Book: Его нельзя поджигать



Холланек Адам

Его нельзя поджигать

Адам Холланек

Его нельзя поджигать

Пер. М. Пухова

Некий Дюпре, родом из Дельф, всю свою жизнь занимавшийся химией, изобрел огонь настолько быстрый и всепожирающий, что нельзя было ни убежать от него, ни его погасить... Когда стало ясно, что один человек с помощью своего искусства способен уничтожить целый флот или сжечь город, причем не в человеческих силах помешать этому, король запретил упомянутому Дюпре разглашать свой секрет и вознаградил его за молчание. И хотя король вел в то время войну, полную неудач, он боялся умножить человеческое горе и предпочитал бедствовать сам. Дюпре умер и, видимо, унес в могилу свою зловещую тайну.

Ф. М. Гримм (приведено Яном Парйндовским в "Солнечных часах")

Майское солнце в десять утра стоит уже высоко, но Юлии зябко. Она сидит у открытого окна и расчесывает свои длинные белокурые волосы магнитным гребнем: тот мгновенно и безотказно завивает их в мелкие локоны.

Солнце греет так слабо из-за множества пятен, которые покрывают его словно язвы. "Больное Солнце" так именуют это газетчики. Пресса сообщает о панике среди астрофизиков: они полагают, что немалую часть излучения крадет у нашего дневного светила некое неизвестное ранее небесное тело. Этого космического грабителя назвали "Анисолнцем"; вероятно, оно существовало всегда, просто раньше не было столь активным. Настоящий космический рак. Никому не известно, сожрет ли оно Солнце полностью и если да, то когда. Однако дети рождаются уже слабенькими, да и взрослые стали бледнее, тем не менее все против включения искусственных солнц.

Когда неделю назад, вспоминает Юлия, зажгли одно из трех, которыми располагают энергетические власти региона, одно-единственное и всего на какие-то полчаса, на улицы вышли колонны демонстрантов.

Со своего сотого - самого верхнего - этажа она отлично видела движущийся муравейник с пестрыми лоскутками транспарантов. Машины стояли, а толпа заполняла каньоны улиц, ревущая, взбудораженная, даже воздух дрожал от грохота. Никто не хочет поддельного зноя, из-за которого, по словам некоторых ученых, останавливаются сердца, сохнут почки, сминаются печени, а ребенок может задохнуться еще не родившись...

Ученые, ученые, опять эти ученые. Их противоречивые мнения, рекомендации и прогнозы. Плоды их науки: сначала дивные и удобные, но потом оборачивающиеся какой-нибудь гнусностью. Юлия восхищается учеными и боится их.

Но еще больше ей неприятен утренний холод, хотя Солнце - вот оно, в вышине, и на небe ни облачка.

Ей зябко, но она не приказывает окну закрыться. Ведь с нижних террас поднимаются изумительные, истинно майские запахи. Оргия ароматов. Стены зданий сплошь покрыты алым ковром цветов, даже ветвей и листьев не видно. К осени цветы превратятся в сочные, ароматные фрукты. Юлия их любит: и цветы и плоды. У нее романтическая натура. Из четырех стен на нее постоянно льется нежная, печальная музыка, какие-то протяжные жалобы, просьбы, призывы.

Вероятно, именно от музыки у нее мигрень, из-за которой она не пошла на репетицию. Она обращается за помощью к домашнему киберврачу. Раздевается, укладывает на кушетке в ванной комнате свое обнаженное ухоженное тело. Над головой у нее вместо потолка большое зеркало.

Но зеркала сначала не видно. Его заслоняет белая пульсирующая эмульсия. Лишь после повторенного дважды распоряжения оно является взору, и с него слетают тучи искусственных мушек. Скача и ползая по всему телу, они собирают информацию о состоянии организма. Это слегка щекочет, слегка раздражает.

Потом они возвращаются на свое зеркало. Юлия осторожно поднимается. Боль не проходит, хотя мушки не теряли времени даром: ввели своими невидимыми жалами в ее тело нужную порцию лекарств. Юлия встает и громко просит, чтобы помощнику режиссера обобщили о ее недомогании.

Она не сможет прийти, не чувствует себя в силaх.

Домашняя аппаратура должна передать ее слова в театр.

- Но его трудно застать, он все время где-то носится, все время в движении, - возражает компьютер.

- Неправда, - парирует Юлия. - Сейчас он уже на сцене, помогает режиссеру проводить репетицию.

- Ну хорошо, хорошо, - неохотно соглашается компьютер. - Но срыв репетиции... Так не годится, ты могла бы пойти, несмотря на эту свою вечную головную боль.

Юлия сердито захлопывает дверь ванной. Накинув халатик, садится у окна, недоумевая, почему ни режиссер, ни помощник не отвечают, как обычно, узнав о ее болезни, не связываются с ней по видеофону, не выражают ни сожаления, ни беспокойства. Значит, она должна сама, первая позвонить. Значит, должна.

Она выключает музыку, вкладывает в прическу танталово-кремниевый гребень-ментоприемник и слушает по пятой программе пьесы Йедренна. Она не очень хорошо понимает этого автора, зато играет в его пьесе. Пытается сосредоточиться, чтобы забыть о мигрени, но безрезультатно. Ничто не помогает от головной боли кажется, это одна из самых серьезных болезней века. Юлии хочется - ах, как хочется! - отрешиться от мира, который ее раздражает.

Сквозь раздражение Юлии пробивается неустанный рефрен, лейтмотив ее мигрени - ожидание. Обращенная обнаженной спиной к окну, тщетно пытающаяся согреть ее лучами пораженного раком Солнца, она не поворачивает головы к улице, будто боится того, что может случиться каждую минуту, - она почти уверена, что случится. Предчувствие неожиданной катастрофы. Она в этом не одинока, это обычный недуг эпохи. Каждый боится потерять свой уютный футляр. А такая потеря грозит непрерывно, висит над каждым. Чем лучше и увереннее жизнь, тем и угроза больше.

-Нам есть что терять, поэтому мы и боимся, - думает Юлия.

Всем своим существом она ощущает, что это наступит вскоре, возможно, через мгновенье. Но она не поворачивается к окну, не смотрит в пропасть с высоты сотого этажа - ее удерживает суеверный страх. Впрочем, если бы она даже смотрела, если бы высунулась при поддержке почти неосязаемой, но очень прочной защитной сетки, то никак не увидела бы профессора Натана Бронкса, наблюдающего за ней с высоты 120-этажной башни своего института.

Она ощущает на себе его настойчивый взгляд, но прямой контакт с ним невозможен. Лазерные линзы нацелены на макушку ее головы сквозь окно, отдаленное на два километра воздушного пространства.

Натан доволен прибором - он сам его изобрел.

Лазеры отбрасывают образ белокурых локонов на цветной объемный экран, и можно в любой момент увидеть светлые, измученные мигренью, затуманенные от страха и ожидания глаза Юлии.

Профессор Натан Бронкс извлекает из небольшого футляра нечто вроде ружья, собирает это "ружье" из нескольких частей. Конечно, он ничего не завинчивает. В эпоху Юлии и Натана болтов уже нет. Отдельные части соединяются в единое целое посредством электрических полей, другие крепления не нужны. Наконец ученый приставляет ствол к прикладу, заряжает магазин, размещает ружье-излучатель на эластичную подставку и начинает наводить оружие на выбранный объект. Он целится, вглядываясь в экран, на котором теснятся извивающиеся горизонтальные линии.

Когда макушка Юлии оказывается наконец в самом центре экрана, зажатая в переплетениях линий, образ стабилизируется и начинает расти. В воздухе перед окном появляются сильно увеличенная верхняя часть спины Юлии, ее гибкие плечи, родинка на шее, локоны, громоздящиеся все выше под действием магнитного гребня. Картина растет, охватывает весь вид в окно стодвадцатого этажа.

Хорошо различимы расширяющиеся и сужающиеся отверстия пор - кратеры на розовой коже Юлии, волосы, каждый из которых выглядит толстой веревкой, Кажется, будто можно за них ухватиться и, как на лианах, раскачаться и вскочить на самый верх горы натуральных белокурых волос...

Но вот в лаборатории темнеет. Поле зрения скачком перемещается внутрь головы. Пористые, как сыр, стены костей, циклопические черви мозговых извилин, во вспышках и величественном движении, медленно свивающиеся и развивающиеся, пульсирующие, озаренные красноватым светом, просачивающимся из разветвленной сети кровеносных сосудов.

Натан ускоряет процесс.

Прибор переносит его по ту сторону головы, Натан отдаляется, разворачивает объектив... и вот уже в воздухе висят голубые глаза Юлии, затуманенные болью. Одни лишь огромные глаза.

Натан улыбается. Ее глаза проясняются. В них улыбка, хотя и не видно губ. Он горд за свое мастерство.

- Неужели у тебя получится? - слышит он ее шепот.

Это Юлия. Натан хорошо ее знает, он понимает, что в ней больше любопытства, чем чувства к нему. Но он радуется, что сумел ее заинтересовать.

- Получится, - отвечает он шепотом. - Потерпи капельку.

Он рассчитывает на ее напряженность, ее растущее нетерпение. "Это мои козыри", - думает он. Картинка отодвигается и снова преображается. Глубины сознания Юлии; но вместо ее ощущений и мыслей телепрограмма, принимаемая мозговыми рецепторами девушки. Зигзаги боли нарушают целостность передаваемого спектакля, будто кто-то острым ножом вырезал из живой картины большие участки, будто уничтожал эту картину. У полураздетых танцовщиц пропадают головы, груди, ноги, фразы текста рвутся, лишаясь смысла.

"Что читает он в моих мыслях? - размышляет Юлия, - Неужели знает все, что я о нем думаю? Впрочем, он должен знать и так, я же не скрываю своего мнения..." Но она немного побаивается - ей хочется, чтобы он не знал всего, чтобы не просвечивал ее столь основательно. Его техническое искусство пугает ее и отталкивает. Этих чувств больше, чем удивления и любопытства. Впрочем, слабовато разбирается в этом профессор Натан Бронкс.

Бронкса радует сюрреализм собственного изобретения.

Он старается успокоить изображение; если это удастся, значит, он вылечил у Юлии головную боль. Еще один козырь: оказывается, актриса, хотя и разыгрывает перед компьютером нелюбовь к лекарствам, приняла изрядную дозу антидолора; следовательно, хватит ничтожного толчка, чтобы боль исчезла.

Он усиливает излучение.

Ствол начинает нагреваться. Нужно остановиться. Проклятые ограничения техники, в которой тысячи чертей и ангелов толпятся на крохотной булавочной головке, думает Бронкс. Таковы пропорции моего ремесла.

Юлия чувствует его поражение: боль усиливается.

Тогда он ставит на карту все. Он медленно жмет на рычаг координатора излучения. Экран снова разгорается, но уже один лишь экран, воздух за окном пуст, там нет даже башен родного университетского городка, нет красного поля старинных крыш, из которого взметаются кое-где гейзеры небоскребов, а иногда по синеве проплывает семейный домик-дирижабль, принадлежащий безумцам, которые полагают, что им удалось вырваться из толпы и найти кусочек свободного места на выходной...

Ствол нагревается. Натан дожимает рычаг до упора.

Это продлится мало, неслыханно мало, тогда будет настоящий триумф. Да, это рискованно: Натан сознает, что может погибнуть, распавшись на атомы, которые никогда уже не сложатся в прежнем порядке. Так и Вселенная, Натан это отлично знает, гибнет, но время ее полураспада бесконечно длиннее, чем миг скоропостижной человеческой смерти - такой, приближение которой он явственно ощущает, стоя возле своего чудесного и чудовищного аппарата.

Ствол обжигает, ладоням больно, накаляется и спуск, даже страшно к нему прикоснуться. В воздухе вновь появляется неясное, еще неустойчивое изображение окна Юлии, но ее на подоконнике уже нет. Нет ни ее обнаженной спины, ни шеи с родинкой, ни горы натуральных белокурых волос с искусственными локонами. Но времени разыскивать Юлию тоже нет.

Натан машинально определяет координаты окна, вводит их в мозг аппарата и направляет ствол на себя.

И тут же чувствует, как его тело буквально распадается в пыль, как кожа и внутренности испаряются, становятся газом. Ощущение зажаривания и замораживания - жар и холод поочередно. Но мысли еще есть, есть воспоминания, живые картинки прошлого. Наивные, но дорогие, как сказочные персонажи на обертке шоколада или жевательной резинки, притягивающие и радующие детей, мама рассказывает о Красной Шапочке, волк проглотил ее вместе с бабушкой, о мама, моя единственная, вижу тебя как живую, мы танцуем на вечере по случаю сдачи экзаменов, и я случайно опрокидываю вазу с водой на самого строгого преподавателя. Снова переживаю этот момент, опять гляжу на учителя, стирающего рукавом воду с лица... Читаю о котах профессора Йоберта из конца XX века, и мне кажется, будто я вижу этих несчастных животных, которым не разрешают заснуть. Жестокий ученый мучил их, чтобы убедиться, возможно ли мышление без регулярной успокоительной заправки сном.

- С этими кошками ничего не получилось, - заявил позднее бородатый профессор Йоберт (Натан видел его на фотографии), но одновременно сообщил о своем глубочайшем убеждении, что "сон это упражнение способности мозга самопрограммироваться, шарманка, выбирающая первую попавшуюся мелодию, чтобы потом основывать на ней серьезную умственную деятельность".

- Неужели все это правда? - спрашивала Юлия после первых же встреч, когда Натан Бронкс начал бывать на ее сотом этаже. - Тогда получается, что мы...-Фразы она не закончила: боялась, что, высказанная, та станет правдой.

- Но это действительно так, - говорил он. - Да, да. Это детерминировано и воспроизводимо, это общеизвестно и очевидно, это можно измерить и рассчитать. Все. что ты чувствуешь, я чувствую, мы чувствуем.

Во время сна во мне упражняется мозговая программа, чтобы я не забыл, что и как сделать сейчас, а что через год, через двадцать лет, даже через тысячу, если мне, целиком распавшемуся и дезинтегрированному, захочется восстановиться из этого невидимого праха...

Натан дезинтегрируется. Его уже нет в лаборатории на 120-м этаже. Нет и его образа на фоне голубого неба. Профессор Бронкс в своем нормальном человеческом облике не существует.

- Это гениальное изобретение, - говорит Юлия.

Она говорит так наперекор своему инстинктивному стреху, наперекор своему отвращению, когда влюбленный Натан внезапно появляется перед ней, принимающей ванну, будто вошел сквозь стену или сквозь потолок, спугнув жужжащих искусственных мушек с еэ стройной фигуры, которую они массажировали,

- Гениально изобретение, которое позволяет теба проходить сквозь стены, но мне было бы в сто раз приятнее, если бы ты пришел нормальным, человеческим способом.

Она не протягивает к нему рук, даже в такой знаменательный миг. Не изъявляет желания прижаться к его груди. О поцелуе же Натан Бронкс не смеет и мечтать. Ее оценка рождена лишь отвращением и страхом. Она ощущает его величие и необычность, ничего больше. А эти величие и необычность ей чужды и могут привести к роковым последствиям. Ей кажется, что ее предчувствия начинают осуществляться.

- Нет, нет, - кричит Юлия, поспешно вылезая из ванны и накидывая халатик. - Не приближайся ко мне, Натан. Если ты прошел сквозь стену, то как же ты можешь быть прежним Натаном Бронксом?

Он отступает: в ее словах правда. Он боится приблизиться к ней. Думал, она придет в восторг от такого выдающегося достижения, а теперь ничего не понимает.

- Как можно требовать, чтобы женщина тебя любила, - говорит в раздражении Юлия, - когда ты как ни в чем не бывало проходишь сквозь стены или потолок? Сначала тебя нет, а когда я уже думаю о самом худшем, ты тут как тут. Пойми меня правильно. Я с детства боюсь привидений, боюсь всего сверхъестественного, стараюсь не верить во всякую чертовщину" Пойми меня. Пойми же меня наконец.

- Но я ведь никакое не привидение.

- Я не знаю, как они выглядят. Никто их никогда не видел... То есть никто, кроме меня. Привидение, конечно, сумеет пройти сквозь стену. Так, как это сделал ты. Никто из нормальных людей этого не умеет, только ты. Зачем тебе быть ненормальным?

Он смотрит на нее, все еще испуганную, но уже успокаивающуюся, кутающуюся в халатик и поправляющую высокую золотую прическу - на Юлию сладостную и желанную. И, чтобы ее шок побыстрее прошел, напоминает, как она когда-то, в самом начале, говорила ему; "Ты такой обычный, заурядный, как тысячи других... С какой стати я должна тебя выделять, за что любить?"

- Ведь говорила? - настаивает Натан.

- Неправда, - обрывает она его, - ты меня просто не понял. Ты вообще не понимаешь женщин. Я так говорила, чтобы тебя подразнить, чтобы стать твоей музой. То есть не совсем музой, но кем-то в этом роде. Просто хотела подстегнуть немного твое самолюбие. Поддразнивала тебя...

Они познакомились в бассейне. Он был там впервые в жйзни, потом из-за нее стал ходить часто. Она плавала, по ее словам, чтобы фигура была стройной, а движения плавными. Это ее профессиональная обязанность, долг перед специальностью, в которой телесная гибкость превыше всего. Впрочем, она тут же призналась, что еще ей нравится, когда на нее смотрят, причем не только мужчины, но прежде всего женщины. У нее никогда не было подруг. Еще в школе девочки терпеть ее не могли за ее упрямство и вспыльчивость. Дразнили ее, все время над ней смеялись.



- Они даже били меня, за волосы дергали. Да и сейчас коллеги меня ненавидят. И это вовсе не зависть.

Ей всю жизнь хотелось подругу, она часто говорила об этом. И он начинал ревновать ее к женщинам, помимо мужчин, у которых она неизменно пользовалась успехом. Такие, как профессор Натан Бронкс, увивались за ней толпами. "Пустое, примитивное существо", - говорил он себе, стараясь забыть о ней, однако каждая такая попытка тут же пробуждала в нем противоположную реакцию. Это было иррационально, необъяснимо, но ученый превратился в раба легкомысленной, капризной актрисы. Рабство такого рода легко перерождается в яростный бунт.

Он подарил ей одно из своих второстепенных изобретений - хотел произвести впечатление, изумить ее наивную душу. В ее распоряжении оказался бинокльидентификатор, прибор, который постоянно следил за Натаном Бронксом. Стоило ему выйти ив дому и появиться из-за угла своего небоскреба, как бинокль, направляя движения Юлии, заставлял ее подойти к окну.

Необыкновенно чувствительная система электромагнитных датчиков обнаруживала присутствие Бронкса на расстоянии до десяти километров; передатчик бинокля немедленно ощупывал его направленным излучением; приемник преобразовывал отраженный сигнал.

- Идет! - уже вскоре радостно восклицала Юлия, глядя в бинокль на своего необычного поклонника и видя, как сильно он к ней спешит, как покупает для нее цветы и конфеты, как вскакивает на движущийся тротуар, втискивается в ажурные кабины подъемников, лишь бы поскорее преодолеть расстояние, которое их разделяет...

Однако после нескольких подготовленных таким образом свиданий актриса приняла его холодно, будто впервые увидела.

- Я больше не хочу подчиняться твоим идиотским биноклям. Это террор. Да, да - ты меня терроризируешь, заставляешь собою интересоваться. Мне это неприятно. Меня угнетает твоя наука и твоя техника.

Его поразила правда ее слов. Правда не о ней, а о нем. Что касается ее, то он просто подумал, что с ней придется нелегко, когда они будут вместе - а именно к этому он столь упорно стремился.

"Ну и жизнь мне предстоит с этой ведьмой", - сказал он себе, но бинокль послушно забрал. "Технические выкрутасы, - думала Юлия, - что он еще умеет? Обычный, зауряднейший человек, который своими фокусами хочет покорить мир, хочет властвовать над людьми..." Ей стало даже немного жаль этого забавного человечка. Однако с тех пор она всегда ожидала его с нетерпением; оно усиливалось, когда он опаздывал, либо, поглощенный горячкой творчества, которую она считала идеей фикс, не приходил вообще.

- Ты сама хотела, чтобы я был необычным, - говорит Натан. Она сидит, слегка утомленная, и кутается в халатик - белый, словно сшитый из облаков. И надувает губки.

- Ты опять терроризируешь меня своей наукой. Думаешь, если кто-то проходит сквозь стены, так я стану на него молиться?

- Никто не проходил сквозь стены. То, что я сделал, это достижение, колоссальное достижение. Не понимаешь? Я же объяснял, что такое дезинтеграция, я рисковал...

- Он рисковал! Да я только об этом и слышу! Как ты будешь рисковать своей жизнью, какая это ужасная опасность - разложить свое тело на атомы, превратиться в невидимое облако и направить его сюда, на мой сотый этаж... А теперь ты снова сложил свои атомы вместе, и вот ты здесь, и раздражаешь меня своим унылым видом. Как же это низко с твоей стороны! Как же ты изощряешься, чтобы меня подчинить!

- Но я действительно рисковал, - стонет Натан.- Мне было ужасно больно...

- Но сейчас-то уже не больно?

Натан молчит. Он сидит на низенькой скамеечке и бесится от разочарования: перед ним его драгоценная Юлия, но он опять не понимает ее. Неужели она так ограничена, так поверхностна? Неужели она, как и другие актрисы, реагирует только внешне, умеет лишь подражать и ничего больше? Почему она не понимает, что он действительно рисковал ради нее жизнью и что его эксперимент знаменует начало новой эпохи?

- Юлия, дорогая, - объясняет он торопливо. - Сегодня после дезинтеграции мне удалось перенести живое существо сюда, к тебе и ради тебя. Да, это всего два километра, всего доли секунды на дезинтеграцию, а потом реинтеграцию здесь, у тебя в ванной. Но уже завтра я перенесусь на Марс или переправлю туда других, а послезавтра..

- Послезавтра! Да кто будет тебя слушать? А вдруг послезавтра ты вообще ничего не сможешь?

Натан задумывается. Он опять не совсем правильно ее понял. На миг ему показалось, что она разгадала его замыслы, зато скрытого в ее словах предупреждения он не воспринял. "В сущности, - думает он, - если тщательно подготовить эксперимент, если доверить свое тело дьявольски точным манипуляторам автоматов, а управление поручить Большому Компьютеру, риск действительно станет ничтожным".

Он повторяет это вслух, сравнивая свои автоматы с искусственными мушками, обследующими или массирующими ее тело.

- Прекрасно! Значит, твоего любимого риска уже нет? Выходит, ты меня шантажируешь и обманываешь уже сейчас, пока мы еще не вместе! Что же будет, есди мы действительно будем вместе? Нет, мне не нужны привидения и лгуны, не нужны шантажисты, не нужны каскадеры и прыгуны на Луну...

- Каким же я должен быть? - спрашивает Натан, почти успокоившись.

- Ты не должен быть непонятным и недосягаемым.

Он протягивает к ней руки - она его снова отталкивает.

- Юлия! - восклицает он. - Наконец-то мне всe cтало ясно! Я сделаю так, чтобы ты меня понимала лучше.

- Но тогда я стану другой, не такой, как сейчас. Разве тебе нужна другая?

Юлия смеется - ей весело, как на репетиции. Ей приятно, что великий ученый Натан Бронкс стоит перед йей на коленях.

Это уже совсем другая Юлия.

Головные боли исчезли, она уже не зачесывает так высоко свои волосы. Ее раздражает магнитный танталово-кремниевый гребень. "Проклятые механизмы!" восклицает она при виде этого невинного инструмента. Зато никогда не говорит Натану, что он невыносим.

Она ежедневно приглашает его к себе, сама приготавливает еду и напитки, сама накрывает на стол, даже убрала из квартиры всех роботов.

- Проклятые механизмы! Это они разлучили нас! - восклицает она при виде рукотворных созданий, лежащих в кладовке с многочисленными конечностями, задранными вверх. Они похожи на дохлых ежей.

Теперь она постоянно намекает на то, что, несмотря на определенные различия в характерах, пристрастиях и взглядах, они с Натаном могли бы быть вместе всегда. А почему бы и нет? Она могла бы проводить с ним хоть 24 часа в сутки, лишь бы он позволял ей выступать в театра и кино, а время от времени уделять друзьям пару часов.

- Ведь это коллеги, - объясняет она. - Ты же знаешь, что такое коллеги. Они как очень нужные, но совершенно безразличные вещи. Их полезно иметь, и приятно иногда пользоваться.

Натан внимательно наблюдает за ней. Он опасается, что все эти новые качества такие же поверхностные, как и прежде, что она все та же, непостоянная и изменчивая, таящая в себе угрозу для планов Натана. Казалось бы, ему следует ликовать, поскольку она хотя бы внешне другая, но он все время ощущает обман сознательный или невольный. А главное - никак не забудет того, что случилось, прежде чем он заманил ее к себе.

Тогда он связался с Большим Компьютером и попросил, чтобы тот управлял подготовкой дезинтегратора к новому эксперименту. И лишь в этот момент, хотя на себе уже и экспериментировал, он осознал беспрецендeнтную бесчеловечность своего изобретения. Бесчеловечность, как ему показалось, вызванную техническим процессом.

Самому ему были настолько близки различные изобретаемые устройства, что он чувствовал себя как бы колесиком в каждой созданной машине, ее неотъемлемой частью, В этом чувстве общности со своими конструкциями скрывалась безмерная скромность творца, которою он гордился. И вдруг его потрясло, что опыт должен состояться на ином, отличном от него существе, вовсе не ощущающем себя колесиком механизма.

А ведь приборы прежде всего полностью убьют тело, разрушат естественную человеческую структуру...

Он сказал, что жаждет показать ей свою лабораторию и для этого приглашает ее к себе. Это была гнусность, которой Натан Бронкс никогда себе не простит, заноза, на всю жизнь застрявшая в психике.

А Юлия сидит себе и с теплой улыбкой, будто хочет его приласкать, говорит:

- Хорошо, я согласна, только скажи, разве ты, после всех этих опытов с исчезновением и восстановлением, когда ты появлялся у меня словно "бог из машины", разве ты все еще настоящий человек? Лучше признайся сам, признайся же наконец, а то мне все время кажется, что ты...

Аппаратура, включенная в эту долю секунды, начинает смертоносный процесс уничтожения того самого тела, которое будило в душе Натана столько радости, желания и надежды. Нет Юлии вообще, и его Юлии тоже нет. Сначала электромагниты самым подробным образом записывают на плоскости большого экрана структуру ее организма, затем тщательно переводят в числовые символы и уравнения все, что всего минуту назад слагалось в живое существо.

Композиционный экран, конечно, не отражает всей Юлии со всеми ее сложными составляющими. Ничего подобного. Дезинтегратор, подчиняясь командам Большого Компьютера, как бы заглатывает Юлию: разбирает ее на элементы в естественном, соответствующем ее натуре порядке, раскладывает их по полочкам компьютерной памяти.

Перед глазами Натана по экрану проплывают в виде образов и символов лишь те важные параметры тела Юлии, которые необходимо контролировать, а в случае нужды модифицировать так, чтобы они отвечали его мечтам о возлюбленной.

Натан в шоке, он действует машинально, пытаясь заглушить отчаяние от безвозвратной потери. Он отчетливо сознает, что никогда уже не увидит той, прежней Юлии.

Он говорит спокойно, хотя его и трясет:

- Дай ее гормональную систему. Быстрее! Как работает гипоталамус?

На экране шеренги чисел: словно номера лотерейных билетов. Некоторые Натан выбирает, но большинство отбрасывает.

Этим по-научному быстрым и безотказным способом он просматривает всю информацию о прежней Юлии,

Однако он сомневается, полное ли это знание. "Ведь наука, - думает Натан, - использует аналогии - то, что одинаково в разных объектах. В жизни же мы ценим индивидуальность, то есть то, чем эти объекты отличаются друг от друга. Эту величину весьма трудно закодировать; в другом человеке нас привлекает в первую очередь неизвестное. Порядок, хотя он и необходим, устанавливается всегда по-разному. Любимая должна быть тайной. Окончательное узнавание - это конец любви..."

Ему хочется пустить события вспять.

Большой Компьютер над ним издевается, Натан Бронкс с пятого на десятое выслушивает его советы,что и как следует в Юлии изменить, чтобы ему, Натану, была как раз впору.

"Но что значит впору? Какой я на самом деле? Сколько личин, сколько масок мне пришлось бы с себя сорвать, чтобы доискаться до собственной сущности? И возможно ли это в принципе? Когда я убивал себя, чтобы потом воскресить, я об этом не думал. Речь шла лишь обо мне, и было очевидно, что моего знания о себе достаточно для полной реинтеграции. А сейчас?.."

- Не знаю, как быть. Если изменения необходимы, - говорит он Компьютеру, - то пусть будут поменьше. Проследи, чтобы они были минимальными и только те, что мы запланировали заранее. Никакой импровизации.

- Положись на меня. Я знаю вас обоих лучше, чeм ты.

- Не заносись. Ты все мне показываешь?

- Понимаю, уже не помнишь. Уже не воспринимаешь полной картины. Это нервы шалят.

- Да, я что-то забыл, но ты же не станешь меня обманывать!

- На понимаю слова "обманывать".

- Хорошо, хорошо, поехали дальше. Показывай в той последовательности, которую я наметил заранее. Тогда я мыслил четко, это сейчас что-то расстроилось.

- Почему же ты этого не предвидел?..

Компьютер показывает ему Юлию, но Натан Бронкс, который на протяжении последних месяцев напряженно трудился ночами, подбирая органические соединения для улучшения характера девушки, для переработки ее генотипа и фенотипа, не испытывает ни тени радости от своего изобретения, от своих творческих достижений.

Будто их никогда и не было, исчезли радость и гордость за создание способа мгновенного перенесения человека в произвольное место и метода максимального изменения тела и психики, о которых с древнейших времен мечтало человечество. Исчезли в тот миг, когда женщину, которую он любил и о которой мечтал, математика, химия и физика превратили в процессию мертвых символов.

Чудовищно - из этого изнеженного, но дивного тела, из этого нервного бойкого нрава, из открытой улыбки, из метких насмешек и колкостей, из глаз, губ, из слов и жестов родилась пугающе сухая, но ясная и простая вереница формул и диаграмм. Абстракция вытеснила пульсирующую, буйную жизнь...

Ты лжешь, Натан. Все было не так.

Юлия не просто исчезла, ее грубо, насильно превратили в абстракцию. Вспомни, как она мучилась и боролась, Ну давай, вспоминай скорее!

Что это, снова Компьютер?

Натан теряет чувство реальности. Он видит черное жерло дезинтегратора, видит, как Юлия - живая Юлия! - распадается, теряет кожу, становится красной бесформенной плотью, расползающейся на части, рассыпающейся в прах, в розовый туман, в ничто.

Даже Натану не верится, что человек способен превратиться в череду диаграмм. Даже ему, хотя он сам через это прошел. Сам себя изничтожил и воссоздал заново с помощью своего изобретения и при участии Большого Компьютера.

Он не помнит уже, как разваливался в клочья, в пыль, не помнит боли этот момент словно вырезан из памяти скальпелем. Даже в обычной жизни человек не ощущает своей тождественности во времени - в различные моменты он был как бы разными людьми. Собственное прошлое нередко представляется опытом кого-то очень близкого, но другого. Мотивация прошлых поступков почему сделал так, а не иначе? не всегда очевидна. Сегодня, возможно, все было бы по-другому...

"Тот ли я самый, что и вчера, после дезинтеграции и воскрешения, или уже другой? И если другой, то насколько? И какой будет Юлия?.."

Натан снова и снова изменяет состав ингредиентов, которые аппаратура должна ввести в жизненные системы Юлии. И часто ошибается, вызывая негодование Большого Компьютера.

- Это не тот чертеж! Ты же хотел другой! Что ты делаешь!?

Большой Компьютер, кажется, тоже охвачен растерянностью и страхом.

- Не тот, ты прав... Она всегда была обидчивой. Или притворялась. Такая мне не нужна, верно, мы планировали другое.

- Опять ошибка! - возмущается Компьютер.

- Погоди, - отвечает Натан, с трудом беря себя в руки. - Неужели снова неправильно?

И включает микровычислитель, контролирующий программу.

- Ты мне не веришь? - удивляется Большой Компьютер. - Я же никогда не ошибаюсь.

- Но и с тобой может что-нибудь случиться, разве нет?

- Со мной? Никогда. Внутренняя иерархическая сеть корректирующих и запоминающих устройств этого не допустит.

- Ну, на всякий случай...

- Как хочешь. Но это затянет операцию. Не забудь, время интеграции ограничено. Если замешкаешься, Юлия нe воскреснет. Ты ведь так называешь повторную интеграцию, верно?

- Солнце гаснет, - прерывает сеанс Большой Компьютер.

- Пусть гаснет, - говорит Натан, - это меня не касается. Быстрее работаем дальше.

- Ну, естественно...

Временные ограничения особенно тяготят Натана, беспокоят его все больше. Он торопится, ошибается снова и снова, поспешно исправляет ошибки, даже не ная, не допустил ли новых неточностей. Эксперимент все больше выходит из-под контроля, а Натана все сильнее донимают воспоминания о начале этой жестокой затеи, в которую он втравил ее и себя. Нельзя сказать, чтобы это было честной игрой.

Детальные чертежи перестройки уже подготовлены. Высокие и изящные, почти целиком прозрачные роботы-лаборанты засасывают разноцветные жидкости в свои длинные, гнущиеся во все стороны пальцы-шприцы. Символы на чертежах - это пока лишь символы, но уже через минуту они воплотятся в полноценную жизнь. Разноцветные пальцы роботов введут все изменения в человеческое тело, в человеческий характер. Натан знает об этом, и это самое страшное.

Сейчас пальцы подняты вверх, роботы ожидают распоряжений. Объект операции скоро появится. Все ждут Юлию - роботы. Большой Компьютер и Натан, пока еще с гордостью. Пока еще с радостью, но и с ужe зарождающимся беспокойством.

Он вглядывается в свой бинокль - в прицел дезинтегратора. После краткого поиска тот нащупал квартиру Юлии и показывает ее Натану.

На лице профессора проступают красные пятна.

Юлия как раз переодевается после возвращения со спектакля.

Она стаскивает с себя кружевные одеяния. Натан всматривается в пантомиму бессознательных, почти автоматических движений; Юлия не подозревает, что за ней наблюдают, поэтому ее движения еще живее, еще достовернее, чем на сцене.

Он видел ее в фильмах и театральных представлениях и всегда искренне ею восхищался. Затаив дыхание, следил за ее искусством перевоплощаться, вживаться каждый раз в новый образ, в котором, однако, всегда присутствовала ее почти неуловимая, но подлинная сущность. Играя разных героинь самых различных пьес, она всегда оставалась собой.



Но сейчас, совсем одна, не сознающая того, что случится спустя мгновение, не ожидающая ничего и никого, она была собой в максимальной степени.

- Разумеется, - объяснял он ей когда-то, - человек всегда меняется рядом с другим человеком, он постоянно играет новые роли, в зависимости от людей, с которыми сталкивается. Лишь когда он один, вдали от посторонних глаз, у него проявляются собственные черты, он становится сам собой.

- Неправда, - возражала тогда Юлия, - я не становлюсь собой, даже когда остаюсь одна. В этом случае во мне пребывают как бы две личности, с совершенно разными качествами, намерениями, мечтами. Даже не две, а сразу несколько, и все они - это я, хотя они и отличаются друг от друга. У тебя никогда не бывает такого ощущения?

Разглядывая ее через прицел, он вспоминает тот разговор и не может противиться впечатлению, что наблюдает сейчас сразу за несколькими Юлиями. "Сколько соблазнительных Юлий обрушилось на мое воображение? Сколько Натанов смотрит в эту минуту на мою Юлию?.."

Чтобы отогнать эти мысли, он включает дезинтегратор. Магнитные присоски заставляют Юлию приблизиться к большому шкафу - там тщательно замаскированная камера распада. Девушка, почувствовав - не cразу, а сделав уже несколько шагов, - неодолимую силу, распространяющуюся со стороны шкафа то ли волнами, то ли импульсами, начинает сопротивляться.

Сначала она действует инстинктивно, но стрелка на шкале напряжений поднимается все выше и выше, выскакивают цифры, показывающие силу сопротивления. Натан - совершенно напрасно - ускоряет процесс. Его нервы берут верх над рассудком. Из-за них может провалиться весь эксперимент или, что еще хуже, может погибнуть Юлия. Погибнуть бесповоротно. Но его пальцы словно приросли к акселератору: он не в силах их оторвать.

Юлия упирается все отчаяннее. Полураздетая, босая, она скользит по полу, хватается за различные предметы, лишь бы только совладать с растущим притяжением, которое сжимает ей тело, душит ее, лишает дыхания, давит на череп, угнетает мышление. Но борьба ни к чему не приводит - вещи, за которые она держится, вместе с нею приближаются к шкафу. Его дверцы распахнуты. Юлия, несомненно, видит в эту минуту то же самое, что видел Натан, когда дезинтегрировал себя черное жерло камеры, разверстое, растущее с каждой секундой. Это устрашает сильней, чем непреодолимое притяжение: это образ неминуемой смерти.

Камера надвигается, Юлия стонет, упирается и стонет, потом зовет на помощь, наконец, кричит как маленький ребенок, вырванный внезапно из сна, разбуженный, осознавший большую опасность. Натан по опыту знает, что ей совсем не больно, что она испытывает лишь странное ощущение бессилия, ощущение скорой потери сознания, а физической боли - ни капли. "Именно физической, - говорит себе Натан. - Но единственная ли это форма страдания?.."

Она все еще сопротивляется. Лицо ее искажено, некрасиво, волосы всклокочены, пот выступил на лбу, на шее и на груди.

- Нет! - кричит она. - Не-е-ет!..

Она уже понимает, что это Натан втягивает ее в опыт, которым недавно хвастался. Нет, она не боится эксперимента, она вполне доверяет гению ученого. Единственная причина этого доверия - восхищение перед наукой. Но ей совершенно не хочется в его лабораторию на 120-м этаже. Конечно, ей лестно, что он влечет ее к себе силой; ей доставляет удовольствие факт, что столь выдающийся ученый жить без нее не может. Но тем больше он ей противен, все больше невыносим, растет ее инстинктивное отвращение к этому человеку, отвращение - как он бы определил - прямо пропорциональное его желанию ее завоевать.

Кто знает, как бы пошло, если бы он не увивался вокруг нее, если бы сейчас не прибегнул к силе. В ее отчаянном сопротивлении больше бешенства, чем страха; она еще не подозревает, каковы размеры насилия, которые запланировал он, обезумевший от любви и желания.

Она видит его на экране, который он подарил и который включается и выключается по ее мысленному приказу. Она видит его, хотя даже не прикасалась к выключателю.

- Тебе нечего бояться, - говори он. - Я не сделаю тебе ничего плохого. Я это испытал на себе.

Только теперь она окончательно понимает, о чем идет речь.

- Прикажи своей нечистой научной силе - пусть от меня отстанет! О, как я тебя ненавижу!..

Натан колеблется; вот-вот прекратит эксперимент, который ему самому уже неприятен, будет умолять о прощении, каяться, плакать. Его колени сами подгибаются, он уже просит:

- И тогда ты полюбишь меня?

Он с трудом отрывает пальцы от акселератора.

Юлия снова свободна, спасена от его насилия,

- Шантажист! - кричит она. - Растерзай меня на части, развей в прах, брось на ветер, распавшуюся и уже несуществующую! Убей меня, но по-твоему не бывать. Не останусь с тобой. Никогда.

В конце этой фразы Натан возобновляет операцию. Главным образом потому, что за несколько секунд свободы Юлия успела добежать до видеофона и включить аварийную сигнализацию.

Пронзительный свист.

Сирена, как электродрель, всверливается в мозг. Времени нет. Вот-вот появится охрана.

Натан ускоряет процесс. Он ощущает извращенное удовлетворение, наблюдая, как девушка теряет силы, как все ближе ее как бы пустое, одрябнувшее тело к зияющему жерлу дезинтегратора.

Еще несколько мелких препятствий. Юлия хватается за тумбочку, та опрокидывается, хрустальные флаконы летят на пол, разбиваются вдребезги. Ее тело, болтающееся в воздухе, втягивается в черное отверстие. Ошеломленно глядит Натан на ее чудовищно деформированное тело, искривленное лицо с вдавленными в череп носом, ртом, ввалившимися глазами - они без глазных яблок, остались одни глазницы. Спина выгнута, словно ураганом вдавило в нее грудную клетку и сломало позвоночник.

Ему вдруг становится страшно за результаты опыта. Экспериментируя на себе, он знал наизусть все технические тонкости операции, знал даже, в какой точно момент погаснет сознание, побаивался этой минуты, но ждал ее, ибо хотел выяснить, что бывает, когда умираешь, сохраняя, однако, надежду на воскрешение.

С другой стороны, животные дурели от страха, когда их бросали в камеру. Но ими руководил могучий инстинкт самосохранения: ни одно из них не погибло до момента распада, все они боролись до конца. Досрочная гибель была бы необратима.

Однако можно ли поручиться, что Юлия уцелеет, вернее, возродится? Вдруг она так испугалась, что впала в шоковое состояние, из которого уже не будет возврата?..

Впрочем, она, несмотря на свое отчаяние, еще в полном сознании. Об этом свидетельствует тот факт, что непосредственно перед тем, как ее втягивает в дезинтегратор, она ухитряется каблуком туфельки, которую держит в руке, вдребезги разнести экран, на котором видит его, склоненного над распределительным табло... Его, согнутого вдвое, вперившего горящий взор в действо, которым командует. Мерзкого, как горбун, с лицом коротким, застывшим и исказившимся. Он кажется маленьким, черным, будто горел и обуглился и оттого стал меньше, будто уже при жизни перестал жить.

- Дьявол! - шепчет она. - Дьявол...

Потом ее сознание угасает: он отчетливо это видит по желтому сигналу, который постепенно закрывает ей лицо начиная со лба. А следом за желтизной экран словно взрывается хлещущей кровью.

Он невольно заслоняется от этого взрыва, а потом остается один лишь туман, клубы тумана, которые отрезают и полностью уничтожают голову, разрывают шею, закрывают плечи, грудь - грудная клетка уже не колышется. По-детски рыдая, он смотрит, как она покрывается белым, исчезает.

Он знает, что в распадающейся материи еще сохранились остатки структуры, что Юлия находится сейчас как бы в большом, очень длинном туннеле, и ей кажется, что она маленькая девочка, которую подхватывает ветер и несет вдоль оси цилиндрического пространства...

Он всегда с увлечением наблюдал за исчезновением структуры существ, подвергнутых дезинтеграции. Животные казались в этом состоянии неуклюжими, то и дело падали, чувство равновесия им изменяло.

Натан глядит в окуляр прибора, которому дал название гипотетического отражателя предсмертных видений. Это всего лишь попытка интерпретации слабеющих, теряющих нормальный потенциал мозговых токов, попытка их образного истолкования. Возможно, изобретатель чуть обманывает себя. Или ошибается, или даже фантазирует. Слово "фантазия" больше всего устраивает Натана: профессор смотрит, как Юлия исчезает, и вдруг, когда ее уже нет, когда на экране остается лишь черное жерло дезинтегратора, начинает лихорадочно нажимать механизмы возврата. Экран слепнет.

- Что ты делаешь, профессор? - говорит Большой Компьютер, - Дорога назад для нее закрыта.

Натан, по-видимому, не слышит.

- Она уже не существует в прежнем облике, - терпеливо объясняет Компьютер.

Натан и сам знает, что Юлии нет вообще, что она отражена лишь в схемах, которые, ожидая его действий, неторопливо проплывают по вспомогательным экранам.

Он знает свою программу, машинально задействует интегрирующее оборудование. Интегратор недовольно шумит и гудит, его заедает, будто у него есть возражения против воскрешения Юлии.

Натан смотрит на воскрешенную. Ее тело покоится на большом столе-саркофаге, прикрытом прозрачной крышкой. После всех манипуляций, после споров с Большим Компьютером, после коррекций с экранов одна за другой исчезают теперь уже ненужные схемы. Гудят лишь магнитные помпы, которые из незримых составляющих сложили это любимое тело.

Девушка сладко спит. Ему отлично знакомо это чувство чудесной усталости после воскрешения, через которую пробивается пульсирующее сознание жизни, существования, бытия на этой земле. Он знает, как в этом состоянии приятно спать, какие при этом цветные, вещие сны.

Он смотрит на девушку, которую так хорошо знал и которую любил, и ловит себя на том, что думает о ней "девушка", а не "Юлия". Девушка. Тело точно такое, но построенное заново. По старому образцу, с самыми мельчайшими подробностями. От всех модификаций, которые они с Большим Компьютером хотели ввести в ее психику, он отказался. Конечно, их нет вообще.

- Да, все изменения ликвидированы, - подтверждает Большой Компьютер; Натан задал ему вопрос, ибо все еще не вполне себе доверяет.

Значит, это прежняя Юлия, но сотворенная заново. Чужая. Предыдущая жизнь загублена. Он в полной мере сознает преступность своего эксперимента, недопустимого насилия по отношению к другому человеку. Он помнит и переживает вновь все обстоятельства преступления, и они все больше отдаляют его от девушки, лежащей на операционном столе.

Роботы с поднятыми вверх манипуляторами, похудевшими пальцами, теперь уже ненужными, стоят возле стола, словно вокруг жертвенного алтаря.

Натан боится пробуждения Юлии. Он воссоздал ее память с абсолютной точностью: она не может не знать, что с нею произошло.

Неизвестно, сколько времени он сидит, и смотрит, и думает. Смотрит и весь как бы превращается в созерцание и ожидание.

Он даже не сразу сознает, что она уже сидит, что она в полном сознании и видит его, и тем не менее ласково улыбается.

- Ты знаешь, Натан, - она говорит "Натан", хотя раньше избегала называть его по имени, - я чувствую себя изумительно. Как никогда раньше.

Профессор Натан Бронкс не отзывается, ему страшно. Он не может говорить, и хорошо, что не может.

- Натан, - просит Юлия, - помоги мне слезть отсюда, помоги одеться. Слышишь? Помоги мне. Я чувствую себя превосходно. Ну же, Натан.

Натан Бронкс действует как во сне. Он не знает, подает ли ей что-нибудь, помогает ли одеваться...

- Знаю, я воскресла, Натан. Я всегда верила в твой гений. И сейчас верю. О, я прекрасно помню, что ты сделал со мной, как я боролась против твоей силы, насилия, но по сути своей это твое насилие, это насилие...

- Тише. - Он закрывает ей рот ладонью. - Замолчи, не говори, не хочу.

Она смотрит на него удивленно, в ее глазах попрежнему нежность,

- Я помню каждую мелочь,- повторяет она настойчиво, отталкивая его руку, - помню отлично и не осуждаю тебя за это. Натан, пойми, я...

- А если уж говоришь, то говори правду. Почему ты меня боишься? произносит он наконец. - Не бойся меня. Не раболепствуй. Зачем этот подхалимаж?

Но он не верит, что она способна не испытывать страха, решиться на откровенность в этой инквизиторской обстановке. Вот стол-гроб с откинутой крышкой, рядом роботы-операторы, которые ее воскресили, внизу, глубоко под землей, расползлись в разные стороны могучие корни чудовищного мозга Большого Компьютера, который играл в этом воскрешении не последнюю роль, а перед нею сидит сам палач.

- Чего мне бояться? - спрашивает она. - Я говорю правду, говорю то, что чувствую. Я понимаю твой ужас, твои сомнения, твое неверие в мою правдивость. Ты считал меня просто примитивной куклой, актрисой, которая поверхностно знает других, а себя не знает совсем. Ты ошибался, я не такая, Я не боюсь тебя и не питаю к тебе обиды, Натан.

- Дезинтегратор тебя убил, а синтезаторы построили заново, - говорит он.

- Знаю. Но это не мешает мне ясно ощущать жизнь - так ясно, как никогда, ничем не вредит моей личности. За что же мне на тебя обижаться? Ты убил мое тело, но я воскресла с тем же сознанием, с той же памятью, я нисколько не изменилась.

- Но раньше ты говорила со мной по-другому.

- По-другому?..

Юлия убеждена, что всегда была точно такой же, что и ее отношение к Натану осталось прежним...

- Я всю жизнь хотела тебя полюбить. То, что мешало этому, находилось не во мне, а в тебе.

Он встает, вновь глядит на нее с ужасом и удивлением: Она совершенно чужая. Столь радикальных перемен он никак не предвидел. Ведь сам он после экспериментов не изменился вообще, каждое воскрешение возвращало его в то же самое состояние, в котором он умирал.

Чужая Юлия.

Ее хорошее самочувствие его вовсе не радует; ему полностью безразлично, что она думает в действительности.

Его приводит в отчаяние ее реакция на исследование, которое он на ней произвел. Он чует обман. И чем больше подавляет угрызения совести, тем больше они его беспокоят; его гложет неизгладимое чувство вины. Он не в силах вернуть Юлии прежний облик. Ее настроение раздражает, тело отталкивает, ее лицо - это маска пустой, искусственной куклы. Намного более искусственной, чем когда бы то ни было. Что за заслуга принудить такую к подчинению, растоптать ее, оскорбить, разве можно любить такого человека, раба, безвольное полужизотное, как ее уважать, любить, терпеть в повседневных хлопотах?

- Я пропустил тебя через эту мясорубку, ты подыхала у меня на глазах, подыхала словно животное...

Она подскакивает к нему с живостью, какой он раньше не замечал, и закрывает ему рот ладонью. Теперь уже он отталкивает ее руку. Она ему противна.

- Да, я пропустил тебя через мясорубку, это уже не ты, тебя нет, нет.

- Ничего во мне не изменилось. Это правда - как ты можешь не верить. Когда ты рассуждал о своей гениальности, работая с животными, и даже когда сам решился на это, я в твою гениальность не верила. Недооценивала ее. Но когда на себе испытала метаморфозу - смерть и потом возрождение, я поняла, какой ты на самом деле. Поняла, чего ты стоишь и сколько тебе пришлось вытерпеть. Ведь ты хотел, чтобы я и не менялась и изменилась. Чтобы изменилась по отношению к тебе, чтобы лучше к тебе относилась. И вот я прежняя, но лучше прежней. И мне безразлично, добавил ли в мое тело или в мою душу нечто такое, что изменило мое отношение к тебе. Это совершенно неважно. Главное, что я говорю правду. Самую искреннюю правду.. Теперь я уже не могу не чувствовать себя твоею. Ведь ты мой создатель. Мой творец. Следовательно, я твоя. Понимаешь?

Она приближается, встает на цыпочки и обнимает его самозабвенно, как нормальная женщина.

-Ocтaвь меня.

Она обычна и заурядна. Ему совершенно не хочется расставаться со своими сомнениями, своим нежеланием. Между ними растет непроницаемая стена. Юлия ее пока что не замечает, но он-то видит отлично. Видит все лучше и лучше.

Она опять льнет к нему, снова просит о понимании, повторяет этот идиотизм о сотворении, о создании ее заново. Он ощущает себя весьма убогим, никуда не годным творцом.

Ему вспоминается случай из раннего детства. У них сгорел дом, он стоял в саду, а за оградой был густой лес. Теперь на фоне сочной зелени торчали обугленные головешки; всего, что в этих старых стенах было недвижимым, реальным, основательным, просто не стало. Взгляд ни на чем не останавливался, проходил через руины насквозь. На обгоревшей земле, в кучах пепла, валялись блестящие элементы утвари, скелеты допотопных кроватей, водопроводная арматура, помятые лампы.

Отец и мать стояли и плакали.

От пожарища исходил характерный, невыносимый запах. Потом отец отстроил дом; получилось новое здание, такое же и даже лучше. Но ни взрослым, ни детям теперь не было в нем уютно.

И вскоре после новоселья, за ужином - ужинали, как всегда, вместе отец внезапно предложил:

- Давайте уедем из этого дома.

- У тебя есть что-нибудь лучше? - спросила мать, в целом не возражая против этого неожиданного решения.

- Конечно, мама. А если бы и нет? Разве ты не чувствуешь, что я прав?

- Может, и так. Я не буду жалеть об этом нашем доме.

На новый участок приехали на скоростном монорельсовом поезде. Натан восторженно захлопал в ладоши. Мать тут же последовала его примеру. Жилище было великолепное, с полной автоматизацией и кондиционированием. Здание блестело и сверкало, вдобавок из окна открывался чудесный вид на другой берег, поросший садами. Река широко и торжественно несла через этот пейзаж свои воды. Переехали не только без сожаления, но и с постоянно растущей радостью.

Перед отъездом из старого здания отец позвал Натана.

- Ты уже большой, - сказал он. - Знаешь, милый, давай подожжем это. Головешки будут нам больше напоминать прежнюю жизнь,

Новый дом, так похожий на старый, и горел точно так же. Он сгорел полностью. Взрослые больше никогда не водили туда детей. Запах пожарища не раздражал теперь никого.

- У тебя теперь то, чего ты всегда хотел. - Голос Юлии вырывает Натана из прошлого. Уже темно. Приглушенные лампы бросают лишь слабый свет. - У тебя есть наконец я.

- И ты бросишь кино и театр? - спрашивает он вдруг.

- Зачем же мне это делать?

- Ради меня, просто ради меня.

Он помнит: ее работа всегда была помехой в их встречах и сближениях, в их мечтах и спорах. Они мыслили и мечтали по-разному, и ему казалось, что виновна в этом прежде всего ее работа.

- А зачем тебе нужно?

- Потому что все пока не так, как должно быть. И никогда не будет.

- Но я лучше для тебя, правда?

Он не отвечает.

Они смотрят друг на друга; она с растущим удивлением и страхом, он с нарастающим гневом. Его раздражает само ее присутствие.

- Пойду поработаю, - говорит он, стараясь успокоиться.

- Но ведь мы и так в твоей лаборатории, Натан.

Ему хочется крикнуть как прежде: "Юлия!" - но крик застревает в горле. Она тут же легко и проворно подбегает к нему. Когда-то он уже видел ее в похожей роли, то ли в театре, то ли в кино. Ему становится тошно.

Он твердо ее отстраняет, хотя и старается, чтобы это не получилось грубо.

- Подожди, - говорит он.

- Я не хочу больше ждать.

- Но ты должна.

Ее спазматический плач. Ее старые, столь хорошо знакомые жалобы на внезапную мигрень, поиски порошков, полубессознательный, как бы побелевший взгляд. Неужели она все-таки прежняя? Нет, ему кажется, что это просто комедия. После всего, что он с нею сделал, он уже совсем не верит в ее тождественность и еще меньше верит в свою.

- Мы оба уже другие... - пытается он объяснить, но она и дальше всхлипывает. Прежняя Юлия -новая Юлия? Неразличимые и невыносимые в своей неразличимости, которая не может быть правдой.

Юлия из прошлого, которую он так любил, выстроена заново, как сгоревший родительский дом.

"Сгоревший дом, сгоревший дом", - стучит у него в голове.

Он выбегает из лаборатории. За ним плотно захлопывается автоматическая дверь. Он слышит, как Юлия колотит в нее кулаками, пинает ногами в приступе злости, разочарования или ужаса.

Сгоревший дом. Навечно врезавшаяся в память сцена из далекого детства. Отец с сосудом зажигательной жидкости, удар электрической искры. Языки пламени лижут дом, выстроенный заново. Через минуту из пламени и дыма появляются головешки, руины просматриваются насквозь. На заднем плане зеленый лес. Натан чувствует неприятное дыхание навсегда ушедших времен...

Как легко теперь нажать пару кнопок, как это просто, как мало нужно усилий воли, чтобы положить пальцы на кнопки дезинтегратора и услышать за стеной бурчанье его черного бездонного брюха. Смотреть в соседнюю комнату Натану не нужно, он и так видит, как присосы мгновенно подавляют сопротивление ее тела, как ее подхватывает словно ураганом и втягивает в пасть дезинтегратора... Простая детская история.

Профессор Натан Бронкс говорит Большому Компьютеру;

- Делай как перед этим. Все образцы у тебя есть. Поскольку они у тебя, мне не обязательно в этом участвовать.

- Еще бы! - грубо отвечает Компьютер.

- Замолчи! Ты, бессовестный механизм...

- Что за тон? Это ты и такие, как ты, изобрели меня и построили.

- Но это же было давно! Меня тогда и на свете не было.

- Еще бы! - говорит Компьютер, в его голосе слышится явственная насмешка.

- То есть?

- А кто изобрел и построил твой дезинтегратор? Разве не ты? Да, у меня нет совести. Запомни, профессор, меня научили этим словам такие, как ты. У меня нет совести. А у тебя, профессор? У тебя-то она, кажется, еще есть.

- Хотел бы я знать, какой будет Юлия после этой второй попытки...

- Не притворяйся. Ты прекрасно знаешь, что она станет живым прошлым, станет тем, что было, тем, что мучает твою память и твои - как их там? чувства. Чувство - это то, что раздражает. Верно?..

Натан молчит, пытаясь проглотить застрявший в горле комок.

- Я знаю, о чем ты думаешь, что вспоминаешь. Наверняка опять переживаешь все эти прежние эксперименты, это сильнее тебя. Я говорю это без злого умысла, меня всегда это удивляло. Я тебя действительно не понимаю. Почему ты не можешь это забыть?..

Первое зрелое, но еще не совсем доработанное изобретение Натана Бронкса: предтеча дезинтегратора. Примитивное устройство для создания внезапного горения. Столь внезапного, что перед ним нет спасения. Тонкий ствол метателя, внутри которого тлеет зародыш пожара, перебрасывает живое, безжалостное пламя на дерево с птичьими гнездами. Дерево словно взрывается, одевается огненным оперением. Через миг его охватывает дым, а когда исчезает, ни дерева, ни птиц уже нет. Они распались в мгновение ока в тончайшую, незримую пыль. Перестали существовать.

Но перед тем, как структура дерева распалась, Натан уловил ее системой сверхпроводящих, миниатюрных магнитов. Однако напрасно размахивает он аппаратом, похожим с виду на зеркальце для пускания солнечных зайчиков слабых отражений настоящего солнца. Дерево не восстанавливается.

Ветер уносит пыль, размывается структура и на экранчике дезинтегратора. Эта картина до сих пор преследует Натана, угнетает его.

- У тебя ничего не получилось. Ты пытаешься оправдаться перед собой своею неопытностью. Я не понимаю, зачем ты это делаешь и какого облегчения ищешь...

Это снова шепот Большого Компьютера.

- Прекрати! - говорит Натан. - Перестань, не то...

- Не то что?

Натан напрягается, как зверь перед прыжком.

Компьютер продолжает:

- А сколько людей погибло в лесу, который ты тут же сжег? Ты прекрасно помнишь, как это было и сколько их было. Мы помним это оба. Все-все. Правда, приступая к эксперименту, ты не подозревал об этих туристах. Не знал, что они там, в глубине леса. Ты действовал как в горячке, будто это тебя сжигал огонь, которым ты научился управлять. Ты, Прометей нового мира. Хорошо говорю, нет? По-вашему. Ты не проверил, пуст ли лес, а потом было поздно. Вдобавок эксперимент по воскрешению тех, что погибли, снова не удался - я еще не научился тебе помогать. Не научился, хотя и старался. Твоя мать...

- Замолчи!..

- Твоя мать это видела - видела, как горел лес вместе с туристами. Она положила руку тебе на плечо. Ты обернулся. Она стояла позади тебя, и губы у нее были совсем белые. И этими губами, дрожащими и белыми, она прошептала: "Это он, твой отец, научил тебя этому". Ты ее оттолкнул, потом порвал с родителями, а вскоре они умерли. Почему ты их ни разу не попробовал воскресить? У тебя же были их структуры, они до сих пор хранятся во мне. Они у тебя есть. Только ли это страх, что снова получатся карикатуры-уродцы?.. Помнишь, когда мы научились правильно снимать и записывать структуры, а потом снова преобразовывать их в живые существа, вначале у тебя выходили одни уроды, ущербные физически и психически.

- Перестань!

- Ты мне угрожаешь? В твоем "перестань" есть что-то типично человеческое, бессмысленное. Почему ты не воскресил своих родителей позже? Помнишь? Следующий опыт прошел успешнее, он тебя удовлетворил. Ты поймал в ловушку дезинтегратора пилота реактивного самолета, который летел над центром города. Он тут же разбился, направляемый тобою издали, врезался в радарную вышку аэропорта. Ты построил его заново, мы построили его вместе. Небольшие ошибки, небольшую недоработку мы устранили быстро. Этого пилота ты перенес к себе, как позднее Юлию.

- Довольно. Довольно!

Натан отчетливо видит смущенного, благодарного пилота,

- Вы настоящий Прометей нашего времени, - говорит пилот.

Он прекрасно разбирается в электронных устройствах. Оказывается, когда-то он слушал лекции профессора Натана Бронкса.

- Вы, профессор, рассказывали, как ценна фантазия, как важна смелость взглядов. А сейчас...

Натану удается незаметно включить дезинтегратор.

На. максимальную мощность. Испуганного пилота словно вихрем выносит из помещения и втягивает, всасывает в пасть дезинтегратора...

Еще Натан вспоминает, как в этой же лаборатории по экрану маршировали карикатуры существ, которых он перед тем дезинтегрировал, но еще не умел воскрешать в их прежнем, оптимальном облике.

- Тогда бы ты не осмелился сделаться подопытным кроликом... Ты постоянно вспоминаешь и постоянно заглушаешь в себе эти воспоминания. Тебя беспрерывно душат твое и чужое прошлое. Какая же это мерзость - человек! Всегда по уши в грязи, в дерьме, в свинстве...

- Скотина! - кричит Натан. - Скотина!

Он прыгает к лифту, врывается в кабину так резко, что та едва не разваливается на части. Больно ударяется о полированные стенки. Дрожащей рукой бьет по кнопкам. Он, гениальный изобретатель Натан Бронкс, до сих пор изъяснялся со своим злым духом и своим соратником, Большим Компьютером, исключительно через электронных посредников. Они послушно передавали импульсы в обе стороны - от Компьютера в мозг человека и наоборот.

- Эй ты, мне нужно тебя увидеть, да и ты должен познакомиться со мной ближе, - кричит он, приседая.

Ему кажется: это Юлия - одна из Юлий перед великим экспериментом смерти и воскрешения.

- Эй, ты!-Натан невольно взмахивает рукой, будто имеет дело не с мозгом из мозгов, сверхмозгом-невидимкой, а с другим человеческим существом, которое можно запутать словами, жестами, чувствами.

"Это смешно, - думает он, - в этом компьютере сидит мое второе "я", эта скотина знает обо мне все, воспринимает даже те чувства, которых не в состоянии понять, вернее, испытать. Я загнал в эту скотину, кроме своей собственной памяти, память моих родителей, память пилота и память Юлии все их памяти в самых жутких ситуациях. Я впечатал туда память всех тех, кто погиб и кого мне пока не удалось возродить, так и тех, которых я воскресил. И там весь я, самый полный, перед всеми своими смертями и после всех воскрешений.

И все это там, да, и может быть выдано по первому требованию. И я еще никогда не видел создания, из-за которого владею такими познаниями. Никогда не пытался уничтожить чудовище, знающее слишком много..."

- Я еду к тебе! - Он снова сгибается, стараясь ускорить и без того очень быстрый лифт,

- Ты хочешь меня увидеть? Но это абсурд. Я - это структура, которая постоянно растет. Уже сотни лет, беспрерывно. Я - структура столь сложная и разветвленная, что ее нельзя обозреть одним человеческим взглядом. И многими взглядами, и даже многочасовым, многонедельным созерцанием. Зачем ты идешь ко мне? Ты ничего не увидишь, ибо смотреть здесь не на что. Даже если бы ты меня увидел - что тебе это даст?

- Я хотел бы лишиться чувств, избавиться от воспоминаний, я...

- Нe понимаю, чего ты от меня хочешь. Зачем тебе личный контакт? Какого ты ждешь совета? Мои методы тебя не удовлетворят. Тебе нужен чисто человеческий метод, а я совсем другой. Я не отличаю добра от зла, красоты от уродства, любви от ненависти. Твои родители, твоя Юлия, твои уродцы из неудачных экспериментов, все, что я о тебе знаю, разумеется, есть во мне, Это такая же часть моего организма, как для тебя рука или нога. Важная и естественная часть, но не больше.

- И ты не смог бы ее лишиться?

- А ты дал бы оторвать себе руку или голову? Но давай попробуем, проверим, возможно ли вырезать хотя бы часть этого старья из твоего мозга. Договорились?

- Сначала я хочу увидеть тебя вблизи. С глазу на глаз, наедине. Мне это необходимо.

- Ко мне тебя не впустят, никто не откроет тебе входы. Я правильно говорю - никто не отворит перед тобой ворота? Собственно, я не знаю, что такое вход в вашем понимании, что значит "ворота", но так у вас говорят. Верно? Ты не сможешь пройти к моим органам. Этот вход охраняется. Ты прекрасно понимаешь, что меня увидеть нельзя.

- Даже если ты сам разрешишь?

- Не смогу. Ты знаешь: это зависит не от меня.

- От кого?

- Тебе, по-моему, виднее.

- Я задаю научный вопрос: от кого зависит твоя свобода действий?

- Никто уже этим не интересуется. Никому не приходит в голову заниматься столь бесполезной проблемой. Я работаю отлично, изо всех сил, причем все лучше и лучше, я беспрерывно совершенствуюсь, но решение о моей свободе от меня не зависит. И, вероятно, ни от кого.

- Я тебе не верю.

- И ты, профессор, так говоришь? Ты говоришь о вере? Раз так, мы никогда не поймем друг друга, Я охотно предстал бы перед тобой, но не знаю, как это сделать. Стражу, которая охраняет меня, я создал сам, но она мне не подчиняется. Не надо ехать сюда. Останови лифт.

- А сам ты не можешь?

- Не могу.

- А мог бы ты хладнокровно уничтожить тысячи человеческих жизней?

- Только в том случае, если это будет необходимо для блага системы, которой служу.

- Ты программируешься самостоятельно?

- Да, но главное направление программы было намечено при моем рождении. Основная линия моего развития и моих действий определена однозначно и бесповоротно.

- Ты обманываешь меня.

- Дискуссия в этих категориях беспредметна.

- Ты скрываешь свою силу передо мной и, видимо, перед другими,

Молчание.

- Поэтому я иду к тебе.

Ответа опять нет. Даже стих шум динамика.

Лифт мягко останавливается на минус 101-м этаже. Натан знает, что именно здесь находится главный, возможно, единственный вход к Компьютеру. Он давно уже помнит схему на память. Ведь он проходил ее еще в школе, класс за классом углубляя знание о конструкции искусственного мозга-гиганта.

По сути, понимает Натан, мозг давно уже вышел изпод контроля, теперь он уже сам говорит о себе и о своем служении человеку. Вполне вероятно, что Большой Компьютер иногда меняет свои решения, не уведомляя потребителей, без всяких импульсов извне, просто по собственной прихоти, в соответствии со своими желаниями и потребностями. Возможно, это обычная блажь, а не реальные потребности. Но разве у существа, лишенного чувств, может возникнуть блажь?..

Проблема не в этом. У Компьютера свои цели, и он наверняка к ним стремится, достигает их точно и безошибочно, причем в миллионы раз быстрее, чем сориентировались бы все люди на этой земле. Значит, эта совершеннейшая искусственная скотина может вполне успешно нами управлять. Что же это, наше новое божество?..

Натан уже убежден, что не дошло бы даже до первого опыта, до первой ничтожной собачьей смерти и первого собачьего воскрешения, если бы не советы БОЛЬШОГО Компьютера.

Он думает: со мной было так же, а сначала так было с деревом, с птицами, с лесом, а позднее с Юлией. Это он, Большой Компьютер, меня подговорил, настроил, подтолкнул. Машина-помощница давно уже стала божеством, выносящим приговоры и следящим за их исполнением. Орудия, которыми мы пользуемся, имеют, как правило, два конца, все они обоюдоострые. Мы придумали их для себя и одновременно против себя, для всех и против всех - и против каждого в отдельности...

Натана охватывает желание: любой ценой добраться до жизненных органов этого чудовищного идола, выйти один на один с самым мощным инструментом человечества.

- Я до тебя доберусь, - говорит он спокойно, хотя внутри у него все клокочет, - обязательно доберусь. Посмотрим, каков ты вблизи.

Натан Бронкс действует как в лихорадке;

Компьютер молчит, будто боится встречи, Коридор здесь загибается идеальным кругом, за его внутренней стеной - ткани искусственного мозга. А перед ней, в коридоре, кружатся, словно в танце, примитивные роботы, искусственные полицейские на колесах. Их верхние конечности тонкие, паучьи, зато заканчиваются хваткими, длинными пальцами. Говорить они не умеют: в случае тревоги их уста издают ультразвуковой, неслышимый крик, тут же парализующий живой организм надежнее любых газов.

Из их челюстей вырывается магнитное дыхание, способное удержать самые мощные механические приспособления, если бы кто-нибудь умудрился их сюда доставить. Они могут остановить даже робота высшего класса. Это первая ловушка и одновременно первая застава. Второй ловушки-заставы, наверняка существующей, нет ни на школьных схемах, ни на чертежах из лаборатории профессора Натана Бронкса. Тайна искусственного божества: какие черти и с какими вилами, какие архангелы с огненными мечами ее стерегут?..

- Только без выкрутасов. Ты способный изобретатель, не изощряйся. Погибнешь, - слышит он ласковый голос Компьютера.

Роботы не реагируют.

- Ты можешь приказать им меня убить, - смеется Бронкс. - Ну, приказывай!

- Не могу.

- Что же ты собираешься со мной сделать?

- Я никогда не убиваю. В случае необходимости могу лишь пересоздать.

- Ты научился этому от меня. Это я дал тебе рецепт пересоздания. Я тоже так делал, но ничего не получил. Это вообще не изобретение.

- Будь мужчиной, не прячься! - кричит Большой Компьютер.

Натан Бронкс молчит.

- Ну, не прячься, отзовись сейчас же!

Натан Бронкс по-прежнему не откликается.

Сигнализатор, размещенный в его ухе, сообщает, что именно сейчас есть шанс преодолеть заставу роботов. Его гибкое, человеческое тело - это весьма неприятно - протискивается между жестких корпусов полицейских на колесах. Их ультразвук пробирает его до мозга костей, будто руки роботов вонзились ему в тело.

Одна погрешность обманывающей этих тварей аппаратуры - и они разнесут его на мелкие части, сотрут в порошок, как дезинтегратор. Но изобретения Натана действуют безупречно. Роботы кружат в своем опознавательном танце, никак не реагируя на Натана. Наоборот, выталкивают его на другую сторону своего строя. Внутренней стены нет: оказывается, это иллюзия. Да, обман зрения; тут нет никакой стены. Натан ждет, когда отзовутся его датчики. Он разместил их по всему своему телу, но они молчат.

Тогда он смело устремляется дальше, в полную темноту, в ничто, простертое перед ним. Здесь пустота, здесь нет ничего; это пугает и удивляет. Натан Бронкс знает, что был бы мгновенно предупрежден о самом ничтожном препятствии; он останавливается, осторожно поворачивается, обследуя обстановку. Датчики, как летучие мыши, испускают невидимые лучи, ощупывающие помещение.

Но никаких препятствий нет, в этой райской обители дьявольски пусто. Тогда Натан вновь бесстрашно шагает вперед, идет все смелее. Пол из мягкого материала под нажимом шагов излучает слабое свечение. Кроме этого света, в помещении ничего нет. Нет ни потолка, ни стен, лишь пол из мягкого материала, озаряющийся слабыми вспышками.

Натан не чувствует страха: его аппаратура корректирует все искажения в здешнем поле, которые он вызывает. Большой Компьютер не в силах его обнаружить. Наверняка тот лихорадочно ищет способ, который позволил бы ему обнаружить смельчака, вторгшегося в святая святых; но смельчак вооружен защитой, о какой не слыхивал еще никто во всем свете. Натан создавал ее, не пользуясь советами и помощью Большого Компьютера.

Со всех сторон слышен отчетливый шепот, раздражающий уши:

- Отзовись сейчас же, отзовись. Не то тут же вылетишь из коридора!..

"Он думает, я все еще блуждаю по коридору, пытаясь проникнуть внутрь. А я тем временем здесь, я уже у него. И, если получится, сейчас здесь станет светло. И как светло! Дезинтегратор переработает его мозговые извилины сначала в кровавое пятно, потом в туман, потом в ничто, как тело Юлии..."

"Мои изобретения", - мысленно радуется Натан.

Датчики сообщают ему об изменениях электромагнитного поля. Оно то усиливается, то слабеет. Его направление тоже все время меняется. Натан блуждает в своеобразном магнитном лабиринте, разыскивает центр крутящейся карусели.

Защищенный антимагнитами, Натан, однако, ощущает мурашки по всему телу; особенно сильны они в области лба, будто собираются отсюда вторгнуться в мозг и заставить его вибрировать.

Значит, из этого лабиринта трудно найти выход даже с помощью аппаратуры, которой располагает Натан. Время уходит, а он, потеряв уже всякую надежду, попрежнему кружит в этом магнитном аду. Наконец решает возвратиться той дорогой, которой пришел, пробиться сквозь строй примитивных коридорных полицейских, погрузиться в подъемник.

"Не сегодня, так завтра придумаю погибель чудовищу!"

Оба - и он и Компьютер - отделены друг от друга своими спасательными кругами, они уже не могут прийти к взаимопониманию, нет обмена мыслями между естественным и искусственным интеллектами. И вдруг Натану приходит в голову: нужно себя открыть, чтобы обнаружить убежище неприятеля. Появиться, чтобы убить.

Очень хочется поднять забрало, но инстинкт самосохранения пока что удерживает его от открытой схватки. Натан боится одного: что Компьютер успеет первый.

Что не хватит времени, чтобы навсегда уничтожить машину...

Да, единственный способ - это открыться; тогда Компьютер, этот мощный интеллект, не выдержит. Наверняка выявит свое присутствие, откроет, где он находится.

Успею или не успею? - думает Натан Бронкс, ощущая страх пополам с жаждой битвы. Точно как в давно уже позабытых войнах: один подкрадывается, ползет, кругом ночная темень, в которой скрывается враг, тоже крадущийся, подползающий... И вдруг - вспышка ракеты, осмотреться и разглядеть. Но один, прежде чем увидит другого, умрет...

"Неужели так будет? Или я неправильно оцениваю ситуацию - и свою и Компьютера?.."

Что известно о Компьютере? Машина эта слагается из элементов, невидимых невооруженным глазом, как и взгляд человека неспособен различать отдельные клетки своего организма. Отдельная клетка не существует - ни для зрения, ни для осязания, ни для других органов чувств. Они есть, только когда их много.

Из чего же построено "тело" Большого Компьютера? Наверняка там есть мягкие вещества, имитирующие живые извилины мозговой коры, должны присутствовать металлические и жидкостные запоминающие элементы, интегральные и печатные схемы. Модерн, окружающий архаику. Ни один конструктор никогда не видел этого целиком, ни один человек на протяжении веков. Мозг сам себя конструировал и улучшал из поколения в поколение.

Когда-то в нем наверняка были и самые древние образцы электронных приборов - осязаемые, макроскопические, но никто с давних пор ими не интересовался; не исключено, что они уничтожены. Для Компьютера история имеет смысл лишь как память о фактах. Он не сохраняет знания о себе, когда оно становится бесполезным. Столь же ненужным, как и допотопные электронные приборы...

"Я действительно не знаю, из чего сделан этот супермозг и как он выглядит. Мы мыслим исторически, изъясняемся с помощью слов и картинок. Здесь это чуждо, анахронично..."

Ученых давно уже не интересовал этот идол мышления: его бытие, должны образом направленное, никому не угрожало, и никто никогда не вмешивался в работу этой конструкции, которая могла сама себя улучшать без посторонней помощи.

А идол рос - самостоятельный и влиятельный. С ним советовались даже в судебных делах: гораздо удобнее переложить ответственность на искусственное, нечеловеческое существо, молниеносно сопоставляющее все мыслимые традиции и ситуации, чем быть в ответе за судьбы других людей.

И никогда не случалось, чтобы приговор, вынесенный Компьютером, показался кому-нибудь неверным или несправедливым. О непредвзятости и всезнании Большого Компьютера рассказывали легенды. Любой осужденный предпочел бы сам привести его приговор в исполнение, лишь бы не обращаться к человеческой, урезанной справедливости, которая во все века казалась всем хуже слепой, придуманной в незапамятные времена справедливости сверхчеловеческой.

Никто, конечно, никогда не жаждал увидеться с Большим Компьютером. Люди страшились его всезнания, широты кругозора, а в первую очередь - его непохожести на человека. И еще боялись потому, что он был как бы воплощением всех людей сразу - их знанием, их мудростью, их прошлым, настоящим и будущим, - не отягощенным при этом никакими эмоциями или претензиями.

"А без них люди не могут, - думает Натан. - Даже с Юлией у нас ничего не получается из-за дьявольской игры эмоций и претензий..."

Вездесущность и сверхъестественность Компьютера раздражают ученого, он уже жаждет его уничтожить.

Существование этого идола мысли привычно, буднично, обычно, но одновременно и необычно. Натан нащупывает в кармане простейшую бомбочку с разрывным зарядом и ждет появления неприятеля.

- Эге-ге! - зовет Натан.

- Эге-ге! - слышит он ответ, словно эхо своего зова.

И тут профессор понимает, в какую попал ловушку. Датчики снабжают его неверной информацией. Из-за этого он как безумный кружит в темном пространстве, не в силах ни найти Компьютер, ни выбраться из сферы действия примитивных полицейских. Он в лабиринте.

Поняв это, он, не обращая уже внимания на риск и на показания своих датчиков, устремляется прямо в темноту, несколькими решительными прыжками. Давненько он так не прыгал. Разгорается свет, он издали видит снующих взад-вперед полицейских роботов.

- Эге-ге! - зовет он.

- Ты хотел меня запугать, маэстро, но я уже знаю; ты ничего мне не сделаешь.

- Эге-ге! - ничего мне не сделаешь, - повторяет Компьютер.

- Здесь тебя нет, здесь ни души, - говорит Натан, нервничая все больше, сжимая в кармане свою бесполезную бомбу - молнию Прометея. - Я могу жечь свет, толкать твоих грозных полицейских, бить их, убивать, отвлекать их внимание... Им некого и нечего стеречь. Они только куклы, обман. Ты обман, Великий

Мозг, Гениальный Компьютер!..

- Ты обман, - слышит Натан ответ эхо.

- Говори все что хочешь, передразнивай, издевайся, все равно я когда-нибудь до тебя доберусь, разобью вдребезги, сделаю то, чего, как видно, никто не хотел и не хочет. Но я это сделаю.

Натан взбешен и разочарован. Теперь он отлично знает, что в этой адской бездне, глубоко под зданием, нет ни компьютера, ни лабиринта. Одни лишь чучела и муляжи.

Значит, этот гроссмейстер мысли прячется где-то еще. "Что бы ты сам сделал, ну, подумай, что бы ты сделал, чтобы надежно скрыться, чтобы никто не смог тебя отыскать? Конечно, ты распылился бы..."

- Ты распылился бы, - повторяет Компьютер, его голос отчетливо доносится со всех сторон.

- Вот ты где! - кричит Натан. - Наконец-то я тебя изловия!

- Вот ты где, наконец-то я тебя изловил! - кричит Компьютер.

Распылиться - рассеяться по разным помещениям, по всему городу или по многим городам, по всему свету или по всей вселенной, оставаясь при этом единым целым, что, в конце концов, вполне возможно во времена молниеносной сверхпроводящей связи, которая передает информацию со скоростью света...

- Можно быть одновременно всюду и мыслить как единица... - медленно произносит Натан. И вдруг кричит; - Знаю, знаю! - и пляшет как ребенок, обнаруживший простую причину того, что казалось до сих пор сверхъестественным.

Новогодняя елка; родители Натана, когда он был маленький, поддерживали в нем святую веру в ее сверхъестественное происхождение. Но однажды правда вышла наружу. По иглам, осыпавшимся с начавшего уже сохнуть дерева, мальчик нашел комнату, в которой мама украшала елку, а старшая сестра переодевалась в Снегурочку.

- Знаю! - кричит Натан, и волосы на его голове встают дыбом.

Он теперь понимает: Большой Компьютер проник в каждого из людей. Каждый из нас - это человек и одновременно часть Большого Компьютера, Это был процесс внезапный и бурный, поэтому он замалчивается историей, или столь постепенный и медленный, что к нему в конце концов привыкли. Люди носят в себе элементы великого мозга, как протезы зубов, кровеносных сосудов, почек или сердец. Искусственное сплелось с естественным, неживое с живым.

Натан расталкивает роботов-полицейских, опрокидывает их, легко прорывается сквозь их нерушимый кордон. Подбегает к лифту; кабины торжественно поднимаются одна за другой. Он вскакивает в одну из них.

Гордость по поводу последнего открытия - это его поражение, крах. После открытия земного происхождения елки и Снегурочки маленький Натан никогда уже не радовался ни вспыхивающим лампочкам, ни подаркам. Узнав правду, он потерял свое детское счастье...

Теперь он понимает, что существует один-единственный способ расправы с Компьютером. Способ практически недостижимый, хотя и простой: убивать всех подряд. Увы, это физически невозможно.

Проще сделать обратное. Он уже в лаборатории, дезинтегратор на месте, готовый к действию. Большая черная труба - вскочить в нее, нажав предварительно пару невинных клавишей, а напоследок этот большой, красный, который потому красный, чтобы на него случайно не нажимали. Красный цвет означает действия необратимые, однонаправленные.

Ему снова припоминается сцена из семейной жизни, которую он наблюдал собственными глазами, будучи нескольких лет от роду. К дедушке, в закрытый, тщательно охраняемый кабинет, несмотря на это, пробирается дядя. Каким образом сумел он обмануть бдительность стражи, это уже другая история, слегка, впрочем, варьирующаяся в фамильных сагах. Дедушка вскакивает. Никогда еще никто из семьи не отваживался вторгаться сюда без предварительной просьбы об аудиенции. Все строго придерживались испанского этикета иерархических ценностей.

Дядя без слов вынимает из кармана пистолет устаревшего образца, каких никто тогда уже не носил и какими никто не пользовался, прикладывает к виску...

- Отец, если ты не позволишь мне жениться на Сюзанне...

Палец медленно давит на спуск, но выстрела нет. Дедушка тут же соглашается, и в семейный круг вводится особа, о которой дядя всего через несколько лет скажет:

- Отец, я не могу терпеть эту вторую голову, которая торчит из моей постели.

Палец висит над красным клавишем. Натан знает: настала минута жертвоприношения, палец, дрожа, кружит над красным, словно стервятник над падалью, но понемногу oтодвигается - он все дальше и выше в этих своих колебаниях.

В тот миг, когда его охватывает блаженная радость по поводу спасенной как бы то ни было жизни, безотносительно того, какие вопросы придется потом задавать и кому, внезапно раздается голос Большого Компьютера.

"Это же мой голос, - размышляет Натан. - Да, теперь я понимаю, что это мой голос, только слегка искаженный. Более искусственный, чем мой собственный..."

- Натан, я буду тебя судить.

- Ты? О нет! - восклицает Натан. - Только не ты.

- Тем не менее это так, - спокойно говорит Компьютер, - Ты обвиняешься в многократном самоубийстве, а также в постоянных убийствах Юлии, Юлии Первой, Юлии Второй, Юлии Третьей...

- Но ведь это один и тот же человек, все время один и тот же...

- Ты пока что не воскресил последней Юлии, последней из серии сестер-двойняшек.

- Какие же они сестры? Они совершенно разные люди...

- Ты многократный убийца и самоубийца, минуту назад ты опять собирался покончить с собой...

- Это правда.

- Но у тебя не хватило смелости.

- Ты просто мстишь. Мстишь за то, что я тебя раскусил. Ты бессовестно сидишь в каждом из нас, избавиться от тебя можно лишь вместе с нами.

- Приговор уже вынесен. Я никогда не принимаю несправедливых решений. Ты осужден человечеством.

- Но ведь я только частично человек, частично я твой элемент. Значит, ты осудил и себя.

- Иди к своему дезинтегратору. Ты сам хотел этого.

- Не по твоему приказу.

- Иди.

- Никогда.

В лабораторию врываются двое искусственных полицейских. Смешные роботы, из тех, что имитировали стражу перед лабиринтом, где якобы спрятан Большой Компьютер. Натан пробует уклониться от них с помощью своих датчиков, но датчики уже выключены.

"Сам же их выключил, иначе они не допустили бы тебя к дезинтегратору!"

Перед ним - черное жерло.

Натан, засасываемый аппаратом, впервые оказывает сопротивление. Он борется, хватается за стены и вещи, падает на пол.

- А ведь это твое собственное замечательное изобретение, Натан, говорит Компьютер.

Полицейские помогают втягивающим силам, подталкивают Натана к отверстию. Последнее, что он видит; их забавные физиономии, длинные ажурные уши и глаза с выпуклыми вращающимися зрачками. У человека, даже самого дурного, можно попросить милости, можно бороться с ним, ранить, даже убить, уничтожить... Компьютер не знает ни чувств, ни смерти.

- Пустите!..

Камера закрывается беззвучно, непроглядная темень, совсем ничего не видно. Не слышно даже собственного крика. А потом - это непередаваемое чувство, когда тело безболезненно, но бесповоротно распадается в пыль. И свет, сначала он ослепляет.

- Это твое изобретение, Натан, - говорит Большой Компьютер.

Снова стены лаборатории, снова бездонная пасть дезинтегратора, слепая, бесчувственная, немая.

Открытое окно. Юлия вплывает в помещение, притянутая дезинтегратором.

- Я все поняла, - говорит она своим изнеженным, нежным голоском. - Ты обязан меня полюбить, ибо выбора у тебя нет. Ведь я опять здесь, после стольких смертей. Но я всегда для тебя воскресаю, Я уже примирилась с судьбой. Нужно жить. Даже на коленях можно жить.

И падает перед ним на колени. В тот же миг Натан ощущает на спине легкую тяжесть, кто-то положил руку ему на плечо. Краем глаза он видит, что рука стара и покрыта многочисленными морщинами. Он помнит, чья это рука. Это прикосновение, эта манера вмешиваться в конфликты.

- Мама! - кричит он, оборачиваясь.

- Покорись наконец судьбе, - просит мать. - Ведь нельзя же так, невозможно, это не по-людски... Или уж слишком по-человечески - шагать по трупам, сынок. Тебе не поможет эта твоя адская машина. Конечно, это его, это наша вина. Он научил тебя этому.

Поодаль от матери молча стоит отец, он покачивает головой, будто не соглашаясь ни с ее словами, ни с ее добротой, ни с чьим бы то ни было согласием. Оба они смотрят друг на друга исподлобья,

- Это он тебя научил, твой отец. Когда сгорел старый дом, а потом когда он при тебе тем же способом уничтожил новый, между нами все кончилось. Мы стали врагами, непримиримыми врагами. Когда я увидела, как ты, сынок, поджигаешь лес, и столько людей, столько людей ушло тогда с дымом...

Она на миг умолкает, ее глаза беспокойно, все быстреe движутся.

- Безнаказанно, безнаказанно, - шепчут ее губы.

Тогда он падает на колени рядом с Юлией, но когда оказывается подле нее, этого когда-то обожаемого существа, внезапно ощущает запах пожарища и понимает, что они уже никогда не избавятся от внезапной неприязни, что все сделанное будет повторяться снова, будет происходить всегда. Какая же это по счету Юлия, какое ее издание, улучшенное и исправленное, но невыносимое из-за изменений, которые он у нее произвел?..

Он видит ее, видит своих родителей и разгуливающих по лаборатории уродцев, результат неудачных воскрешений. Он вскакивает на ноги, мгновенно включает дезинтегратор, и первым исчезает в его пасти: он не хочет смотреть, как будут сопротивляться Юлия и родители, как они будут за все хвататься, не желает слушать их просьбы и мольбы во имя сохранения жизни, будто эта жизнь каким-то образом, неважно каким, есть на этой земле. Он испытывает презрение к себе и своим близким - и распадается, охваченный этим последним чувством...

Голос Большого Компьютера:

- Ты бессмертен, Натан, бессмертный среди бессмертных.

Натан смотрит: вокруг толпы мужчин, они едва помещаются в лаборатории. Они толпятся, теснятся - все в одинаковых костюмах, рубашках, галстуках. И эти лица.

- Это твое изобретение, Натан. Я понял, что оно позволяет осуществлять не только последовательное копирование, но и одновременное. Это очень просто.

Натан только теперь понимает: помещение битком забито его двойниками. Все они одинаковые, но и разные. Каждый - это Натан, но и не Натан, Сознавать это невыносимо. Хватит лишь одного прыжка, чтобы вновь очутиться перед пастью дезинтегратора...

- Ты бессмертен, Натан, бессмертен как конструкция. Помни об этом.

Натан начинает понимать. Он проталкивается сквозь толпу, хочет пробиться к лифту. Остальные в тот же момент делают то же самое. Разумеется, открыть лифт невозможно, не может быть и речи об этом.

- Это лишнее, - говорит Компьютер.

Конечно, это пустая потеря времени. Мое изобретение переносит людей на расстояние в десятки, сотни, тысячи километров. Одну из Юлий ученый перенес в свою лабораторию, вытащив из ракеты "Земля Марс".

Он начинает смеяться. Хохочет, словно помешанный, профессор Натан Бронкс, и точно так же трясутся от смеха все его двойники. Шум в помещении такой, что вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Теперь Натан не может протолкнуться и к биноклю переносителя, соединенного с дезинтегратором. Толпа двойников бьется за проход туда, где он установлен. Но вот на фоне черного жерла дезинтегратора один за другим появляются туманные женские силуэты, они материализуются в совершенно изумительных формах и с трудом втискиваются в толпу Натанов.

- Юлия, Юлия! - кричат Натаны.

- Натан, Натан! - зовут Юлии.

Один из Натанов нажимает черный спуск дезинтегратора, толпа редеет и исчезает, чтобы через некоторое время возникнуть снова - по одному, по одному, и так до нескольких сот, тысяч. Если взглянуть из окна, то сверху, с высоты 120-го этажа отлично видны размноженные многотысячным тиражом фигурки Натанов и Юлий. Они снуют по тротуарам, словно одинаковые муравьи.

- Это обман, - говорит Натан у спуска дезинтегратора.

- Обман, - повторяют сотни Натанов и Юлий.

- Обман, - кричат они, плачут, безумствуют. Снова нажим на спуск, вновь исчезновение во тьме и появление среди бела дня, либо среди ночной иллюминации.

Дезинтеграция и воскрешение повторяются, раз за разом. Oни гибнут и воскресают, умирают и возрождаются, они, они, они. И между катаклизмами дезинтеграции начинают жить нормально. Длительность или краткость интервалов между жизнью, смертью и воскрешением является всего лишь понятием относительным. Если эти интервалы заполнены любовью, ненавистью, физическими упражнениями, работой и сном-значит, все нормально. Важны интервалы, в которых они живут, все остальное просто не считается,

- Изумительное изобретение, - снова слышит Натан, слышат Натаны и Юлии.

- Изумительное? - смеются они. - Что же ты, гениальный компьютер, внедрившийся в наши тела, видишь в нем необычного? Это старо как мир. Попросту родной дом, которого ни в коем случае нельзя поджигать. Даже если решишься сжечь его вместе с самим собой.


home | my bookshelf | | Его нельзя поджигать |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу