этом, но перед его глазами живо предстала картинка из далекого прошлого: маленькая кузина Мария рыдает над своими куклами после того, как Руперт и ее братья использовали их как мишень для стрельбы.

У него не было сестер, и он не привык к плачу девочек, и тогда это привело его в ужас. Когда он предложил попробовать склеить разбитые куклы, малышка Мария ударила его одним из искалеченных трупов размером побольше и подбила ему глаз. Как это обрадовало его! Он безоговорочно предпочитал физическое наказание другому — неприятному смятению чувств.

Темные круги под глазами миссис Пембрук и застывшая бледность на ее лице подействовали на него, как когда-то слезы кузины. Но он не ломал никаких кукол. Он не причинил вреда брату этой леди и даже не был уверен, что тот когда-либо попадался ему на глаза. И уж конечно, Руперт не трогал ее драгоценного папируса. У него не было никакой причины чувствовать себя… виноватым.

Может быть, он что-то съел? Может, тюремное пойло так на него подействовало? Или это признак чумы?

— Значит, вы не сомневаетесь, что эта вещь пропала? — небрежно спросил он. — Не лежит в другом месте или смешалась с другими бумагами?

— Едва ли я могу перепутать древний папирус с обычными бумагами.

— Будь я проклят, если я понимаю, зачем кому-то потребовалось устраивать все это ради папируса, — сказал он. — По пути сюда ко мне по крайней мере раз шесть приставали египтяне, размахивая у меня перед лицом так называемыми древностями. Нельзя пройти мимо кофейни, чтобы оттуда не выскочил какой-нибудь веселый парень и не предложил вам кипу папирусов, не говоря уже о его сестрах, дочерях и лишних женах. Все как одна — девственницы, что удостоверено и гарантировано.

Дафна выпрямилась, стоя на коленях, и посмотрела на него.

— Мистер Карсингтон, — сказала она, — я думаю, нам давно пора поговорить о деле.

— Нельзя сказать, что меня бы это интересовало, если бы товар и был подлинным, — продолжал он. — Я никогда не понимал этой суеты вокруг девственниц. По моему мнению, женщина с опытом…

— Ваше мнение, мистер Карсингтон, никого не интересует. И вам незачем «понимать», почему это так или иначе. Вы здесь не для того, чтобы думать. В этом деле вы представляете физическую силу, а я — ум. Вам понятно?

Руперту было ясно, что раздражать ее — прекрасный способ предотвратить слезы. Ее глаза снова оживились, но лицо, хотя и было уже не таким напряженным, оставалось смертельно бледным.

— Ясно как день, — ответил он.

— Хорошо. — Дафна указала на диван, стоявший напротив стола. — Будьте добры, сядьте. Мне надо многое сказать, а ваш вид утомляет меня. Прежде всего вам не надо снимать обувь. Восточный обычай неудобен для людей, носящих европейскую одежду. Хотя я не совсем понимаю, почему здесь люди так стараются снять обувь перед тем, как ступить на ковер, когда песок свободно попадает на ковры, циновки, диваны и все остальное и без нашей помощи.

Руперт сел, куда она указала, взбил подушку и подложил себе за спину. Когда Дафна устроилась на диване напротив, он заметил, что она сбросила туфли. Он увидел ее узкую стопу в чулке, прежде чем она подобрала под себя ноги.

Руперт не думал, что она сделала это нарочно. Но эти ноги в чулках все равно привлекли его внимание, и как обычно, жаркая волна пробежала по его телу. Он в своем воображении дорисовывал, как выглядят ее ноги выше лодыжек, когда в комнату ворвалась Лина. Она тащила за собой того крепкого веселого парня, которому Руперт помахал совсем недавно, входя во двор.

— Накурился! — кричала горничная. — Взгляните на него!

Все посмотрели на Вадида. Он улыбнулся и поздоровался.

— Весь день он курил гашиш, а может, это был опиум, подмешанный в табак, — сказала Лина. — Я не смогла определить, что это, но любой видит, что Вадид парит в небесах и во всех видит добрых людей. Он ничего не сможет нам рассказать.

Руперт встал, подошел к привратнику и поглядел в его полузакрытые глаза. Вадид улыбнулся, кивнул и что-то пробубнил. Руперт схватил его за предплечье, оторвал от пола и подержал в воздухе. Глаза Вадида широко раскрылись. Руперт встряхнул его, затем поставил на пол.

Вадид, разинув рот, уставился на него.

— Объясните ему, что следующий раз, когда я подниму его, он вылетит в окно, — сказал Руперт. — Скажите, что, если он собирается проверять свою способность летать, я советую ему ответить на несколько вопросов.

Лина быстро заговорила. Вадид, заикаясь, ответил, бросая на Руперта испуганные взгляды.

— Он говорит спасибо, добрый господин, — перевела Лина. — У него теперь прояснилось в голове.

— Я так и думал, — заметил Руперт. Он вопросительно посмотрел на миссис Пембрук.

Ее замечательные глаза широко раскрылись, неодобрительно поджатые губы расслабились. Руперту захотелось приблизиться к ее изумительному лицу и ощутить нежность этих губ… Но не так уж он был глуп.

— Вы желали допросить его, если не ошибаюсь? — спросил он.

Дафна моргнула и, повернувшись к Вадиду, быстро заговорила на непонятном языке. Вадид неуверенно отвечал ей.

Пока они разговаривали, Руперт отправился на поиски кофе.

Немного поплутав по лабиринту коридоров, он нашел лестницу и вскоре на нижнем этаже обнаружил кухню. Обитатели явно покинули ее в большой спешке. Он увидел миску с горохом, который не успели растолочь, деревянную утварь на полу, кусок теста на камне, горшок на жаровне. Руперт также нашел серебряный кофейный сервиз с крошечными чашками без ручек, но никаких признаков кофе.

Он вошел в соседнюю маленькую комнатку, которая, видимо, служила кладовой и начал открывать банки. Неожиданно он ощутил какое-то движение, слабый шорох. Крысы?

Карсингтон посмотрел туда, откуда доносился звук. В темном углу стояло несколько высоких глиняных кувшинов. Он заметил кусок синей ткани и пересек комнату. Вор пытался проскользнуть мимо него, но Руперт ухватил его за рубашку.

— Не так быстро, приятель, — сказал он. — Сначала мы по-дружески побеседуем.

Глава 3

Глядя на нее, никто бы не сказал, что она, сохраняя привычную невозмутимость, пришла в себя после того, как увидела проявление грубой силы со стороны мистера Карсингтона, не так скоро, как Вадид.

На мгновение Дафна почувствовала себя персонажем из «Тысячи и одной ночи», нечаянно выпустившим джинна из бутылки — мощного и неуправляемого.

Она пыталась сосредоточиться, но мозг отказывался ей подчиняться. Ее тревожило выражение, появившееся на лице мистера Карсингтона в тот момент, когда она подняла вуаль.

Дафне еще не приходилось сталкиваться с людьми, подобными четвертому сыну графа Харгейта. В последнее время она жила довольно замкнуто. С появлением Руперта Карсингтона распахнулась дверь в непредсказуемый мир. Дафна не знала, радоваться ей или огорчаться. Она была слишком расстроена, чтобы рассуждать здраво: Майлс пропал, папирус похищен, дом всеми покинут, привратник одурманен.

Дафна заставила себя рассуждать логично.

Мистер Карсингтон был всего лишь эксцентричным англичанином. Более того, проявление грубой силы доказывало, что он как нельзя лучше подходил для ее целей. В присутствии его она могла не опасаться, что кто-то осмелится угрожать ей, становиться на ее пути или отказывать ей в содействии.

Правда, он был тупицей, но это тоже имело свои преимущества. Он не сможет смущать и запугивать ее, как это делал ее ученый муж. Мистер Карсингтон не подумает, подобно Майлсу, что ей с ее высоким интеллектом совершенно чужды грубые реальности будничной жизни. Наконец Дафна решила, что Руперт Карсингтон вполне ее устаивает, и сосредоточилась на беседе с Вадидом.

Он был готов рассказать все, однако проблема заключалась в том, что он ничего не знал.

Вадид не знал, из какой кофейни появился мальчишка, принесший отравленный табак. Как он мог это знать? В Каире десятки таких мальчишек, сказал он. Они убегают, умирают от чумы, находят работу в других местах. Кто может проследить за ними? Он понятия не имел, откуда появился нехороший табак, только наверняка не из обычного места, где Вадид получал его, — одной из наиболее респектабельных кофеен Каира.

Он также не знал, кто ворвался в дом и разогнал слуг. Ему снился прекрасный сон, объяснил он. Люди пришли и ушли. Было ли это во сне или наяву, он не мог сказать. Узнав, что кто-то украл замечательный папирус хозяина, он зарыдал и начал обвинять себя. Он надеется, что хозяин скоро вернется и побьет его, сказал Вадид.

Но, пожалуйста, пусть добрая леди не приказывает своему великану отрывать ему руки и ноги! Всем известно, что леди добра и милосердна. Разве не она вернула к жизни Ахмеда? Люди внесли несчастного в дом, когда дыхание покинуло его тело. Она дала ему волшебный напиток и совершила чудо, он снова задышал.

Правда, Ахмед и не переставал дышать, а «волшебный напиток» был чаем из драгоценных запасов Дафны, главным лекарством против любой болезни — телесной или душевной. Но, начав говорить, Вадид не собирался останавливаться. Она позволила ему продолжить монолог, размышляя о том, куда подевался ее «великан».

Карсингтон отсутствовал довольно долго. «Похоже, ушел обратно в консульство, — мрачно подумала Дафна. — И кто его осудит?»

Ее ум сделал бы честь любому мужчине. Однако женские уловки для Дафны оставались большей загадкой, чем египетская письменность. Ее по крайней мере она надеялась разгадать, но когда дело касалось женщин, Дафна была беспомощна. Усилия Верджила изменить жену только возмущали ее.

Если бы она не была столь прямолинейна и более любезно вела себя с мистером Солтом, возможно, он не так быстро отмахнулся бы от ее тревог и не навязал бы ей аристократического дурака в помощники.

С мистером Карсингтоном она обращалась с еще меньшей любезностью, настоящая женщина проявила бы больше такта. Даже бессловесные твари имеют чувства, а мужчины могут оказаться чувствительны к самым неожиданным вещам.

Дафна встала. Если понадобится, она вернется в консульство и извинится.

— Мы поговорим об этом позже, Вадид, — сказала она. — Возвращайся на свое место. Может быть, ты посидишь спокойно и вспомнишь еще что-нибудь. — Дафна торопливо вышла из комнаты в ту дверь, через которую исчез мистер Карсингтон.

— Госпожа! — окликнула ее Лина.

Дафна резко обернулась и покачнулась, теряя равновесие. Большая рука схватила ее за плечо и удержала от падения.

— Вы совсем как бродячий дервиш, мечетесь из стороны в сторону, — сказал мистер Карсингтон. — Пожалуйста, не забывайте о жаре и возможности воспаления мозга. — Он отпустил ее плечо.

Тепло исчезло не сразу, и Дафна продолжала чувствовать прикосновение длинных сильных пальцев к своей коже.

Она отступила назад.

— Я пошла искать вас, — ответила она. — Я подумала, что вы… пропали.

— О, я никогда не пропадаю! Во всяком случае, надолго. Я только искал кофе. Турецкий кофе — чудесный напиток, и я подумал, что нам всем необходимо подкрепиться.

— Кофе, — тупо повторила Дафна.

— Да. И видите, что я нашел? — Он сделал шаг в сторону. За его спиной стоял двенадцатилетний Удаил с кофейным сервизом. — К счастью, я шел впереди тебя, Том, а то бы она сбила тебя с ног.

— Его зовут Удаил, — поправила его Дафна.

— Том, — сказал мальчик, с обожанием глядя на мистера Карсингтона. — Ее ми Том.

«Мое имя Том».

За считанные минуты этот человек подчинил себе одного слугу, стал идолом для другого и смутил ее покой. Дафна не верила в джиннов. Однако в эту минуту она не сомневалась, что, посетив крепость, освободила из темницы опасную силу.

Руперт заметил, что ее губы были не только пухлыми и мягкими, но и очень выразительными: угрожающе гневными в один момент и восхитительно удивленными — в другой. Пока он наблюдал за этой переменой, она пришла в себя после их приятного столкновения.

Он видел, что они могут столкнуться, но не видел повода избежать этого, скорее наоборот.

Ее недовольный вид нисколько не обескуражил его, как и ее замечание, что он не должен менять имена ее слугам.

— Как бы вам понравилось, — спросила она, — если бы я назвала вас Омаром или Мухаммедом?

— Как домашнего любимца, вы хотите сказать? Я бы не возражал.

Было заметно, как она старалась сдерживать свое раздражение.

— Возражаете вы или нет — не имеет значения. Он египтянин, а не английский мальчик.

— Том не против, — сказал Руперт. — В любом случае я не смог разобрать, какая часть того, что он наговорил мне, составляла его имя.

— Вероятно, он хотел рассказать вам о том, что произошло. Я не знаю, чем вы занимались по пути в Египет или во время пребывания в Александрии.

Ясно одно, вы не уделили и минуты своего времени на изучение языка.

Дафна резко отвернулась и прошла обратно в комнату, из которой только что вышла, в каирский вариант салона или гостиной, как всегда, с непроизносимым названием.

— Я полагал, что вы будете исполнять всю умственную работу, а мне поручается физическая сторона, — сказал он. — Вы же ждали от меня, чтобы я допросил парня? Я потратил черт знает сколько времени, втолковывая ему, что мне нужен кофе.

Они перешли в большую комнату. Вадид ушел, но Лина осталась. Как только Том поставил кофейный сервиз на разложенные на столе драгоценные бумаги миссис Пембрук, Лина схватила мальчика за плечи, встряхнула его, затем обняла, при этом не переставая что-то громко говорить.

Том, чуть не задохнувшийся на пышной груди Лины, высвободился из ее объятий и начал очень длинный рассказ.

После того как было выпито несколько чашечек кофе, миссис Пембрук передала Руперту краткую английскую версию этого рассказа. По-видимому, пришли люди, назвавшиеся полицейскими, и заявили, что они должны обыскать дом. Когда Ахмед услышал их голоса, он скрылся.

Когда леди дошла до этого места своего повествования, внимание Руперта привлек Том. Произнеся «Ахмед» и что-то еще, мальчик комично изобразил хромающего человека. Зеленые глаза миссис Пембрук предупреждающе блеснули, и представление прекратилось.

Поскольку Ахмед сбежал, продолжала вдова, сбежали и все остальные слуги. Том украдкой снова вернулся в дом и, когда в кухонные помещения вошел Руперт, спрятался. Миссис Пембрук поставила чашку на поднос.

— Совершенно очевидно, что мы ничего нового не услышим от слуг, поэтому я не вижу смысла ждать их возвращения, — сказала она. — Единственное разумное решение — это начать разыскивать моего брата.

— Нам следует сначала проверить караульни, — сказал Руперт, вспомнив совет мистера Бичи.

— Майлса там нет. — Дафна встала с дивана, шурша шелками, полная решимости и нетерпения. — Люди, побывавшие здесь, такие же полицейские, как и я. И мой брат не находится в борделе или опиумном притоне, так что вам нечего и надеяться на посещение этих заведений. Мы поговорим с теми, с кем Майлс был связан последнее время. Мы начнем с его друга, лорда Ноксли.

— Гранат, — задумчиво произнес Руперт, когда она взяла шляпу и вуаль.

Дафна повернулась и с подозрением посмотрела на него:

— Простите?

— Если меня спросят, какого цвета ваши волосы, я скажу — цвета спелого граната.

Она водрузила шляпу на голову.

— Вы слышали хоть одно слово из того, что я сказала?

— Я отвлекся. Думаю, вы довольно высокая для женщины, не правда ли? Где-то около пяти с половиной футов, — прикинул он.

— Я не понимаю, какое отношение к делу имеют мой рост и цвет волос.

— Это потому, что вы не мужчина.

Платье, казалось, скорее скрывало ее достоинства, нежели подчеркивало их, но она не могла скрыть свою походку. Дафна двигалась как королева или богиня, — голова поднята высоко, спина прямая. Но вызывающее покачивание бедер придавало ей сходство с королевой, подобной Клеопатре, или богиней, подобной Афродите. Эта походка манила. Одежда же предупреждала: «Держись подальше». Очаровательное сочетание!

— Для мужчины, видите ли, — продолжал Руперт, — эти вещи имеют огромное значение.

— О да, конечно, — согласилась она. — Все, что имеет значение, — это внешний вид женщины, ее умственные способности роли не играют.

— Это зависит, — сказал Руперт, — оттого, о чем она думает.

Дафна же думала о том, как трудно о чем-то размышлять, когда рядом мистер Карсингтон. Она хорошо разгадывала загадки. Но единственное, что приходило ей в голову относительно недавних событий, было нелепостью, а иных идей не предвиделось.

Дафну нелегко было отвлечь от дела, когда она чем-либо занималась. Для овладения древнеегипетской письменностью требовалось умение сосредоточиться, не говоря уже об упорстве и целеустремленности. Она могла бы просто не заметить землетрясения или грохота артиллерийской канонады. Его же она не могла игнорировать. Она видела, как он, забыв обо всем на свете, определяет ее рост и подбирает название цвету ее волос.

Когда она отправила Удаила нанять ослов, то увидела, что внимание мистера Карсингтона теперь привлекает не она сама, а стол с ее бумагами.

Дафна вспомнила, как разволновалась, увидев беспорядок. Что она тогда сказала? Не выдала ли она себя? Нет, вряд ли. Задача Майлса была куда труднее, ему приходилось притворяться талантливым ученым. К счастью, немногие достаточно хорошо разбирались в дешифровке, чтобы поймать его на противоречиях, а он старался лично не встречаться с такими людьми.

Мистер Карсингтон внимательно рассматривал копию Розеттского камня. — Этот папирус, — сказал он, — как я понимаю, нечто необычное.

Она тоже смотрела на литографию, стараясь понять, что он в ней увидел. Фрагмент текста, написанного иероглифами. Под ним другой, почти целый параграф, написанный шрифтом, который некоторые ученые называли демотическим. Еще ниже — плохо сохранившийся текст на греческом с самыми главными строчками, объявляющими, что все три текста идентичны по содержанию.

— Розеттский камень? — спросила Дафна. — Как бы я хотела, чтобы в нем были бы хоть какие-то намеки на греческом. Но на нем только иероглифы… — Она взглянула на Руперта. — Вы спрашиваете, представляет ли он большую ценность?

Мистер Карсингтон кивнул.

— Я бы сказала, что да, — помедлив, ответила Дафна, начиная сознавать истину.

Она никогда не смотрела на папирусы с этой точки зрения. Она знала, что он стоил больше, чем многие другие, но ведь это был превосходный экземпляр. И только это имело для нее значение. Возможно, в этом отношении Майлс был прав: она не от мира сего. Ей и в голову не пришло убрать его в надежное место.

— Полагаю, его можно назвать очень ценным, — сказала она. — Он стоил дорого.

Дафна предсказала историю торговца о таинственном фараоне и его якобы нетронутой гробнице.

— Я говорила Майлсу, что он поощряет такие сказки и, вероятно, подает плохой пример, заплатив так дорого, — продолжала она. — Но все же он необыкновенный. Все иероглифы выписаны так красиво, изумительные иллюстрации. Я видела другие, но они не были произведениями искусства, большинство — имитации рукописи. И ни один не находился в таком хорошем состоянии. Неудивительно, что Майлс соблазнился.

Руперт мрачно перевел взгляд со стола на нее. Вид у него был озадаченный.

— И вы не догадываетесь, почему он потребовался грабителям? — спросил он. — Указатель к зарытым сокровищам?

— Нет, я не представляю, кто может быть настолько глуп, чтобы поверить в эту историю.

— И все же, может быть, другие подумали, что ваш брат, ученый, поверил в нее, — предположил он.

Майлс, казалось, действительно поверил, возможно, потому, что в чем-то оставался мальчишкой. Он был необычайно романтичен. Ее же романтизм засох и умер много лет назад, вскоре после замужества.

— Ни один образованный человек не поверит, что Ванни Аназ или кто-то еще может точно знать, что написано на этом папирусе, — возразила она. — Никто, я повторяю, никто не может прочитать иероглифы. Но на папирусах действительно есть символы, связанные с фараонами. Естественно, Майлс собирался искать подобные символы в Фивах. Там обнаружено несколько гробниц, наверняка найдутся и другие. Но остались ли в них сокровища, узнать невозможно.

— Кто-то в это верит, — сказал мистер Карсингтон. — Кто-то приложил немало усилий, чтобы украсть данный папирус.

— Но что это им даст? — с раздражением спросила Дафна. — Они не смогут прочитать его.

— Мой старший брат Бенедикт интересуется преступлениями. Он говорит, что обычный преступник — это личность подлая и хитрая, с невысоким интеллектом.

— Они верят, что Майлс может прочитать его, — сказала Дафна. — Боже мой! Они, должно быть, совершенно безграмотны… или страшно наивны… или…

— Французы, — подсказал мистер Карсингтон.

— Французы? — переспросила она.

— Я надеюсь, что это французы. Мой брат Алистер был в битве под Ватерлоо.

— Его убили?

— Нет, хотя и очень старались. — Руперт сжал кулаки. — Он остался на всю жизнь хромым. Я все ждал случая отплатить им, оказать такую же любезность.

В другом уголке Каира, находящемся не так далеко от них, у окна, выходившего во двор его дома, стоял элегантный человек средних лет. Он смотрел не сквозь решетку окна, а вниз, на предмет, который с благоговением держал в руках.

Жан-Клод Дюваль прибыл в Египет с наполеоновской армией в 1798 году. Вместе с солдатами пришла еще одна армия — ученые, исследователи и художники. Это они создали монументальный труд «Описание Египта». Для месье Дюваля эта армия эрудитов была доказательством превосходства французов: в отличие от варваров-англичан его соотечественники стремились к обогащению своих знаний так же, как и к военной победе.

Он находился в Египте, когда они нашли Розеттский камень и, как более высокоразвитая нация, сразу же поняли его ценность. Он был здесь и в 1801 году, когда англичане разбили французов под Александрией и отобрали камень, заявив, что это честно приобретенный военный трофей.

Дюваль все еще оставался здесь и двадцать лет сводил счеты с англичанами.

Однако несмотря на то, что он отправил во Францию огромное количество произведений египетского искусства, он не нашел ничего, что по значению приближалось бы к Розеттскому камню.

До данного момента.

Жан-Клод осторожно развернул папирус. Не целиком. Лишь настолько, чтобы убедиться, что это именно тот документ, который он разыскивал. Его люди уже не один раз ошибались. Но на этот раз ошибки не было, его главного агента Фарука не обманешь, и месье Дюваль снова свернул документ с той же осторожностью и немалой долей разочарования.

Впервые увидев этот папирус, он сразу понял, что в руки ему попалось нечто необычное. Но Дюваль не поверил в историю, рассказанную Ванни Аназом, чтобы оправдать немыслимо высокую цену, которую тот запросил. Все знали, что никто не может прочитать иероглифы, следовательно, никто не мог сказать, о чем говорится в этом папирусе. Но это был очень редкий экземпляр, и Дюваль преисполнился решимости завладеть им.

Но он не успел организовать кражу. Майлс Арчдейл, один из выдающихся, известных всему миру лингвистов, зашел в лавку Аназа, внимательно выслушал сказку о спрятанном давным-давно сокровище и забытом фараоне и, не говоря ни слова, заплатил баснословную цену.

И не надо быть гениальным лингвистом, чтобы понять почему: Арчдейл нашел ключ к дешифровке иероглифов. Он хранил свое достижение в секрете, ибо оно обещало великие открытия, и он хотел, чтобы честь и слава принадлежали ему одному.

Майлс Арчдейл предвидел, что этот папирус приведет к величайшим открытиям, далеко превосходящим все, чего достиг Бельцони, и по меньшей мере по значению равным Розеттскому камню — к неразграбленной гробнице фараона, полной сокровищ.

Дюваль развернул бумажную копию папируса. На ее полях были многочисленные заметки на английском, греческом и латинском языках, а также странные символы и знаки. Все это было выше его понимания.

— Но он объяснит нам, — прошептал Дюваль, — каждое слово на этом папирусе, значение каждого знака.

И как только Арчдейл выдаст все свои секреты, он умрет, и никто никогда не найдет его тело. Пустыня превосходно хранит свои тайны. Шакалы, стервятники, солнце и песок заставляют трупы исчезать с поразительной быстротой.

Но тем временем Дюваль должен был устранить препятствие, приводившее его в ярость.

— Эти люди должны немедленно покинуть Каир, — сказал он. — Но я вынужден остаться по крайней мере на время.

Человек, принесший папирус и бумаги, выступил из тени. Хотя он называл себя Фаруком, он был поляком, который получил образование и выделялся умом среди многочисленных наемников и преступников, нашедших в Египте широкое поле для выгодного применения своих талантов.

Дюваль жалел, что не послал Фарука на захват Арчдейла. Но как он мог предполагать, что ему потребуется главный агент, чтобы совершить простое похищение?

Люди, посланные им, не сумели пленить Арчдейла в Гизе. У него была слишком сильная охрана. Они не смогли похитить его, пока он не отпустил свою охрану в Старом Каире. В момент захвата они избили его слугу и бросили, не убедившись, что он мертв. Слуга каким-то образом дополз до его сестры, которая немедленно сообщила о случившемся в консульство. Завтра об этом станет известно всему Каиру. Местные власти не беспокоили Дюваля. Они были медлительны, некомпетентны и продажны. Единственным человеком, вызывавшим у него тревогу, был англичанин, известный как Золотой Дьявол.

В прошлом году он стал для Дюваля посланцем Немезиды. Мало того, что он был хитер, безжалостен и жаждал славы для Англии не меньше, чем Дюваль для Франции, Золотой Дьявол был еще слегка не в своем уме. Дюваль ненавидел сумасшедших. Они были слишком непредсказуемы.

— Сестра попытается найти брата, — сказал Дюваль. — Ее легко направить по ложному следу. Золотой Дьявол — проблема потруднее. Ты должен отправиться вперед и присоединиться к остальным у Миньи, как мы и договаривались. Папирус ты должен взять с собой. Что бы ни случилось, он не должен попасть к нему в руки.

Дюваль говорил спокойно, но готов был разрыдаться от досады. Все мечтали найти нетронутую царскую гробницу. Ключ был в его руках, в этом папирусе. Человек, наконец раскрывший тайны иероглифов, стал пленником Дюваля, и их разделял всего лишь день пути.

Но Дюваль должен оставаться в Каире, чтобы отвести от себя подозрения. Если он уедет, его грозный и ненавистный соперник сразу же догадается, кто стоит за похищением и кражей. Если Дюваль останется, он станет всего лишь одним из возможных подозреваемых. Если он сумеет все правильно устроить, то вскоре подозрение падет на кого-нибудь другого.

И поэтому месье Дюваль положил оба документа в старую потрепанную дорожную сумку, на которую не позарятся грабители, и, отдавая ее Фаруку, сказал, где и когда они встретятся.

От внимания Руперта не ускользнуло, что его замечание о французах помешало миссис Пембрук задать неизбежный вопрос: «А что они сделают с моим братом, когда узнают, что он не может прочитать папирус?»

На этот вопрос Руперт предпочел бы не отвечать. Он не дал бы за жизнь Арчдейла и ломаного гроша после того, как негодяи поймут свою ошибку. Он сомневался, что жизнь брата миссис Пембрук стоила бы больше, даже если бы он смог прочитать папирус.

Но все же оставался шанс. На месте Арчдейла Руперт бы притворялся и изворачивался, пытаясь как можно дольше оттянуть момент, когда все раскроется. А тем временем попытался бы сбежать.

Если же бандиты узнают правду раньше подходящего для побега момента, то можно убедить их потребовать выкуп. Таким образом, заверил бы он их, они не останутся с пустыми руками.

Руперт держал эти мысли при себе и старался отвлечь мысли миссис Пембрук от печальных размышлений о несчастной судьбе брата.

К счастью, Руперт Карсингтон был одарен талантом отвлекать других от размышлений.

Поскольку она так рассердилась, когда он назвал мальчика Томом, то первое, что сделал Руперт, когда они взобрались на ослов, это он назвал своего осла Клеопатрой.

— У него другое имя, — сказала Дафна и назвала арабское имя.

— Я не могу его произнести, — пожаловался Руперт.

— Да вы даже и не пытаетесь!

— Я не понимаю, почему эти люди не говорят по-английски. Это намного проще.

Руперт не видел ее лица, так как Дафна опустила дурацкую вуаль, но слышал, как она раздраженно вздохнула.

Они ехали удивительно быстро, несмотря на узкие, запруженные людьми улицы. Он находил это непостижимым: ослики упорно трусили вперед, в то время как прямо на них двигались повозки, лошади и верблюды. По бокам и впереди бежали погонщики и, выкрикивая что-то нечленораздельное и размахивая палками, пытались освободить дорогу, а на них, казалось, никто не обращал внимания.

Он хвалил погонщиков за их ослов, поздравлял животных, когда они чудом избегали столкновений и рассказывал анекдоты про лондонские наемные экипажи.

Миссис Пембрук терпела это сколько могла, впрочем, не очень долго, затем возмутилась:

— Они понятия не имеют, о чем вы говорите!

— Ну, тогда они никогда не научатся понимать, если не попытаются, — парировал он.

Руперт не сомневался, что, если бы на улицах не было так шумно, он бы услышал скрип ее зубов. Больше она ничего не говорила, но Руперт был уверен, что его потрясающая глупость поглощает достаточно ее внимания, чтобы не слишком волноваться о судьбе брата. Но Руперт не принадлежал к тем людям, которые предоставляют все на волю случая.

Когда они добрались до места назначения, он соскочил со своего осла даже раньше, чем тот остановился, и мгновенно оказался рядом с миссис Пембрук. Он протянул руки и крепко обхватил леди за талию.

— В этом нет не… — Дафна замолчала, когда он, приподняв ее, снял с расшитого седла. Она невольно ухватилась за его плечи. С улыбкой, глядя на ее закрытое вуалью лицо, Руперт на мгновение задержал ее в руках так, что их глаза оказались на одном уровне. Затем медленно-медленно опустил на землю.

Она не сразу освободилась из его объятий.

Он не сразу выпустил из рук ее талию.

Она замерла, глядя на него.

Он не видел ее лица, но слышал ее прерывистое дыхание.

Затем Дафна освободилась и, отшатнувшись от него, отвернулась в том мгновенном порыве гнева, который приводил его в восхищение.

— Вы ведете себя нелепо, — сказала она. — От вас не требуется доказательства вашей силы.

— Едва ли здесь требовалась сила. Вы намного легче, чем я предполагал. Это ваши многочисленные одежды ввели меня в заблуждение.

Не настолько уж он заблуждался.

— Я только надеюсь, что вы проявите такое же старание при поисках моего брата, как и при определениях размеров моей персоны, — сердито заметила Дафна.

К этому моменту появился привратник. Он посмотрел на Руперта, но миссис Пембрук выступила вперед и быстро заговорила с ним по-арабски. Ворота распахнулись, и они вошли во двор. Появился еще один слуга и повел их в дом.

Пока они шли по лабиринту, неотъемлемой части любого богатого каирского дома, миссис Пембрук кое о чем предупредила Руперта.

— Не забывайте, зачем мы пришли сюда. — Она понизила голос. — Мы не можем позволить себе тратить время понапрасну. Пожалуйста, не поддавайтесь соблазну давать прозвища слугам лорда Ноксли. Сомневаюсь, что он это оценит, а я не хотела бы тратить драгоценные минуты на улаживание отношений с ним. И пожалуйста, постарайтесь не отвлекаться от сути дела и не рассказывайте анекдоты. Вы здесь не для того, чтобы кого-то развлекать. Вы здесь для получения сведений. Ясно?

— Вы так забывчивы. Разве вы не помните, как говорили мне, что вы — ум, а я — сила? Естественно, я полагаю, что вы возьмете все переговоры на себя. И естественно, я буду сшибать головы и выбрасывать людей из окна, что от меня и требуется. Или я неправильно вас понял? Неужели вы хотите, чтобы я еще и думал?

Глава 4

Виконт Ноксли не понравился Руперту с первого взгляда. Он был на несколько дюймов ниже Руперта и не такой широкоплечий, с более узкой грудью, но все же достаточно крепкий. Цвет его волос и глаз, рыжевато-коричневый, больше подходил для кошачьей шерсти. Особенно Руперту не понравились глаза виконта и их выражение, когда он смотрел на миссис Пембрук. Так смотрит голодный лев на газель, выбранную им на обед.

Руперту хотелось, чтобы она не поднимала вуаль. Но она откинула ее, как только вошла в комнату, и лицо его милости засияло как солнце. Затем, как только она объяснила, что произошло, над его головой точно сгустилась грозовая туча.

Слуги поспешили подать неизменный кофе и сладости и так же быстро, повинуясь его знаку, исчезли.

— Невероятно, — заявил Ноксли. — Я просто не могу поверить. Какой дурак мог прийти к такому выводу, не говоря уже о похищении. Нет, он должен быть сумасшедшим! Я уверен, что ваш брат никогда не давал повода думать, будто совершил такое важное открытие, скорее наоборот. Он был исключительно скромен, говоря о своей работе, и почти никогда не рассказывал о ней.

— Я согласна, что это странно, — сказала Дафна, — но эти два дела должны быть как-то связаны между собой. Или вы думаете, что это совпадение?

— Нет, нет, и все же я не знаю, что и думать. — Виконт покачал головой. — Это ужасно, мне надо собраться с мыслями. Но я невнимателен! — Он указал на поднос с изящными серебряными блюдами. — Прошу, угощайтесь. Мистер Карсингтон, вы уже пробовали местные кулинарные шедевры?

Лорд Ноксли рассказывал о деликатесах, заботливо раскладывая их на тарелке для миссис Пембрук. С куда меньшей заботой он наполнил тарелку Руперта. Выполнив обязанности хозяина, Ноксли забыл о Руперте и все внимание переключил на леди.

Руперт позволил себе оглядеться. Обстановка комнаты выдержана в местном стиле. Акры турецких Ковров, лепнина на побеленных стенах, деревянный, расписной потолок с богатой резьбой, подвешенная к нему люстра. Высокие зарешеченные окна. Вдоль трех стен комнаты низкие диваны с горой подушек. Двери с панелями расположены почти напротив друг друга. Та, в которую они вошли, была закрыта, другая оставалась приоткрытой. С места, где сидел Руперт, было хорошо видно, что происходит за ней. Промелькнула какая-то фигура, затем вернулась. Закрытое вуалью лицо выглянуло из-за косяка, и взгляд черных глаз встретился с его взглядом.

Руперт притворился, что разглядывает рисунок на кофейной чашке, незаметно следя за женщиной, наблюдавшей за ним.

Через минуту она осмелилась показаться ему. Ей было что демонстрировать, ибо вуаль была самым скромным предметом ее одежды.

Но Руперт не забывал прислушиваться к разговору, происходившему рядом с ним. Миссис Пембрук пыталась заставить Ноксли напрячь память. Что мог сказать или сделать Арчдейл, что навело бы кого-то на мысль об открытии?

Но Ноксли по-прежнему выглядел озадаченным. Он описывал какой-то незначительный обед, на котором, кроме Арчдейла, присутствовали всего лишь три гостя, все англичане: один художник и два полковника.

— Я очень удивлен, — морща лоб, сказал он. — Причина, заставившая вашего брата в это время поехать в Гизу, кажется мне странной. Но вероятно, я его неправильно понял. Или это так, или у него там какие-то личные дела, о которых он предпочитал не распространяться.

Руперт насторожился. …

— Вы имеете в виду женщину? — спросил он. Миссис Пембрук бросила сердитый взгляд на Карсингтона. Ноксли тоже холодно посмотрел на него.

— Я не предполагал ничего подобного, — сказал он.

— В самом деле? Но это первое, что пришло мне в голову.

— Мистер Арчдейл не настолько глуп, чтобы связаться с какой-нибудь местной женщиной, — сухо ответил лорд Ноксли. — У мусульман очень строгие понятия о собственности, и нарушение их влечет за собой суровые последствия.

— Эти понятия не распространяются на танцовщиц, как я заметил.

— Мистер Карсингтон, — вмешалась Дафна.

Он с невинным видом вопросительно посмотрел на нее.

— Кажется, мы отклонились от сути дела, — сказала она. — Мы обсуждаем, чего вы, может быть, не расслышали, вероятность поездки моего брата в Гизу по иным причинам, нежели те, которые он указал мне.

— Принимая во внимание ваши предположения относительно этих двух случаев, миссис Пембрук, я сам начинаю думать, не сделал ли все же мистер Арчдейл какого-то открытия, касающегося этих пирамид, — сказал виконт. — Или, может быть, находясь в Гизе, он сказал или сделал что-то такое, что вызвало повышенный интерес к его персоне. Как вы знаете, египтяне ужасные сплетники. Они без конца обсуждают самые обычные вещи, приукрашивают каждую историю и передают ее любому благодарному слушателю. Новости разносятся по всему Нилу с невероятной быстротой. Кроме того, существуют французы и их шпионы, следящие за всем, что мы делаем, как будто война продолжалась. Они ревниво относятся к нашим достижениям, и всем известно, что их агенты не самые приятные личности.

— Французы? — переспросил Руперт.

— Они, кажется, считают, что Египет и все, что здесь находится, принадлежит исключительно им одним, — продолжал Ноксли. — Они совершенно бессовестны. Подкуп, кража и даже насилие их не смущают.

— Вот это мы и имеем, — сказал Руперт, — насилие, неприятные люди, к тому же французы. — Он взглянул на миссис Пембрук. — Ну, так нам лучше всего отправиться за этими негодяями, не правда ли? Между прочим, где именно находится Гиза, и что в ней такого привлекательного?

Собеседники в изумлении уставились на него. Лицо Дафны выражало изумление и отчаяние.

Руперт прекрасно знал, что плато Гиза находится на другой стороне Нила. Надо было быть слепым, чтобы не знать этого. Знаменитые пирамиды были отлично видны с любой точки столицы.

Он задавал эти глупые вопросы, просто чтобы посмотреть, как на них отреагирует миссис Пембрук.

— Миссис Пембрук, прошу, позвольте мне помочь вам, — сказал между тем Ноксли. — Я уверен, генеральный консул сделал все, чтобы помочь вам, но его возможности ограничены. — Он бросил быстрый взгляд в сторону Руперта. — Позвольте мне предоставить моих людей в ваше распоряжение. Разумеется, и себя тоже. Я убежден, что мы очень быстро разберемся в этом деле.

Виконт не стал озвучивать эту мысль.

Руперт готов был согласиться с ним по поводу безмозглости. Он совершил большую ошибку. Дафне ничего не стоило отказаться от его услуг, поскольку их предлагал человек явно неглупый.

Мерзавец Ноксли, очевидно, прекрасно знал ее брата. Он прожил в Египте несколько лет и изучал язык.

— О, благодарю вас, — сказала миссис Пембрук. — Я буду рада воспользоваться вашей помощью.

«Идиот, — обругал себя Руперт. — Дурак!» Теперь все удовольствие от поисков вместе с ней получит Мерзавец Нокс, а Руперт вернется в пустыню, где и будет искать камни с надписями, которые никто не может прочитать. А миссис Пембрук и Ноксли продолжали беседовать, как будто Руперта не существовало.

Он мысленно пожал плечами и возобновил наблюдение за приоткрытой дверью. Смуглая красавица все еще была там.

Каким же лицемером был Мерзавец Нокс, притворяясь праведником! Когда Руперт говорил о танцовщицах, обитательница гарема его милости, полуголая и явно возмущенная тем, что внимание ее господина и хозяина направлено на кого-то другого, стояла всего в нескольких шагах от него. Она то появлялась, то исчезала и с каждым разом раздражалась все больше и больше.

Наблюдая за ней, Руперт лишь краем уха прислушивался к разговору. Ноксли обещал опросить знакомых, послать слуг разузнать о последних слухах и лично посетить нескольких местных шейхов. Он позвал слугу и отдал распоряжения на арабском языке. Миссис Пембрук добавила несколько слов.

Слуга вышел.

Пора было уходить. Руперт провожал ее домой в дурном расположении духа. Было довольно поздно. Интересно, сколько же времени они провели у Мерзавца Нокса?

— Разве мы больше никуда не пойдем? — спросил он, когда они добрались до ее улицы.

— А разве вы не обратили внимание? — спросила она. — Лорд Ноксли любезно согласился переговорить с остальными знакомыми Майлса. Я до сих пор не сознавала, насколько устала, — я не спала всю прошлую ночь. Мне необходимо как следует отдохнуть, иначе от меня будет мало проку.

— А, так вы отправляетесь в Гизу, — с сожалением отметил Руперт. Ему хотелось осмотреть изнутри пирамиду, особенно вместе с ней. Он слышал, что проходы там темные и узкие.

— Да, но он этого не знает.

Руперт резко повернулся к ней, но ненавистная вуаль по-прежнему скрывала ее выразительное лицо.

— Как он может не знать? — удивился он. — Он же вас там увидит.

— Лорд Ноксли?

— А кто же еще?

— Но он не поедет в Гизу.

— Не поедет?

— Нет, — сказала она, — поедете вы. Они были уже возле ее дома.

— Я? — тупо повторил Руперт. Дафна тяжело вздохнула.

— Послушайте, мистер Карсингтон, я хочу, чтобы вы постарались быть повнимательнее. Вы же слышали его. Он такой же, как Вир… как Майлс. Они думают, что женщины… О, это не важно! Не имеет значения. Ему не надо об этом знать, а вы не поймете. Но сейчас слушайте внимательно! Вы повезете меня в Гизу, что бы он ни говорил. Вы должны заехать за мной завтра на рассвете. Это вам ясно?

— Ясно как день, — заверил Руперт.

Он благополучно ввел ее в дом, затем вышел и, помахав Вадиду, прошел через ворота и, насвистывая, зашагал по улице.

Как только миссис Пембрук ушла, солнечное сияние на лице его милости мгновенно угасло.

Эштон Ноксли любил все делать только по-своему. Это не везде было просто, в Египте же особенно трудно, потому что здесь люди не желали придерживаться цивилизованных принципов поведения.

Уже в самом начале своего пребывания виконт узнал, что документ теряет свою значимость в зависимости от того, как далеко он оказывается от лица, издавшего его. Например, паша может предоставить ему исключительное право вести раскопки в таком-то и таком-то месте или взять тот или иной предмет. Но если место раскопок пребывает, скажем, в Фивах, а паша в это время находится на расстоянии четырехсот пятидесяти миль, в Каире, то право на участок получит тот, кто или дал местным властям самые большие взятки, или сколотил самую большую банду головорезов и негодяев для доказательства своих прав.

Лорд Ноксли понял, что местным властям доверять нельзя. Они брали взятки с обоих конкурентов. Сегодня они были услужливы, а завтра всячески препятствовали. В зависимости от своего настроения они давали или не давали рабочих, продовольствие и лодки.

Поэтому виконт собрал большую банду, на которую мог положиться. Его прихвостни заставляли людей делать все, что от них требовалось. Теперь у него были свои агенты в большинстве деревень от Александрии до Вторых Порогов.

Хотя Майкл Арчдейл и его привлекательная сестра не знали об этом, его милость также имел на них виды. Виконт старался сблизиться с братом, о котором ходили слухи, что он значительно опередил всех в разгадке тайны древней письменности. Они были бы идеальной командой, как считал лорд Ноксли. Вместе они совершат великое открытие, несравнимое с достижениями Бельцони.

Сестру Арчдейл Ноксли намеревался сделать своей виконтессой. Он возжелал ее с того момента, когда впервые увидел, ибо Дафна, как и папирус, купленный ее братом, была раритетом.

В Англии множество красавиц увивалось вокруг него, а он сделал свой выбор в Египте. Миссис Пембрук по общепринятым меркам не была ни хорошенькой, ни красивой. Но лицо у нее было поразительное, а фигура великолепная, и она богата, как Крез. Более того, она была рядом. Его милости нет необходимости возвращаться в Англию, чтобы возобновлять утомительные поиски подходящей невесты. Он может остаться в Египте на долгие годы. А когда все же вернется, то со славой и почетом.

Но кто-то нарушил его планы. Арчдейлу, одному из величайших лингвистов, возможно, угрожает смертельная опасность. А тем временем этот беспутный сын графа Харгейта ошивается возле юбок будущей виконтессы Ноксли.

Эштон послал за своим агентом Гази; не прошло и часа, как тот предстал перед виконтом. Гази был убийцей и правой рукой его милости.

Лорд Ноксли рассказал ему о происшествии и. спросил, почему он узнает об этом последним.

— Я пошлю людей в Старый Каир, — сказал Гази. — Они узнают, кто захватил вашего друга. Но все это очень странно! В один день они похищают человека. Это мне понятно, так поступают ради выкупа. Но сегодня они крадут папирус. Этого я не понимаю. У торговца Ванни Аназа их великое множество. И у него есть люди, которые их делают. Крестьяне продают их во всех деревнях. Зачем создавать себе трудности и красть его?

Лорд Ноксли объяснил.

— А-а, — сказал Гази. — Но правда ли это?

— Кто-то так думает.

— Должно быть, французы, — предположил Гази. — Они становятся безрассудными.

Это происходило потому, что агенты лорда Ноксли упорно теснили французов с мест богатых раскопок. Хотя он не верил, что это полностью объясняет их безрассудство. Не ошибся ли он относительно Арчдейла, приняв скрытность за скромность?

— Вопрос в том, у кого есть средства и кто достаточно жесток, чтобы совершить такое преступление? — спросил он.

Кроме самого лорда Ноксли, лишь один человек обладал необходимыми качествами.

— Тогда это Дюваль, — сказал Гази.

— Похоже, что так.

— Я потолкую с его людьми.

Лорд Ноксли знал, что Гази не требуются уточнения.

— И этот идиот Карсингтон! — Он кратко описал четвертого сына лорда Харгейта. — Завтра он будет в Гизе. Я хочу от него избавиться.


Среда, 4 апреля

Руперт, как и было приказано, прибыл к дому вдовы на рассвете.

Он узнал, что они будут путешествовать со свитой. Оказалось, что ко времени возвращения Дафны домой накануне вечером, все трусливые слуги за исключением Ахмеда тихонько пробрались обратно в дом. Дафна решила, что они должны сопровождать ее в Гизу.

Руперт не сразу понял это, поскольку все его внимание было сосредоточено на произошедших с ней изменениях. Она отказалась от вуали и надела обшитый золотом темно-бордовый жакет, ярко-синие широкие турецкие шаровары и тюрбан. Они притворятся, что она мужчина, его мальтийский переводчик, объяснила Дафна.

Она мало походила на мужчину. При виде ее Руперт подумал о гаремах, наложницах и танцовщицах. В этих мыслях одежда занимала далеко не первое место.

Руперт вспомнил свое удивление, когда снимал ее с седла: Дафна оказалась миниатюрнее, чем он ожидал, но с очень женственной фигурой. Он все еще чувствовал под рукой изгиб ее талии… выпуклость бедра, которого касался. Знакомый жар, совершенно не зависящий от утренней температуры, охватил нижнюю часть его тела. И вследствие этого прошло некоторое время, прежде чем его мысли вернулись в нужное русло.

Нелепый тюрбан тоже мешал ему. Он требовал, чтобы Руперт развернул его. Но он не мог! Если он будет слишком спешить и коснется губами или руками тех мест, которых, как она считает, ему не следует касаться, она отошлет его обратно к Солту. Руперт кончит тем, что будет трудиться в пустыне, наблюдая за местными рабочими, просеивающими песок и камни. Мерзавец Нокс будет иметь удовольствие заниматься вместе с ней поисками и сражаться с неприятными личностями, вероятнее всего, с французами, в то время как Руперт будет умирать от скуки. Представив Мерзавца Нокса, обнимающего ее за талию, Руперт мгновенно избавился от похотливых мыслей.

Он скептически оглядел съежившихся от страха слуг. С суровым выражением лица Карсингтон заговорил тем самым тоном, к которому в подобных случаях прибегал его отец:

— Я хотел бы узнать, мадам, для чего вам понадобились эти люди? Они же разбегутся при первых признаках опасности.

— Мы не можем ехать без сопровождения, — возразила Дафна. — Это не только неприлично, но и небезопасно. И у нас нет времени искать им замену.

Если бы они обратились к шейху, это заняло бы целую вечность. Руперт почти совсем не знал арабского языка, но ему было известно, что такие обороты, как «быстрее» или «мы не должны терять ни минуты» или «я требую этого сейчас же», не существовали в местном лексиконе.

Короче, ему предстояло обойтись тем, что имелось в наличии.

— Лина, — сказал он, — пожалуйста, будь добра, объясни этим ребятам, что больше не будет никаких побегов. Скажи им, что, какая бы опасность им ни грозила, она не будет и наполовину так ужасна, как то, что я с ними сделаю, если они снова бросят свою хозяйку. — Руперт добавил краткое и впечатляющее описание того, что он с ними сделает, подкрепляя его жестами. Лина быстро переводила.

— Все это хорошо, — тихо сказал Руперт, обращаясь к самому себе, — но сначала я должен буду поймать их, не так ли?

— Они не убегут, — сказала миссис Пембрук.

Он повернулся к ней, и его суровая решимость рухнула перед тюрбаном и этим странным лицом в форме сердечка, так не гармонировавшим с головным убором.

— Не убегут? — с растерянной улыбкой спросил он.

— Прошел слух, что вы — джинн. Вадид уже рассказал им, что вы сделали с ним вчера, и ваша сила возросла до неузнаваемости.

— Хорошо. Это избавляет меня от необходимости решать, кем из них я воспользуюсь для примера.

Спустя какое-то время человек, доставивший Дафну без единого лишнего слова в Гизу, стоял, уперев кулаки в бока и широко расставив мускулистые ноги среди каменных обломков, и смотрел на пирамиду Хефрена.

Мистер Карсингтон очень быстро избавился от перчаток, шляпы, шейного платка и сюртука. Полуодетый, освещенный ярким солнцем, он казался бронзовым колоссом.

Дафна почти не замечала пирамиду, одно из чудес света. Все ее внимание было поглощено мужчиной в тонкой Рубашке, плотно облегавшей широкие плечи. В слепящем солнечном свете ткань выглядела прозрачной, обрисовывая контуры мускулов на его руках и спине.

Дафну несколько успокаивало то, что он притягивал к себе не только ее внимание. Ее слуги часто бросали на него опасливые взгляды. Люди, толпившиеся у пирамид и предлагавшие посетителям помочь подняться на вершину или пройти внутрь, наблюдали за ним с почтительного расстояния.

А она словно превратилась в его тень. Гиды почти не замечали ее и, казалось, совершенно не интересовались тем, кто она такая.

Все чувствовали притягательную силу высокой фигуры и ореол опасности, окружавший его. Все понимали непредсказуемость и неуправляемость этой силы. Дафна почувствовала это еще раньше, до того, как увидела его, тогда, когда во мраке темницы он был всего лишь темной тенью.

— Она огромна, — наконец сказал он.

— Да, — согласилась Дафна. — Полагаю, вам хочется подняться на нее.

Мужчинам всегда этого хотелось.

— Не сейчас. Если я взберусь на вершину, она покажется только чудовищно длинной лестницей. Нет, отсюда она мне нравится такой, какая есть — громадной и величественной, — он повернулся к ней, — если только вы не надеетесь найти разгадку на вершине.

Дафна покачала головой.

— Майлс сказал, что хочет изучить ее изнутри. Он, кажется, думал, что найдет там что-то, что поможет нам обнаружить другие гробницы.

Гиды ничего существенного о Майлсе не сообщили. Да, они помнили англичанина с «белыми» волосами. Он приезжал несколько дней назад. За время его пребывания не произошло ничего занимательного.

Карсингтон спустился с груды камней и присоединился к Дафне. Он расстегнул пуговицу на шее, и рубашка распахнулась, образовав большой треугольный вырез. Дафна отвела взгляд от обнажившейся бронзовой груди и стала смотреть на пирамиду.

— Почему лорд Мерзавец Нокс считает причину, по которой ваш брат приезжал сюда, такой странной?

— Лорд кто?

— Вы слышали, — сказал Руперт. — Меня удивляет, как такой невыносимый зануда мог быть вашему брату или кому-то еще добрым приятелем. Но, как я заметил, здесь мало англичан. Мерзавец Нокс, должно быть, занял такое положение благодаря дефициту.

— Он вам не понравился. — В этом заявлении проницательности было не больше, чем в замечании мистера Карсингтона относительно величины пирамиды.

Вокруг было слишком много полуодетых мужчин. Это и в самом деле было до крайности неприлично. Поэтому нет ничего странного в том, что она плохо соображает. Она должна сказать ему, чтобы он оделся, как подобает джентльмену.

— В последнюю очередь лорд Ноксли стремился понравиться мне, — заметил Руперт.

Дафна быстро взглянула в его насмешливые черные глаза.

— Как он был к вам внимателен, с каким пониманием отнесся к вашим затруднениям. Он не поверил, что ваш брат развлекается в борделе или с трубкой гашиша посещает сады Аллаха. Нет, его милость достойным образом проявил сочувствие и горячее желание выполнить вашу просьбу.

— Интересно, почему это превращает его в мерзавца?

— Он слишком быстро предположил самое худшее, — сказал Руперт. — Большинство мужчин сказали бы: «Ну, ну! Не надо, я уверен, нет повода для волнений. Всему найдется простое объяснение — его послание затерялось», — или нечто подобное. Вместо этого виконт засуетился, чтобы не успокоить, а еще больше встревожить вас.

— Ненавистные «ну, ну, не надо», — сказала Дафна, — как покровительственно звучит. Я страшно не люблю, когда меня заставляют чувствовать себя ребенком, у которого разыгралось воображение.

— Именно так вел себя со мной мистер Солт. Это просто возмутительно!

— Может быть, генеральному консулу нравится, как вспыхивают ваши глаза, когда вы сердитесь, или как розовеют ваши щечки вот здесь. — Руперт показал пальцем на своей щеке.

Он стоял довольно далеко от нее, но Дафна представила, будто его длинный палец коснулся ее кожи. Она чувствовала, что румянец, который он описывал, становится все ярче, да и как было не покраснеть от стыда за свою чувственность.

— У вас талант уклоняться от темы, — сказала она. — Вы спросили, что странного в тех причинах, которые заставили моего брата приехать сюда.

— Да. Почему ваш брат не мог найти ключ к тайне? Почему бы гробнице и в самом деле здесь не находиться? Остается проникнуть в еще одно захоронение. — Он кивнул в сторону пирамиды Микерина. — И разве где-то поблизости не найдено множество мумий?

Дафна взглянула на третью пирамиду, затем посмотрела ему в глаза, невинные как у ребенка. Ее трудно было обмануть.

— Вы прекрасно осведомлены, — сказала она. — Вы разыгрывали нас, задавая дурацкие вопросы, что такое Гиза и где она находится.

Руперт лишь улыбнулся и перевел взгляд на толпу проводников.

— Сегодня у меня нет желания карабкаться на вершину под палящим солнцем, но я умираю от желания заглянуть внутрь. Мне хочется самому определить, что же так заинтересовало вашего брата.

— Мистер Карсингтон, — напомнила Дафна, ожидавшая объяснений.

Но Руперт уже поймал взгляд гида и сделал ему знак. Мужчина быстро подошел к ним. Мистер Карсингтон указал на вход, открытый Бельцони три года назад, — теперь это был черный прямоугольник на северной стороне пирамиды. Гид подозвал еще одного человека, и они вместе повели их через отверстие в каменной стене, в течение многих веков скрывавшей вход в пирамиду. Дафна знала, что разумнее беречь силы для ждавших ее впереди испытаний. Она напомнила себе, что делает это ради Майлса, что она очень любит его и сделает все, что потребуется, чтобы привезти его домой живым и здоровым. Дафна убеждала себя, что ее боязнь замкнутых пространств всего лишь игра нервов. Она должна с этим справиться.

Первый коридор имел пять футов в высоту, около трех с половиной футов в ширину и сто четыре фута и пять дюймов в длину, а угол наклона составлял двадцать шесть градусов. Все это она без промедления сообщила Руперту.

Ему было нетрудно определить высоту и ширину. Он сделал это бессознательно при входе и определял угол наклона, глядя на плавное покачивание бедер идущей впереди него Дафны.

Наблюдать ему было довольно сложно, поскольку он шел, согнувшись почти пополам, по неровному полу и придерживался за стены, чтобы сохранять равновесие и отмечать расположение коридоров.

В любом случае Руперт мог любоваться видом дамы сзади, сколько душе угодно, факелы гидов вели безнадежную борьбу с темнотой.

Они прошли около пятидесяти футов, когда миссис Пембрук просветила Руперта относительно размеров коридора.

— Так вы сделали расчеты? — удивился он.

— Я цитирую замеры мистера Бельцони. В конце этого прохода он натолкнулся на подъемную дверь. Представляете, какого труда стоило в этом замкнутом пространстве поднять гранитную плиту, высотой почти равную вашему росту, шириной в пять футов и толщиной в пятнадцать дюймов?

Хотя Руперт мог бы рассчитать, как это могло быть сделано, он предоставил ей объяснять, как рассуждал и решил эту задачу Бельцони. Здесь применялись опора и рычаги, желобки на опоре заполнялись камнями по мере того, как медленно, медленно — дюйм за дюймом — плита поднималась вверх.

Когда они подошли к двери, Руперту не пришлось изображать восхищение. Поднять плиту в таком крохотном пространстве было делом нешуточным. Он остановился и провел руками по сторонам отверстия и нижней стороне плиты. Затем, согнувшись, прошел под ней и продвинулся еще на несколько футов, пока Дафна не остановилась и не повернулась к нему.

— Теперь мы должны спуститься в шахту, — сказала она. — Бельцони пользовался веревкой, а позднее к одной стенке положили камни, но недавно кто-то принес лесенку и оставил ее там.

— Намного цивилизованнее, — одобрил Руперт. Восхищаясь грацией, с которой Дафна повернулась, хотя тоже была вынуждена двигаться согнувшись, он все же заметил впереди отверстие.

Они благополучно спустились в шахту, прошли по коридору, затем поднялись в другой и далее пошли прямо. Идти становилось все легче. Проход был достаточно высок, чтобы позволить миссис Пембрук выпрямиться, хотя Руперту по-прежнему приходилось наклонять голову.

Наконец они добрались до большой центральной камеры, где он смог наконец выпрямиться. Высокий конический потолок сходился вверху, повторяя угол наклона пирамиды.

Гиды, остановившись у входа, подняли факелы. На южной стене виднелись настоящие латинские буквы, а не закорючки и завитушки арабской вязи и даже не забавные фигурки иероглифов: «Scoperta da S. Belzoni 2 Mar. 1818».

— «Открыто синьором Бельцони», — перевела миссис Пембрук, хотя даже Руперт мог об этом догадаться.

— Саркофаг в пирамиде Хеопса стоит на полу, — сказала она, подходя к западной стене. — Но здесь, как вы видите, он опущен в землю.

Его было трудно разглядеть. Мрак так сгустился, что саркофаг можно было только нащупать. Свет факелов едва пробивался сквозь него.

Руперт обвел взглядом помещение.

— Так много тайн, — задумчиво произнес он. Руперт знал немного больше о Древнем Египте, чем он помнил из трудов греков и римлян. Например, в древности был греческий путешественник Геродот, чьи «Истории» представляли собой мешанину из фактов, цифр и мифов.

— Эта гробница может хранить свои тайны вечно, — сказала миссис Пембрук, — на стенах никаких иероглифов. Вот почему причины приезда сюда Майлса так загадочны. Кроме того, папирус якобы был найден в Фивах, в сотнях миль отсюда, в гористой местности.

Руперт смотрел на щель между гранитными плитами, уложенными вокруг саркофага. Что под ними? Мумия? Сундук с сокровищами? Или просто другой камень?

— Якобы, — повторил он, — а что мы знаем наверняка об этом папирусе?

— Все действительно выглядело очень странно, — согласилась Дафна. — Пришлось потратить несколько дней, чтобы развернуть его. С такими вещами нельзя торопиться, иначе окажешься перед кучей обуглившихся крошек, и тебя будет долго тошнить от паров хлорного газа.

Она говорила быстро и неестественно громко.

Руперт заметил, что ее речь изменилась с тех пор, как они вошли в пирамиду. Она стала чересчур разговорчива.

Он оторвал взгляд от странного саркофага. Дафна, казалось, тоже смотрела на саркофаг, но Руперт не был в этом уверен. Трудно было разглядеть выражение ее лица при таком слабом колеблющемся свете.

— С вами все в порядке? — поинтересовался он.

— Да, разумеется.

— Некоторые люди не выносят закрытых помещений.

— Этот глупый страх человек должен преодолеть, если он хочет чему-то научиться. Мы будем исследовать гробницы в Фивах. В них действительно есть надписи. Такова была основная цель приезда в Египет — изучение иероглифов в храмах и царских гробницах. Сравнивать имена. Мы знаем, какие иероглифы образуют имя Клеопатры. Мы вычислили несколько других царских имен. Имея достаточно имен фараонов, мы смогли бы восстановить алфавит.

Мы, отметил Руперт, а не он или Майлс.

— Между тем вы предпочли бы находиться в другом месте, — сказал он.

— Я ничего бы не имела против, но мы тратим понапрасну время. Здесь ничего нет. Что я ожидала узнать от груды камней? — Раздражение в ее голосе сменилось отчаянием.

Руперт поднялся и направился к ней, стараясь придумать какую-нибудь глупость, чтобы рассердить ее и заставить встряхнуться.

Откуда-то из глубин пирамиды донесся ужасающий вопль.

— Нет! — прорычал Руперт, поворачиваясь к двери, но он уже опоздал.

Мигнул последний слабый отсвет факелов, которые уносили с собой убегавшие гиды, и все исчезло.

Темнота полностью поглотила их.

Глава 5

— Не падайте в обморок, — вполголоса предупредил Руперт. — Я вас не вижу и не смогу поддержать.

— Глупости, — сказала Дафна. — Я никогда не падаю в обморок.

Если бы не ее чуть изменившийся голос, он мог бы подумать, что она полностью владеет собой. Но Руперт научился распознавать изменения в ее голосе и заметил ее умение многое скрывать. Например, свое тело. И не только его. Он постарается раскрыть и другие секреты, когда они выберутся отсюда.

— Стойте на месте и продолжайте говорить, только тихо. — Он прислушался. Шаги гидов замерли вдали. За дверью царила тишина. Он не доверял ей. Кто-то там был, в этом Руперт не сомневался.

Ему надо было оценить положение. Темнота была неестественной, Карсингтон никогда не испытывал ничего подобного.

— Я не упаду в обморок, — заверила его Дафна. — Однако я понимаю, что наше положение не повод для веселья.

Руперт осторожно двинулся к ней, стараясь не споткнуться об один из камней, которые вытащили из пола древние грабители гробниц, или провалиться в яму, на месте которой когда-то лежал камень. Сломанные руки и ноги или трещина в черепе не только помешали бы им выбраться, но и лишили бы его способности разбить головы издевавшимся над ними негодяям.

— Обстоятельства далеко не благоприятны, — продолжала она тем же звенящим назидательным тоном. — Мы услышали нечеловеческий крик, после которого гиды мгновенно исчезли вместе с единственным источником света. Мы оставлены на милость того, кто был причиной этого крика.

Теперь ее голос звучал совсем рядом. Руперт протянул руку и провел ею по покрытой тканью выпуклости.

Сдавленно ахнув, она застыла. Затем ее холодные пальцы ухватились за его руку и оттолкнули ее.

— Я не вижу собственной ладони, когда подношу ее к лицу, — сказала Дафна, — а вы без труда нашли мою грудь.

— Так вот что я обнаружил? Какая удивительная удача, — изумился Руперт. «Какая великолепная грудь!» — в то же мгновение подумал он.

— Когда мы выберемся отсюда, если выберемся, я надеру вам уши.

— Выберемся, — заверил он.

— Я все время думаю о подъемной двери. Если они уберут камни, на которые она опирается, то мы окажемся в ловушке.

— Это слишком сложно, куда проще подкараулить нас в темноте и зарезать или застрелить, когда мы подойдем достаточно близко.

— Об этом я не подумала. Мои мысли были полностью заняты перспективой быть похороненной заживо рядом с вами. Представить не могу, о чем бы мы говорили, медленно умирая от голода и жажды!

— Говорили? Неужели вы собираетесь провести последние часы вашей жизни в разговорах? Как странно. Дайте мне руку. Пока, кажется, никто не спешит перерезать нам горло. Думаю, мы можем рискнуть выйти отсюда.

— Где ваша рука? — спросила Дафна.

Последовало неуверенное ощупывание, во время которого Руперт нашел другую грудь, вызвав еще один прерывистый вздох и нелестное тихое ворчание в его адрес. Но наконец он нашел ее руку, которая прекрасно умещалась в его руке.

— У вас рука теплая, — с упреком сказала она. Неужели ничто вас не пугает?

Руперт шагнул в ту сторону, где, по его предположениям, находилась дверь.

— Не это, — ответил он. — Я, как вы знаете, вооружен, и найти выход довольно просто.

—Довольно просто, если вы можете видеть, куда идете, — возразила Дафна.

Вытянув свободную руку перед собой, Руперт нащупал проем двери.

— А если не можете? — спросил он.

— Я могу придумать десяток способов умереть с помощью или без помощи бандитов.

Дафна понимала, что несет вздор, но разговор помогал ей держать себя в руках.

До сих пор она позволяла себе лелеять слабую надежду на то, что ее тревога за брата была глупостью, как и говорили ей в Каире. Однако умом она понимала, что Майлс скорее всего в опасности и вряд ли Ахмед солгал или неправильно истолковал то, что произошло в Старом Каире. Крик и внезапное исчезновение гидов только подтвердили ее опасения. В подобные совпадения Дафна не верила.

— Дорога, по которой мы пришли, — одна из двух, ведущих в пирамиду. Параллельно ей под первым коридором, в который мы сначала вошли, есть другая, ведущая к Наклонному коридору. Они обе встречаются у шахты, однако нижний вход закрыт.

— Значит, выход только один, — сказал Руперт.

— Да, но легко заблудиться. Мы можем попасть не в тот коридор. В нижнем тоже есть шахта и, если я правильно запомнила, боковая камера. — Паника, которую Дафна пыталась заглушить, путала ее мысли. Она не могла ясно представить чертеж Бельцони.

Но Дафна не собиралась показывать мистеру Карсингтону, в каком она состоянии, и спокойно продолжала:

— Надеюсь, вы обладаете способностью безошибочно определять правильное направление?

— Да, конечно, — ответил этот в высшей степени самоуверенный мужчина.

— Рада слышать, потому что в абсолютной темноте так легко потерять ориентацию и можно до бесконечности бродить по коридорам или свалиться в колодец.

— Я советую вам держаться поближе ко мне, если вы не хотите потерять ориентацию.

— Я также должна вам напомнить, — язвительно продолжала Дафна, — что единственный вход может быть замурован. Ничего не стоит закатить в проход несколько больших камней.

— Я полагаю, гиды не позволили бы заблокировать вход. Вспомните, проводя людей в пирамиду и обратно, они зарабатывают себе на жизнь.

Да, да, разумеется. Почему она не подумала об этом?

Да потому, что она переживала самый страшный в ее жизни кошмар, запертая в замкнутом пространстве, в полной темноте. Паника заглушала здравый смысл.

Дафна была растеряна и, судорожно ухватившись за его большую сильную руку, слепо следовала за ним. Они медленно, но беспрепятственно продвигались сначала по довольно высокому горизонтальному коридору, затем по более узкому и наклонному. Здесь ей пришлось отпустить его руку и ощупью двигаться за ним.

Убеждая себя не быть ребенком, Дафна старалась держаться как можно ближе к Руперту, слушая его шаги и скользя пальцами по стенам коридора. Казалось, прошло очень много времени, хотя она знала, что они не могли продвинуться на большое расстояние, прежде чем он протянул назад руку и дотронулся до ее тюрбана.

— Думаю, мы у колодца, — тихо сказал он. — Здесь по крайней мере вы можете выпрямиться. Но постойте минуту, пока я поищу лестницу.

Последовало долгое ожидание. Дафна услышала шорох, затем знакомое ворчание, но слишком тихое, чтобы она могла его понять. Затем Руперт сказал чуть громче:

— Лучше я понесу вас, если позволите.

— Мерзавцы сломали лестницу? — спросила она.

— Нет. Черт, где же вы? — Голос звучал холодно и раздраженно. Одна большая рука нашла ее плечо, другая бедро. — Где ваша талия, черт побери?

Она отступила.

— Я и без вашей помощи могу взобраться по лестнице, — заявила она. — Я же спускалась, не так ли?

— Как пожелаете, мадам, только не наступите на трупы.

— Трупы? — переспросила она.

— Они умерли не так давно — упали или их сбросили на кучу камней около лестницы.

— Боже мой!..

— Не падайте в обморок, — предупредил он. — Я попытался оттолкнуть их в сторону, но там мало места. Если я сумею поднять вас на третью ступеньку, вы их не заденете.

Дафна сдерживалась из последних сил. Если бы она дала себе волю, ее бы уже била безудержная дрожь.

— Ладно, — сказала она и нашла его крепкое плечо. Только тонкое полотно рубашки отделяло ее руку от его кожи. Целая буря чувств, пробудившихся в ней, вызвала острые, возбуждающие воспоминания о ее юности и не совсем забытых желаниях.

Дафна поспешно прогнала их и выпустила его плечо, взяв его руку, она положила ее себе на талию.

— Я здесь, — сказала Дафна, тяжело дыша. И тут же оказалась в его объятиях.

— Что это, черт побери? — спросил Руперт.

— Моя талия.

— Я спрашиваю о поясе, который вы накрутили на себя. Что у вас в нем, камни? — Руперт похлопал ее по левому бедру.

— Это называется «хезам».

— Да, но что это такое?

— Шарф, который носят на талии. В нем удобно прятать вещи вроде моих кинжалов.

— Вы по крайней мере знаете, как ими пользоваться?

— Я знаю, что его надо держать за рукоятку и вонзать острым концом, — раздраженным шепотом ответила она. — Нужно что-то еще?

— Лучше направлять его острым концом вверх, а не вниз. Так удобнее и легче попасть в цель.

— О, я постараюсь запомнить!

— Хорошо. — Руперт крепко обхватил ее талию, приподнял и водрузил на перекладину. Дафна крепко ухватилась за боковины лестницы.

— Не двигайтесь, — сказал он, понизив голос. — Мы не знаем, что там наверху.

— Я ничего не слышу, — ответила она.

— Все равно лучше мне подняться первым, я протиснусь рядом с вами.

— А лестница выдержит двоих?

— Это мы скоро узнаем.

Дафна почувствовала его руку на своей талии. Она отодвинулась в сторону, чтобы пропустить его, но отодвигаться было практически некуда. Через мгновение его мощный торс прижался к ее спине, а длинная мускулистая нога к ее бедру. У Дафны перехватило дыхание. От этого прикосновения жар опалил ее, и даже тотчас же пробудившийся стыд не мог охладить его.

Она заставила себя думать только о том, как побыстрее выбраться из этого отвратительного места. Руперт подтянулся и вылез, Дафна, тяжело дыша, прислушивалась к его осторожным шагам возле колодца. Она подумала о телах, лежавших неподалеку, а затем о других неизвестных личностях, поджидавших его. Паника охватила Дафну, и вместе с ней глубокая печаль. Наконец она услышала, что Карсингтон возвращается.

— Сейчас все чисто, — сказал Руперт.

Дафна буквально взлетела по лестнице. На верхней перекладине она остановилась и нащупала пол коридора.

— Держитесь, — сказал Руперт. — Я поддержу вас. — Он провел рукой по ее плечу, груди и подхватил под мышки. Если он отпустит ее, с ужасом подумала Дафна, она упадет прямо на дно, на лежащие там трупы. Но Карсингтон крепко держал ее, и через минуту она уже вылезала на край ямы.

— Спокойно, — сказал он, не выпуская.

Дафна пыталась успокоиться, но руки у нее дрожали, и она задыхалась.

— Не вздумайте упасть в обморок.

— Я никогда не падаю. — Четыре слова дались ей с невероятным трудом.

— Кажется, путь свободен до подъемной двери, — сказал он. — За ней первый коридор. Сомневаюсь, что кто-нибудь прячется так близко от входа.

Дафна заставила себя сосредоточиться.

— Двадцать два фута и семь дюймов до подъемной двери, — сообщила она. — Сам проем занимает шесть футов одиннадцать дюймов. — И пока ее трезвый ум высчитывал оставшееся расстояние, другая, более темная часть ее существа была поглощена ощущениями: величиной и силой его рук, поддерживающих ее… его близостью в этом Крохотном пространстве… терпким запахом мужчины со слабой примесью табака и мыла.

Тонкая влажная рубашка под ее жакетом прилипала к к оже. Дафна испытывала жар и смущение, и ей отчаянно хотелось оказаться в каком-нибудь другом месте, в чистоте и безопасности и чтобы брат был рядом.

И еще ею владело темное желание, желание, о котором она предпочла бы не слишком задумываться. Оба желания переплетались, и Дафна понимала только, что измучена, растеряна и ужасно несчастна. Она наклонила голову и прильнула к человеку, который не был ни ее братом, ни даже верным другом брата, так, что ее тюрбан коснулся его груди.

Руперт обхватил ее за плечи.

— Насчет обмороков я уже понял, — сказал он. — Так что никаких слез.

Дафна мгновенно подняла голову.

— Я не плакала.

— О, так вы находите меня неотразимым? Простите. — Руперт попытался снова притянуть ее к себе.

Дафна сняла его руки со своих плеч и отступила в сторону.

— Вы невозможный человек, — сказала она.

— Если вы не падали в обморок, не плакали, не заигрывали со мной, то что же вы делали?

— Умирала от отчаяния, — откровенно ответила она. — Но это была минутная слабость. Я полностью пришла в себя. Мы пойдем дальше, или мне достать кинжал?

— Лучше пока оставьте его там, где он есть. Иначе вы случайно можете смертельно ранить меня.

— Если я нанесу вам смертельный удар, — сказала Дафна, — то он не будет случайным.

На пути к выходу ни миссис Пембрук, ни кто-либо другой не попытались убить или искалечить его. Они вышли на солнечный свет невредимыми.

За этим последовала цепь событий, нисколько не удививших его. Большая толпа окружила их, и, невзирая на бурные, произнесенные, кажется, на пяти языках Ј протесты миссис Пембрук, их арестовали.


Гази, стоявшему в толпе зевак, казалось забавным, что в пирамиде Хефрена, в которой тысячелетиями не бывало покойников, теперь находилось два трупа.

Полиция обнаружила двух гидов с перерезанным горлом, лежавших на груде камней около лестницы. Это было все, что они обнаружили. Они не смогли выяснить, кто кричал. Находившиеся поблизости проводники ничего не видели и не слышали.

Это произошло оттого, что все собрались в одном месте и с интересом слушали захватывающий рассказ каирца о злом джинне, обосновавшемся на крыше его соседа и делавшем разные гадости прохожим. Приезжим из Каира был один из людей Гази.

Другого своего человека Гази послал в местный полицейский участок с рассказом о том, как сумасшедший англичанин, уже пытавшийся на днях убить солдата, собирается совершить злодеяние у пирамиды Хефрена. Сообщника Гази щедро снабдили деньгами, чтобы побудить полицию действовать быстро.

Гази пришлось импровизировать на ходу, потому что Дела пошли не так, как было задумано.

Перед рассветом двое из банды Гази спрятались в пирамиде Хефрена. Они поджидали англичанина, чтобы подстроить несчастный случай. Никто не ожидал появления женщины.

К счастью, Гази послал в пирамиду неглупых людей. Они знали, что англичанка очень нужна лорду Ноксли, которого они знали под именем Золотого Дьявола. Они понимали, что не должны вредить ей. Они также сознавали в отличие от глупых людей, что неразумно нападать на англичанина в ее присутствии. Она бы подняла шум, дошло бы до английского консула… Мухаммед Али мог огорчиться. Людские головы легко расставались со своими шеями, когда паша был недоволен. Иногда казнь предваряли пытками, иногда от скуки вспарывали животы.

Вследствие этого люди Гази по-новому оценили обстановку и вместо англичанина убили двух гидов. Никто не поднимет шума из-за пары египетских простолюдинов. Но слух об этом быстро распространится, и другие египтяне сочтут, что безопаснее держаться подальше от английской леди и ее дел.

Этого, решил Гази, более чем достаточно. Ей не к кому будет обратиться, кроме его хозяина. А тем временем Гази уберет с дороги человека по имени Карсингтон.

А в это время в Булаке, каирском порту, слуга Майлса Ахмед нанимался на работу на одно из лучших судов Нила. Известный не хуже, чем барк паши, «Мемнон» принадлежал иностранцу, который довольно долго жил в Египте.

Капитан пристально изучал синяки на лице Ахмеда.

— Боксер? — поинтересовался он.

— Вышла неприятность с солдатами, — сказал Ахмед. Это была почти правда, хотя и не в стычке с солдатами он заработал свои синяки. Куда больше досталось высокому англичанину, который так храбро заступился за него. Англичанин был очень добр к Ахмеду, и хотелось как-то отплатить ему. Но пока все, что он сделал, это сбежал. Вчера, когда пришли люди, притворявшиеся полицейскими, Ахмед узнал голос одного из нападавших. Ахмед запомнил его, когда они рылись в вещах хозяина в поисках папируса. Похитители рассвирепели, когда не смогли найти его. Они избили Ахмеда, потому что тот не сказал им, где папирус, и бросили, посчитав мертвым. Скажи он им, они поступили бы точно так же. Им надо было убить его. Он оказался единственным свидетелем похищения. Как только бандиты обнаружат, что он не умер, они бросятся искать его, и любой, кто попытается защитить его, станет их жертвой.

Он должен уехать из Каира. Но у него не было денег, и Ахмед не осмелился просить помощи у своей семьи или друзей. Поэтому он добрался до Булака, где собирался поискать работу на судне, которое как можно быстрее увезло бы его из Каира.

«Мемнон» как будто подходил для его целей.

— Нам нужны люди, умеющие драться, — сказал капитан. — Какие-то бандиты взяли в заложники англичанина, мы отправляемся на его поиски. Мой хозяин, владелец этого судна, приказал нам приготовиться к отплытию завтра на заре. Это опасное дело, и нужны люди смелые и ловкие.

Сердце Ахмеда радостно забилось. В душе он поблагодарил Создателя за то, что ему предоставляется случай помочь своему хозяину. Он сообщил капитану, что говорит по-английски и немного по-французски и что и раньше обслуживал английских путешественников и знает их обычаи. Он умеет брить, одевать, готовить для них пищу и обшивать их.

— К сожалению, у меня нет рекомендательных писем, — сказал Ахмед. — Солдаты уничтожили все мои вещи.

Капитан улыбнулся:

— Письмо любой может подделать. Мой хозяин судит по делам. Работай старательно, и тебе будет хорошо. Сделаешь плохо, и тебе будет плохо.

Таким образом, не подозревая об этом, Ахмед поступил на службу к Золотому Дьяволу.

Полицейские доставили Руперта и миссис Пембрук в полицейский участок в Каире, и лишь на следующий день После полудня мистер Бичи сумел добиться их освобождения. К этому времени миссис Пембрук была в такой ярости, что, когда они покидали участок, Руперту пришлось крепко держать ее за плечо, чтобы она не растерзала кого-нибудь из полицейских.

В участке Руперта немедленно разоружили, но ее даже не обыскали. Быстро разобравшись, что его так называемый мальтийский переводчик «она», а не «он», представители закона по глупости решили, что Дафна опасности не представляла. Они держали ее отдельно от ее предполагаемого сообщника скорее ради приличий, а не потому, что боялись, что двое «подозреваемых» о чем-то договорятся.

Надеясь, что полиция осталась в неведении, Руперт поспешно вывел миссис Пембрук на улицу и свистнул, подзывая местное средство передвижения. Два погонщика с ослами подбежали к ним. Руперт поднял ее, посадил на осла и тотчас же вскочил на другого. Она сердито сверкнула глазами, но дала указания погонщикам, и они двинулись по запруженной людьми улице. Впереди бежали погонщики, за ними трусили ослы с седоками.

Ее слуги, которые, как это ни удивительно, не сбежали, когда у пирамиды появились полицейские и арестовали их хозяйку, а вернулись в Каир. Когда Дафна появилась в доме, все пришло в движение. Не прошло и четверти часа после ее прибытия, как были принесены свежий кофе и огромный поднос с совершенно не английской едой. Хозяйка взглянула на него, затем сорвала с головы тюрбан и швырнула его на пол.

— Как я позволила так себя одурачить! — воскликнула Дафна. — Если бы я послушала лорда Ноксли, этого бы никогда не произошло. Но нет! Мне надо было отправиться в Гизу с известным возмутителем спокойствия. Если бы меня заранее просветили, сколько раз вы сидели под арестом, я бы оставила вас гнить в каирской тюрьме! Я могла бы уже найти Майлса, вместо того чтобы потерять понапрасну целый день!

Ее волосы рассыпались по плечам. Они были густые, волнистые и в лучах света мерцали как красные драгоценные камни. Руперт сел на диван и принялся рассматривать то, что лежало на маленьких блюдах.

— Мерзавец Нокс хотел, чтобы вы тихо сидели дома, пока он будет слоняться по Каиру и расспрашивать своих друзей. Кажется, этот метод вам совершенно не нравился!

— Дело не в этом! Дело в том… — Дафна замолчала и обвела взглядом комнату, с полки на нее безмолвно смотрели деревянные египтяне.

— Сидя дома, я бы сошла с ума от ожидания, — с обидой сказала она.

— Вместо этого вы поехали в Гизу и вернулись с более ясным представлением о вашем враге.

Взгляд зеленых глаз остановился на нем.

— Правда?

— Конечно, — заверил Руперт. — Сейчас вы несколько расстроены, иначе бы поняли, как много вы узнали.

Дафна подошла к дивану.

— Что, например?

— Даже я кое-что понял. — Руперт загнул большой палец. — Во-первых, мы имеем дело не с простыми бандитами, а с организацией. — Он загнул указательный палец. — Во-вторых, глава ее — человек умный: похищение, кража папируса и сегодняшние события — все отлично организовано. Вспомните, в Гизе были убиты два простых египтянина. Мы не пострадали, если не говорить о нашей гордости. Наш враг знает границы, которые нельзя переступать.

— Жизнь египтянина ценится очень дешево, — кивнув, тихо согласилась Дафна.

Руперт продолжал вести счет, загибая пальцы:

— В-третьих, он знает, как манипулировать полицией. Интересно, как вовремя полицейские оказались на том самом месте, когда мы вышли? Они сначала нас арестовали и только потом пошли искать трупы.

— Подкуплены, — согласилась она.

Дафна начала мерить шагами комнату, не подозревая, как соблазнительно развеваются тонкие шаровары, то скрывая, то облегая ее лодыжки, икры и бедра, как соблазнительно колышется ткань при каждом движении.

Руперт очень заинтересованно наблюдал за ее метаниями.

— В-четвертых, — он сделал паузу, — мне грустно в этом признаваться, но Мерзавец прав: француз это или не француз, но у негодяя обширная сеть осведомителей.

— Как же еще он успел бы подстроить все в Гизе? — тихо рассуждала Дафна, продолжая расхаживать по комнате. — В Каире немного людей с такими возможностями. Этот человек прекрасно приспособился к местной специфике, связался с преступным миром, однако свободно вращается в обществе европейцев. Он должен иметь доступ ко двору паши. Любой человек, приближенный к Мухаммеду Али, имеет власть и влияние.

— И сколько таких людей? — спросил Руперт.

— Понятия не имею, Египет привлекает авантюристов. Люди, пользующиеся дурной репутацией в своих странах, могут приобрести здесь налет респектабельности.

Дафна резко остановилась, взглянула на него и отвела взгляд.

Затем снова подошла к дивану и со свойственной ей грацией опустилась на него. Она села почти рядом с ним, так близко она никогда еще не сидела. С отсутствующим видом она налила кофе. Две чашки. Очевидно, он прощен. Пока.

Руперт взял чашку и с удовольствием выпил. Нет ничего, что могло бы сравниться с турецким кофе. Или с турецкими шароварами на привлекательной англичанке. Вот только жакет мог бы быть более открытым. Он представил ее закутанной в прозрачные шелка, раскинувшейся на диване и себя, губами и руками убеждающегося в достоинствах ее великолепного тела.

Руперт поднял глаза и встретил ее пристальный взгляд.

Ему стало не по себе. В эту минуту он подумал, что она видит его насквозь, хотя видеть было особенно нечего. Но Карсингтон понимал, что миссис Пембрук вряд ли будет так же дружелюбно относиться к нему, если обнаружит, что мысль о ее соблазнении занимает его куда больше, нежели убитые проводники и столкновение с продажной полицией.

— Прежде чем мы двинемся дальше, — сказала она, — я должна предупредить, что у меня вспыльчивый характер.

— Я заметил. Это восхитительно! Не знаю, что вы там говорили полицейским, но уж точно не очаровали их.

— Вы не ошиблись. Я доказывала им, что нам было абсолютно невыгодно убивать проводников и оставаться в кромешной тьме.

— Неужели? А выглядело все так, будто вы призываете на их головы казни египетские.

Дафна покраснела.

— Возможно, я нелестно отозвалась об их умственных способностях и добавила одну-две неодобрительные фразы в адрес их родителей.

— Замечательно. Просто удивительно, что они сразу же не отрубили нам головы.

— Я плохо соображала, — сказала Дафна. — Меня еще никогда не арестовывали. Тупость полиции — это нечто, с чем я никогда раньше не сталкивалась.

— Однако тупость не помешала им разобраться в вашем маскараде.

Она оглядела себя и схватилась за голову.

— Боже мой! Я совершенно забыла. — Дафна торопливо встала с дивана. — У меня на редкость непрезентабельный вид.

Руперту очень нравилось, как она выглядит, особенно это касалось волос. Распущенные волосы Дафны так и притягивали к себе его пальцы.

— Здесь только я, — сказал он, беря финик, — а я ничего не имею против того, что ваш туалет в беспорядке. — Он с невинным видом посмотрел на нее. — Или вы хотите выглядеть более привлекательной ради меня?

Она снова села.

— Я объясняла вам, какой у меня вспыльчивый нрав, и, возможно, мне следовало упомянуть ваш талант выводить меня из себя. — Она закрыла глаза и спустя минуту снова открыла их.

Руперт подумал, не считала ли она до десяти? Собеседники часто так поступали, разговаривая с ним.

— Я хотела бы извиниться, — сказала Дафна.

— В этом нет необ…

— Нет, есть, — перебила она. — Я бы чувствовала себя отвратительно, если бы вы не отвезли меня в Гизу. И, как вы сказали, мы действительно кое-что узнали.

Руперт не нуждался в ее извинениях. Вспыльчивость Дафны его даже забавляла. Но все же она поступила очень благородно, извинившись передним.

В Гизе она проявила редкую отвагу. Дафна, испытывавшая смертельный ужас перед замкнутым пространством и темнотой, должна была умирать от страха. А она, сцепив зубы, держалась, а выбравшись, нашла в себе силы сражаться с полицией.

Даже ночь, проведенная под арестом, не сломила ее.

В то время как он, имевший богатый опыт пребывания в тюрьме, провел далеко не спокойную ночь. Он убеждал себя, что полиция ей ничего не сделает. Ведь они вели себя сдержанно во время ее оскорбительных речей. Но он всю ночь оставался настороже, прислушиваясь к любому звуку.

Руперт запретил себе размышлять на эту тему. Он с самого начала понял, что Дафна из тех женщин, которые никогда не причиняют беспокойства. Поэтому он и стремился поскорее покончить с извинениями, чтобы не чувствовать себя неловко.

— Наш негодяй явно пытается задержать вас или направить по ложному пути, — сказал он. — Это говорит о том, что ваш брат жив и здоров и, вероятно, находится неподалеку.

Дафна рассеянно кивнула. Не мешая ей думать, Руперт, занявшись едой, наблюдал за ней.

После нескольких минут глубоких размышлений она сказала:

— Все, что мы узнали, указывает на умного, могущественного и опасного человека. Уверена, кто-нибудь в Каире знает, на кого может падать подозрение. Лорд Ноксли… — Она покачала головой. — Нет, нам надо поговорить с кем-то, кто здесь постоянно живет и знает всех и все.

Она взглянула на Карсингтона, затем на полку с рядом загадочных деревянных статуэток.

— Боже мой! Торговец. Руперт проследил за ее взглядом.

— Мы купили большинство этих фигурок у того же человека, который продал Майлсу папирус. Вот с чего нам следовало бы начать, с Ванни Аназа. Кто рассказал ему о затерянной гробнице фараона? Скольким людям он рассказал эту историю? Кто из них заинтересовался папирусом?

— Отличная мысль. — Руперт сделал последний глоток кофе и поднялся. — Начнем сначала. Нам лучше сделать это поскорее, прежде чем враг догадается о нашем Намерении.

— Сейчас? — Дафна дотронулась до головы и с отвращением оглядела себя.

Он подобрал брошенный ею тюрбан.

— Я помогу вам, — сказал он.

Глава 6

Ночь, проведенная в полицейском участке, лишила Дафну ее обычной сообразительности. Она не смыкала глаз, прислушиваясь к тому, что происходило за дверями, и ругая себя за то, что так несдержанно вела себя с полицейскими. Если они бьют или пытают мистера Карсингтона, то в этом виновата она, ее отвратительный характер. Пять лет мягких упреков Верджила не смогли укротить его. Наоборот, они только распаляли ее.

Мистеру Карсингтону ее характер даже нравился. «Восхитительным» назвал он его — хотя из-за нее их обоих могли убить. Она подняла глаза и посмотрела, как он справляется с ее волосами и тюрбаном.

Он был… в нем столько жизни.

Дафна отчетливо чувствовала, как он дышит, изредка ловила внимательный взгляд черных глаз. А его ловкие сильные руки! Такие нежные и опасные, вызывающие в ней нетерпеливую жажду… его прикосновений. Ее сердце билось все сильнее.

Дафна решительно отстранилась от Карсингтона.

— Не надо, — сказала она. — Я накину шаль.

Она поспешно вышла из комнаты и столкнулась с Линой. Дафна сердито на нее посмотрела и пошла дальше. Когда он уже не мог их услышать, она спросила:

— Ты подслушивала за дверью?

— Да, — нисколько не смутившись, призналась Лина. — Но у него такой низкий голос, что я почти не разобрала слов. Он занимался с вами любовью?

— Конечно, нет. — Дафна поспешила дальше. Лина не отставала от нее.

— Но у вас распущены волосы!

— Я рассердилась и сбросила тюрбан. Мне надо переодеться. Я иду на базар.

— Сейчас? — удивилась Лина.

Они вошли в спальню Дафны. Она достала из шкафа женские турецкие шаровары и рубашку. Затем сорвала с себя одежду, которую не снимала со вчерашнего дня, и бросила на пол.

— Сожги ее, — приказала она служанке.

— Не понимаю я вас, — сказала Лина. — Почему вы не пошлете меня в лавку, а сами не останетесь и не позволите ему раздеть вас? Какой толк быть богатой леди, если вы делаете работу, которую должны делать слуги, и не получаете никакого удовольствия?

Дафна подошла к умывальнику. Торопливо моясь, она напомнила Лине, что сейчас не время для удовольствий. Не говоря уже о том, что она дочь одного английского священника! И вдова другого!

— Да, но они умерли, а вы живы, — возразила Лина, подавая хозяйке полотенце. — А этот мужчина, о Аллах! Вы видели, как он поднял большого Вадида. — Она прижала пухлые руки к своей пышной груди. — Такой сильный, такой красивый. Я видела, как вы смотрели на него. Вы…

— Мой брат пропал, — сурово прервала ее Дафна, — убиты люди.

— Да, но не вы же. — Лина помогла ей надеть свободную рубашку. — Я бы хотела оказаться с таким мужчиной в темном месте. Я не спешила бы его покинуть.

Моральные принципы Лины оставляли желать лучшего. Но она была умной, знающей языки и очень энергичной. Пока она отчитывала хозяйку за упущенные возможности, — жизнь коротка и непредсказуема, — ее руки работали не менее проворно, чем язык.

Вскоре Дафна вернулась в ка-а, каирский аналог английской гостиной или салона.

Мистер Карсингтон некоторое время разглядывал ее, его взгляд медленно спускался с ее вуали, которую Лина приколола к шапочке, вниз по накидке, прикрывавшей тонкую рубашку и верхнюю часть шаровар. Его руки сделали бы это лучше.

Дафна воображала эти руки и почти чувствовала их. Чувствовала кожей и едва могла стоять спокойно.

Он наклонил голову набок в одну сторону, потом в другую.

— Сдаюсь, — сказал он. — Кто вы на этот раз? «Сумасбродная, вспыльчивая, дурная девчонка… Нет, женщина, умеющая подавлять свои самые неблагопристойные порывы», — подумала Дафна.

— Это не важно, — сказала она. — Все будут глазеть на вас. Я просто затеряюсь на вашем фоне.

— Я так не думаю.

Она посмотрела вниз на свое тело, которого никогда не понимала и которому ее научили не доверять.

— Я пытаюсь не выглядеть иностранкой.

— Было бы полезнее выглядеть соблазнительной. Так очаровать Аназа, чтобы он открыл свои тайны.

— Каким бы полезным это ни было, — возразила она, — я не могу этого сделать.

— Не можете?

— Нет, — твердо сказала она. — Я не из тех, кто… — Руперт пристально смотрел на нее, взгляд его черных глаз был непроницаем. Ее сердце громко стучало, туман в голове сгущался. — Я не такая, как женщины, с которыми вы встречались в обществе… и в других местах. Я люблю книги.

— Чтение развивает ум, — сказал он, и в его глазах не было насмешки.

— Но не улучшает личность. Я неинтересна, бестактна, раздражительна и упряма.

То, в чем она признавалась, смущало ее. И внутренняя борьба, о которой Дафна никогда не смогла бы сказать вслух, вызывала чувство стыда. И она знала, что краснеет.

В чем Дафне нельзя было отказать, так это в упорстве.

— Мужчинам все это не нравится, — сказала она. — Мы должны найти другой способ выведать секреты мистера Аназа.

— Безусловно, — согласился Руперт. — Я выбью их из него, если пожелаете. — Странный пронизывающий взгляд бесследно исчез, и он снова превратился в веселого тупицу, каким она представляла его поначалу.

Дафна немного расслабилась. Она привыкла, что на нее не обращали внимания или если и обращали, то только когда она вызывала у некоего мужчины неодобрение или разочарование. Она научилась не принимать это близко к сердцу. Такие вещи больше не задевали ее. Руперт же слушал ее и вызывал в душе целую бурю эмоций.

Дафна опустила вуаль:

— Нам пора идти. — Она повернулась к стоявшей в дверях Лине, которая смотрела на нее с неодобрением и разочарованием. — Если кто-нибудь спросит, — сказала ей Дафна, — мы пошли покупать ковер.

Ванни Аназ когда-то был наемником, но никто точно не знал его происхождения: был ли он армянином, албанцем, сирийцем или греком. Но всем было известно, что он давно поселился в Египте, где успешно торговал коврами, наркотиками и древностями. По дороге Дафна рассказала мистеру Карсингтону, что его лавка больше похожа на европейскую, чем на обычные, размером со шкаф, «Духаны», расположенные в главных торговых кварталах.

В типичной лавке, в лучшем случае размером семи футов высотой и тремя или четырьмя шириной, могли помещаться не более трех покупателей сразу. Они сидели, курили и торговались полдня из-за куска ткани или медного горшка. Пол в лавке был приподнят на два или три фута над уровнем мостовой, и такой же высоты были казенные скамьи, установленные перед лавкой, мешавшие прохожему протиснуться в узкой каирской улице. Эти каменные или кирпичные препятствия назывались «мастабами», объясняла Дафна, и именно на них совершались сделки.

Лавка Аназа больше походила на жилой дом. Покупатель входил внутрь, чтобы выбрать ковер, и торговался с хозяином, сидя на диване.

Когда они вошли, то не увидели там собранных Аназом предметов древности, которые он и его люди награбили в гробницах.

— Его считают уважаемым купцом, — шепотом сообщила Дафна, пока они ждали появления торговца коврами. — Но слово «уважаемый» в Египте имеет более широкое значение, чем в Англии. Я не думаю, что сочинение сказок об иероглифах, которые показывают дорогу к сокровищам фараона, заслуживает большого уважения.

— Вы говорили, что на папирусе есть царские символы, — сказал мистер Карсингтон. — По крайней мере какой-то фараон там упомянут, если я правильно понял.

Она кивнула:

— Имя фараона заключено в овал, называемый картушем. На папирусе Майлса их два. Более простой включает в себя круг, скарабея, три коротких вертикальных черты и плоскую вазу или корзину.

Она сердито посмотрела на дощатую дверь, ведущую во внутренние помещения.

— Этот человек когда-нибудь выйдет? Пока он там прохлаждается, воры могут вынести половину его лавки.

— Может быть, он там с женщиной? — предположил мистер Карсингтон.

— Вы когда-нибудь думаете о чем-то другом? — прошипела Дафна.

— Я пытаюсь поставить себя на его место. Я спрашиваю себя, что бы я делал. Или что бы мог делать.

Он пристально посмотрел ей прямо в глаза, и этот темный как ночь взгляд взволновал Дафну. Ей стало трудно дышать, ноги у нее подкосились. Дафна протянула руку и чуть не ухватилась за Карсингтона.

Шум за дверью разрушил наваждение.

Руперт повернулся в сторону звука, Дафна в смятении тоже. Тихий язвительный внутренний голос насмехался над ней: «Ты пропала, тебе не излечиться от наваждения».

— Мистер Аназ, — окликнул торговца Карсингтон.

Он произнес это негромко, но его звучный голос, казалось, заполнил всю лавку. Такой голос, подумала Дафна, мог бы командовать армиями или мгновенно усмирять пьяные толпы, собиравшиеся в римском Колизее. Он вернул ее к действительности и заставил насторожиться.

Однако не заставил хозяина выбежать к ним. На лице мистера Карсингтона появилось суровое выражение. Он шагнул к двери и рывком распахнул ее.

— Будь оно проклято, — произнес он и предупреждающе поднял руку, — не двигайтесь.

Дафна не обратила внимания на предупреждение и подбежала к двери. Руперт протянул руку, но она оттолкнула ее и взглянула на то, что он пытался от нее скрыть.

Ван ни Аназ лежал на полу, глядя на них широко раскрытыми глазами. Красная полоса пересекала его горло, и лужа крови растеклась под его головой.

Руперт не стал выяснять, упала она в обморок или нет, а выхватил свой кинжал и бросился в глубь помещения. Он заметил, когда вошел, как заколыхалась дверная занавеска. Убийца не мог уйти далеко.

Руперт не слышал прячущегося человека, но ощущал его присутствие, это ощущение укрепилось, когда он приблизился к закрытой занавеской двери. Руперт отдернул ее в сторону и тотчас же отступил. Огромная каменная фигура рухнула на пол как раз на то место, где он должен был стоять, если бы инстинкт подвел его.

Увидев удаляющуюся фигуру, Руперт бросился вслед за ней. Он проигнорировал крик Дафны: «Не надо! — и набросился на неизвестного. Убегавший упал, но вывернулся из рук Руперта и попытался подняться. Он ударил ногой Руперта, державшего его за ступню, пытаясь сбросить его. Сильным рывком Руперт повалил беглеца. Человек пытался откатиться в сторону, отбиваясь руками и ногами. Руперт успокоил его, ударив локтем по голове, и скоро он лежал, придавленный коленом, упершимся ему в спину.

— Берегитесь! — крикнула миссис Пембрук.

Руперт нагнулся, и удар пришелся ниже виска. Звезды посыпались из его глаз. Он тоже увидел второго негодяя, с поднятым ножом приближавшегося к нему. Руперт бросился на него. Они, сцепившись, свалились на пол и боролись среди осколков сыпавшейся с полок глиняной посуды.

Откуда-то появилась еще одна фигура, и чей-то голос что-то выкрикнул по-арабски. Пока Руперт расправлялся с одним врагом, краем глаза он заметил, как миссис Пембрук подняла что-то с пола и вмешалась в драку.

Он не мог определить, что это было, у него не было времени. Но он услышал вопль, и один из нападавших, пошатываясь, пошел в сторону, на голове его не было тюрбана, и он держался за голову. Высоко держа тяжелый предмет, она бросилась за ним, и он побежал. Затем что-то ударило Руперта в затылок. Он погрузился в темноту, где ярко вспыхивали и гасли огни. Земля разверзлась под его ногами, и он полетел вниз. Огни погасли.

Свет медленно возвращался. Руперт чувствовал запах ладана и амбры и чего-то еще, что ассоциировалось с понятием «она». Его голова лежала на чем-то мягком, пахнувшем женщиной. Он мгновенно понял, что это женская грудь. Его щеку приятно поглаживала нежная гладкая женская рука. Ее рука. Экзотическое благоухание принадлежало тоже ей. Ладан. Аромат богини!

— Мистер Карсингтон, вы должны поговорить со мной, — сказала она.

Руперт предпочел бы помолчать. Оставаться все в том же положении, положив голову на ее грудь, и вдыхать ее аромат, в то время как она нежно поглаживает его по щеке.

— Мистер Карсингтон. — Рука уже не поглаживала, а с нарастающим нетерпением похлопывала его по щеке.

Помня о вспыльчивом характере леди, он понимал, что вскоре похлопывание превратится в пощечины. Он открыл глаза и встретил взгляд ее зеленых глаз, в котором беспокойство сменялось раздражением.

— Где я? — спросил он, хотя ответ ему был хорошо известен. Руперт тянул время. Ее грудь была идеальной подушкой. Ему не хотелось покидать ее.

— На полу в кладовой Аназа, — сказала она. — Кажется, у вас обморок.

— Обморок? — недоверчиво повторил он. — Меня ударили по голове. Мне следовало быть внимательнее, это случается довольно часто.

— Это многое объясняет. — Дафна собралась подняться. Сознавая, что она без угрызений совести позволит его бедной разбитой голове стукнуться об пол, он поспешил сесть.

Руперт огляделся. Пол был усеян осколками и маленькими человеческими фигурками. Неподалеку лежал каменный сокол приблизительно в фут высотой. Он подобрал его и взвесил на руке. Сокол был сделан из тяжелого полированного черного камня. Вот с ним-то она и напала На бандита.

— Этот сокол — олицетворение бога Гора, — объяснила Дафна. — Хорошо, он оказался у меня под рукой. Эти маленькие фигурки очень милы, но для защиты не годятся.

Раскрашенные деревянные фигурки были похожи на тех, что стояли на полке у нее дома. Руперт поднял одну.

— Что это такое? Куклы? Священные идолы?

— Никто не знает. Их, как и разбитые сосуды и мумии, обычно находят в гробницах. Грабители сбежали с сокровищами давным-давно.

— Как много тайн, — заметил он. Спрятав одну фигурку в нагрудный карман, Карсингтон встал. — Кажется, Ванни Аназ будет хранить свои тайны до Судного дня.

— Отнюдь, — возразила миссис Пембрук. — Пока вы безрассудно набросились на бандитов, не зная, сколько их там, я остановилась посмотреть, жив ли он. Вернее, был еще жив. Перед смертью он успел сказать: «Ищите Рамзеса». — В ее голосе слышалось раздражение.

И только тогда Руперт заметил темные пятна на ее накидке. Вероятно, она встала на колени, чтобы помочь умирающему, впоследствии помогла ему самому. Она не упала в обморок, не закричала, не убежала. Дафна ворвалась в кладовую, схватила оружие и дралась с убийцами рядом с ним.

Она оказалась храброй до глупости.

Странные вещи происходили в его душе — неожиданная вспышка чувства, которому Руперт не знал названия. В нем, естественно, было и плотское желание, поскольку он был мужчиной, и требовалось нечто большее, чем несколько пятен крови на ее одежде, чтобы заглушить его. Однако страсть была с ним неразлучна, как старый друг, естественна как дыхание. То чувство, которое присоединилось к ней, казалось таким же загадочным, как и деревянная фигурка, спрятанная в карманы.

Руперт не понимал этого чувства и даже не пытался понять. Он видел, что Дафна расстроена. И причин для этого было предостаточно.

— Прошла всего парадней, а уже куча покойников, — сказал он, направляясь к ней.

Она предостерегающе подняла руку. Рука только чуть дрожала, и он не заметил бы этой дрожи, если бы смотрел на Дафну не так внимательно.

— Не надо, — сказала она. — И не вздумайте успокаивать меня.

Руперт действовал инстинктивно, что было на него не похоже. Он знал, как обнять женщину, и, сцепив зубы, позволить ей выплакаться на своем плече. Он ненавидел слезы, но мог это вытерпеть. Не то чтобы ему было неприятно обнимать ее, но он предпочел бы обойтись без рыданий.

— У вас был шок. Вы ведь не каждый день находите людей с перерезанным горлом?

— Мне не нужны утешения, — ответила Дафна, — мне нужны ванна и чашка чая. Но сначала… — Она закрыла глаза, покачала головой и снова открыла. — Мы должны сообщить властям.

— Вы с ума сошли? У вас на одежде кровь. Вспомните, вы говорили мне, как невероятно глупы здесь полицейские. Они решат, что это мы убили торговца коврами.

— Сбежать было бы намного подозрительнее, — возразила она.

Руперту тоже требовалась ванна и глоток чего-нибудь покрепче чая. Ему не хотелось снова идти в полицейский участок и смотреть, как она спорит с безмозглыми грубиянами. Он не мог утихомирить кого-либо или юмором разрядить обстановку, потому что не знал языка. И уж конечно, он не хотел провести еще одну ночь в тюрьме отдельно от миссис Пембрук и не в состоянии защитить ее.

Он не хотел, чтобы снова освобождать их явился Бичи и решил, что поручать заботу о сестре Майлса Арчдейла Руперту Карсингтону было большой ошибкой. И Руперт не хотел, чтобы секретарь предложил мистеру Солту доверить лорду Ноксли опеку миссис Пембрук. А мистера Карсинггона отправить в пустыню, где, если повезет, на него свалится многотонный обелиск.

Руперт не собирался посвящать Дафну в ход своих размышлений.

На его лице появилось благородное выражение.

— Как пожелаете, мадам. Думать — это ваша обязанность, — сказал он, изображая идиота.

Не прошло и часа, как мистер Бичи, полицейские, местный шейх и переводчик собрались в лавке Аназа. Сейчас они толпились в первой комнате. В ней, если не считать пятен крови на полу, все было в порядке. Однако кладовые, расположенные за ней, были разграблены. Вероятно, как предположил Руперт, в то время, когда один из грабителей отвлекал Аназа разговором в передней комнате.

— Может быть, Аназ услышал шум, — рассуждал он, — и направился посмотреть, в чем дело, в этот момент первый грабитель и перерезал ему горло.

Когда это перевели шейху, тот нахмурился и пошел осмотреть тело. После осмотра труп унесли.

Тем временем Бичи тихо дал понять Руперту, что положение становится крайне неприятным. Ванни Аназ не был одним из сотен ничтожных египетских торговцев. Он был важным иностранцем, оказывавшим многочисленные услуги Мухаммеду Али, и вследствие этого пользовался расположением паши. Более того, он оказался третьим человеком, убитым поблизости от миссис Пембрук и мистера Карсинггона в течение последних двух дней.

К счастью, шейх Салим оказался более умным и логично мыслящим человеком, чем полицейские. Осмотрев тело, он обследовал кладовые и расспросил торговцев из соседних лавок. Он вернулся и рассказал, что соседи видели людей, выбегавших через заднюю дверь, один из них был без головного убора. Взрослый мужчина, если он не европеец, появившийся на улицах Каира без тюрбана, был таким же редким и странным явлением, как и взрослый мужчина в тюрбане на улицах Лондона.

Шейх пришел к заключению, что все совпадает с объяснениями «ученого джентльмена», под которым подразумевался Руперт!

Объяснения давал не он, а миссис Пембрук, чтобы не произошло ошибки при переводе. Но когда она говорила, шейх смотрел не на нее, а на Руперта и отвечал Руперту, а не ей. Как будто ее и не было, она с таким же успехом могла бы находиться в Нортумберленде.

Руперт был уверен, что это возмущало ее, даже он находил это вызывающим, но что бы она ни чувствовала, Дафна хорошо это скрывала. Или, возможно, она просто слишком устала или была слишком потрясена случившимся, чтобы обращать внимание на подобную неучтивость.

И все же шейх оказался внимательным. Он сказал им, что они свободны и могут идти. А он заставит полицейских прочесать город и найти человека без тюрбана и с большой шишкой на голове.

— Скажите им, чтобы они искали человека с признаками сотрясения мозга, — сказал Руперт. — Миссис Пембрук сильно ударила его по голове, а статуя была из крепкого камня.

Бичи бросил на него мрачный взгляд, но ничего не сказал, что сделал позднее, когда они отправились домой. Уже Давно наступила ночь, и они ехали следом за эскортом из полицейских и слуг, сопровождавшим миссис Пембрук.

Секретарь приостановился и сказал:

— По-моему, я ясно объяснил, что миссис Пембрук следует всеми силами оберегать от неприятностей и огорчений.

— Она не любит, когда ее оберегают. Она бурно протестует, она не хочет, чтобы с ней обращались как с ребенком.

— Это не оправдывает вашего отношения к ней, как к одному из ваших отчаянных приятелей, — сказал секретарь. — Вам не приходило в голову, что поблизости могли прятаться другие негодяи, и вы должны были немедленно позвать на помощь? Прежде чем ввязываться в драку вам следовало подумать, что на нее могут напасть, ее могли убить или еще хуже.

Руперт резко остановился.

— Что, по-вашему, могло быть хуже ее гибели?

— Я полагал, что передал вам мнение и пожелания мистера Солта относительно исчезновения мистера Арчдейла, — сказал Бичи. — Думаю, я выражался достаточно понятно.

— Да, — ответил Руперт. — Я рассказал об этом миссис Пембрук.

— Вы рассказали… — После паузы, сдерживая возмущение, Бичи продолжил: — Вы не могли передать ей наши подозрения о… э… местах сомнительной репутации. Это одна из ваших шуток, полагаю?

— Она заявила, что ее брат не может находиться в борделе или опиумном притоне и что я ни в коем случае не должен его искать в таких местах. Я подчинился, как и был обязан сделать. Вы же мне сказали, что я не должен расстраивать ее, разве не так?

Последовало гневное молчание, так хорошо знакомое Руперту.

Он не в первый раз заставлял собеседника замолчать, и этот не будет последним. Далее они шли молча, и Руперт думал, сколько еще у него остается времени до того, как Солт отошлет его в пустыню.

Несмотря на то что леди хорошо охраняли, Руперт следовал за кортежем всю дорогу до ее дома.

Он задержался, наблюдая, как охранники занимали сторожевые посты вокруг дома, затем распрощался с Бичи и дальше пошел один.

Было темно, и Руперт знал, что разумные люди не выходят на улицу после наступления темноты, но безопасный путь никогда не привлекал его.

Он шел той же дорогой, по которой они с миссис Пембрук проезжали два дня назад. Даже ночью он без труда нашел дом лорда Ноксли, ему лишь пришлось останавливаться несколько раз, чтобы успокоить подозрительных полицейских, армейских часовых и бдительных привратников.

Улицу перегораживали ворота, но он запомнил пароль. Сторож сказал что-то непонятное, на что Руперт ответил: «Ла илаха ила ла».

Все же следовало бы заняться изучением языка, подумал он. В этом он видел и светлую сторону — учиться арабскому у миссис Пембрук было бы приятнее, чем греческому и латинскому у занудных учителей.

Наконец после того, как он несколько раз старательно произнес «послание от мистера Солта» и «британский консул», его впустили в дом его милости. Это было нарушением правил, как позднее понял Руперт. Однако ему повезло — его появление совпало с бурной вспышкой гнева ревнивой молодой женщины.

Смуглую красавицу, которую он заметил во время первого посещения, звали Джуман. Она бушевала на галерее, когда услышала, как он зовет привратника. Она впустила Руперта и вскоре на ломаном английском языке, сопровождаемом выразительными жестами, поведала ему свою историю.

Лорд Ноксли купил ее у работорговца на рынке. Желая угодить красивому иностранцу, спасшему ее от жизни с более старым и менее привлекательным хозяином, она усердно учила английский язык. Поскольку Джуман к тому же была чрезвычайно красива, его милость позволил ей угождать ему. В результате у нее появилась надежда — как это нередко случается с женщинами — на прочные отношения, предпочтительно скрепленные брачными узами.

Ее надежды рухнули вчера, когда его милость покинул Каир и отправился на поиски брата английской леди.

Покинутая Джуман все еще сердилась. Вот почему она сказала привратнику, что он должен впустить в дом человека из консульства. Вот почему она рассказала Руперту о всех личных делах своего господина. И вот почему она предложила продемонстрировать ему и другие таланты, которыми она обладает, кроме умения подслушивать. Джуман была чрезвычайно настойчива. Руперту потребовалось вся его решимость, чтобы избавиться от нее.

Он еще долго удивлялся своей неуступчивости. В конце концов, смуглые красавицы не падают в буквальном смысле вам на колени каждый день. Когда с неба сваливаются такие дары, только грубый невежа откажется от них. Хотя Руперту вполне хватало недостатков, грубости среди них не было.

«Дурной признак», — сказал он себе. Затем повернулся на бок и уснул. Ему снились разгневанные зеленоглазые богини в тюрбанах.

В то время когда Руперт видел сны, Гази со своими людьми собирался отправиться в Восточную пустыню.

Они нашли двоих людей, ограбивших Ванни Аназа, отобрали у них папирусы и другие произведения древнего искусства, которые те украли, и избивали их до тех пор, пока они не рассказали им, что произошло в доме торговца.

Как скоро понял Гази, они были обыкновенными ворами, которых наняли, чтобы отвести подозрения от Дюваля и чтобы предыдущая кража папируса казалась одним звеном в цепи обычных преступлений. Поскольку воры почти ничего не знали, Гази мог бы сохранить им жизнь. Но они допустили страшную ошибку — убили Ванни Аназа, полезного и ценного человека. Гази удавил их.

Основываясь на том, что узнал от них, Гази вскоре получил сведения от других людей. В течение нескольких часов он узнал все, что хотел узнать.

Похитители со своим пленником плыли на какой-то лодке. Папирус везли отдельно, по суше. Встреча была назначена в деревне к югу от Миньи, более чем в ста пятидесяти милях вверх по реке.

Гази соответственно разделил своих людей: одна группа будет преследовать похитителей, другая — следовать за папирусом. Эту он возглавлял сам. Похитители явно были не самыми умными и предприимчивыми из наемников Дюваля. С другой стороны, Фарук, охранявший папирус, отличался проницательностью, хладнокровием и остротой ума.

Гази с нетерпением ждал встречи с достойным противником.

Глава 7

Пятница, 6 апреля

— Уехал?! — Миссис Пембрук вскочила с дивана, взмахнув черными шелками и чуть не столкнув со столика серебряный поднос, на котором стоял ее завтрак.

Кофе заплескался в чашках, а фатирах начал сползать с тарелки, но Руперт вовремя удержал поднос и спас его Драгоценное содержимое.

Она направилась к полке с деревянными фигурками, а Руперт взял кусок сдобного хлеба и, щедро намазав его медом, с легким вздохом наслаждения вонзил в него зубы. С недавнего времени фатира стала его любимым египетским лакомством. Но не только в этом заключалось наслаждение данным моментом.

Миссис Пембрук гневалась. И каждое ее резкое движение позволяло ему видеть стройные, обтянутые чулками ноги и изумительные лодыжки.

— Из всех самонадеянных… — начала она. — Я едва ли могу верить… — Она замолчала, и он перевел взгляд с ее ног на ее лицо и увидел, как она пытается сдержать гнев… и это ей не удается. Слава Богу!

Мало что возбуждало его так, как миссис Пембрук в гневе. В ее глазах, устремленных на крохотные фигурки египтян, пылало зеленое пламя. Ее прекрасная грудь, идеальные формы которой не мог полностью скрыть унылый траур, вздымалась как морские волны в бурю.

— Полагаю, у Мерзавца Нокса не хватило времени для нежного прощания, — сказал Руперт. — Ему надо было выманить злодея из норы.

— Он знал, кто это, — сдержанно заметила Дафна.

— Я только сказал, что его слуга упомянул француза по имени Дюваль. — Руперт рассказал ей о своем ночном посещении дома Мерзавца Нокса, но без излишних подробностей. Под слугой не подразумевалась полуодетая смуглая красавица.

— Сегодня утром я говорил о нем с Солтом и Бичи, — продолжал он. — Их описание подходит к портрету негодяя. Дюваль — один из ближайших друзей французского консула. Он презирает англичан. Солт говорит, что он все еще не может простить англичанам Розеттский камень. Кажется, он искренне убежден, что камень по праву принадлежит Франции.

— Дюваль, — повторила Дафна. Она металась по комнате, и шелк шуршал, касаясь ее ног. — Я однажды видела его на обеде в шведском консульстве. Среднего роста, темноволосый, элегантный или, скорее, скользкий тип, хотя, надо отдать ему должное, с утонченными манерами.

— Солт и Бичи говорят, что Дюваля вообще считают прожженным типом. Но недавно он потерпел ряд крупных неудач.

— Неудачи уродуют некоторых людей. — Дафна повернулась к Руперту, ее лицо помрачнело. — Они озлобляются и становятся беспокойными, подозрительными. Они замыкаются в себе, теряют всякое представление о реальности. Они не переносят удачливости других.

Руперт кивнул. По ее обеспокоенному выражению, как и по словам и серьезному тону, он догадался, что она знает это по собственному опыту. Он уже давно догадался, что она далеко не так глубоко скорбит по своему мужу, как это показывает ее траур.

Дафна снова подошла к дивану:

— В таком состоянии трудно размышлять здраво.

— Между тем Дюваль пронюхал о вашем брате и папирусе. Он не доверяет англичанам и легко приходит к мысли, что английский ученый знает больше, чем говорит.

Она села на диван на этот раз на расстоянии вытянутой руки от него.

— Три человека уже мертвы, об этом мы знаем. Все они невинные свидетели. Этот человек, должно быть, безумен.

— В любом случае он опасен, — сказал Руперт. — Я думаю, поэтому Мерзавец Нокс не терял времени. Он отплыл вчера утром на своем судне. «Мемнон» большое судно, внушительное и хорошо известное, как мне сказали. Он постарался, чтобы все в порту узнали, что он отправляется искать вашего брата. Без сомнения, он намеревался испугать француза. У него получилось. По дороге сюда я остановился у дома Дюваля. Кажется, он неожиданно покинул Каир вчера после полудня.

Дафна ничего не сказала. Руперт налил ей кофе. Она взяла чашку и сидела, глядя на нее.

— Надеюсь, вы понимаете, это очень хорошо, что Дюваля нет в Каире? — сказал Руперт. И мысленно добавил: «И Мерзавца Нокса тоже». — Вы же не хотите превратиться в заложницу, тогда ваш брат не осмелится сбежать.

Дафна подняла на него глаза:

— Я это понимаю. Беда в том, что я знаю, что Майлса нет в Каире, и не могу спросить лорда Ноксли, куда эти ужасные люди увезли брата, ибо лорд Ноксли тоже уехал. Я ходила кругами, понапрасну теряя силы, в то время как, имея хотя бы какие-то сведения, я могла бы в чем-то преуспеть.

— Ему это даже в голову не могло прийти. Он думает, что вы в ожидании послушно сидите дома в безопасности, под охраной большого глупого быка из консульства. Однако поставьте себя на место Мерзавца Нокса, — у него созрел блестящий план: не терять времени, разгадать тайну, спасти. Вернуться с братом и ценным папирусом под всеобщие аплодисменты. Леди зарыдает от благодарности… и дарует свое… э… сердце доблестному рыцарю.

Дафна выпрямилась.

— Другая леди, вероятно, — сказала она, — но не эта.

— О, мне тоже не хотелось так думать. — Руперт, конечно, на это и рассчитывал. Он надеялся, что она слишком умна, чтобы смириться с пассивной ролью, предназначенной ей Мерзавцем Ноксом.

Руперт видел, что она готова к сопротивлению. Дафна думала, что он тоже недооценивает ее.

— Как я понимаю, мы отправляемся вслед за ними? — спросил он.

Дафна взглянула на него, и ее напряженность спала, губы сложились в жалкую улыбку, но она взяла себя в руки и вскинула голову:

— Конечно, мы отправляемся вслед за ними.

Именно этого он и ожидал, но все равно его сердце бешено забилось.

— Я так и думал, — спокойно сказал он. — Ну так что же вы предпочтете, мадам, — лодку или верблюда?


Воскресенье, 8 апреля

Спустя два дня Дафна стояла на пороге своей расположенной на корме каюты, остро ощущая присутствие мистера Карсингтона за спиной.

— Ну и как? — спросил он.

— Здесь вполне… достаточно места, — ответила она. «Слишком мало места, — думала она, — слишком много людей».

Судно было дахабейя — нильский вариант яхты. Мистер Карсингтон, удививший ее своими знаниями древней мифологии, назвал ее «Изида» в честь египетской богини, по всему свету искавшей тело своего мужа.

«Изида» была большим удобным судном, которое могло похвастаться шестью каютами с необычно высокими потолками. Шейх Салим предоставил ее своему ученому (!!!) другу мистеру Карсингтону. Шейх позаботился, чтобы его высокому английскому другу не пришлось постоянно наклонять голову, от чего могла заболеть шея.

Если смотреть на «Изиду» с пристани, то ее размеры казались весьма внушительными, особенно при сравнении с другими судами. Чего, однако, нельзя было сказать о ее внутренних помещениях.

Дафна слишком поздно поняла, в каком ограниченном пространстве ей придется пробыть с мистером Карсингтоном в течение весьма неопределенного времени. Она совершила ошибку, избрав путешествие по реке.

На суше ей пришлось бы справляться лишь с песчаными бурями, капризными верблюдами и мародерством бедуинов. Но было уже поздно менять решение! Какую пользу принесет она Майлсу, если ее убьют, а путешествие по пустыне грозило иностранцам смертью. Отправиться в путь в сопровождении большого числа вооруженных людей было бы немного безопаснее, но, чтобы найти их, потребовалось бы слишком много времени.

Оказалось, что мистер Карсингтон мог творить чудеса. На то, чтобы нанять и снабдить судно всем необходимым, ушла бы не одна неделя. Он сделал это за два дня. Может быть, он все-таки был джинном?

— Ваши книги и тетради уложены в шкафы, — говорил ей джинн. — Большую часть вашей одежды и других необходимых вещей Лина взяла в свою каюту, она рядом с вашей. Остальные сундуки и ящики мы сложили в соседней каюте. Я не представлял, что вам потребуется так много вещей. Может быть, ваша коллекция маскарадных костюмов более обширна, чем я предполагал?

— Мы с Майлсом собирались поехать в Фивы. Мы уже все упаковали для поездки: лекарства, ковры, маты, сетку от москитов, зонтик, фонарь, метлу и свечи, все, что требуется каждый день. А в остальных сундуках в основном его вещи.

Дафна осторожно повернулась и направилась по узкому проходу дальше по коридору. Она заглянула в заставленную багажом каюту горничной, Лина будет спать в каюте Дафны. Однако Дафна не могла день за днем оставаться в каюте с ней или с кем-либо другим остальное время суток. Лишенная уединения, Дафна чувствовала бы себя как зверь в клетке. И та и другая женщина также не могли находиться на палубе целый день. Обычаи и полуденная жара не позволяли этого.

«Я буду работать день и ночь», — пообещала себе Дафна. Иероглифы требовали всего ее внимания, не допуская тревожных мыслей и желаний. Она не позволит себе терзаться мыслями о Майлсе. Не станет сожалеть о потерянном времени. И самое главное, она не будет обращать внимания на… достоинства мистера Карсингтона.

Она хотела бы не обращать на него внимания и сейчас, но эта задача была выше ее душевных сил.

Формально Руперт был полностью одет. Но он развязал шейный платок и расстегнул пуговицы сюртука и жилета. Дафна не могла оторвать взгляда от его шеи и бронзового треугольника на его груди. Она помнила жар и тяжесть его тела, прижатого к ее спине там, в пирамиде.

Было невозможно подавить трепет от сознания близости его высокой фигуры. Ей требовалась вся сила воли, чтобы не дать воли рукам. Один шаг, и она коснется этого мускулистого тела.

Дафна проскользнула мимо него к двери каюты, предназначенной для багажа.

— Мы собирались провести некоторое время в Фивах, изучая монументы и гробницы, — торопливо продолжала она. — В этих сундуках находятся секстант Майлса, кипрегель, хронометр, большой и малый телескопы, барометр и рулетка. И его одежда. Похитители, как вы помните, не дали ему времени собраться. — При этих словах ее голос чуть дрогнул.

— Мы найдем его, — пообещал Руперт.

— Да, мы должны. — Живым, надеялась она.

— Дюваль лишь на несколько дней опередил нас. И помните, ваш брат представляет для него большую ценность.

— Пока похитители не узнают правду, — возразила она.

— Он ученый, — сказал Карсингтон. — Он должен знать, как держать их в неведении, заставить поверить, что они должны хорошо с ним обращаться, если хотят найти свои сокровища. На их месте я бы не рисковал, а взял его в Фивы, чтобы он помог найти гробницу.

Он умеет пользоваться непонятным для других научным жаргоном и мог бы месяцами водить их по пустыне в ее поисках. Или он мог бы заставить их копать в любом месте. Такие раскопки занимают недели. Так что, как видите, время работает на нас.

Эти слова извлекли ее ум из мрачных глубин. Несмотря на то что Арчдейл не был ученым, весь мир считал его таковым, и в любом случае Майлс был далеко не дурак.

— Да, я это знаю, — сказала она, — или должна знать. Просто… — Она вспомнила, какой женщиной была неделю назад. Тогда все ее помыслы были устремлены на решение научной загадки.

Дафна посмотрела на Руперта, в его черные глаза, в которых ей, читающей на многих языках, было так трудно что-либо понять и так легко было утонуть.

— В отличие от вас я не привыкла к бурной жизни, — сказала Дафна. — Мой ум работает с ровной, размеренной скоростью. Возможно, в некотором отношении я вела жизнь, подобную жизни тех женщин, которые заперты в гаремах. Они плохо приспособлены к внешнему миру.

— И это все? — Он широко улыбнулся. — Не надо волноваться, я позабочусь о вас.

Руперт стоял так близко, что стоило ей лишь немного сдвинуться, и ее тяжелые одежды, скрывающие фигуру, коснулись бы его.

Ему нравилось это судно. Каюты совсем рядом, узкие, полутемные проходы. И качающаяся палуба, на которой она легко может оступиться и ее надо будет поддержать.

Дафна направилась к носовой части судна.

— А это моя каюта, — сказал он, указывая на дверь.

— Я так и подумала. — Она торопливо прошла мимо к передней каюте.

Руперт нагнул голову и вслед за ней вошел внутрь.

— Это, как видите, салон, — сказал он. — Не помню, как он в этой стране называется.

— Он называется «ка-а».

— Скажите еще раз.

Пока она произносила слово, Руперт с серьезным видом изучал ее губы. Нижняя чуть более пухлая, чем верхняя, как будто она соблазнительно надула губки.

— Это несложно, — сказала Дафна. — Вы сумеете произнести это, если постараетесь.

— Ка, — сказал он. Она показала на горло.

— Еще слог. Вы издаете звук здесь, в глубине горла.

Он взглянул на ее горло, на те едва видимые соблазнительные один или два дюйма белой кожи над строгим воротничком ее черного платья. Кожа оказалась бы такой гладкой, если дотронуться до нее языком. И ее лицо коснется его лица… и он будет упиваться ее ароматом. Он наклонился.

Яхту качнуло. Он упал на Дафну, а она упала назад, на диван.

Одну божественную минуту она лежала под ним, ее великолепная грудь прижималась к его груди. Его сердце бешено заколотилось, а тело пришло в полную готовность. Руперт приподнял голову и посмотрел на нее. Она уставилась на него широко раскрытыми, потемневшими, как вечнозеленый лес, глазами. Он чувствовал ее дыхание на своей коже и слышал, как она тихо и учащенно дышит. Ее губы полуоткрылись. Он наклонил голову.

Она толкнула его в грудь и сердито приказала:

— Отпустите! Отпустите меня, вы, неуклюжий увалень! Кто-то сюда идет!

И только тут он услышал шум голосов и шаги за дверью. Руперт вскочил на ноги и помог ей сесть. Он вышел, закрыл за собой дверь и, пытаясь успокоиться, сделал несколько глубоких вдохов. Терпение, посоветовал он себе. Здесь требуется длительная осада, а не внезапное нападение. И дав время своему телу успокоиться, вышел на палубу.

Там он увидел улыбающегося шейха Салима, ожидавшего его.

Шейх пришел осмотреть судно и пожелать им доброго пути. Он привез двух огромных котов, чтобы не плодились крысы, которых мистер Карсингтон тотчас же окрестил Гогом и Магогом. Шейх привез и другие подарки, в том числе угощение. Ему было жаль расставаться со своим ученым (!!!) английским другом, сказал он. Чтобы утешиться, он решил устроить пир, они вместе приятно проведут время, пока «Изида» не достигнет Старого Каира, где ему придется их покинуть.

Дафна очень удивилась, когда шейх пригласил и ее, ибо обычно женщин за стол не приглашали. Однако, как он объяснил, кто-то ему сказал, что «у англичан иные обычаи». Он был чрезвычайно любезен, вовлекал ее в разговоры и восхищался ее знанием арабского языка.

Дафна прекрасно понимала, что это не простая любезность. Глубоко тронутая его вниманием, она решила сделать ему на прощание более щедрый, чем обычно, подарок. Она велела мистеру Карсингтону подарить шейху Салиму комплект прекрасных пистолетов.

Шейх сошел на берег, а Руперт остался на палубе. Дафна вернулась в салон, затем вышла и направилась в свою каюту. Потом снова вернулась в салон. Села. Встала. И снова села. Она не могла решить, что ей делать. Разве не трусость провести остаток дня и ночь, прячась в своей каюте? Не могла же она всю жизнь прятаться от него.

Но Дафна с волнением думала, что при первой же возможности она наверняка не справится с безудержной страстью.

«Боюсь, ты немного несдержанна, Дафна». — «Прости». — «Это твоя молодость. Я знаю, со временем ты научишься управлять своими страстями».

Она не знала, пока Верджил не сказал ей. Раньше ей никто не говорил, что они, ее желания, неестественны и должно строго управлять ими. Никто бы не смог догадаться, насколько неуправляемыми они оказались, эти порочные страсти: вспыльчивость… нетерпение… безумное желание, такое же неутолимое, как голод или жажда.

В определенные минуты желание становилось невыносимым.

Так приятно было чувствовать на себе большое крепкое тело. Но это было нехорошо, она знала. Это были животные чувства, животные желания, все инстинкты приготовились к нападению…

Дверь распахнулась.

— Вы этого добились, — раздался его звучный голос. — Я думал, что ничто не может потрясти меня, но вы этого добились.

Ее бросило в жар, но ее тут же охладила накатившая волна стыда.

— Я…

— Они были изготовлены Джоном Ментоном. — Карсингтон тяжело опустился рядом с ней на диван. — Я чуть не зарыдал.

— Вы… они… я не… — Она перевела дыхание и приказала себе думать. — Кто такой этот Джон Ментон? — Удалось ей выдавить из себя.

Руперт широко раскрыл глаза. Лучи солнечного света, пробивавшиеся сквозь ставни, смягчали выражение его лица. На минуту свет и изумленное выражение на его лице Сделали его похожим на невинного мальчика, каким, Должно быть, он был когда-то. Очень давно.

— Кто такой Ментон? — повторил он. — Кто такой Ментон?

— А я должна его знать? Он некоторое время смотрел на нее.

— Вы сказали, что вели тихий образ жизни, — сказ он. — Случайно, не в пещере? Или в монастыре?

Дафна сложила руки на коленях.

— Я говорила вам, что люблю книги. Я мало где бывала.

— Вы когда-нибудь посещали Лондон?

— Да, конечно. Розеттский камень находится в Британском музее, не так ли? Как и голова Мемнона. Естественно, я часто ездила в Лондон слушать там лекции. Так я познакомилась с вашей кузиной мисс Сондерс.

Он покачал головой:

— Ваше невежество выше всякого понимания. Даже кузина Трифена знает, что братья Ментон с Довер-стрит — самые лучшие оружейники во всей Англии, а может, и во всем мире. Надеюсь, пистолеты не принадлежали вашему брату. Он может отречься от вас, и я не буду осуждать его.

— Перед отъездом из Англии мы накупили кучу подарков, — сказала она. — Мистер Бельцони высказался очень ясно на этот счет. Один из его конкурентов, знаете ли, упустил свой шанс завладеть головой молодого Мемнона, потому что оскорбил местного вождя пустяковым подарком — бутылкой с анчоусами.

На лице мистера Карсингтона появилось трагическое выражение.

— Между бутылкой с анчоусами и парой самых лучших пистолетов Ментона большая разница.

— Я это знаю, — сказала Дафна. — Майлс действительно говорил мне, что пистолеты предназначены для людей, оказавших нам особо важную услугу. Шейх Салим по меньшей мере избавил нас от заключения в темнице и, возможно, короткого путешествия к палачу. Он нашел для нас яхту перевернул землю и небо, чтобы помочь вам снарядить ее. Более того, с его стороны было очень мило и благородно пригласить меня на обед и лично поговорить со мной. Руперт пожал плечами:

— Он мог бы разговаривать с вами с самого начала, но считал это неприличным. Узнав, что английские обычаи позволяют ему беседовать с леди, он был только рад воспользоваться этим. Он сказал, что никогда не думал, что женщина может быть так разумна. А я никогда не догадывался, что в нем столько прорех.

— Да что вы в самом деле поднимаете шум из-за пары пистолетов? — возмутилась Дафна. — Разве вы не видели, как он был доволен?

— Конечно, он был доволен. А кто бы не был? Эти были самыми лучшими у Ментона. Мне давно хотелось иметь такие.

— В таком случае я могу предположить, что у вас уже есть пара. Или вам требуются еще несколько? Сколько всего пистолетов нужно мужчине?

Он вздохнул:

— В последнее время я не могу похвастаться своим финансовым положением.

— О, — сказала она. Ей хотелось сказать еще многое, вернее, спросить. Дафна сознавала, что почти ничего о нем не знает. Но не принято говорить о деньгах, если имеешь дело не с деловым человеком. Она опустила глаза и смотрела на свои руки в надежде, что ничем не проявила вульгарного любопытства.

— Однажды, когда отец вызвал меня в свой кабинет, что всегда приводило меня в ужас, он сказал, что, если я не могу жить по средствам, меня ждет долговая тюрьма. Он говорил абсолютно серьезно. Всем известно, что угрозы лорда Харгейта никогда не бывают пустыми. Я подумал, что долговая тюрьма — это неволя.

— Поэтому вы научились экономить. Мне, как и Майлсу, не помешали бы такие уроки. Ему даже больше, чем мне. Он понятия не имеет, что разумно, а что нет. Если бы он понимал, мы бы, возможно, теперь не оказались в таком положении.

Мистер Карсингтон снова пристально посмотрел на нее.

— Понимаю, — сказал он, а она подумала, что же именно он понимает. — Это многое объясняет. Всем известно, что местные шишки предпочитают получать от европейцев подарки в виде огнестрельного оружия. Вашему брату и в голову не приходило, на что можно употребить такое оружие.

— Конечно, он не подумал об этом. Если бы вы знали Майлса… — Ей было трудно говорить.

— Скажите мне, — попросил мистер Карсингтон, — если бы в тот день в лавке Ванни Аназа были вы, стали бы вы торговаться?

Это была не очень удачная попытка. Руперт не знал, вызовет ли она возмущение, но миссис Пембрук едва сдерживала слезы, и было необходимо чем-то отвлечь ее. Этот вопрос первым пришел ему в голову.

Она моргнула, вытирая блестевшие на ее зеленых глазах слезы.

— Стали бы? — настаивал Руперт. — Подумали бы вы «Вот хороший подарок для Майлса» и сказали бы Аназу «Я беру это», не задумываясь над тем, какую сумму составят эти пиастры, кошельки и прочее, если перевести их в Фунты, шиллинги и пенсы?

Дафна размышляла, водя глазами из стороны в сторону, словно читая собственные мысли.

— Ну… возможно… — Она покраснела. — Да, вероятно. Папирус был великолепен, устоять было почти невозможно.

— Это было произведение искусства, как вы мне говорили, превосходного качества. Другими словами, папирусный вариант искусства Ментона.

— О да, — подтвердила Дафна, и в ее голосе слышалось сожаление. — Мне жаль, что вы не видели его. Цвета. Изображение. В «Описании Египта» есть красочное воспроизведение прекрасного папируса, но оно и наполовину не так совершенно.

Она продолжала описывать папирус, ибо он, в чем Руперт был уверен, принадлежал ей, и каждое ее слово подтверждало то, что он начал подозревать еще тогда, когда она опустилась перед столиком в ка-а ее каирского дома и обнаружила пропажу.

Она описывала изображения, некоторые были расположены в квадратах, большинство в длинных строчках над колонками знаков. Она называла легко узнаваемые имена одних богов и высказывала предположения относительно других.

Должно быть, Дафна поняла, что рассказала слишком много, потому что остановилась, не закончив фразу, и объяснила:

— Я сделала для Майлса копию, вот почему помню так много деталей.

— Это огромный труд. Могу поклясться, что вы, должно быть, самая преданная из сестер.

Порозовевшие скулы выдали ее.

— У него всегда был плохой почерк и становится все хуже. У Майлса должен быть секретарь, заменяя его, я имею возможность делать что-то полезное. И конечно, при этом очень много узнаешь.

Если бы она побольше вращалась в обществе, подумал Руперт, она бы умела лучше лгать. Он не совсем понимал, зачем она это делает. Однако было ясно, что ей не хватало практики. Ей не пришло в голову спрятать свои книги или, например, перемешать их с книгами, принадлежащими брату.

Стоило лишь взглянуть на книги в ее шкафу, чтобы понять, что она владеет по крайней мере десятком языков.

Руперт сомневался, можно ли сказать то же самое о Майлсе Арчдейле.


Воскресенье, ночь

О Майлсе Арчдейле можно было рассказать следующее: он сидел на тонком, кишащем насекомыми тюфяке в грязной каюте убогого суденышка и смотрел на цепь, сковывавшую его ноги. Он прикидывал в уме, сколькими ударами и каким тяжелым орудием можно разбить ржавый металл, при этом не повредив собственные кости.

Судно, по-видимому, остановилось на ночь, что предвещало нашествие крыс и москитов. Жаль, что он не может научить крыс грызть цепи. Или его хозяев.

Бутрус, главарь, был настоящим зверем. Его обезображенное шрамами лицо напоминало Майлсу лицо древнего Сфинкса, особенно вдавленным носом, делавшим лицо плоским. На правой руке на месте мизинца был обрубок. Хотя около полудюжины негодяев, находившихся на судне, не отличались привлекательностью, Бутрус превосходил их всех.

Майлсу разрешалось выходить на палубу, образно говоря, размять ноги только после наступления темноты и только с вооруженным сопровождающим. В первую ночь, когда его вывели, он пытался позвать на помощь. Бутрус ударил его рукояткой пистолета по голове, после чего Майлс некоторое время пролежал на палубе без сознания. Когда Майлс пришел в себя на омерзительном тюфяке, Бутрус посоветовал ему больше не устраивать такие шутки.

— Мы должны не убивать тебя, — в первую же ночь сказал ему Бутрус. — Мы должны не отрезать тебе язык, потому что он необходим. Мы не должны отрубать тебе руки. Но ухо? Несколько пальцев на ноге? Ступню? — Он улыбнулся, показывая редкие кривые коричневые зубы. — Мы должны сохранить тебе жизнь, но необязательно сохранять тебя всего целиком.

Майлс предположил, что они держат его ради выкупа. На третий день, когда судно продолжало плыть вверх по реке, он засомневался. Чем дальше они удалялись от Каира, тем более сложным становился обмен пленника и получение денег.

Они плыли по реке уже семь дней. Куда, черт побери, они везут его и зачем?

Солнце село, и наступающая ночь поглотила последние проблески света в каюте. Майлс сидел в темноте, его мысли от цепи на ногах устремились к его сестре. К этому времени она будет знать, что он попал в беду. Он надеялся, что она уже обратилась к Ноксли за помощью. Дверь отворилась, и он увидел слабый свет фонаря, и его обитель наполнилась тенями.

Фонарь держал Бутрус. За ним вошел один из его сообщников со знакомым деревянным подносом в руках. Пока Майлс ел свой ужин, Бутрус, как обычно, оставался с ним. Очевидно, для того, чтобы пленник не утаил единственное орудие, необходимое для еды — деревянную ложку. Без сомнения, они боялись, что он воспользуется ею как оружием или средством для побега, может быть, размахивая ею, пока похитители не умрут от смеха.

— Где мы? — спросил Майлс.

Он задавал этот вопрос каждую ночь. И каждую ночь Бутрус смеялся над ним. В эту ночь он тоже засмеялся.

Однако в эту ночь Майлсу надоела их игра. Несмотря на то что он не говорил на арабском так гладко и естественно, как Дафна, он понимал арабскую речь лучше, чем можно было ожидать. Особенно имея дело с грубыми невеждами, как этот.

— Может, рискнуть и догадаться? — сказал Майлс.

— Кому это надо, инглизи? — пожал плечами Бутрус.

— Мы плыли с относительно постоянной скоростью, начиная с понедельника. Это подсказывает мне, что большую часть пути ветер был попутным, и у нас достаточно провианта. — Он быстро вычислил. — Минья. Я полагаю, мы недалеко от Миньи. — Эти места, если он правильно запомнил, пользовались дурной репутацией.

Бутрус кивнул.

— Я слышал, что ты очень ученый человек, — сказал он. — Твой ум не удивляет меня. Еще немного, и мы доставим тебя в тихое место. Там, если ты будешь таким же мудрым, как и ученым, ты сделаешь то, что от тебя требуется.

— А я что-то должен сделать? — спросил Майлс.

— Может, сделаешь, а может, и нет, — пожал плечами Бутрус. — Может, будешь неразумным и откажешься. Мне от этого будет лучше, потому что я еще никогда не пытал ни одного инглизи, и мне тоже хочется стать более ученым.

— Честолюбивый человек, как я понимаю, — заметил Майлс. — Весьма похвально.

Ему говорили, что арабы не понимают иронии или сарказма. Он не мог определить, относится ли это к Бутрусу.

Злодей лишь передернул плечами и сказал:

— Скоро мы придем в то место, где тебя ждут какие-то феранза. У них что-то есть, что ты должен прочитать.

«Феранза». Не «феранджи» — не франки, под которыми подразумевались любые европейцы. «Феранза» — это французы.

— Там написано на старом языке этой страны, — продолжал Бутрус. — Папирус.

— Хммм, — промычал Майлс. Он не решался что-либо сказать, пока не соберется с мыслями.

Ноксли упоминал, что у него трудности с французами и их агентами. Бельцони также имел несколько неприятных столкновений с ними.

Эти отношения превосходили обычное соперничество, настолько напряженными они были. Это безумие! Неужели французы искренне верили, что он сможет прочитать папирус? Должно быть, Бутрус неправильно понял.

Майлс осторожно сказал:

— Это трудно сделать без моих записей.

— Когда я буду пытать тебя, может, ты и вспомнишь, что у тебя там в записях. Может, хочешь послушать, как я буду это делать?

Майлс обдумывал, возможно ли убить кого-нибудь деревянной ложкой, ибо становилось очевидным, что он должен что-то предпринять, и сделать это быстро…

И в этот момент раздались крики.

Он услышал тяжелые торопливые шаги по палубе и лязг оружия. Бутрус вскочил и бросился к двери. Она распахнулась как раз в тот момент, когда судно сильно качнуло. Бутрус упал на спину. Какой-то человек ворвался в каюту, за ним второй. Прежде чем фонарь опрокинулся, Майлс успел увидеть блеск кинжала. Фигура направилась к нему. Он подставил свои связанные цепью ноги, и человек свалился на пол. Кинжал поднялся и опустился. Раздался крик и неожиданно замолк. Последнее, что увидел Майлс, был блеск металла, занесенного над его головой.

Глава 8

Кинжал вонзился в диван, стоявший рядом с Майлсом, затем снова навис над ним. Судно тряхнуло, и нападавший покачнулся. Майлс не увидел, что произошло потом, он лишь услышал звон металла о металл. Затем кто-то вскрикнул и сразу же замолк. Какое-то ворчание. Звук падающего тела. В каюте наступила тишина, а снаружи продолжалась драка.

Майлс попытался нащупать оружие. Нашел кинжал и стал осторожно пробираться к выходу. Стараясь не производить ни малейшего шума, он двигался, боясь споткнуться о лежавшие тела.

Он был недалеко от двери, когда судно содрогнулось. Майлса швырнуло на дверь, о которую он ударился головой. Он слышал, как трещало и ломалось дерево: они шли ко дну.

Шум, производимый людьми на палубе, мгновенно затих. Несколько тихих голосов, незнакомых ему, говорили по-арабски. Всплеск. И больше никаких голосов. На всякий случай он немного подождал. Ему показалось, что он слышит шаги, но, возможно, это разваливалось на куски судно.

Майлс все же вышел наружу и увидел, что наклонившаяся палуба почти пуста. Он различил две темные фигуры в шлюпке, привязанной к борту. И больше никого.

Маленькая лодка давала ему шанс добраться до берега живым. Он не умел плавать, к тому же цепи увлекут его на дно. Надо было быть дураком, чтобы ждать спасения. Местные жители не отличались милосердием, возможно, они были друзьями его похитителей. Кем бы ни были нападавшие, они могли быть лишь конкурирующей бандой разбойников. Скоро явятся грабители, чтобы вытащить все, что можно. Или они уже здесь. Вот эти двое в лодке, например.

Если он не отберет у них лодку, он покойник. Ноги скованы, единственное оружие — небольшой нож, шансы на успех невелики.

Он должен рассчитывать только на свой ум. Майлс запустил руки в свои грязные волосы, заставив их встать дыбом. Затем издал душераздирающий стон. Фигуры в лодке замерли. Он медленно приближался к ним, громко бряцая цепью и завывающим голосом мстительного призрака читал монолог из «Макбета». Отчаянно вопя, они вывалились за борт.

В понедельник «Изида» лишь незначительно продвинулась вперед, ветер не благоприятствовал им. Раис, капитан, заставил команду тащить судно бечевой, но это только не давало течению сносить его назад. О продвижении вперед, казалось, сейчас не могло быть и речи.

Вопреки спорам Тома и Лины о знании нужных слов Руперту удалось поговорить с Раисом Рашадом, который оказался полезным в нескольких отношениях. Предоставив Лине и Тому возможность ссориться из-за того, какой ветер самый опасный, Руперт вернулся к мыслям о миссис Пембрук. Задержка не обрадует ее. По словам Лины, леди не спала. Однако она не пришла в салон к завтраку, и ему не терпелось увидеть ее.

Прошлой ночью они с Томом легли спать намного позднее женщин. Руперт оставался на палубе еще долгое время после того, как команда уснула, якобы чтобы убедиться, что судно хорошо охраняется. На самом же деле ему необходимо было охладиться, хотя понизившаяся вечерняя температура мало чем могла помочь ему, страдающему от совсем иного жара.

Это был жар желания раздеть ее, желания прикоснуться к ее коже, желания овладеть ею.

Эти желания, терзавшие его, вспыхнули, когда он упал на нее, а может быть, в большей степени от податливости мягкого тела, лежавшего под ним, от соблазнительного, как сочный персик, рта с дразняще припухлой нижней губой и глубоких, как океан, зеленых глаз и от того, как она смотрела на него.

Ее взгляд не прогонял его. Так, вероятно, смотрела Елена Троянская на Париса или Клеопатра на Антония. Из-за такого взгляда начинались войны.

Но это было не все. В то время как шейх Салим восхищался ее владением арабским языком и удивлялся ее уму, Руперту хотелось раздеть ее. Когда он размышлял об этих книгах на разных языках, стоявших в ее шкафу, ему хотелось раздеть ее.

Он не знал, да и не хотел знать почему. Она возбуждала его настолько сильно, что он полночи не мог уснуть. Длительной осады ему не выдержать, решил он, направляясь к каюте на корме.

Он застал ее стоящей на коленях и разбирающей кипы привезенных с собой книг. Дафна мельком взглянула на него, когда он постучал по косяку двери.

— Что-то случилось с яхтой? — спросила она. — Мы остановились, не так ли?

— Что-то случилось с погодой. Южный ветер. Если я правильно понял, его называют «хамсин».

Дафна побледнела. Плечи опустились, когда она наклонилась над книгами.

— О нет.

— Ничего не поделаешь, — сказал Руперт. — Ветер решительно против нас.

— Но эти разбойники опережают нас почти на неделю.

— Раис Рашад говорит, что противный ветер всегда дует в это время года. Это значит, что и другие суда на Ниле простаивают. И ваш брат, может быть, не намного опередил нас.

Лицо Дафны оживилось, щеки порозовели.

— Ну как же я не подумала об этом? — Она покачала головой. — Обычно я не даю воли своим чувствам. У меня ясный ум, и я рассуждаю логично, не позволяю себе поддаваться настроениям. И я не плакса. — Дафна потерла уголок глаза. — Это, — она раздраженно указала рукой на свое поразительное лицо, — это не я.

— Я знаю, в чем ваша беда, — сказал Руперт, усаживаясь на диван рядом с ней чуть ближе, чем предписывалось приличиями. — Беда в том, что у вас недостаточно братьев. Чем их больше, тем легче относиться к ним сдержаннее.

— Ваших братьев так часто похищали безумцы? Или к подобным вещам тоже можно привыкнуть?

— Нет, я думаю о разнообразии несчастных случаев. Нас пятеро, и всегда случалось то одно, то другое. Взять, к примеру, Алистера, у него была привычка попадать в дорогостоящие катастрофы, в которых непременно были замешаны женщины. Когда три года назад он уехал в Дербишир, мы не ожидали ничего иного и спокойно занимались своими делами. — Он помрачнел. — В действительности же все обернулось намного хуже.

— Это тот, который был тяжело ранен под Ватерлоо? — спросила она. — Боже мой! Что же произошло с ним в Дербишире?

— Он обручился, — мрачно сказал Руперт.

— О Боже! С неподходящей женщиной, как я догадываюсь?

— Нет, он обручился, — медленно, подчеркивая это слово, повторил Руперт, — чтобы жениться.

Дафна сложила на груди руки и посмотрела на него.

— Понимаю, — сказала она. — Брак — это страшная катастрофа.

— Ну, вы, естественно, смотрите на это по-другому. Думаю, он был святым.

Она с недоумением переспросила:

— Ваш брат?

Руперт махнул рукой, указывая на закрывавший ее с головы до ног траур.

— Все черное. Должно быть, он был замечательным, этот… э-э… усопший.

— О, вы имеете в виду Верджила, — сухо сказала она. — Он был ученым, уважаемым теологом.

Дафна снова занялась делом, засовывая как попало в шкаф книги, которые он так старательно расставил.

— Жаль, что он не дожил до этого путешествия с вами. Кажется, Египет в большой моде у ученых.

— Только не у Верджила, — процедила Дафна. Достаточно о Верджиле Пембруке. Если траур имеет какое-то отношение к умершему, Руперт готов съесть свои сапоги. Устрашающий черный цвет был маскировкой, как он и предполагал.

— Он мечтал отвезти меня в Святую Землю, — сказала Дафна.

— Уверен, это достойно…

— Знаю, мне следовало бы желать совершить паломничество, но мне это неинтересно. Если я должна мучиться от жары и неудобств, есть песок вместе с едой и проверять, нет ли змей и скорпионов, прежде чем надеть башмаки, то только ради подлинного увлечения. — Она с вызовом взглянула на него и захлопнула дверцы шкафа.

—Так вы испытываете непреодолимый интерес к руинам?

— Конечно, — с раздражением ответила она, — египетским руинам. Вот почему я здесь, а не в Святой Земле.

— Раис Рашад говорит, что мы совсем недалеко от Мемфиса. Мы можем нанять ослов и съездить туда. Мне говорили, что там есть часть разрушенного храма и мумия фараона, а неподалеку множество пирамид. Может быть, вы сможете найти кусок камня с письменами, которые невозможно прочитать.

Дафна не задумывалась над тем, что она ожидает найти в Мемфисе. Последние события заглушили все мысли об исследовании. Она лишь представляла себе смутную картину пустынного плато, похожего на Гизу, на котором сохранились монументы.

Она ехала рядом с мистером Карсингтоном по насыпной дороге, почти не обращая внимания на окружающее, чему имелось несколько причин. Одной из них был его внешний вид.

В это утро Руперт оделся подобающим образом, облачившись в одну из разновидностей восточной одежды. Он сменил тесный сюртук на свободную куртку, а облегающие панталоны — на широкие турецкие шаровары, заправив их в сапоги. Но теперь, когда они удалились от реки, он сначала снял красивую зеленую куртку, затем развязал шейный платок, за ним расстегнул бледно-желтый шелковый жилет и представил почти целиком свою рубашку, то есть нижнее белье, всеобщему обозрению.

Естественно, Дафна не могла оторвать от него глаз.

Ей следовало твердо указать, что это крайне неприлично: мусульмане очень стыдливы, и он должен уважать их чувства, даже если не считается с английскими правилами приличия. Она должна настоять, чтобы он снова оделся.

Дафна всегда больше, чем следовало, заботилась о приличиях.

Как непослушная девчонка, какой она когда-то была, она украдкой поглядывала на него. Дафна заметила, как рубашка обтягивает его широкие плечи и как под порывами ветра и солнечными лучами она превращается в развевающееся прозрачное покрывало. Дафна не могла отвести взгляда от его сильных рук и мощного торса. Ниже ей взгляд опускать не следовало.

Она все же исподтишка поглядывала на ту часть его тела, которая касалась седла. Широкие шаровары не могли полностью скрыть его узкие бедра. Ягодицы, без сомнения, были такими же упругими, как и все остальное.

Дафна почувствовала, как ей становится невыносимо жарко и она теряет сознание.

И тут вмешался Верджил, его образ и голос, возникшие в ее сознании, заставили ее похолодеть.

«Святой», так думал о ее супруге Руперт. О, сама святость! В течение всего своего замужества она никогда не видела Верджила без одежды.

Даже когда они занимались любовью, это происходило в темноте, и он был в ночной рубашке, и она была в ночной рубашке, и существовали правила, так много правил — слишком много для нее, для тех моментов, когда ей совсем не хотелось думать.

Дафна не хотела, чтобы Верджил снова занимал ее мысли. Она все еще сердилась, без всякой видимой причины сердилась, и это началось, как только она произнесла его имя еще раньше, на яхте.

Она помнила, как он устало закрыл глаза, когда она упомянула о Египте, и с какой терпеливой улыбкой он снова открыл их, и его терпеливый тон, каким он неизбежно говорил с ней, терпеливо объясняя, что все, что требуется леди знать о Египте, написано в Священном Писании — в Книгах «Бытие» и «Исход».

Но теперь она здесь и не позволит Верджилу испортить ей путешествие. В данный момент она ничего не может сделать для Майлса. Пока не переменится ветер, она будет либо беспокоиться о настоящем, либо переживать прошлое, либо разумно воспользуется обстоятельствами. Она оглянулась вокруг… и увидела, что мир изменился до неузнаваемости.

Они въехали в рощу финиковых пальм. Высокие стройные деревья произрастали из ковра ярко зеленевшей травы, усыпанной розовыми и пурпурными цветами. За рощей блестели пруды, возле которых козы следили за своими резвившимися козлятами. Над головой Дафны запела птица, к ней присоединилась другая. Наконец они спустились в заросшую травой низину.

Здесь, рядом с прудом, в котором отражались окружавшая его растительность и ослепительно голубое египетское небо, лежал лицом вниз громадный каменный фараон, его губы кривились в легкой загадочной усмешке.

Изумленная, Дафна соскользнула с седла, почти не сознавая, что делает. Она, прижав пальцы к губам, направилась к голове статуи.

— О, — прошептала она, — какая красота!..

До этой самой минуты Дафна даже не сознавала, как мало она знает о Египте, как мало она видела. Картинки в книгах поражали ее воображение, но она воспринимала их тайны, которые надо разгадать, после того как она решит загадку древней письменности.

Пирамиды были чудом, грандиозным достижением, которое полностью невозможно было осознать. Темные и пустые внутри, снаружи они представляли собой колоссальные груды камней. Они были усыпальницами, величественными памятниками мертвым.

Эта статуя около сорока футов длиной была не просто монументом. В ней открывалось искусство, доведенное до совершенства. Не возникало сомнений, что это камень, но фигура, с таким искусством высеченная из него, производила впечатление сотворенной из плоти и крови. Эта загадочная улыбка намекала на то, что он знает нечто недоступное пониманию простых смертных.

Она стряхнула с себя чары этого удивительного места и заговорила тем педантичным тоном, который помогал ей чувствовать себя в безопасности.

— Если я не ошибаюсь, его обнаружили в прошлом году. Геродот и Диодор считали, что это Рамзес Второй, известный также как Рамзес Великий. Предполагается, что он был установлен перед храмом Вулкана, или Пта, таково его египетское имя. Там же стояли статуи его царицы и четырех его сыновей.

Дафна прошла вдоль памятника и остановилась коло локтя. Она, наклонившись, заглянула под фигуру, чтобы рассмотреть знаки на охватывающем его талию поясе.

— Вот его картуш, — указала она.

— Не уверен, что для вас прилично рассматривать его картуш, — заметил Руперт.

Она поняла, что он имел в виду, и почувствовала, как краснеет от беспокоившей ее мысли, что по дороге он заметил, как она изучала строение его тела. Однако статуя так сильно притягивала ее, что все другие заботы испарялись от очаровывающей прелести загадочной улыбки фараона.

— Я рассказывала вам, — сказала она, присаживаясь на корточки перед статуей. — Это овал, в который заключена иероглифическая надпись. Видите, на его поясе. И на запястье. О, я вижу еще один на груди и один на плече. Может быть, их несколько, но я не уверена. Два кажутся основными.

— Значит, у него два имени? — спросил Руперт. — Или это имя и титул. Знаете, как у королей — его величество Георг Август Фредерик Четвертый. И у него еще множество имен: принц такой-то, герцог такой-то.

— Вполне возможно, — рассеянно ответила Дафна, ее взгляд и мысли были прикованы к одному из картушей. Она наклонилась еще ниже, чтобы рассмотреть его под другим углом, и волнение охватило ее. — Это знак солнца, точно. На коптском языке слово «солнце» — «ра» или «ре», если бы только знать правильную гласную! Но здесь три хвостика, связанных вместе, рядом со знаком в виде крючка. Такие же, как в картуше Тутмоса. Их сочетание должно составлять «мое» или «мес». Как я и думала, доктор Янг ошибался. Этот картуш никак не может принадлежать Маенуптесу, как он утверждал. Принадлежность статуи вне сомнений. Все согласятся, что это Рамзес Великий. Следовательно, знаки на картуше нужно читать «Рамзес» — торжествующе закончила она.

— Поразительно! — восхитился Руперт.

С бьющимся от возбуждения сердцем Дафна медленно выпрямилась. Охваченная азартом, она не сознавала, что рассуждает вслух. Она сказала слишком много и выдала себя. Но нет, не ему. Он не был ученым. Для него это, должно быть, бессмысленная болтовня.

Руперт стоял, скрестив на широкой груди руки. Под пристальным взглядом его черных глаз Дафна почувствовала неловкость.

— Дело не столько в том, что вы говорили, а в том, как вы это делали, — сказал он. — В тот самый первый день, когда вы обнаружили, что кто-то хозяйничал на вашем столе, вы утверждали, что работали над папирусом.

— Я вам говорила, я помогаю Майлсу.

— Вы точно знали, где что лежало.

— У него есть система.

Руперт улыбнулся и покачал головой:

— Вы выдаете себя. Когда вы отстаиваете свои убеждения, свои личные убеждения, у вас меняется голос, а в лазах появляется высокомерие, и вы совсем по-другому держите голову.

Неужели? Неужели она была так неосторожна?

— Не понимаю, при чем здесь то, как я держу голову, — казала Дафна.

— Это доказывает, что вы уверены в своих знаниях, вы говорите о знаках и звуках, — продолжал он, — переводите коптское слово «солнце», уверенно оспариваете Мнение знаменитого доктора Янга, поэтому я прихожу к единственно верному выводу…

— Майлс…

— Сомневаюсь. Вы рассказали мне, что находится в сундуках вашего брата. Вы даже не упомянули о его книгах. Странно, что знаток языков, ученый, не берет их в дорогу.

— Дело в том…

— Вы же, напротив, возите с собой удивительную коллекцию книг. На греческом, латинском, иврите, персидском, арабском, турецком, коптском языках, санскрите. И на более распространенных — немецком, французском, испанском, итальянском. Я ничего не забыл?

— По-видимому, нет, — мрачно ответила она. — Мне следовало присмотреться к вам повнимательнее.

— Так и есть, — сказал он. — Я кажусь таким удивительно проницательным только потому, что у нас в семье имеется фанатик иероглифов. Но кузина Трифена не похожа на вас, и не только потому, что она старше. Обычно ее невозможно понять. А вас даже я более или менее понимаю! Ее абсолютно неинтересно слушать, а вас я всегда слушаю с удовольствием. В вас так много страсти.

Дафна поморщилась:

— Вы не знаете, какая я обычно ужасная зануда.

— Я нахожу вас интересной. Должно быть, из-за окружающей вас таинственности, от того, что вы ведете двойную жизнь.

— У меня нет выбора! — вырвалось у Дафны. — У меня нет тайн. Я не из тех, кого привлекают интриги. Я скучный книжный червь, и мне нравится проводить по многу часов в одиночестве, запоминая новые слова и грамматические правила или глядя на какой-нибудь картуш. Но нельзя трудиться в полной изоляции. Кто так поступает, кончает тем, что повторяет чужие ошибки или тратит время на опровергнутые теории. Как Верджил, потративший понапрасну десятилетия. Мой пол и обстоятельства не позволяют мне быть свободной, — продолжала она. — Передо мной был выбор: или отказаться от своей работы, или прибегнуть к обману. Отказаться я не смогла.

— От пристрастий чертовски трудно отказаться, — заметил Руперт.

— А вы не подумали, что я скорее предпочла бы соблазнять мужчин, а не разбираться в предлогах на куске мятого пергамента, — с горечью сказала она. — К любой продажной женщине не относятся с таким осуждением, презрением и отвращением.

Она горько засмеялась. Сражение продолжалось, обида не прошла. А она так устала от борьбы и притворства.

— Может быть, вы общаетесь не с теми людьми, — предположил Руперт.

— А кто эти «те люди»? — спросила она. — Люди, которые смеются над умными женщинами?

— Ну, есть такие, как я.

Он не придвинулся к ней, но расстояние не имело значения. Она и так подпустила его слишком близко, потому что волнение развязало ей язык, и она выдала все свои тайны.

Дафна отступила на шаг и уперлась в каменное плечо Рамзеса.

На губах Руперта мелькнула легкая улыбка, подобная улыбке фараона, и расстояние между ними, которое она старалась сохранить, исчезло. Он дотронулся до волос на ее затылке, и она замерла. Кровь забурлила, в голове заметались беспорядочные темные обрывки мыслей, неуловимых как и утерянный древний язык, который она старалась расшифровать.

Руперт склонил голову, наблюдая за ней.

— Ах, хорошо, довольно долгой осады, — сказал он, наклонился, и она не успела ни увернуться, ни отступить, как его губы уже прижались к ее губам, и мир пошатнулся.

Дафна подняла руку, чтобы оттолкнуть его. Но губы Руперта смело и уверенно овладели ее губами, и она прижалась к нему, ухватившись за его плечо. Оно было такое же твердое, как и каменная статуя, преграждавшая путь к отступлению, но живое и теплое, от него исходил возбуждающий жар. Кончики пальцев щипало, и словно ток пробегал по ее коже.

Темные обрывки мыслей заволокло туманом, и не только сердце билось в неистовом ритме, но и каждая жилка, каждая мышца. Дафна еще ближе прижалась к нему, обхватив его обеими руками, как будто земля уходила у нее из-под ног. Сильная рука обхватила ее талию и крепко прижала ее к его телу. Дафна погладила широкие плечи и провела рукой по его щеке. На шее под ребром своей ладони она почувствовала биение его пульса. Взяв в ладони его лицо, она приоткрыла губы, предлагая ему себя. Сначала он дразнил ее прикосновениями языка к губам, затем весь мир закружился перед ее глазами, она почувствовала его язык и вкус, удивительно прохладный, сладкий — это было ужасно безнравственно!

Руперт обхватил ее ягодицы и прижимал ее к себе все сильнее, пока их бедра не слились воедино. Это было нехорошо, порочно, но Дафна сама была порочной, такой уж родилась, ей не хватало силы воли оторваться от него. Она поддавалась этому потрясающему ощущению его близости — его большого мускулистого тела, ощущению его твердой возбужденной плоти, давящей ей на живот. Она уступала этому обжигающему жару их тел и буре чувств, кипевших в ней самой.

Давно погребенные желания разрывали ее, выбираясь на свободу из своих нор. Они опутывали ее сердце и терзали тело. И весь смысл существования в этот момент сводился к вкусу его губ и его кожи, к его запаху, темному и угрожающему, такому знакомому, что причинял ей боль, как дорогое сердцу воспоминание или пробудившаяся старая печаль.

Ей следовало бороться со своей низменной натурой и освободиться от этого охотника на женщин. Вместо этого она хотела близости, ее пальцы запутались в его густых волосах, ее язык играл его языком. Так порочно. Так бесстыдно. И так захватывающе, как будто она пробиралась сквозь пирамиду в полной темноте.

То, что он пробуждал в ней, было намного опаснее. Однако в эту минуту Дафну привлекала опасность, и она пойдет дальше, прямо к своей гибели. Но Руперт убрал руку, оторвался от ее губ и отстранился от нее, и она снова увидела солнце, высокие пальмы, поющих птиц и каменного гиганта, у руки которого она так глупо потеряла над собой контроль вместе с самоуважением и всеми притязаниями на добродетель.

Дафна отпрянула, а затем сделала то, чего не делала с тех пор, когда они с Майлсом были детьми. Она сжала руку в кулак, размахнулась и наотмашь ударила его в грудь.

Руперт должен был как-то скрыть свою растерянность, отвлечь или позабавить ее, — но для этого надо было что-то придумать, а думать он еще был не в состоянии. Удар все решил самым наилучшим образом, и к тому же чертовски вовремя.

— Простите, — сказал он. — Я увлекся.

— Увлеклись? — возмущенно переспросила Дафна. Он мог бы ей ответить, что она прекрасно изображает негодование, в то время как сама отвечала на его ласки с такой страстью, честно говоря, со слишком бурной страстью. Чего Руперт не ожидал и к чему он не был готов, как не был бы готов любой мужчина.

Вселенная все еще вращалась перед его глазами. Словно в тумане, он огляделся, ища глазами какой-нибудь тяжелый предмет, каменного сокола, например, которым она, должно быть, ударила его по голове.

И мгновенно сообразил — орудием была она сама. Удар нанесли ее нежные дразнящие губы, свежие и сладкие как персик, и ее тело, чудное тело, созданное самим дьяволом, для того чтобы сводить мужчин с ума. И ее страсть, словно вырвавшаяся из глубин океана, бурная как штормовое море.

Руперт подозревал, что она и стала причиной смерти ее мужа. Руперт оглянулся: — Э… романтическая обстановка, таинственная женщина. — С роскошной фигурой и редким чувственным талантом. Она умеет целовать мужчину так, что он ничего не видит, не слышит и теряет рассудок. — Минутное настроение, а вокруг никого нет.

Следовало бы сказать, что он надеялся, что их никто не видел. Он посмотрел мимо нее на гигантского Рамзеса, рассчитывая, что он скрыл их от любопытных глаз. Их проводник, горстка слуг и судовая команда, сопровождавшие их, расположились на почтительном расстоянии. Они сидели в тени пальмовых деревьев, курили трубки и слушали Тома, болтавшего без остановки. С другой стороны сидели погонщики ослов, остававшиеся со своими животными, и, как все египтяне, оживленно о чем-то говорили.

— Во мне нет ничего таинственного, — сердито сказала она. — Я говорила вам…

— У вас потрясающий ум, — возразил он. Она с подозрением посмотрела на него.

— Мой ум? Вы целовали меня за мой ум?

— Не говорите глупостей. Хотите посмотреть пирамиды? — Руперт указал рукой: — Они в той стороне.

Глава 9

Дафне хотелось поскорее вернуться на яхту и спрятаться в своей каюте, хотя она понимала, что это будет выглядеть глупо. Когда она туда вернется, она как следует отчитает себя. Она не может снова превратиться в беспечную девчонку, какой когда-то была, и поддаваться своим страстям. Тогда она была наказана за легкомыслие брачной тюрьмой, а теперь расплатится своей репутацией, опозорив Майлса, который предоставил ей возможность продолжать ее труды и не дал сойти с ума.

«Если собственная честь ничего для тебя не значит, — говорила она себе, — то хотя бы подумай о его чести».

Вслух же Дафна сказала со всем спокойствием, на какое в эту минуту была способна, что ей очень хочется посмотреть пирамиды, после того как скопирует картуши.

Мистер Карсингтон достал из ее седельных сумок рисовальные принадлежности, затем, пока она работала, старался держаться в стороне. У нее это заняло немного времени, и, закончив, она оглянулась и с удивлением увидела, что он стоит под деревом и рисует.

— Я не знала, что вы умеете рисовать, — сказала она.

— Это одна из моих величайших тайн. Честно говоря — единственная, да уж не такая это тайна. Мой отец убежден, что джентльмен должен уметь рисовать, как и фехтовать и стрелять. Если я вернусь домой без рисунков, то меня сживут со света нравоучениями. Вот. — Он показал ей рисунок.

На нем был изображен колосс Рамзеса и она, сидящая на табурете и снимающая копии со знаков на каменном запястье фараона.

— Очень хорошо, — удивилась Дафна. И то, что на картинке была она, неожиданно доставило ей удовольствие, но и встревожило ее, потому что в изображении ей показалось что-то… интимное. Нет, это просто чувства сыграли шутку с ее разумом. Кто догадается, что это Дафна Пембрук, эта крохотная фигурка рядом с громадным фараоном?

Пирамиды в Саккара считались более древними, чем пирамиды Гизы. «Они все еще впечатляют своим величием», — думала Дафна, когда они пересекали равнину.

Их целью была главная из пирамид — ступенчатая.

Приблизившись к каменистому склону, ведущему на плато пирамид, они с Карсингтоном, жалея животных, спешились.

Дорога была усыпана обломками. Он на минуту остановился, со странным выражением на лице пристально глядя на дорогу. Дафна ничего не сказала, а только с удивлением смотрела, каким суровым становится его лицо, и с трудом узнавала его. Холодная маска напомнила ей, как изменился его голос, когда он обнаружил трупы в пирамиде.

И сейчас Дафна снова видела перед собой незнакомца. Обычно, если на его лице не было улыбки, она все равно чувствовала, что в душе он улыбается. В его темных глазах она обычно замечала насмешливый блеск, как будто ему была известна очень хорошая шутка. Без сомнения, именно поэтому она так легко приняла его за добродушного идиота.

Хорошее настроение исчезло без следа. Руперт выпрямился и, не говоря ни слова, решительно двинулся вперед. Нечего было и думать догнать его.

Озадаченная Дафна присела, чтобы получше рассмотреть мусор, покрывавший землю. Обломки мрамора и алебастра. Глиняные черепки. Блестящие синие и зеленые осколки. Клочья грязной коричневой ткани. Какие-то странные темные куски и белые… кости.

Она посмотрела вокруг себя.

Они попали на разграбленное кладбище, по которому были разбросаны остатки того, что находилось в могилах. Темные куски — это все, что осталось от мумий. Обрывки ткани — остатки священных покровов, которыми их обертывали. Остальное —должно быть, осколки погребальных предметов.

— Бедняги, — прошептала она, у нее до боли сжалось горло.

Дафна вытерла глаза и велела себе не сентиментальничать. Ее коллекция папирусов украдена из могил древних египтян, как и маленькие деревянные египтяне.

«Какая ты идиотка и лицемерка, чтобы оплакивать их теперь», — упрекнула она себя. Но кажется, она вела себя как идиотка с самого утра. Она протерла зудевшие глаза, глубоко вдохнула для успокоения и продолжила путь к пирамиде.

Она увидела мистера Карсингтона около зловещего черного отверстия в северной стене. Холодный жесткий взгляд исчез, и его глаза снова блестели. Рядом с ним стоял европеец в арабском одеянии. Мистер Карсингтон представил его как синьора Сегато. Ей сказали, что он ведет раскопки в пирамиде для барона Минутоли.

— Он говорит мне, что ходы внутри пирамиды необыкновенно запутаны, — сообщил Руперт. — Если его послушать, то гробница Хефрена — детская игрушка по сравнению с этой.

Дафна, осмелев, подошла ближе. Отверстие было намного больше, чем вход в пирамиду Хефрена.

— Шахта всего лишь в восемнадцать футов глубиной, — сказал Руперт.

— Не верю, что так легко проникнуть внутрь, — заметила Дафна.

— Нет, это начало. Погребальная камера находится примерно на глубине сотни футов, под пирамидой.

— Сто футов, — в ужасе повторила она.

— Спуск плавный, — продолжал Руперт. — Целые мили наклонных проходов и лестниц. Есть место, где могут посыпаться камни. Вы рискнете, миссис Пембрук?

Ей не хотелось лезть в эту дыру. Инстинкт самосохранения восставал против этого, и здравый смысл предостерегал ее от опрометчивых поступков.

— Там на двери есть иероглифические знаки, — сказал Руперт.

— Внутри? — удивилась она. Дафна никогда не слышала, чтобы кто-нибудь нашел иероглифы внутри пирамиды. Но эти раскопки начались недавно. Она повернулась к синьору Сегато и на итальянском засыпала его вопросами.

— Да, да, — согласился он с синьорой — это очень необычно. Я страшно удивился, когда увидел их: птицы, змеи, насекомые и другие мелкие рисунки. Усыпальница тоже украшена очень красиво.

Дафна сглотнула.

— Хорошо, — сказала она Руперту. — Мне бы хотелось взглянуть на эти надписи.

Путь к усыпальнице оказался ужасно долгим и неудобным, а жара на такой глубине была такая, что можно было обжигать кирпичи. Но как только они зажгли несколько факелов, а она перестала кашлять от дыма, Дафна сумела оценить интересную и сложную систему коридоров и расположения камер, так непохожую на простоту пирамиды Хефрена в Гизе. Эта пирамида тоже была пуста, в ней не было сокровищ, что никого уже не удивляло. В Египте разграбление гробниц стало не просто обычным явлением, но и профессией, по крайней мере со времен Хеопса.

Однако Дафна обнаружила для себя достаточно сокровищ глубоко внизу, во чреве пирамиды.

В погребальной камере она нашла то, что обещал синьор Сегато, и даже больше. На темно-синем потолке блестели золотые звезды. Стены были облицованы фаянсовыми плитками бирюзового цвета. Но самой удивительной оказалась дверная рама. Сверху и по бокам ее покрывали рельефы с изумительными иероглифами.

На боковых рельефах рисунок повторялся. Сокол, увенчанный короной фараона, стоял на прямоугольном постаменте, разделенном на два квадрата. В верхнем квадрате сверху был изображен топор, символизировавший бога, под ним миндалевидный овал, который, как Дафна решила, был звуком «р»; и еще ниже был знак, уже менее ей известный: трещотка, насекомое, цветок или музыкальный инструмент — в последнем она не была уверена. Нижний квадрат делился на четыре вертикальные секции. «Не означают ли они колонны? — подумала она. — Или двери?»

— А это и есть бог Гор? — раздался за ее спиной звучный голос Карсингтона.

Словно молния пробежала по ее спине. В целях самозащиты Дафна прибегла к своему поучающему тону.

— Кажется, да. А под ним находится знак, который, по мнению доктора Янга, обозначает бога. Как вы видите, на голове Гора корона фараона. Считалось, что цари — боги. Возможно, этот фараон ассоциируется с Гором.

— Синьора умеет читать древние надписи? — поинтересовался синьор Сегато.

— Да нет, — поспешил возразить Руперт. — Но она немного читает по-гречески.

— Геродота, — подхватила Дафна.

Ей и в самом деле следовало держать свои рассуждения об иероглифах при себе. Как заметил Ноксли, египтяне любят болтать, и новости здесь распространяются очень быстро. Если этот исследователь расскажет об англичанке, умеющей расшифровывать иероглифы, об этом скоро узнает весь Египет… включая и тех безумных негодяев, похитивших Майлса, и они без колебаний бросятся искать ее.

— Она опирается на Геродота, в основном ей помогает женская интуиция, — объяснил Карсингтон тем снисходительным тоном, который и требовался от такого высшего существа, как мужчина.

Дафна против обыкновения не возмутилась, что к ней относятся свысока, а порадовалась, что он так умело скрыл ее промах. Какая ирония! Она может положиться на его умение хранить ее секреты в отличие от себя самой. Она вглядывалась в иероглифы, в знакомые изображения кобры и стервятника, пчелы и топора. Она задумалась над значением полукружий, размещенных под большинством рисунков. Корзины, самые большие из них стоят как надо? Что означают маленькие, опрокинутые вверх дном? Звук или символ? Эти вопросы, размышления, предположения скоро заставили ее забыть обо всем.

Для того чтобы оттащить миссис Пембрук от этих проклятых соколов и всего прочего, черт знает, как оно там называется, потребовались настойчивые и терпеливые уговоры. Совсем не этим хотел заниматься Руперт. Наблюдая за ней и слушая ее, он хотел видеть Дафну раздетой. Тот потрясающий поцелуй, от которого он все еще не мог прийти в себя, создавал у него ощущение, подобное тому, которое он испытывал по утрам после попойки, с той лишь разницей, что болела не голова, а нечто другое. Теперь, что бы она с ним ни делала, Руперт не был уверен, что он ее правильно понимает.

Ей удалось до некоторой степени скрыть свои знания от Сегато. Однако она не сумела скрыть свое возбуждение. Оно просто витало в воздухе.

Поскольку Дафна не могла открыто здесь бегать, жестикулируя, высказывая предположения и болтая одновременно на шести языках, она держалась поближе к Руперту. Когда она не могла сдержаться, что случалось каждые несколько минут, она хватала его за руку и тянула к себе, чтобы приблизить его ухо к своим губам. Он чувствовал ее дыхание, ее губы были так близко, что ему стоило только повернуть голову и еще раз ощутить их вкус… и увидеть звезды.

Но Руперт не мог повернуть голову. Он должен был вести себя прилично, потому что они были не одни, и терпеть эту пытку.

К счастью для нее, Сегато был итальянцем. Полагая, что эти перешептывания были романтическими, а не научными, он деликатно держался на расстоянии. Его предположение могло отразиться на репутации миссис Пембрук. Все же могло быть и хуже.

Нетрудно догадаться, что сделал бы Дюваль со своей бандой, если бы узнал, что они похитили не того родственника. Они бы схватили ее и убили бы всех, кто попытался бы им помешать: капитана, команду, Лину, Тома. Если о тайне миссис Пембрук узнают, никто из них не будет в безопасности.

Хранить эту тайну и дальше становилось труднее, чем Руперт мог предвидеть. Каждый раз, когда Дафна видела иероглиф, она вела себя одинаково: дрожала как камертон, мысли вырывались на свободу, выдавая все хранившиеся в ее голове тайны: греческий, и латынь, и язык коптов, имена ученых и кто во что верил, и один алфавит по сравнению с другим алфавитом, и фонетические знаки по сравнению с символическими.

День уже угасал, когда они наконец выбрались из пирамиды.

Кое-кто из их группы пришел сюда с равнины, чтобы ожидать их поблизости. Они принесли с собой еду и воду, но леди не удостоила их вниманием. Она заметила в нескольких футах от них груду камней и направилась к ней.

Том подбежал к Руперту с одеждой, которую тот сбросил на пути сюда. Несмотря на то что день клонился к закату, воздух даже не начал остывать. Но в любом случае Руперту хотелось сначала смыть с себя песок и пот. Покачав головой, он отвернулся и стал наблюдать за миссис Пембрук.

Стоявший рядом Сегато и тоже наблюдавший за нею, заметил, что трудно найти женщину, которая бы разделяла с другим человеком страсть к исследованиям и так легко переносила бы все тяжести этого труда.

Он ее недооценивал. Она, должно быть, по крайней мере была такой же потной, грязной и усталой, как и Руперт. Как и он, она с утра ничего не ела. И все же вместо того, чтобы броситься к слугам, доставившим еду и воду, Дафна присела перед куском каменной плиты, торчавшим из груды щебня.

Она смахнула с него песок, наклонилась ближе, покачала головой и с нетерпеливым жестом опустилась на колени. Дафна подсунула под плиту руку и освободила от земли углы. Затем, ухватившись за край, подняла плиту. Это, по-видимому, была какая-то памятная доска, ибо на ней было что-то написано.

Руперт видел, как она прислонила плиту к куче камней и как в эту минуту появилась темная тень. Змея поднялась, и у него замерло сердце. Миссис Пембрук снова опустилась на колени и…

— Не двигайтесь! — закричал он, уже устремляясь к ней. Он выхватил из рук мальчика свою куртку, отбросив остальную одежду, и быстро подбежал к месту, где, замерев от страха, стояла Дафна. Змея, которую неожиданно разбудили, раскачивалась на том же месте, все еще плохо соображая, с какой стороны ей ждать нападения.

Дафна, насколько могла, откинулась назад, опираясь на руку, зеленые глаза не отрываясь смотрели на змею.

— Не двигайтесь, — уже более спокойно повторил Руперт. Он взмахнул курткой, как тореадор взмахивает своим плащом. Змея сделала бросок в его сторону, не отрываясь от земли и не удаляясь от миссис Пембрук. Это существо не забывало о ней, видя в ней более серьезную угрозу. Змея оставалась все еще очень близко и, приготовившись к нападению, выжидала. Если женщина пошевелится, она бросится на нее.

Слегка помахивая курткой, чтобы привлечь внимание змеи, Руперт осторожно продвигался к Дафне. Когда наконец куртка оказалась между нею и змеей, он тихо сказал:

— Давайте назад. Старайтесь не шуметь.

Она сделала, как он сказал, но змея, должно быть, уловила движение. Полосатая голова мелькнула как молния, и зубы впились в куртку.

В этот момент Дафна быстро отодвинулась. Когда она оказалась вне досягаемости змеи, Руперт сказал:

— Все в порядке, теперь можете встать.

Хотя он и знал, что она встала и вне опасности, он продолжал отвлекать змею.

— Ну, ну, моя дорогая, — успокаивал он ее. — Тебе больше ничего не угрожает, нехорошая леди ушла. Прости, что мы побеспокоили тебя. — Продолжая ласково разговаривать со змеей, он постепенно отводил от нее куртку.

Когда Руперт оказался достаточно далеко, змея начала успокаиваться. Руперт осторожно опустил куртку на землю. Полосатая голова опустилась, и через мгновение, пресмыкающееся с удивительной быстротой скользнуло в ближайшую щель между камнями.

Руперт не спускал с нее глаз, пока она не скрылась внутри. После этого он поискал глазами Дафну.

К своему удивлению, он увидел, что она не убежала прочь, вниз по песчаному склону, а стоит неподалеку, переводя взгляд с него на нору, в которой скрылась змея.

— Вам надо быть осторожнее среди этих камней, — сказал он, застегивая жилет, почему-то ему стало холодно.

—Да, — она стряхнула с себя песок, — как глупо с моей стороны. Спасибо. — Она выпрямилась и направилась к ожидавшим ее слугам.

Руперт пошел вместе с ней.

И только тогда он заметил, что стоит зловещая тишина. Египтяне никогда не ведут себя так тихо. Как показывал его опыт, они с утра до ночи болтают. Руперт огляделся. Его люди и помощники Сегато сбились в кучу. Молча и не шевелясь, они во все глаза смотрели на него. Тишину нарушил Сегато, бросившийся к миссис Пембрук.

— С синьорой все в порядке? Вы не пострадали? Дафна ответила, что все прекрасно.

Он обратился к Руперту:

— Я не могу поверить своим глазам. Это произошло так быстро. Я только открыл рот, чтобы предупредить леди, но было уже поздно. Я видел, как это произошло — вот так. — Он щелкнул пальцами.

— Змеи не любят неожиданностей, — сказал Руперт. И добавил, обращаясь к миссис Пембрук: — Вы испугали ее. Она напала только потому, что думала, что ей грозит опасность.

— О, вы даже успели определить, что это была «она»? — спросила Дафна высоким звенящим голосом.

— Могла бы быть, она достаточно красива. Вы заметили расцветку?

— Я знаю эти отметки на коже, — сказал Сегато. Он посмотрел в сторону норы, в которой скрылась змея. — И знаю этот звук. Здесь все его знают, похоже на звук пилы. La vipera delle piramidi. Как это по-английски?

— Випера? — сказала миссис Пембрук еще громче. — Из пирамид?

— Si. Очень злая, очень подвижная и очень быстрая. Быстродействующий яд. Это не просто vipera, а из всех змей в Egitto самая смертоносная.

Лицо Дафны побелело, и она покачнулась. Руперт сказал: «Не надо», — но она наклонилась, и он уже протянул руки, чтобы подхватить ее, когда Дафна свалилась в глубоком обмороке.

Дафна почти тотчас же пришла в себя, но Руперт спустился по песчаному склону, неся ее на руках, не переставая отчитывать.

— Сколько раз я говорил вам — никаких обмороков.

— Это был не обморок, — солгала она, — у меня закружилась голова от жары. Теперь вы можете опустить меня.

Руперт продолжал нести ее, а у нее не было сил сопротивляться. Ее моральные устои были так слабы, что она была счастлива оставаться там, где оказалась.

Он был таким очень большим, таким очень сильным и теплым, таким полным жизни. Он был ее джинном, уносящим ее куда-то, и Дафна позволяла себе чувствовать себя ребенком, верящим в сказки. Она обиженно вздохнула, сдаваясь, и положила голову ему на плечо.

Его рубашка пропотела, а щетина на щеке царапала ее лицо. Но он был жив, а ведь вес могло кончиться плачевно. Змея могла броситься на него в любую минуту. Именно такую картину Дафна представила себе, когда синьор Сегато рассказал о царице пирамид. Она видела мертвого Руперта, распростертого на засыпанной щебнем земле. А затем она услышала шипящий звук и увидела, как мелькнуло что-то яркое, и черная волна захлестнула ее, и она упала.

— «Я никогда не падаю в обморок», — передразнил он ее.

Нет, он был абсолютно живым и нисколько не подавлен происшедшим.

— Не падаю, — сказала она, уткнувшись в его шею.

— Но упали.

— У меня на мгновение закружилась голова.

— Вы свалились как марионетка, у которой срезали нитки. Я могу определить обморок, когда вижу его. Вы упали в обморок после того, как я все время просил вас этого не делать.

— Может быть, это немножко был и обморок, но я этого не хотела.

Руперт продолжал отчитывать ее: она сделала все возможное, чтобы добиться этого обморока. Полдня задыхалась от жары внутри пирамиды. Она позволила себе ужасно взволноваться от множества соколов в шляпах. Она ничего не ела и почти не пила. Когда наконец они с Сегато оттащили ее от этих проклятых хищников, она не переставая болтала, пока они проходили эти длинные мили по коридорам и лестницам. Затем, когда они выбрались на свежий воздух, разве она остановилась отдохнуть и что-нибудь съесть, как сделала бы любая разумная женщина? Нет. Она, не останавливаясь, отправилась к груде камней, до смерти напугала змею, которая мирно дремала и не лезла в чужие дела. Бедный мистер Сегато! Он великодушно и терпеливо показывал ей чудесные вещи. В ответ она повергла его в такой шок, от которого чувствительный итальянец мог никогда не оправиться.

Дафна не спорила. Все это, полагала она, было правдой. Так много всего произошло за этот день! Она не привыкла к такому обилию событий. Она была скучным человеком, ее единственной страстью был древний забытый язык.

Сейчас, когда мистер Карсингтон, широко шагая по песчаному склону почти с такой же быстротой, с какой поднимался по нему, несмотря на то что нес взрослую и довольно увесистую женщину, делал ей выговор, она думала о том, какой она стала теперь. Дафна собиралась спросить, не тошнит ли его от разбросанных вокруг останков, но она слишком устала, чтобы прервать его проповедь. Она закрыла глаза и слушала, как он ругает ее. Его речь звучала для нее как колыбельная песня.

Когда ее тело обмякло в его руках, Руперт только надеялся, что от слишком напряженной работы ее слишком сложного ума у нее не началось воспаление мозга. Черт побери, она снова потеряла сознание? Или впала в кому?

— Никаких обмороков, — сердито проворчал он. — Никакой комы.

Она что-то пробормотала, ее губы коснулись его шеи, и она слегка пошевелилась в его руках. Нет, не в коме. Спит.

— Надеюсь, вам удобно, мадам, — тихо сказал он. — Спите. Временами вы ведете себя как ребенок.

Но он лукавил. Руперт нес ее вниз по склону, обломки и обрывки древних египтян крошились под его сапогами, а он ощущал лишь дьявольски соблазнительные формы ее тела. Когда они добрались до равнины, стало легче. Если бы он захотел окончательно потрясти египтян своей силой, он мог нести ее всю дорогу до «Изиды».

Но держать в объятиях спящую женщину, которая к тому же продолжала прижиматься губами к его шее и шептать что-то неразборчивое ему на ухо, требовало от него невозможного самообладания. Руперт знал, что ему еще долго не удастся раздеть ее. Она воздвигла стену из моральных принципов, которую ему предстоит преодолеть наряду с другими более непонятными препятствиями.

Руперт подозвал погонщиков, разбудил Дафну и посадил на ослика. Затем, предоставив слугам следить, чтобы она не свалилась, Руперт сел на своего осла и, стараясь не думать о своих разочарованиях, сосредоточил внимание на возможном появлении змей и разбойников.

Глава 10

На закате неблагоприятный ветер утих. К этому времени Дафна была на борту «Изиды». Она вымылась, переоделась и старалась, чтобы за обедом ее компаньон не умер от скуки. Это было нелегко для неинтересной ученой женщины, какой она была, даже при самых благоприятных обстоятельствах. После такого дня — просто невозможно.

Картуши Рамзеса… поцелуй… ступенчатая пирамида с ее чудесами и загадочными соколами… поцелуй… плита с надписями… змея, нацелившаяся на нее… смерть совсем рядом… странное, словно сон, время, пока ее, как спящую принцессу, нес на руках джинн… поцелуй.

Желая избежать многих неприличных или волнующих тем, Дафна могла обсуждать лишь наискучнейшие научные проблемы. Пока они не спеша занимались кофе и сладостями, она болтала о коптском языке, который считался современным вариантом древнеегипетского. Хотя на нем сейчас не говорят, рассказывала она, он остается языком египетской христианской церкви. В нем используется греческий алфавит с добавлением символов для звуков, отсутствующих в греческом.

Дафна объяснила, как можно использовать его для дешифровки иероглифов. Мистер Карсингтон, нахмурившись, смотрел в свою кофейную чашку. Ей хотелось бы знать, о чем он думает. Дафна понимала, что не о коптском языке. Она подумала, о чем бы она сейчас с ним говорила, если бы он не узнал ее тайны.

— Я всегда захожу слишком далеко, — сказала она. — Майлс бы закричал: «Довольно, Дафна! У меня сейчас голова лопнет!» Если вы, мистер Карсингтон, не подскажете, я не буду знать, когда мне пора остановиться. Я все забываю, как мало людей, включая ученых, находят коптский язык таким же увлекательным, как и я. Ваша кузина мисс Сондерс — одна из этих немногих. Мы с ней вели очень интересную переписку. И много лет назад это она достала для меня несколько коптских словарей. Я тогда по-настоящему начала изучать иероглифы. — Дафна замолчала и прикусила губу. — Но это тоже не очень интересно.

— Нет, интересно, увлекательно. Значит, моя кузина Трифена достала для вас эти книги.

— И еще несколько папирусов для моей коллекции.

— Полагаю, мистер Пембрук был настолько поглощен теологией, что не имел времени на поиски словарей и папирусов для вас, — заметил он.

— Мистер Пембрук не одобрял, — сказала Дафна, стараясь говорить небрежным тоном, но без особого успеха, — моего увлечения.

— Египет вообще? — поднял черные брови мистер Карсингтон. — Я могу понять, что хочется избежать опасных путешествий, но какой вред принесет изучение языка?

— Мистер Пембрук, как и большинство особ вашего пола, не верил, что интеллектуальные занятия приличны для женщин.

— Вот как! Какое же зло он усмотрел в них, хотел бы я знать? Или ваше пристрастие к наукам он считал предосудительным? Он ревновал? Когда мы были у статуи Рамзеса, вы сказали, что это страсть, помните? Это было перед тем, как…

Она сразу же встала.

— У меня слипаются глаза, — сказала она. — Мне лучше пораньше лечь спать. Спокойной ночи.

С пылающим лицом Дафна поспешно вышла из салона в коридор, ее каюта была совсем близко. Но недостаточно близко! Она услышала его шаги одновременно с раздавшимся у нее за спиной звучным голосом.

— Какая же вы наивная, — сказал он. — Мы на судне. Как далеко вы рассчитывали убежать?

— Я не убегаю. — Она убегала, хотя и понимала, что это глупо и она ведет себя как ребенок. Она его не боялась. Она боялась себя, это себе она не могла доверять, себе, место которой было в комнате с книгами и документами, перьями и карандашами.

— Вы не трусливы, — сказал он. — Так почему вы ведете себя как трусиха?

Она была уже у двери в свою каюту. Дафна взялась за дверную ручку, и он в ту же минуту уперся ладонью в дверь, налегая на нее всем своим весом. Проход был узким, и здесь он заканчивался. Его крупная фигура, находившаяся всего лишь в нескольких дюймах от нее, преграждала ей дорогу обратно в носовую часть судна. Он не давал ей открыть дверь. Руперт не только заполнял собою все пространство, но и поглощал, как казалось, весь воздух.

— Вы имели возможность поговорить о коптах. Теперь моя очередь. Я хочу поговорить… о Рамзесе.

Она знала, что он последовал за ней не для того, чтобы обсуждать картуши фараонов.

— В этом нет необходимости, вы уже извинились. Полумрак мешал ей видеть выражение его лица, но Дафна поняла, что он улыбается.

— В самом деле? Как странно. За что же я извинялся, хотелось бы мне знать?

— Я знаю, для вас это сущий пустяк. — Дафна понизила голос, надеясь, что Лина, находившаяся в каюте, не прижимает ухо к двери. — Однако многие считают, что в высшей степени неприлично целовать лицо противоположного пола, не приходящегося близким родственником.

— О, этот поцелуй не был пустяком! Поверьте мне, у меня были пустяковые поцелуи, и это совсем другое дело. Поцелуй был…

— Я думаю, нам лучше сделать вид, что ничего не произошло, — в отчаянии предложила Дафна.

— Это было бы нечестно, — возразил он.

Пространство вокруг было совсем небольшим и с каждой секундой становилось все меньше. Дафна в растерянности смотрела на его руку, упиравшуюся в дверь. Она помнила, как легко он поймал ее, как осторожно, но твердо он держал ее голову, пока не овладел ее губами. Она помнила его сильную руку на своей спине, прижимавшую ее к нему с такой силой, что она чувствовала, как на ее живот давит его возбужденная плоть. Сейчас она погружалась в запахи мужчины: начищенной кожи сапоги мыла для бритья, помады и самого опьяняющего — сочетание запахов, присущих только одному ему, его запаха.

— Это было минутное помрачение ума, — сказала она.

— Это было восхитительное безумие, — так тихо произнес он, что она скорее почувствовала, а не услышала его, на своей шее, за ухом и глубоко, глубоко внутри, там, где прятался дьявол и пробуждал в ней невероятные и грешные желания.

— Но самое главное, это было ошибкой, мистер Карсингтон, — хрипло сказала Дафна.

Она не видела, как он придвинулся к ней, но у нее было ощущение, что он стоит слишком близко.

— Вы так думаете? В чем же заключалась ошибка? В чем мы ошибались? Мне бы следовало поступить вот так? — Он прижал к двери другую руку, заключая ее в кольцо. — Или так? — Он опустил голову и поцеловал ее в лоб.

Это было нежнейшее из прикосновений. Мир замер, и Дафна чувствовала лишь прикосновение его губ к своей коже. Она не находила слов ни в одном языке, чтобы выразить свое блаженство.

— Атак? — Он поцеловал ее нос.

Она боялась шевельнуться, боялась, что это блаженство окажется сном. Если она шевельнется, если вздохнет, оно исчезнет, как исчезали прежние сны.

— Атак? — Его губы скользнули по ее щеке.

— О… о, это… О, я не думаю…

— И не думайте. — Он поцеловал ее в губы, и она почувствовала, что тает.

Дафна прислонилась спиной к двери, она уже не чувствовала под собой ног. Она умирала от наслаждения. Это было безнравственно, но так приятно. Удовольствие владело ею, заставляя отвечать тем же, и наслаждение зрело и росло, переходя в острое желание.

Она знала, что нельзя желать мужчину, особенно такого. Она знала, что это блаженство — совращение, а не любовь. Это было не похоже на чувства юной невинности. Сознание этого пряталось в каком-то потайном трезвом уголке ее опьяненного ума. Понимая все это, она должна была отвернуться или оттолкнуть его. Но она не могла и не хотела. Она должна снова почувствовать, как его губы прижимаются к ее губам. Ей необходимо снова ощутить его вкус, как курильщику гашиша необходим его наркотик. Дафна не могла насытиться медленной соблазняющей игрой его языка и сладкой жаркой дрожью, пробегавшей по ней от затылка до живота. В ее затуманенной голове мелькала мысль, что она поплатится за это, но расплата была где-то далеко, а он был рядом, и его запах, его вкус заслоняли все остальное. Руперт погрузил ее в темноту, и это казалось местом, предназначенным для нее.

Руперт не убирал рук с двери. Он намеревался сдерживать себя, подождать. За день он испытал достаточно мучений, а добиваться ее, чувствовать ее близость — это требовало новых сил. Но пытка доставляла ему наслаждение. Это был всего лишь поцелуй. Самый долгий в мире поцелуй, равный тысяче поцелуев.

Руперт по-прежнему упирался руками в дверь, чтобы не упасть, не лишиться сил. Он не должен освобождать руки, иначе они потянутся к ней и он вспугнет ее.

Но он мог бы выпить ее, мог дышать ею как воздухом, принесенным ветром раскаленной пустыни. И он мог бы смаковать ее вкус, вкус необычного шампанского, легкого и свежего, но от которого огонь пробегал по его жилам.

Руперт мог бы дразнить ее, играя ее чуть припухшей нижней губой. Он мог бы прижаться лицом к ее лицу, к ее гладкой коже. Он смеялся над тем, как легко женщина может поставить великого глупца на колени.

Руперт покрывал легкими поцелуями ее странное милое лицо, высокие скулы. Он нашел чувствительное местечко за ее ухом и бьющуюся жилку на шее. Он чувствовал, как убыстряется ее пульс, и слышал, как в ответ бьется ее сердце.

Его руки ослабели и опустились. Он положил их ей на плечи, ибо он хотел остановиться. Довольно значит довольно — он не святой. Он вообще едва преодолевал искушение, а Руперт уже знал предел своей воли и то, что находится за этим пределом.

Каким-то образом его пальцы скользнули по ее стройной шее и запутались в шелковистых волосах. И ему потребовались ее губы и это необыкновенное шампанское, а ее язык играл с ним в жестокую игру, порабощая его.

И он охотно забыл о своих благих намерениях. Она была теплой, податливой и такой страстной и полностью принадлежала ему. Наконец Дафна всем своим совершенным телом соприкасалась с ним, как будто была создана для его объятий.

Он опустил руки на ее талию. Так естественно было держать ее в своих объятиях. Он забыл о медленной осаде, постепенном преодолении препятствий. Руперт забыл, что еще слишком рано, и он не должен торопиться, иначе в следующий раз она будет настороже. Но слишком многое ему следовало помнить. Он был опьянен ею.

Когда Руперт неуверенно коснулся ее груди, он только смутно услышал, как она неслышно ахнула, а затем вздохнула. Ее грудь была мягкой и теплой и так уютно лежала в его ладони. И самой естественной вещью во всем мире казалась потребность касаться ее кожи и расстегивать лиф ее платья…

— Боже мой! — Дафна оттолкнула его с такой силой, что Руперт пошатнулся и едва не упал. — Что вы делаете?

— Снимаю с вас одежду, — сказал он.

— Нет, нет и нет. — Дафна распахнула дверь, пошатываясь, вошла в каюту и захлопнула за собой дверь.

«Ты знал, что так и будет, — тихо упрекнул он себя, — и все равно расслабился».

Он вышел из коридора и, тихо посвистывая, направился на открытую палубу.


Завиет-эль-Амват, против Миньи

Майлс собирался подплыть к более близкому и малонаселенному восточному берегу, избавиться от кандалов, найти потайное местечко, где бы он мог поспать несколько часов и набраться сил, а затем на рассвете отправиться в путь. В лодке у него были инструменты и оружие, которое он подобрал вместе с корзиной египетского хлеба. Он, как и чечевица, составлял основную пищу команды. На этом он должен продержаться неделю, к концу которой, плывя в дневное время в маленькой лодке, подгоняемой течением, он должен добраться до Каира.

Все, что ему требовалось, если не считать избавления от проклятых оков, — это изменить внешность. Надежнее всего не привлекать к себе внимания. В дневное время Майлс не мог изображать призрака и не мог плыть под покровом темноты, рискуя натолкнуться на другую лодку или сесть на мель. И с опытными нильскими лоцманами происходили несчастные случаи даже в светлое время дня. Ветры приносили из пустыни песок, и русло реки постоянно менялось, и труднее всего плавать было в это время года, когда Нил мелел.

Майлс жалел, что не подумал украсть одежду перед тем, как покинуть тонущее судно, но он займется этим потом. Но оказалось, что он сумел сделать это позднее, чем рассчитывал.

Всю ночь он снимал с себя кандалы. К тому времени, когда это ему удалось, кровь стучала у него в висках, и тряслись руки. От подступившей к горлу тошноты и головокружения он упал на колени. Его вырвало, но тошнота лишь усилилась, голова была в огне.

Всходило солнце, безжалостное египетское солнце, по сравнению с которым английское солнце казалось фонарем в тумане.

Больной то ли чумой, то ли чем-то еще, Майлс не мог идти под палящим солнцем. Он только смог спрятать лицо насколько было возможно, забрал все, что был в силах нести, и поволок свое трясущееся, охваченное жаром тело через полоску плодородной земли к смутно видневшимся за ней скалам.

Много часов спустя, когда он проснулся внутри склепа, Майлс не мог вспомнить, как там очутился. Он подумал, не видел ли его кто-нибудь. Подумал о Дафне с надеждой, что доживет до встречи с ней. Это были его последние ясные мысли. К ночи у него началась горячка.


Среда, 11 апреля

Когда дахабейя «Мемнон» лорда Ноксли прибыла в Минью, у причала его ждал Гази и еще двое мужчин.

Ни один из них не был Майлсом Арчдейлом, обстоятельство, которое несколько омрачило ангельское лицо его милости. Хотя внешне он казался достаточно спокойным, те, кто его знал, без труда определили, что над их головами собираются грозовые тучи.

Гази это понимал. Честно говоря, он ожидал этого, вот почему он поспешил в Минью, как только услышал о катастрофе похитителей. Он позволил двум мужчинам рассказать хозяину их историю. Она была довольно короткой.

Они были единственными, кто уцелел из группы, которую Гази отправил отбить англичанина, друга хозяина, как им сказали. Все остальные умерли, включая и всех похитителей.

Будь эти двое чуточку умнее, они бы тоже притворились мертвыми. И уж конечно, они бы не торчали в Минье, чтобы сообщить своему хозяину плохие вести. Но как и многие из тех, кого нанимал лорд Ноксли, они были людьми недалекими. Они имели дело с его подручными и никогда непосредственно с Золотым Дьяволом.

— Похитители убили англичанина? — спросил его милость. — Как странно. Зачем им убивать ценного заложника?

Этого они не могли объяснить.

— Надеюсь, вы по крайней мере нашли тело моего друга? — поинтересовался его милость.

Они переглянулись. Затем рассказали ему, как на них напал призрак, как раз тогда, когда они привязывали свою маленькую лодку к большой.

Лорд Ноксли почти ничего не сказал, слушая рассказ о призраке, только кивал, как им казалось, с сочувствием и пониманием, и они не замечали, как тучи превращаются в шторм. Он отпустил их, сказав, чтобы они постарались быть полезными на борту «Мемнона». Затем он вместе с Гази направился к кашефу, местному представителю паши.

По дороге Гази представил ему более точную картину событий:

— Мои люди напали на судно. Кто-то обрезал швартовы, и его понесло течением, потому что все дрались и некому было управлять им. Судно село на мель. Эти двое пришли последними, немного позже остальных.

— И сбежали от призрака, «высокого, как великан, и бледного, как саван», — процитировал его милость, качая головой.

— Это ваш английский друг, — сказал Гази. — Он не знал, кем были мои люди, он, вероятно, подумал, что это грабители одной из деревень. Он решил убежать. Ему была нужна лодка. Сделано очень умно.

— Меня это не удивляет. Арчдейл, знаешь ли, гений…

— Я пришел, как только об этом услышал, — продолжал Гази. — У Дюваля есть свои люди на юге, туда и направлялся Фарук. Теперь они узнают о призраке, и Фарук тоже догадается, кто он, потому что совсем не глуп. Я пришел, чтобы найти вашего друга раньше, чем это сделают люди Дюваля.

Грозовая туча немного посветлела.

— Очень разумно, — сказал его милость. Получив одобрение, Гази продолжал:

— Этого призрака часто видят на восточном берегу, среди могил, в местах между Завиет-эль-Амват и Бени Хасан. — Он указал на восточный берег Нила.

— Расстояние около пятнадцати миль, — заметил лорд Ноксли. Он замолчал и посмотрел туда. — И всюду могилы прячутся в скалах. Не говоря уже о том, что многим призрак просто померещился. Арабы так легковерны. Одному показалось, что он видит призрака, и вот уже все видят целые полчища. Не сомневаюсь, Арчдейл будет появляться в нескольких местах одновременно, на поиски потребуется не одна неделя.

— Это правда, они повсюду видят его. Но, я думаю, умный человек держится подальше от деревень и поближе к гробницам. Найти его можно, особенно если кашеф поможет. У него много шпионов.

— Значит, все упирается в бакшиши, — сказал лорд Ноксли и зашагал дальше. — Я позабочусь об этом. — Он задумался, а затем сказал: — Я бы поручил поиски Арчдейла тебе. Фарук все еще не пойман.

— Он знает, что мы идем по его следам, и он изменит свои планы. Думаю, он не задержится в Бени Хасан, чтобы дождаться там, как они договорились, Дюваля. На его месте я бы двинулся на юг. В Дендере находится большая группа французов. Думаю, он пойдет туда.

— Я знаю, зачем там эта группа французов, будь они прокляты, — сказал его милость. — Эти твари получили разрешение забрать великолепный потолок со знаками зодиака из храма богини Хатор. Они не должны получить еще и папирус. Я отправлюсь туда, как только мы договоримся с кашефом.

Дальше они до резиденции чиновника шли молча. Возле нее Гази спросил:

— Эти двое моих людей — трусы. Как вы желаете поступить с ними?

— Найди Арчдейла, — ответил лорд Ноксли. — Предоставь этих трусов мне.

Ветер, полностью затихший накануне ночью, наутро возобновился, на этот раз он благоприятствовал им. К радости Дафны, он был сильным и непеременчивым, и «Изида» быстро двигалась вверх по реке. Они наверстали большую часть потерянного времени и менее чем за три дня добрались до Бени Суэф.

Вид, конечно, был многообещающим. К западу от деревни лежали развалины древнего Гераклеополиса. На восточном берегу дорога через пустыню вела к коптским монастырям святого Антония и Павла. Невозможно было пройти мимо, не испытывая хотя бы намека на желание исследовать эти места.

Но это было не больше, чем намек. Найти Майлса для нее было важнее любого монумента. В конце концов, у них будет масса времени для исследований Египта вместе с ним.

Тем временем Дафна могла продолжать изучать находки, сделанные ею за последнее время. Ей никто не помешает. Мистер Карсингтон явно решил быть «нечестным». Он делал вид, как и просила Дафна, что ничего недопустимого между ними не произошло.

Он вернулся к образу беспечного тупицы, каким предстал перед нею в их первую встречу. Руперт перестал задавать смущающие ее вопросы. Он не делал ни жеста, ни замечания, которые хотя бы чем-нибудь походили на ухаживания.

Они вместе обедали, обсуждая, как бы она могла обсуждать с Майлсом, то, что они видели на берегах, мимо которых скользила «Изида»: например, разнообразных птиц, или интересные нагромождения камней, или способы строительства египтян, которые, видимо, не изменились со времен фараонов.

Было ясно, что мистер Карсингтон не дал себе труда истолковать как-то иначе захлопнувшуюся перед его лицом дверь. Он тотчас же и с удивительной легкостью выбросил их объятия из головы. Дафна должна была бы радоваться этому. Ее же это раздражало.

Как это просто для него, мрачно думала она. Для него она была всего лишь одной из длинного списка женщин. В следующем большом городе, к которому они причалили на ночь, он ушел, вероятно, поискать танцовщиц. Ему было все равно, может быть, за исключением того, что танцовщицы не были такими скучными, как она, с ее нудными разговорами о коптах, картушах и соколах в царских коронах.

Дафна знала, что для таких мужчин, как он, она была чудачкой. Временами она даже жалела, что природа наградила умом ее и не Майлс наследовал интеллект, которым славились Арчдейлы. Так было бы лучше для ее родителей, особенно для отца, который мучился многие годы, не зная, как поступить с ней: относиться к ней как к нормальной девочке и не обращать внимания на дар, которым наградили ее небеса, или дать ей образование соответственно ее уму, хотя это выглядело бы противоестественно?

Дафне, бесспорно, было бы легче, будь она обыкновенной девушкой. Ей бы не пришлось выслушивать постоянные замечания Верджила:

«Я уверен, ты хотела принять это во внимание…»

«Не сомневаюсь, ты не придала значения…»

«Естественно, тебе не пришло в голову…»

«Без сомнения, ты не знала о моем желании…»

Ей до сих пор слышался его голос, такой сдержанный, терпеливый и… выводящий ее из себя.

Ему была нужна нормальная жена. Она не соответствовала его представлениям о том, какой должна быть, и не хотела ничего менять.

Дафна действительно не хотела быть такой, как другие женщины. Ее занятия увлекали ее, вдохновляли и делали счастливой. Она знала, что мужчины не понимают ее. Она не нравилась большинству из них. Наибольшим разочарованием для Дафны стало то, что и Верджил оказался таким же.

Она знала, что мистер Карсингтон испытывает к ней чисто плотский интерес. Она понимала, что с его стороны правильно и разумно прекратить покушения на ее добродетель.

Дафна понимала, что ей не следует жалеть о том наслаждении и страсти, которые она испытала, и думать, что все это так и должно быть: никаких правил, никакого стыда.

Глупо, но ей хотелось продолжения. Когда Руперт стоял рядом, на палубе, например, и они смотрели на быстро проплывающие мимо картины, ей хотелось почти до отчаяния прижаться к нему и упиваться им. Ей хотелось с такой же безумной страстью почувствовать близость их тел.

Это была чисто животная страсть, глубокая и первобытная, как голод или жажда. Но это были нормальные потребности: как пища и вода, необходимые для жизни. Близость с ним не была необходимостью, более того, по сотне причин вредна для нее.

Дафна понимала это. Понимала, что должна радоваться, что он обращается с ней как с сестрой, но чувствовала себя несчастной.

Этим утром, когда судно проплывало мимо Бени Суэф, она все еще старалась укротить дикого зверя внутри себя. Ничего удивительного, что она почти не могла заниматься лежащим перед ней картушем. Это был один из тех, которые она скопировала с гигантской статуи Рамзеса.

Дафна смотрела на богиню с пером на голове и думала, все ли женщины так глупеют в присутствии мистера Карсингтона или только она.

Стук в дверь и знакомый, невероятно звучный голос прервали приступ ее самобичевания.

Она чуть не пригласила его войти. Она уже открыла рот, когда вспомнила, как тесна ее каюта. Принимая во внимание ее расстроенные чувства, оказаться с ним в замкнутом пространстве было бы величайшей глупостью.

Она встала, подошла к двери и открыла ее.

И подавила вздох.

Там стоял он: высокий, смуглый, слишком красивый, чтобы ожидать от него чего-то хорошего, и, как всегда, полуодетый. Свободные турецкие шаровары заправлены в блестящие сапоги. Арабского покроя рубашка, называемая камеиз, с очень широкими рукавами, поверх которой он надел темно-красный английский жилет с расстегнутыми пуговицами. Шейным платком Руперт пренебрег. На рубашке не было пуговиц, а только разрез на груди. Его шея, ключицы и мощная грудь были видны в V-образном разрезе. Египетское солнце покрыло загаром его шею, и она была намного темнее, чем внутренняя часть треугольника. Дафне захотелось провести языком вдоль границы его загара. Ей хотелось уткнуться лицом в его шею. Ей хотелось биться головой об стену.

Дафна вытерла о юбку влажные ладони и спросила, не случилось ли чего.

— Наоборот, — сказал он. — Похоже, дело становится все интереснее. Раис Рашад сказал мне, что мы входим на территорию разбойников.

Конечно, мистер Карсингтон не мог находить ее общество интересным. Предоставлялся случай разбить кому-то голову, пострелять из пистолетов и помахать саблями. Случай поиграть со смертью! Дафна могла понять его энтузиазм. Ей тоже хотелось бы иметь повод для применения силы.

— Судя по всему, местность между Бени Суэф и Асиутом пользуется плохой репутацией, — продолжал он. — Почти двести миль во власти мародеров. Лина говорит, что на ночь мы должны нанять в городе охрану, тогда местный шейх будет отвечать за нашу безопасность. Но мы должны иметь кого-то, кто бы присматривал за этими охранниками, потому что от них не будет никакой пользы. Даже в дневное время мы не рискнем хотя бы на минуту повернуться к ним спиной. Иначе, — он начал возбужденно жестикулировать, подражая Лине, — они растащат судно до последней дощечки, а нас разрубят на куски. Они жестокие и злые, и такие безобразные и грязные, что от них тошнит.

Он продолжал, имитируя трагический стиль служанки, повторять ее зловещие предсказания.

Смятение в ее душе ослабело, и Дафна почувствовала, как ее губы расплываются в улыбке. Она не стала сдерживаться и улыбнулась.

— Перспектива верной смерти забавляет вас? — спросил он, улыбаясь в ответ.

— Вы прекрасно ее передразниваете, — сказала она. — Надеюсь, вы понимаете, что Лина преувеличивает?

— Я это заметил. Но в основном Том, кажется, с ней согласен. Он разыграл несколько своих пантомим: карманника, вора, забирающегося на судно. И многое он проделывал, закрыв один глаз. Лина говорит, большинство местных жителей ужасно обезображены. Очень многие слепы на один глаз. Она убеждена, каков человек внутри такой же он непривлекательный и снаружи. Короче, видимо, нам придется воспользоваться пистолетами вашего брата.

Дафна пыталась сосредоточиться на том, что он говорил, но мысли не слушались ее. Если бы только он одевался более скромно. Несправедливо показывать так много обнаженной кожи, когда ее преследуют запах и вкус этой кожи. Ей стоило лишь приблизиться к нему чуть ближе и вдохнуть соблазнительный запах мужчины. Если бы она протянула руку и, обхватив его шею, притянула его к себе…

— Миссис Пембрук?

Она услышала насмешку в его голосе, ее лицо вспыхнуло.

— Простите, — сказала она. — Вы говорили…

— Кажется, ваши мысли где-то далеко. — Руперт перевел взгляд на разбросанные по дивану бумаги. — А, конечно! Рамзес. Картуши. Вы разобрались с этой дамой с пером на голове?

— Богиней.

— А перо?

— Перо говорит о том, что это за богиня. Но пока мне не совсем понятно.

Он перегнулся через ее плечо, чтобы посмотреть, и она почувствовала запах его мыла.

— Легкий как перышко, — сказал он. — Легкое прикосновение пальцев. Легкомысленный. Легко на сердце. Подождите. — Он закрыл глаза. — Где-то я это видел. Это ее перо на чаше весов. А что же было на другой? Какой-то противовес. Напоминало сцену суда. Вы пахнете как богиня фимиамом.

Руперт открыл глаза и пристально посмотрел на Дафну. Она всматривалась в их темную глубину, не веря, что правильно расслышала его.

— Должно быть, я видел это на картинке в одной из книг Трифены. Французской. — Он отступил назад. — Где я могу найти пистолеты?

У нее все еще кружилась голова от его слов о ее божественном аромате. И до нее не сразу дошло новое открытие.

— «Описание Египта»? — воскликнула она. — Вы изучали эту книгу?

— Не надо впадать в истерику, — сказал он. — Она пользовалась удивительной популярностью удам, которые любили сидеть рядышком и обсуждать картинки. — Он покачал головой. — В любом случае я не помню, где я видел эту сценку. У Трифены масса книг и рисунков. Возможно, на одной чаше сидела сама легкомысленная богиня. В противовес… — Он свел брови. — Думаю, кувшин или ваза стояли на другой.

Он словно играл в мяч, сбивая Дафну с толка.

Однако привычка и одержимость скоро привели ее мысли в порядок. Она быстро отогнала подальше мысль о его знакомстве с египетской коллекцией мисс Сондерс, которое помогало ему привлекать к себе женщин.

— Вы хотите сказать, весы, похожие на весы правосудия? — с интересом спросила она. Дафна повернулась к дивану и схватила один из своих рисунков. — Вы думаете, это египетская богиня правосудия?

— Нет, миссис Пембрук, я не думаю. Думаете вы. Но я счастлив видеть вас такой… возбужденной. Однако не могли бы вы уделить мне минуту, всего минуту вашего внимания? Пистолеты? Прекрасные пистолеты Ментона?

Глава 11

Завиет-эль-Амват, четверг, 12 апреля

На восточном берегу Н ила, в нескольких милях к югу от Миньи, где в Аравийских горах прятались ряды каменных гробниц, Майлс укрылся в одной из них, первой, до которой добрался. Он собирался умереть в ней.

Но спустя три дня, во время которых Майлс находился между жизнью и смертью, он начал выздоравливать. Однако он подождал до захода солнца, прежде чем осмотреть окрестности. Суеверные египтяне, боявшиеся призраков, с наступлением темноты избегали появляться вблизи гробниц и захоронений.

Большинство гробниц, как он обнаружил, сохранились плохо. Некоторые были разрушены, население растащило камни на свои постройки. Майлс решил перебраться в одну из более или менее сохранившихся, предпоследнюю в южном конце ряда. На ее стенах были изображения сельских работ, рыболовства, строительства кораблей и изготовления оружия.

К ночи Майлс почувствовал голод. Изображения пищи напомнили ему, что последние дни он почти ничего не ел. В гробнице у него не было никакой еды. Какие-то зверушки съели остатки черствого хлеба. Воды хватило бы на один глоток.

И поэтому, когда в небе загорелись звезды, Майлс взял корзину и по освещаемой лунным светом дороге отправился к реке, туда, где спрятал свою лодчонку.

Она исчезла.

Это не очень удивило его, так как местность славилась своей дурной репутацией. Почему бы кому-то и не украсть его лодку? Он отплатит за эту услугу и украдет чью-нибудь еще. Завтра.

Сегодня же Майлс хотел как следует поесть.

Он занялся изготовлением удочки.

Утро только начиналось, когда он сидел в своей гробнице у крохотного костерка и чистил жалкий улов, состоявший из мелкой рыбешки. Слабый звук заставил его поднять голову.

В паре глаз-бусинок отражался огонь.

— Тебе придется подраться за них со мной, приятель Крыса, — сказал Майлс.

Существо придвинулось ближе. Это была не крыса.

У зверька была пушистая серая шерсть, черный хвост и красноватые лапы.

Майлс улыбнулся. «Господи, мангуста».

Они могли быть вредными, убивать домашнюю птицу и воровать яйца. С другой стороны, они питали пристрастие к крысам, змеям и другим вредным тварям, в результате к ним неплохо относились. Некоторые даже приручали их. Они легко становились домашними. Этот зверек был маленьким, самкой или, может быть, подростком. Когда он подошел ближе, Майлс заметил, что он хромает. — Лучше бы тебе не притворяться, — сказал он. — У меня когда-то был пес, который проделывал это каждый раз, когда что-то натворил или заслуживал выговора.

Мангуста не сводила глаз с рыбы.

— Нет, — твердо сказал Майлс. — Я тяжело трудился, чтобы добыть их. Иди поищи для себя крыс. Их здесь множество. Змей тоже.

Он осторожно наблюдал за зверьком. Мангусты двигаются молниеносно, поэтому выигрывают битвы с ядовитыми змеями. Но этот не мог быть так быстр, как его собратья, из-за поврежденной лапы.

Он смотрел на Майлса и на рыбу.

— Крысы, — сказал Майлс. — Там, у реки, ручаюсь, множество хороших, вкусных крыс. О, какие большие чудные змеи!

Зверек смотрел на него грустными блестящими глазками. — Могу поспорить, что ты самка, — проворчал Майлс. Он подобрал одну неочищенную рыбку и бросил мангусте: — А остальное мне. Впереди длинное опасное путешествие. Мне нужны силы.

Он подготовил остальную рыбу и испек ее. Мангуста съела свою и больше не просила, но и не ушла. На следующее утро, когда лишь начинало светать, он проснулся и увидел ее на том же месте.

Но потом, днем, когда за ним пришли, один из этих людей пнул ее, и она убежала.


Ночь, воскресенье, 15 апреля

Вопреки надеждам Руперта и предсказаниям Лины «Изида» и все находившиеся на борту, оставив позади Бени Суэф, обе последующие ночи пережили вполне благополучно. Благодаря постоянному и сильному ветру на третий день они прибыли в Минью.

Когда они подошли к берегу, уже стемнело, и в темно-синем небе поблескивали звезды. Но на западе еще около часа на горизонте оставалась светлая полоска. Спустя довольно долгое время после того, как погасла эта полоска и все на судне поужинали и отправились спать, Руперт все еще не мог заснуть.

Он поклялся, что больше не сделает этого. Минья — большой город, самый большой на пути к Азайюту, находившемуся почти в сотне милях отсюда. Здесь они должны провести почти весь следующий день, пополняя свои запасы. Пока другие будут торговаться на базаре, а миссис Пембрук осматривать камни, он пойдет в одну из кофеен, где можно встретить танцовщиц или других женщин, не отягощенных моралью.

Он понимал, что короткое воздержание не убьет его, но так не могло продолжаться. С той самой ночи, когда он совершил тактическую ошибку у двери миссис Пембрук, он забыл, что такое спокойный здоровый сон.

Руперт был опытным человеком, который всегда знает, когда женщина еще не готова. Но оказавшись достаточно близко, чтобы вдохнуть ее возбуждающее благоухание, коснувшись губами ее кожи, он забывал о своих познаниях.

Можно было подумать, что он смирился. Но нет! Тяжелее всего было по ночам, когда ему нечего было делать и рядом не было теплого тела, чтобы заставить его забыть о ней. Прошло семь дней, и беспокойные ночи делали его вспыльчивым и притупляли ум.

Итак, завтра первое, что он сделает, — это найдет себе теплое, охотно отдающееся ему тело и снова станет самим собой.

Руперт пытался вспомнить египетское слово, означающее танцовщицу, когда услышал всплеск. Он мгновенно вскочил и с ножом в руке выбежал из каюты на палубу. Что-то с силой ударило его, и он упал.

Дафна тоже не спала, она внезапно проснулась от бешеного сердцебиения. Она видела сон, где все происходило словно наяву, и, проснувшись, она подумала, что на самом деле совершила этот запретный поступок.

Во сне на ней было только прозрачное покрывало. Она остановилась на пороге каюты мистера Карсингтона и, улыбаясь ему, сбросила покрывало на пол. Он лежал на спине на диване, смотрел на нее, и яркие огоньки поблескивали в его черных глазах. Он рассмеялся громким зловещим смехом и пальцем поманил ее.

Она опустилась на колени и на четвереньках поползла к нему и забралась на него. Затем наклонила голову и провела языком по бронзовой коже, не прикрытой рубашкой. Ее руки гладили его широкую грудь. Она раздевала его. Целовала и ласкала все его тело. Ее язык не уступал в смелости ее рукам. Она вобрала его в себя и скакала на нем, пока не свалилась, удовлетворенная и обессиленная. Она нарушила правила Верджила — все до единого.

Дафна всегда ненавидела эти правила, потому что была не похожа на других женщин. У нее был ум, который должен был находиться в мужской голове, прикрепленной к мужскому телу. У нее возникали неженские агрессивные идеи. Они заставляли ее брать то, чего она хотела, вместо того чтобы ждать, когда это само к ней придет. Они заставляли ее быть сверху, а не лежать тихо снизу. Они вызывали желание делать что-то самой и желать того, что бы делали с ней. Эти желания превращали ее в дикую кошку вместо милого котенка, какого хотел иметь Верджил.

Она лежала с широко раскрытыми глазами, глядя в темноту, ее нервы были натянуты, как будто ее застали делающей то, что ей приснилось. Дафна знала, какая неуправляемая и порочная сила таится внутри ее. Это напоминало то, что она пережила в Саккара: она знала, что существуют змеи. Она знала, что они прячутся от солнца в темных местах. Но это было отвлеченное представление, бесконечно далекое от реальности — до неожиданного появления змеи, несущей в себе смерть.

Предполагалось, что Дафна станет покорнее, с возрастом успокоится и научится владеть своими страстями. Но в ее жизни появился мистер Карсингтон… Дафна воспринимала его как джинна, выпущенного из бутылки, как вырвавшуюся на свободу опасную силу. Но это она сама вырвалась на свободу. Поняв, кем и чем она стала, Дафна словно подняла камень и увидела под ним змею.

Она замерла в напряженном ожидании. Вот почему она услышала всплеск и почти тотчас же заметила движение — в ближайшей каюте или коридоре, она не смогла определить. Но при этом звуке Дафна резко села. Затем схватила халат и набросила его на себя.

Она не стала тратить время на поиски оружия в темноте, а схватила свой башмак. На цыпочках пройдя мимо спящей Лины к двери, она выскользнула в коридор. Дафна еще не дошла до палубы, когда услышала приглушенные бормотание и удары. Разум подсказывал, что ей надо бежать обратно в свою каюту. Но тут она заметила, что дверь в каюту мистера Карсингтона приоткрыта. Он был там, на палубе, и вполне возможно, в беде.

Она прошептала короткую молитву и выбежала на палубу. Темная фигура двинулась на нее. Это был не он. Она со всей силой ударила человека башмаком, и он покачнулся. Почему она не захватила чего-нибудь более тяжелого, смертоносного? Где мистер Карсингтон? Мертв? Нет, милостивый Боже, он не может умереть.

Дафна открыла рот, собираясь позвать его, когда тот человек выругался и снова бросился на нее…

И, издав вопль, свалился на палубу. Больше он не вставал.

На судне началась суета, люди проснулись и перекликались сонными голосами. В темноте раздался звучный голос мистера Карсингтона, уверенный и спокойный:

— Прошу не волноваться, джентльмены. Это всего лишь грабитель, пришел перерезать нам горло, украсть наши запасы и изнасиловать наших женщин. Нет повода для беспокойства, миссис Пембрук полностью владеет ситуацией.

Спустя некоторое время в салоне, вытаскивая занозы из руки Руперта, миссис Пембрук объясняла ему, что египтяне не понимают иронии или сарказма ни на одном языке.

— Возможно, но это помогает мне, — сказал он. — По-моему, вы одну пропустили. — Он не знал, да и не хотел знать, сколько заноз он получил, упав на палубу. Ему только хотелось, чтобы она держала его руку и пристально рассматривала ее, а он бы смотрел на ее волосы, пряди которых приобретали в свете фонаря темно-золотой, гранатовый и рубиновый оттенки. Они падали на ее плечи и казались на фоне ее ночной муслиновой рубашки сверкающим водопадом.

Ее ночная рубашка была простой и строгой, убивающей всякий соблазн. Естественно, ему хотелось снять ее. Естественно, в нем вспыхнула надежда.

— Вам не следовало выходить на палубу, чтобы узнать, в чем дело, — сказала она, орудуя пинцетом. — Вам следовало поднять шум. Если бы я спала, я бы никогда не услышала…

— Вы провели бессонную ночь? — Неужели она не спала из-за него, так же как и он — из-за нее? Какая трагическая потеря ночного времени! — Меня огорчают ваши слова. То есть огорчили бы, если бы вы не появились в решающий момент.

Руперт не мог поверить, что позволил злобному идиоту застать себя врасплох. Вот к чему привели бессонница и слишком долгое воздержание — телесные желания совсем вышли из-под контроля.

— У меня не было бессонницы, — сказала она. — Я видела плохой сон. Как раз в это время я и услышала шум, всплеск и другие звуки, встревожившие меня. Потом я увидела, что дверь в вашу каюту полуоткрыта, и поняла, что случилась какая-то беда.

Она вышла, чтобы помочь ему — спасти его, смелая девушка. Это серьезно тронуло его. И ужаснуло. Над ней могли надругаться, убить.

— Вам не следовало выходить на палубу, чтобы узнать, в чем дело, — передразнил он ее. — Вам следовало закричать и всех разбудить. Если я хотя бы чуточку растерялся, этот негодяй напал бы на вас.

— В будущем я буду держать кинжал под подушкой. Мне раньше не приходило в голову вооружиться. Даже сейчас я не могу поверить, что одинокий грабитель пытался забраться на судно, на котором так много людей. — Она нахмурилась. — Но было бы хуже, если бы их было несколько. Вам бы стоило научить меня стрелять.

— Миссис Пембрук, я не уверен, что мне хочется, чтобы вы пользовались огнестрельным оружием в темноте. Башмак и пистолет — разные вещи. Если бы вы ударили меня, приняв меня за грабителя…

— О, я знала, что это не вы. Он был слишком низкого роста и коренастым, и пахло от него совершенно по-другому.

— Пахло?

— Грязью и сыростью от реки.

Она пахла чудесно. Такой чистотой… с чуть заметным окружавшим ее ароматом дыма и трав, подобным ладану. Руперт придвинулся к ней.

— Я тоже мог быть мокрым, — возразил он. — Может быть, мне бы вздумалось поплавать ночью. — Только сейчас он подумал, что энергичное плавание перед сном помогло бы ему успокоиться. То есть пока он не найдет танцовщицу.

— Вздумай вы поплавать среди ночи, обязательно бы кого-нибудь предупредили, — сказала она. — Вы бы не захотели взбудоражить всю команду.

— На случай, если вы сами не заметили, должен сказать, что на нашем судне собрались отъявленные лежебоки.

— Тем больше оснований получше подготовиться к нападению. — Она отпустила его руку.

— Подойдет тяжелый подсвечник. Вы могли бы легко обезвредить нападающего и при этом оставить ему шанс выжить. С другой стороны, если вы всадите в него пулю, он вполне может умереть. И беда в том, что вы можете всадить пулю не в того человека.

Вторая банда, захватившая Майлса, оказалась более цивилизованной, чем первая. Он даже не был уверен, являлись ли они бандитами. Они вели себя достаточно миролюбиво, когда подошли к его пещере, кинжалы они держали за поясами, а не в руках.

Однако их предводитель Гази знал его имя, и это насторожило Майлса. Как бы хорошо это ни было, их приходилась дюжина против одного, и ни один из них, как видно, не перенес только что приступа лихорадки.

— Это неподходящее для тебя жилище, мой ученый друг, — сказал Гази. — У меня прекрасная палатка, еда и питье. Ты должен принять мое гостеприимство.

— Должен? — спросил Майлс, слово «ученый» обеспокоило его. Бутрус считал его настолько «ученым», что верил в его способность читать папирусы… и с радостным энтузиазмом описывал, какие пытки он применит, чтобы прочистить ему мозги.

Гази улыбнулся:'

— Я не приставляю нож к твоему горлу или ружье к голове, но в деревне живет молодая вдова, объяснившая нам, где тебя найти. Если ты откажешься от нашего гостеприимства, то, возможно, один из моих людей воспримет это как оскорбление. Возможно, он убьет эту женщину за то, что из-за нее нас оскорбили. И ее ребенок останется сиротой. Может, милосерднее убить и ребенка? Как ты думаешь?

— Похоже, лучше делать то, что мне велят, — сказал Майлс.

Гази одобрительно улыбнулся. В отличие от Бутруса у него все зубы были целы.

Их лагерь находился в нескольких милях.

Они хорошо накормили Майлса и дали ему чистую одежду. По крайней мере они обращались с ним лучше, чем банда Бутруса, которая перерыла все его вещи. Арчдейл не имел представления о предмете их поисков, но мрачное выражение их лиц свидетельствовало о том, что они этого не нашли. Бандиты оставили ему только одну рубашку кроме той, что была на нем. Обе рубашки истрепались, и первая осталась в пещере вместе с тюремными цепями.

На следующее утро эта новая шайка головорезов очень вежливо предложила ему забраться на верблюда. Майлс решил, что лучше выполнять приказы, чем позволить одному из чувствительных членов банды Гази оскорбиться и выместить свою обиду на невинных людях.

Майлсу не сказали, куда они направляются. Он только понял, что путь их лежит на юг, и он предпочел бы верблюду другой вид транспорта.

Эти животные довольно спокойно переносят тяжелые грузы, но его верблюд при первой же встрече продемонстрировал свое отвращение к седоку. Когда Майлс обошел вокруг него, выбирая место, с которого он мог бы на него взобраться, верблюд издал оскорбительные для Майлса звуки. Когда он наконец на него взобрался, животное начало громко жаловаться и с горечью проклинать его на своем языке. Верблюд скалил зубы, рычал и оборачивался, кидая на него злобные взгляды. Затем, как и следовало ожидать, он наотрез отказался повиноваться. Когда Майлс попытался повернуть ему голову, тот попытался укусить его за ногу. Когда Майлс, чтобы заставить животное слушаться, шлепнул его, верблюд тотчас же лег. Когда наконец у него появилось желание подняться, он сделал все, чтобы сбросить Майлса.

Путешествие оказалось мучительным, хотя похитители, считаясь с его неопытностью, щадили Арчдейла и сокращали переходы до восьми часов. Но даже при такой скорости, с длинными остановками на отдых и еду, они оставили Минью далеко позади скорее, чем если бы двигались по воде. Вместо того чтобы следовать изгибам Нила, они пересекали пустыню. Более того, бандиты могли ехать по ночам, не опасаясь столкнуться с чужой лодкой, сесть на мель или разбиться о камни. Единственное, что их беспокоило, как объяснил Гази в первую же ночь, когда они остановились, чтобы поесть, — это другие бандиты и песчаные бури. Бури подчинялись Божьей воле, а бандиты быстро поймут свою ошибку, бодро закончил он.

— Я тебе верю, — сказал Майлс, — только я все время думаю, почему такая спешка и куда именно мы направляемся?

— Я послал своих людей забрать тебя с судна, — — ответил Гази. — Им не повезло, поэтому мне пришлось самому это сделать. Но у меня есть другие дела там, южнее, и надо наверстать упущенное время.

— А если ты не успеешь?

— Если я не успею? — Гази рассмеялся и провел пальцем поперек горла. — Вот так или, может быть, не так быстро, а придется помучиться. Человек, потерпевший неудачу, мой ученый друг, должен умереть.


Завиет-эль-Амват, понедельник, 16апреля

Следующий за их прибытием день застал Дафну на берегу Нила, противоположном Минье. Позади, вдалеке от нее, в северном направлении, виднелось небольшое скопление лачуг, называвшихся деревней. Ближе протянулось большое пространство со скоплением часовен и куполов гробниц — это было местное кладбище.

Дафна стояла на почтительном расстоянии от захоронений, глядя на сложное устройство, сделанное из кусков металла, действие которого объяснял мистер Карсингтон.

В руке он держал один из желанных пистолетов Ментона и рассказывал ей о казенниках, зарядном устройстве, кремнях и курках. Она начинала понимать, как он себя чувствовал, когда она рассказывала ему о коптах.

У них были зрители. Неподалеку стоял Удаил-Том, несколько матросов и пара стражников кашефа, местного представителя паши, присланных для их сопровождения. Как всегда, египтяне возбужденно что-то обсуждали. Дафна не разбирала, о чем они говорят. Все ее силы уходили на то, чтобы вникнуть в объяснения мистера Карсингтона.

— Мне действительно необходимо знать, как это все устроено? — наконец спросила она. — Нельзя ли мне просто выстрелить?

— Если вы поймете, как это устроено, то будете меньше ошибаться, — терпеливо объяснил он. — Если вам будет что-то угрожать, у вас не будет времени на попытки и ошибки и даже времени подумать.

Дафна услышала за спиной смех.

Она обернулась. Удаил-Том, показывая на пистолет, на мистера Карсингтона и на нее, что-то говорил, но так тихо, что она не могла его понять. Слушатели качали головами и посмеивались. Должно быть, она не только чувствовала себя, но и выглядела идиоткой.

Дафна снова повернулась к Руперту. Молодая женщина убеждала себя, что если она смогла выучить коптский язык, то освоит и стрельбу из пистолетов, но ей было трудно сосредоточиться. Он стоял так близко и так увлеченно, с таким вдохновением, нет, с любовью, говорил об этой сделанной из металла и дерева штуке, которую держал в руке. Руперт даже вынул носовой платок и стер следы пальцев с отполированной рукоятки.

— На первый раз я заряжу его для вас сам.

— Пожалуйста, позвольте мне, — попросила она, — так я быстрее освоюсь. — Держа в руке оружие, Дафна невольно сосредоточит внимание на том, что делает, а не на овале его щеки или изгибе его черных бровей и нежности, с которой эти большие умные руки ласкают пистолет.

Руперт пожал плечами и отдал ей пистолет и заряд.

— А где порох, о котором вы говорили? — спросила она.

Он поднял глаза к небу, затем перевел взгляд на нее:

— В заряде, его надо сначала раскрыть.

Заряд был сделан из бумаги с металлической пулей на конце. Чтобы раскрыть его, ей требовались обе руки. Дафна пыталась отдать ему пистолет, но он покачал головой.

— Вы разрываете его зубами, — сказал Руперт. — Постарайтесь при этом не проглотить слишком много пороха.

— Почему? Он ядовитый?

— Могу лишь сказать, что можно отравиться. Но дело в том, что, если вы проглотите слишком много, у вас не хватит его для выстрела.

Дафна, как он и настаивал, раскрыла запал зубами и, конечно, почувствовала вкус пороха, который оказался отвратительным. Дафна выплюнула его, но вкус остался. Затем она просто следовала его указаниям, осторожно всыпала порох на полку замка, закрыла его, всыпала оставшийся порох в ствол и засунула в него бумажный заряд с пулей. Затем плотно забила его внутрь при помощи инструмента, который он ей дал.

Дафна обнаружила, что за ее спиной наступила тишина, и оглянулась.

Зрители уставились на нее. Спустя минуту они развернулись и помчались к кладбищу. Дафна увидела, как они укрылись за одним из могильных куполов. Удаил-Том усмехнулся, помахал рукой и поспешил за ними.

— В конце концов вы оказались правы, — сказал Карсингтон.

Она повернулась к нему и встретила серьезный взгляд его темных глаз.

— В чем же?

— Что учитесь заботиться о себе. Египтяне забитый народ. Какой смысл им защищать нас? Разумнее сбежать. Мы с вами должны полагаться только друг на друга.

Руперт указал на большой холм в нескольких ярдах от них. Вокруг находилось много таких каменных груд.

— Разве мне не нужна мишень? — удивилась Дафна.

— Выберите место и прицельтесь. Пока вам в основном надо практиковаться заряжать, прицеливаться и стрелять. Позднее мы отточим ваше снайперское искусство.

Руперт научил ее взводить курок. Он стоял позади нее, держа руки наравне с ее руками, и показывал, как целиться. Пистолет был тяжелый, и она побаивалась его, но не только поэтому дрожали ее руки. Она нервничала из-за того, что Руперт стоял так близко от нее.

— Держите пистолет обеими руками.

Она так и сделала, но, пока Руперт не отодвинулся, у нее в голове не прояснилось.

— Стреляйте, когда будете готовы, — сказал он.

Она глубоко вдохнула и спустила курок. Что-то щелкнуло, появилось облачко дыма, затем раздался грохот, от которого Дафна чуть не выронила пистолет.

— Отлично, — сказал он. — Вы попали в эту груду. Холм был величиной с Бедфорд-сквер. Дафна едва ли могла промахнуться даже с завязанными глазами. Но все равно ей хотелось запрыгать от радости, обнять его за шею и целовать до потери сознания за то, что научил ее делать что-то полезное, что умели делать мужчины, искусству, которому даже любящий брат не научил ее.

— Попробуйте еще раз, — предложил Руперт. — Посмотрим, сумеете ли вы сделать это без моей подсказки.

На этот раз Дафна провела все приготовления более уверенно, прицелилась и выстрелила. И снова пуля попала куда-то в Бедфорд-сквер.

Она выстрелила еще несколько раз, и казалось, пуля попадала все ближе к выбранному ею месту.

— Не так уж это и трудно, — небрежно заметила она, в то время как ее сердце было готово от счастья выскочить из груди. — А теперь мне бы хотелось попробовать стрелять из ружья.

Глава 12

Раскрасневшаяся и улыбающаяся, со сверкающими зелеными глазами, она была страшно довольна собой. «Для некрасивой женщины Дафна временами бывает удивительно хороша», — подумал Руперт.

Сначала она была бледна — без сомнения, от страха — так часто случается с людьми, незнакомыми с огнестрельным оружием. Но она победила свой страх.

Это качество он заметил в ней еще во время их первой встречи. Ей должно было быть страшно в темнице. Темнота, воздух, пропитанный зловонием смерти и разложения, не говоря уже о других менее страшных запахах. Но ради брата она не поддалась панике.

С тех пор Дафна ежедневно демонстрировала ему свое мужество. Эта незаурядная женщина вызывала в его душе какие-то сложные чувства, что-то похожее на нежность, симпатию и что-то, странно напоминающее ему чувство, которое Руперт испытывал к своим братьям. Однако он не слишком задумывался над этим.

Сейчас Руперт со все возрастающим интересом наблюдал за ней — как она напряженно свела брови, заряжая пистолет, с какой суровой решимостью взяла его обеими руками и как, несмотря на неуверенность, сделала несколько неплохих выстрелов.

Ему доставляло огромное удовольствие учить ее, особенно в те моменты, когда возникала необходимость стоять совсем близко, время от времени прикасаясь к ней. Он посмотрел на принесенное ружье и улыбнулся. С ним будет интереснее, чем с пистолетом.

— Я могу научиться и этому, — сказала она, неправильно истолковав его улыбку. — Основные принципы должны быть такими же, как и при стрельбе из пистолета.

Руперт кивнул. Она отдала ему пистолет и подняла ружье. Пока он осторожно убирал пистолет, Дафна взвесила ружье на руке и стала изучать его устройство с такой же серьезностью и вниманием, с которым изучала изображения соколов в шляпах.

Она без труда зарядила ружье, несмотря на сорок пять дюймов его длины, хотя держать ей его было неудобно. И с этим оружием было труднее справиться. А насколько, она сейчас узнает. Это будет интересно.

Когда все было подготовлено, Руперт сделал серьезное лицо и подошел ближе.

— Вы упираетесь прикладом в плечо, вот так, — показал он, объяснил, что такое отдача, исправил положение ее рук, выпрямил ружье, показал, как прицеливаться. Затем встал позади нее, сделал последние исправления и сказал: — Стреляйте, когда будете готовы.

Выбирая удобную позу, Дафна слегка пошевелилась, затем прицелилась, чуть изменила стойку и спустила курок. Металл звякнул, вылетело облачко дыма, последовала короткая пауза, взрыв и отдача, отбросившая ее назад.

Несмотря на его предупреждение, Дафна не ожидала удара такой силы. Ружье выпало из ее рук, и, покачнувшись, она натолкнулась на него. Он был готов к этому и, обняв, поддержал ее, его руки уверенно сомкнулись на ее груди. Он мог бы удержаться на ногах, но даже не попытался. Руперт завалился спиной на песок, увлекая ее за собой.

В этом не было необходимости, и это было в высшей степени неприлично — ее груди ничего не угрожало, но он об этом не думал. В следующую секунду она, вероятно, даст ему пощечину или ткнет локтем, но его это не беспокоило. Со счастливой улыбкой Руперт лежал под нею, сжимая в руках ее великолепные груди, и ждал взрыва.

Минута тянулась долго. Затем она оттолкнула его руки, резко вывернулась и, приподнявшись, сердито уставилась на него.

Руперт улыбнулся. Она смотрела на него некоторое время, зеленые глаза сверкали гневом. Наконец она открыла рот, и он подумал: «Сейчас меня высекут».

Она с досадой вздохнула… и ее нежные губы прижались к его губам. У ее губ был вкус пороха.

Руперт обхватил ее талию и не отпускал. У него появилось такое ощущение, будто им выстрелили из пушки или сбросили в пропасть. Стоило ей всего лишь коснуться его губ, как мир рухнул и он очутился в неведомых ему краях.

Она запустила пальцы в его волосы и удерживала его, как будто он был настолько слабоумным, что захотел бы освободиться от нее, и овладела его губами. Руперт вдыхал манящий аромат ладана, смешавшийся с запахом и вкусом пороха, ее запах и ее близость. Исследовал ее рот, подобный спелому персику, и наслаждался шелковистой как бархат кожей, легким щекочущим прикосновением ее волос, тяжестью прекрасного тела, словно созданного для его объятий.

Он так долго ждал. Он был так терпелив и осторожен, что так не похоже на него. Но она того стоила. Руперт никогда не встречал подобной женщины. Его никогда не обуревали столь противоречивые чувства. Он воспламенился мгновенно, как мальчишка.

Руперт не думал, кто он или сколько ему лет. Для него существовали только ее губы и обольщающий своей страстью язык, проникавший все глубже, и неожиданный вкус шампанского, сладкий и пряный, у него во рту, затуманивавший его мозг. И еще было ее тело, изгибавшееся над ним, невыразимо волнующее ощущение ее грудей на его груди.

Ярко светило египетское солнце, но для него наступила ночь. Жесткий песок под его головой и спиной казался шелковыми простынями. Руперт не помнил, кто он и зачем он здесь. Она отпустила его губы и терлась о его щеку, и каждое прикосновение отдавалось ударом в его сердце. Дафна целовала его шею, добираясь до ямочки на горле, и маленькие молнии ударяли в его кожу, обжигая ее, и раскаты грома раздавались в его сердце.

Если бы он был в состоянии думать, он бы подчинился ей, позволил бы делать все, что ей хотелось. Но существовали препятствия. Он держался на расстоянии, убежденный, что время и общение ослабят ее сопротивление. Он знал все, что надо делать и чего не надо, а прежде всего не надо торопить ее.

Но все это Руперт знал до того, как она лишила его разума. И сейчас все сводилось к одному желанию: «Я хочу». Тело пылало, черная пустота заполнила его мозг, а она была здесь, в его руках, и он должен овладеть ею. Сейчас.

Руперт опустил руку и прижал ее тело к своей пульсирующей от вожделения плоти. Ах, это было так приятно! Но могло быть и лучше, намного лучше. Он откинул вверх ее юбку и провел рукой по чулку и подвязке, просовывая пальцы под сбившиеся над ее бедром нижние юбки.

Дафна резко отстранилась, как будто он ее ударил.

— Бог мой! — воскликнула она, скатываясь с него и оправляя одежду. — Вы с ума сошли?

Он заморгал, хватая ртом воздух.

— Ну да, — хрипло произнес он. — Похоть лишает человека разума.

— Вы подумали, что мы будем… вы будете… делать это? На людях?

— Я не думал о том, где мы. Она изумленно раскрыла глаза.

— Я мужчина, — сказал он тоном, который, как он был уверен, при таких обстоятельствах выражал терпение святого мученика. — Я могу заниматься чем-нибудь одним —

любовью или размышлениями. Но не тем и другим одновременно.

Дафна долго смотрела на него. Затем присела, обхватив колени, и спрятала лицо в сложенные руки. Она не подняла ружье и не ударила им его по голове.

Может быть, еще не все потеряно.

— Значит, где-то в другом месте? — с надеждой спросил он.

Дафна подняла голову и с удивлением посмотрела на него.

— Где-нибудь в более уединенном месте, — пояснил он.

— Нет, — сказала она. — Не здесь и никогда.

— Но мы нравимся друг другу!

— Это всего лишь плотское влечение.

— Разве этого мало?

Дафна поднялась, стряхнула песок с одежды и попыталась незаметно привести в порядок нижние юбки. Она все еще чувствовала его руку на своем обнаженном бедре. Они подошли к краю так близко, слишком близко. При свидетелях!

— Важно найти моего брата. — Она старалась говорить тихо и спокойно. — Это путешествие — не развлечение, а «Изида» — не сераль. Я не ваша любовница и не намерена ею стать. Сожалею, что дала вам повод так думать. И сожалею, что нехорошо себя вела.

О, но как смогла устоять скрывающаяся в ней, обуреваемая страстями девушка?

Если бы, как подобает добродетельной женщине, когда они упали, она бы сразу оторвалась от него, у нее был бы шанс. Но она не была добродетельной, и это было невозможно. Любая добродетельная женщина была бы возмущена. Но, не будучи таковой, она была готова рассмеяться над тем, как смело он ухватился за ее грудь. Над тем, что она при этом чувствовала, — ей было так хорошо, как будто так и должно быть. Тяжесть его рук доставляла ей удовольствие. Она наслаждалась, чувствуя под собой это длинное, мощное тело… и самое ужасное, возбужденную плоть, прижимавшуюся к ней, и наслаждение пронзало все ее существо. Как она могла вести себя прилично, когда плотские потребности с такой легкостью разрушали все ее моральные принципы?

Дафна даже не понимала, откуда и как она нашла силы оттолкнуть его руки. Ей хотелось так и оставаться в его объятиях, с греховной мыслью, что он хочет ее. Однако каким-то образом она сумела заставить себя оторваться от него, повернуться и посмотреть ему в лицо.

И что она должна была сделать, когда он лежал и улыбался ей, ничуть не раскаивающийся, шаловливый мальчишка? Дьявольские огоньки вспыхивали в его глазах. Это должно было отпугнуть ее. Так нет, дьявол пробудился и в ней, и она наклонилась, чтобы поцеловать эти грешные губы! Она едва дотронулась до его рта, как почувствовала, что он улыбается, затем ощутила его запах, эту дьявольскую приманку для женщин, который усыпил ее разум, волю и добродетель.

И все же это была не его вина.

Дафна не могла обвинять Руперта. Ведь он был прежде всего мужчиной. И не он виноват в том, что, к сожалению, ее моральные устои оказались так слабы, как и ее сила воли, или в том, что ей не хватало чего-то, чем пользуются нормальные женщины в подобных ситуациях.

— Вы обладаете удивительным животным магнетизмом, — продолжала она в наступившей напряженной тишине. — Я никогда не сталкивалась с подобными вещами. Простите, что ввела вас в заблуждение. Мне следовало бы придерживаться моральных принципов. В будущем я так и сделаю, обещаю вам.

Он отошел на несколько шагов в сторону, затем вернулся. Отшвырнул ногой камешек и что-то тихо проворчал, поднял ружье и смахнул с него песок.

— Его придется как следует прочистить, — сказал он сухим безразличным тоном. — Куда, черт побери, девались слуги?

Он свистнул, прибежал Удаил-Том. Спустя несколько минут Дафна узнала, чем так долго занимались слуги после того, как ее урок стрельбы закончился.

Один из стражников заворожил их своим рассказом о светловолосом призраке, который неделю назад около Миньи устроил столкновение судна с мелью и затопил его.

Призрак, как сказал стражник, имел очень короткую бороду, хотя и выглядел как взрослый мужчина. Он был высокого роста, почти такого же, как этот английский сэр, и одет как иностранец. Он был очень бледным и в цепях. Несколько человек видели его.

С берега заметили это привидение, когда тонуло судно. Затем два человека в ужасе прыгнули в воду и поплыли куда-то. Призрак появился снова той же ночью выше по реке, он плыл на лодке к гробницам, а еще через несколько ночей видели, как он шел к реке. Теперь из-за него все избегают могил, находящихся за красным холмом.

При иных обстоятельствах Дафна только бы улыбнулась, услышав такую сказку. Жизнь египтян заполнена множеством сверхъестественных существ. Но «белые» волосы и короткая борода заставили ее остановиться и попросить рассказать все подробнее.

Переводя рассказ для Карсингтона, она видела, как с его лица исчезает суровое и равнодушное выражение, а в глазах появляется заинтересованность. Он тоже догадался, кем был этот призрак. Однако, как и она, он старался не проявлять особого интереса к рассказу.

Но когда стражник закончил и присоединился к остальным, Руперт тихо сказал:

— Это ваш брат, как я понимаю.

Ее сердце забилось от надежды, предчувствия и страха. Она взяла себя в руки, встретила его взгляд и кивнула.

— Стражник говорит, что судно развалилось, налетев на мель. Выловили несколько трупов, но явно никто не спасся. Должно быть, он сбежал.

— Он изображал призрака, чтобы отпугнуть людей, — заметил Карсингтон. — Очень умно с его стороны.

— У Майлса живое воображение. Когда дело доходит до решения практических проблем, он удивительно сообразителен и быстр, часто просто гениален.

— Это хорошо, — сказал Карсингтон. — Судя по тому, что я слышал, Минья небезопасное место для одинокого европейца.

Если признаться, то, даже имея солидный вооруженный эскорт и возвышающегося над всеми мистера Карсингтона, Дафна с радостью оставила этот город позади.

Говоря о людях, Лина не преувеличивала. Никогда раньше Дафна не видела столько одноглазых людей и столько болезненных и слабых детей. Она знала, что болезнь глаз — одно из бедствий Египта, и прихватила с собой сульфат меди и лимонную мазь, которыми советовали лечить эту болезнь.

У египтян не было лекарств, и они никак не боролись с ней. Всюду царили колдовство и предрассудки. Дафна видела слишком много маленьких детей, даже беспомощных младенцев, чьи глаза были облеплены мухами. Она видела, как какая-то мать не позволяла ребенку согнать их. Она также слышала, что некоторых мальчиков нарочно калечили, чтобы сделать непригодными к службе в армии Мухаммеда Али.

Мух и обезображенных лиц было достаточно, чтобы не задерживаться в городе и пройти через него как можно быстрее, даже при дружелюбном отношении жителей. Но оно не было дружелюбным. Люди держались угрюмо и настороженно.

Майлс, взявший на себя подготовку к поездке, говорил ей о двух сотнях миль, на которых хозяйничали мародеры. Не приходилось удивляться, что он делал все возможное, чтобы отпугнуть от себя людей.

— Египтяне верят в великое количество джиннов, добрых и злых, — рассказывала она Карсингтону. — Призраки, вампиры и ифриты, демоны — это все разновидности джиннов. Они часто встречаются среди захоронений и гробниц.

— Ну, сейчас-то он бродит по кладбищу, — заметил Руперт. — Полагаю, он выходит только по ночам.

— Неподалеку, к югу отсюда, есть гробницы, — указала она. — Около красного холма, Ком-эль-Ахмар.

— Тогда нам стоит заглянуть туда, — сказал он.

Солнце угрожающе клонилось к закату, когда они обнаружили признаки пребывания Арчдейла и поняли, что опоздали. С приближением темноты их египетские сопровождающие проявляли все меньше желания продолжать поиски. Стражники остались снаружи гробницы. Большинство осмелились лишь на несколько футов войти в нее. Только Том и еще один молодой слуга, Юсуф, с факелами в руках храбро последовали за Рупертом и миссис Пембрук в глубь захоронения.

Далеко внутри они нашли остатки костра, на котором готовили пищу, и другие признаки присутствия человека. Руперт не видел в этом ничего необычного. Иностранные исследователи часто находили укрытие в гробницах и храмах, как это часто делали и местные жители.

Но в этой гробнице были обрывки цепей, а также лохмотья английской одежды высокого качества. Грязные и рваные, они казались царским одеянием по сравнению с тем, что носили простые египетские крестьяне. Ни один местный житель не оставил бы подобную роскошь на виду.

Том и Юсуф стояли в углу, тихо переговариваясь. Миссис Пембрук держала рваную одежду и кусок цепи в руках и смотрела на них. На ее освещенном факелом лице была печаль. Этот горестный взгляд только усиливал мучительную бурю чувств, владевших Рупертом.

Он бы предпочел не думать о том, что он чувствует или что чувствует она. Ему хотелось уйти отсюда и заняться чем-нибудь другим. Но он должен был что-то сделать, что-то сказать. Она бросилась на поиски с такой жадностью и надеждой, и в результате такое горькое разочарование.

Кроме того, Руперта все еще беспокоило то, что произошло немного раньше.

Несмотря на то что он не был святым, у него были свои правила, простые благородные правила относительно того, что джентльмен делает и чего не делает. Например, джентльмен не ложится в постель с незамужней женщиной. Он спал с незамужними женщинами, которые не были леди, — актрисами, танцовщицами, куртизанками и им подобными. Он мог переспать и с замужней леди, но Руперт всегда избегал таких связей, находя их слишком сложными. А вот с вдовами прежде не было никаких сложностей! Девственность утеряна, мужья в постоянном отсутствии, игра велась честно.

Он до отчаяния страстно желал эту вдову. Она ясно давала понять, что неравнодушна к нему. Соблазнить ее было нелегко, и трудность задачи делала ее еще привлекательнее.

Кроме всего прочего, Дафна обладала лицом и фигурой богини и потрясающим умом. Всем известно, что богини более строптивы и опасны, чем обыкновенные женщины. Посмотрите, что происходило в греческих мифах! Нельзя ожидать, что необыкновенная женщина будет вести себя так же, как самая заурядная.

Если бы она ударила его ружейным прикладом, или в кровь разбила бы ему нос, или по крайней мере сурово отчитала его тогда, он воспринял бы наказание с легким сердцем. Ведь Руперт действительно повел себя непорядочно, воспользовался незначительным поводом, чтобы позволить себе недопустимые вольности.

Вместо этого непостижимое существо сделало не что иное, как обвинило во всем себя и извинилось перед ним! Она рассердилась на себя, а не на него. Это трудно понять. Хуже всего было то, что его мучило раскаяние.

Совесть многие годы не беспокоила его, а сейчас она громко заговорила и терзала все его существо.

И все из-за того, что он распустил руки с вдовой, которая сказала на чистом английском языке, что он привлекает ее физически!

— Видимо, мы опоздали на несколько дней, — наконец сказал он. — Однако мы теперь знаем, что его не держат в плену в Каире. Он впереди нас всего лишь в нескольких днях пути.

— Или позади, — сказала она. — Он, наверное, пытается вернуться в Каир.

А может быть, он мертв или перебрался в другое потайное место — в скалах множество могил. Чудо, что они нашли следы Арчдейла всего лишь после дня поисков.

Но она, как и Руперт, понимала это, и если он не скажет ей чего-нибудь ободряющего, она совсем падет духом. Ее лицо побледнеет как мел, страдальческий вид расстроит его не меньше, чем ее слезы.

— А вы не думаете, что Мерзавец Ноксли уже нашел его? — сказал Руперт. — Он бы постарался найти его, как вы полагаете? Все останавливаются в Минье. Наверняка он бы услышал там о несчастье с судном и, сложив два и два, догадался. Тут вряд ли требуется гений. Ведь я же догадался.

Дафна подняла на него глаза, и он увидел, что ее необыкновенный ум выбирается из той тьмы, в которую она погрузилась. Лицо оживилось, даже при колеблющемся свете факела было видно, как засверкали ее глаза.

— Боже мой, я забыла о нем! Вы говорили, что его яхту ни с чьей не спутаешь. Он не раз бывал в верховьях и низовьях Нила. Люди бы узнали его судно.

— Ничего странного, — заметил Руперт. — Местные люди не самые общительные из всех египтян, с которыми мы встречались.

— Значит, мы должны заставить их говорить, — сказала она. Прижимая к груди вещи брата, Дафна поспешила к выходу.

По пути назад, к причалу, Дафна подсчитывала свои запасы, решая, не следует ли ей пожертвовать еще парой пистолетов или какими-нибудь инструментами Майлса на подкуп. Она радовалась, что предстояло сделать нечто полезное, о чем можно было думать.

Дафна не сознавала, как велика, как глубока была ее надежда, пока она не разбилась вдребезги. До этого она не сознавала, как тоскует по Майлсу, пока в ее руках не оказалась его грязная рубашка. А затем увидеть разорванную цепь… представить, что он перенес, и почувствовать свое бессилие… Она приказала себе не поддаваться отчаянию, быть благодарной, что не нашла его мертвым. Дафна приказала себе не плакать. Это не поможет. Но никогда раньше ей так не хотелось упасть на колени и расплакаться навзрыд. Но ей стало легче, когда Руперт вспомнил о лорде Ноксли.

Его милость упоминал, с какой быстротой здесь распространяются новости. Странно, что никто в Минье не сказал о нем ни слова. Его судно должно было остановиться там пополнить свои запасы. Иначе им бы пришлось сделать это в Ассиуте, находившемся почти в ста милях от Миньи.

Размышления о взятках и о его милости лорде Ноксли занимали Дафну всю дорогу до причала. Когда они приблизились к реке, молодая женщина, растолкав мужчин, протянула завернутого в грязные тряпки ребенка Дафне.

— Помоги моему ребенку! — в отчаянии кричала женщина по-арабски. — Сотвори чудо для моего младенца, английская леди.

Мужчины пытались оттолкнуть женщину. Руперт обнял Дафну за плечи.

— Ее ребенок болен, — сказала она.

— Я вижу, — сказал он. — Но они все больны, и я никому не доверяю. Том, достань монету из моего кармана и отдай ей. — Он притянул к себе Дафну. — Пойдемте.

Дафна пошла с ним, но оглянулась. Женщина была молода, почти девочка. Она затрясла головой, когда Уда-ил-Том протянул ей монету, слезы текли по ее щекам.

— Мой ребенок, — рыдала она, — пожалуйста, английская леди!

Дафна взглянула на Карсингтона, у него на лице было страдальческое выражение. Тогда она сказала женщине:

— Пойдем с нами.

Руперт видел, что мать была молодой, бедной и в полном отчаянии. Ему не хотелось отказывать ей в помощи, но это могло оказаться ловушкой. Или могло навлечь беду. Если младенец умрет, а было похоже, что он находился на последнем издыхании — многое может произойти, но ничего хорошего. Том и Лина сходились во мнении, что в этих краях в ходу кровная месть.

Руперт был и так занят, охраняя миссис Пембрук и ее свиту от грабителей. И если чего-то еще не хватало «Изиде», так это преследования их толпой мстительных местных жителей. Разумнее всего было дать девушке щедрый бакшиш и поскорее избавиться от нее. Он бы вел себя разумнее, отнес бы миссис Пембрук, если бы потребовалось, на руках, но эта проклятая египтянка разрыдалась. Как только потекли первые слезы, он понял, что у него нет никаких шансов.

Руперт благополучно провел всех на борт, пристально следя за ними, пока они поднимались на «Изиду». Он остался на палубе с остальными мужчинами. Время от времени из средней каюты, быстро превращенной в больничную палату, выбегала Лина. Ее сообщения о состоянии ребенка неизбежно оказывались мрачными. Ребенок страдал от желчной лихорадки, а может, от тифозной лихорадки или чего-то еще похуже. Желтуха убивала сильных здоровых взрослых. Как она слышала, от нее чуть не умер генеральный консул, а его лечили настоящие доктора, а не шаманы или деревенские колдуньи. Что поможет слабому, истощенному младенцу, которого долго лечили только заговорами и колдовскими заклинаниями? Теперь они все заразятся и умрут, а когда они все умрут, придут крестьяне и разграбят судно, а их тела бросят в воду на съедение рыбам и крокодилам.

После того как Лина вернулась к своей хозяйке и верной смерти, судя по доносившимся звукам, Руперт провел несколько часов, проклиная себя за то, что снова пал жертвой женских слез.

Он был идиотом. Нет, еще хуже, он был простаком!

Женщины плакали охотно и часто. Взрослому мужчине следовало сохранять хладнокровие, когда они это делали. Если бы он оставался рассудительным, миссис Пембрук не оказалась бы в опасности, и даже не просто в опасности, а под угрозой заразиться какой-то отвратительной чужеземной болезнью.

Они находились за пределами цивилизации и всего, что хотя бы отдаленно напоминало медицинскую помощь.

Все, что она имела при себе, — это ее медицинский ящичек, содержимое которого таяло из-за несчастных случаев среди команды. Она кому-то вылечила ушибленную ногу, кому-то распухший палец, и еще у кого-то был солнечный удар. Руперт не имел представления, знает ли она, как лечить эту лихорадку. Если она заболеет, он не будет знать, что ему делать.

От захода солнца и до того, как на небе не исчезли последние проблески света и звезды не выстроились в знакомые созвездия, Руперт ходил по палубе, огрызался, когда к нему обращались, и упорно отмахивался от Тома, пытавшегося заманить его в носовую каюту, где его ждал ужин. Когда он услышал за спиной шаги, то подумал, что это опять Том пришел надоедать ему.

— Нет, я не хочу никакого ужина, — сказал Руперт. — Нет, неужели не ясно? Я думал, ты научился этому английскому слову. Видимо, я ошибся. Как по-египетски «нет»? Может быть, «бокра»? Не сегодня.

— Нет — это «ла», — услышал он насмешливый женский голос. — Вежливый отказ был бы «ла шокран».

Руперт мгновенно повернулся, и его сердце чуть не выскочило из груди. Ему удалось не протянуть руки и не заключить ее в объятия, но он не сумел скрыть расплывшуюся по его лицу идиотскую улыбку. И все это от звука ее голоса.

Но в ее голосе звучало радостное удовлетворение. Естественно, Руперт почувствовал облегчение. Ребенок не мер. Должно быть, есть надежда, иначе бы в ее голосе он слышал разочарование и печаль.

— Ребенок? — спросил он. — С ним все в порядке?

— Удивительно, но это она, — ответила Дафна. — Девочки здесь не очень ценятся, и обычно они не заслуживают особого внимания. Но матери Сабы она очень дорога. Знаете, ее имя означает «утро». Мы смогли напоить ее, кажется, это помогло. Мы ее выкупали в прохладной оде, и она прекрасно перенесла это, совсем не так, как ее мать, пришедшая в ужас. Затем я попробовала отвар перуанской коры. Кажется, жар спадает. И даже довольно быстро.

Руперт облегченно выдохнул, он даже не чувствовал, что слушал ее не дыша.

— Я очень рад, — сказал он.

— Вы даже не представляете, как рада я.

Но он мог бы поспорить, что ее радость несравнима с его радостью.

— У меня нет опыта лечения детей, — продолжала она. — Хотя я и ухаживала за своими родителями и Верджилом и нахваталась кое-каких знаний. Совсем немного, но эти люди не знают и этого. Компресс, ванна, припарка, самые простые средства — для них чудеса и колдовство. Боже мой, в каком мире мы живем! — У нее дрогнул голос.

— У вас был длинный и тяжелый день, — поторопился сказать Руперт. — Пойдемте в каюту, и вы поможете мне съесть ужин, о котором так беспокоится Том. — И добавил: — Доктор Пембрук.

Она засмеялась, но в ее голосе он слышал усталость.

— Пойдемте, я умираю с голода, — сказал он и совершенно инстинктивно, словно пытаясь защитить ее, обнял за плечи и повел в каюту.

Они приятно и тихо ужинали вместе, и Руперт уже потянулся за третьей порцией сдобного хлеба, когда раздался крик Лины.

Глава 13

Все сразу выбежали в коридор: Дафна, мистер Карсингтон с куском хлеба в руке, Нафиза, мать девочки, прижимавшая ребенка к груди, и Лина, захлопнувшая за собой дверь в каюту Дафны.

Она прекратила поток вопросов мрачным заявлением:

— Мангуста.

— И это все? — спросил мистер Карсингтон. Он пробрался сквозь толпу женщин и взялся за ручку двери. — Я подумал, кто-то хочет перерезать тебе горло.

— Он показал мне зубы, — объяснила Лина. Мистер Карсингтон открыл дверь и улыбнулся.

— Боже, это детеныш. Во всяком случае, не взрослая особь. — Улыбка исчезла с его лица. — Но у него, или это она? Думаю, все же это она.

— А что это у нее? — спросила Дафна. Она протиснулась между Нафизой с ребенком и Линой и на цыпочках заглянула за плечо мистера Карсингтона. — О, это рубашка Майлса!

У зверька в зубах был обрывок рукава. Он злобно смотрел на стоящих в дверях людей.

— Они полезны для борьбы с крысами, — сказал Карсингтон, — и змеями. Она могла бы пригодиться, миссис Пембрук, когда вы разрушаете храмы и пирамиды. — Говоря это, он повернулся, и его темные как ночь глаза встретились с ее глазами. Его губы были совсем рядом, дразнящая улыбка таилась в уголках рта. Дафне захотелось завладеть этой улыбкой. Ей была нужна эта улыбка, тайная шутка, часть его жизнеутверждающей натуры.

Она отступила и приказала себе успокоиться.

— У нас есть две кошки, — сказала Дафна.

— Но они не убивают ядовитых змей, — возразил Карсингтон. — Вспомните, вы любите заглядывать в места, где привыкли спать раздражительные змеи.

— Не уверена, что коты ей обрадуются. Кроме того, на может оказаться дикой или бешеной. Не представляю, почему разумной мангусте хочется съесть грязную рубашку. Вокруг как будто нет недостатка крыс.

— Да, это очень интересно, — сказал мистер Карсингтон. — Такие интересные вещи происходят рядом с вами.

Выражение его лица изменилось. Он выглядел… озадаченным? Растерянным? Но конечно, он не мог быть растерянным. Вчерашние неприличные объятия, должно быть, помутили ее рассудок. Однако странное выражение на его лице быстро исчезло, и он снова посмотрел на мангусту.

— Вы, вероятно, хотите, чтобы я отобрал у нее рубашку?

Зверек, не выпуская лоскута из зубов, наблюдал за ними. Шерсть у него на спине поднялась дыбом.

— По-моему, этого не стоит делать, — сказала Дафна. — Она готова драться за нее.

К этому времени Лина рассказала о сложившейся ситуации Нафизе. Молодая женщина подошла ближе и попросила разрешения посмотреть.

Дафна и Карсингтон пропустили ее вперед. Нафиза заглянула в каюту. Ребенок потянулся и что-то пролепетал.

— Я думаю, это мангуста моего соседа, — сказала Нафиза. — Она ручная, но последнее время стала причинять беспокойство. Однажды ночью застаю ее около моих кур, отгоняю палкой. Тут приходит хозяин и сердится на меня. Говорит, я покалечила ей ногу. Теперь она хромает, говорит он, и не годится для охоты на змей, потому что не такая быстрая. А я думаю, это он ударил ее. Она пришла украсть мои яйца, потому что это легче, чем убивать змей. Но мой муж умер, и у меня нет никого, кто бы защитил меня от этого человека. Вот он и такой храбрый. Посмотрите, не хромая ли она, — посоветовала Нафиза. — Он опустил ее на землю, чтобы показать мне, а она от него убежала. Я видела ее больную лапу, и мне стало жалко ее. Потом я вышла поискать ее, но увидела призрак и испугалась. Посмотрите, не хромая ли она, — повторила женщина.

Краткость речей невысоко ценилась в Египте. Дафна смогла сократить всю историю до нескольких английских фраз. Когда она закончила, Руперт присел и, протянув кусочек пирога, позвал зверька:

— Иди сюда, моя дорогая. Не хочешь ли немножко сладкого в обмен на эту грязную старую рубашку?

Мангуста, не шевелясь, смотрела на лакомство.

— Она египтянка, — сказала Дафна и присела рядом с ним. — Та ала хенех, — ласково позвала она. — Иди сюда.

Мангуста взглянула на нее и принюхалась.

— Та ала хенех, — повторила Дафна.

Мангуста сделала несколько шагов, волоча за собой рубашку. Затем остановилась, показала им зубы и села на рубашку. Эти несколько шагов показали, что она осторожно ступает на левую переднюю лапу.

— Вот так ходит Алистер, — заметил Руперт.

— Ваш брат! Тот, которого ранило под Ватерлоо. Он кивнул.

— Хромота безотказно действует на женщин, их сердца тают. Они вздыхают, впадают в экстаз, кидаются на него. Возможно, чего мне не хватает, так это хромоты. — Руперт искоса взглянул на нее.

Это был многозначительный и интимный взгляд. Он вызвал в ее воображении вкус его губ, прикосновения его рук и крепкого тела. Пока Дафна боролась с собой, восстанавливая то, что было раньше ее умом, Нафиза сказала:

— Это мангуста моего соседа, я в этом уверена.

Дафна привела свои мысли в порядок и снова направила свое внимание на девушку и на те важные слова, которые та произнесла несколько минут назад.

— Ты видела ее той ночью, когда явился призрак, Нафиза, — сказала она. — Расскажи мне о призраке.

Карсингтону Дафна передала ее рассказ позднее, когда они вернулись в носовую каюту, но он уже узнал основное от Лины.

Нафиза видела призрак в прошлый четверг ночью. На следующее утро она рассказала об увиденном жене соседа. Не прошло много времени, как к ней в дом явились люди кашефа и долго расспрашивали ее о призраке. Она рассказала, что видела и где. Они дали ей денег и ушли. Позднее она увидела, как группа людей направилась к гробницам. Это были чужие люди и иностранцы. Они пришли не из ее деревни и не из Миньи, но, казалось, большинство жителей деревни знали, кто они, и боялись этих людей.

— Не обратиться ли нам снова к кашефу? — спросила Дафна. — Вероятно, достаточно большая взятка поможет узнать то, что нам нужно.

— Я поговорю с ним сразу же завтра утром, — сказал Руперт. — И возьму с собой Тома.

— Том знает английский в лучшем случае поверхностно, а его словарный запас крайне ограничен.

— Ничего, — возразил Карсингтон, — я не собираюсь много говорить.

— Но…

— Вы со мной не поедете. Мне надо, чтобы в мое отсутствие вы следили за порядком на судне.

— Следила?

— Мне нужно, чтобы здесь находился кто-то, на кого я могу положиться. Вы должны убедить Нафизу поехать с нами. Ей небезопасно возвращаться в деревню. Ее сосед — один из шпионов кашефа. Я не сомневаюсь, что они все заодно с нашими бандитами.

— Но вы…

— Если кто-нибудь попытается проникнуть на судно, стреляйте в них. Вы единственная, на кого я могу рассчитывать, кто в трудную минуту сохранит трезвую голову.

— Но я не попадаю в цель! — воскликнула она.

— Однако люди холодеют от страха при виде того, как вы взводите курок. Просто начните стрелять и дайте сигнал Раису Рашаду к отплытию.

— Но вы…

— Если у нас с Томом возникнут трудности, мы нагоним вас позднее.

То есть они бы нагнали, если бы выжили после встречи с кашефом. Руперт предвидел беду. Он даже ждал ее с нетерпением, но держал свои предположения при себе.

На следующее утро, когда он нанес визит этому жирному лгуну, Руперт просто предложил научить его летать. Затем Руперт продемонстрировал свой метод обучения, схватив самого большого из охранников и ударив его об стену.

Остальные стражники бросились к нему. Руперт велел Тому бежать, а сам встал, раскинув руки, как бы приглашая их в свои объятия и ухмыльнулся, глядя на нападавших на него стражников. Битва оказалась именно такой, на какую Руперт и надеялся.

У него было плохое настроение. Накануне он пережил нечто обеспокоившее его, когда он перевел взгляд с полоумной мангусты на стоявшую рядом с ним женщину. Он заглянул в изумительные зеленые глаза миссис Пембрук и понял, что не знал ни минуты покоя с того момента, когда она вошла в темницу в Каире.

Он не мог объяснить почему, но это смущало его. Он никогда не знал этого чувства, и оно ему не нравилось.

Между тем Руперт все еще не удовлетворил своих потребностей и не нашел ни одной привлекательной женщины в этом городе, полном соблазнов. Поэтому он выбрал другое стоящее занятие — драку.

Дафна с ружьем в руке расхаживала взад и вперед по палубе. Лина и Нафиза с голым младенцем на плече, как принято в Египте, расхаживали рядом с ней.

— Он вернется живым и здоровым, — уверяла Дафну Нафиза. — Мангуста — хороший знак. Все это признают.

— Мальчик скажет что-нибудь неправильно, — сказала Лина. — Кашеф оскорбится и отрежет ему язык или, может быть, голову. Вам не следовало позволять вашему англичанину идти сегодня утром, госпожа. Вам следовало лечь к нему в постель и снять одежду. Если бы вы сделали его таким образом счастливым, он бы не заметил или его бы не интересовало, что судно отошло от берега. К восходу солнца мы могли бы уже покинуть это проклятое место. Что мы будем делать, если весь город будет против нас, а ветер упадет? Все мужчины будут убиты, а нас продадут на невольничьем рынке. Или они обесчестят нас и бросят в пустыне на съедение хищным птицам и шакалам.

Не было заметно никаких признаков изменения ветра. Даже более того, он с наступлением утра усиливался. Если город станет враждебным, «Изида» мгновенно снимется с якоря. На рассвете Дафна и Руперт совещались с Раисом Рашадом. Все было готово к поспешному отплытию.

Если не спадет ветер.

— Не отчаивайтесь, леди, — сказала Дафне Нафиза. — Это заколдованный корабль. Вы умеете лечить колдовством, а английский господин имеет власть над змеями.

— Никто не боится заклинателей змей, — пренебрежительно фыркнула Лина.

— Но в Саккара его слушалась дикая змея, а не ручная без зубов, каких показывают на базарах заклинатели змей, — сказала Нафиза. — Здесь все слышали, как он околдовал змею у ступенчатой пирамиды в Саккара. Все слышали, что он силен как джинн. Почему, как вы думаете, только один человек хотел ограбить судно в ту ночь? Другие боялись. Дафна остановилась.

— В самом деле? Какое разочарование для мистера Карсингтона. Ему так хотелось сразиться с бандитами.

— Он ищет драки, — мрачно сказала Лина. — Это каждому видно. — Понизив голос так, что ее еле было слышно, она добавила, обращаясь к Нафизе: — Они хотят друг друга. Но они, видишь ли, англичане, а у англичан странные…

Ее прервал крик. Дафна взглянула на берег. Человек, которого они так горячо обсуждали, неторопливыми шагами спускался к причалу, за ним семенил Том. Юсуф, сошедший на берег, бежал им навстречу.

«Изида» отчалила от берега, как только мистер Карсингтон и его преданный слуга ступили на палубу. К этому моменту Дафна уже владела собой.

— Вы живы, — сказала она с поразительным спокойствием. — И не ранены. И не видно никаких синяков.

— Это Том виноват, — сказал Руперт. — Как только разговор стал интересным, он начал нести всякий вздор. И не мог остановиться. Что-то о джиннах и ифритах, по-моему. Во всяком случае, кашеф побледнел и выслал всех вон, кроме своего переводчика. Затем неожиданно его честь начал «вспоминать» прошлое.

Звук, раздавшийся у его ног, заставил его опустить глаза. Мангуста, стоя на задних лапках, смотрела на него. В мелких острых зубах она по-прежнему держала кусок рубашки Майлса.

Предыдущей ночью она поссорилась с котами, но больше ничего не произошло. Повар, не без основания опасаясь за своих кур, накормил ее. И команда, казалось, не возражала против ее присутствия. Все на борту, если не считать котов, видели в мангусте добрый знак, как и говорила Нафиза.

— Все еще с нами, как я вижу, — заметил Руперт.

Намного важнее было то, что он сам все еще был с ними. Живой. Невредимый. Только когда Дафна увидела, как он неторопливой походкой спускается к причалу, она поняла, как волновалась в его отсутствие.

— Кажется, она хочет остаться, — чуть задыхаясь, сказала Дафна. — И Нафиза тоже. Она не хочет возвращаться в деревню покойного мужа. Видите ли, там начались переговоры о том, чтобы сделать ее еще одной женой соседа, того самого, которому принадлежала мангуста.

— Она теперь наша, — сказал Карсингтон. — Как мы назовем ее?

— Нафиза, — ответила Дафна. — Вам, конечно, нетрудно произнести ее имя.

— Я говорю о мангусте.

— О! — Дафна посмотрела на зверька, по-прежнему сидевшего у ног Карсингтона. Разве мог кто-нибудь устоять перед ним?

Коты — Гог и Магог. Они были величественно равнодушны к нему, как и ко всем, находившимся на судне. «Почему только я не кошка?» — подумала Дафна.

— Златоцвет, — предложил он. — Что вы думаете об этом имени.

— Глупое имя, — сказала Дафна, — и очень ей подходит. О такой глупой мангусте я никогда не слышала.

Он присел на корточки.

— Златоцветка? — спросил Руперт. Мангуста пожевала кусок ткани. Он встал:

— Она над этим подумает.

— А пока она думает, вы, может быть, окажете мне любезность и расскажете, о чем же вспоминал кашеф, — сказала Дафна.

— О, об этом? — Он нахмурился. — Пойдемте в каюту. Умираю, так хочется кофе.


Принесли кофе, а также и еду. Поднос, заставленный блюдами — ни одно из них даже отдаленно не походило на английское, — напомнил Руперту, что после короткого завтрака на рассвете он ничего не ел. В перерывах между глотками он подробнее описал миссис Пембрук свою встречу с кашефом Миньи.

Когда Руперт изобразил картину своих дипломатических усилий, демонстрацию полетов, она широко раскрыла свои зеленые глаза. Его поступок ошеломил ее. Затем ее бледное лицо покраснело от гнева.

— Как вы могли вести себя так безрассудно? Они могли бы убить вас… и Тома. И где бы мы оказались? Вы забыли, что на судне несколько женщин, одна почти еще девочка и другая — маленький ребенок?

Она резко встала, взметнув муслиновые юбки.

— Но зачем, я вас спрашиваю? Конечно, вы безответственный человек. Иначе вы бы не оказались в той темнице в Каире. Если бы у вас было чувство ответственности, если бы вы были мыслящей личностью, мистер Солт не ухватился бы за возможность избавиться от вас.

Как и следовало ожидать, ее мозг был в прекрасном рабочем состоянии — она была права.

— Ну, не сердитесь же, — сказал он. — Признаюсь, это была глупость, но у меня было отвратительное настроение, и я плохо соображал.

— Мы не можем позволить себе вашего дурного настроения. Одна я не справлюсь. Я полагаюсь на вас, мистер Карсингтон. Мне не хочется… давить на вас. Я знаю, вы человек действия, должно быть, слишком большая ответственность угнетает вас. Но я должна попросить в-вас… — Ее голос задрожал.

— О нет, — сказал он.

Дафна предостерегающе подняла руку:

— Я не собираюсь плакать.

— Нет, собираетесь.

Она подошла к дивану и села, прикусив губу.

— Продолжайте, — вздохнул он. Она покачала головой.

— Хорошо, — сказал он. — Лучше бы вы ударили меня, но такое наказание намного тяжелее. Но именно его я и заслуживаю.

Дафна криво улыбнулась:

— На этот раз я вас помилую, но вы не должны больше так поступать.

Эта кривая улыбка подействовала как крючок. Он больно впился в самую глубину его существа, и Руперт уставился на нее бессмысленным взглядом.

— Я никогда, никогда больше так не сделаю.

— Вот и хорошо! — Дафна снова села на диван, поджав под себя ноги, и улыбнулась.

— Расскажите, что вы узнали от кашефа.

— Знаменитая яхта Мерзавца Нокса действительно останавливалась здесь менее недели назад. — Руперт сосредоточил внимание на своем рассказе и еде, чтобы не думать о том, что она с ним делает. — Это была короткая остановка для пополнения запасов. Он пришел к кашефу еще с одним человеком, говорили о призраке. После ухода Нокса этот человек начал расспрашивать людей в окрестностях о призраке. Где-то через день он отправился с группой людей к каменным гробницам, чтобы совершить священный ритуал, вызвать призрака и заставить его исчезнуть. И вот слушайте, песчаная буря принесла джинна, и тот унес призрака далеко в пустыню. Другими словами, в данный момент ваш брат пересекает пустыню в обществе сомнительных типов из разных племен и народов. И эти люди, как известно, находятся на службе у Мерзавца Нокса.

Зеленые глаза изумленно распахнулись.

— Господи Боже мой!

— В Египте все консулы, включая и нашего, в некоторых случаях нанимают людей, имеющих дурную репутацию. Нокс пытается заполучить ваш папирус, как и вашего брата. Люди, похитившие вашего брата, настоящие головорезы. Как бы мне ни было неприятно защищать его, я могу понять, почему его милость нанимает людей такой породы.

— Возможно, это можно понять, — сказала она. — Но то, что он оставил Майлса в их руках, не поддается объяснению.

— Да, но все гораздо сложнее, чем мы думаем, — сказал Руперт. — Это не банальная вражда из-за антиквариата. Это выглядит как личная война между Ноксом и Дювалем — и в ней больше насилия, чем в обычных распрях.

— Другими словами, Майлс очутился между ними.

— Да, кажется, так. — Руперт продолжал есть, время от времени отрываясь, чтобы следить за выражением ее зеленых глаз. Он знал, о чем она думает, и это мысли не об обольщении. Она обдумывала значение сказанного им. Его удивляло, почему ему так интересно наблюдать, как она думает.

— Война, — наконец сказала она. — И поскольку Майлс сейчас в руках людей лорда Ноксли, мы можем ожидать, что люди Дюваля придут за мной.

— Вы козырная карта в этой игре. — Руперт помолчал, прежде чем добавить: — Если я правильно понял, они все направляются на юг. Если вы считаете для нас разумным…

— Нет, — перебила она, — я не поверну назад. Они могут драться из-за этого дурацкого папируса, если желают, но я не оставлю Майлса в руках разбойников и убийц, кто бы их ни нанял. Я не вернусь в Каир без брата. Я проделала этот длинный путь не для того, чтобы сбежать при первом же препятствии.

— Едва ли это первое препятствие, — сказал он. — Разве вы забыли, как мы попали в ловушку в пирамиде? Или из вашей памяти исчезли те трупы, о которые мы спотыкались? Нас арестовывали, вспомните. А близкое знакомство с ядовитой змеей? И к нам явилась полоумная мангуста.

Дафна небрежно отмахнулась от его слов:

— Мы и раньше знали, что Дюваль может захватить меня, чтобы использовать против брата. Эта угроза не остановила меня тогда и не остановит теперь.

— Полагаю, что нет, — с глупой улыбкой сказал Руперт. Он не смог сдержать ее, как не мог скрыть своей безудержной радости. Он мог бы отвезти ее назад, если бы она захотела, но он совершенно не был готов прервать их приключения.

Дафна встала.

— Мы будем делать все, как запланировали. Люди лорда Ноксли рано или поздно должны встретиться со своим хозяином. Мы заберем Майлса, и пусть они продолжают свою войну без нас. Однако сейчас мне необходимо собраться с мыслями в уединении. — Она открыла дверь, и в каюту вошла мангуста, волоча за собой злополучную рубашку. — Златоцветка составит вам компанию.

С каждой пройденной милей ветер все усиливался. Он утих на закате лишь с тем, чтобы вернуться с большей силой на рассвете следующего дня. К счастью, он был попутным, и это давало Дафне повод оставаться в уединении в своей каюте.

Приносимый ветром песок часто не позволял женщинам покидать каюты, где щели были заткнуты тряпками. Лина большую часть времени проводила с Нафизой и ребенком, предоставляя Дафне спокойно заниматься новыми картушами.

Но она нервничала и не могла сосредоточиться. Тревога за Майлса не покидала ее, но не только в этом заключалась ее беда.

Дафна сознавала, что в тот день, когда они покинули Минью, она перешла черту. Сама по себе ее гневная вспышка была объяснима при данных обстоятельствах, но она не высказала и половины того, что переживала.

У нее возникло чувство привязанности к нему, что было глупой ошибкой, ибо такой человек, как Карсингтон, не мог испытывать это чувство к кому-либо, особенно к скучному книжному червю почти тридцати лет от роду.

Дафна с беспомощным недоумением смотрела на картуши в ее тетради, когда услышала шаги в коридоре, затем кто-то постучал в дверь.

Она отбросила тетрадь в сторону, подошла к двери и распахнула ее. Ее сердце тут же радостно забилось.

За дверью стоял Удаил-Том с кофейным подносом, а за его спиной возвышался мистер Карсингтон в одеянии араба из «Тысячи и одной ночи». С темным загаром, с растрепанными ветром черными волосами, он еще никогда не выглядел таким неукротимым.

— Лина говорит, что вы сердитесь, — сказал он.

— Нет, — солгала Дафна, — я работала.

— Нет, не работали. На вас нет ни одного чернильного пятнышка. — Через ее плечо он заглянул в каюту. — Ваши бумаги и тетради не разбросаны по дивану.

— Разложены, — поправила она. — Мои бумаги аккуратно разложены. Я вам говорила, что во всем должен быть порядок.

— Ваше представление о порядке сводится, на мой взгляд, к беспорядочной куче книг и бумаг. Но ведь я идиот!

— Мистер Карсингтон!

— Вам требуется кофе и сладости, чтобы стимулировать работу мозга. — Он похлопал Удаила по плечу, и юноша внес поднос в каюту и поставил его около дивана на низкий табурет. Выполнив свою работу, мальчик вышел.

Аромат свежесваренного турецкого кофе заполнил маленькую каюту. Дафна снова села на диван, Руперт задержался. Он стоял, прислонившись широким плечом к косяку.

— Да входите же, — сказала она. — Вы же понимаете, что я не могу съесть все это одна. К тому же смешно притворяться, что вы собирались сразу уйти, когда поднос накрыт на двоих.

— Вы так умны, — согласился он. — У меня действительно было тайное намерение. — Из складок своей одежды Руперт извлек свернутый в трубку лист плотной бумаги. — Надо посмотреть карту и решить, сколько нам следует сделать остановок до того, как придем в Ассиут, где мы обязаны остановиться.

Говоря это, он вошел и сел на диван, скрестив длинные ноги с такой естественной легкостью, как будто он и был арабским принцем.

— Ассиут, — повторила Дафна, на мгновение растерявшись. — Ах да! Там команда печет хлеб.

— Мы должны предоставить им весь день, — сказал он, наливая кофе в обе чашки.

Дафна не позволяла себе думать об интимности этого жеста даже при открытой ради приличия двери. Она больше не позволит себе делать глупости.

— В таком случае я не вижу причины для остановок, кроме как на ночь. И мало надежды, что кто-нибудь нам что-то сообщит. Одна из воюющих сторон уже подкупила или напугала местное население, чтобы они держали язык за зубами, и вы не можете заходить в каждую деревню и силой заставлять людей говорить.

Она взяла карту и отвернулась от него, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.

— Да, Ассиут вполне подходит, это большой город. Там останавливаются караваны. Мы можем послать слуг на базар послушать местные сплетни. — Она рассматривала карту. — Я не сомневаюсь, при нашей скорости мы уже прошли Бени Хасан.

— Давно. Раис Рашад собирается остановиться на ночь в каком-то месте с непроизносимым названием. Там поблизости есть какие-то знаменитые развалины.

— На западном или восточном берегу? Антинополь на восточном.

— На западном.

— Значит, Эль-Ашмунен, — сказала Дафна. — Там неподалеку развалины Гермополя. Он посвящен Тоту, египетскому богу, покровителю наук, который соответствует греческому Гермесу и римскому Меркурию. Согласно Плутарху, Тот изображался в виде ибиса, и одна рука у него короче другой.

— Я читал Плутарха, — сказал Руперт. — Мы все читали.

Она оторвалась от карты и взглянула на него. Он протянул руку за куском фатираха, количество которого за последние несколько минут значительно уменьшилось.

— Значит, вы получили неплохое классическое образование, — заметила Дафна.

Продолжая жевать, Руперт свел темные брови, как будто она сказала что-то очень странное. Она отложила карту и пила кофе, удивляясь, что могло заставить его размышлять… над чем-то.

После довольно длительного молчания он заговорил.

— Признаюсь, мое обучение было достаточно хорошим, но ужасно скучным. Одни и те же авторы и предметы кажутся намного интереснее, когда о них говорите вы. Сначала я думал, что это оттого, что на вас так приятно смотреть. В его словах не было ничего особенного. Просто несколько небрежно произнесенных фраз. Он пил кофе и почти не смотрел на нее.

Дафна же не знала, куда девать глаза. Мужчинам нравилась ее фигура. Даже Верджилу. Это, вероятно, было единственное, что ему в ней нравилось.

Ее лицо, хотя и некрасивое, не отталкивало мужчин.

— О, — сказала Дафна, чувствуя, как краснеет, — комплимент!

— Просто очевидный факт. Когда я не понимаю, о чем вы говорите, я представляю себя в картинной галерее. Вы для меня в этот момент — картины, на которые я смотрю.

Никто и никогда не говорил ей ничего подобного. Это было больше, чем комплимент.

— Но дело не просто в вашей внешности, — продолжал Руперт, задумчиво глядя куда-то вдаль. — Заражают ваши воодушевление, страстность, любовь к тому, что вы изучаете. Вы можете говорить о самых скучных вещах, а я чувствую себя, как этот, как его там звали, который слушал Шехерезаду.

Тут его лицо изменилось — если бы на его месте был другой человек, то Дафна подумала бы, что он покраснел. Но его темный взгляд остановился на ней, он покачал головой и рассмеялся своим обычным беззаботным смехом. . — Видите, я как ребенок, меня легко развлечь. Почему вы думаете, этот парень, я имею в виду — бог, был несчастен?


20 апреля

Рассвет был близок.

Дахабейя лорда Ноксли, остановившаяся на ночь в Гирге, отплыла, когда солнце еще не осветило горизонт. Поднявшись вверх по реке на пару миль, «Мемнон» подошел к отмели, на которой спали полдюжины крокодилов. За долгое путешествие их увидели впервые, ибо эти существа со временем переселились дальше на юг.

Спустя несколько минут его милость наблюдал, как связали двух человек, тех, что убежали от «призрака», и бросили их в воду. От первого же всплеска и крика рептилии проснулись и пожаловали завтракать.

Большинство присутствующих привыкли к методам Золотого Дьявола и, как и он, наблюдали за происходившим с явным равнодушием. А те немногие, кто еще не привык, отвернулись.

Одним из них был Ахмед. До сих пор он считал лорда Ноксли хорошим человеком. Как и любимый хозяин Ахмеда, этот англичанин хорошо платил, никогда не повышал голос, не оскорблял тех, кто ему служил, и не допускал избиения.

Теперь Ахмед понял, почему не было необходимости кричать или оскорблять кого-то и почему все на судне усердно трудились. Ахмед понял, что совершил ужасную ошибку, нанявшись на это судно, однако он не сомневался в том, что как никогда нужен своему хозяину.

О побеге нечего было и думать.

Глава 14

Ассиут, 21 апреля

«Изида» плыла дальше, ветер не изменял ей, затихая на закате лишь для того, чтобы с новыми силами вернуться на рассвете. На четвертый день после отплытия из Миньи они достигли Ассиута.

Шумный торговый город располагался на месте древнего Ликополя, где люди поклонялись шакалу или волку. В «Описании Египта» находились изображения гробниц в разрезе и прочих деталей самых роскошных гробниц, высеченных в находившихся поблизости горах.

Дорога к горному некрополю, занимавшая около часа, пролегала через один из самых широких на берегах Нила участков плодородной земли, а затем шла через мост. Уже издали были отчетливо видны входы в гробницы и пещеры. Внизу находилось современное кладбище.

Однако не знаменитые каменные гробницы привлекали Руперта и миссис Пембрук. Они решили рискнуть и пробраться через горы в лежащую за ними пустыню в надежде, что там люди охотнее будут отвечать на их вопросы.

В арабских одеяниях, чтобы не привлекать к себе внимания, Руперт и Дафна на ослах и в сопровождении Тома и пары охранников выехали из города.

Когда они подъехали к подножию гор, Руперт заметил, что ветер переменился. Утром он был несколько слабее, но по-прежнему попутным, и он, как и миссис Пембрук, сожалел о потере времени. Но покаони ехали, ветер совсем затих. Теперь, когда они добрались до края пустынного плато, ветер снова ожил, но переменил направление.

Они проехали несколько миль, и дурное предчувствие овладело Рупертом. Охранники плелись далеко позади, и виду них был обеспокоенный.

Руперт встретился взглядом с Томом.

— Самум, — сказал мальчик, — по-моему, идет самум. Находившийся рядом Юсуф кивнул и разразился длинным монологом. Ветер усиливался, взметая песок. Дафна сказала:

— Я думаю, нам лучше…

Том вскрикнул и показал на юг. Руперт посмотрел туда. Огромный вал желтого тумана стеной закрывал горизонт. Позади кто-то еще крикнул, и Руперт оглянулся. Охранники галопом мчались прочь.

— Хадид яа машум! — крикнул Юсуф.

— Аллах акбар! — вторил ему Том.

Руперт знал, что значат эти слова: «Аллах велик». Это было заклинание, охранявшее от сил зла. В Минье он узнал, что египтяне верят, что с песчаными бурями прилетают джинны. Определенно наилучшим выходом было найти укрытие.

— Вперед! — крикнул он мальчикам. — Следом за охранниками! Миссис Пембрук! — окликнул он. И услышал рев приближающейся бури.

— Да, я… — Она вскрикнула — ее ослик поднялся на дыбы и помчался совсем в другую сторону. Руперт погнал свое животное следом за ней. Руперт еще не успел догнать их, как ее ослик неожиданно остановился, резко развернулся и упал. Руперт спрыгнул на землю и побежал к упавшей наезднице и ее ослу. Но тот уже пытался встать на ноги.

Руперт попытался ухватить его за узду, но животное, освободившись от груза, убежало. Руперт успел поймать своего осла, чтобы тот не последовал за беглецом.

Дафна тоже попыталась подняться, но снова упала.

— Моя нога, — охнула она, когда Руперт опустился на колени рядом с ней. — Глупый осел придавил ее.

Раздуваемый песок вихрями вздымался вверх, как перевернутые водовороты. Они, сливаясь в громадные вертящиеся столбы, неслись прямо на них. Руперт одной рукой обхватил ее за талию и поднял, а другой все еще удерживал за узду своего напуганного осла. Он поволок их обоих к каменистым склонам горного некрополя. Песок хлестал его по лицу, колол глаза, забивался в нос. Вращающийся столб почти накрывал их.

Руперт втащил женщину и животное в ближайшую расщелину. Он снял с нее плащ и опустился на землю, увлекая за собой Дафну. Он посадил ее между согнутых коленей и накрыл их обоих плащом. Ослик прижался к людям.

Песчаная буря с визгом и ревом обрушилась на них.

Люди, преследовавшие их, резко изменили направление и поспешили обратно в Ассиут. Они пережидали самум в кофейне неподалеку от юго-западных ворот на краю города, граничащих с захоронениями. В этой кофейне можно было получить «белый» или «черный» кофе — первый был с запрещенным бренди. Эти люди пили белый кофе. Они были наемниками, работавшими на француза по имени Дюваль. У них был приказ захватить рыжую англичанку, за которой они с недавнего времени следили. Сегодня представился удобный случай. Женщина оставила большую часть своих людей на судне. Она отправилась к гробницам всего лишь с несколькими слугами и парой охранников, и можно было рассчитывать, что они сбегут при первых же признаках опасности. Большой англичанин, сопровождавший ее, не вызывал у них беспокойства. Одному мужчине не справиться с десятком опытных убийц.

Однако после нескольких чашек белого кофе у них завязался спор по поводу этого англичанина. Они все слышали, что он был сыном важного лорда, чьи богатства превосходили богатства самого Мухаммеда Али. И теперь не которые говорили, что он будет стоить дороже живой, чем мертвый. С каждой последующей чашкой спор становился все громче. Они разбудили дремавшего неподалеку стража ворот, который покинул свой пост, чтобы потребовать тишины. Один из банды, Хариф, извинился и проводил стража из кофейни. Как только они оказались одни, без свидетелей, Хариф всадил нож между ребер стражника. Он посадил труп на его обычное место, где он и оставался, не привлекая внимания, пока на следующее утро не пришел его сменщик, а все прохожие думали, что сторож, как обычно, спит. Харифу это казалось ужасно смешным, и, думая об этом, он время от времени принимался хохотать.

Руперт не мог определить, сколько времени продолжалась буря. Казалось, целую вечность. Ветер завывал, а песок бросался на них как разъяренное чудовище. Неудивительно, что египтяне верили, будто джинны прилетают на песчаных бурях.

Под плащом было жарко и темно. К тому же он пропитался ослиным потом. Но скалы укрывали их от самых сильных порывов ветра, а плотная ткань не пропускала самые колючие песчинки.

Дафна молча прижималась к нему. Он чувствовал на своей ключице, там, где рубашка была распахнута, ее учащенное дыхание. Он остро ощущал, как поднимается и опускается у его груди ее грудь, и ее тело мягко давит на его бедро и пах.

Руперт наклонился и, пытаясь успокоить, поцеловал Дафну в макушку. Ее волосы, такие шелковистые, падали ей на плечи волнами, как перекатывающийся песок пустыни.

Он заметил, что она потеряла свою вуаль, ту отвратительную вуаль, которую он ненавидел, хотя и понимал, что она защищает не только от египетского солнца, но и от любопытных взглядов мужчин. Вуаль не была черной, но он не мог вспомнить ее цвет. Но вспомнил, что миссис Пембрук не носила траура уже несколько дней. После Миньи?

— Все будет хорошо, — сказал он. Сквозь свист и завывание ветра Руперт едва слышал собственный голос. Он не знал, ответила она или нет. Но он знал, что она крепко обхватила его за талию, как будто боялась, что буря оторвет его от нее и унесет куда-нибудь.

Были минуты, когда Руперт верил, что это может произойти. Такого ветра он никогда прежде не встречал на суше. У него создалось впечатление, что они попали в шторм в океане, только бушующие волны здесь были песчаными. Пару раз ему казалось, что ветер выхватит их из расщелины и поднимет на несколько миль вверх, а затем сбросит кучу переломанных костей на Ливийские горы.

Но если так суждено, пусть забирает их обоих или ни одного. Он не отдаст ее ни мужчине, ни силе природы, как бы велика она ни была. Руперт еще крепче прижал Дафну к себе и старался удержать плащ, не переставая молиться, чтобы буря закончилась поскорее, пока они не задохнулись.

Он больше не тратил дыхания на ободряющие слова, которые она все равно не слышала. Он только снова и снова прижимался губами к ее волосам, надеясь, что она поймет: он охраняет ее. Пока он жив, с ней не случится ничего плохого.

Спустя целую вечность буря начала затихать. Ветер все еще был силен и по-прежнему швырял на них песок, но уже утратил прежнюю свирепость. Вертящиеся столбы песка удалялись, унося свою разрушительную силу куда-то дальше.

Руперт поднял голову, осторожно освободил край плаща и выглянул наружу.

— Думаю, нам можно дышать, — сказал он. Дафна шумно выдохнула и закашлялась.

— Простите, — сказал он и поцеловал ее в висок. — Простите, я не собирался ломать вам ребра.

Он убрал руки с ее талии. Она подняла голову, затем немного сползла с его бедра. Ему хотелось удержать ее. Хотелось сжать в объятиях, чувствовать, как ее мягкие волосы щекочут его подбородок. Дафна отползла от него подальше и выплюнула песок.

— С вами все в порядке? — спросил он. — Как ваша нога?

Она попробовала пошевелить ею.

— Кажется, в порядке, — сказала она. — В башмаках и в шароварах у меня полно песка, надо отдышаться.

Она, подтянув колени, обхватила их руками и положила на них голову.

Руперт огляделся. Ветер намел огромную кучу песка у входа в расщелину. Карсингтон осторожно поднялся и посмотрел на юг. Там нарастала новая желтая волна.

— Хм, — произнес он.

— Да, через минутку встану.

— Не уверен, что у нас есть эта минутка, — сказал он. — И я не желаю быть похороненным здесь. — Руперт рывком поставил Дафну на ноги и потащил ее и ослика за собой вверх на гору.

После того как ее резко поставили на ноги и потащили по склону горы, Дафна снова стала задыхаться. У нее не было сил разговаривать. Руперт все равно не стал бы ее слушать. Как она скоро поняла, он правильно оценил ситуацию.

Оглянувшись, Дафна увидела, почему Руперт так поспешно покинул их убежище. Песок почти наполовину засыпал его, а приближался еще один смерч.

К счастью, для подъема к гробницам по склону горы были протоптаны или высечены в камнях тропинки. Опираясь на Руперта, Дафна двигалась достаточно быстро. Она радовалась, что надела турецкие шаровары, не сковывавшие движения. Ослик вообще не испытывал никаких трудностей и послушно трусил вслед за ними.

Дафна подумала, куда делся ее ослик, и жив ли еще, бедняга. Она поискала его взглядом, не очень надеясь найти. Видимость, в лучшем случае, можно было назвать сомнительной. Солнце или светило сквозь завесу песка зловещим красным цветом или становилось совершенно невидимым. Было невозможно долго смотреть в одном направлении. Глаза, уши, нос и рот забивались песком. Из-за него едва можно было дышать. Одни только усилия защититься от него отнимали у Дафны последние силы. Она заставляла себя не оборачиваться и не смотреть на смертоносное чудовище, мчавшееся к ним, а сосредоточить внимание на своем спутнике.

Дафна вспомнила охватившую ее панику, когда упал ее ослик и она увидела страшную песчаную волну, накатывавшую на нее. На мгновение ослепленная взметнувшимся песком, она испугалась, что осталась одна, но в то же мгновение Руперт оказался рядом.

В его присутствии Дафну ничто не страшило. Она прошла вслед за ним сквозь абсолютный мрак пирамиды. Ее арестовывали и сажали в тюрьму, как обыкновенную преступницу. Она врывалась в комнату, полную головорезов, и нападала на них. Она становилась на колени около умирающего торговца коврами и пыталась помочь ему, когда последние капли крови вытекали из его перерезанного горла. Она стреляла из пистолета и ружья, хотя огнестрельное оружие всегда вызывало у нее ужас. Даже сейчас Дафна не понимала, как она смогла все это сделать.

Она выживет и теперь, только надо держаться поближе к нему, не допустить, чтобы его убили, и это препятствие скоро тоже останется позади.

Руперт втолкнул ее в первую же гробницу, которая оказалась на их пути. Ослица заартачилась. Она попятилась, вырывая узду из рук Карсингтона. Затем застыла на пороге, издавая неприятный рев.

— Гермиона, иди сюда, — приказал Руперт.

Ослица продолжала реветь и бить копытом.

— Гермиона, не вынуждай меня заставлять.

— О, ради Бога! — вмешалась Дафна. — Это египетская ослица. Та ала хенех, — строго сказала она возбужденному животному. — Та ала.

Ослица фыркнула и вскинула голову.

— Та ала, — повторил Карсингтон.

Ослица рысцой вбежала внутрь и, подойдя прямо к нему, ткнулась носом в его плечо.

Дафну это почему-то совсем не удивило.

— Она боится, — сказал Руперт, поглаживая ослиную морду. — Девочку пугает запах.

Дафна постепенно привыкала к запаху смерти. Не обычной смерти, а запаху мумий, не выветрившемуся за тысячелетия и застывшему в воздухе Египта, став его отличительной чертой.

— Это лучше песчаной бури, — сказала Дафна. — Нельзя ли нам пройти дальше? Мне бы хотелось сесть, но подальше от песка и ветра. — Не дожидаясь ответа Руперта, она направилась по переднему коридору.

Он был намного шире, чем типичные входы в пирамиды. Она заметила на стенах рисунки, а дальше виднелось что-то похожее на столбик иероглифов. Но там было темно, и она двигалась медленнее и осторожнее, держась около стены и пробуя ногой землю, чтобы не споткнуться или не провалиться куда-нибудь.

— Мы уже зашли достаточно глубоко, — послышался его голос за ее спиной. — Песок не залетает сюда, а Гермиона дрожит как осиновый лист. Давайте переждем бурю, сидя тихо и спокойно, заодно и отдохнем, согласны?

Да, необходим отдых!

Руперту надо было отдышаться и собраться с мыслями. Он чуть не потерял ее во время бури. Ему просто нужно немного времени, чтобы успокоиться, вот и все. У него и в мыслях не было спать.

Он всех устроил внутри пещеры: дорожные сумки и самое главное — кожаный бурдюк с водой, стояли в безопасном месте, пол расчищен от обломков камней, а миссис Пембрук усажена на коврик. Руперт прислонился к стене, чтобы передохнуть и окончательно прийти в себя. Следующее, что он увидел, проснувшись, была полная темнота. И было невыносимо жарко, эта жара не переставала удивлять его, хотя ему давно бы следовало к ней привыкнуть.

В Англии в глубине таких пещер было бы холодно и сыро, но не здесь. Когда спускаешься так глубоко под сотни тысяч тонн камня, невольно ожидаешь, что там прохладно. Но в Египте камни и горы тысячелетиями впитывали в себя жар горячего солнца пустыни. Вместе с тысячами тел.

Беспокоили ли Гермиону давно умершие египтяне, или это проявилось какое-то ослиное суеверие, но она успокоилась. Он слышал ее ровное дыхание. Если поблизости дышал кто-то еще, то Гермиона заглушала любые звуки своим пыхтением.

— Миссис Пембрук, — произнес Руперт. Он протянул руку туда, где видел ее последний раз, к коврику, который он раскопал из своей седельной сумки и разложил на земле для нее. Коврик был на месте. Ее накидка тоже, не было только ее самой. — Миссис Пембрук, — немного громче окликнул Руперт.

Никакого ответа.

— Миссис Пембрук!

Гермиона всхрапнула, но человеческого голоса Карсингтон не услышал в ответ.

Проклятие! Все еще не придя в себя, Руперт встал. Он не сразу смог вспомнить, где находятся вход и выход. Сначала он пошел к выходу, помня, как она задержалась там, заинтересовавшись, как и следовало ожидать, картинками на стене.

У самого выхода все еще дул горячий ветер, забрасывая внутрь песок и каменные обломки. Тусклый свет проникал в пещеру, освещая лишь часть ее. Трудно было определить время суток, но Руперт видел, что Дафны нет в переднем коридоре гробницы. Он повернулся и пошел обратно.

— Миссис Пембрук, — позвал он. От сна не осталось и следа.

Гермиона что-то сказала на своем ослином языке, когда он проходил мимо, и это был единственный звук, кроме стука его сапог по полу гробницы, который он слышал.

Руперт понимал, что не может, ничего не видя, бежать внутрь усыпальницы. Он может натолкнуться на стену или споткнуться, упасть, потерять сознание, и тогда от него никому не будет толку. Он не видел даже своей руки, поднесенной к лицу, или землю у себя под ногами. Пол гробницы изобиловал препятствиями и ямами: провалы и трещины, обломки камней, скелеты животных и прочие останки, о которых он предпочитал не думать. Он только думал о том, как устоять на ногах и найти ее. Одна в темноте Дафна может погибнуть. Она может упасть в погребальную камеру, пролетев сотню футов, потерять сознание или разбиться насмерть и умереть на дне.

— Миссис Пембрук! — взревел он.

Звук! Наконец он услышал голос, доносившийся издалека.

— Миссис Пембрук, где вы, черт побери?

— О, в удивительном месте! — крикнула она. — Идите сюда, посмотрите!

Он, казалось, до бесконечности долго пробирался вперед, хватаясь за стены гробницы. Заходил в тупики и возвращался. Он ощупывал стены, пока не нашел дверной проем, в который протиснулся, преодолев длинный коридор. Наконец он увидел колеблющийся свет и очертания погребальной камеры.


В задней стене были три ниши. Дафна стояла в средней. На стене какой-то древний египетский парень шел за тремя женщинами, которые несли цветы. Этот человек снова появлялся и на других картинках, возглавляя множество людей и совершая что-то похожее на ритуалы.

Руперт охватил все это взглядом, практически ничего не видя. Все его внимание было устремлено на нее, живую и невредимую, увлеченную своими древними мужчинами и женщинами, и совершенно не думающую о нем, в то время как он чуть не сошел с ума от страха за нее.

— Свечи, — неестественным голосом сказал он. — Вы не сказали мне, что у вас есть свечи.

— В моем хезаме — поясе, — сказала она, наклоняясь, чтобы разглядеть одну из фигур. — Тот случай, когда нас бросили в пирамиде Хефрена, послужил мне уроком, и я ношу с собой трутницу и восковые свечи. Разве это не красота?

— Вы не предупредили меня, что уходите. Должно быть, она уловила напряжение в его голосе, потому что оторвала взгляд от настенной росписи и взглянула на него.

— Вы уснули, — сказала она. — Я заговорила с вами, а вы ответили мне храпом.

— Я никогда не храплю. Дафна пожала плечами:

— Значит, это была Гермиона.

Руперт жалел, что не может отрицать, что он заснул, или свалить вину на ослицу. Следовало признать, что он просто свалился от усталости.

Но когда он в последний раз высыпался? Сегодня он тащил ее и ослицу вверх по горе, борясь с песком и ветром, пытаясь хотя бы глотком воздуха заполнить свои легкие! И все это время он ужасно боялся потерять ее, боялся, что чудовищный ветер оторвет ее от него, а песок засыплет так глубоко, что он не успеет вовремя ее найти.

Даже Геркулес был не всесилен, а Руперт не был полубогом. Он был простым смертным, который смог выдержать это, но не больше. Ему требовалась хотя бы минута для передышки. Однако он не мог поверить, что свалился возле нее, показав свою слабость.

Смущение не улучшило его настроения.

— Следовало разбудить меня. Вы не должны были ходить сюда в одиночестве. Вы могли упасть в шахту.

— У меня была свеча, — сказала Дафна тоном, будто она разговаривала с идиотом, что еще больше возмутило Руперта. — Более того, шахты в гробницах достаточно легко распознать. Если бы вы обратили должное внимание на иллюстрации и схемы в «Описании Египта», вы бы знали, что шахты-колодцы делались в самой глубине гробниц, а не как попало под ногами. Погребение — сложное дело, и устройство мест захоронений подчинялось определенным правилам. Шахта отмечалась входом действительным или символическим, как эта ниша. Но вы, конечно, не уделяли большого внимания французским иллюстрациям. Для вас они были средством заманивания женщин.

Карсингтон не был расположен выслушивать лекции о схемах, его морали или о чем-то еще.

— Дело в том, что вам следовало оставаться рядом со мной, а не заставлять меня бродить по этому проклятому месту, разыскивая вас.

— Мне было скучно, — уже не так терпеливо объяснила Дафна. — Неужели вы думаете, что просто сидеть около вас в темноте, слушая, как вы храпите, доставляет мне удовольствие?

— Я надеялся, что вас остановит возможная встреча со змеями, — проворчал он, — и скорпионами. Но вы и понятия не имеете об осторожности. Как только поблизости находится иероглиф или бог со звериной головой, вы теряете способность соображать. Вы очертя голову бросаетесь навстречу опасности…

— Я? — возмутилась она. — Да кто бы говорил…

— Что бы я делал, если бы вы покалечились? — взорвался он. — Что бы я делал, если бы вы погибли? Вы когда-нибудь думаете обо мне? Нет, зачем это вам? Ведь я большой глупый бык. У меня нет никаких чувств, поэтому зачем вам щадить их?

— Чувства? — воскликнула она. — Да что вы знаете о чувствах?

— Вот это, — сказал он.

В одно мгновение Руперт очутился рядом с ней, а в следующее уже обнимал ее. Дафна не сразу уступила ему. Она пыталась вырваться, но он не отпускал ее. Он пытался крепче обнять ее, но она упиралась руками в его грудь. Тогда он с силой притянул ее к себе и поцеловал. Дафна опустила руки.

Губы, сначала сжатые от гнева, расслабились, а через мгновение ее пальцы задирали его рубашку, чтобы она могла коснуться его кожи и на груди, и на плечах. Как ему и хотелось, она не отрывалась от него. Дафна отвечала на его поцелуи, и он чувствовал ее жажду, такую же, какую испытывал он сам, смешанную с отчаянием и гневом.

Руперт не хотел этого. Минуту назад его обуревали темные чувства, подобные змеям и скорпионам, невидимым, притаившимся темноте.

Дафна превратила весь мир в мрак и хаос, но это не смущало его. Она была в его руках, он ощущал ее вкус, держал в руках ее пленительное тело, созданное для слияния с его телом. Обольщающий аромат наполнял его ноздри, затуманивал сознание. Руперт забыл о буре в своей душе и о смертоносной буре снаружи, о древней пыли и смерти внутри пещеры, под их ногами и в воздухе, которым они дышали.

Она стягивала рубашку с его плеч, ему хотелось сорвать ее, но он не мог заставить себя отстраниться от Дафны. Руперт гладил ее спину, спускаясь все ниже, но ее пояс мешал ему. Он знал, что завернуто в этот длинный широкий шарф. Развязать его не стоило труда. Пояс соскользнул вниз, и то, что лежало в нем, с глухим стуком упало на каменный пол.

Руперт обхватил Дафну за талию. В его больших руках она казалась такой тонкой, без всей этой одежды, без стеганого жесткого корсета. Какое чудо, что ничто больше не мешало ему, кроме длинной облегающей кофты и тонкой сорочки под ней… и ее шаровар.

Руперт хорошо разбирался в этой одежде, ему помогала та сообразительность, которая хранится в голове мужчины на случай, если ему захочется раздеть женщину.

Однако сейчас его больше занимали пышные формы, которых касалась его рука, и то, как Дафна откликалась на его ласки. Она своими движениями напоминала кошку, гибкую и податливую, бессознательно требующую ласки.

Дафна оторвалась от его губ, чтобы поцеловать его лицо, шею и двинуться ниже. Не было ни неуверенности, ни колебаний: он принадлежал ей, и она это знала. Руперт прислонился спиной к стене, чтобы собраться с силами. Он хотел всего и сразу! Он должен овладеть ею прямо сейчас, но ему не хотелось шевелиться, чтобы не прервать эти ощущения, завораживавшие его. Он не мог бы объяснить, что чувствует. Он только мог сказать, что умирает. Такого наслаждения Карсингтон никогда не испытывал. Так пусть оно убьет его.

Пусть она убьет его пылкостью, наслаждением или подвергнет его пыткам. Пока Дафна хочет его, она может делать с ним все, чего пожелает. По он тоже хотел ее и не смог бы ждать вечно.

Руперт спустил кофту с ее плеч и бросил на пол. Распустил завязки у ворота сорочки и обнажил прекрасную грудь. Он замер, несмотря на жгучее и нетерпеливое желание обладать.

В свете свечи ее грудь казалась золотистой, и он чувствовал себя древним грабителем гробниц, нашедшим сокровища фараона. Руперт наклонился и поцеловал шелковистую кожу и услышал ее удивленный возглас. Он обвел пальцем ее сосок и припал к нему губами. Дафна тихо вскрикнула и вцепилась в его волосы, притягивая его к себе, и тихая пауза закончилась. Оглушенный нахлынувшим желанием, Руперт сорвал с себя рубашку. Мгновенно он ухватился за узел шнурка ее шаровар и развязал его, и шаровары соскользнули с ее бедер, обнажая стройные ноги. Ее кожа казалась горячим бархатом. От его прикосновений дрожь пробежала по ее телу. Он провел рукой вверх по бедру и коснулся треугольника между ее ногами — такого мягкого и нежного. И снова заставил себя остановиться. Он ласкал ее осторожно и нежно, чуть касаясь этого места.

. — Боже мой, — сказала она. — Боже мой!

Он поцеловал ее шею. Ее губы мягко касались его уха, а ее голос перешел в прерывающийся шепот.

— О, это… да. Ода…

Руперт ласкал самую чувствительную точку. Он знал, что делает. Он знал, как доставить женщине удовольствие, но Дафна была готова, и она сказала «да».

Все мысли исчезли из его головы. Не сознавая, что делает, он дернул свои шаровары, и они соскочили с него, выпуская на свободу возбужденного пленника. Руперт приподнял Дафну за бедро, она обвила его талию ногой, и он вошел в нее.

— О! О Боже мой! — вскрикнула Дафна.

Он мог бы вторить ей, но ему было не до слов. Руперт утонул в ней, в своей жажде обладать ею. Желание было неукротимо, как песчаная буря. Он погружался в нее снова и снова, слыша ее стоны и чувствуя, как содрогается ее тело. Но этого было мало! Он стремился постичь ее всю, хотел владеть каждой частицей ее тела.

Дафна не сдерживала себя, отвечая ему с такой же страстностью. Наконец она поцеловала его, и волна наслаждения прокатилась по его телу. И вместе с ней пришло ощущение странного восторга, как при виде столба яркого света, пронзающего египетское небо на закате солнца. В самую последнюю минуту сознание вернулось к нему, и Руперт отстранился от нее. Его семя вылилось на ее бедро, и стало легко и спокойно.

Дафна, расслабившись, лежала рядом с ним, поглаживая обнаженной ногой его ногу. Она лежала так, ожидая, когда ее сердце и дыхание успокоятся. Она позволила себе положить голову на его широкую грудь и слушала, как замедляется биение его сердца. Она обнимала его за крепкую талию. Ей не хотелось, чтобы все уже закончилось, и ее сомневающееся сердце екнуло, когда она почувствовала, как он упирается подбородком в ее голову. Дафна помнила, как во время бури он целовал ее в макушку и какую радость она чувствовала от этих легких ласк.

Дафна не хотела думать о вспыхнувшем чувстве. Это было страшнее песчаной бури. Она и ушла от него только потому, что могла не удержаться и прижаться к нему, пока он спит, и лежать в его объятиях, притворяясь, что он принадлежит ей, а она — ему.

Она укрылась среди изображений на стенах гробницы в надежде, что размышления о том, кто эти дамы и что обозначают их цветы, не оставят в ее голове места для мыслей о нем, о том, как она привязалась к нему, хотя с самого начала, вероятно, с того момента, когда впервые услышала его голос, она знала, что он создан, чтобы разбивать женские сердца. Дафна так старалась избежать новых страданий. И вот что из этого получилось!

Он погладил ее по голове, его длинные пальцы скользнули по ее шее.

— Никаких слез, — громко приказал он.

Она подняла голову и отвернулась бы, если бы он твердо, но нежно не держал ее за шею.

— Я не плакала, — возмутилась она. — Я не… — К ее ужасу, слеза скатилась по ее щеке.

— Я знаю, — сказал он.

— Я плачу не из-за вас. И не о том, что произошло… только что. — Она гордо подняла подбородок. — Очевидно, что это было неизбежно, результат затянувшегося общения и чрезмерный эмоциональный всплеск. Я слышала о таких вещах, безумные поступки после близкой встречи со смертью.

— А-а, — сказал он. — Это был безумный поступок? — Да.

— Вы так думаете?

— Да. — Она смахнула слезу. — Он ничего не значит. Это был своего рода… инстинкт, может быть. Первобытная реакция организма, полное безрассудство.

Руперт обнял ее и прижал к себе.

— Не изображайте идиотку, — сказал он. — Не было ничего подобного.

Дафна не сразу смогла привести свои мысли в порядок. Они разбегались — от твердой груди, к которой прижимались ее груди, до приятного ощущения, вызванного этой близостью и до волнующего соприкосновения нижней части их тел.

О, его тело было великолепно! Ей не следовало допускать таких нечестивых мыслей, но они вторгались вместе с воспоминаниями. Он вполне мог бы быть богом, потому что не раз погружал ее в рай. Эти руки, эти грешные, умные руки…

— Не было? — затем спросила она и откинула голову, чтобы посмотреть на него. Тени играли на его прекрасном лице, выражение которого, как всегда, невозможно было понять. Но темные глаза по-прежнему смеялись.

— Ты хотела заполучить меня с первой же минуты, — сказал он.

— Это совсем не…

— И наконец, потратив столько времени впустую, ты совершила разумный нормальный поступок. — Он провел рукой по ее ягодицам.

Они были совершенно голые.

Тут Дафна заметила, что ее шаровары сбились в кучу вокруг ее лодыжек. Одна штанина была еще подвязана под ее коленом. Ей следовало бы смутиться. Но она нисколько не смутилась, а, наоборот, почувствовала непреодолимое желание захихикать.

— Знаешь, что произошло с тобой? Ты очнулась. Довольно поздно, после того, как годами обманывала себя всякой пуританской чепухой, — истина в том, что ты неотразимо привлекательна.

Она собиралась возразить на это самоуверенное заявление, когда Руперт зажал ей рот.

— М-м-мф, — пыталась она что-то сказать.

— Тише, я что-то слышу.

Глава 15

Звук, который они услышали, издавала Гермиона. Казалось, она была встревожена, но Руперт не был в этом уверен. Звуки здесь странно искажались. Неудивительно, что миссис Пембрук, поглощенная древнеегипетскими находками, не слышала как он звал ее.

— Что-то испугало Гермиону, — сказал он. Ему не хотелось выпускать из своих объятий эту женщину, такую нежную и податливую, но он не мог допустить, чтобы ослица вырвалась и убежала. Она была бы им необходима в случае, если бы кто-то из них пострадал или заболел. А в крайнем случае и послужила бы им пищей.

Руперт осторожно усадил Дафну.

— Надо посмотреть, что случилось. — Он наклонился, подобрал шаровары, натянул их на себя и, пытаясь на ходу завязать пояс, направился к выходу.

— Подождите, подождите, — попросила Дафна.

Он обернулся. Она, голая по пояс, пошатываясь, шла за ним, придерживая одной рукой шаровары, а другой протягивая ему свечу.

— Возьмите, у меня есть еще одна.

Господи, каким же великолепным образцом женственности она была, с сожалением подумал Руперт, торопливо пробираясь к взбудораженной Гермионе.

Дафна не отставала от него. Она успела надеть свою «камее» еще до того, как они добрались до первой камеры, где в страхе металась Гермиона.

— Я подумал, что это змея, — сказал мистер Карсингтон, перекрывая истошные вопли ослицы, — но я не заметил ничего, что выдвигалось. Ни змей, ни скорпионов, никаких опасных тварей.

Дафна присела и медленно водила свечой, разглядывая пол.

— Я тоже не вижу ничего живого, — сказала она. — Обломки камня и штукатурки. Сухой тростник или сухой навозили… о!

Карсингтон увещевал ослицу:

— Успокойся, дорогая моя, все хорошо. Мы здесь. Ты, наверное, испугалась темноты, бедная девочка. Мы бросили тебя, и тебе привиделись разные чудовища.

— Я думаю, дело вот в этом, — сказала Дафна. Она подняла слегка приплюснутый предмет удлиненной грушевидной формы.

Гермиона громко запротестовала и попыталась выбежать наружу, таща за собой Карсингтона. Пока он боролся с животным, Дафна отошла в дальний угол пещеры. Гермиона немного утихла, хотя все еще беспокоилась и издавала жалобные звуки.

— Что это, черт побери? — спросил Руперт.

— Пока не знаю. — Дафна капнула воском на пол и укрепила на нем свечу. Затем присела на корточки, чтобы разглядеть найденный предмет. — Какое-то животное или птица. Знаете, они мумифицировали кошек, а в этой местности — волков и шакалов.

— Мумия. — Его голос звучал холодно и равнодушно. — Мне следовало бы догадаться. Вы уверены, что она не человеческая?

— Безусловно. Ее не разворачивали, но она слишком мала и по форме не похожа на человеческую, даже детскую. Полагаю, Гермиона наступила на нее. Или понюхала, когда искала пищу. Она удивительно брезглива, вы не находите? Можно было бы предположить, что египетская ослица к ним должна бы привыкнуть…

— Может быть, вы уберете ее куда-нибудь? — тем же холодным тоном предложил Карсингтон. — Подальше, чтобы она не пахла.

У Дафны мелькнуло воспоминание: мистер Карсингтон смотрит на обломки и обрывки на земле возле ступенчатой пирамиды в Саккара… мрачное выражение на его лице… поспешный подъем по песчаному склону.

— Вы тоже брезгливы? — спросила Дафна.

— Конечно, нет.

— Удивительно. Я думала, вы совершенно бесстрашны.

— Я не боюсь куска окаменелостей, — сдержанно ответил он.

— Идите сюда, — позвала она.

— Я пытаюсь успокоить Гермиону.

— Она успокоилась. Мумия достаточно далеко, чтобы она не тревожилась. Разве вы не хотите взглянуть? Это очень интересно. Я никогда раньше не видела мумий животных, по крайней мере… в более или менее целом виде, а эта только немного помята.

— Гермиона не так спокойна, как кажется. Лучше не давать ей повода сбежать. Если она нас покинет…

— Вы боитесь, — констатировала Дафна.

— Не говорите глупостей!

— Тогда идите сюда.

Руперт продолжал ласково гладить ослицу.

— Идите сюда, — повторила Дафна.

Он что-то тихо сказал Гермионе о «глупых женщинах».

— Мистер Карсингтон, идите сюда.

Он потрепал ослицу по шее и тихо начал что-то насвистывать.

— Руперт, — сказала Дафна.

Наконец он повернулся и посмотрел на нее.

— Та ала хенех, — сказала она.

«Типичный случай, — подумал Руперт. — Переспишь с женщиной, и она уже думает, что ты ее собственность».

Но может быть, так и есть?

«Руперт», — невольно вырвалось у нее. Она назвала его по имени, а сейчас они даже не занимались любовью. Но в его ушах это прозвучало как любовная ласка: и от того, как Дафна произнесла его имя, и от того, как слова чужого языка звучали в ее устах. В его воображении возникали гаремы, наложницы и танцовщицы, и все они были в ней, казалось, все самые очаровательные женщины мира слились в одну.

О, ему было плохо, тоскливо и одиноко!

Руперт подошел к ней и покорно взглянул на то, что она держала в руках. Его ум возмущался, а взгляд перемещался на ее грудь. Она была почти ничем не прикрыта, поскольку Дафна не потрудилась завязать ворот сорочки. Если не считать мерзких вуалей, египтяне понятия не имели, как прилично одеть женщину.

— Это вызывает у вас отвращение? — спросила она.

— Конечно, нет.

Она опустила глаза на свою едва прикрытую грудь, золотисто светившуюся в свете свечи.

— Я говорю о мумии, — сказала Дафна, даже не делая попытки прикрыться.

Подобное отсутствие стыдливости его вполне устраивало, но мешало думать. Он пытался, не совсем понимая зачем.

— Нельзя сказать, что отвращение, — наконец ответил Руперт.

— Вам неприятно смотреть на мумии, — сказала она. — Я и раньше это замечала. Мне тоже неприятно, особенно когда я нахожу их куски после того, как кто-то разорвал их в поисках амулетов и прочего. Но в то же время они зачаровывают меня. — Она слегка погладила пальцем лежавшую на ее ладони вещь. — Посмотрите, как красиво она обернута, как заботливо ее сохраняли.

Руперт пытался увидеть красоту, о которой она говорила, но не мог. Смотреть на эту вещь было просто противно. Он отвернулся.

Они помолчали. Он почти чувствовал, как она думает.

— В Лондоне я видел, как с мумии снимали покровы, — нарушил молчание Руперт. — Какое это было представление! Множество аристократов жадно глазели на процедуру, которой руководил врач. Когда с мумии сняли бинты, в которые она так заботливо была завернута, оказалось, что это женщина, совсем голая, бедняга. Они притворялись, что это научное исследование, но большинство присутствующих жаждали сенсации. Для них это было только зрелище, как будто она никогда не была живой, такой же, как их жены и сестры, матери и дочери. — При воспоминании у него сжало горло. Больше он не мог ничего сказать, он бы задохнулся.

— Я понимаю. — Дафна положила мумию и встала.

Он посмотрел на нее и на вещь, которую она отложила. Руперт знал, что ей хочется взять ее, он видел это по ее глазам. Такое же выражение у нее было, когда он нашел ее разглядывающей картинки на стенах. И все же она отложила в сторону маленькую мумию ради него. У него сжалось сердце.

— Это всего лишь птица или кошка, — сказал он. — Чей-то любимец или священное животное. Вы нашли его. Вы вполне можете взять его себе. Кто-то еще придет и случайно растопчет его или намеренно разорвет, надеясь найти сокровище. Вы по крайней мере будете добры к нему. — Он наклонился и поднял с пола мумию, от запаха его затошнило. Он задержал дыхание и протянул мумию ей.

Дафна подняла брови.

— Да, да, возьмите, — задыхаясь сказал он, сдерживая желание швырнуть в нее мумией.

— Вы уверены? — Однако, слава всем богам, она взяла ее.

Руперт шагнул в сторону.

— Конечно. Разве я не говорил вам, что со мной легко справиться? Приятное занятие любовью превращает меня в воск в ваших руках. Клянусь, меня переполняют доброта и великодушие.

…И что-то еще, что-то непохожее на чувство удовлетворения, которое он обычно испытывал. Какая-то странная боль.

— Но я ужасно проголодался, — поспешно добавил он. — Насколько я помню, у нас в дорожных сумках есть хлеб.

Дафне было ясно, что для него это не имело большого значения. Он говорил о чувствах, имея в виду всего лишь желание. Он удовлетворил свою похоть, по сути, ничем не отличавшуюся от голода. Так он это видел. Он так и сказал: она хотела его и, вполне естественно, отдалась ему. Голод удовлетворяют едой.

Другими словами, страсть значила для него не больше, чем простые хлеб и вода, которыми вскоре они утоляли голод в первой камере, в окружении изображений хозяина гробницы, его жены и длинных столбиков иероглифов.

Тем временем мир рушился над головой Дафны. Невидящими глазами она смотрела на дрожащие в свете свечи иероглифы. У нее мелькнула мысль, что она какую-то часть своей взрослой жизни провела в темноте.

— Понимаете, о чем здесь говорится? — спросил он.

Она с трудом перевела взгляд на него. Отблески слабого света играли на его бронзовой коже, очерчивая мускулистый торс. Взгляд темных глаз был непроницаемым.

Она не могла понять этого взгляда даже и при лучшем освещении. Глаза Руперта Карсингтона не были окнами его души, как у Верджила. И в то же время казалось, что Руперту Карсингтону почти нечего скрывать. Его слова и поступки были простыми и ясными. Как и его гнев. Он не прикрывал его маской любезности и терпимости святого. Он говорил то, что думал… вместо того, чтобы выпытывать, что думает она.

— Вы знаете, что нет, — сказала Дафна. — Я много раз объясняла вам, в чем заключаются трудности дешифровки.

— Да, но теперь, когда вы освободились от ужасного бремени похоти, давившего на ваш ум, я подумал, что у вас может пробудиться интуиция или вас осенит вдохновение. — Я обладаю интуицией, но не по отношению к иероглифам. Что касается похоти…

— Ах да! Не совсем удовлетворенной, как мне кажется.

— Я не то хотела…

— Секрет похоти заключается в том, что вы можете избавиться от нее только постоянным удовлетворением. Постоянным, повторяющимся удовлетворением. Как только она начнет снова досаждать вам, обязательно скажите мне об этом.

— Это не то, что… — Но об этом Дафна тоже думала, и поэтому, чтобы покончить с этой темой, спросила: — Вы находите меня женственной?

— Уж не высушила ли буря ваши мозги? — спросил Руперт. — Неужели вы думаете, что я принял вас за мужчину?

— Я имела в виду, не находите ли вы меня неженственной?

Он наклонился и пристально посмотрел ей в лицо, она не сомневалась, что густо покраснела.

— В чем? — спросил он. — Где?

— Не… такой, как подобает женщине. Нескромной. Слишком… — Она вспомнила упреки Верджила, его доводящее до ярости терпение и ее гнев, угасающий от стыда. — Слишком смелой, — с трудом произнесла она, — в проявлении чувств.

— Женщина… слишком смелая… в проявлении страсти? — изумился Руперт. — Да такого не бывает! Откуда у вас такие идиотские понятия? Ладно, можете не говорить. Я сам могу догадаться. Вам не следовало выходить замуж за старика.

— Верджилу было пятьдесят четыре, когда мы поженились. Это еще не возраст Мафусаила.

— А сколько было вам?

— Девятнадцать с половиной.

— Вам бы больше повезло с двумя мужьями, которым было бы по двадцать семь. А что касается покойного, ему следовало бы выбрать женщину, ближе ему по возрасту! Он мог бы прожить дольше. И что еще важнее, ему бы не пришлось прикрывать собственное бессилие осуждением своей красивой и страстной жены.

— Его… бессилие, — повторила Дафна. — Это было…

— Но это его не извиняет, — продолжал возмущаться Руперт. — Прибегать к такой оскорбительной лжи, а еще священник! Я надеюсь, вы лишали его близости на долгое-долгое время, по меньшей мере на пару недель, чтобы проучить. Господи, джентльмены так себя не ведут, и вы были на всю жизнь связаны с этой скотиной. Он заставил вас чувствовать себя неженственной, вас, когда сам не был мужчиной. У меня кровь кипит от такой подлости. Идите сюда.

— Не джентльмен? — повторила Дафна. — Не мужчина?

— Он был мелкой личностью, иначе не пытался бы подогнать вас под свой размер.

Она не водила с него глаз, пытаясь осознать его слова. Он сказал, что она не была неженственной, а он был человеком с огромным опытом.

— Я должна знать правду, — потребовала она, — не надо быть тактичным. Это очень важно для меня.

— Тактичным! — возмутился Руперт. — Не могу поверить, что женщина с вашим умом не видела, чего он добивался. Самому глупому тупице было бы ясно, что он завидовал вашему уму, потому что знал, что сам большим умом не отличается. Он боялся, что вы чего-то добьетесь, а он останется в тени. Вот почему он запрещал вам изучать письменность Древнего Египта. Также очевидно, что он завидовал вашей энергии и страстности. Для него вы были слишком женщиной.

— Слишком женщиной, — повторила она, наслаждаясь этими словами. Она была довольна. Но не так, как был бы доволен мужчина. Она обладала умом, не мужским, а просто своим собственным умом. Вот и все.

— Возможно, вы заметили, что для меня вы не слишком женщина. — Его черные глаза лукаво блеснули.

— Вы не против моего ума, — сказала она.

— Я не боюсь вашего ума. Иди сюда. Та ала хенех. — Он притянул ее к себе и поцеловал.

Поцелуй не был ни приличным, ни нежным. Он был долгим и настойчивым, греховным и сладострастным, она слабела и таяла вместе с остатками своих моральных принципов. Она даже не притворялась, что сопротивляется. Дафна погрузилась в жаркие объятия, и ее руки изучали его тело.

Она не знала, насытится ли когда-нибудь этими прикосновениями. Она удивлялась, как могла так долго не дотрагиваться до него. Он был теплым и сильным, полным яростной жажды жизни… О, как прекрасно он сложен и поразительно пропорционален. Она обеими руками обхватила его ягодицы, такие гладкие и тугие, а Руперт со стоном оторвался от ее губ и отстранился от нее.

Дафна в смятении открыла глаза. Она вела себя слишком смело, это оттолкнуло его. Но нет, он же сказал, что она не может быть слишком смелой.

— Я хотел доставить тебе удовольствие, — сказал он, как будто оправдываясь.

— Ты и доставил. — Никогда в жизни она не испытывала такого наслаждения. Дафна даже не догадывалась, что такое наслаждение возможно.

— Но я спешил, я чертовски долго ждал, когда ты наконец придешь в себя.

— Я была полностью удовлетворена, — сказала Дафна. Она в ту минуту думала, что умрет от счастья и наслаждения. Она думала, что ей не выдержать такого наплыва чувств и ощущений.

— А что ты знаешь? Твоим предыдущим любовником был старик. — Он поцеловал особое местечко за ухом. Ее шею, ямку на горле.

Дафна не возражала. Что она знала? Оказалось, ничего, когда дело дошло до занятий любовью.

Но этот человек знал. Своими поцелуями Руперт писал таинственные письмена на ее коже. Он разжал объятия и опустил ее на коврик. Одежда соскользнула с нее, подставляя его губам ее кожу для поцелуев.

Его губы рассказали на ее животе длинную и запутанную сказку, а пальцы познавали самое потаенное местечко. Эти прикосновения вызывали внизу живота сладкую, острую боль. Боль была повсюду, в биении ее сердца, в бегущей по жилам крови, пронизывала кожу. О, и там… крошечный бугорок, такой порочный… его палец… и он взял его губами.

«О нет, не надо! Это… непристойно… стыдно. Нехорошо. Мы будем навеки прокляты… Ну и пусть! Пусть я буду проклята. Не останавливайся, только не останавливайся!»

Наслаждение, почти невыносимое, охватило ее волнами мрачной радости. Снова и снова трепетала она на грани экстаза, снова и снова он возбуждал ее. Дафна больше не могла выносить этого одна. Она выгнулась и схватилась за его плечи.

— В меня! — выдохнула она. — Войди в меня.

Он опустился на колени. Она провела руками по его груди, твердому животу и вниз до его мужского естества, набухшего и горячего. Она гладила его нежно и любовно, и он приглушенно усмехнулся. Он положил свою крупную руку ей на грудь, толкнул ее и на мгновение остановился, глядя на нее.

Она взглянула на него, и в темноте при слабом мигающем свете свечи ей показалось, что она вступила в подземный мир и не простой смертный, а полубог возвышается над ней. Руперт улыбнулся и вошел в нее так медленно, так осторожно, но и глубоко-глубоко, как ей хотелось.

— Так? — спросил он. — Тебе так нравится?

— Да. — Она пошевелилась, впуская его еще глубже. — И вот так.

На этот раз он не спешил, как будто впереди у них была целая вечность. Она тоже не спешила, наслаждаясь жаром нараставшего наслаждения. На этот раз она принадлежала ему, а он принадлежал ей. Она не торопила приближение конца, который неизбежно разлучит их тела.

Руперт наклонился и поцеловал ее в щеку с такой нежностью, что Дафна испугалась, что у нее разорвется сердце. Она тонула в желании, как в волнах разбушевавшегося моря. Но он был здесь, в ней, и буря была прекрасна в своей силе и неукротимости. Дафна следовала за ним, как шла с ним в пирамиды навстречу опасности. Мир осветился золотыми потоками света, пронзавшими ее, все, что ее окружало, — это было счастье, обещавшее прекрасное будущее. Руперт тихо вскрикнул, содрогнулся, и горячее семя наполнило ее. Буря утихла, он без сил упал на нее, и они оба погрузились в приятную тишину и покой.

Как только Руперт пришел в себя, то понял, что он наделал. Это случилось во второй раз. Первый раз это было с его первой любовницей, еще в юности. Тогда он страшно спешил, как будто это был единственный и последний шанс в его жизни, и смерть ждала его на пороге. Сейчас он так стремился доставить ей удовольствие, что в последний момент забыл обо всем.

Он не только навалился на нее эдаким неуклюжим олухом, каким он и был, а она лежала на тонком коврике на каменном полу, но и излил свое семя в нее.

Идиот, идиот! Глупая тупая скотина.

Что, если… Ничего не поделаешь, беспокойством ничего не изменишь.

Руперт поднялся и взял ее на руки. Сел и усадил ее на свои колени. Дафна положила голову ему на плечо, и он чувствовал на своей коже ее дыхание. Он гладил ее волосы, в свете свечи казавшиеся усыпанными рубинами и гранатами. Он перевел взгляд ниже и там тоже увидел рубины и гранаты.

Он улыбнулся, забыв о недовольстве собой. То, что он сделал, удивило ее. Она была женщиной с опытом, это так, но ее опыт был невелик и неудачен. Эта мысль вернула ему хорошее расположение духа.

Что касается его промаха — что сделано, то сделано. Ему оставалось лишь позаботиться о ней. Для этого у него много возможностей. Он расслабился, прислонился к стене и тотчас же уснул.

— Проснись! Проснись!

В темноте слышался испуганный шепот, кто-то расталкивал его. С Руперта мгновенно слетел сон.

— Что? — спросил он. — Что такое?

— Там, снаружи, кто-то есть, и я… Тише!

Руперт прислушался. Мужские голоса. Их охрана? Он поднялся и начал одеваться.

— Их там много, — прошептала Дафна. — Я вышла посмотреть на Гермиону, потому что она снова забеспокоилась, и услышала их. Не знаю, слышали ли они ее. Но я знаю, они ищут нас.

— Да уж пора кому-нибудь… Она зажала ему рот рукой:

— Я слышала, как они спорили — убить тебя или взять в заложники для выкупа. Нам надо спрятаться.

Руперт убрал ее руку. Он торопливо обвязал пояс вокруг талии, нашел свой пистолет и засунул его в пояс.

— Мы не можем спрятаться, — сказал он. — Потому что…

— Замолчи и только слушай. Ты думаешь, что говоришь шепотом, но тебя прекрасно слышно. — Она подтолкнула его. — Назад, в самую дальнюю камеру.

Руперт не знал, куда это — назад. Либо свеча сгорела, либо она благоразумно затушила ее. Темнота была непроницаема. Но Дафна схватила его за руку и повела за собой, казалось, она знала, что делает. На этот раз они недолго добирались до тупика.

— Мы окажемся в ловушке, — тихо сказал он. — Я это и пытался тебе сказать, если только ты не нашла тайный ход.

— Не совсем.

— Так что же? — Руперт ощупал стены и нашел нишу. Он вспомнил французские схемы, о которых она ему прочитала лекцию «Место шахты обозначается входом, настоящим или ложным, как эта ниша». Она потянула его за руку.

— Не в середине. Сюда.

— Мы будем прятаться в погребальной шахте, — сказал он. — Это твой хитрый план.

— Другого выхода нет. Я еще раньше обследовала всю эту комнату, потому что я читала, что некоторые из фиванских гробниц представляют собой лабиринты. Эта не такая.

Говоря это, Дафна тянула его влево.

— Быстрее, — торопила она.

Теперь Руперт слышал голоса, искаженные расстоянием. Но он знал, что они не так уж далеко. Здесь было не так, как в пирамиде. С факелами или фонарями эти люди найдут их через несколько минут.

Ему хотелось встретить их стоя и сражаться, он так бы и поступил, если бы имел представление о том, сколько их. Но этого нельзя было узнать, как и то, как они распределят свои силы. Внутрь могут войти трое, а десять или двенадцать будут ждать у входа. И если они убьют его, то что будет с ней?

— Лучше пропусти меня вперед, — сказал он, хотя его разум восставал против этого: узкая погребальная шахта, тесное помещение на дне, где стоит саркофаг, и, вероятно, больше ничего. Если кто-то желал им смерти, то легко мог это устроить.

— Нет, позволь мне, — сказала она. — Я знаю, где это. О, побыстрее! Я их слышу. Наклонись, лучше ползком. Кто-то раскопал… а-а, вот оно. Ты его чувствуешь?

Она схватила его руку и положила на край отверстия.

— Вот оно. До дна все чисто, я проверяла.

— Я спущусь первым, — сказал он.

Наклонная шахта шла вниз под крутым углом. Руперт спускался спиной вперед и соскользнул на дно. Дафна следовала за ним. Погребальная камера оказалась на удивление большой, но пол был засыпан мусором, и знакомый неприятный запах свидетельствовал о близости мертвых. Но ему некогда было думать о мертвецах. Едва Дафна достигла дна, как он услышал голоса. Он оттолкнул ее как можно дальше от отверстия. Свет упал на то место, где они только что стояли, и голоса что-то крикнули вниз по-арабски.

Руперт зарядил пистолет.

Раздался новый голос, на этот раз говоривший по-французски, но с сильным акцентом. Им нечего бояться, сказал голос. Он и его друзья пришли, чтобы спасти английскую леди и джентльмена. С захода солнца, когда утих ветер, все в Ассиуте их ищут.

Руперт приложил палец к губам миссис Пембрук, чтобы она молчала, и осторожно оттащил ее еще дальше от шахты, пока они не оказались в углу камеры.

Дальше идти было некуда.

Он встал впереди нее. Тишина длилась долго, нарушаемая лишь их дыханием. Без сомнения, те, наверху, тоже прислушивались в ожидании каких-нибудь признаков жизни. Но они должны были бы находиться гораздо ближе, чтобы что-то услышать. Наконец кто-то заговорил. К нему присоединился другой голос. Казалось, они спорили. Руперт уловил слова «инглизи», «джинн» и «ифрит».

Они говорили о нем?

Том часто рассказывал нелепые сказки о якобы магических возможностях Руперта, заставившего кашефа Миньи оказать им содействие. Мальчишка бессовестно приукрашивал разные случаи, происходившие во время их путешествия вверх по реке, используя их как доказательства о близких связях своего хозяина со сверхъестественными силами. Отсюда следовало, что Руперт обладал ужасным даром сглаза, то есть мог насылать проклятия и несчастья на тех, кто вызывал его недовольство.

С другой стороны, они могли просто спорить, застрелить ли его или отрубить ему голову, или обсуждать, продать ли английскую леди в рабство, или воспользоваться ею и убить. Они могли упоминать демонов только потому, что было известно, что они обитают в гробницах.

Руперт повернулся и прижался губами к уху Дафны.

— Что они говорят?

— Что в гробнице привидения, — прошептала она. — Зачем лезть вниз, когда демоны или голод скоро заставят нас выйти наружу? Так говорит один. Другой боится, что мы найдем выход. Кажется, они… — Она замолчала, потому что шум над их головами прекратился.

Руперт услышал какое-то движение над шахтой, шорох и скрип. Очевидно, кто-то решил рискнуть и встретиться с демонами. Руперт взвел курок.

Они сразу увидели этого человека еще до того, как он спустился. В руке он держал факел, кроме того, его сверху освещали факелы или фонари, но внизу, в темноте, он еще не заметил Руперта и Дафну. Судя по звукам, за ним спускался еще один человек. Руперт прицелился.

Но тут что-то пролетело мимо него, и человек свалился на пол. Миссис Пембрук прижала к боку Руперта какой-то твердый, неопределенной формы предмет — осколок камня. Она ничего не сказала, но Руперт понял. Он наклонился и подобрал с пола несколько камней. Когда спустился второй бандит, Руперт со всей силой швырнул в него камень. Бандит упал. Кто-то сверху окликнул их.

Пока находившиеся наверху звали своих потерявших сознание товарищей, Руперт поспешно схватил одного из них за ноги и оттащил в глубину камеры. Дафна не нуждалась в указаниях и сделала то же самое с другим.

Видит Бог, она была удивительной женщиной! Камни вместо пистолетов, почти бесшумная расправа. Не сравнить с выстрелами — пули рикошетом отлетали бы от стен, и, вполне возможно, все ветхое сооружение обрушилось бы им на голову.

Все, что могли услышать находившиеся наверху, — это шум падающих камней, это могли осыпаться груды обломков. Им трудно было судить, что там находилось внизу: их жертвы или голодные вампиры.

Теперь уже несколько голосов звали Амина и Омара. Пользуясь шумом, Руперт тихо сказал:

— Если они придут…

— Помоги мне положить эту пару в саркофаг, — шепнула она.

— Сарко… Что?

— Я не могу хладнокровно убить человека, — сказала она. — Нам нечем связать их. Он вот здесь. Крышка сломана.

Факелы бандитов лежали на полу, куда их уронили, один еще горел. Он почти ничего не освещал. Сначала Руперт не мог разглядеть саркофаг. Но Дафна уже подтаскивала одно из неподвижных тел. Руперт потащил другого, ориентируясь на ее дыхание.

Засунуть бандитов в гроб оказалось довольно просто. Другое дело — удержать их в нем. Руперт водрузил сверху несколько кусков разбитой крышки. Это задержит их на некоторое время.

Он не был уверен, что они окажутся достаточно любезны и не очнутся до того, как их приятелям надоест ждать.

Он сомневался и в том, что эти приятели бросят все и уйдут с миром.

Может быть, разумнее просто убить этих двоих сейчас и улучшить соотношение сил. Кинжал сделает это без большого шума. Все его существо содрогнулось от отвращения. Он никогда никого не убивал, и, как и Дафну, мысль о хладнокровном убийстве приводила его в ужас.

Вдруг она сказала:

— Я ошиблась.

Он повернулся на звук ее голоса. Он едва различал ее силуэт в окружавшей их темноте.

— Позади саркофага есть отверстие.

Глава 16

Проход был более узким и не таким гладким, как шахта погребальной камеры. В некоторых местах Руперту приходилось ползти на животе, к тому же путь оказался намного длиннее. В каком-то месте бесконечного подземного хода он предложил остановиться и передохнуть.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Не трать воздух на ненужные заботы, — рассердилась Дафна. — Воздуха и так мало. Я не нуждаюсь в отдыхе. А ты не можешь двигаться побыстрее?

— Миссис Пем… Черт, я даже не знаю твоего имени!

— Дафна, — сказала она.

— Дафна, — повторил он, — звучит мило.

— Господи, какое это имеет значение? Ты сдвинешься с места наконец?

— Тебе надо отдохнуть, по-моему, ты задыхаешься.

— Я хочу выбраться отсюда. Сейчас же.

Только теперь Руперт вспомнил, как она панически боялась замкнутого пространства. Он снова пополз, на этот раз стараясь двигаться как можно быстрее. Вероятно, она близка к истерике, и не без оснований. Здесь было жарко, а затхлый воздух действовал удушающе. Ему тоже хотелось выбраться отсюда.

Он полз, надеясь в конце увидеть свет или по крайней мере вдохнуть свежего воздуха. Больше всего Руперт надеялся, что они не попадут из огня в полымя.

Стоявший над погребальной шахтой Хариф понял, что не всегда бренди придает людям храбрости. Никто из оставшихся наверху не хотел спускаться вслед за Омаром и Амином. Там, внизу, слишком тихо, сказали они. Там на дне что-то плохое.

— Это нечистое место, — сказал один трус. — Ослица одержима злыми силами.

Позади них, у входа в пещеру, ослица англичан продолжала вопить дурным голосом.

— Мы слишком шумели, — сказал другой. — Англичане услышали нас и убежали.

— Куда они могли убежать? — спросил Хариф. — Здесь только один вход и один выход.

— А как же лаз, пробитый грабителями? — спросил кто-то еще.

Хариф засмеялся.

— Если они и найдут его, то далеко не уйдут. Он осыпается. Им придется повернуть назад.

— Может, камни свалятся им на голову.

— Значит, они умрут.

— Дюваль будет недоволен.

— Женщину нельзя трогать.

Хариф, как и остальные, был пьян. Упоминание о Дювале отрезвило его. Женщина предназначалась в заложницы Дюваля. С какой целью, Хариф не знал и не особо интересовался. Он не знал и не задумывался о том, что будет с ним, если он не справится с этим заданием.

Хариф выхватил факел у одного из бандитов и стал спускаться в шахту. Его люди присели у края отверстия и ждали. Спустя минуту раздался его голос, и воздух задрожал от его проклятий.

— Спускайтесь, трусы! — кричал он. — Спускайтесь и помогите своим братьям.

Один за другим бандиты начали осторожно спускаться. Они застали Харифа у каменного саркофага.

— Смотрите, что сделал этот свинья англичанин. Потребовались усилия двух человек, чтобы сдвинуть сломанные куски крышки и освободить своих побитых и перепуганных приятелей.

— Почему вы не позвали на помощь? — спросил Хариф. — Эти старые бабы подумали, что вас съел вампир.

— Англичанин, — вздохнул Омар. — Демон метал камни. — Он схватился за окровавленную голову.

— Женщина, — сказал Амин, — бесстрашна и свирепа как лев.

— Она всего лишь женщина, — презрительно сказал Хариф. — Она бросала в вас камнями, как бросают озорники мальчишки. Этот человек всего лишь человек, но вы сами это увидите, когда они вылезут из этой дыры. — Он пистолетом показал на ход, прорытый грабителями.

Он прислонился к саркофагу и ждал.

Дафна не была бесстрашной. Она была готова кричать от ужаса.

Нельзя сказать, что она охотно или с удовольствием спускалась в шахты пирамид и гробниц, но те казались дорожками для прогулок по сравнению с этим грубо пробитым подземным ходом. Дафна сомневалась, что он был частью гробницы. Скорее всего его прокопали грабители. Они, безусловно, проделали огромную работу, ибо подземный ход был длиннее любого коридора в ступенчатой пирамиде в Саккара.

Но возможно, он просто казался длиннее. Дафна не знала, как далеко они зашли, когда внезапно Карсингтон остановился. У нее возникло страшное подозрение. Последние несколько ярдов ей на голову сыпались мусор и комки грязи, сейчас же пол был усыпан щебнем.

— Дело плохо? — спросила она.

— Да, дорога перекрыта.

Судя по звукам, он разбирал камни.

— Но преграду можно разобрать, — сказал он.

Вот уж действительно хорошо! Груда камней может обрушиться вниз и похоронить их заживо.

— С другой стороны, — продолжал он, — я не могу определить длину этого завала.

Если ей придется возвращаться по тому же длинному душному коридору, она сойдет с ума.

— Древние, раскапывая камни, пользовались примитивными орудиями, — сказала она. — Мы же можем пробраться сквозь эту груду, разгребая ее руками и кинжалами?

— Можно попытаться, — ответил он, — но это займет очень много времени, а впереди может оказаться более плотная преграда. Ты уверена, что не хочешь вернуться?

— Я совершенно уверена, что они будут поджидать нас там.

Они убьют его. «Сначала убьем мужчину, — сказал один из них. — Когда он умрет, она не доставит нам беспокойства».

Но другие говорили, что живой англичанин стоит дороже: они могут получить за него выкуп или сделать его евнухом и продать как раба. Кто-то возразил, что трудно найти покупателя. Другой высказал мысль, что избавиться от трупа намного проще, чем прятать большого злобного англичанина. Они торговались за жизнь Карсингтона, как могли бы торговаться за щепотку трубочного табака.

Дафна не допустит, чтобы он попал им в руки.

— Если я протиснусь рядом с тобой, — сказала она, — я помогу убрать больше камней. Две пары рук увеличат наши шансы.

А если они будут погребены заживо, то по крайней мере она будет рядом с ним до конца.

— Не надо больше слов, моя дорогая. Ты убедила меня, как только сказала, что прижмешься ко мне своим божественным телом.

— Ты невозможен, — сказала она. — Я вся в грязи, от меня дурно пахнет.

— От меня тоже, — повеселевшим голосом сказал он. — Но ты все же предложила. Не могу разобраться — или ты безумно смела, или безумно влюблена. Возможно, то и другое!

Дафна протиснулась к нему, заставляя отодвинуться.

— Когда мы выберемся отсюда, если мы отсюда выберемся, я надеру тебе уши, — сказала она.

— Мы выберемся, — сказал он.

— Хватит болтать, давай раскапывать.

Руперт перестал не только говорить, но и думать, и начал убирать камни с их пути. Как и в гробнице, откуда они сбежали, это были большей частью каменные обломки и осколки. Могло бы быть гораздо хуже, говорил он себе. Завал образовался, должно быть, совсем недавно. Он не осел. В нем не было песка. Как только он оттащил часть мусора, то увидел, что проход стал шире прежнего. 2«о Должно быть, он скоро кончится.

Однако Руперт не высказал своих надежд, а трудился молча и усердно; рядом с ней, бедро к бедру, он разбирал завал с одной стороны, она с другой. В его голове мелькали события последних часов этого дня, казалось, в них уместилась целая жизнь: песчаная буря, его страх за нее и его страсть, утоление этой страсти…

Дафна. Это было греческое имя. Богиня? Нимфа?

— Которая из них была Дафна? — спросил он. Дафна приостановила работу. Он скорее почувствовал, чем увидел, как она вытерла лицо.

— Которая из кого?

— В греческих мифах есть нимфы. Которую звали Дафной?

— Дочь речного бога. Это она превратилась в лавровое дерево, чтобы спастись от Аполлона.

— Ах да, теперь я вспомнил! Греческие женщины только этим и занимались. Превращались в деревья, цветы, эхо. Я всегда думал, что это уж чересчур. Чем плохо, например: «У меня болит голова»? И вообще, какой жеманницей должно быть это существо, чтобы убежать от Аполлона? Разве он не был красавцем?

— Я всегда думала, что она глупа, — тихо сказала Дафна. — Не какой-то бог, а сам Аполлон. Но в этих мифах нет никакого смысла. Вы узнаете, что одна женщина принимает ухаживания лебедя, другая — быка. С другой стороны, есть… Мистер Карсингтон, что это за запах?

— Не так давно я был Рупертом, — пожаловался он. — Почему я снова мистер Карсингтон? Разве я виноват, что мы ползем по этому подземелью? В любом случае, если я пахну хуже, чем раньше, это из-за того, что я копаю, и здесь, должно быть, около девяноста гра… — И тут он почувствовал его — запах давно умершего египтянина. Запах был очень сильный. Руперт никогда не сталкивался ни с чем подобным. Несмотря на отвращение и страх, он быстро убирал камни. Запах становился все сильнее. Но путь был свободен. Руперт протянул в пустоту руку, опустил ее, что-то хрустнуло.

— Думаю, мы добрались до конца, — сказал он.

Он почувствовал, как она пошевелилась, продвигаясь вперед.

— Определенно пахнет могилой, — сказала Дафна.

— Не надеюсь, что у тебя остались свечи. Кажется, на полу… много мусора.

Он услышал шорох.

— У меня в поясе есть огарок, — ответила она, — но я не могу найти трутницу.

Руперт достал свою и после нескольких неудачных попыток зажег остаток свечи.

Он давал мало света, но его оказалось достаточно, чтобы он увидел, что они вошли в погребальную камеру, пол которой был усыпан останками мумий.

Руперт велел Дафне не гасить огонь, пока они не найдут входа в шахту. Ему не хочется наступать на мумии, объяснил он.

Трудно было не наступить. В погребальной камере захоронили большое семейство. Мумии были разодраны на куски, на полу валялись руки, ноги и черепа. Дафна поняла, что поиски сокровищ велись совсем недавно. Или это было так, или кто-то еще совсем недавно прошел здесь, ибо в воздухе еще стояла пыль. Она забивалась в ноздри и раздражала глаза. Но каменная пыль, забивавшаяся в ее нос и глаза, в некоторой степени ограждала ее от запаха, исходившего от мумий. Но они не стали задерживаться.

Благодаря раскопкам и разграблению выход был свободен и находился совсем недалеко. Эта гробница не была такой глубокой, как та, из которой они сбежали. Как только Дафна и Руперт оказались далеко от расчлененных мумии и вылезли из шахты, они погасили свечу.

В нескольких ярдах от них в лунном свете виднелся выход. Они поспешили к нему мимо грубо выбитых стен, лишенных каких-либо украшений. У выхода они остановились.

В Египте луна, казалось, светила ярче, чем в Англии. Они выглянули наружу.

Они вышли на той стороне горы, которая была обращена к Ассиуту. Город располагался в середине плодородной равнины, в лунном свете его минареты казались белоснежными. От него земляная плотина, построенная для задержания воды во время ежегодного наводнения, вилась к Нилу, изгибы которого были отчетливо видны издалека.

Руперт разглядел и маленькую деревушку Эль-Хамра, порт Ассиута, с множеством судов и лодок. «Изида» затерялась среди них. Но не дахабийя была самой большой их заботой в эту минуту, а как добраться до гавани живыми.

— Стоит ли нам рискнуть и пройти через город? — спросила Дафна. — Если мы пойдем в обход, это займет несколько часов.

— Если все ворота заперты, у нас не будет выбора. Но я бы сначала попытался войти в город. Уже поздно, и большинство людей будут дома. Если повезет, мы пройдем, не привлекая внимания.

— А те люди? — спросила она. — Может быть, они обнаружили подземный ход? Или знают, куда он ведет?

— В таком случае нам лучше поторопиться.

Никто не остановил их у юго-западных ворот. Стражник, очевидно, как и весь город, спал. Люди, собиравшиеся убить Карсингтона, не появились. Руперт и Дафна благополучно прошли почти через весь город. Но когда они приблизились к главным воротам, находившимся к реке ближе других, к ним привязался турецкий солдат.

К счастью, он был один и пьян. Когда он захотел остановить их, Дафна как бы случайно отбросила в сторону накидку. Перед глазами солдата предстала почти полностью обнаженная грудь. Пока солдат глазел на нее, Руперт достал из-за пояса пистолет и ударил его рукояткой по затылку. С тихим стоном турок свалился на землю. Дафна помогла оттащить его в ближайший переулок.

— Бежим, — сказал Руперт.

Тяжело дыша, они подбежали к главным воротам. Они были заперты.

— Это последняя капля, — сказал Карсингтон.

Он разбудил спящего стражника и потребовал, чтобы тот выпустил их. Стражник зевнул и проворчал, чтобы они убирались прочь. Дафна попыталась попросить его по-арабски.

Стражник замахал на нее руками. Они должны прекратить шуметь, сказал он. Ворота откроют в положенное время, и не раньше. Если они будут скандалить, то попадут в полицейский участок.

Вдруг из тени под стеной раздался молодой сонный голос:

— Господин! — Том?

Мальчик подбежал к Руперту.

— О, сэр, о, сэр! — Бросившись на землю, он обнимал колени своего идола. — Я знал, что вы живы. — Он вскочил на ноги. — О, леди, я так рад видеть вас. Джинн песчаной бури не унес вас.

Дафна схватила мальчика и обняла его.

— И ты тоже жив и здоров, — сказала она на его языке Мое сердце радуется. А Юсуф?

— Мы спрятались в большой гробнице, в той, которую называют Конюшней Антара. Когда буря кончилась, мы искали вас весь день до ночи.

Он повернулся к стражнику:

— Послушай, это хозяин и его харем. Я говорил тебе, они придут. Буря пыталась проглотить их, но хозяин могуч и заставил джинна выплюнуть их. Но он сердит на это место, потому что в нем скрываются злые люди, которые желают ему зла. Пропусти его и его харем, и вслед за ним больше никого не пропускай, пока не наступит положенное время. Я прошу тебя сделать это, пока он не сглазил тебя.

Возможно, одна угроза могла бы и не подействовать, но Том подкрепил ее, протянув стражнику монеты. Ворота чуть приоткрылись и тотчас же захлопнулись за ними. Спускаясь к гавани, Дафна услышала позади гневные крики. Ворота оставались закрытыми.

Они добрались до судна и обнаружили, что команда не спит. Они быстро заставили прекратить крики радости и благодарности богам. Прошло несколько минут после того, как они взошли на борт, и «Изида» тихо выскользнула из гавани.

Едва они ступили на палубу, как появились женщины и увели Дафну в ее каюту.

О том, что происходило потом, у Руперта остались лишь смутные воспоминания. Он вымылся — или его кто-то вымыл. Он ел — или кто-то кормил его. Он не был в этом уверен. Как только Руперт доставил Дафну на судно живой и невредимой, его охватила глубокая усталость, и он прошел через процедуры мытья и еды как сомнамбула. Он не помнил, как вернулся в свою каюту и когда уснул.

Однако Руперт запомнил свой сон.

Он стоял у подножия горы, у кладбища, и смотрел на парящего над головой ястреба. Затем он увидел ее у входа в большую гробницу. Руперт окликнул ее, но она, видимо, не слышала его. Она вошла в гробницу. Он поспешил вслед за ней. Он слышал ее голос, доносящийся из глубины. Он пошел на звук, но звук не приближался. Он вошел в погребальную камеру и с бьющимся сердцем подошел к саркофагу. Он был открыт. Он заглянул внутрь. Пусто.

Руперт услышал плач и снова пошел на звук, но снова это оказалось злой шуткой. Никого. Ничего. Нет даже кусочка мумии. Только темная бесконечная пустота. Затем издалека донесся жалобный крик.

Он проснулся. Было жарко, и яркий солнечный свет пробивался сквозь щели в ставнях. Снаружи слышались завывания, в которых он узнал египетскую музыку. Матросы пели, один из них играл на дудке, другой — на глиняном барабане.

Руперт сел и оглядел каюту, его взгляд встретился с глазами Тома. Мальчик, терпеливо сидевший на корточках у двери, встал и принес кувшин с водой, тазик и полотенце.

Руперт умылся.

— Будете бриться, сэр? — спросил Том.

Руперт потрогал свое лицо и поморщился. Он надеялся, что борода выросла только за ночь. Он надеялся, что не оцарапал нежную кожу Дафны этой ужасной щетиной.

«Дафна, — подумал он. — Ее имя Дафна». Это вызвало у него улыбку, он не знал почему.

— Сэр?

— Да, да. Эйва.

Он брился и думал о ее теле, о том, как держал его в руках, о чувствах, которые тогда испытывал. Руперт вспоминал, как она бежала за ним с обнаженной грудью, придерживая рукой развевающиеся шаровары. Такая естественная, свободная от условностей, страстная… а теперь, как он внезапно осознал, недосягаемая.

Они больше не были отрезаны от мира. У них было большое судно, но их мир очень мал. Никто не знал, что произошло в гробнице над Ассиутом. Но все знают обо всем, что случается на борту «Изиды».

О, это плохо, совсем плохо!

Руперт никогда не знал, как устоять перед искушением. Он привык делать то, что ему хочется, в определенных пределах, разумеется, хотя ограничений было совсем немного. Терпение отца не было бесконечным, и Руперту хватало ума не злоупотреблять им. Отца он не боялся, как не боялся и змей. Но это не значило, что он сознательно сунет руку в гнездо ядовитой змеи. Кроме того, у Руперта даже и в мыслях никогда не было погубить репутацию дамы.

Англия, правда, была в другом мире, но письма туда доходили. Английские путешественники сообщат пикантные новости своим друзьям и родственникам с таким же удовольствием, с каким они делали это дома. Он должен держать себя в руках. Черт, кто знает, как долго?

Руперт запретил себе думать об этом. Решения он не нашел, а раздражение лишь сделает его общество неприятным. Он закончил бриться, оделся.

— Я принесу кофе сейчас? — спросил Том.

— Да. Нет. Я буду пить его в носовой каюте. Госпожа проснулась?

— Проснулась, да, — ответил мальчик и, помолчав, добавил: — Нехорошо, больна, сэр. Они захлопнули дверь прямо перед моим носом. — Он закрыл лицо рукой.

Только теперь Руперт обратил внимание на то, как тихо вел себя Том. Обычно мальчишка непрерывно болтал на непонятной смеси арабского и английского, с опозданием его слова дошли до Руперта.

— Больна? — с дрогнувшим сердцем повторил Руперт. Да, очень больна! Женщины прогнали Тома от дверей, потому что он слишком громко плакал, но что он мог поделать. Разгневанный джинн песчаной бури ударил в сердце госпожи, потому что она сбежала от него. Она была очень хорошей госпожой, говорил Том, хорошей матерью для него. Она никогда не позволяла его бить, даже когда он что-то ломал. Она заботилась о нем, когда он болел. Она оживила его дядю Ахмеда, когда тот умер. Мальчик громко заплакал.

— Прекрати реветь, — сердито распорядился Руперт. — Она не умирает. — Но все равно он поспешно вышел из каюты и через узкий коридор прошел к каюте, расположенной на корме. Он постучал.

Лина чуть приоткрыла дверь.

— Моя хозяйка не может прийти развлекать вас, — прошептала она в щелку. — Она очень больна.

— Что с ней? — спросил он. — Что случилось? Вчера она была здорова. Почему никто не разбудил меня?

— Она не желает вас видеть, — сказала Лина, собираясь закрыть дверь.

Руперт потянул дверь на себя и открыл ее. Дафна, свернувшись калачиком, лежала на диване. Ее лицо осунулось и побледнело от боли. У него сдавило грудь, как будто он пробежал несколько миль.

— Что это? — тихо сказал Руперт. — Желтуха? — Она все-таки заразилась от ребенка? Но он знал, что надо делать. Она говорила ему. Холодная ванна. Отвар… чего?

— Уходите, — раздраженно сказала она.

Руперт опустился на колени у дивана и положил руку ей на лоб. Он был влажным, но не горячим.

— Уходите, — повторила она.

— Вы должны сказать мне, что с вами. Том рыдает, он совсем потерял голову. Как только матросы перестанут петь, они услышат его, и все начнут рыдать и выть. — Он наклонился ближе и еще больше понизил голос: — Дафна, ты знаешь, как эмоциональны эти люди. Они любят тебя, потому что ты лечишь их сломанные пальцы, солнечные удары и возвращаешь к жизни их детей. Ты не должна позволить нам… им… опасаться худшего. В чем дело? Скажи, чем я могу помочь тебе?

— Ты мне не поможешь. — Дафна немного повернулась, чтобы взглянуть на него. Она поморщилась. Он тоже поморщился из сочувствия к ней.

— Все в порядке, — сказала она. — Я не умираю. Тебе не о чем беспокоиться.

— Но ты нездорова! Даже такому тупице, как я, это видно. Хочешь, я дам тебе горячего крепкого чаю? Или тебе что-нибудь нужно из твоего медицинского ящичка? Отвар из… из чего-то.

Дафна повернула к нему лицо и сумела слабо улыбнуться.

— Все, что мне нужно, — это время. У меня месячные. Руперт присел на корточки.

— Это абсолютно нормально, — сказала она. — Боль сильнее, чем обычно, но она не убьет меня. Тут ничего не поделаешь, остается только ждать, когда все закончится.

Нечего беспокоиться, он не сделал ей ребенка. Руперт обрадовался, да, конечно, обрадовался. Не надо думать… об осложнениях. Это женская проблема, не его вина и не его дело. Женщины позаботятся о ней. Он должен уйти и оставить ее в покое. Но ему не хотелось оставлять ее страдать в одиночестве, даже если это не его вина и единственное лекарство — время.

— Для такой умной женщины ты удручающе невежественна, — сказал он. — Многое можно сделать.

Он понятия не имел, что можно сделать. У него не было сестер, а если бы и были, то держали бы это в секрете, как поступали все женщины. Даже его любовницы пользовались условной фразой, чтобы намекнуть, что сейчас неподходящее время. И уж конечно, они не ждали, что он будет ухаживать за ними. Руперт не подозревал даже, что женщинам требуется уход в такие моменты. Он никогда не видел, чтобы из-за этого кто-нибудь страдал.

Видеть ее страдающей — ее, такую смелую, и сильную, и умную…

— Что тебе нужно… э-э… так это холодное полотенце на лоб, — импровизировал он, — и растереть спину. Не понимаю, почему ты терпишь эту боль, когда у тебя есть запас опия в ящичке.

— Он для острой боли, для особых случаев. Смешно принимать опий при совершенно естественных месячных.

— Если ты не можешь встать с постели, если лежишь, держась за живот и скорчившись как младенец, я считаю это острой болью. И это не совсем естественные месячные. Подумай о том, что случилось в Ассиуте. Тебя не только тащили сквозь песчаную бурю, а потом в гору, но тебе еще пришлось раскапывать себе дорогу в подземном ходе. Кроме всего прочего. — Он одарил ее одной из своих дерзких улыбок, совершенно не соответствовавших его настроению.

Руперт был в полной растерянности.

— Когда я снова буду здорова, — сказала Дафна, — я надеру тебе уши. А пока, — она поморщилась, — пожалуй, приму капельку опия, но всего лишь каплю. А теперь уходи!

Руперт не ушел. Он смешал опий с водой и медом и наблюдал, как она пьет. Намочил полотенце, выжал и положил ей на лоб. Растер ей спину. Отвлекал ее смешными семейными историями. Он не уходил, пока она не уснула.

Путешествие Майлса на верблюде закончилось в Дендера у храма богини Хатор. Он слышал об этом месте. Видел картинки в «Описании Египта», читал рассказы путешественников. Дафна тоже говорила о нем. Но когда он и его похитители вошли в засыпанное песком и мусором пространство, некогда бывшее двором храма, его внимание привлекала лишь манящая тень в глубине храма.

После девяти дней пути по пустыне на злобном верблюде, после перенесенных им нескольких песчаных бурь его единственным желанием было лечь и умереть там, где не было бы солнца и горячего колючего ветра.

Его повели внутрь, и он, спотыкаясь от усталости, шел вместе со всеми. Временами Майлс поднимал глаза и видел громадные колонны. Дафна была бы в восторге, здесь все было покрыто иероглифами.

Интересно, что бы она подумала о знаменитой Хатор, египетском аналоге Афродиты? Майлсу она казалась удивительно непривлекательной. У нее были низкий лоб, близко посаженные глаза и толстые щеки на широкоскулом лице. Коровьи уши торчали по бокам головы, как ручки кувшина. Она больше походила на горгулью, чем на богиню. Но, будучи не в лучшем расположении духа, Майлс был не в состоянии оценить ее должным образом.

Его провели через огромный зал, затем через дверь в зал поменьше, но все равно очень большой, в его стенах он заметил узкие отверстия, ведущие в темные помещения. Сопровождавшие его люди нигде не останавливались. Они вели и вели его через комнаты, пока наконец не вошли в узкое, замкнутое и абсолютно темное место. Даже свечи смогли осветить лишь нижнюю часть покрытых рельефами стен. Однако они хорошо освещали находившегося там человека.

— Ноксли? — не веря своим глазам сказал Майлс. Лорд Ноксли подошел к нему и схватил его руку.

— Мой дорогой, как я рад вас видеть!

— Но не больше, чем я рад видеть вас, — ответил Майлс. — Не говоря уже о том, какой это приятный сюрприз. Я надеялся, что моя сестра обратится к вам, как только поймет, что со мной что-то случилось, но я не надеялся увидеть вас так скоро.

— Положение было серьезное, — сказал Ноксли, выпуская руку Майлса из своего удивительно крепкого рукопожатия. — Консульство, как всегда, не торопилось, но миссис Пембрук взяла дело в свои руки. В результате не прошло и трех дней после вашего похищения, как я уже отправился в путь. Но мы поговорим об этом позднее, когда вы отдохнете!

— Есть для меня еще что-нибудь? — обратился лорд к Гази.

— Скоро, — ответил Гази, — через несколько дней.

— Дюваля здесь нет, — сказал Ноксли. — И никого из его людей.

Гази улыбнулся:

— Может, они слышали, что здесь небезопасно.

— Нам надо найти его, — сказал Ноксли. — Но сначала то, другое дело.

—Да, сначала другое дело, — согласился Гази. — Если я вам не нужен, я сейчас же займусь им.

— Так было бы лучше, — ответил Ноксли. Он достал из кармана небольшой мешочек и протянул его Гази. В мешочке что-то звякнуло.

Гази с благодарностью взял его, со свойственной ему льстивой услужливостью попрощался с ними и ушел, уводя с собой своих сообщников.

— Вас, вероятно, удивляет мой выбор служащих, — сказал Ноксли. — В Англии этот человек был бы обыкновенным преступником.

— Не совсем обыкновенным, — заметил Майлс. — У него прекрасные манеры, и он так очаровательно предлагает убить невинных свидетелей, если они не на его стороне.

— Увы, без таких людей, как Гази, в этой варварской стране ничего не добьешься. Знаете, в Риме делай как римляне. — Он обезоруживающе улыбнулся. — Я бы никогда не смог так быстро найти вас без помощи этих людей.

— Не их вина, что мы не добрались быстрее, — сказал Майлс. — Из-за песчаных бурь мы шли из Миньи девять дней.

— Не сомневаюсь, это было ужасно для вас. Но иначе вы бы пришли сюда намного раньше меня. Ветер мешал и тем, кто был на реке.

Он вывел Майлса из узкой комнаты.

— Я чертовски рад видеть вас, — сказал он, понизив голос. — Вот уж как неприятно обернулось это дело. Проклятые французы… — Ноксли замолчал и обвел глазами храм. — Они снимают потолок со знаками зодиака, свиньи. Видите ли, паша разрешил им. Они увезут его в Париж… а я ничего не могу сделать, пока не закончу это другое неприятное дело. — Он покачал головой. — Но не думайте о французах! Вам и так досталось в пустыне. Наверное, вам нужна ванна, чистая одежда и хорошая еда. А я… если я пробуду здесь дольше, мне захочется убить кого-нибудь.

Глава 17

Несмотря на то что Дафна принимала опий малыми дозами, он очень помог ей. Она была искренне благодарна Руперту за его настойчивость, о чем и сообщила ему при первой же возможности.

В душе она изумлялась тому, как он заботился о ней во время ее болезни. Но он и сам казался ей чудом. Все два дня, которые она провела в постели, она думала о нем и обо всем, чем он удивил ее.

Опий одурманивал ее, но одно ей было совершенно ясно: Руперт не был тем бездушным грубияном, каким показался ей вначале. Наоборот, при сравнении с ним бездушными выглядели другие мужчины, особенно Верджил. Ее покойный муж заставлял ее чувствовать себя испорченной женщиной, а временами настоящим чудовищем. Он оставил ей большое наследство и очень мало уверенности в себе.

За недели, проведенные с Рупертом Карсингтоном, она переродилась. В тот день и вечер в Ассиуте она пережила страх, опасность и страсть. И до этого она никогда раньше не чувствовала, что действительно живет.

Несмотря на затуманенное сознание, Дафна ясно ощущала его большие умелые руки, прикладывавшие к ее лбу прохладное влажное полотенце или осторожно растиравшие ее спину. Она слышала его звучный голос, в котором временами слышались веселые нотки, когда он рассказывал ей забавную историю.

И Дафна также понимала, что, как и опий, он легко может стать опасной привычкой.

К утру третьего дня жестокие спазмы прекратились, приступы боли появлялись лишь временами. Она могла сидеть и воспринимать окружающее. И удивляться, почему ей было так плохо. Причиной не могли быть только одни месячные, решила она. Обычно в такие периоды она всегда чувствовала усталость и бывала раздражительной, часто испытывала боль, но такого с ней никогда не случалось. Никогда раньше это не лишало ее всех сил и энергии. Но и ее жизнь никогда раньше не была такой бурной.

Дафна решила, что расстройство желудка или что-то подобное ухудшило ее состояние.

Но, что бы это ни было, все, очевидно, прошло, потому что она проснулась с чувством голода. Как только Дафна села, Нафиза принесла ей кувшин и тазик.

— Вам лучше, — с улыбкой сказала Нафиза. — Я вижу по вашему лицу.

— Намного лучше, — сказала Дафна. Умывшись, она огляделась, но ребенка нигде не было. — А где Саба?

— В большой каюте с господином и мальчиком Томом, — ответила Нафиза.

— Его зовут Удаил, — по привычке поправила ее Дафна.

— Он желает быть Томом. Он говорит, что он раб господина и повсюду пойдет за ним, потому что господин спас вам жизнь.

— Я не умирала, — возразила Дафна. — Ты сама знаешь, это не смертельно.

— Он спас вас и от песчаной бури. Я тоже рада служить такому господину, который так добр к своей харем и служит ей как раб.

Слово «харем» делало Дафну собственностью мистера Карсингтона: женщиной, принадлежащей ему, одной из его домочадцев. Она скривилась при этом слове, но знала, что не стоит объяснять что-либо Нафизе. Девушка не поймет. По ее понятиям, все женщины принадлежали тому или иному мужчине. В любом случае не стоило давать слугам повод обсуждать отношения между «господином» и их хозяйкой.

Отношения между европейскими мужчинами и женщинами и так вызывали у многих египтян недоумение, хотя большинство воспринимали их философски. Поступки, которые обычно египтяне считали неприличными, они часто объясняли и извиняли, говоря, что «таков их обычай».

Команда и слуги хорошо знали, что горничная Дафны спит в ее каюте, Том со своим господином, а Нафиза и Саба спят с различными хозяйственными вещами, находящимися в их каюте.

Если бы этот порядок нарушился, это всем стало бы известно. Дафна понятия не имела, будут ли мужчины думать о ней хуже или не обратят особого внимания, сочтя это чужеземным обычаем. Однако она не сомневалась, что Майлс рано или поздно услышит об этом. В зависимости от болтливости ее слуг сплетни и слухи могут распространиться вверх и вниз по Нилу.

В Англии она вела уединенный образ жизни, и мнение других людей ничего для нее не значило. Но ее имя никогда не было связано со скандалом. Майлс заменял ей семью. Она не могла опозорить его.

То, что произошло в Ассиуте, должно стать началом и концом ее близости с мистером Карсингтоном, одеваясь, решила она. Какое-то время они были отрезаны от мира и его законов. Теперь они в него вернулись и должны жить по его правилам. И она должна вернуться в реальную жизнь, к фактам, а не фантазиям.

У них с мистером Карсингтоном не было будущего. И это к лучшему. Обстоятельства свели двух людей, у которых абсолютно не было ничего общего.

Чтобы укрепить свое решение держать его на расстоянии, Дафна надела свое вдовье одеяние. Она оглядела себя и вспомнила выражение лица мистера Карсингтона, когда он смотрел на ее обнаженные груди. Она вспомнила, как, голая, она лежала в его объятиях. Боль пронзила ее сердце. Уговаривая себя быть рассудительной, Дафна направилась в носовую каюту.

Египтяне приветствовали ее в своей обычной экзальтированной манере: Том, прижав руку к сердцу, разразился длинной восторженной речью. Ребенок сделал несколько неуверенных шагов ей навстречу, затем упал на ковер и захлопал в ладошки. Даже откуда-то выскочила мангуста и обежала вокруг Дафны, обнюхивая ее ноги.

Мистер Карсингтон не сказал ни слова, а только медленно смерил ее взглядом с головы до ног. Ее лицо вспыхнуло, и она почувствовала, как жаркая волна растекается по всему ее телу.

Она перевела взгляд на мангусту.

— Златоцветка, пока я болела, повеселела, — спокойно заметила она. — И стала дружелюбнее. — Он покорил и мангусту? Да и существовал ли кто-нибудь, способный устоять перед ним? — А что случилось с драгоценной рубашкой?

— Она ее прячет, — ответил Руперт. — Сегодня она под диваном. Вы увидите, что она время от времени проверяет, там ли она. Златоцветка очень забавна теперь, когда ее лапа зажила. Я не подозревал, какие это активные любопытные существа. Она все время бегает туда и обратно, взад и вперед, все обследуя.

Мангуста, оставив Дафну, обежала вокруг дивана. Словно по дереву, взобралась на Руперта, на минуту присела на его плечо, обнюхивая его шею, затем спустилась и выбежала из каюты.

Ребенка все это очень забавляло, девочка заливалась смехом. Она встала, упала и снова засмеялась. Вошла Нафиза, взяла ребенка на руки и унесла из каюты, чтобы хозяйка могла спокойно позавтракать.

Дафна, соблюдая приличия, опустилась на диван на некотором расстоянии от Руперта. В каюту вошла Лина с большим подносом, заставленным сдобой и фруктами.

— Ну что ты стоишь тут как каменный? — закричала она на Тома. — Где кофе для твоей госпожи?

— Я забыл, мое сердце так переполнено радостью, — сказал он. — Мы все теперь целы и здоровы. Это судно наполнено счастьем. Ребенок, который умирал, смеется и хлопает в ладоши. Мой господин, которого проглотила буря, вернулся к нам. Он вернул нам нашу госпожу и вылечил ее, когда смерть пыталась забрать ее. Он найдет нашего хозяина, другого хозяина, и отберет его у чужеземных дьяволов, которые увезли его в пустыню. Их двенадцать, но мы с Юсуфом будем сражаться рядом с ним, сражаться как сотня демонов и злых духов.

— О чем это он? — спросил Карсингтон у Дафны. Она быстро перевела. Том продолжал свою речь.

— Постой, — поднял руку Руперт. — Подожди, остановись.

Мальчик замолчал.

— Чужеземные дьяволы? Их двенадцать? Откуда ты это знаешь?

— Но это все знают, — сказала Лина. — Мы слышали об этом на базаре. Караван идет в Ассиут. Они видят этих людей, один или два египтянина, а остальные иностранцы — сирийцы, греки, армяне, турки. Они не спускают глаз с высокого светловолосого человека, который очень странно говорит по-арабски и чей верблюд не слушается его. Неужели вам никто не рассказывал?

Лина с упреком посмотрела на Тома:

— Ты не рассказал ему? О том, что говорят в Ассиуте?

— О да, — сказал Том. — Я говорил вам, сэр, когда вы вернулись на судно. Все говорили вам. Все слышали это в суке.

— Ты говорил с ним по-английски? — спросила Дафна.

Мальчик задумался, затем пожал плечами:

— На вашем языке, на нашем языке, не могу сказать. Моя радость была так велика, когда я увидел вас. Слезы наполняли мои глаза. И так переполнены были наши сердца, что невозможно сказать, что мы тогда говорили.

— Лина, сядь, — приказал Карсингтон. — Ты, Том, тоже садись. Теперь по порядку, не торопясь, расскажите нам все, что слышали в Ассиуте.

Лина и Том, перебивали друг друга, как обычно были многословны, и рассказ длился довольно долго и, по мнению Руперта, становился все более и более мелодраматичным. Перевод Дафны сводил бесконечное повествование к голым фактам.

Арчдейла видели живым всего несколько дней назад, на пути в Дендеру. Если это было правдой, то «Изида» не так уж намного отстала от него, как они боялись.

Песчаные бури мешали продвижению похитителей через пустыню. Не намного отстала «Изида» и от Ноксли. Его дахабийя останавливалась в Ассиуте на той же неделе. Здесь рассказ принимал драматический оборот. «Мемнон», как говорили слуги, был хорошо известен в Ассиуте. Как только его там заметили, некоторые люди бежали из города и скрывались, пока «Мемнон» не ушел.

— Они называют этого человека Золотым Дьяволом, — рассказывал Том, — потому что у него волосы цвета золота. Он англичанин, как и вы. Но он дьявол, у него армия людей, похожих на демонов. Люди в Верхнем Египте не так боятся даже Мухаммеда Али и его солдат.

Очевидно, Золотой Дьявол стал легендой. Когда дети плохо себя вели, матери пугали, что придет Золотой Дьявол и заберет их. Том еще некоторое время говорил о Золотом Дьяволе. Дафна, как всегда, давала короткую версию на английском.

Она делала это довольно спокойно.

Когда Том ушел за кофе, а Лина за картами, которые попросил принести Руперт, он заметил:

— Эти откровения о Ноксли, кажется, не слишком поразили тебя.

Дафна ответила рассеянным невидящим взглядом:

— После того, что я узнала о моем покойном муже, сомневаюсь, что какие-либо сведения о характере мужчин могут удивить меня. Это путешествие, или миссия, как бы его ни называть, оказалось в высшей степени познавательным. Неудивительно, что Майлс считал меня наивной и не от мира сего.

— Он твой брат, — сказал Руперт. — Братья могут быть пристрастны к своим близким. Вероятно, поскольку я не твой брат, я воспринимаю тебя иначе. С самого начала ты поразила меня своей рассудительностью и проницательностью.

— Ты меня знаешь только такой, какой видел в необычных обстоятельствах. — Может быть, необычные обстоятельства и показывают, чего мы действительно стоим. Может быть, твоя прежняя жизнь не позволяла тебе быть собой?

— Не знаю, — сказала она. — Я еще не разобралась. С лордом Ноксли проще. Его поступки по крайней мере объяснимы. Мы знали, что он враждует с Дювалем из-за предметов древнего искусства. Что касается демонов и дьяволов его армии, то Бельцони говорил то же самое о своих конкурентах. Он говорил, что они не признают законов. «Европейские ренегаты, головорезы и изгои» — так он их называл.

— Удивительно, — сказал Руперт.

Зеленые глаза вопросительно взглянули на него.

— Удивительная способность, — сказал он. — Как ты умеешь подбирать факты, находить в них смысл и делать логическое заключение. Это поразительно, учитывая то, что ты узнала.

Дафна ответила слабой улыбкой:

— Это единственное, что я умею делать.

— Это далеко не все, что ты умеешь делать.

Ее щеки чуть порозовели, а затем покрылись ярким румянцем.

— Я не то имел в виду, — сказал он. — То есть не все, что я имел в виду, хотя и в любви ты великолепна, и я бы хотел…

В каюту ворвалась Лина с картами в руках. Не успела она уйти, как Том принес кофе. Руперт подождал, пока Том уйдет, а Дафна разольет кофе.

— Я знаю, почему ты снова надела траур. Нет никакой необходимости отпугивать меня. Я понимаю, что мы должны соблюдать приличия. Поэтому мне бы и хотелось, чтобы мы находились в каком-то другом месте.

— Не имеет значения, где мы, — сказала она. — Это не «Арабские ночи». Было чудесно, один… два раза увлечься…

— И это все? — Как будто что-то ударило его изнутри, его одновременно бросило и в жар, и в холод. — Ты увлеклась?

— А что я, по-твоему, должна сказать? Он не ответил.

Молчание длилось, он подыскивал слова и не находил их, были только чувства, которым он тоже не знал названия.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но ты должна сказать что-то большее. Это ты гений, а не я.

— Здесь не требуется большого ума, — возразила она. — Что у нас было — это похоть, одна простая похоть, ну, не одна…

— Для меня это не так просто, — огорченно перебил он. — Это, должно быть, была египетская похоть, потому что это было совсем не так, как бывало у меня обычно. У меня пробудились… чувства.

Вполне естественно, Дафне очень хотелось спросить, что это были за чувства. Она хотела вникнуть в них, понять все нюансы, как поступила бы с грамматикой или лексиконом.

Но разум напоминал ей, что в повседневной жизни она была «синим чулком» и затворницей, а он человеком, жаждущим острых ощущений. Он был блистателен, а она скучна. Они принадлежали разным мирам. Мир фешенебельного аристократического общества был ей более чужд, чем Египет.

Ей не надо и знать, какие у него были чувства. Она знала, что они мимолетны, потому что он не принадлежал к тому типу мужчин, чей интерес к одной женщине может длиться вечно. Она знала, что не может доверять его чувствам, и это все, что ей следует знать.

— Это Египет, — сказала она. — Возбуждение, ощущение, что ты на волосок от смерти. Все вызывает у нас чувства, которые при других обстоятельствах мы бы не испытывали. Вот что я имела в виду, говоря об «Арабских ночах». Мы переживаем романтическое приключение, но это временно. Как только мы найдем Майлса…

— Оно закончится, — продолжил он за нее. — Да.

— Как жаль! — Руперт пожал плечами и развернул карту. — Ваш брат направляется в Дендера. Это недалеко от Фив?

«Как жаль!» Вот и все. Он смирился с ее решением. А почему бы ему и не смириться? Чего она ожидала от него — что он будет умолять ее?

Дафна углубилась в карту.

— Вот Кене, — указала она.

— Похоже, три или четыре дня пути отсюда, если не спадет ветер.

— А вот Дендера, видишь, на другом берегу рядом с древним Тентиром, — продолжала она. — Там знаменитый храм Хатор. Это египетская богиня… любви. — И поспешила добавить: — Фивы, если я не ошибаюсь, в сорока или пятидесяти милях вверх по реке.

— Значит, еще несколько дней, — сказал он, не отрывая глаз от карты. — Можно предположить, что сейчас там находятся основные силы Ноксли. На что бы ты поспорила: пойдет ли он этой дорогой или повернет обратно в Каир?

Она смотрела на карту, и разные предположения проносились в ее голове.

— Ты говорила, предполагают, что будто бы в папирусе есть описание гробницы в Фивах, — сказал он. — Возможно, Мерзавец Нокс захочет помочь твоему брату ее найти.

В местах, подвластных лорду Ноксли, Фарук любил прятаться прямо под носом у врага.

Развалины древних Фив растянулись по обоим берегам Нила. На западном берегу рядом с рекой находилась деревня Курна, разрушенная несколько лет назад мамелюками. Жители деревни предпочли не отстраивать заново свои домишки, а жить там, где и трудились, а именно в фиванских гробницах. Они в отличие от египетских крестьян не занимались сельским хозяйством, а жили за счет того, что раскапывали захоронения и продавали папирусы и другие артефакты, которые сдирали с мумий.

Они славились тем, что были самыми независимыми людьми во всем Египте, может быть, лишь за исключением бедуинов. Одна армия задругой пыталась покорить жителей Курны… и терпела поражение. Однако завоевателям удалось сократить население от трех с чем-то тысяч до трехсот человек!

Выжившие прятались в отдаленных от Фив горах, где находились тысячи гробниц и запутанный лабиринт соединявших их проходов. Здесь и скрывался Фарук.

К несчастью для него, Гази умел расправляться с грабителями гробниц. Он поджигал ближние гробницы, где жили старухи, убивал их злобных сторожевых собак, их коров, овец и коз. Будь Фарук одним из них, этот метод не имел бы успеха. Но жители деревни не желали жертвовать своими матерями, бабками и скотом ради защиты иностранца.

Благодаря этому Гази быстро обнаружил Фарука, всего лишь спустя несколько дней после того, как ушел от лорда Ноксли. Местные люди, знавшие все места, подходящие для укрытия, также помогли ему найти сумку с бумагами, спрятанную под грудой растерзанных мумий. Как только Гази убедился, что внутри ее было все, что ему нужно, он, согласно желанию хозяина, щедро вознаградил местных жителей. Он также, согласно желанию хозяина, вознаградил и Фарука, отрубив голову главному агенту Дюваля на глазах толпы жителей Курны.


25 апреля

Когда лорд Ноксли со своим другом сошли с «Мемнона» в Луксоре, они увидели ожидавшего их Гази. Он с гордостью показал не только папирус и его копию с многочисленными интересными заметками, но и корзину, заменившую почтовую сумку, с головой Фарука.

При виде этих даров лицо лорда Ноксли просияло, и он почувствовал себя счастливым.

Лицо Майлса Арчдейла покрылось смертельной бледностью.

— Вам надо иметь желудок покрепче, — сказал ему лорд Ноксли. — Эти люди уважают только силу, особенно в Курне. Теперь они подумают, прежде чем укрывать друзей Дюваля.

У Гази были и другие новости, которые он поведал своему хозяину наедине по дороге к дому. Сестра Арчдейла не сидела тихо в ожидании брата в Каире, как все полагали. Вопреки всем усилиям Гази власти не сумели обвинить этого идиота, сына Харгейта, нив убийстве двух человек в пирамиде, ни в убийстве Ванни Аназа. В результате Карсингтон жив и здоров и в данное время сопровождал миссис Пембрук в ее путешествии вверх по Нилу в поисках брата.

— К тому времени, когда это произошло, я был уже далеко от Каира, — сказал Гази. — Даже если бы я и знал…

— Ты не мог бы вернуться. — Лорд Ноксли замедлил шаги, так что они значительно отстали от остальных. Он задумался, затем его лицо прояснилось. — Может быть, это и к лучшему. Мы здесь. Почему бы и ей к нам не присоединиться. Отправляйся за ней. Что касается Карсингтона, то мне очень бы хотелось, чтобы ты заставил его исчезнуть.

При виде головы Фарука у Майлса впервые возникло подозрение, что с Ноксли что-то не в порядке.

В Дендере Ноксли упомянул «неприятное дело». И пока оно не решится, сказал он Майлсу на пути к судну, ему, Майлсу, безопаснее находиться в Фивах, где Ноксли мог положиться на турецких солдат, размещенных там. Сейчас французы держались подальше от Фив.

Но у Майлса не было иного выбора, кроме как оставаться рядом со своим другом. Однако, когда «Мемнон» поднял паруса, Ноксли объяснил, что это за «неприятное дело».

Как оказалось, под «французами» его милость подразумевал человека по имени Дюваль, которого он смутно помнил по встрече в консульстве. Ноксли сказал, что это он нанял похитителей. Когда они обыскивали вещи Майлса, они искали папирус. На следующий день другие наемники Дюваля проникли в дом и украли и папирус, и его копию. Дюваль верил не только в историю о наполненной сокровищами гробнице фараона, но и в то, что Майлс умел читать иероглифы.

До сих пор, к радости Майлса, никто не узнал правды о Дафне. Он предпочитал, чтобы все так и оставалось. Она и так была достаточно уязвима.

Окажись она дома во время кражи, ее могли бы тоже захватить в качестве заложницы, чтобы заставить Майлса делать то, что хотел от него этот французский безумец. Но она была в консульстве, пытаясь заставить их что-то предпринять, чего они, как всем было известно, никогда не делали, если только дело не сулило им приобретение древних произведений искусства по дешевке. Кража привела Дафну к Ноксли, который сразу же отправился на поиски Майлса и папируса.

Ясно, что его милость преуспел в обоих случаях.

Ясно, что Дюваль опасный человек.

Но все же эта голова…

Хорошо говорить: «Когда ты в Риме…» Но англичане несколько лет назад прекратили рубить людям головы и выставлять их напоказ в назидание народу, и Майлс не видел оснований возрождать этот варварский обычай только потому, что они проживали среди варваров.

Погруженный в размышления о поведении своего друга, он почти не обращал внимания на то, что его окружало, он лишь заметил, что современные египтяне строили свои жилища внутри, вокруг и на древнем храме Луксора. Там, где фараон и его верховные жрецы когда-то совершали свои священные ритуалы, крестьяне построили голубятни.

Дом Ноксли, находившийся в южном крыле храма, не производил большого впечатления. Он бы, без сомнения, поместился в холле родового замка его милости в Лестершире. Но по здешним меркам, он, просторный и элегантный, мог похвастаться верхним и нижним этажами, первый из которых прекрасно подходил для летнего отдыха и сна.

Войдя в дом, Ноксли предложил спрятать папирус и копию в сейф. Майлс согласился, хотя не представлял себе, у кого бы хватило храбрости попытаться украсть что-нибудь у кого-нибудь, когда здесь находился Гази.

Майлс отправился в отведенную ему комнату, вымылся и рухнул на диван. Он спал, пока его не разбудил слуга, чтобы позвать к обеду.

Когда в хорошо обставленной ка-а он присоединился к Ноксли, Майлс обнаружил, что его желудок отказывается принимать пищу.

— Бедный мой друг, простите меня, — сказал Ноксли. — Вас, должно быть, тошнит от местной пищи. Позвольте я скажу повару…

— Дело не в еде, а в Фаруке. У меня перед глазами все время эта голова. Вы уверены, что разумно поощрять эти варварские поступки Гази?

— Разве они более варварские, чем виселицы в Тайберне? — поинтересовался Ноксли. — Я бы сказал, Гази милосерднее. Знаете, на виселице умирают не сразу. А выставлять голову напоказ — это единственный способ распространить слухи. Мы хотим, чтобы у Дюваля не оставалось сомнений в гибели его главного наемника. Тогда он поймет, что потерял не только папирус, но и вас. — Ноксли улыбнулся. — У него пена пойдет изо рта, как у бешеной собаки.

— Я только однажды видел его, и он показался мне достаточно разумным. Хотя он не может быть в своем уме, если верит, что кто-то уже дешифровал иероглифы. И даже хуже, судя по тому, как он себя ведет, под влиянием этого заблуждения.

— А это заблуждение, вы уверены? — Ноксли поднял глаза от тарелки и с каким-то странным выражением, по-детски наивно посмотрел на него.

— На папирусе есть имена фараонов, — сказал Майлс. — И это все, что в данный момент может подтвердить любой ученый.

— Вы купили его не потому, что верили, что в нем описание гробницы фараона, как утверждал Ванни Аназ? — Ноксли по-прежнему смотрел на него с тем же детским выражением. — Ничто в нем не подсказывало вам, что это может быть чем-то вроде карты с указанием местонахождения сокровищ?

Майлс покачал головой. Он купил папирус для Дафны. Потому что он был красивый и почти в идеальном состоянии. Потому что в ее коллекции не было ничего похожего. Потому что он знал, что ее глаза загорятся, как это случалось когда-то давно, до того, как она встретила Пембрука. Ее глаза засияли, и Майлс никогда не видел ее счастливее, чем когда она занялась папирусом. Для него это делало папирус в десять раз дороже, чем он заплатил за него.

— Я слышал, что французский генеральный консул Дроветти предлагал Бельцони десять тысяч фунтов за алебастровый саркофаг, который тот нашел, — сказал Майлс.

— Я подумал, что папирус — тоже редкий по своему художественному выполнению экземпляр и должен иметь соответствующую цену.

— Возможно, вы объяснили мне проблему Дюваля, — сказал Ноксли. Он сделал знак слуге убрать обеденный поднос.

Когда слуга вышел, он сказал:

— Дюваль всегда верил, что Египет «открыли» французы, потому что они совершили научную экспедицию и составили «Описание Египта». Он ненавидит англичан отчасти за то, что мы разбили их, но в основном из-за Розеттского камня.

— Господи, да это было двадцать лет назад, — сказал Майлс. — Как будто французы никогда не отбирали ценности у народов, которых они побеждали. Я что-то не замечал, чтобы они что-нибудь возвращали.

— Попробуйте сказать это Дювалю, — проговорил Ноксли. — Но до недавнего времени он был не хуже других охотников за древностями.

«До того как ты пришел и взял к себе на службу таких людей, как Гази?» — подумал Майлс. Но воспоминание о голове Фарука сделало его осторожным.

— И почему, как вы думаете? — спросил он.

— Бельцони, — ответил Ноксли. — Дюваль пробыл в Египте более двадцати лет. Бельцони пробыл менее пяти, а сейчас его знают во всем мире. Дюваль вел раскопки в Бибан-эль-Мулуке, в Долине царей. Он так и не нашел гробницу фараона, а Бельцони нашел, — великолепную, с редким алебастровым саркофагом. Ни Дюваль, ни Дроветти не смогли найти вход в пирамиду Хефрена, а Бельцони нашел. Французы не нашли способа сдвинуть голову Молодого Мемнона, а Бельцони нашел, и теперь она в Англии.

— Двадцать лет труда, и нечего показать, — заметил Майлс.

«Как похоже на случай с Пембруком, — подумал он. — Он должен был с ума сойти от зависти. Как Пембрук, который так завидовал способностям Дафны к языкам».

— Представьте, что он почувствовал, когда услышал о папирусе, который вам продал Аназ, — сказал Ноксли.

— Последняя соломинка, — откликнулся Майлс. Ноксли улыбнулся:

— Признаюсь, я тоже почувствовал зависть. Должно быть, вы полюбились Аназу. Он, между прочим, умер, бедняга.

Глава 18

26 апреля

Впервые Руперт увидел крокодилов у Гирге, там, выше по течению, на песчаной отмели, полдюжины этих существ грелись на солнце. Река здесь обмелела, и мели образовывали лабиринт препятствий, сквозь которые приходилось пробираться «Изиде». Сначала он заметил стаи пеликанов и диких уток, собравшихся там. Вернее было бы сказать, что его взгляд был устремлен в их сторону, но мысли были далеко.

Он думал о ней.

О том, как бы сойти с яхты и найти какое-нибудь укромное местечко. Они приближались к Фивам, оставалось около часа пути. Время истекало. Как только они найдут ее брата, все изменится.

Руперт убеждал себя, что он должен думать, как вырвать ее брата из когтей бандитов. Он должен думать, как защитить женщин и детей. Вместо этого его ум был занят тайными планами, как утолить свою страсть, овладев божественно прекрасным телом миссис Пембрук. Даже сейчас, разглядывая крокодилов, он думал, не могли бы они как-нибудь помочь раздеть ее.

Все, до чего он додумался, был предлог у видеть ее. Руперт ушел с палубы и направился туда, где она недавно проводила самое жаркое время дня. Но нашел ее не в носовой каюте, а в ее собственной. Дверь была открыта для доступа воздуха.

На диване был разложен знакомый лист бумаги с тремя видами письменности. Это была копия Розеттского камня. На коленях у нее лежала тетрадь. Он постучал в открытую дверь. Дафна подняла голову. Лицо ее залилось румянцем. Ему захотелось поцеловать эту розовую кожу. И ту, что оставалась бледной. Затем и ту, что была еще ниже.

— Крокодилы, — сказал он.

— Правда? — Она отложила тетрадь. — Где?

Руперт нашел зонтик и повел ее на палубу. Он держал над ней зонтик, пока она с интересом разглядывала рептилий. Прошло много времени, прежде чем она заговорила.

Он не испытывал потребности говорить. Достаточно было слышать ее, видеть ее удивление и удовольствие, преображавшие все, на что он смотрел. Крокодилы каким-то образом стали казаться более экзотичными и удивительными. С ней любой понимал, что видит чудеса.

— Мне трудно поверить, что они настоящие, — наконец сказала она. — Смотри, один сползает в воду.

Руперт услышал рядом мальчишеские голоса, похоже, мальчишки ссорились. Он бросил на них сердитый взгляд. Том подошел к нему:

— Пожалуйста, сэр, мне надо поговорить с вами.

Но он не может говорить в присутствии леди, сказал мальчик. Это мужской разговор. Пожав пленами и улыбнувшись, Дафна ушла в каюту, подальше от жгучего солнца.

— Для тебя будет лучше, если это действительно важно, — предупредил мальчика Руперт.

— О да, сэр. Юсуф очень болен.

Руперт пристально посмотрел на другого юношу, который со смущенным видом держался позади. Его тюрбан съехал набок, а одежда была измята.

— Болезни — это дело леди, — сказал Руперт. — А я не доктор.

— Он болен от любви, сэр. Вот почему он так небрежен к своей одежде.

— От любви?

— Да, сэр, к Нафизе. Его страдания велики. Я говорил ему, что вы теперь наш отец, и вы позаботитесь о его счастье, но он мне не верит.

Руперт снова взглянул на Юсуфа, лицо которого выражало трогательную надежду. Он снова обратился к Тому:

— И с каких это пор я ваш отец?

Том объяснил, что чума лишила его почти всех родных. Его дядя Ахмед исчез. У Юсуфа тоже нет семьи. Солдаты Мухаммеда Али два года назад сожгли дотла его деревню и всех убили.

— И теперь мы принадлежим вам, — закончил Том. — Вы наш хозяин и наш отец.

В эту минуту заплакал ребенок.

Руперт огляделся. Ребенок. Женщины. Пара подростков.

Он и был им отцом.

Дафна упорно смотрела на картуши, но это было бесполезно. Она не могла сосредоточиться. Она не могла вспомнить, о чем думала перед тем, как услышала стук и увидела на пороге мистера Карсингтона. Она помнила, как он прижал ее к двери в тот вечер, когда они вернулись из Мемфиса.

Поцелуй, колдовской поцелуй. Нежный и игривый. Он был для нее неожиданным открытием, как будто никто на свете никогда не целовал ее.

И все воспоминания, которые она гнала прочь, нахлынули на нее и пробудили желания, приносившие с собой боль.

Эту боль ей было бы легче вынести, если бы он был таким бесчувственным, как притворялся. Но бесчувственный человек не мог бы вернуть ей веру в себя, как это сумел он, заставить ее впервые в жизни почувствовать себя совершенно нормальной женщиной, даже привлекательной. Бесчувственный человек не стал бы держать над ней зонтик, защищая ее от солнца. Бесчувственный человек не стал бы играть с ребенком, или засиживаться до ночи, рассказывая мальчикам разные истории, или позволять мангусте взбираться на себя. Бесчувственный человек не смог бы заставить всех окружающих полюбить его.

«Включая меня, — подумала она. — Включая меня, глупую».

— Дафна.

Она подняла глаза, не ожидая что-либо увидеть, ибо она лишь мечтала и звучный голос слышала в своем воображении. Но нет, он снова стоял в дверях, чуть склонив голову, потому что дверной проем был слишком низок для него. Северный ветер растрепал его густые темные волосы, глаза весело блестели. Она вспомнила, как он насвистывал в темноте темницы, смеясь над опасностью, как будто она существовала специально для его развлечения.

А теперь Дафна наблюдала, как он день за днем разгоняет темноту в ее душе. И она меняется день за днем. Благодаря ему она снова научилась любить и доверять себе. Благодаря ему, желания стали наслаждением, а не стыдом.

«Я люблю тебя», — подумала она.

Он долго наблюдал за ней, затем уголки его губ медленно растянулись в улыбке.

— А-а, — сказал он. — Так-то лучше.

— Что лучше?

Он вошел в каюту и закрыл за собой дверь.

— Ты знаешь, — ответил он.

— Тебе не следовало закрывать дверь, — сказала она, а ее сердце, непослушное сердце, замирало от предвкушения.

— Ты смотришь на меня, как будто говоришь «та ала хенех», — сказал он.

— Нет, — солгала она. А желание билось в ее сердце и пробегало по жилам.

— Тогда почему я забыл, зачем пришел? — Руперт сел на диван рядом с ней. — Это было что-то чрезвычайно важное. Но выражение твоего лица заставило меня обо всем забыть. — Руперт поднял тетрадь, выскользнувшую из ее рук, когда она увидела его. — Может быть, я постепенно вспомню. Чем ты занимаешься сегодня? Или я должен сказать кем? Я вижу пару этих надоевших уже картушей.

— Не пару, — сдержанно возразила Дафна. В каюте было слишком тесно. Они были отгорожены ото всех. Снаружи матросы затянули любовную песню. — Они происходят из разных мест.

Как и они, напомнила она себе, из разных миров. Ей надо оставаться в своем, держаться на расстоянии. Это она понимала. Но она придвинулась ближе и указала на страницу, хотя в этом не было необходимости. Он и так хорошо все видел.

— Тот, что сверху, принадлежит Птолемею, он с Розеттского камня. Нижний — Клеопатре, он с обелиска мистера Бэнкса. — Она придвинулась слишком близко. Его запах щекотал ей ноздри и проникал в мозг, затуманивая его.

Он перевел взгляд с тетради на ее лицо. Ей следовало отвернуться, сосредоточиться, иначе по выражению ее лица он поймет, чего она хочет, прочитает каждую отчаянную мысль, каждое безумное чувство. Но Дафна не смогла отвернуться. Ей хотелось провести кончиками пальцев по овалу его лица, прижаться к нему щекой.

— Ты написала буквы над этими знаками, — заметил он.

— Догадки, — ответила она. — Считаю буквы. Сравниваю буквы. Чтобы отвлечься от других мыслей.

— Помогает?

«Думай о Майлсе, — говорила она себе. — Думай о том, что он сделал для тебя. Неужели ты заставишь его расплачиваться за свою слабость и глупость?»

— Нет, — сказала она, — не помогает.

— Мне тоже ничего не помогает. Я сделал глупость, войдя сюда и закрыв дверь. Здесь все твое — божественный запах ладана, аромат твоей кожи, запах книг, пергамента и чернил. — Он погладил ладонью часть дивана, разделявшую их. — Здесь ты спишь, а я сплю на другом конце света. Я тоскую по тебе.

Она опустилась на колени и прижала пальцы к его губам. Нельзя позволить ему произнести еще одно сладкое слово. Она начнет верить, что все это правда. Тогда, потом, будет еще больнее. Мужчины говорят что хотят. И делают что хотят. Даже Верджил говорил с ней по-другому, когда испытывал вожделение.

На палубе матросы пели о любви. Один голос взлетал надо всеми в любовной тоске.

Любовь тревожит мое сердце, Сон бежит от моих глаз, Боль терзает мое тело, Бесконечно льются мои слезы. Увы, если бы мы были вместе, Я бы не вздыхал и не плакал.

Он поднял руку и погладил ее пальцы, прижатые к его губам, взял ее за запястье. Она позволила ему взять ее руку, и их пальцы переплелись. Он положил их соединенные руки себе на грудь и прижал их к сердцу.

— Тоскую по тебе, — сказал он. Очень тихо, почти неслышно.

Она тоже тосковала по нему, по той свободе, которую они обрели в гробнице в Ассиуте: свободу касаться друг друга, целоваться, отдавать и получать наслаждение, обладая друг другом. Быть теми, кем они были в объятиях друг друга.

Дафна потянулась к нему и прижалась губами к его губам. Он ответил с поразившей ее до боли нежностью. Она освободила руку и взяла его прекрасное лицо в свои ладони и смотрела в эти темные смеющиеся глаза. Даже в эту минуту в их глубине затаился коварный дух, в них пылала страсть. Она улыбнулась и поднесла улыбку к его губам и отдала ее ему.

— Тоскую по тебе, — прошептала она. — Так сильно! Ей следовало отстраниться, но было уже поздно. Она вдыхала запах его кожи, ощущала вкус его губ и чувствовала тепло и силу его рук. Она снова прижалась к его губам, и вся страсть, которую Дафна пыталась скрыть, вылилась в этот поцелуй, от которого следовало бы воздержаться. Она обхватила его плечи и приникла к нему, сознавая, что надо остановиться. Потом это было бы труднее. Но «потом» было еще так далеко. Сейчас весь мир заключался в нем и в том долгом нежном поцелуе, который мгновенно наполнился страстью. Он обнял ее за талию и притянул к своему крепкому телу. Она соскользнула на его колени и, подняв юбки, обхватила ногами его бедра. Она не стыдилась, с ним она не ведала стыда. Дафна могла делать все, чего ей хотелось, — никаких запретов. Только получить наслаждение и доставить наслаждение другому! Она ухватилась за его рубашку, потянула ее вверх и прервала поцелуй только для того, чтобы снять ее с него. Она ласкала его плечи, спину, грудь. Он был гладким и твердым как мрамор и полным жизни. Она никогда не встречала человека, в котором было бы столько жизни. На палубе пели:

Мое сердце пылает. Кто еще сгорает, как я? Неужели нет спасенья?

Руперт подложил руку ей под голову и запустил пальцы в ее длинные волосы. Он держал ее голову на расстоянии и смотрел на нее. Никаких слов. Только жар и страстный блеск в глазах и что-то похожее на улыбку. Его руки скользнули вниз, и он, не спуская с нее глаз, расстегнул лиф ее платья. Она вспомнила, как в первый раз, прижав ее к двери, он пытался раздеть ее.

«Что вы делаете?» — спросила она тогда.

«Снимаю с вас одежду», — ответил он, явно удивленный ее вопросом.

Руперт усмехнулся, и она поняла, что он тоже вспомнил об этом. Лиф был снят, его пальцы коснулись ее кожи, и мысли замедлили свой бег.

Дафна прижала ко рту кулак, стараясь не произнести ни звука. Она так ждала его прикосновений, его сильных умелых рук, ласкающих ее груди, талию, живот, бедра. До этого момента она не сознавала, как сильна была эта боль, эта жажда, пока страсть не захватила и не оглушила ее как песчаная буря.

Руперт еще выше поднял ее юбки и развязал пояс своих широких шаровар. Она дрожала, когда одежда спадала с нее и их обнаженная кожа соприкасалась. Когда его руки двинулись вверх по ее бедрам, она обвила руками его плечи и прижалась губами к его шее, чтобы не закричать. Она упивалась его запахом, жарким, мужским, свойственным только ему. При первом же прикосновении к интимному месту она беззвучно вскрикнула. Если бы она могла кричать, она выразила бы в этом крике все свое наслаждение, всю муку и невероятные, противоречивые желания.

Она впилась зубами в его плечо, ногтями в его спину, а его удивительные опасные руки находили все новые чувствительные точки, и волны ощущений, невероятно сладких и обжигающих, прокатывались по ее телу.

Матросский барабан казался отдаленным эхо, их пение контрастом ее боли. Она хотела принадлежать ему.

Дафна просунула руку, чтобы ввести его в себя. Он издал какой-то приглушенный звук и оттолкнул ее руку. Руперт приподнял ее и, прежде чем она успела сказать, что больше не может терпеть, ринулся в нее.

На палубе матросы пели:

О, первый и единственный в моем сердце, Покажи наконец твою любовь ко мне, Я навечно твоя раба. Ты мой господин и мой хозяин…

На палубе играли дудки и гудел глиняный барабан. В каюте царило всепоглощающее желание соединиться полностью и навсегда. Она втянула его в себя, обвилась вокруг него, чтобы получить от него все, что могла, но этого все равно было бы недостаточно. Никогда. Они двигались молча в одном ритме с музыкой, которую слышали только они одни. Чувства, темные, неуправляемые, все нарастали, и Дафна отдалась им. С ним она пошла бы куда угодно, с ним она ничего не боялась, с ним она наконец чувствовала, что действительно живет.

Дафна держалась за него так же, как и во время песчаной бури. Она купалась в наслаждении, оно было вокруг нее, в ней самой и между ними, пока не достигло предела. Стало легко, тихо и спокойно.

— О чем они поют? — через некоторое время, когда к нему вернулась способность дышать и думать, спросил Руперт. Они улеглись на подушки и долго лежали не шевелясь. Он все еще обнимал ее, а она его.

Ему пришлось помочь ей одеться — застегнуть лиф, расправить юбки. Он усмехнулся.

— Любовные песни, — ответила она. — Что ты находишь таким смешным?

— Тебя, на тебе не было нижнего белья. Как я понимаю, ты ждала меня?

— Я давно не ношу нижнего белья — слишком жарко. Нам надо одеться, уже поздно. Скоро мы остановимся на ночь.

— Любовные песни, — повторил Руперт. И вспомнил, зачем он пришел. — Юсуф заболел от любви к Нафизе.

— Это объясняет, почему они выбрали эту песню. Все эти пылающие сердца, и горе, и «увы», и все такое прочее. — Дафна хотела освободиться от его рук.

Руперт удержал ее.

— Мы должны быть благоразумны, — сказала она. — Я должна быть благоразумна.

— Еще минуту, — сказал он.

— Мистер Карсингтон!

— Руперт, — поправил он.

— Я должна держаться подальше от вас.

— Немного поздновато, ты не находишь?

— Я понимаю, это ханжество, но я должна попытаться соблюдать приличия ради Майлса.

Руперт поцеловал ее в лоб.

— Если он узнает, то проткнет мне шпагой печень? Или будет настаивать на пистолетах на двадцати шагах?

Дафна отшатнулась и села.

— Боже мой! Дуэль? Из-за меня? Даже если у него возникнет такая безумная мысль… Но нет, он не будет таким идиотом. — Она поправила лиф и повернулась к нему спиной. — Застегни меня, пожалуйста. Не могу же я позвать Лину.

Руперт неохотно сел, так же неохотно он застегнул ей платье.

— Ты поговорил с Нафизой? — спросила она.

— Нельзя ли поговорить с Нафизой потом? — сказал он. — Мы еще не закончили разговор о нас самих.

Она снова повернулась к нему:

— Пожалуйста, не надо. Это не может продолжаться. Я не сожалею о том, что сделала, но окружающие никогда не поймут, а они и есть тот мир, с которым столкнется Майлс. Я не могу испортить ему жизнь. Если это произойдет, я не смогу жить. Ты и представить не можешь, что он для меня сделал, без него я бы сошла с ума.

— Он заботился о тебе, — сказал Руперт.

— Большинство братьев не сделали бы столько ради своих сестер.

— Значит, мне не следует желать ему зла. — Руперт натянул на себя рубашку. Если бы мудрость была одеждой и ее можно было бы так легко надеть. Он только что был счастлив. А сейчас становился с каждой минутой все несчастнее. Он должен уйти. В эту ночь ему предстоит спать одному.

Он не был чудовищем. Он обладал силой воли. Он не желал опозорить ее. Он не желал позора брату, которого она любила, брату, который защищал се от неизвестно чего.

То, что он уйдет, не должно было бы пугать его. И не так уж трудно сказать себе, что они найдут ее брата в течение нескольких дней. Они спасут его или умрут, пытаясь спасти. А если они умрут, все кончится. А если спасут, то между Дафной Пембрук и Рупертом Карсингтоном тоже все будет кончено.

Он никогда не ожидал иного конца, и расставания никогда не огорчали его. У него были другие женщины. Когда наступало время уходить, он уходил.

Бывало ли это его решением или в редких случаях — ее, прощаясь, он оставался любезным и добрым. Возможно, благодарным, но никогда не испытывал сожаления.

Руперт говорил себе, что этот день принес ему больше, чем он смел надеяться. Он пришел в каюту по семейному делу. Он пришел ради влюбленного юноши, который смотрел на него с такой трогательной надеждой.

— Пожалуй, я решу то дело, по которому и пришел, — сказал Руперт. — Иначе для всех станет очевидным, чем мы тут занимались за закрытыми дверями.

— Юсуф, кажется, хочет жениться на Нафизе, — сказала Дафна, поднимаясь с колен и оправляя юбки.

— Да, но он очень молод. Думаю, ему четырнадцать.

— Большинство египтян его возраста имеют жен. Я полагаю, его соотечественники придерживаются принципа, что лучше жениться, чем страдать. Обычно отцы находят жен для своих сыновей к достижению ими половой зрелости.

Руперт свел брови. Он никогда не смотрел на брак с такой точки зрения. Но у него не было необходимости, не так ли? Англичане не прячут своих женщин под покрывалами и не запирают в гаремах.

— Это легко сделать, если она согласна, — сказала Дафна. — Замужество девушки — это пышное торжество, зависящее от состоятельности семьи. С вдовами и разведенными дело обстоит намного проще. У меня есть записи по этому поводу. Я собиралась написать статью о некоторых аспектах современной египетской культуры.

Она оттолкнула подушку, на которой они лежали, обратно к стене. Слезла с дивана и начала рыться в маленьком шкафчике в углу каюты. Пока она искала, он смотрел на ее красиво округленные ягодицы. И подавил тяжелый вздох.

Она достала тетрадь, похожую на ту, в которой рисовала картуши, и перелистала страницы.

— Вот, совсем просто. Женщина говорит мужчине: «Я отдаю себя тебе». Обычно это делается при свидетелях, но не обязательно. Приданое лишь небольшая частица того, что дают за девушкой. Естественно, я дам хорошее приданое, так что это не проблема. — Она подняла глаза от тетради. — Остается только получить согласие Нафизы.

— И это все? «Я отдаю себя тебе»? Никакого оглашения? Разрешения? Священника?

— Мы можем устроить им праздник, — сказала Дафна. — Это хороший повод.

Он встал.

— Хорошо, пойду выясню, что думает Нафиза о предполагаемом женихе.

— Пришли ее ко мне.

— Нет, нет, я возьму Тома в переводчики, — сказал он. — Они хотят, чтобы это сделал я. Я их отец.

— Отец?

Он рассеянно кивнул и вышел.

Спустя пять минут он вернулся.

Дафна не успела привести свои чувства в порядок. Ей едва хватило времени, чтобы умыться. Она торопливо вытерла лицо полотенцем, чтобы он не подумал, что оно мокро от слез. От того, что они еще раз занимались любовью, стало еще хуже. Она знала, что это должен быть последний раз, но не отказалась от него. Она не готова к разлуке. Она потеряла голову как романтичная впечатлительная школьница. Как будто и не прошло десяти лет со времени ее первого слепого увлечения.

Но оно было. И она должна помнить, как это было, со всеми отвратительными подробностями, всеми последствиями того, что она доверяла своим чувствам. Так Дафна убеждала себя, но, когда рядом находился он, ей было трудно рассуждать логично и разумно.

Руперт стоял в дверях, склонив голову набок.

— Мы могли бы пожениться, — сказал он.

Дафна отняла от лица полотенце и прижала его к груди. Вероятно, она ослышалась.

— Мы могли бы пожениться, — повторил он. — Так, как ты сказала. Ты тоже вдова.

Ее сердце тяжелым молотом застучало в ее груди: один тяжелый удар за другим. Что-то будет разбито, что-то жизненно важное.

— Пожениться? Уж не стукнулся ли ты при выходе головой?

Он улыбнулся:

— Вот видишь? Вот что мне в тебе нравится, кроме всего прочего. Твое чувство юмора.

— У меня нет чувства юмора.

— Может быть, ты его не замечаешь, потому что у тебя голова занята научными проблемами.

— Нет, беда в том, что ты не знаешь настоящей Дафны, — возразила она. — Ты думаешь, что я эффектная и интересная женщина, но я не такая. Обстоятельства заставили меня вести себя так, как мне совершенно несвойственно. Но как только я вернусь к нормальной жизни, я снова стану неинтересной и необщительной, какая я и есть на самом деле.

— Вспомни, ты верила, что ты лишена женственности. Ты не можешь судить о себе по меркам привередливого старика.

— Ты не понимаешь! — воскликнула Дафна. — У меня нет увлечений. Нет других интересов. Я ем, пью и дышу утерянными языками. Мое представление об удовольствии — это считать количество иероглифов на Розеттском камне. Одна тысяча четыреста девятнадцать! Соответствующий греческий текст состоит из четырехсот восьмидесяти шести слов. Тебе хотелось бы узнать, какой вывод я сделала на основании этих цифр?

— Конечно, — ответил он. — Я люблю слушать, как ты говоришь.

— Даже когда ты меня не понимаешь.

— А это необходимо? Ты разбираешься в крикете? Во всех тонкостях бокса?

— Конечно, нет, — согласилась она.

— Моя мать говорила, что чаще это хорошо, когда муж и жена не совсем понимают друг друга. Некоторая таинственность придает браку пикантность, говорит она.

— В нашем случае это больше, чем некоторая таинственность, — сказала Дафна. — У нас нет ничего общего.

Руперт поднял темные брови.

— Страсть не считается, — продолжала она. — Это не основание для союза, который заключается на всю жизнь. Мы не египтяне. Мы не можем развестись, произнеся несколько слов и избежав позора. По крайней мене я не могу.

Казалось, он обдумывает ее слова.

— Иными словами, ты мне отказываешь, — сказал он.

— Это к лучшему. — Дафна мучительно вспоминала, что следует говорить в таких случаях. Ей бы надо было где-нибудь почитать об этом. — Боюсь, мы не подходим… на долгое время. Но благодарю за предложение. Ты был… добр.

— Добр, — повторил он. И, коротко рассмеявшись, ушел. К вечеру Дафна уже взяла себя в руки. Выбора у нее все равно не было. Все мгновенно занялись подготовкой к свадьбе.

Вскоре после ухода мистера Карсингтона прибежали Лина и Нафиза с хорошими новостями. Нафиза согласилась взять Юсуфа в мужья. Она была очень довольна. Она хотела иметь еще детей. Юсуф молод и силен и даст ей много детей. К тому же он красивый и добрый. От благодарности она не переставала целовать руку Дафны.

— А при чем здесь я? — сказала Дафна. — Это ты покорила его сердце.

— Если бы вы оставили меня в деревне, — сказала девушка, — моя Саба умерла бы, а я стала бы четвертой женой недоброго человека.

Как Верджил, подумала Дафна. Он выглядел таким праведным и тихим, но это была маска, а она поддалась обману. Она думала, что виновата, и не понимала, что оказалась во власти угрюмого, вечно недовольного человека.

Но тогда она была так молода, старше Нафизы по годам, но намного моложе по жизненному опыту. Она не была знакома с внешним миром. Девочки, даже самые умные, не ходили в школу. Они не поступали в университет. Она училась дома у отца. Она вела тихое уединенное существование.

Неужели никогда нельзя доверять своим чувствам только потому, что они когда-то давно обманули ее?

Или ее представление о мужчинах безнадежно ошибочно, или это просто была ошибка молодости?

Она не знала, и в этот день у нее не было времени разгадывать эту загадку. Несмотря на то что свадебный ритуал был чрезвычайно прост, он должен был стать праздником. Она занялась приготовлениями. Когда яхта остановилась на ночь, угощение уже готовилось, а невеста была одета в арабские одежды Дафны.

Невеста накладывала сурьму на глаза ребенка, как вдруг в каюту с громким писком вбежала возбужденная мангуста.

— Что случилось с… — Дафна умолкла, услышав на палубе незнакомые голоса.

Лина посмотрела сквозь щелку в ставнях.

— Городские власти, — проворчала она. — Украдут всю нашу еду и назовут это налогом на судно.

Златоцветка снова бросилась вон из каюты. Дафна оттолкнула Лину от жалюзи. Мангуста выбежала на палубу и тотчас же поднялась на задние лапы, шерсть на ней встала дыбом, как будто она увидела кобру. Дафна подошла к шкафчику, где лежали ее пистолеты, и дрожащими руками вынула и зарядила их.

Голоса звучали спокойно, но она не доверяла их спокойствию. Если бы у нее была шерсть, она бы тоже встала дыбом. Дафна не знала, в чем дело, но была совершенно уверена, что что-то случилось.

— Берите ножи, любое оружие, какое только найдете, — шепотом сказала она женщинам. — Если кто-нибудь попытается войти сюда, нападайте первыми, вопросы будем задавать потом.

На этот раз Лина не разразилась предсказаниями беды. Она только кивнула.

Дафна поспешно обвязала талию шалью и заткнула за нее пистолет. Другой она держала в руке. Она вышла в коридорчик. У двери, выходившей на палубу, она остановилась и прислушалась.

Дело очень простое, говорил один из незнакомцев. Англичанина приглашают пойти вместе с ними в дом местного шейха. Руперт отвечал, что считает честью быть приглашенным, но у него другие планы на этот вечер.

Тот человек ответил, что шейх будет глубоко оскорблен. И тогда все члены команды должны быть наказаны палками, чтобы успокоить оскорбленные чувства шейха.

— Я вынужден попросить вас удалиться, — сказал Руперт. — Как вы видите, мы готовимся к свадьбе. Мы только что вымыли судно, и вы не захотите залить его кровью, не правда ли?

Тот человек что-то неразборчиво сказал другому, стоявшему неподалеку, этот второй схватил первого попавшего ему в руки матроса и начал избивать его дубинкой. Затем все происходило очень быстро.

Мангуста бросилась на вожака и вцепилась острыми зубами в его ногу. Он взвизгнул. Ружье выпало из его рук. У Руперта в руках оказалось весло, и он замахнулся на двух бандитов, бросившихся к нему. Один из них свалился за борт. Фонарь упал на палубу. Дафна взвела курок, приоткрыла чуть пошире дверь, прицелилась и выстрелила в одного из напавших на Руперта. Бандит вскрикнул и, схватившись за ногу, упал.

После этого началась полная неразбериха. Матросы похватали весла, инструменты, кухонную утварь и дрались чем попало. Она достала второй пистолет и прицеливалась, когда чья-то рука, словно клещами, обхватила ее запястье и заставила выронить оружие. Нападавший потащил ее прочь от двери. Она ногой захлопнула за собой дверь, затем ударила его. Удар ботинком пришелся ему по ноге. Он выругался, но не отпустил ее. Он тащил ее к корме, подальше от носовой части, где продолжалась драка. Она замахнулась на него другим пистолетом. Он выбил его из ее рук, схватил их и завел ей за спину.

— Руперт! — закричала она. — Том! Юсуф! Кто-нибудь!

Ей показалось, что она слышит ответный крик Руперта. Она повернулась в сторону его голоса. Вспышка на мгновение осветила его лицо перед тем, как он схватился за грудь, наклонился назад… и исчез за бортом.

— Руперт! — отчаянно вскрикнула она.

— Ты идешь, твои люди живы, — сказал человек, державший ее. — Ты борешься, они умирают. Все.

Она пошла.

Глава 19

28 апреля

Месье Дюваль находился в Абидосе, в шестидесяти милях вверх по реке от Дендера. Довольно далеко от берега, в Ливийской пустыне, у подножия горного кряжа. Дюваля сопровождали несколько соотечественников и местных наемников, поспешно сбежавших из Дендера, когда они услышали, что туда направляется «Мемнон». Их насчитывалось немного, а интерес лорда Ноксли к потолку со знаками зодиака был хорошо известен, поэтому они решили скрыться, пока он не двинется дальше к Фивам.

Когда прибыл Джаббар, Дюваль находился внутри грандиозного здания, которое Страбон и Плиний называли «Мемнориум». В то время как его компаньоны старались воспользоваться случаем и пытались расчистить здание от песка и щебня, накопившихся за столетия, Дюваль проводил время за изучением стены в небольшом внутреннем помещении. На стене были высечены три длинных ряда картушей, список царей.

Их должно было бы быть по двадцать шесть овалов в каждом ряду, но стена была повреждена, и несколько имен исчезли. Ни один из уцелевших не напоминал тот картуш, который он видел на папирусе, более простой из двух нарисованных на нем.

Теперь папирус в руках у Ноксли.

Новость пришла накануне поздно ночью: Фарук погиб. В руках Ноксли находился и Арчдейл, и папирус, и они были в Фивах, вне досягаемости Дюваля, благодаря террору, с которым там правил Золотой Дьявол.

Однако еще не все потеряно, думал Дюваль.

Он отправил большую партию людей, чтобы перехватить «Изиду» и забрать сестру Арчдейла. Он собирался обменять ее на папирус и ключ к дешифровке иероглифов, которым владел Арчдейл.

Вот тогда Жан-Клод Дюваль достигнет триумфа, о котором мечтал: он найдет нетронутую гробницу фараона, полную сокровищ. Это открытие сделает его знаменитым, более знаменитым, чем Бельцони. Все сокровища будут отправлены в Лувр, а не в Британский музей. Он будет пользоваться почетом, отчеканят медали с его именем. И наконец Франция отомстит за кражу Розеттского камня.

Такова была его мечта. Дюваль понимал, что дело может обернуться по-другому. Папирус может привести к гробнице фараона, уже разграбленной, как это случалось не раз. Он понимал, что на поиски гробницы могут потребоваться многие годы. Он понимал, что, может быть, он никогда не найдет ее.

Все равно даже в наихудшем случае у него будет папирус, который займет свое место в Лувре. А он и, следовательно, Франция будут обладать ключом к дешифровке иероглифов, что представляет ни с чем не сравнимую ценность, ибо это ключ к тайнам древних.

Нет, не все потеряно, думал он… пока еще. С упавшим сердцем он посмотрел в изможденное лицо Джаббара и спросил:

— Что случилось?

— Убийство, — ответил Джаббар. — Люди Золотого Дьявола поджидали нас, большинство наших убито. Немногим удалось скрыться в горах. Женщина у Гази.

— Что? Мы опять ее потеряли? — сказал Дюваль. — Сначала в Ассиуте она выскользнула из наших рук, когда ее никто не охранял и она была практически одна.

— Пьяные дураки, — с горечью сказал Джаббар. — Мы были осторожны, но наш враг был извещен о наших планах. Иногда я думаю, что даже шакалы, змеи и хищные птицы — шпионы Золотого Дьявола, потому что ему все известно.

Потерян, думал Дюваль, его последний шанс потерян. Что же теперь?

Он не знал, но он найдет выход. Он не может допустить, чтобы победил английский дьявол.

Люди, захватившие Дафну, сдержали слово. Они прекратили драку. Как только она оказалась на их судне, они обрубили якорные канаты «Изиды», и течение, подхватив ее, понесло яхту вниз.

Вероятно, прошло какое-то время, пока ее люди справились с управлением. А до этого «Изида» могла налететь на мель или столкнуться с другим судном. Однако в этих случаях у людей на яхте было бы больше шансов выжить, чем в драке с бандитами. Руперт погиб, и кто помешал бы им убить всех и потопить яхту?

Руперт погиб.

Она должна была бы что-то чувствовать, но Дафна словно окаменела.

Вскоре после короткого пути по реке на берегу похитители посадили ее на лошадь. Куда бы они ни направлялись, они спешили и останавливались на самое короткое время, чтобы передохнуть самим и дать отдых животным. Однако они обращались с ней достаточно хорошо, позволяя уединяться для естественных потребностей, и предоставили маленькую палатку для отдыха. Дафна не сознавала, отдыхает ли она, ест ли или нет. Еда не имела значения. Сон не имел значения. Ей было все равно, как они обращаются с ней, или то, что с ней будет.

Для нее время остановилось. Перед ее глазами яснее, чем места, по которым они проезжали, стояла одна и та же сцена: вспышка огня из пистолета, направленного в сердце Руперта… удивление на его лице… его рука, схватившаяся за грудь, когда удар заставил его откинуться назад… и через борт… всплеск от упавшего в воду его тела.

Она не могла плакать. Она чувствовала такую же отрешенность, как и тогда, спустя шесть месяцев своего замужества, когда поняла, какую огромную и страшную ошибку совершила. Тогда Дафна тоже была пленницей.

Она приучила себя не думать о том, что причиняло боль, сосредоточиться на своей работе, на том, как скрывать ее от Верджила и как поддерживать связь с научным миром.

Гнев и отчаяние не исчезали, но они были заперты в ее душе. Дафна не смогла бы прожить оставшуюся жизнь в открытой вражде с мужем. Она смогла лишь воздвигнуть вокруг себя стену и создать внутри ее свой мир.

Сейчас у нее не было работы, чтобы отвлечь ее, и она не была той девушкой, какой была когда-то. Она даже не была той женщиной, какой была несколько недель назад. И в этой новой женщине, какой она стала, нарастали гнев и отчаяние час за часом, пока уже стало невозможно сдерживать их.

Это произошло во второй вечер ее плена, когда Гази принес ей еду. Он улыбался и говорил так ласково, что она не могла думать ни о чем, кроме улыбки Руперта и звука его голоса… и его руках, больших умных руках.

Она взглянула на руки Гази, на свои руки, протянутые, чтобы взять у него еду. Ее правая рука сжалась в кулак, она выбила миску из его рук, и гнев и отчаяние выплеснулись из Дафны потоком арабской брани. Собравшиеся у костра бандиты повернулись и, широко раскрыв глаза и рты, смотрели на нее. Они так и стояли как статуи во время наступившей после этого мертвой тишины.

Затем Гази рассмеялся.

— Твой арабский очень хорош, — сказал он. — Ты знаешь все ругательства. Я знаю, мои люди хотели бы научить тебя словам любви. Я же очень хотел бы научить тебя, как себя вести, но мы должны уступить эти уроки хозяину. Он быстро укротит тебя.

— Если ваш хозяин Дюваль настолько глуп, что попытается укротить ядовитую змею, пусть попробует, — сказала Дафна.

— Дюваль? — Гази засмеялся. — О, неудивительно, что ты так свирепа, змейка. Ты ошибаешься — Дюваль нам не хозяин. Разве ты не видишь, куда мы идем, злая змейка? На юг, к Фивам, где сейчас твой брат и где правит Золотой Дьявол. Так что, как видишь, ты в безопасности, и тебе нечего бояться.

Дафна поняла, что она не в безопасности, но теперь ей нечего было терять и поэтому нечего бояться.

Проделав последнюю часть пути по реке, леди прибыла в Луксор в воскресенье поздно вечером. Лорд Ноксли встречал ее у причала. Несмотря на то, что луна еще не взошла и факелы слабо освещали причал, он увидел, что что-то не так. Она держалась холодно и отчужденно. Когда Дафна ответила на его приветствие, он не услышал в ее голосе ни радости, ни облегчения. Она не взяла предложенную руку.

— Мой брат, — отстраняясь от него, сказала она. — Эти ваши скоты сказали, что Майлс здесь.

«Ваши скоты» — плохой признак. Что-то случилось, кто-то испортил дело.

Лорд Ноксли скрыл свое недовольство. На его лице было лишь удивление. Но все, кто его знал, отчетливо видели приближение грозы.

— С Арчдейлом все в полном порядке, — сказал он. — Ему немного нездоровится сейчас, иначе он был бы здесь.

— Болен? — спросила Дафна.

— Нет, нет. Я не хочу, чтобы вы расстраивались. Пойдемте, отложим разговор, пока вы не отдохнете. Вы, должно быть, устали и желаете…

— Что с ним? — перебила она.

— Выпил немножко лишнего, — сказал Ноксли. «Смертельно пьян» более бы соответствовало истине. — Я ожидал вас не ранее завтрашнего дня. Он будет так…

— Один из ваших людей убил Руперта Карсингтона, — сказала она.

Грозовая туча сгустилась и потемнела.

— Конечно, нет, — сказал Ноксли. — Я не могу понять, как…

— Я сама видела. И прошу, не говорите мне, что это игра воображения. Я не нуждаюсь в утешении или покровительстве. Я не ребенок.

— О, конечно же, нет!

— Я буду настаивать на полном отчете перед властями. Я хочу сделать заявление. Завтра, как только получу такую возможность. А тем временем я хочу видеть брата, здорового или нет. Затем я хочу принять ванну и лечь в постель.

— Да, да, конечно. Может быть…

— И я хочу побыть одна. И чтобы меня оставили в покое.

— Конечно, такой ужасный шок. Я так сожалею. Безусловно, он заставит сожалеть и кого-то другого, очень сожалеть.

Он предоставил миссис Пембрук заботам служанки, которая отвела ее к бесчувственному Арчдейлу, затем помогла вымыться и уложила спать. В то время, когда его будущая жена на своем диване погрузилась в глубокий сон, его милость слушал отчет Гази.

К этому времени грозовая туча совершенно почернела. Предполагалось, что леди растает от благодарности к своему спасителю и герою Эштону Ноксли. Вместо этого она была Холодна и разгневанна. Предполагалось, что она полюбит его. А сейчас казалось, она его ненавидит. Теперь ему предстояло потратить дни, а может быть, и недели, чтобы завоевать ее.

Ноксли чувствовал себя очень несчастным, что было плохим предзнаменованием для всех.

— Я говорил тебе, что хочу убрать Карсингтона с дороги, — сказал он. — Разве я не подсказал, что наилучший способ для этого отправить его в участок для допроса?

Как только Карсингтон оказался бы в чужих руках, уже нетрудно было устроить так, чтобы он исчез или «умер естественной смертью». Например, совершенно естественно умереть от подушки, прижатой к лицу, или яда в пище, или от укуса змеи, забравшейся в постель. А теперь человек, которого миссис Пембрук знала как наемника лорда Ноксли, убил Карсингтона. И она это видела.

— Я не могу поверить собственным ушам, — сказал его милость, качая головой. — Вас считали опытными людьми. Но мангуста кусает тебя за ногу, и вся дисциплина летит к черту. Вы же знали, что надо обращаться с ним осторожнее. Вы знали, это дело строжайшей секретности. Теперь из-за вашей беспечности мое имя запятнано убийством сына английского вельможи.

Вельможа, о котором шла речь, не относился к людям, с которыми его милость желал бы скрестить шпаги.

— Я согласен с этим, господин, — сказал Гази. — Все получилось ужасно глупо. Но не могу ли я объяснить, что возникло одно обстоятельство, к которому мы не были готовы.

— Вы не ожидали нападения мангусты, — сказал лорд Ноксли. — На задних лапах, полагаю, она шла к твоей коленке. А зубы у них очень острые — раз уж вцепилась, не отпустит. Воистину ужасные чудовища.

— Не знаю, как это было, — флегматично ответил Гази, — но я думаю, что египтяне набрались храбрости от мангусты. Они дрались с нами. Простые египтяне сопротивлялись и дрались с нами.

Лорд Ноксли мрачно смотрел на него. Никто не мог ожидать такого. Египтяне, то есть простые египтяне, не солдаты, были трусливы, прятались или убегали. Они не дрались.

— Если бы они не дрались, мы бы захватили англичанина без особого труда, — сказал Гази. — Мы бы избили некоторых, и он бы быстро сдался. Большой человек, но, как и у многих из вашего народа, у него мягкое сердце. Признаюсь, не было причины убивать.

Лорд Ноксли задумался, а затем сказал:

— Убийцу надо судить.

Гази благоразумно согласился с ним.

— Тебе лучше отдать его турецким солдатам, — сказал Ноксли.

В Луксоре находились сорок турецких солдат. Пытки убийцы позабавили бы их. Подобные развлечения были одним из способов обеспечить лояльность турок. Другим способом было платить им, что паша часто забывал делать. Но это скоро изменится. Как только лорд Ноксли женится на богатой вдове Верджила Пембрука, он сможет позволить себе быть щедрым.


Понедельник, 30 апреля

Черт побери! — сказал Майлс. — Ты же должна была спокойно сидеть в Каире.

Не самое нежное приветствие для сестры, которую он не видел целый месяц, но Майлсу было не до нежных чувств. Голова гудела, глаза жгло как огнем, а во рту был вкус, как будто на него дышал верблюд. Ночью она приснилась ему, или он думал, что это был сон. Она сказала, что заходила к нему, чтобы убедиться, что он действительно здесь. Сейчас она была рядом, в его комнате, сидела на краешке дивана, и не было сомнения, что это не сон.

— Ты не знал, что я приеду? — спросила она. — Твой друг не говорил тебе, что послал за мной своих людей?

— Полагаю, он любит сюрпризы, — сказал Майлс, — вроде голов в корзинах. — Он сел и провел рукой по волосам.

— Ты ужасно выглядишь, — заметила Дафна.

— Ты тоже, — ответил он. И не потому, что она была одета как египетский мужчина, не хватало только тюрбана. Он видел смертельную бледность ее лица и темные круги под глазами.

Дафна оглядела свой наряд.

— У меня не было времени собрать вещи.

— Я говорю не об одежде. Что с тобой случилось?

— Они убили Руперта Карсингтона.

— Повтори?

Дафна повторила, затем рассказала ему, чем занималась последний месяц.

Майлс снова лег, обхватив голову и пытаясь вникнуть в сказанное ею. Его ученая отшельница-сестра отправилась… с Рупертом Карсингтоном… непутевым сыном лорда Харгейта… на поиски Майлса! Он едва ли мог осознать, каковы были ее приключения, поскольку и первые простые факты не укладывались у него в голове. Тихая, увлеченная наукой Дафна плывет по Нилу с Рупертом Карсингтоном!

— Тебе не следовало столько пить, — сказала она. — Никогда не думала увидеть тебя в таком состоянии. У тебя появляются дурные привычки. Надеюсь, это не влияние Ноксли.

Он снова приподнялся.

— Это все проклятый папирус. Он каждый вечер достает его и хочет обсуждать, что там написано. По-моему, он думает, что я что-то знаю.

— Но ты о нем ничего и не знаешь.

— Я хочу сказать, что он думает то же, что думает этот сумасшедший француз.

— Что ты можешь прочитать его, — подсказала она.

— Я говорил ему, что никто не может прочитать его. Я сказал, что поехал в Гизу, чтобы изучить вход в пирамиду Хефрена, попытаться понять те знаки, которые видел Бельцони и которые подсказали ему, где находится вход в пирамиду. Какую-то особенность в каменной кладке. Я подумал, что если я увижу то, что видел Бельцони, то в Фивах это поможет мне, как помогло Бельцони, найти гробницу фараона. Я говорил ему, что этот папирус толкает меня на поиски другого. Но Ноксли по-прежнему пытается выудить что-то из меня, как будто знает, что у меня от него есть какие-то секреты.

— А у тебя и есть, — сказала она. — Мой секрет.

— Он думает, что это ключ к дешифровке. Я пью, потому что его допросы сводят меня с ума.

— Ну, значит, нам придется прояснить это дело. Он просил нас прийти к нему в ка-а. Мне пойти первой или подождать тебя?

— Подожди, мне бы не хотелось оставлять тебя наедине с ним.

Дафна рассмеялась.

— Что в этом смешного? — спросил он.

— Я уже однажды смотрела в глаза ядовитой змее. Майлс не понял. Она странно себя вела. Это была не та Дафна, которую он знал. Должно быть, это шок, который она испытала, предположил он. На ее глазах убили человека, она пересекла пустыню в обществе Гази и его банды веселых убийц. Не говоря уже о путешествии по реке с Рупертом Карсингтоном! Она встала:

— Я подожду тебя в своей комнате.

И только когда она ушла, он услышал отдаленный звук. Визг или вопль. Какая-то птица, вероятно.

Какой у него невинный вид, подумала Дафна. Золотые локоны и ясные голубые глаза. Арабский стиль одежды, но без тюрбана и бороды. Весь в белом, хотя местные жители любили яркие цвета.

Весь в белом, как ангел! Улыбающийся, сияющий как солнце, как будто в мире все прекрасно.

Дафна тоже улыбнулась. В ее планы не входило чем-то облегчить его положение. Она села на диван и сказала, что хорошо спала. И нет, она не возражает против местной пищи, и да, кофе был бы очень кстати. Очень крепкий, пожалуйста, — Майлсу нужно что-то подкрепляющее.

Майлс сел рядом с ней, готовый защитить ее, несмотря на то, что чувствовал себя больным и слабым, он с трудом держался прямо. Он всегда плохо переносил алкоголь. Ноксли принес извинения за ее бедный гардероб.

— Не могу понять, почему мои люди не собрали ваши вещи? — сказал он.

— Они были слишком заняты, убивая моих людей, — сказала она.

— Даф, — шепнул Майлс, толкнув ее локтем. Она не обратила на него внимания.

— Говоря об этом…

— Даф, не могли бы мы отложить неприятный разговор, пока я не глотну немного кофе? — перебил Майлс. — Боже, что это за ужасный звук? — Он схватился за голову.

Хотя голова у нее не болела, звуки ее тоже встревожили. Она слышала их и раньше, но тогда они едва доносились до нее. Дафна предположила, что это кричит какая-то экзотическая птица или животное. А может быть, павлины.

— Крики, вы имеете в виду? — спросил Ноксли.

— Это кричит человек? — спросил Майлс.

— О да, — ответил Ноксли, — кажется, турецкие солдаты допрашивают человека, который застрелил мистера Карсингтона. — Он снова перевел взгляд невинных голубых глаз на Дафну. — Естественно, как только вы мне об этом сообщили, я допросил моих людей и приказал отдать преступника под суд.

— Но кажется, они его пытают, — сказала она.

— У турок несколько иное представление о правосудии, чем у нас, — сказал он. — Если вас беспокоит этот шум, я попрошу, чтобы они отвели его подальше. В любом случае это не будет долго продолжаться. Они должны отвезти его в Каир. Мухаммед Али пожелает, чтобы английский генеральный консул присутствовал при казни. Разумеется, голова преступника будет отослана лорду Харгейту.

— Господи, — пробормотал Майлс, — еще одна. В корзине, конечно.

Неслышно вошел слуга с огромным подносом в руках. Он поставил его на резной табурет около дивана и так же неслышно выскользнул из комнаты.

— Вы же хотели, чтобы в этом деле разобрались немедленно, — заметил Ноксли. — Я собирался избавить вас от тяжелых воспоминаний.

Как будто она могла заставить себя когда-нибудь забыть о них!

Он посмотрел на свои руки, затем снова на нее голубыми невинными глазами.

— У меня не хватает слов, чтобы выразить мои сожаления, — сказал он. — Мои люди были вынуждены спешить, они узнали, что приближаются люди Дюваля, чтобы захватить вас. Беда в том, что они не очень хорошо соображают. В своем рвении защитить вас они действовали поспешно, неуклюже и глупо. Они не привыкли к неповиновению простых людей. Это так поразило их, что они потеряли и остатки своего убогого разума.

— Понятно, — сказала Дафна. — А я-то удивлялась, почему меня силой увели с моей яхты. Мне следовало бы понять, что ваши вооруженные люди защищали меня, но они плохо соображали, если вообще соображали.

Он наклонил голову и прижал два пальца к переносице.

— Я вас понимаю. Мне трудно объяснить, как здесь обстоят дела.

— Предположим, вам это трудно сделать, — сказала она. — Предположим, вы просто скажете, что вы Золотой Дьявол, держащий в страхе весь Верхний Египет, и мы нужны вам здесь для определенной цели, далекой от альтруистских побуждений.

Дафна услышала, как Майлс тихо ахнул. ЧП8 Ноксли поморщился и закрыл глаза.

— Даф, — сказал Майлс, коснувшись ее руки. Она стряхнула его руку.

— В чем же дело, милорд? — продолжала она. — Папирус? Он оказывает странное действие на людей, отравляет их сознание, заставляет их видеть то, чего нет. Гробницы фараонов и горы сокровищ. Людей, которые могут разобрать иероглифическую письменность. Мой папирус может оказаться описанием битвы или официальным уведомлением, имеющим не больше отношения к сокровищам, чем Розеттский камень. Но люди видят пару картушей, и у них разыгрывается воображение. Вы такие романтические создания!

Лорд Ноксли поднял голову.

— Ваш папирус, — повторил он. — Вы сказали…

— Он мой, — подтвердила она. — Майлс купил его для меня. Потому что он знаменитый ученый Майлс Арчдейл, но я — его мозг.

Солнце садилось. Она стояла у окна, глядя на реку.

Как и Лондон, Фивы были построены на обоих берегах реки. На этом сходство заканчивалось. Здесь был совершенно иной мир. Здесь, над плодородной равниной восточного берега, возвышались громадные храмы, обелиски и пилоны Луксора и Карнака. На равнине западного берега Колоссы Мемнона сидели на своих тронах. За ними простирался почти необозримый некрополь, с его храмами и гробницами. Эти последние были вырублены в отрогах Ливийских гор, словно соты испещряя восточный склон. Она смотрела на горы, скрывавшие Бибан-эль-Мулук и его царские гробницы.

— Ты тоже потеряла голову? Совсем ничего не соображаешь?

Она повернулась к двери, где стоял ее брат.

— Солнце окончательно выжгло твои мозги, Даф? — Майлс вошел, с силой захлопнув за собой дверь. — Мы не можем оставаться здесь. Он… он… — Майлс покрутил пальцем у виска.

— Мне все равно, кто он, — сказала она, снова поворачиваясь к окну. — У нас, как он и сказал, нет особой необходимости возвращаться в Каир. Он очень хочет, чтобы мы оставались у него. Он обещал послать в Каир за моими книгами и материалами. Может быть, трудности возникнут с моими коптскими лексиконами — они находились на борту «Изиды», — но обещал навести справки в коптских монастырях.

— Даф, ты, должно быть, слышала, как его приятели «наводят справки». Они бьют человека палками по пяткам. Часами! И это еще самое легкое средство для допроса.

— Я попрошу его не обижать монахов, — сказала она. — Он хочет, чтобы я была счастлива.

— Конечно, он хочет, чтобы ты была счастлива. Ты непристойно богата. С твоей поддержкой он может раскопать целую долину. Он может сделаться царем Фив. Ты — как гусыня, несущая золотые яйца, — неисчерпаемый источник денег.

Деньги были даром совести Верджила, подумала Дафна. Ему было легче оставить ей после своей смерти все, чем относиться к ней с уважением и добротой при жизни.

— Мы сможем беспрепятственно исследовать все Фивы, — продолжала она. — Все гробницы фараонов, включая ту, что нашел Бельцони. У меня будут сотни и сотни образцов иероглифического письма. Это великолепная возможность! И мне не надо больше притворяться.

— А он сможет заставить каждого из нас делать то, чего он захочет, просто угрожая другому, — заметил Майлс.

— Значит, лучше не доводить дело до угроз.

— Он задумал жениться на тебе. Неужели ты не видишь? Он должен быть хозяином всего: тебя, твоих денег. И в своем он уме или нет, Золотой ли он Дьявол или нет, но он смотрит на тебя так же, как и другие мужчины.

Дафна вспомнила, как смотрел на нее Руперт, с веселыми смешинками в глазах. Она вспомнила их последний день на «Изиде».

«Мы могли бы пожениться».

У нее начало сжиматься горло. Дафна наклонила голову и загнала свое горе в самый дальний уголок души. Если она согнется, то завязнет и больше никогда не выберется на свободу. Она не могла позволить себе горевать. Она должна быть сильной и выносливой, если надеется найти выход.

— Подумай своей головой, — резко сказала она. — Твой друг не отпустит нас добровольно. Мы должны воспользоваться малейшей возможностью и сбежать.

— Так, как у тебя было с Пембруком? Ты думаешь, мне хочется видеть, как ты снова страдаешь?

Она заставила себя взглянуть на него. Она криво улыбнулась:

— Если я смогла вынести жизнь с Верджилом, я смогу вынести все. Мы найдем способ выбраться отсюда. Но для этого потребуется время, ум и осторожность, и ты должен привыкнуть больше доверять мне.

Вторники среду они провели в Луксоре, который, как она уже видела издалека, с другого берега реки, или судила по приукрашенным рисункам в «Описании Египта», представлял собой величественное зрелище. Вблизи же он произвел на нее гнетущее впечатление, хотя, может быть, у нее просто было плохое настроение.

Дафна задыхалась — в каждом углу, в каждой щели прилепились жалкие лачуги; грязь, голуби, отбросы, горы песка и мусора погребали обелиски, пилоны, колонны. Но она заставляла себя смотреть на это глазами ученого. В среду Дафна одолжила у лорда Ноксли тетрадь и начала делать копии надписей.

В четверг они отправились в Карнак. Он находился недалеко, менее чем в двух милях. Они проехали на ослах вдоль Аллеи сфинксов, или того, что от нее осталось. Сейчас большинство сфинксов были разбиты, а южная часть аллеи тонула в грязи и кучах мусора.

Однако разрушения не смогли уничтожить величие этого места. И полузасыпанные монументы продолжали потрясать своей грандиозностью. Огромные пилоны, целый лес гигантских колонн, обелиски, колоссы и сфинксы были такими же по величине и деталям, как на иллюстрациях в «Описании Египта». Тем не менее действительность превосходила все, что могла представить в своем воображении Дафна.

Когда они проходили по главной дороге в гипостильный зал, она смотрела на обрамлявшие ее двенадцать гигантских колонн, как сказал Ноксли, самых больших во всем Египте, и думала, что бы сказал Руперт, глядя на них.

В своем воображении она видела его, смотрящего на одну из капителей, сделанную в форме лотоса, как он смотрел на пирамиду Хефрена: упершись кулаками в бедра, а ветер шевелит его черные волосы. Она почти услышала его звучный голос: «Она огромна».

И Дафна улыбнулась, но ее губы задрожали, горло сжалось, и глаза наполнились слезами.

Она закрыла глаза и сдержала слезы. Она должна продолжать трудиться, заставлять работать свой ум и не поддаваться эмоциям. Работа придавала ей силы и раньше, так будет и впредь. Ее ум — единственный союзник, на которого она могла положиться. Придет время, он подскажет ей выход.

В ту ночь Дафне снилась гробница фараона.

Она спускалась по шестнадцати ступеням в передний коридор. В конце его находилась камера, заставленная множеством предметов: ящиками, корзинами, кувшинами и мебелью, сделанной в форме животных. Ее внимание привлекли две фигуры, с правой стороны охранявшие дверь. Она прошла мимо фигур и через дверь вступила в темное помещение.

В слабом свете она увидела две двери. Она открыла их. Внутри стоял огромный золотой саркофаг. По углам его замерли богини с распростертыми крыльями, охраняя то, что лежало внутри.

Дафна поднялась по нескольким ступенькам и заглянула в саркофаг.

В нем лежал Руперт Карсингтон, он как будто спал с легкой улыбкой на губах, такой же, как на лице Рамзеса Великого в Мемфисе. На нем была короткая одежда из золотой ткани, сложенные руки лежали на обнаженной груди. В слабом мягком свете мускулы его тела отливали темным золотом.

Она наклонилась и дотронулась до его лица.

— Я тоскую по тебе, — прошептала она.

Слезы полились из ее глаз и закапали на его лицо. Он сказал:

— Дафна, проснись.

Нет, она не хотела расставаться с этим сном. Она никогда больше не увидит его, разве только во сне.

— Дафна, проснись.

Она пыталась сказать «нет», но не смогла произнести ни звука. Она открыла глаза и увидела темноту. Рука зажимала ей рот. Это была не ее рука. Она была большая и… знакомая. И еще был запах. Его запах.

Голос, бархатный голос тихо сказал:

— Никакого крика, никакого плача, никакого обморока.

Она, задыхаясь, с рыданием обхватила его шею и сказала:

— Я никогда не падаю в обморок.

Глава 20

Под тонким одеялом она была мягкой, удивительно притягательной и почти голой. Притянув ее к себе, Руперт обнаружил, что их практически ничего не разделяет, кроме тонкой ткани ее камиз, сбившейся на талии. Он чувствовал ее кожу, чистую, гладкую как шелк и… незнакомую.

Чего-то не хватало.

Он прижался лицом к ее шее и вдохнул.

— Что они с тобой сделали? — прошептал он, подняв голову. — Чего-то не хватает. Божественного аромата!

— Что они со мной сделали? Со мной? Я думала, ты умер.

— Знаю, я тоже сначала так думал.

— Я видела, как тебя застрелили, ты схватился за грудь и упал за борт. И больше не появился.

— Пуля прошла вот здесь, под мышкой. Царапина. Но я споткнулся, потерял равновесие и свалился за борт. Как обычно, я ударился головой. Когда я пришел в себя, то увидел, что держусь за доску от обшивки судна и меня отнесло довольно далеко вниз по течению. Это было чертовски неудобное положение.

— Неудобное.

— Мной восхищаются наши мальчишки, — продолжал он. — Я герой. Герои не спотыкаются. Герои не падают за борт. Герои, падая, не стукаются головами. Должно быть, я выглядел полным дураком.

Она прижалась к его лицу и поцеловала его. Сначала с такой нежностью и лаской. Он почувствовал ее слезы на своем лице. Ему следовало бы сказать, как всегда: «Никаких слез», — но Руперт не мог. Этот нежный поцелуй вызвал в нем странное ощущение не совсем счастья и не совсем горя. Она так действовала на него — пробуждала в нем чувства, названия которых он не знал.

Он был взбешен, полубезумен, когда наконец догнал «Изиду» и взобрался на борт, мокрый, в синяках, но его рана почти не кровоточила, хотя Руперт никогда не слышал, чтобы с кем-то так случалось. Лишь в течение пяти дней пути к Фивам ему удалось успокоиться, собраться с мыслями и понять, как ему помогла его неуклюжесть. Если бы бандиты не поверили, что он мертв, они бы постарались убедиться в этом.

Теперь они его не ждут. Они не ищут его. Он должен воспользоваться этим.

А сейчас он изголодался по ней, по ее близости, по ее теплу и ее страсти.

— Я скучала по тебе, — прошептала Дафна, не отрываясь от его губ. Она потерлась о его щеку так, как умела делать только она, и что-то темное, таившееся в глубине его, пробудилось. Руперт не понимал, что с ним происходит и почему.

Но он вспомнил, как пусто было без нее. Он вспомнил, как он увидел необыкновенную птицу и повернулся, чтобы указать Дафне на нее, а Дафны рядом не оказалось.

Он помнил, как заглядывал в ее каюту, где они не спеша в молчании занимались любовью. Он не мог сдержаться, чтобы не взять подушку и, прижав ее к лицу, жадно искать ее аромат… как гладил пальцами переплеты и корешки ее книг… как вглядывался в ее тетради, в аккуратный почерк и слова, которые не понимал, и в ее рисунки: маленькие фигурки и значки, не поддающиеся расшифровке.

— Я тоже скучал по тебе. — Он тосковал. Он даже не мог представить, что способен так страдать. Ему хотелось снова завладеть ее губами, овладеть ею самым примитивным образом. Но не было времени!

Он отпустил ее.

— Нам лучше поторопиться, — сказал он.

— Мы уходим? — словно сквозь сон спросила она. — Мы уходим?

— Да, сейчас же. Ты и я. В окно. — Руперт сел и подавил в себе вожделение. — Где твоя одежда? Не важно, сойдет и накидка. Твоя одежда на судне.

— Не думаю…

— У нас нет времени думать. Нам надо уйти прежде, чем охрана протрезвеет или кто-нибудь почувствует запах гашиша и что-то заподозрит.

Она вытерла лицо.

— Гашиш?

— Помнишь своего одурманенного сторожа? Такого веселого и ни к чему не годного? Как же еще я мог взобраться по стене, не поднимая шума?

— Я не могу бросить Майлса, — сказала она.

— Знаю, но сейчас он находится в очень неудобном месте. Я не сумею добраться до его окна и пройти через дом. Мы не могли одурманить всех, и в доме еще много людей. У твоей двери спит служанка. Остальные слуги где-то внутри. И стража ходит по коридорам.

— Как ты…

— Лина все разузнала для нас, — сказал он. — Подружилась с болтливой служанкой. Можно мы поговорим об этом позднее? Нам нельзя терять время.

— Я не могу оставить Майлса, — повторила Дафна. — Если я исчезну, за это заплатит он.

— Нет. Он представляет для них слишком большую ценность, чтобы они с ним что-то сделали. Мы придумаем хитрый план, как вызволить его отсюда к завтрашнему дню. Обещаю. — Руперт встал с дивана. — Где твоя накидка?

Она медленно поднялась.

— Он не представляет никакой ценности, — сказала она.

— Это знаешь ты и знаю я, — возразил он.

— Ноксли знает мою тайну.

Наступила короткая напряженная пауза.

— Да, конечно, — сказал Руперт. — Мне следовало догадаться, что возникнут трудности.

— Я сказала ему, мне пришлось это сделать. Майлс не мог бесконечно притворяться. Он начал пить, чтобы избежать трудных вопросов, а он совсем не умеет это делать.

— Понимаю, — сказал Руперт. — Я думал, этому уже нельзя помочь. Мы разберемся с этим. А тем временем…

— Майлс думает, что Ноксли сумасшедший. Я не уверена в этом. Я согласна, что он ничего не сделает Майлсу. Ноксли нравится выглядеть благородным и добрым. — Еще одно притворство, как у Верджила. — У него есть люди, которые выполняют для него грязную работу: пытки, увечья, убийства.

— Дафна…

— Тсс… — Она зажала ему рот.

Послышались шаги и голоса за дверью. Руперт взглянул в ту сторону, он тоже слышал. Дафна толкнула его к окну.

— Беги.

— Только с тобой.

Ей тоже не хотелось, чтобы он ушел без нее, но выбора не было. И не было времени для споров.

Она сжала кулак и, размахнувшись, ударила его в грудь.

— Ты жив, — сказала она. — Живи, иначе я никогда не выберусь отсюда. Уходи.

Звуки приближались.

Дафна бросилась к дивану. «Уходи, — беззвучно попросила она. — Пожалуйста, уходи».

Она скорее почувствовала, чем услышала, как он уходит.

В дверь нетерпеливо постучали. Голос служанки тихо спросил, все ли в порядке у леди? Дафна легла и натянула на себя одеяло. Дверь распахнулась. Дафна порывисто села и огляделась, как неожиданно разбуженный человек.

В дверях стояла служанка с масляной лампой в руках. Позади нее виднелась высокая мощная фигура.

— Сторож услышал шум, — сказала служанка, поднимая лампу. — Он говорит, «голоса». — В самом деле? — сказала Дафна. — Должно быть, я говорила во сне. У меня бывают очень странные сны.


4 мая

В пятницу Дафна с Ноксли и Майлсом снова отправились в Карнак. Удивительно, каким чудесным казалось это место теперь, когда тяжелый камень свалился с ее сердца. Она быстро исписала свою тетрадь, и лорд Ноксли послал слугу в Луксор за другой. Вторую половину дня она провела в небольшом помещении, называемом Царской комнатой, где под скульптурными изображениями различных фараонов были иероглифами написаны имена, с которых Дафна делала копии.

— Я думаю, вам не будет скучно, если мы вернемся сюда завтра? — спросил ее лорд Ноксли, когда уже на закате они возвращались в Луксор.

— Я могла бы провести здесь месяц и не скучала бы. Но еще одного дня будет достаточно, если у вас другие планы.

— Мы можем вернуться в любое время, — сказал Ноксли. — Но возможно, если вы сделали общий обзор Фив, вы могли бы выбрать самые интересные для ваших занятий места. Я предполагал на следующей неделе показать вам западный берег. Уверен, там вам понравится еще больше, миссис Пембрук. Там можно осмотреть не только храмы и дворцы, но и гробницы. В усыпальницах знати вы пополните свою коллекцию папирусов.

Далее он осудил жителей западных Фив, Курны, которые разграбили гробницы, разодрали на куски мумии и сожгли богато разукрашенные деревянные гробы, используя их вместо дров.

— Можете не сомневаться, это их предки вынесли все из гробниц в Бибан-эль-Мулуке. Это племя жадных грабителей давно бы следовало уничтожить, но турецкие власти не желают беспокоиться. Беда в том, что здесь никто не считает разграбление могил серьезным преступлением. Турки усердствуют, лишь собирая налоги и взятки и запугивая крестьян. Это варвары, которые не понимают или не интересуются исчезнувшими цивилизациями. Они сносят древние храмы, чтобы строить на их месте фабрики.

— Мы не так уж от них отличаемся, — сказала Дафна. — Мы, как предполагается, принадлежащие к просвещенным нациям, тоже грабим и разрушаем. Нельзя нарушать покой мертвых, разрывать мумии в поисках драгоценностей и папирусов. Но как мы, ученые, не имея папирусов, сможем понять прошлое? Разве правильно оставлять памятники здесь, где они под угрозой разрушения? Или правильно увозить их за границу в наши дворцы, музеи и поместья? Я не знаю на это ответа. Я только знаю, что мой папирус извлечен из одной из этих гробниц благодаря жителям Курны.

Ноксли покачал головой.

— Ваш папирус не из простой фиванской гробницы, — сказал он. — Он из гробницы фараона, из Бибан-эль-Мулука.

— Так говорил Аназ, — подтвердил Майлс.

— Теперь, когда я имел возможность внимательно рассмотреть его и сравнить с многими другими, я склонен поверить ему, — продолжал Ноксли. — Например, картуши. Я видел их немало на стенах гробниц и храмов и на других монументах, но никогда на папирусе. И еще, многие папирусы написаны знаками, а не рисунками, и, может быть, я видел царские имена, не подозревая об этом.

Дафна не видела достаточного количества папирусов, чтобы делать такие обобщающие выводы.

— Сколько еще папирусов вы изучили? — спросила она.

— Я никогда бы не решился сказать, что я изучил их, как это делаете вы. Я исследователь, а не ученый. Но я видел много папирусов, и сейчас у меня их по меньшей мере около сорока.

— Это очень много.

— Вы можете пользоваться ими, — сказал он. — Я понимаю, ваш визит в Фивы начался не так, как надо, но я намерен все исправить. Позвольте мне начать все сначала и высказаться откровенно и честно, как вы явно предпочитаете. Мне бы очень хотелось найти царскую гробницу. А вы, насколько мне известно, хотите раскрыть секрет иероглифической письменности. Работая вместе, как союзники — в данный момент я не рассчитываю на большее, — но как союзники, как команда, мы вполне сможем реализовать наши амбиции, как вы думаете?

— А Майлс? — спросила Дафна. — Какая роль отводится ему?

Ноксли со сладкой улыбкой обратился к ее брату:

— Арчдейл, вы самым постыдным образом обманули меня. Сначала я очень сердился на вас, подумать только, каким дураком вы меня выставили. Но вы так поступили ради этой леди. И я прощаю вас. Я убежден, что вы предпочтете искать царскую гробницу, а не тратить время на изучение коптского языка и разгадывание словесных загадок. У вас есть кое-какие идеи, как мне кажется, как найти входы в гробницу. Может быть, нам подумать над этим вместе?

— Бесспорно, — согласился Майлс. — Это приятнее, чем лишиться головы.

Лорд Ноксли рассмеялся, как будто принял это за шутку, и продолжал говорить о гробнице, найденной Бельцони, и вероятности существования и других, еще более богатых и значительных.

Разговор вяло продолжался, пока они не добрались до Луксора и по узким переулкам не подошли к дому. Они не успели войти, как к Дафне обратилась старая женщина и предложила погадать.

Ноксли дал ей монету и велел прийти в другое время: сегодня леди очень устала. Старуха взяла деньги и предложила леди взять у нее амулет на счастье. Ноксли пожал плечами.

Гадалка взяла руку Дафны и тихо, чтобы ее никто не услышал, шепнула:

— Он придет вместе с огнем. Будь готова.

Хотя она и была его сестрой, Майлс всегда понимал, что при взгляде на фигуру Дафны мужчины превращаются в слюнявых идиотов, что было вполне естественно. Чего он не мог понять, так это почему те, кому удавалось сблизиться с ней, обязательно были со странностями.

Красивый романтичный Пембрук с его мягкими, обаятельными манерами превратился в благочестивого ханжу и лицемерного тирана. Он был собственником, безумно ревновал к другим мужчинам и безумно завидовал умственному превосходству Дафны.

Ноксли оказался таким же, с красивой внешностью и чарующими манерами и черным сердцем. И он еще смел говорить, что Майлс обманул его, хотя сам обманом сделал Майлса своим пленником.

Подобно Пембруку, желание Ноксли обладать собственностью не имело предела. Это он считал, что все в Фивах принадлежит ему. Он также был палачом и убийцей, действующим чужими руками. И когда ему показывали человеческую голову в корзине, он радовался как ребенок, получивший новую игрушечную лошадку или набор оловянных солдатиков.

Единственным его положительным качеством было отсутствие зависти к уму Дафны. Но это объяснялось тем, что он верил, что ее ум в конце концов приведет его если и не к огромным сокровищам, то к великому открытию. Ноксли жаждал славы и власти и был не против увеличения своего богатства.

Но Дафна сказала, что они должны терпеть и дальше, и она была права. В Фивах они были узниками, за ними постоянно следили. Они не могли сбежать без посторонней помощи, а здесь каждый был или слишком продажен, или слишком напуган, чтобы пойти на такой риск. Сейчас можно было подумать, что Ноксли был самым милым и добрым человеком на свете.

Они пообедали, и, как прежде, когда здесь находился один Майлс, Ноксли принес папирус. Однако в этот вечер он принес и несколько других и осторожно разложил их на ковре на ее обозрение.

Дафна опустилась рядом с ним на колени, полностью погрузившись в изучение папирусов. Внимание же Ноксли было полностью направлено на нее, особенно на ее грудь, когда она разразилась одной из своих поразительно скучных лекций о трудах доктора Янга и о том, в чем она соглашалась с ним, а в чем не соглашалась и почему.

Вероятно, потому, что мысли Ноксли были далеки от этого, лекция, как следовало бы ожидать, не усыпила его. Все же его взгляд приобрел то отсутствующее тупое выражение, так хорошо знакомое Майлсу. Те слушатели, которые не засыпали, слушая Дафну, спустя некоторое время выглядели так же.

Скучная, ученая Дафна! Если она не утыкалась носом в книгу, она пачкала его чернилами, рисуя свои маленькие схемы, ряды и колонки букв, знаков, слов. Застенчивая, мыслящая затворница Дафна.

Та самая женщина, которая отправилась спасать брата… с Рупертом Карсингтоном! Непутевым сыном Харгейта!

Это не та сестра Майлса, которую, как он думал, он хорошо знал. И в то же время это была, без сомнения, та же Дафна, монотонно рассказывающая о коптских и прочих умопомрачительных загадках.

— Знак солнца, например, — говорила она, указывая на картуш. — Здесь он изображен отдельно, и я совершенно уверена, что это «ра» или «ре», что на коптском означает солнце, а доктор Янг считает это комбинацией с символом колонны и дает богу имя «Фре…».

Душераздирающий вопль прервал ее. Затем еще один и крики. Лорд Ноксли вскочил. Шум усиливался. Поблизости послышался топот убегающих босых ног. Закричал слуга, потом другие, призывая бога спасти их.

Майлс коротко сказал: «Пожар!» — и тоже быстро поднялся с места. Дафна неторопливо поднялась. Ноксли выбежал из комнаты. Майлс бросился было за ним. Дафна удержала его, схватив за руку.

— Подожди, — тихо сказала она.

Она взяла пачку папирусов и задумчиво огляделась. В дверях показалась фигура в плаще с надвинутом на лицо капюшоном.

— Там беда, — сказал человек по-английски с сильным акцентом. — Сюда, идемте.

— Кто вы? — спросил Майлс. — Какая беда? Покажите ваше лицо.

— Не задавай вопросов. — Дафна с силой толкнула его к двери.

— Он может быть одним из людей Дюваля…

— Нет! — перебила она. — Перестань болтать. Бежим.

Выведя их из комнаты в слабо освещенный коридор, Руперт, чтобы лучше видеть, откинул капюшон. Он услышал, как Арчдейл шепотом спросил:

— Кто это?

— Руперт Карсингтон, — ответил Руперт.

— Но вы мертвы!

— Уже нет, — сказал Руперт. Они добежали до лестницы. Он остановился и, вынув из-за пояса пистолеты, протянул им.

— Лучше дайте ей нож, — посоветовал ее брат. — Дафна не…

— Он заряжен? — спросила Дафна.

— Да, будь осторожна.

— Но Дафна не…

— Да, она умеет. — Руперт отцепил от пояса веревку. — В твою комнату, — сказал он Дафне. — Мои люди ждут под окном. — Он отправил следом за ней Майлса и двинулся за ними, прислушиваясь, нет ли погони.

Юноши устроили костер у парадного входа, где он привлек бы больше внимания и вызвал смятение. Но они едва ли смогли собрать достаточно дров, даже если бы в Египте они имелись. Солома и навоз загорелись, но скоро стало ясно, что это не пожар.

У Руперта оставались считанные минуты.

Лорд Ноксли действовал инстинктивно: он подвергся нападению… Дюваля, без сомнения, и он должен привести в порядок свои силы. Он схватил ружье и, пробившись сквозь толпу перепуганных слуг к входным дверям, понял свою ошибку. Открытое нападение не в стиле Дюваля.

Это сделано, чтобы отвлечь внимание.

Лорд Ноксли поспешил в ка-а. Они исчезли — и вместе с ними большая часть папирусов. Он выбежал из комнаты и, громко выкрикивая имя Гази, бросился вверх по лестнице, ведущей в большую спальню, которую он хотел в скором времени переделать в супружеские апартаменты.

Ее там не было.

Но был он! Когда лорд Ноксли ворвался в спальню, он увидел у окна высокую фигуру, человек обернулся.

Карсингтон! Покойник, но не совсем мертвый.

Лорд Ноксли вскинул ружье, прицелился и нажал на курок.

Руперт бросился на пол, покатился и схватил Ноксли за ноги, тот упал. Ружье выстрелило, и пуля ударилась в стену.

Руперт сжал запястье Ноксли и ударил его руку о каменный пол. Ноксли выпустил ружье, и тут же, нанеся Руперту локтем удар в живот, вырвался из его рук и поднялся с пола. Он побежал к окну, но Руперт, мгновенно поднявшись, бросился за ним. Он схватил Ноксли и толкнул его к стене. Ноксли отскочил и, подняв сжатую в кулак руку, с поразительной силой ударил Руперта в челюсть.

Руперт ответил ударом кулака в живот Ноксли. Живот был тверже, чем можно было бы ожидать, и Ноксли вместо того, чтобы свалиться на пол, как это обычно случалось с людьми, получившими от Руперта такой удар, лишь крякнул. Молниеносно Ноксли ответил на удар. И Руперт не щадил его. Но Ноксли яростно наносил удар за ударом, хотя скоро начал слабеть.

— Сдавайся, — тяжело дыша, сказал Руперт. — Ты хорошо дерешься, но я выносливее.

— Она моя, — сказал Ноксли, и что-то блеснуло в его руке.

Не успел Руперт опомниться, как нож вонзился в него.

Дафна слышала, как снизу ее брат зовет ее, но продолжала взбираться наверх. Она слышала выстрел и затаив дыхание ждала появления Руперта. Он не появился. Но спустя минуту она поняла, что схватка не кончена. Дафна слышала шум и удары, звон разбитой посуды. Они все еще дрались. Их было не очень много. Самое большее — трое. Может быть, только двое.

Она должна помочь Руперту, пока не сбежались люди, и их будет много против одного. Она нащупала место, куда можно было поставить ногу, и искала следующий упор, чтобы добраться до окна, когда что-то пролетело над ее головой. Оно описало дугу и затем, к ее ужасу, упало вниз на камни. Тело, человеческое тело.

— Руперт! — вскрикнула она.

— Иду! — Над ее головой прозвучал его невероятно прекрасный голос.

Она посмотрела вверх, из окна к ней наклонялся Руперт.

— Не теряй времени, — сказал он. — У нас его мало.

Они уже были на пути к причалу, когда позади послышались крики. Дафна оглянулась. Казалось, люди бежали к ним со всех сторон. Некоторые несли факелы, в свете которых блестело оружие. Она видела, как две фигуры задержались у тела, но Руперт схватил ее за плечо и подтолкнул вперед.

— Беги! — крикнул он. — Арчдейл, бегите с ней к яхте.

— Нет! — Она достала пистолет. — Ты не встретишь их в одиночку.

Прогремел выстрел, люди приближались к ним. Дафна подняла пистолет и выстрелила.

И тут начался хаос. Крики, звон оружия, одиночные выстрелы. С другой стороны, со стороны реки, к ним тоже бежали люди. Ей показалось, что она узнает голоса. Команда «Изиды» вступила в драку.

Она увидела, как двое мужчин схватили Майлса и повалили на землю. Она подбежала к ним и начала колотить их рукояткой пистолета. И только потом она заметила, что шум затихает.

И услышала знакомый голос:

— Остановитесь, леди, или большой инглизи умрет, на этот раз по-настоящему.

Дафна обернулась и увидела, что все смотрят в одну сторону. Руперт держался за свой бок. Темное пятно расплывалось из-под руки, прижатой к боку. Гази приставил пистолет к голове Руперта.

Драка прекратилась.

— Хозяин умер, — сказал Гази. — Теперь я хозяин.

Дафна торопливо соображала.

Она помнила, что говорил Ноксли о своих людях: «Думать они не умеют».

— Очень хорошо, — сказала она на арабском. — Поздравляю! Уверена, вы будете прекрасным хозяином. Но при чем здесь мы? Это Золотому Дьяволу я была нужна в жены. Это Золотому Дьяволу был нужен мой брат, чтобы помочь ему прочитать древние письмена. Но вы-то найдете себе жен? Вам не надо воровать их. — Она надеялась, что Ноксли никому не говорил, сколько стоит его будущая супруга в фунтах, шиллингах и пенсах. — Но неужели вы и в правду хотите посвятить вашу жизнь копанию в песке и поискам в земле дыр с разрисованными стенами? Неужели вы хотите стать вожаком гробокопателей и мусорщиков или вожаком… э-э… убийц, нагоняющих страх на всю Оттоманскую империю?

Во время ее речи на лице Гази появилось выражение смятения и тревоги. Он огляделся. Его люди тоже выглядели встревоженными. Он быстро опомнился.

— Глупые разговоры, — сказал он. — Большой инглизи убил Золотого Дьявола. Вы застрелили одного из моих людей. И это случилось не первый раз. Вы не уйдете отсюда. — Свободной рукой он сделал знак своим сообщникам. — Возьмите ее и этого тоже.

Руперт начал оседать.

— Ох, — простонал он. — Прошу прощения. Он согнулся и свалился на землю.

— Нет! — воскликнула Дафна. Она бросилась к нему, оттолкнула опешившего Гази в сторону и упала на колени рядом с Рупертом. — Он не опасен для тебя, грязный убийца! — крикнула она. — Неужели не видишь, что он ранен?

— Я избавлю его от страданий. — Гази направил пистолет на Руперта. Дафна упала на него, прикрывая своим телом. — Как хотите, — сказал Гази. — Я убью обоих. — Только выстрели, — вдруг вмешался Майлс, — и сокровища фараона превратятся в пепел.

Пользуясь замешательством, он выхватил у кого-то факел и теперь подносил папирус к пламени.

— Это то, что нужно Дювалю. За него можно выкупить и короля. Все ведут себя хорошо, или он превратится в пепел.

Некоторые перешептывались: «Что он говорит?» — ибо Майлс произносил свою речь по-английски, но Гази без труда понял его.

Думать он не умел, однако все было так ясно, что думать и не требовалось. Он знал, что папирус дорого стоит. Он знал, что Дюваль хочет получить его. И он знал, что эти старые мятые свитки хорошо горят.

Но, получив папирус, он может и не отпустить их, подумала Дафна.

— Пусть они уходят! — крикнул кто-то из толпы. — Сюда идут турецкие солдаты. Вспомните, что они сделали с тем человеком, который, как они думали, убил большого англичанина?

Гази отбросил пистолет и направился к Майлсу. Майлс посмотрел на Дафну.

— Отдай ему, — сказала она.

Майлс отдал Гази папирус, тот чуть развернул его, взглянул и поспешно спрятал в свой пояс. Он отошел от Майлса, поднял с земли свой пистолет… И продолжал идти, удаляясь от них. Его люди повернулись и последовали за ним.

Все, кроме одного, того самого, кто предупредил о приближении турецких солдат.

Он подошел ближе.

— Позвольте помочь вам, госпожа, — сказал он по-английски.

Дафна была занята Рупертом, к которому возвращалось сознание, но английская речь и что-то в голосе этого человека заставило ее оглянуться.

Она увидела перед собой знакомое лицо, которое не видела уже больше месяца.

— Ахмед? — спросила она.

— Этот человек спас мне жизнь, — сказал он. — Я помогу вам спасти его.

Глава 21

В ту же ночь на борту «Изиды», несколько миль вверх по реке

Дафна славно потрудилась над раной Руперта: не переставая отчитывать его, она извлекала обрывки ткани из нанесенной ножом раны. Благодаря слоям плотной ткани, из которой был сделан его арабский пояс, и смертоносному оружию, спрятанному в нем, Руперт остался жив.

Рана оказалась далеко не царапиной, как утверждал он, и доставляла ему гораздо больше беспокойства, чем он ожидал. Тем не менее Дафна надеялась, что он выживет, хотя и опасалась инфекции. Она считала, что клочки грязной ткани, оставленные в ране, не способствуют ее заживлению.

Руперт лежал в своей каюте на диване, временами стараясь разглядеть, что она делает, но в основном смотрел на ее лицо, освещенное фонарем. Ему никогда не надоест смотреть на это удивительное лицо. И он радовался, что будет жить и видеть его.

Сначала он искренне верил, что рана пустяковая, так как она не причиняла никакой боли. Но вероятно, в то время он был слишком разъярен, чтобы что-то чувствовать. Они дрались почти на равных, только кулаками, рассказывал он Дафне. Но затем, когда Ноксли понял, что проигрывает, он поступил подло.

— Неужели ты настолько наивен, что подумал, будто Ноксли будет драться честно, — сказала Дафна, когда Руперт с возмущением назвал поступок Ноксли «чертовски неблагородным».

— Но так не делается, — сердился Руперт. — Спроси своего брата, спроси любого. Я не вынул пистолета, я не вытащил ножа. Я никогда никого не убивал и очень надеюсь, что в этом не будет необходимости.

Он был расстроен намного сильнее, чем показывал. Он не хотел выбрасывать Ноксли из окна. По крайней мере Руперту хотелось в это верить. Однако в такие минуты человек часто не способен думать, сработал инстинкт самосохранения. Ноксли всадил в него нож. Руперт выдернул лезвие и отбросил в сторону… и следующее, что он помнил, — это Ноксли, выпадающий из окна.

Прочистив, насколько это было возможно, рану, Дафна быстро и аккуратно зашила ее и наложила повязку.

— Прошу тебя, не расстраивайся из-за Ноксли, — сказала она, словно прочла его мысли. — Он бы, не задумываясь, убил тебя, и уж конечно, без всяких угрызений совести. Он должен был получать все, чего ему хотелось. Любой становившийся на его пути подлежал уничтожению.

Дафна повернулась к ящичку с лекарствами, стоявшему неподалеку. Спустя минуту она снова повернулась, держа в руке маленький стаканчик.

— Я не подозревала, что нужна ему, пока мне не намекнули его люди, — сказала она.

— Я же говорил, что он хочет получить тебя, достаточно было увидеть, как он смотрит. Может быть, он обезумел от жажды славы и власти, но не ослеп.

— Власть и слава дорого стоят, — сказала Дафна. — Он испытывал вожделение не к женщине, он стремился заполучить мои деньги.

Руперт не сразу понял, о чем она говорит, поэтому Дафна, нахмурившись, добавила:

— Ты же знал, что Верджил оставил мне кучу денег, не так ли? Я думала, это всем известно.

— Кучу денег? — спросил он. — Ну, это самое меньшее, что могла сделать эта лживая свинья. Нельзя сказать, чтобы я считал тебя нищей, когда видел, как равнодушно ты относишься к тому, что твой брат тратит тысячи на покупку одного из этих коричневых скрученных штуковин.

— Папирусов, — холодно поправила Дафна, почти так же, как при их первой встрече в темнице. Но Руперт расслышал насмешливую нотку в ее голосе.

— Я знаю, — сказал он. — Я знал. В тот день я лишь пытался спровоцировать тебя. Я знал, что ты вспыльчива. Я почувствовал это, даже когда нас разделяло около двадцати футов. Было ощущение, что я стою на краю вулкана. Очень… возбуждающее ощущение.

— На данный момент ты получил достаточно возбуждающих ощущений. — Дафна вплотную придвинулась к нему, подняла Руперту голову, прижала к своей восхитительной груди и поднесла стаканчик к его губам. — Вот, выпей.

У него было неприятное предчувствие, что этот стаканчик для него, но разговор отвлек его внимание. Теплая женственность, к которой он прислонялся, отвлекала его еще сильнее.

— Что это?

— Немного опия с вином.

Руперт осторожно, не теряя своего приятного положения на ее мягкой груди, отвернулся от стакана.

— Я не хочу.

— Ты выпьешь это, — сказала она, — иначе я позову Ахмеда и велю ему собрать самых сильных людей на борту. Они будут держать тебя, пока я не волью это в твое горло. Ты любезно уступишь или предпочтешь позориться перед мальчишками?

— Не нужен мне никакой опий, — проворчал Руперт, но повернулся и выпил. После этого она отставила стаканчик и нежно, но решительно перенесла его голову со своей груди на подушку.

— Рана, когда пройдет шок, наверняка станет болеть сильнее, — сказала она. — А так ты сможешь немного отдохнуть.

— Я бы хотел, чтобы ты отдохнула рядом со мной, — сказал он, опуская руку на ее бедро. Она была в арабском мужском костюме, но ни один мужчина не принял бы ее за лицо одного с ним пола.

— Это не было бы отдыхом, — ответила она. — И пожалуйста, не забывай, что теперь здесь мой брат.

Руперт вздохнул. Брат. Да, конечно. Но брат — это не Ахмед, которым она только что угрожала ему. А кто этот Ахмед? Ах да, тот человек, который что-то сказал, когда дело начинало принимать весьма интересный оборот.

Что же он сказал? Сначала по-английски, затем перешел на арабский.

— Что он сказал? — спросил Руперт. — Этот Ахмед? Он назвал тебя госпожой.

— Это был Ахмед, — сказала Дафна, ничего не объясняя.

— Так я и сказал, — терпеливо продолжал он. Бывали минуты, когда он задумывался, нет ли в ее необъятном мозгу одной или пары пустых каморок. — Он что-то сказал как раз перед тем, как я…э… немножко задремал.

— Ты потерял сознание, — сказала она. — Ты терял его несколько раз.

— Я слишком устал, так как не спал с тех пор, как они захватили тебя. Сознание я не терял.

Дафна деликатно фыркнула, ясно выражая свое мнение по этому вопросу.

— Я хочу, чтобы ты перестала уклоняться от ответа. Кто этот Ахмед и что он говорил?

— Он сказал, что ты спас ему жизнь. ЧЧ? Руперт задумался.

— Должно быть, он принял меня за кого-то другого.

— На мосту в пригороде Каира, — сказала она. — Его страшно избили. Турецкий солдат хотел прикончить его, но ты вмешался.

После некоторого раздумья, длившегося дольше, чем обычно, Руперт понял, о ком она говорит.

— А-а, тот парень.

— Из-за которого ты и оказался в темнице, — осуждающе сказала она. — Ты рисковал жизнью ради несчастного туземца, которого ты совершенно не знал.

— Драка не была честной, — сказал Руперт.

Она долго не сводила с него взгляда, затем нежно погладила его по щеке.

— Да, не была, — тихо согласилась она, — но только тебе было до этого дело. Ахмед был тем слугой, который сопровождал Майлса в Гизу. То, чему ты стал свидетелем, было избиение его так называемой полицией, теми, кто похитил Майлса. Ахмед, тот самый слуга, который убежал, когда воры пришли в мой дом и украли папирус.

— И он — тот слуга, который не вернулся, — сказал Руперт. — Дядя Тома. И как он оказался здесь? Невероятно.

— Вовсе нет, — возразила она. — Ахмед знал, что ему небезопасно оставаться в Каире и его присутствие там может повредить его семье, так же как и мне. — Поэтому он пошел в Булак, чтобы наняться на судно. Там он услышал, что лорд Ноксли отправляется на поиски Майлса. Ахмед без труда получил работу. Он говорит по-английски и немного по-французски, он умен и трудолюбив. Он думал, что Ноксли прекрасный человек. Ахмед в этом не сомневался до тех пор, пока прекрасный человек не скормил нескольких своих людей крокодилам — вполне возможно, тем самым, которых мы с тобой видели неподалеку от Джирги.

— Но Ахмед не сбежал после этого? — Свет фонаря становился мутным, или это происходило с мыслями Руперта? Казалось, его несет… река… нет, облако.

— Он остался, потому что решил найти Майлса. Потом, когда люди Ноксли нашли брата, Ахмед остался, чтобы заботиться о нем и защищать его, как только может, оставаясь неузнанным. Он отрастил бороду, и Майлс не узнал его. Ахмед решил не открываться ему, пока он не сумеет устроить побег для них обоих. Потом появилась я, и все стало намного сложнее.

Дафна продолжала говорить, но Руперт потерял нить ее повествования. Ее голос звучал как отдаленная музыка, приятная и знакомая. Постепенно звуки замолкли, и он уснул.


Суббота, 5 мая

Карсингтон проснулся только после полудня. Солнце сквозь окно освещало каюту, и Майлс, сидевший в дальнем конце дивана, пытался скоротать время за чтением книги.

Он отказался от своих попыток, когда Карсингтон приподнялся и сел.

— Не уверен, что вам разрешено садиться, — сказал Майлс.

Из-под приподнятых бровей на него пристально смотрели черные как уголь глаза.

Майлс также помнил, что больному нельзя волноваться.

— С другой стороны, — добавил он, — я не уверен, что кто-нибудь сможет помешать вам. Дафна, возможно, но я наконец уговорил ее немного поспать. Она просидела с вами всю ночь. Ее беспокоила лихорадка, объяснила она.

— Маловероятно, — сказал Карсингтон. — Как я посмотрю им в лицо, спрашиваю я вас, если у меня будут заражение, и лихорадка, и прочее из-за какого-то пореза? Они умрут со смеху.

— Все они? — спросил Майлс.

— Семья, — объяснил Карсингтон, — мои братья. Знаете, Алистер был при Ватерлоо.

— Знаю.

Весь мир знал. Алистер Карсингтон был знаменитым героем Ватерлоо. Почему бы ему не оказаться на месте этого Карсингтона в Египте? Или любому другому из его братьев?

— Под ним застрелили трех лошадей, рубили его саблями и кололи пиками, — сказал Карсингтон. — Кавалеристы проскакали по нему, а двое солдат умерли, лежа на нем. А разве он получил заражение крови или лихорадку?

— А разве нет? — сказал Майлс.

— Ну, немножко, — признался Карсингтон. — Он выжил, не правда ли? Если он сумел пережить все это, то я прекрасно переживу дырку в животе.

— Я на это надеюсь, — сказал Майлс. — Думаю, Дафна не обрадуется, если вам потребуются похороны.

Майлс представить себе не мог, что пережила она, думая, что Карсингтон умер. Он чувствовал себя идиотом, потому что не понял, что у нее появились новые чувства. Но она так хорошо это скрывала.

Кроме того, Дафна никогда не обращала внимания на мужчин, а если замечала их, то относилась к ним с недоверием. Почему Майлс должен был думать, что случай с Карсингтоном — исключение? Почему из всех мужчин он оказался единственным, ради кого она рисковала жизнью? Майлсу даже с трудом верилось, что его ученая сестра ради него рисковала жизнью, а он был ее братом.

С некоторым запозданием он вспомнил указания и объяснения, которые, уходя, дала ему Дафна.

— Я должен предложить вам стакан воды, — заявил Майлс. —Дафна сказала, что дала вам опия, и, возможно, когда вы проснетесь, вы почувствуете сухость во рту.

— У меня ощущение, что, пока я спал, кто-то засунул мне в рот Аравийскую пустыню вместе с верблюдами. А позволено ли мне хотя бы умыться, побриться и почистить зубы? Но не важно, позволяет она или нет. Она спит. То, чего она не знает, не обидит ее.

— Да, но вам действительно надо поменьше двигаться. Чтобы не тревожить рану. Вы же не хотите свести все ее труды к нулю?

Карсингтон мгновенно остановился.

— Нет, конечно, нет. Она вытаскивала клочки ткани, все до последней ниточки, как мне показалось, несколько часов. Какой же я был бы скотиной, если бы разрушил все ее труды.

Майлс моргнул один раз, второй. Он не верил своим ушам. Он знал, что Карсингтон неуправляем, это всем было известно. Даже его грозный отец, кажется, признал его безнадежным.

Майлса не удивляло, что его милость отослал своего четвертого сына в Египет. Он только удивлялся, что граф не отправил сына в Китай или на Огненную Землю.

— Я помогу вам, — предложил Майлс. Он взял тазик, кувшин и полотенце. Нашел зубную щетку Карсингтона и его бритвенные принадлежности и разложил все перед ним.

Майлс выполнял обязанности камердинера, когда в каюту вбежала мангуста. Она встала на задние лапки и наблюдала за происходящим. Когда Майлс вернулся на свое место, она взобралась к нему на колени и оттуда продолжала наблюдать.

— Я слышал, ее зовут Златоцветка, — сказал Майлс.

— Она влюблена в вашу рубашку.

Майлс уже слышал эту историю и сообразил, что к чему. Пока Карсингтон занимался своим туалетом, Майлс рассказал ему о своих приключениях в Минье и о хромой мангусте, которую он покормил.

— Совершенно очевидно, что это та самая, — сказал Карсингтон, — какая же она притворщица. Я-то думал, она любит меня. Но я никогда не видел, чтобы она так долго сидела спокойно. Обычно через одну-две минуты ей надоедает смотреть, как я бреюсь. Теперь я понимаю, я был ей нужен только на время, пока она снова не увидит вас. Это вас она любит по-настоящему.

Майлс погладил зверька.

— Я вижу, вы по дороге подобрали нескольких бездомных, — сказал он.

— Златоцветка подобрала нас. Остальные — дело рук Даф… миссис Пембрук.

В этот момент Майлс молча испытал то, что, он надеялся, было последним из потрясений. У Дафны возникла не просто симпатия, у его сестры были близкие отношения с четвертым сыном графа Харгейта. С Рупертом Карсингтоном — пресловутым непредсказуемым и неукротимым блудным сыном. Однако, напомнил себе Майлс, существовали люди и похуже. Ноксли, например, или Пембрук.

А между тем этот человек, без сомнения, завоевал любовь и преданность команды и слуг. От них можно было услышать лишь похвалы в его адрес. Они дрались за него, и мангуста тоже его любила.

Даже кошки, которые днем забрели в каюту, снизошли до того, что уселись на краешек дивана и смотрели на него, пока он спал.

Когда с туалетом было покончено, Майлс помог ему надеть свежую рубашку в арабском стиле, доходившую почти до лодыжек. Ее нельзя было назвать элегантной, но в ней было прохладно. Длинный разрез ворота открывал доступ к его ране. Когда он оделся и Майлс подложил ему под спину еще одну подушку, Карсингтон несколько успокоил его, сказав: — С какой удивительной быстротой вы сообразили вчера — с этим факелом и папирусом.

— Этот проклятый папирус, — ответил Майлс. — Я был бы рад избавиться от него, если бы не Дафна. Она так много работала над ним, и это был великолепный манускрипт, даже лучше, чем тот длиннющий, который изображен в «Описаниях Египта». Теперь у французов будет и этот, дьявол их побери.

— У нее осталась копия, — сказал Карсингтон. — Не такая красивая, конечно, и без картинок, но она настойчива. Ее не запугаешь. Я никогда не встречал женщину, « даже отдаленно похожую на нее. Вы видели ее вчера, когда они шли на нас, эта огромная толпа головорезов? Она повернулась, взвела курок пистолета и выстелила — другой такой и не сыщешь. И попала одному из них в ногу.

Не могу сказать, что я был удивился, поскольку не один раз видел ее храбрость.

Он стал рассказывать всю историю, начиная с того, как Дафна спустилась в темницу крепости в Каире, чтобы освободить его, когда больше никто не захотел ей помочь… как во второй пирамиде произошло убийство и какую смелость она там проявила… как они пробирались сквозь длинные, в несколько миль, коридоры ступенчатой пирамиды в Саккара, где он не услышал от нее ни одной жалобы.

— Клянусь, можно было подумать, что она находится в Египетском зале на Пиккадилли или осматривает Стаурхед, — говорил Карсингтон. — Если она и испытывала неудобства, то не обращала на них внимания, — и вам следует знать, что температура внутри пирамиды достигала не менее девяноста градусов, а воздух был пропитан дымом и пылью.

— Дафна? — поразился Майлс. — Но она испытывает ужас перед тесным замкнутым пространством. Ее голос становится визгливым, и она тараторит без передышки, что страшно раздражает.

— Со мной она не визжала, — сказал Карсингтон. — Я видел, что она испытывает болезненное отвращение к таким местам, но она не позволяла страху остановить ее. Как бы я хотел, чтобы вы видели ее, когда мы застряли в подземном ходе, прокопанном грабителями, в гробнице в Ассиуте.

Он продолжал свое повествование, а Майлс слушал, размышляя о том, не напился ли он, сам того не зная, опять, потому что не могла быть его сестрой Дафной та, о ком рассказывал Карсингтон с таким вдохновением. И восхищением! Как будто… как будто…

— Вы влюблены в нее, — сказал Майлс, затем спохватился. Он не собирался говорить этого вслух. Он пристально посмотрел на мангусту. Она лизнула его руку.

— Влюблен? — повторил Карсингтон. — Влюблен?

— Энет! Простите. Не знаю, о чем это я думал. Не мог поверить, что вы говорите о моей сестре.

Карсингтон помрачнел.

— Но я не ожидал, что она так проявит себя в данном случае, — поспешил добавить Майлс. Он не боялся Карсингтона, но вынужден был признаться, что его взгляд настораживал. В любом случае для этого человека вредно так возбуждаться. Это сказала Дафна. — Моя сестра, конечно, отважное создание… продолжала работу вопреки всем препятствиям.

— Вы все поняли наоборот, — сказал Карсингтон, — не она проявила себя в данном случае. Это случай заставил ее проявить себя. Египет и то, что случилось с вами, дали ей шанс показать, какая она на самом деле. Она… она богиня. Настоящая богиня, а не придуманная. Она красива, смела и умна. И очаровательна. И опасна. Как и все богини, вы это знаете из самых красивых историй.

— Будь я проклят, — сказал Майлс. — Вы и в самом деле влюблены в нее.

Карсингтон не спускал с него своих черных глаз. Затем перевел взгляд на потолок каюты, затем на окно. И снова посмотрел на Майлса.

— Знаете, — сказал он тихо, — а я все пытался понять, что это со мной происходит.

Солнце садилось, когда пришла Дафна в сопровождении Нафизы. «Изида» по-прежнему двигалась вверх по реке и только с наступлением темноты, когда плыть дальше становилось опасно, должна была стать на якорь. Нил сильно обмелел. Даже днем плавание требовало от рулевого особого внимания.

Арчдейл предполагал, что они еще до ночи доберутся до Иены.

Руперта не интересовало, где они находятся или где остановятся на ночь. Он видел на подносе, который держала Нафиза, два прибора. Дафна намеревалась обедать с ним наедине.

Превосходно!

Нафиза поставила поднос и ушла. Златоцветка забежала в каюту, встала на задние лапки, обнюхала поднос и снова убежала. Не обращая внимания на забавные выходки мангусты и довольно слабые протесты Руперта, Дафна обложила его подушками. И только удобно устроив его, села сама.

Руперт не возражал. На ней был необыкновенно привлекательный костюм в арабском стиле, состоявший их широких, но неприлично прозрачных турецких шаровар, кофточки из тонкого крепа, шелкового пояса, соблазнительно задрапированного вокруг ее бедер и свободно ниспадающей шелковой накидки. На него пахнуло легким запахом ладана.

Все это выглядело многообещающим.

— Это жестокое испытание для человека, которому запрещено делать резкие движения, — пожаловался он.

— В самом деле? — сказала она. — Неудивительно, что Майлс меня не одобрил. Он наградил меня уничтожающим взглядом.

— Может быть, это выражение застыло на его лице. Несколько часов назад он так смотрел и на меня. Как ты думаешь, он подозревает?

— Я думаю, он знает, — ответила Дафна.

— Я рад, что у меня нет сестры. Иначе мне пришлось бы преодолеть свое отвращение к убийству.

Дафна занялась подносом.

— Если я правильно запомнила, тебе необходимо съесть эту тушеную баранину, обязательно выпить красное вино. Рис приготовлен в курином бульоне с луком. Немного хлеба и сыра. Фрукты. Немного…

— Я еще не могу есть, — сказал он. — Я слишком… слишком…

Ее зеленые глаза внимательно смотрели на него.

— Я хотел подождать, — сказал он, — пока мне не станет лучше. Потому что я не хочу, чтобы вмешалась жалость.

— Жалость?

— Из-за моей раны.

— Не говори глупостей, — сказала она. — Я не стала бы тебя жалеть из-за пустяковой дырки в животе.

— В любом случае я не могу ждать. И лучше предупредить тебя заранее, что я не собираюсь разыгрывать благородство. Если мне надо встать на колени и из раны снова засочится кровь…

— Не могу представить причины, заставляющей тебя становиться на колени, — сурово заметила Дафна.

— Значит, ты плохо соображаешь. Эти дела так обычно и делаются.

— Эти дела? — уже менее сурово переспросила она.

— Мне следовало сделать это с самого начала. Ты сказала, что лучше жениться, чем сгореть, а я был, как казалось, в состоянии вечной лихорадки…

Дафна опустилась на колени.

— Может быть, тебе надо выпить вина? — предложила она. — Сил у меня хватит. Я только надеюсь, что и ума тоже. Сначала я хочу объяснить. Ты не должна думать, что все это лишь вожделение.

Она, опустив глаза, смотрела на свои руки.

— Но ты мне понравилась с того момента, когда я впервые услышал твой голос, — продолжал Руперт, — когда я даже не знал, как ты выглядишь. Он казался мне восхитительным, когда ты торговалась из-за меня так, словно я был старым ковром, побитым молью. Затем мне очень понравилось, как ты посмотрела на меня. Затем мне понравилось, как ты распоряжаешься мною. Я полюбил твою манеру терпеливо или нетерпеливо давать мне объяснения. Я люблю звук твоего голоса и то, как ты двигаешься. Я люблю твою смелость, твою доброту и твое великодушие, как и твое упрямство и страстность. — Он помолчал. — Ты гений. Как ты думаешь, что это значит?

Дафна искоса взглянула на него.

— Я думаю, ты не в своем уме, — сказала она. — Вероятно, произошло заражение и сразу же повлияло на твою голову.

— Я в своем уме. Женщина с таким высокоразвитым интеллектом должна бы понять, что я влюблен. В тебя. Жаль, что ты не сказала мне об этом. Чертовски неловко было выслушивать такие откровения от Майлса.

Дафна быстро взглянула на него широко раскрывшимися глазами.

— Майлс? Он не устроил скандала из-за моей чести и не настаивал…

— Не смеши меня! Он не жил затворником, как ты. Будь уверена, он знает обо мне все. Я не сомневаюсь, что я последний человек на земле, кого он хотел бы видеть рядом со своей сестрой. Ну, может, предпоследний. Остается еще Ноксли, но не будем о них. Это касается только нас двоих, Дафна. Я всем сердцем люблю тебя. Не будешь ли так добра выйти за меня замуж?

— Да, — сказала она, — да, конечно. Мне не следовало тогда отказываться. Поверь мне, я горько сожалела о своей ошибке. Я могла бы жить без тебя, но это значило бы лишь дышать. Это не было бы жизнью.

Он распахнул объятия, и они обнялись.

— Я скучала по тебе, я так скучала. — Дафна положила голову ему на плечо. — Мы можем пожениться прямо сейчас? Я ненавижу спать одна в своей каюте.

— Мы можем пожениться сейчас же, — уткнувшись в ее волосы, сказал он. — Помнишь?

— Да, но ты должен получить приданое. — Дафна опустила руку и развязала шелковый пояс. — Это подойдет.

Он взял пояс, который был слишком тяжелым даже для большого куска шелка.

— Что ты завернула в него? — спросил он. — Камни?

— Пять кошельков, около тридцати пяти фунтов.

— Ты подготовилась.

— Конечно, — сказала она. — Когда мне что-то нужно, ничто не остановит меня. Посмотри, что на мне надето.

— Мне очень нравится, когда на тебе ничего нет, — сказал Руперт.

— Я настолько потеряла стыд, что могу воспользоваться тем, что ты слаб и ранен.

— Не так уж я слаб. — Он положил пояс на диван и провел руками по ее прекрасному телу. — Нам лучше пожениться прямо сейчас.

— Да, — подтвердила она.

Ее руки тоже не лежали спокойно. Но ее губы, эти мягкие губы, скользившие по его шее и ключице, представляли большую опасность.

Он взял ее голову и прижался к ее губам. Они были прохладными и сладкими, как турецкий щербет. И в то же время горячими, как бренди, подогретый на огне. Дафна была загадочна, как богиня, и ее власть над ним испугала бы обыкновенного мужчину.

Но он не был обыкновенным мужчиной, и сильная женщина была именно тем, что ему требовалось. Сильная, с прекрасной фигурой женщина, которая была создана для его объятий. Руперт опустил голову и провел языком по коже в распахнутом вороте ее камиз и благоухающей дорожке между ее грудями. Она вздохнула и погрузила пальцы в его волосы.

Он обхватил ее снизу и прижал к себе. Она пошевелилась, придвигаясь еще ближе. Он подавил стон.

— Тебе будет больно, — прошептала она, не отрываясь от его губ.

— Это не от боли.

При каждом движении рана напоминала ему о себе. Руперт не обращал внимания. Дафна лежала в его объятиях, его губы, ноздри ощущали ее, и он упивался ею, вдыхал ее аромат… и она сказала, что не сможет по-настоящему жить без него. Она согласилась стать его женой.

— Мы не должны повредить швы, — сказала Дафна.

— Значит, нам не следует слишком много двигаться.

— А это возможно?

— Да. — Он провел рукой по ее животу, прикрытому тонкой тканью. Развязал шнурок ее шаровар и спустил их. Погладил тонкие завитки волос и ее плоть, такую теплую и влажную, готовую и жаждущую принять его. Дафна вздохнула и потерлась о его руку, оттянула вверх его рубашку. Как всегда, это возбудило его! С чуть слышным смешком Дафна провела тонкими пальцами по его жезлу. Затем перекинула ногу через его бедро и впустила его, от острого ощущения их слияния у него перехватило дыхание.

Они оставались почти неподвижными, это доставляло еще большее удовольствие. Он ощущал, как сжимаются и разжимаются ее мышцы, и от каждого малейшего движения ее бедер по его телу прокатывалась волна наслаждения. Ощущал ласковое прикосновение ее рук, от которого по коже пробегали искры.

Руперт открыл глаза и посмотрел на нее, и они молча, словно заговорщики, улыбнулись друг другу. Так они и лежали, глядя друг на друга, тайно любя друг друга, а снаружи доносились знакомые звуки шагов по палубе, перекликающиеся голоса, там готовились причалить к берегу.

Время сладкого слияния медленно текло, как воды Нила, но вот бурный поток подхватил его. Дафна крепко ухватилась за него, подстраиваясь под его ритм. Мир померк, и все закружилось, и Руперт провалился в него, и все, что он чувствовал, было невыразимым огромным безумным счастьем.

Затем он услышал у своего уха ее голос: «Я отдаю себя тебе».

Дафна бессильно опустилась на него, он обнял ее, наслаждаясь восхитительным покоем. Странная забавная мысль мелькнула в его голове: «Мы женаты», — и он громко рассмеялся.

Эпилог

В конце июля после долгого и трудного путешествия из Египта в Харгейт-Хаус прибыли два представителя Мухаммеда Али и сообщили графу о безвременной кончине его четвертого сына, одновременно передав ему красивый ящичек с черепом его убийцы.

Поскольку в это время семья находилась в деревне, лорд Харгейт был вынужден переживать это известие молча, с чрезвычайным достоинством и в полном одиночестве.

Не желая, чтобы об этом кто-то узнал раньше его жены, его милость никому не сказал об этом известии. Он просто спустя несколько часов отправился в Дербишир, чтобы самому рассказать ей о случившемся.

Он останавливался только для смены лошадей. Он не спал всю дорогу. Он взял с собой, сам не зная зачем, ящик с черепом. Это был один из тех редких случаев в жизни графа, когда он совершенно растерялся. Он подъехал к дому в тот момент, когда Бенедикт собирался уезжать. Старший сын лишь взглянул на лицо отца и, развернувшись, вместе с ним вошел в дом.

Лорд Харгейт отвел жену в сад и сбивчиво рассказал о полученном послании.

Она только вскрикнула и, прижав к груди руки, отвернулась. Бенедикт попросил показать письмо.

Отец отдал его сыну, затем обнял жену за плечи.

Бенедикт оставил их и вернулся в дом, чтобы прочитать письмо. В доме стояла необычная тишина, как будто слуги, которым еще ничего не сообщили, чувствовали беду.

Это напомнило ему гнетущую тишину в его собственном доме после смерти его жены два года назад. Тогда он тоже как будто окаменел.

Услышав стук колес подъезжавшего к дому экипажа, судя по топоту копыт, галопом, Бенедикт подошел к окну. Это была красивая дорожная карета.

Отмахнувшись от слуг, он вышел, чтобы перехватить гостей. Его родители не могли принять их. Но лорда Харгейта могли потребовать для какого-нибудь срочного государственного дела, да и Бенедикту надо было чем-то заняться. Он оказался у входа в дом, перед которым только что остановилась карета. Он не успел сделать и шага, как дверца кареты распахнулась, и из нее спрыгнул на землю человек… и улыбнулся ему.

Брат.

Его погибший брат.

Руперт.

Бенедикт моргнул, для него это было признаком сильнейшего волнения.

— Ты не умер, — сказал он подходившему к нему Руперту.

— Конечно, нет, — ответил тот, заключая его в крепкие объятия.

Бенедикт, все еще не пришедший в себя, похлопал его по плечу.

— Что заставило тебя подумать, что я умер? — спросил Руперт после того, как все приветствия закончились.

Бенедикт рассказал о двух посланцах Мухаммеда Али, письме с соболезнованиями от английского генерального консула и ящике с головой внутри. Руперт не дослушал до конца.

— Они невероятно медлительны во всем. Полагаю, посланцы прибыли в Лондон только после того, как посетили все бордели на пути от Александрии до Портсмута. Мое письмо отцу, вероятно, идет через Патагонию. Но это не важно! Его милость сразу воспрянет духом, когда увидит, что я ему привез.

— Никаких экзотических животных, надеюсь, — сказал Бенедикт. — Он скажет, что его семья и так неплохой зверинец.

— Это не экзотическое животное, — заверил Руперт.

— И не мумии. Матери не нравится их запах.

— Как и мне. Это не мумия.

— Отказываюсь разгадывать шарады. Ты, если захочешь, скажешь мне на досуге. А мне лучше пойти вперед и подготовить наших родителей к твоему воскрешению. — Он хотел уйти.

— Это жена, — сказал Руперт. Бенедикт обернулся.

— Чья жена? — спросил он. Насколько ему было известно, Руперт никогда раньше не связывался с чужими женами, но нельзя предугадать, на что способен Руперт, особенно находясь в чужой стране, где жены обычно существуют во множественном числе, а не в единственном. Руперт мог посчитать, что этот шейх или тот бей смогут обойтись без одной их них.

— Она моя, — сказал Руперт и, понизив голос, добавил: — Она у меня в карете.

Бенедикт забыл обо всем, увидев своего якобы умершего брата. И теперь, глядя на карету, он разглядывал сидевшую там женщину. Она склонилась над книгой.

Он повернулся к Руперту.

— Она читает, — сказал Бенедикт, — книгу.

— Да, она прочитывает целые кучи книг. Большинство из них даже не на английском языке. Она талантливая ученая.

— Кто?

— Ее ум просто необъятен, — поделился Руперт, — но отца вряд ли заинтересует ее интеллект.

— Кроме того, он изумится, что женщина с умом вышла за тебя замуж.

— Да, до сих пор сам не могу в это поверить, — подтвердил Руперт. — Но это еще не самое смешное. — Он понизил голос до шепота: — Она богата.

Бенедикт моргнул во второй раз. Он знал, что отец велел Алистеру, третьему сыну, и Дарию, пятому, искать невест с хорошим приданым, ибо он отказывается содержать их всю жизнь. Но Руперта, чье место было между ними, это не касалось по той причине, что ни один здравомыслящий человек не даст денег на его содержание.

— Богата, — повторил Бенедикт. — Что же, очень рад за тебя!

— О, меня это не волнует, — сказал Руперт. — Ты же знаешь, я не разбираюсь в деньгах. Но мне не терпится увидеть выражение лица отца, когда я скажу ему об этом.

Спустя несколько часов после того как молодожены удалились в отведенные им апартаменты, в саду старший сын снова присоединился к лорду и леди Харгейт.

— Ну и ну, — сказал лорд Харгейт. — Кажется, какому-то несчастному преступнику зря отрубили голову.

— А блудный сын с триумфом вернулся домой, — подхватил Бенедикт, — женатым на умной и красивой молодой вдове, подруге кузины Трифены. С большими деньгами. — Он чуть заметно улыбнулся. Улыбки давались ему с большим трудом, не так, как Руперту, тем более за последние два года.

— Трифена будет в восторге, — заметила леди Харгейт.

— Я все удивлялся, почему вы отправили его именно в Египет, а не в какое-нибудь другое место? — спросил Бенедикт.

Его отец лишь шевельнул бровью.

— Я рад за него, — сказал Бенедикт. — Они прекрасно подходят друг другу, и, естественно, результат оправдывает средства. Наконец-то он остепенился. Теперь вы можете все внимание уделять Дарию.

С этими словами он, как обычно, тихо удалился. Родители стояли, глядя ему вслед.

— Не Дарию, я думаю, — сказала леди Харгейт.

— Нет, — согласился его милость. — Не Дарию.

Постскриптум

В августе Жан-Клод Дюваль сел на корабль, отплывавший во Францию.

С собой он вез семьдесят пять ящиков предметов древнего искусства, собранных им за последние годы. Поскольку он не включил скандальный папирус (как и ряд других предметов) в список, представленный таможенникам в Александрии, трудно быть уверенным, что Дюваль действительно наконец завладел им. Известно лишь, что папирус не попал в Лувр, а корабль, везший Дюваля и его коллекцию, пропал во время шторма у берегов Мальты.


home | my bookshelf | | Мистер Невозможный |     цвет текста