Book: Форсаж



Форсаж

Колин Харрисон

Форсаж

Пытка – это бессмысленное насилие, порождаемое страхом. Ее цель – вырвать из одной глотки, заходящейся воплями и захлебывающейся кровью, некую вселенскую тайну… Заговорит истязаемый или погибнет в мученьях, он не откроет этой тайны, вечно ускользающей и неуловимой.

Сартр

Пролог

Военно-воздушная база Такли Таиланд

Май 1972 года

Спал он на земле, но просыпался только в небе. Охотно вспоминал прожитые годы, но старался забыть отдельные события. Отдавал себе отчет в том, что несет гибель другим.

В казарме из цементных блоков кондиционер урчал без перерыва. Горничные-таиландки исчезали, услышав, что он просыпается. Позавтракав, отправлялся на предполетный инструктаж, чтобы ознакомиться с приблизительным перечнем целей для бомбежки, поступавшим прямо из Сайгона или дальневосточного штаба Пентагона. После на негнущихся ногах шел к кабине своего «F-4». Потом пиво и дартс в офицерском клубе. И по новой: проглотить завтрак, получить прогноз погоды, провести боевой инструктаж, подготовить боекомплект, проверить приборы перед полетом, переговорить с экипажем, оторваться от земли, лечь на курс и дальше, над джунглями, облаками и горами, – красоты умопомрачительной! – отбомбиться и взять обратный курс. Душ, отчет о полете. Завтра будет то же самое. Спать особо некогда, но жратва отличная. Они с ребятами устроили баскетбольную площадку рядом с аэродромом, и в тридцать один он все еще способен класть мяч прямо в корзину. Пилоты – хорошие парни, хотя большинство из них изрядные скоты. Все время спорят. Предметы самые разные: Никсон, футбол, съедобность мартышек, невидимые структуры ЦРУ, охотничьи ружья, женский оргазм, способы его стимуляции. И опять женский оргазм.

Эскадры соревновались. В том, кто больше сделает боевых вылетов. Бомбили железнодорожные депо на юге Ханоя, мосты, стоянки грузовиков и фабрики, производили разведку дислокации северовьетнамских войск, батарей ПВО и даже голых холмов, вершины которых нужно было сровнять, чтобы использовать как посадочные площадки для вертолетов.

Когда отпускали в увольниловку, он летал в Сайгон. С аэродрома Тан Сон Ньят добирался в центр на автобусе, колесившем вдоль реки. Голубой автобус авиабазы с проволокой на окнах вместо стекол – на всякий пожарный случай. Город бульваров и уличных фонарей. Потрепанные седаны французского производства, мопеды, снующие среди машин. Мучительная влажная жара, уличные мальчишки тянут за рукав. Лучшее место, где можно выпить, крыша «Рекс-отеля». В укромных местечках вьетнамцы торгуют контрабандными сигаретами, транзисторами и шоколадом. И повсюду американские военнослужащие – ходят, стоят, болтают с проститутками в мини-юбках. Цена десять долларов, и, по правде говоря, ты о них подумываешь. Изящные улыбчивые девушки, в одну из них неплохо бы всадить свою дулю. Что же ты за скотина, парень, – если не уже, то скоро ей станешь.

В Гонконг или в Бангкок он ездил за покупками. Для детей игрушки, часики для Элли, и себе костюм сшить. Бродил по освещенным неоном улицам вдали от родины и войны. А на следующий день – снова в игре. Иной раз приходилось заниматься писаниной, но это так, рутина. Другое дело полет. Вот где адреналин. На душе у него было спокойно. Он знал, зачем он тут. На его столе ежедневные разведданные о передвижении войск, состоянии понтонных переправ и железных дорог, количестве грузовиков китайского производства. Перед вылетом определялись поправка на ветер при бомбометании и градуировка альтиметра. В общем, жизнь протекала по армейским законам, она испытывала его на выносливость. К тому же, чтобы управлять машиной, требовались нечеловеческая собранность и спокойствие.

Он скучал по Элли, по ее телу. Но был уверен, что она никуда от него не денется, что она его ждет. Мужчина готов пожертвовать плотскими радостями ради чего-то большего. Женщина, ее кожа, постель – острота ощущений не бесконечна, наступает привычка. Зато к воздушному бою, когда не знаешь, выживешь или погибнешь, к силе этих страстей привыкнуть невозможно. С ними ничто на свете не сравнится. Тех, кто их испытал, всего несколько тысяч человек во всей Америке. А испытывающих сейчас – всего несколько сотен, и один из них – он.

Элли объяснить этого он не мог. До конца – не мог. Хранил ее письма аккуратной стопкой в тумбочке. Сам, когда неохота было писать, наговаривал текст на магнитофон. Поцелуй за меня Бена и Джулию. Бери ссуду и покупай дом, лапочка. Да не бойся! Что такое ссуда по сравнению с советским истребителем «МиГ-21»?

Ему рано присвоили капитанское звание, он мог сделать пятьсот приседаний зараз, резался в карты в отеле «Сэндз» в Лас-Вегасе, был неутомимым любовником, владел восемьюстами акциями IBM и неплохо танцевал с Элли танго на их свадьбе. Он перевернулся на «ягуаре» на скорости девяносто миль, когда служил на военно-воздушной базе «Эдварде» в Калифорнии, и заработал сотрясение мозга. На «F-86» рухнул на взлетно-посадочную полосу в Висбадене, в Западной Германии. Словом, был стреляный воробей, в расцвете сил, и сознавал это. Девяносто семь боевых вылетов, три наверняка сбитых «МиГа», десятки уничтоженных грузовиков, железнодорожных составов и артиллерийских орудий. А сколько убито солдат-вьетконговцев, сколько мирных жителей? Он знал число, конечно, приблизительно. Никому об этом не рассказывал, да никто и не спрашивал.

Бюрократия была ему отвратительна. Ох уж эти просиживающие штаны генералы, сделавшие карьеру в сонные пятидесятые. Они определяют военную политику, сидя в штабах. Формуляры и доклады, подгонка статистики – их рук дело. Антивоенные активисты тоже оказывали на него влияние, исподволь, конечно. Он разрабатывал план воздушной атаки и докладывал начальству. Вышестоящим чинам, которые чуть не целыми днями были на связи с Пентагоном. Вашингтон использовал ВВС в войне с Северным Вьетнамом как пастушеский хлыст: то есть хотел добиться результатов, не разрушая промышленности и линий снабжения. Порой эскадрам даже запрещалось атаковать. Какой-нибудь северовьетнамский грузовой самолет, полный военного снаряжения, объявлялся вдруг запрещенной целью. Так же как вьетконговские аэродромы. Все дело в этой хреновой политике. Хотя некоторые его парни старались при случае избавиться от боекомплекта, ссылаясь на неполадки в системе пуска.

Пентагон не придавал должного значения перемене погоде, изменению дислокации батарей ПВО, непредсказуемости «МиГов», которые имели поначалу явное преимущество перед американскими самолетами. Меньшие по размеру и не перегруженные боекомплектом, они могли при необходимости быстрее занимать доминирующую позицию, из которой легко засадить тебе в зад китайской ракетой. Ханой обладал самой изощренной в мире системой противовоздушной обороны: сотни связанных компьютерами ракетных установок «земля – воздух» могли быстро раскинуть над городом огромный защитный зонт. На огневых позициях окраины стояли 100-миллиметровые орудия. Мысль об этом заставляла его по ночам корчиться, будто от несварения, – его могли сбить, он мог сгореть живьем.

Об этом нельзя все время думать – можно потерять решительность. Но как не думать? Ему случалось пролетать над тюрьмой Хао Ло в Ханое, иначе – «Ханойским Хилтоном». Тюремные постройки располагались в виде прямоугольника. Построенная французами, Хао Ло была главной тюрьмой в Северном Вьетнаме и штаб-квартирой государственной исправительной системы. Тюрьма занимала почти целый городской квартал. Массивные шестнадцатифутовые стены, три ряда колючей проволоки, по верхнему из них пропущен ток. Бежать из «Ханойского Хилтона» еще не удалось ни одному американскому летчику. Тем не менее информация о том, что там происходит внутри, просачивалась. Благодаря работающим в Ханое агентам ЦРУ был разработан хитроумный код. Пленные летчики использовали его в письмах своим женам, писать которые северовьетнамские власти время от времени позволяли. Информация также поступала от «перековавшихся» узников, отпущенных Ханоем. Он часто вспоминал американского пилота, которого показывали по японскому телевидению с трансляцией на Америку. Пилота, свежевыбритого, одетого в чистую пижаму, принудили говорить, что его и других военнопленных хорошо кормят, снабжают сигаретами, что им обеспечивают медицинский уход. Пилот этот говорил с длинными паузами: когда люди из разведки просмотрели пленки, они подумали сначала, что его накачали наркотиками. Но потом сообразили, что он передавал информацию азбукой Морзе, используя для этого веки: здесь применяют пытки.

В тюрьме Хао Ло американцы размещались в одной из четырех секций: Общий Лагерь, Лас-Вегас, Разбитое Сердце, Деревня Новичка. Камеры тоже имели названия: Мясницкий Крюк, Пробковый Зал (с шишковатым звукоизолирующим покрытием стен, чтобы не слышно было воплей), Сыромятная, Экзаменационная, Калькутта. В общем, пытки, которым французы подвергали в свое время северных вьетнамцев, научили тех многому.

Итак, военнопленные использовали два разговорных кода: стандартный немой, когда сигналы подавались руками, и «AFLQV» – звуковой, придуманный такими же бедолагами в Корее. Выучить его можно было гораздо быстрее, чем азбуку Морзе; он стоил того, чтобы практиковаться по часу в неделю, что Чарли и делал, на всякий случай. Каждая буква кода «AFLQV» возглавляла строку из пяти букв в квадрате из двадцати пяти букв:


ABCDE

FGHIJ

LMNOP

QRSTU

V W X Y Z


Буква «К» отсутствовала: вместо нее подставлялось «С». Первый сигнал обозначал ряд. Так, например, два стука (или хлопка) – ряд «F». Следующий сигнал – это колонка. Тук, тук, тук… тук, тук – «М». Удлиненная пауза служила для разделения букв. Так последовательность сигналов 3, 2–1, 1–3, 3 читалась «MAN». При визуальном контакте хлопки могли заменяться почесыванием, покашливанием, плевками – да всем чем угодно, лишь бы держать вьетконговцев в недоумении.

Надо заметить, что Северный Вьетнам подписал Женевскую конвенцию 1949 года. Однако он не признавал статьи, которые регулировали правила обращения с попавшими в плен американскими пилотами. Власти считали, что они являются скорее «военными преступниками», нежели военнопленными. Конвенция запрещала истязание заключенных, она настаивала на обеспечении их физического и психологического здоровья. Но поскольку после поражения Германии договор ограничивал права военных преступников (совершивших «бессмысленное разрушение городов, поселков и деревень…» или «убийство, истребление, порабощение, депортацию… любой группы гражданского мирного населения…»), Северный Вьетнам использовал эти формулировки в своей широкомасштабной пропагандистской кампании. Таким образом, обвиняя американских летчиков в массовых убийствах, Северный Вьетнам узаконил пытку голодом, истязания и «перевоспитание».

Таковы были его страхи. Во время последнего отпуска домой он, потихоньку от Бена, засунул в куртку одну из его игрушек. Теперь она была с ним в полетах, и во время инструктажа (погодные условия, расписание дозаправки, заходы на цель, полеты для введения противника в заблуждение, возможная дислокация ПВО, приоритетные цели) он перекатывал в ладони этот деревянный цилиндрик с зазубринками, поглаживая его большим пальцем. Облачные формации, контрольные замеры расхода горючего. Визуализируй боевое задание, умей предвидеть возможные случайности. Судьба его подчиненных зависела от него. Если у них были в чем-то сомнения, он порой изменял свое распоряжение. Старался не спускать с них глаз, потому что от физического и психического здоровья парней зависело само дело. Докапывался, почему у этого отсутствует аппетит, из-за чего тот стал неумерен в выпивке и меньше интересуется состоянием самолета, сильно ли скучает по своей жене. А уж если ребята начинали заводить шашни с горничными-таиландками, считай, что они на полшага от гибели.

В приказе бомбить, полученном в то утро, указывалась хорошо знакомая цель. Это был мост Пола Думера, гигантское сооружение через Красную реку к югу от Ханоя, названное по имени французского государственного деятеля. Его железобетонные опоры выдержали тысячи тонн взрывчатки; налет за налетом истребители бомбили мост, но дорожное полотно оставалось целехоньким. Даже сбрасывали плавучее взрывное устройство выше по реке и, дождавшись, когда течение его пригонит, детонировали непосредственно под мостовым пролетом. Ни одна из этих тактик успеха не принесла. Мост был поврежден, но вовсе не разрушен. А теперь, как следовало из боевого приказа, его покрыли строительными лесами из бамбука и к пилону пришвартовали ремонтную баржу, которую обнаружил самолет-разведчик. Ее следовало потопить.

Он поднялся в 5:00, поел, провел предполетное совещание, потом прошел в раздевалку для пилотов. Как всегда, снял обручальное кольцо, часы, выложил бумажник, вещи вполне бесполезные в полете и вполне полезные тем, кто возьмет его в плен. Он влез в пилотский комбинезон, затем в костюм для защиты от перегрузок, представлявший собой надувной корсет, который покрывал живот и ноги. Все это снаряжение подсоединялось к шлангу, проведенному в кабину и подававшему сжатый воздух от двигателей. Когда ускорение превышало 2, 5 g, секции костюма надувались, увеличивая давление на живот и ноги, предохраняя от опасного эффекта скопления крови в нижней части тела, ведущего к потере сознания. Поверх он накинул привязные ремни – они крепились к пилотскому креслу, что фиксировало положение тела в кабине, когда самолет переворачивался. Затем надел двадцатифунтовый спасательный жилет, в котором были карты, блокноты с шифрами, бутылки с водой, двести пятьдесят футов альпинистской веревки. Плюс радиопередатчик, сигнальные шашки, ножи, боеприпасы, пила, сухой паек, компас, рыболовная снасть, фунт риса, золотые монеты, аптечка, спички, разные репелленты, свисток, сигнальное зеркальце, иголки с нитками, таблетки для дезинфекции воды, морфий. И последнее – пристегнул к лодыжке пистолет тридцать восьмого калибра.

Он шел к взлетной полосе, слегка согнувшись от веса спасательного жилета, неся шлем в руке. Снаряжение громыхало и позвякивало. Жмурился от восходящего солнца, чувствовал вкус кофе на языке. Запах реактивного топлива JP-4. Утром принял душ, но только сейчас его сознание проснулось и откликнулось на реальность – его ждал истребитель весом в пятьдесят восемь тысяч фунтов. Наконец он надел темно-зеленые летные очки, отражавшие криволинейный аэродром, где техники подкатывали тележки с бомбами к построенным в ряд самолетам, на заднике этого пейзажа был виден густой, сочный лес и голубое небо.

Его истребитель пока проходил техобслуживание. Он обошел иглообразный нос, короткие крылья, хвостовую часть. Медленно и внимательно все осматривая. Самолет был прохладным на ощупь. Он знал его лучше, чем лица собственных детей, – все эти вмятины и заплаты, подтеки гидравлической жидкости, неровности на хромированном цинке в местах повреждений.

«Фантом F-4», идеальный на чертежной доске, на войне был помятой, побитой, израненной, неухоженной, с облупившейся краской и покрытой следами коррозии рабочей скотиной, которая тем не менее служила исправно. Он забрался по лестнице и нагнулся, чтобы влезть в кабину, стараясь не задеть тумблеры на приборной доске. Потом угнездился в пилотском кресле, влез в ремни парашютной укладки, откинулся на заголовник. В кабине пахло горелыми проводами. Температура внутри была больше ста по Фаренгейту, годится для медленного поджаривания. Он закрепил привязные ремни и зафиксировал голени, чтобы в случае катапультирования не размозжить их о передний край фонаря. Подсоединил костюм для защиты от перегрузок к воздушному насосу, надел шлем, пристроил кислородную маску на лице. Пусковая тележка, уже стоявшая рядом с самолетом, загудела, и он щелчком перевел переключатель электропитания на внешний режим. Кабина ожила. Стрелки приборов задрожали, замигали янтарные огоньки индикаторов, с хрипом проснулось радио. Он проверил радиочастоты и прихлопнул муху, залетевшую в кабину. Жар под шлемом все увеличивался.

Там, в другом мире, Элли мыла посуду после обеда, дети, выбегая с рожками мороженого на улицу, хлопали сетчатой дверью веранды. Он всегда прикидывал, что там у них происходит в параллельной жизни. Элли, завязывающая Бену шнурки на кроссовках, выслушивающая по телефону жалобы своей матери, Элли в супермаркете, на ней солнечные очки. Элли читает Джулии, а вот она находит седой волосок, со злостью его выдергивает. Элли добросовестная, Элли сильная. Она живет на территории военной базы в ожидании своего техника, засунутого в консервную банку, своего солдата – лицедея в драме, поставленной политиканами. Разве не так? Он вспоминал свою жену такой, какой запомнил во время последнего отпуска: бокал вина на подлокотнике кресла, в котором она любила читать, большой альбом с репродукциями картин на коленях – на них дебелые телеса, запечатленные художниками Ренессанса. Он представлял, как она рассматривает эти репродукции, отпивает вино из бокала, с трудом заставляет себя лечь в кровать, нежно касается пальцами своей плоти. Он молился, чтобы она не ожесточилась в его отсутствие. А может быть, я себя обманываю, думал он. Может, она счастлива без меня или почти счастлива. Но этого, сколько ни думай, наверняка знать нельзя. Разумеется, ежедневные заботы о детях ее утомляли. Все время одна. И сейчас одна, верил он. Ведь Элли никогда не выказала и тени сомнения в том, что он вернется. Скрывала свою тревогу? Или ее вера в удачу, в то, что он останется цел, была абсолютной?



Сейчас, наверное, его напарник, офицер-электронщик, уже на заднем сиденье. Друг дружку они видеть не могли, только переговаривались по внутренней связи. Чарли включил левый двигатель, двинул ручку дросселя вперед, наблюдая, как растут обороты и температура выхлопа по скользившим вверх стрелкам приборов. Когда левый двигатель достиг нормального режима холостого хода, он запустил правый и переключился на внутреннее электропитание. Обслуживающий персонал выкатил тележку подзарядки из-под самолета. Он потянулся и захлопнул фонарь кабины. Обмениваясь сигналами с техниками наземной службы, проверил воздушные тормоза, закрылки, элероны. Большие пальцы взлетели вверх: всё в норме. Солнце уже появилось над кромкой леса на горизонте. Его ведомый тоже был готов.

– От винта!

– Есть от винта!

Он быстро вырулил к взлетной полосе. Техник нырнул под фюзеляж и привел в боевой режим бомбы на бомбодержателях и ракеты.

– Синие к взлету готовы, – передал он на командно-диспетчерский пункт.

– Синим добро на взлет.

Он просигналил своему ведомому и вдавил ручку дросселя, доведя обороты до максимума – 10 200 в минуту. Стрелка индикатора воздушной скорости прыгнула на отметку пятьдесят узлов, и тогда он выдвинул ручки дросселей и подал их вперед, до форсажного ограничителя. Максимальная мощность, реактивное топливо взрывается в выхлопном сопле. Дай же мне сил, пошли мне удачу, Господи, молился он, давай-ка трахнем это небо. Самолет рванулся вперед, подпрыгивая на ходу, взлетная полоса замелькала, оставаясь позади, а когда переднее колесо шасси унялось, оторвавшись от земли, истребитель дугой взмыл в небо. Чарли поднял закрылки, и опять машина рванулась вперед, спидометр уже на отметке за триста узлов. Пневматическая система издавала свистящие звуки, а самолет стонал, грохотал и содрогался, набирая скорость. Два огромных двигателя толкали ревущее цилиндрическое порождение ада, его ускорение вдавливало Чарли в кресло. Под ним, над ним, вокруг него воздушные потоки стремительно обтекали фюзеляж. Земля проваливалась вниз. Тысяча, две, три тысячи футов. В небо!

Четыре самолета построились в боевом порядке и взяли курс на север, летя на высоте сорок тысяч футов, закрылки – на расстоянии десяти футов. Он летел настолько близко к своему ведомому, что мог видеть заклепки и царапины на фонаре кабины, трафаретные предупреждающие знаки на фюзеляже. Полет проходил в условиях сплошной облачности – четыре воздушных акулы в бледной небесной беспредельности. Радио хрипело, будто кто-то полоскал рот. Угадывались переговоры различных служб ВВС, врывались язвительные женские голоса ханойских радиооператоров (ложные координаты, оскорбления, непристойности), и снова визг и клекот глушилок – северовьетнамские технические службы старались вовсю, создавая помехи на рабочих частотах американцев. Иногда шумы перекрывались взрывами музыки и невнятной речью на чужом языке.

Облака стали редкими, самолет летел над залитыми водой рисовыми полями, отражавшими небо.

– Синий ведущий, – послышался голос диспетчера наземной службы контроля, – говорит Красная Корона. Бандиты на двухстах сорока градусах, расстояние тридцать две мили.

– Роджер, – произнес он в шлемофон. – Синим поворот вправо десять градусов, пусть догоняют.

– Синий ведущий, Синий второй. Ракеты «земля – воздух» на сорока градусах, в пяти милях. Повторяю, ракеты…

– Вас понял.

Северовьетнамцы пока уходили от боя, они гнали американцев на юг, чтобы те израсходовали побольше топлива.

– Синий ведущий, Красная Корона на связи. Три ракеты впереди вверху.

– Бандитов, похоже, корректируют с земли.

– Второй, на какой высоте ракеты?

– Восемнадцать тысяч.

Устроить для них конверт-ловушку, загнать их туда. У этих ракет разные настройки детонации, их параметры для нас что надо.

– Синий ведущий, «МиГи» на позиции семь часов, восемь миль.

– Роджер.

– Синий ведущий, еще три вверху спереди.

– Синий ведущий, бери круто на север. Ракета летит на тебя, высота пять тысяч, она приближается.

Он потянул на себя ручку управления, и истребитель повернул резко на север. Он видел «МиГи» сверху и снизу. Ракеты, не причинив вреда, взорвались милей позади.

– Бандиты на высоте.

Полет принимал неожиданный оборот. Пора было решать – держать ли курс на мост, цель бомбежки, находившийся в пятидесяти милях, или ввязаться в воздушный бой с «МиГами», вившимися позади него, подобно черным москитам с красными полосками на крыльях. Теперь звено Чарли находилось в радиусе действия ракет «воздух – воздух».

– Синий ведущий, выпущено еще четыре ракеты «земля – воздух».

Он хорошо их видел, эти белые столбы, летящие по кривой прямо на него.

– «МиГи» идут на сближение.

– Синий ведущий, у тебя два «МиГа» на…

Он все, абсолютно все видел. Северовьетнамские техники на земле уже наверняка знали их высоту и успели перепрограммировать высоту детонации ракет. Прямое попадание могло превратить самолет в миллионы кусочков обгоревшего металла, которые дождем обрушатся на лес. Он набрал высоту, и ракеты разорвались в четырехстах футах под ним.

«МиГи» были близко.

– Синий ведущий, у тебя…

– Я их вижу!

Ближний «МиГ» выпустил ракету. Чарли резко нырнул вниз. Самонаводящаяся, реагирующая на инфракрасное излучение ракета летела за ним вдогонку. Перегрузки при ускорении стали чудовищными. Он напряг мускулы ног, чтобы кровь отлила к голове. И всхрюкнул. Оно приближалось – ревущее, покачивающее носом копье, оставляющее позади шлейф дыма, меняющее курс каждый раз, когда его менял истребитель Чарли. Его периферическое зрение отказало, он не мог видеть. Фюзеляж самолета деформируется при ускорении 7, 33 g. Он летел, доверяя управление интуиции, самолет вибрировал. Он резко вышел из нырка, перевел дыхание. Ракета проплыла позади. Зрение вернулось, он осмотрелся в поисках своего ведомого. Но когда он заканчивал поворот, радио завопило:

– Ракеты «земля – воздух»! – и ревущее пламя охватило правую часть истребителя.

Самолет тряхнуло, зажглась аварийная панель.

Набрать высоту! Пламя разгоралось в электронной панели бомбометателя. Он активировал кнопку отсоединения бомб и ракет, освободив самолет от груза в шестнадцать тысяч фунтов. Бомбовая консоль понеслась к земле.

– Синий ведущий, у тебя возгорание. Вижу повреждение крыла.

Самолет качнуло, он потянул на себя ручку управления, пытаясь вернуть контроль над машиной. Если перекос крыла будет слишком сильным, самолет начнет кружить, словно веретено, и тогда конец. А если он катапультируется сейчас и живым долетит до земли, то местечко в «Ханойском Хилтоне» ему обеспечено. Ракеты, похоже, не задели топливопроводы, так что ставка на форсажный режим не так уж дурна. Но увеличение скорости увеличит нагрузку на поврежденное крыло. Он решил рискнуть.

– Синие! Включить форсаж, перейти на аварийный режим! Попробую протянуть как можно дольше. Второй, свяжитесь с Воздушным спасательным патрулем по радио, доложите, что происходит.

Он переключился на внутреннюю линию связи, чтобы поговорить с напарником, сидевшим сзади.

– Лэрри, попробую потянуть еще, поищу, где бы нам удобнее выброситься.

– Понял.

Он включил форсаж. Самолет рванулся вперед. Давай, давай, приговаривал он, унеси меня отсюда, давай дотянем до дома. Сияющий факел появился на хвосте ведомого, летевшего рядом. Вот так дела. Потом три красных лампочки замигали на аварийном щитке. Гидравлика теряла давление, в главной и вспомогательной системах течь. Без них управлять самолетом невозможно. Самолет не сможет маневрировать. Он летел на потерявшем управление самолете со скоростью тысяча узлов в час. Ревущее чудовище!..

– Синие. Гидравлика отказала. Проверьте координаты района. Буду катапультироваться.

Под ним проносились джунгли. Он нащупал кольцо катапультирования, расположенное между бедрами (при падении самолета увеличивается ускорение, и пилот не может поднять руки).

– Синий ведущий. Воздушный спасательный патруль оповещен.

– Приготовься, Лэрри.

Главная приборная панель погасла. Основная электросистема отказала. Возможно, он уже перелетел демилитаризованную зону. Ручка управления застыла в руках. Огонь проникал внутрь, через фюзеляж. Был ли под ним Южный Вьетнам? Если так, то шанс оставался. Он не узнавал очертаний гор. Скорость падала. Миля за шесть секунд. Внизу, мелькая, проносилась земля.

– Синий ведущий, синий ведущий, твое крыло отваливается, катапультируйся.

Он чувствовал, что дело с самолетом дрянь. Держись! Давай еще немного! На юг, за пределы демилитаризованной зоны! Каждые шесть секунд… теряли скорость, не кружись, только не закружись, он начал отсчитывать – один, два, три, четыре… нужно пригнуть голову во время катапультирования (несовершенство конструкции), рослым пилотам иногда отрезает голову… восемь… не долбануться бы обо что-нибудь при приземлении, можно запросто сломать руки… девять… – Чарли, какого рожна…

Он отстрелил фонарь кабины. И затем катапультировался на скорости четырехсот узлов в час, сердце провалилось куда-то, плечи распластались по спинке кресла, трахею сдавило, воздух обжигал открытую кожу на запястьях и шее, крутил и переворачивал его. Рев, потом тишина. Сердце не поспевало за бешено вращающимся телом, казалось, что его кишки во рту. Оно продолжало нестись со скоростью сто узлов в час. Наконец кресло отстегнулось. С тихим шелестом раскрылся парашют, стропы натянулись, обхватив грудную клетку и бедра. Судорожными глотками он ловил разреженный воздух, чувствуя, что сердце начинает успокаиваться. О'кей. О'кей. На расстоянии мили он увидел свой «Фантом», который стремительно несся к земле, крутясь веретеном и оставляя за собой длинный шлейф дыма. Осмотрелся, ища напарника, с которым они катапультировались одновременно. Где же купол его парашюта? Ну же! Взглянув вниз, он увидел человеческую фигуру в шлеме. Пристегнутая к креслу, она камнем падала вниз. Парашют Лэрри не раскрылся. Боже!

Ему спускаться еще тридцать секунд. Он отключил бипер радиомаяка, сберегая батарею. Так северным вьетнамцам будет труднее его обнаружить, коль скоро они поблизости. Над лесом стелился легкий туман, в который он погружался, приближаясь к зеленому ковру земли. Сманеврировал стропами, чтобы приземлиться на небольшом холме, который, похоже, был недавно под обстрелом. Возможно, Воздушному спасательному патрулю знакома эта местность. Через несколько минут оставшиеся самолеты его Синего звена состыкуются с самолетами-заправщиками «КС-135», которые, как по ипподрому, кружили по овальной траектории в безопасном районе. После дозаправки они возвратятся и установят с ним радиоконтакт. Прилетят «Скайрейдеры» А-1 и АС-47 из Воздушного спасательного патруля на случай, если противник откроет зенитный огонь. Потом вертолет сядет прямо на холм, там его подберут свои. Иногда подобная схема срабатывала, но порой все шло наперекосяк. То у пилота отказывал бипер, то слишком рано темнело, то ломался вертолет, случались навигационные ошибки или мешал сильный огонь противника.

Ветер рвал стропы парашюта, стали видны деревья. Он напряг, а потом расслабил икры, готовясь к приземлению. Холм быстро мчался на него, предстояло где-то спрятать парашют. Неожиданно он заметил отблески солнца на винтовках вьетконговского патруля, который прокладывал себе путь в густой растительности. Их интересовал не только сбитый летчик, вьеты хотели занять выгодную позицию, чтобы вести огонь по воздушным целям и помешать спасательной операции. Они запросто могли использовать бипер погибшего пилота, чтобы завлечь в ловушку спасательную команду. Он видел, как один из вьетконговцев наблюдал за ним в бинокль, указывая другим, в каком направлении следует идти.

Он приземлился, перекатился, сделал кувырок и вскочил на ноги. Сорвал шлем, но не смог сразу вылезти из громоздкого противоперегрузочного снаряжения и потратил драгоценную минуту, оставаясь на открытом пространстве. Отстегнулся от строп и побежал к кромке холма, таща парашют за собой. Нашел небольшой овражек, заросший лианами, и, извиваясь, заполз в него. Затаился, обливаясь потом, среди листвы, оглушенный гулом насекомых. Взглянул на часы, нервно охлопал пистолет. Похоже, у вьетконговского патруля возникли трудности, пока он продирался сквозь заросли, или же тот затаился, выжидая начала спасательной операции. В десяти ярдах он заметил почерневшую воронку, похоже, от шальной ракеты или минометного залпа. Если начнется перестрелка, это куда лучшее укрытие, чем листья и лианы. На четвереньках, работая руками и ногами, он начал карабкаться через корни и скатился в эту воронку.

Там лежало обугленное тело, – глаза выжжены. Судя по сандалиям, северный вьетнамец. Ну что ж, дружище, подумал он, валяешься тут – и хрен с тобой. Воздух был горяч. Такая тишина. Похоже, оставалось только сидеть и ждать. Он опять взглянул на часы. Подумал о Лэрри. О его жене. Представил седан ВВС, из него выходят два офицера – жены понимали, что означало их появление. Элли прошепчет: «О нет». Затем высоко в небе он увидел «Фантомы». Включил бипер. Они будут кружить на высоте примерно шести тысяч футов, направляя вертолеты и самолеты прямо к его холму. Винтовой самолет Воздушного спасательного патруля со скрежетом пролетел над джунглями, уродливый, тупоносый летательный аппарат. Его круг – небольшого радиуса на высоте около двух тысяч футов, он займет средний ярус спасательной операции.

Раздалось низкое гудение вертолетов. Ему нужно себя обнаружить. В этот момент вертолет патруля уже начал делать свои круги, беспрерывно паля из 20-миллиметровых пушек. Чарли прижал голову к обожженной земле и сосчитал до тридцати. Два вертолета-аэромобиля, огромные зеленые насекомые, поднялись над кромкой леса. Да, чтобы вылетать на спасательные операции, нервы нужны железные. Стрелки, высунувшись из дверей вертолета, сидели наготове за пулеметами. Тогда он напялил на голову шлем, выпрыгнул из воронки и побежал к середине просеки. Одна из машин нависла над деревьями и задрала нос, готовясь к посадке.

Под непрерывным огнем вьетконговцев вертолеты сгрудились над просекой, стреляя из пулеметов и выпуская ракеты. Потом они прочесали джунгли по другую сторону этой просеки. Самолет «А-1» из воздушного патруля опустился совсем низко. Он обстреливал ракетами, которые ложились рядом с ним, ярдах в сорока. Он вжался в землю, голова его дергалась от взрывных волн. Наконец «Скайрейдеры» набрали высоту, покачивая крыльями. Из джунглей поднимался дым. Пора выбегать. Ему не верилось, что кто-то из вьетконговцев мог уцелеть.

Один из вертолетов снизился, а другой стал кружить над поляной на большой скорости. Пулеметчики не прекращали огонь. Он побежал по утоптанной траве к первому вертолету, который был в метре от земли. Стрелок вертолета прицелился, сделав ему знак пригнуться. Над головой засвистели пулеметные очереди. Он прополз вперед, на руках и коленях, – нужно было преодолеть всего ярдов тридцать. Со всех сторон раздавались выстрелы, пули рикошетом отскакивали от обшивки вертолета. Он оглянулся и увидел, как из джунглей вынырнул вьетнамский солдат с реактивным снарядом на плече. Стрелок в вертолете дал пилоту сигнал подняться выше. Чарли вскочил, чтобы пробежать оставшиеся пятнадцать ярдов. Что-то над ним просвистело, из вертолета вырвалось пламя, дверь кабины оторвалась, а лобовое стекло превратилось в осколки. Он упал на колени. Объятая огнем машина осела на землю. Горящие люди выпрыгивали и начинали кататься по траве. Его охватило жаром, он стал отползать подальше от горящего вертолета. А когда взорвались баки с горючим, Чарли швырнуло на землю, рядом с ним приземлилось горящее колесо.

Он лежал тихо, выжидая.

Выстрелы из автоматических винтовок. Людские вопли. Потом пальба стала утихать. Голоса рыскающих вьетов. Он притворился мертвецом. Еще два выстрела, бух-бух. Голоса ближе. Лучше чтобы прикончили меня сразу. Прости, Элли. А я-то думал, что все обернется хорошо. Я тебя люблю, Бен. Я тебя люблю, Джулия. Голоса в траве. Кто-то схватил его за лодыжки и перевернул. Их глаза встретились. А потом, как положено, его начали молотить прикладами.


К нему возвращалось сознание. Сначала почувствовал боль в спине, потом, открыв глаза, обнаружил, что сидит на деревянном ящике в какой-то хижине. Спасательный жилет и пистолет исчезли. Голова была ватной. Северовьетнамский офицер встал, держа в руках тонкую папку. Коротышка-переводчик с умильным выражением лица наблюдал. Офицер прочел вслух несколько предложений, и коротышка перевел:

– Вам не вернуться никогда в Соединенные Штаты, должны понимать это теперь. Демократическая Республика Вьетнам воюет пятьдесят лет. Это ничто – мы боремся за независимость уже две тысячи лет. Монголы, японцы, французы, американцы, вы понимаете, нам все равно с кем. Ваше американское правительство не понимает. Так, для вас нет дороги назад. Капитан Чарльз Равич, вы есть военный преступник. Я говорю, что если мы видим, что вы будете сотрудничать при допросе, вас никто не тронет. Если скажете «нет», то будете получать наказание. Возможно, большое. Ваши военные силы принесли много смерти нашим товарищам. Мы образованный народ. Вы ничего о нас не знаете. Мы хорошие люди. Мы не заставляем вас принять совсем быстро решение. Мы знаем, что вы измените свою идеологию у нас. Нам известно, вас учили так не делать, сопротивляться. Я вам говорю, капитан Чарльз Равич, слушайте, что говорит ваша совесть, не слушайте Соединенные Штаты. Вы понимаете?



Потом последовал допрос.

– На каком самолете вы летаете?

Едва слышным шепотом он назвал свое имя, звание и личный номер.

– Мы уже видели номер у тебя на шее, да. Я спрашиваю, какой самолет?

Он опять повторил сказанное.

– Самолет. Скажи нам, какой.

– Нет.

Он взглянул на переводчика. Если они думают, что он будет отвечать на вопросы, то они не на того напали.

– Не скажу.

– Мы будем ждать немного, Чарльз Равич. Ты думай. Может быть, думай о том, где ты сейчас.

Офицер вышел.

Вопрос о самолете был только началом. Они знали, что это «F-4».

– Хорошо, – сказал переводчик. – Скоро заговоришь.

Солдат принес ему воды и липкую и жидкую рисовую кашу с бамбуковыми ростками, жестом указал на еду, он начал есть, жадно, руками.

После еды он почувствовал себя лучше, в голове прояснилось. Он понимал, где находится. Его задачей было вынести все физические и психологические пытки, пока не свихнется или не умрет, и не делать пропагандистские заявления. Когда же будет не в состоянии молчать, начнет лгать или выдавать искаженную информацию. Трудно судить, до какой степени они способны в таких вещах разбираться. Некоторые северные вьетнамцы получили французское образование. Иные из них были оппортунистами, другие – коммунистическими фанатиками. Сказать им, что мои родители держали свиноферму в Айове? Как узнать, где он сейчас находится? К северу от демилитаризованной зоны? В Восточном Лаосе? Он не фиксировал, в каком направлении летел в последние мгновения. Несколько градусов на компасе могли означать освобождение или долговременное заключение.

Но как узнать это? Нужно требовать от них еды и лечения. Чем лучше будут условия его заключения, тем легче он сможет перенести все испытания. В ВВС пилотов учили не терять присутствия духа, но от них не скрывалось, что все может случиться. У каждого есть предел, дойдя до которого человек ломается. Теряет присутствие духа.

Что их интересовало? Три вещи. Главным образом, параметры и системы вооружения – СССР и Китай могли использовать эти данные в других частях мира; в какой-то степени представляли важность специфические задания и стратегическая информация; меньшее значение придавалось тому, что под пыткой сообщалось прежде всего – приемы подготовки боевого состава и детали организации ВВС. Если пилота брали в плен и не отправляли немедленно в Ханой, тогда чем дольше он мог протянуть, тем выше были у него шансы на спасение Американскими или южновьетнамскими войсками.


Через несколько часов офицер, который вел допрос, вернулся. Раскрыл тонкую папку.

– Капитан Чарльз Равич. Мы начинаем. Тот поднял глаза.

– Я военнопленный и американский офицер.

Я…

– Чарльз Равич. Ты преступник! Военный преступник. Я тебе объясню. Мы тебя будем учить для трудных вопросов. Покажите военному преступнику Чарльзу Равичу первую фотографию.

Солдат принес три небольших альбома в черных переплетах.

– Этот мальчик стоял возле железной дороги, когда ваши истребители атаковали. Ты посмотри на него!

Офицер встал за его спиной и, схватив рукой за шею, пригнул голову к фотографиям.

– Ты видишь, что твои бомбы делают с моей страной, Чарльз Равич? И это малое, совсем малое свидетельство. Ты несешь ответственность. Много убитых. Слишком много, Посмотри на следующую фотографию, посмотри… женщина, ей шестьдесят два. Она чинила свое жилище, когда твой самолет атаковал. Ты видишь, это напалм. Она живет четыре дня и потом умирает. Так, ты знаешь западную философию. Человек – это сумма его поступков. Человек несет ответственность. Это западный взгляд, это твоя вера. Я говорю тебе, как одно человеческое существо другому: зачем ты это делаешь, зачем бросаешь бомбы на наших детей? Люди моей страны умирают. Ты, может быть, и теперь скажешь, что с пленным нужно хорошо обращаться? Нет, я хочу, чтобы ты быстро был убит. Мои родители крестьяне. Теперь я тебя спрашиваю – у тебя есть маленький сын? Маленькая дочь? Вот, у тебя изменилось лицо. Значит, есть. Теперь я тебя спрашиваю… следующую фотографию! Ты считаешь, что отвечаешь за это? За это! Или, еще фотография, за это? Это твои дела. Ты человек Запада, признаешь личную ответственность? Почему ты стал преступником?

После первого альбома ему показали еще два. Он узнавал сооружения на заднем плане. Депо. Мосты. Стоянки грузовиков, железнодорожные станции. Он их видел раньше. Он их бомбил.

Сумерки. Насекомые кружатся вокруг лампы, висящей под соломенной крышей. Офицер затолкал ему в рот носовой платок. Прошли часы. Спина затекла. Голову ему обвязали жесткой тряпкой, воняющей бензином. Раздался звук – будто метлой сметали мусор.

– Ложись! – завопил переводчик и ударил его по лицу. Он распластался на земле. – Лезь! – крикнул переводчик.

Потом ударом ноги под ребро его подтолкнули к норе. Эти твари, видно, хотят прикончить меня здесь, решил Чарли. А он и детей-то своих толком не видел, времени не было. Неожиданно он соскользнул вниз. Кто-то толкнул его сзади, и опять послышался тот же звук – от метлы. Вот его плечи уже задевают стены лаза. Он встал на четвереньки и пополз на руках и коленях, а сзади его подгонял голос: «Nanhlen!» – «Быстро!» Пытаясь приспособиться, нащупывая путь руками, он определил высоту и ширину туннеля, оказавшегося на редкость правильной формы. Почва под его коленями и руками была прохладной, плотно утрамбованной. Полная темень. Кто-то с шарканьем полз следом, подгоняя его винтовкой. Руки болели. Боль в спине усилилась – что-то треснуло или откололось в нижней части позвоночника. Время от времени он пересекал плоские деревянные планки, которыми, возможно, отмечалось расстояние. Пытался сосчитать, сколько их, но сбился со счета, когда туннель нырнул вниз и повернул. В какой-то момент он услышал шум быстро бегущей воды. А потом послышались голоса, то совсем близко, то далеко, то монотонные, то завывающие, кажется, плакал ребенок. Теперь – статические помехи коротковолнового приемника, подобные порывам ветра. Вьетконговские пещерные города. Судя по эху и движению воздуха вокруг, он приблизился к развилке туннеля. Ствол винтовки ткнулся в него, указывая, куда двигаться. Воздух был сначала свежим, потом стал зловонным, гнилостным. Подземные захоронения. Вполне в духе Вьетконга. Спрятать мертвецов, чтобы скрыть потери. Или это всего лишь гниющая рыба? Туннель пошел вверх, изогнулся и вновь резко вниз. Тут послышался рокот, такой зловещий, будто его рождала сама земля. Стены туннеля сотрясались. Инстинктивно он бросился на землю. «Nanhlen!» – завопил сзади солдат, толкая его. Чарли встал на колени и поспешно двинулся вперед, цепляясь за корни. Рев приближался. Он наткнулся на стену туннеля. Солдат велел идти направо, но вдруг схватил его за плечо. Чарли слышал его дыхание и бормотание на родном языке, возможно, он считал промежутки между взрывами на поверхности. Они раздавались совсем близко. На какой глубине вырыты туннели? Влажность грунта… высота детонации… Он попытался вспомнить глубину кратера при взрыве пятисотфутовой бомбы. «В-52» сбрасывают и тысячефунтовые… Рев, казалось, сейчас раздавался почти над ними. В ужасе солдат начал петь, ожидая развязки. Чарли понял – один из туннелей резко уходил в сторону от сектора бомбежки, а другой вел к нему. Земля сотрясалась. Он сгорбился, опираясь на руки и колени, застыв в полном мраке, ощущая горячий спертый воздух.

– Nanhlen! – взвизгнул солдат, дергая его влево. Он пригнулся, их накрыло волной жара.

Потом все затихло. Оба отдохнули, перед тем как двинуться дальше.

Свет. Запах горящего керосина. Когда он мешкал, дуло винтовки подгоняло. Голоса вьетнамцев. Взрыв смеха. Его руки нащупали мешки с рисом. Запах масла, звук скребущего по металлу напильника. Потом снова темнота. Шарканье ног конвоира – это все, что он слышал, да еще собственное дыхание. Ужасно потея, весь в грязи, он полз и полз… Казалось, он катапультировался много дней назад. Уже начинаю приспосабливаться, Элли, уже привыкаю, – подбадривал он себя.

Дулом винтовки его подтолкнули наверх, откуда долетали живые звуки, видимо, стрекотали насекомые. Солдат сорвал с его головы тряпку. Он стоял теперь на тропе, уводящей в джунгли. На его шею набросили веревку. Спина ослабла и горела, но он не подавал вида, что ему больно, – они и это могли использовать против него. Теперь, спустя несколько часов после восхода солнца, прямые солнечные лучи не проникали сквозь буйную растительность. Он втянул в себя густой, влажный воздух. Мухи и москиты собирались в гудящие, клейкие облака.


От связанных сзади рук он почувствовал невыносимую боль, – такую сильную, что в нем вспыхнула ненависть к мучившим его мерзавцам. Кожа в паху и под мышками начала неудержимо зудеть. Ему хотелось почесаться, освободить руки. Веревка врезалась в запястья так глубоко, что уже через несколько минут пальцы напрочь онемели.

На тропе появилась группа солдат. Они проворно шагали в своих похожих на пижаму униформах, у каждого «АК-47». Солдаты вели на веревке вокруг шеи пилота «В-52», судя по летному комбинезону. На фут выше вьетнамцев. Его лицо показалось Чарли знакомым, – может, они ходили в одну учебную группу. «В-52» сбивали редко, но такое случалось. Эти огромные самолеты на низких высотах становились легкими мишенями и не могли эффективно маневрировать. Лицо летчика было обмотано тряпкой, промокшей в крови. Он мог быть одним из тех, кто бомбил деревню прошлой ночью. Пилот волочил ноги, голова у него подергивалась.

– Этому человеку необходима медицинская помощь, – сказал Чарли.

– Иди давай, – ответил один из солдат, подталкивая его.

– Мне необходимы бинты и вода. Развяжите мне руки, и я… – еле слышно проговорил летчик,

Вьетконговец вложил дуло винтовки в его ухо – его намерение несложно было понять.


Через три часа раненый безжизненно рухнул на тропу. Вьетконговец закричал на него, пинками заставляя подняться.

– Дайте ему пить, – сказал Чарли.

Вьет нарезал лиан и соорудил грубые носилки для пилота, застонавшего, когда его укладывали.

Из-за впившихся веревок руки Чарли совершенно онемели. Боль проникала глубоко в грудь. Он пытался пошевелить пальцами, чтобы восстановить кровообращение. Безрезультатно. Но жажда доставляла еще больше мук. Во влажной жаре он потерял с потом, наверное, семь или восемь фунтов. Нечем было мочиться. В горле пересохло, губы растрескались. Ветки деревьев расцарапали кожу, порезы слегка кровоточили. Вокруг лица кружили насекомые. Какое-то время он пробовал сосредоточиться на шагах. Раз-два. Раз-два. Просто повторяй. Чертовы футбольные тренировки. Раз-два. Земля была влажной и черной. Тропа выглядела исхоженной. Он был рад, что с него не сняли кожаные пилотские ботинки со стальными пластинами в подошвах. Удивительно, как они могли ходить в этих своих черных маленьких тапочках?

Он слышал стоны бредившего американца, Несколько миль тропа шла вниз, пока они не достигли широкого ручья. Тысячи блестящих черных личинок каких-то насекомых свисали с ветвей деревьев и падали на него. Он встряхивал плечами, но безрезультатно, они ползали по груди, впиваясь в кожу. Падали и на вьетнамцев, но, похоже, тех это не беспокоило. Через грязно-зеленую воду был перекинут пешеходный мост, подвешенный на связанных лианах. Его покрытие шириной едва в два фута было составлено из тяжелых стальных звеньев, каждое примерно футов в пятнадцать, – старые танковые гусеницы. Перебравшись на ту сторону, они двинулись вверх по откосу берега, где почва была посуше; один из солдат вскрыл патронную гильзу, высыпал оттуда порох и смешал его с каким-то другим порошком. Потом завернул эту смесь в большой зеленый лист и поджег бутановой зажигалкой с инсигнией «Майамских дельфинов». Американская футбольная лига. Дон Шула. Едкий дым поднимался вверх. Солдат обошел группу, окуривая всех дымом. Личинки отпали, и они двинулись дальше.

Приблизились к старой дороге с грунтовой насыпью. Их конвоиры поспешили поскорей пересечь открытое пространство, осматриваясь по сторонам. В пяти футах от другого края дороги, в высоких тростниковых зарослях, виднелся ржавый остов старого бульдозера. Наследие колониальной эпохи, когда французы тщетно пытались построить дороги. Они потеряли во Вьетнаме в погоне за несбыточной мечтой целый век.

Часом позже ему развязали руки, но веревку на шее оставили. Руки, словно чужие, беспомощно болтались по сторонам. Он заметил, что тропа становится все более широкой и плоской, от нее разбегались небольшие тропинки. Затем, словно за невидимой границей, перед ними предстали кривые, изуродованные деревья с почерневшими кронами, свисавшими до земли; сквозь них просачивался свет, создавая замысловатые узоры. Отсюда начиналась долина, простиравшаяся на сотни ярдов. Ее земля была сплошь изрыта воронками, обугленные стволы деревьев стояли без ветвей и листьев, бесшумно пролетали птицы, серо-голубая пелена дыма стелилась в низинах. Угадывались остатки хижин, черепки глиняной посуды, рассыпанный рис, колесо велосипеда.

Солдаты дернули за веревку на шее, заставляя поторопиться. Он поднял глаза и с ужасом понял, почему здесь не видно людей. Деревня располагалась в пойме реки. Ее глинистые развороченные берега были завалены трупами. Тела, изуродованные и расчлененные, лежали одно на другом. Настоящий ад. Дети, женщины, старики, с вздутыми животами, из которых сочилась гниль. Над телами роились тучи мух, гудевших, запутавшись в черных мокрых волосах, жужжавших над гениталиями, садившихся на пальцы ног, носы, колени. «Раз и два…» Дальше по течению лежали пять мертвых буйволов. Они выглядели ухоженными, здоровыми. И снова мухи. Он-то знал, отчего все жители деревни были собраны в одном месте. «В-52» сбрасывали бомбы с короткими интервалами, пролетая на очень низкой скорости, чтобы создать эффект ковровой бомбардировки. Эти зеленые драконы летели очень высоко, их налет нельзя было предвидеть. Жители деревни, спасаясь, тащили за собой через реку буйволов. Там их и настигли бомбы.

Солдат тычком винтовки погнал его дальше.


Они шли, пока не достигли высоких отрогов холмов. Он был голоден, обессилен, но его руки наконец ожили. Чарли определил, что они движутся в сторону Лаоса, практически на запад, к горному хребту, который лежал на восточной границе. Ночь была светлой; на юг и восток простиралось колышущееся необъятное пространство. Солдаты бросили носилки с раненым пилотом на землю и разбили лагерь Они ели холодный липкий рис и спали по очереди. Его посадили спиной к выступу скалы и привязали руки к дереву. Всякий раз, когда он изменял положение тела, в спине что-то скрежетало. Ему дали полную чашку риса.

Время от времени в ночи были видны вспышки взрывов, милях в тридцати к югу. Зловеще прекрасные, неслышные на расстоянии. Утром он думал, что это ему привиделось. Да и спал ли он вообще?

Внезапно он остро затосковал по детям – по каждой черточке их лица. Папочка, папочка…

На следующий день они подошли к деревне. Его затащили в загон для скота с оцинкованным корытом, наполненным водой. Три огромных буйвола с утопленными в грязи копытами стояли вокруг огромных вонючих лепешек. Пожилой солдат-вьетконговец начал пичкать его историей борьбы Вьетнама с агрессорами за последнее тысячелетие: Чингиз-хан и монголы, китайцы, японские фашисты, французские империалисты, а теперь американцы. Каждая иностранная держава, начал солдат на своем тональным языке, имела предлог для войны – захват контроля над караванными путями, по которым вывозились пряности, обращение в католицизм, французская missioncivilisatrice, «защита свободы» – и каждый раз вьетнамцы (вьетконговец не усматривал разницы между Северным и Южным Вьетнамом, кроме той, что первый боролся за освобождение второго от американцев и их «марионеток») давали им отпор.

– Мы воюем десять, двадцать, пятьдесят лет. Твое правительство хочет быстрой победы. Не знают они Хо Ши Мина! Мы потеряем десять солдат против один ваш – и все равно победим.

Солдат настаивал на том, чтобы Чарли выступил по телевидению Ханоя и отрекся от Соединенных Штатов. Вокруг загона собрались зеваки, прильнув лицами к перекладинам. Смысла разговора они, разумеется, не понимали: высота при заходе на цель, топливные параметры, тактика ложных авиаформирований над Ханоем. Он качал головой, отказываясь отвечать. Вот это было понятно всем. Народ за забором начал вопить, и тогда солдат пригнул его голову к корыту, в котором плавала тошнотворная смесь из дохлых мух, дерьма и буйволиных волос.

– Говори!

Он покачал головой. Голову глубоко окунули в корыто. Он сосчитал до пятнадцати. Выдернули из-под воды.

– Говори! Какая тактика!

И опять головой в корыто. Он задержал дыхание, – все дело в должной концентрации, – береги воздух, расслабься… должны же они дать ему вздохнуть… легкие загорелись огнем… темень окутала сознание… Наконец голову выдернули из корыта. Грудь разрывалась.

– Говори!


Окунали его под воду десятки раз, потом внезапно прекратили и отволокли в неглубокую яму, бамбуковую клеть, попасть в которую можно было только ссутулившись. Там они оставили его в покое, хотя деревенские подходили поглазеть на него сквозь прутья клетки. Он прижался головой к этим прутьям, разглядывая деревню. На залитом водой поле молодые женщины просеивали рис, подбрасывая его в плоских корзинах. Поблизости без дела стояли солдаты с автоматами через плечо, переговариваясь, покуривая маленькие трубки. Выше по холму группа людей делала туннель в горе, используя ручные орудия труда. Вход в убежище был укреплен деревянными поперечными балками; отсюда появлялись женщины, толкавшие перед собой тачки. Кто-то наполнял рисом холщовые мешки, которые затем зашивались. Куры важно расхаживали по утрамбованной земле. Старик выравнивал длинные жерди бамбука плотницким тесаком. Запас провианта и фортификационная активность означали, что вьетконговцы опасались дня, когда американские наземные силы окружат их По периметру деревни были расставлены советские 130-миллиметровые легкие орудия «М-46». Два грузовика китайского производства стояли в засохшей грязи у кромки джунглей. Возможно, деревня была расположена вдоль ответвления идущей по отрогам гор тропы Хо Ши Мина, в десяти – пятнадцати милях от лаосской границы. Если поблизости американские войска, то, учитывая, что дороги в джунглях труднопроходимы для транспорта, воздушная разведка обнаружит грузовики.


Днем позже его вытащили из клети и привели в хижину. Пилот «В-52» лежал на циновке, едва дыша, – дыхание бедолаги не в силах было потревожить даже мух, залепивших его рот и глаза.


Пилота выволокли на улицу под солнце.

И снова принялись за Чарли. Тот же пожилой солдат со своей тощей тетрадкой.

– Скажи, какая у «F-15» высота захода на цель?

Он покачал головой.

– Скорость захода на цель? Сколько горючего перелетать от Убон до Ханой? Ты должен говорить.

Когда он опять отказался отвечать, ему связали за спиной руки, да так крепко, что сошлись локти. Потом перетянули ноги и соединили обе веревки. Потом к запястьям привязали еще веревку, которую через спину протянули к адамову яблоку. Малейшее движение натягивало одну их веревок, так что он ощущал, где соединялись все его кости, хрящи и мускулы. В спине, без сомнения, что-то было сломано.

Он искал способ не чувствовать боль. Но самовнушение не помогало. Когда же он попробовал заснуть, голову ему облили горячей водой. Не кипятком, но страшно горячей. А думать он уже был не в состоянии. Солдаты продернули палку между веревками и оттащили его обратно в яму.

Шел дождь. Он облизывал бамбуковые перекладины своей клетки. В голове вертелось: каждая минута, которую ты пережил, дает надежду на следующую. Возле клетки стояли солдаты и над чем-то смеялись.


День – ночь, ночь – день, возможно, еще один день, за которым была еще одна ночь, или этот день был перед прошлой ночью, или это ночь была день тому назад, после которой он только что очнулся? Он пробовал считать восходы и закаты, но такая система оказалась ему не по силам. Скоро осознал, что бормочет бессмыслицу. Конечности его плохо сгибались, так что стоять он мог с большим трудом. Даже когда веревки, изранившие кожу сквозь летный комбинезон, развязали, не мог прикоснуться руками к грудной клетке. Солдаты всякий раз, когда снимали с Чарли путы, избивали его. Поэтому оставаться связанным ему было даже легче. Губы покрылись коркой, тело слоем грязи, не той коричневой илистой грязью его детских лет (нет, вовсе не той грязью с берегов речушки, где они ребятами качались на тарзанке, сделанной из веревки с привязанной шиной, высоко взмывая над водой в воздух и плюхаясь с размаху в мутную теплую воду, потом опять и опять карабкаясь по осклизлому береговому откосу, чтоб снова взлететь к небу), но комковатой, пахнущей зловонной тиной субстанцией, в которой копошились красные черви. Мимо плелись деревенские жители в своих конических шляпах; детей он больше не занимал. Его кал из мягкого сделался твердым. Начались боли в желудке, и когда развязывали веревки, молился о том, чтобы ему удалось выдавить из себя эту боль вместе с фекалиями. Вытащив из клетки, его окатывали ведром воды и придвигали к носу деревянную миску. Кашица из ростков бамбука, риса, дохлых мух. Никто не сомневался, что он пожрет все это, словно пес. Так оно и было.


Какие-то мальчишки воткнули палку в тело пилота «В-52». Оно раздулось от газов и смердело.


Нужно было очень спешить. Но куда? Ночь и день. Он это сознавал.


Ему переломали руки, и он сказал: да, он летал на самолете, который сбрасывал бомбы.


Они поддерживали в нем жизнь, он не знал, почему. Заставляли его есть. Он вспоминал своих детей. Маленькую девочку и маленького мальчика. Он был рад тому, что таким, каков он сейчас, они его никогда не увидят. Вырастут взрослыми, так и не узнав своего отца. Но если в Элли есть хоть капля здравого смысла, она опять выйдет замуж. Как можно скорей. Она почувствует, что он хотел бы этого. Нарожай еще ребят, дорогая, чем быстрей, тем лучше.


Он много чего рассказал им о разных вещах, за это они давали ему воду, записывали то, что он говорил, а он молол и молол, похоже, в его болтовне они находили какой-то смысл. Однажды в его сознании возникла целая схема электрических систем «F-4» в трех измерениях. И так же внезапно стерлась из памяти. Без следа, просто позабыл ее навеки.


Они не давали ему спать – пусть чувствует, что он в их власти.


Однажды утром над деревней пролетел, разбрасывая кипы прокламаций, призывающих сдаваться, американский винтовой самолет. Несколько листовок приземлилось прямо на его клеть. Он был знаком с их текстом. Листовка легко умещалась на ладони; на ней был изображен «В-52» с открытыми люками, из которого сыпались бомбы. Day PHONG PHAO CO KHONG LO B.52«Это грозный „В-52“. Очень скоро на вас обрушится ужасающий град бомб, сеющий смерть и разрушение. Эти самолеты очень быстро летают. Они рупор правительства Южного Вьетнама. Они провозглашают его решимость уничтожить угрозу миру в лице Северного Вьетнама. Этот район будут бомбить снова и снова, но вам не будет известно, в какой точке и когда. Самолеты, несущие бомбы, летают так высоко, что их нельзя услышать и увидеть. Они обрушат на вас свой смертоносный груз без предупреждения. Покидайте этот район, спасайте свои жизни. Используйте эту листовку или пропуск Женевской конвенции и собирайтесь у ближайших правительственных представительств. Солдаты и все население Республики Вьетнам будут рады вас приветствовать». На обратной стороне: «Giaythong-hanh…» «Пропуск будет безоговорочно приниматься правительственными агентствами Вьетнама и службами сил союзников».

Деревенские ребятишки подобрали и сожгли все листовки.


Его переместили в хижину. Связали руки вместе, другой веревкой привязали к шесту. Из него мягко, с чавкающими звуками, вываливался кал, – великое облегчение для Чарли.


Он провел целый день, пытаясь распрямить ногу. Но после всех трудов нога не распрямилась, нисколечко.


Однажды утром они положили доску ему на голени, взвалив на нее три мешка из-под риса, наполненных камнями. К полудню он признался в том, что Элли подписала заем на сорок семь тысяч долларов и что у него имеется страховой полис на тридцать пять тысяч. Их заинтересовали такие большие суммы, они их записали. Ты очень богатый человек. Что еще у тебя есть? Он не видел никакой выгоды что-то скрывать. Тем более, все равно прикончат, кто бы сомневался. Что еще? Акции IBM, прошептал он, восемьсот паевых акций. Что такое IBM? Международная корпорация по производству офисного оборудования, такая компания. Что такое акции? Это такой маленький кусочек, часть компании. Сколько таких кусочков у компании?

– Не знаю, – ответил он.

Тогда его стали хлестать по спине сдутой велосипедной камерой.

– Может, десять миллионов, – прохрипел он. Цифра показалась им неправдоподобно большой, и его снова принялись избивать.


Он посмотрел на свои ноги. Его плоть ссохлась.


Ночью деревню сотрясали снаряды. На рассвете звено сверхзвуковых «F-105» пронеслось на малой высоте над джунглями, и небо прогрохотало канонадой. Солнце начало набухать над землей. «Скай-рейдеры» снизились, сбрасывая противопехотные бомбы. Он, должно быть, находился в Лаосе или Южном Вьетнаме. Мимо его хижины взад-вперед носились солдаты. Пробежала женщина, перепачканная кровью. Он понял – в деревне переполох. Услышал, как вертолетные лопасти шлепают по воздуху, как трещат автоматы и пулеметы. Сквозь прутья решетки увидел бегущих по грязи солдат с мешками риса. Он взглянул на свою бейсбольную перчатку, ожидая, что его вот-вот найдут свои. На ее большом пальце была надпись в специальной крошечной графе: Владелец Этой Подлинной Перчатки Фирмы «Роулингс» – имярек. В нее каждый вписывал свое имя.

Вьетконговцы бежали в джунгли. Извиваясь, он прополз по земляному полу ближе к выходу. Веревка натягивалась, все туже перехватывая запястья. Три морских пехотинца медленно двигались от одной хижины к другой. Один из них давал по каждой несколько автоматных очередей, затем заходил внутрь. Из некоторых выносил кипы бумаг и складывал их в ранец. В большинстве случаев выводил деревенского жителя под прицелом автомата. После того как они проверили все хижины, начали их поджигать, поливая пламенем соломенные крыши из заплечного огнемета. Горящие лачуги задымили до самого неба. Солдаты нашли девочку-подростка в одной из хижин и выволокли ее наружу. Она сопротивлялась.

– Детка-сан мне сделает минет? – спросил один из солдат.

– Моя тебе нечего сделать, – она плюнула ему в лицо.

Солдат схватил девочку за волосы.

– Ты, хренова вьетконговская сука-сан, а ну давай соси!

Она судорожно заметалась. Солдат рассмеялся и отшвырнул ее.

После этого пехотинцы перестали проверять хижины, – жгли без разбору да побыстрее. Он ждал, думая о том, получит ли сегодня счастливый мяч. Мяч с низкой подачи, следи за ним в оба, не отрываясь, пока он не влетит тебе в руку, Чарли, мальчик мой. Они подожгли соседнюю с ним хижину. Что ж, может, сегодня и придется ответить за свою команду. Его руки были все еще привязаны к столбу. Он слышал приближающийся топот солдатских ботинок. Морской пехотинец дал по хижине очередь из автомата.

Что-то, бывшее частью его ноги, вырвало с мясом.

Один из солдат спросил:

– Слыхал шум?

Еще выстрелы. Он сжался в комок, ощутил пронзительную боль в ладони и между ног. Издал хриплый, приглушенный звук.

– Это западня! Поджигай!

Чарли попробовал пошевелить распухший язык; штаны наполнялись кровью. Еще выстрелы – пули пролетели прямо над ним. Потом все стихло. Чья-то ладонь сграбастала его воинский медальон.

– Радиосвязь, быстро. Летчика нашел. Похоже, мы его тут слегка подстрелили.

Ему влепили здоровенную пощечину, черное лицо со сверкающими, налитыми кровью глазами приблизилось вплотную.

– А ну, парень, кончай тут у меня отходить – пускай другие сегодня помирают.

Китайский клуб, Гонконг

7 сентября 1999 года

Он это переживет. Да, черт возьми, обещал себе Чарли, он и это переживет – девятый по счету официальный китайский банкет за девять дней. Вот ему подносит горшочек с супом из акульих плавников один из бесчисленных официантов – в красной униформе, делает вид, что не слушает самодовольной болтовни важных господ. Они сидели за огромным овальным столом красного дерева – азиатский представитель «Бритиш петролеум», дурашливый немец из «Люфтганзы», парочка американских управляющих высшего звена из «Кодака» и «Сити-груп» и дюжина китайцев. Всем, в основном, за пятьдесят. Все представляют крупные корпорации – «Банк Азии», «Гонконг телеком», «Хан Сен банк», «Чайна моторс». Каждый, из них, отметил Чарли, вошел в пору мудрости. Так, во всяком случае, считается. Как и он сам – в свои пятьдесят восемь. Теперь никто без его желания не мог бы догадаться, о чем он думает. Это касалось и Элли. Когда он позвонил ей этим утром – в Нью-Йорке был вечер, – то постарался говорить о Джулии чрезмерно спокойно. «Да все будет просто замечательно, дорогая», – пообещал он, отмечая интенсивное движение танкеров, сухогрузов и барж в порту Гонконга – вот они, амбиции Китая. Все что угодно, от фотокопировальных устройств до бейсбольных кепок, производилось и выбрасывалось китайцами на мировые рынки. И все что угодно, от оборудования для нефтеперерабатывающих заводов до контактных линз, прибывало в Китай. «Она забеременеет, я в этом уверен», – говорил он Элли. Но уверенности на этот счет у него как раз и не было. Вовсе не было. В сущности, похоже, легче ему построить свой завод электронных компонентов в Шанхае, чем его дочери зачать ребенка.

– Мы собрались здесь во имя дружбы, – объявил китайский хозяин банкета мистер Мин, вице-президент «Банка Азии». Ссудивший Чарли пятьдесят два миллиона американских долларов на строительство завода в Шанхае мистер Мин никоим образом не мог считаться его другом; это были отношения господина и холопа. Но так и должно было быть. Чарли улыбался вместе с остальными, пока банкир на высокопарном английском, которому обучился в Британии, делал экономический обзор Юго-Восточного Китая. Его доклад был в достаточной мере поверхностным, оптимистичным, полным эвфемизмов, – словом, заслуживал одобрения, особенно в министерствах Пекина. Китайцы вежливо кивали головами, пока мистер Мин произносил свою речь. Между тем поводы для беспокойства были как у предпринимателей (обеспечивавших Китай транспортными артериями, недвижимостью, текстильными фабриками), так и у управляющих корпораций (контролировавших миллиарды, которые им не принадлежали). Первые в душе презирали щепетильных и не склонных к риску менеджеров, поддерживавших репутацию ушедших в лучший мир отцов-основателей финансовых империй. Что ж, эти менеджеры занимались серьезным бизнесом, но раболепие и готовность ублажить Большого хозяина были растворены в их натуре. Разветвленная, переплетающаяся структура их корпораций знавала времена жестоких политических бурь, управленческой ортодоксии и бюрократических кризисов. И все же, подумал Чарли, эти люди скорее симпатизируют друг другу, чем наоборот. Каждый из них уже давно освоил науку продаж по высоким ставкам (в 1977 г.) и покупок по низким (в 1998 г.), обладал богатством, которое невозможно было растратить. Это придавало им уверенность в праведности путей своих. У каждого было столько «роллс-ройсов», шедевров живописи и домов, что оставалось только диву даваться. Каждый сносно играл в теннис или гольф; каждый купил канадский или британский паспорт, или сорокамиллионную яхту, или сорокамиллионный дом на вершине пика Виктории, или сорокамиллионную жену. Подобно богатым дельцам нью-йоркского Ист-сайда, китайские чинуши пользовались услугами примерно одних и тех же врачей, продавцов антиквариата и мастеров фен шуй. У каждого имелась молоденькая и стройная любовница – русская, филиппинка или чешка, скрытая в одном из роскошных апартаментов Гонконга (призывно облизывающая свои губки при виде хозяина), прямая связь с министерствами в Пекине, они могли играть против гонконгского доллара, утверждая, что он крепко стоит, или пускались в иные авантюры, которыми обычно развлекаются богатые.

Мужчины, сидевшие за банкетным столом, все вместе и каждый в отдельности, виляли и лавировали, зорко следя за флуктуациями в соседних финансовых империях. Эти люди были инкарнацией денег, но не были им тождественны; деньги могли принимать самые невероятные размеры и формы и обслуживать разные политические цели. Могли стать мечтой, на них можно было вооружить армии и столкнуть атомы, безразличные к страданиям смертных деньги имели свойство приходить и уходить, когда им заблагорассудится. В этот вечер, аккуратно сложив палочки из слоновой кости на лакированную тарелку и кивнув официанту в униформе, чтобы он ее забрал, Чарли осознал, что деньги, хотя ассоциировались с людьми, находившимися в этой комнате (включая его самого, конечно, а также его ботинки, приведенные в порядок зубы, да все на свете, из чего он там состоял), на самом деле присутствовали во всем, что имело форму, объем, яркость.

У Чарли было около тридцати или тридцати трех миллионов, эта сумма не делала погоды в компании, где он сейчас находился, нет, сэр, деньги в этом банкетном зале в этот момент принимались в расчет только в том случае, если их было не менее 100 миллионов долларов, и имели политическое значение, если их было в пять раз больше. Как у этого небольшого роста мужчины, безмолвно сидевшего напротив Чарли, – сэра Генри Лэя, получившего образование в Оксфорде, китайского могула игорной индустрии, владельца флота, паромов, дюжины отелей и большинства казино в Макао и Вьетнаме. Он стоил миллиарды – и еще миллиарды.

Однако, думал Чарли, возвращаясь к прежней мысли, есть вещи, в которые деньги не всегда могут перевоплотиться (на такого рода вещи он порядком потратился, возможно, около сотни тысяч). Стало быть, деньги в состоянии вознести до небес холеного китайского бизнесмена, восседавшего напротив, но еще вопрос воплотятся ли они в существо, которого я назову внуком? Он боялся этого вопроса больше всего, пожиравшего его и Элли вот уже многие годы. Скоро придет окончательный ответ, через несколько часов Джулия скажет им, сможет ли она иметь ребенка.

Она прошла путь, который ничего, кроме разочарований, ей не принес – сотни инъекций, десятки препаратов для стимулирования зачатия, процедуры искусственного стимулирования яйцеклетки, исследования жизнеспособности яйцеклетки, искусственное оплодотворение яйцеклетки (заснятое на видеопленку), имплантация яйцеклетки (также зафиксированная на пленку с ультразвукового сканнера), ожидание яйцеклетки. Мои овумы, мои зиготы – печальная мантра Джулии. Она пробовала зачать в течение семи лет. Может быть, все дело было в сужении фаллопиевых труб, а может, в использовании ею противозачаточной спирали в прошлом. Аборты, как понимал Чарли, тоже могли породить проблемы, но об этом он никогда не спрашивал, а дочь не рассказывала. Сегодня их Джулия, всего-то тридцатипятилетняя, со слегка тронутыми сединой волосами, ожидала окончательного ответа. В 11:00 по манхэттенскому времени ей позвонят в офис юридической фирмы и сообщат о результатах последней попытки оплодотворения invitro. Девятой по счету. На три больше, чем положено, на семь – чем покрывала страховая компания. Будто она старалась ради всей семьи, – после того, что случилось с Беном.

Хорошей новостью было бы то, что одна из имплантированных яйцеклеток решила наконец зацепиться за матку Джулии. И скверной: зачатие неосуществимо; использование донорской яйцеклетки или принятие чужого ребенка на воспитание – вот оставшиеся варианты. И если такая новость придет, для него настанет конец света. Дело не только в трагедии бесплодия единственной дочери, но и в том, что он, Чарльз Равич, будет генетически кончен, а его родовая линия исчезнет.

К столу подали рыбу, двадцатифунтовую и с головой (вместо глаз – редиски, обсыпанные пряностями, рот раскрыт в жуткой усмешке). Метрдотель водрузил рыбину на стол – для общего обозрения – и немедленно умчался с ней к буфету, где официант уже размахивал сверкающими орудиями расчленения. Чарли невольно бросил взгляд на свою тарелку. Он всегда терял в весе после китайских командировок, тощал на сое и растительном масле, хрустящей и тонкой птичьей коже, черепашьем мясе, попахивающем печенью. Все эти утиные языки, и свиные уши, и рыбьи челюсти. Чертовски дорого, что ни закажи. И все с запашком обреченности.

Разговор повернул, как это уже часто случалось в Шанхае и Пекине, к вопросу о несправедливом отношении Америки к Китаю.

– Чего я действительно не понимаю, так это американских сенаторов, – говорил сэр Генри Лэй свои мягким, изысканного тембра голосом. – Они приезжают сюда, встречаются с нами и утверждают, что понимают нас: все, чего мы хотим: это чтобы Китай оставался Китаем.

Каждый проговариваемый им слог был на безупречном английском, но, конечно, Лэй свободно владел мандаринским, кантонским и диалектом, на котором разговаривали его родители, бежавшие в Шанхай в 1947 году от коммунистов. Ходили слухи, что сэр Генри Лэй вел серьезные переговоры с «Игровыми технологиями», громадным американским игорно-гостиничным конгломератом, державшим в своих лапах частично Лас-Вегас, игорные центры штата Миссисипи и Атлантик-Сити. А не обладает ли сэр Генри Лэй информацией о том, когда Китай даст разрешение на постройку казино в западном духе в пределах своих границ? Вне сомнения, он имел дело с влиятельными чиновниками Пекина. Не потому ли акции «ИТ» вспухли на семьдесят процентов за последние три месяца – с тех пор, как заинтересованность сэра Генри Лэя в этой компании стала общеизвестна. Или успех обеспечила разработанная «ИТ» электронная версия маджонга, азартной игры, в которую играют миллионы китайцев? Лэй ласково улыбнулся. Затем нахмурился. – Сенаторы утверждают, что они за развитие международной торговли без всяких ограничений, а потом в своем конгрессе ругают Китай на чем свет стоит и строят козни против него. Разве не так?


Участники встречи с важным видом кивали головой, демонстрируя свое понимание важности проблемы. При этом никто не забывал о деликатесах на своих тарелках и лакированных палочках, с помощью которых эти деликатесы отправлялись по адресу.

– Постойте, я кое-что хочу сказать об этом, – объявил моложавый менеджер из «Сити-груп». – Мистер Лэй, полагаю, мы можем говорить здесь откровенно. Не стоит забывать, что американские сенаторы – полное, извините за резкий оборот, дерьмо. И когда они, стоя на сенаторских подмостках, несут всякую галиматью, это ничего, абсолютно ничего не значит!

– Ах, все это китайцам чрезвычайно трудно понять, – взгляд сэра Генри стал театрально озабоченным. – Мы в Китае доверяем нашим руководителям. И нам делается не по себе, когда американские сенаторы жалуются на Китай.

– Вы с нами не слишком откровенны, мистер Лэй, – прервал его, улыбаясь, Чарли. – Вы неоднократно посещали Соединенные Штаты, встречались со многими сенаторами и сами знаете цену их словам. – Чарли сделал паузу, ожидая, когда в темных глазах Лэя он прочтет реакцию. – Тем не менее, – продолжил Чарли, глядя вдоль стола, – для тех, кто, возможно, в отличие от мистера Лэя, не имел личных отношений с американскими политиками, я скажу, что мой коллега из «Сити-груп» совершенно прав. Все эти речи в американском сенате – не более чем поза. И произносятся они для американской аудитории…

– Жаждущей крови американской аудитории, хотите вы сказать! – прервал его представитель «Сити-груп», который, как Чарли понял, слишком много выпил. – Это старичье в сенате отлично знает, что большинство из тех, кто может голосовать, не в состоянии найти Китай на глобусе. И я не шучу. Ведь это чудовищно, до какой степени американцам ничего не известно о Китае.

– Что же. Придется заняться образованием вашей нации, – предложил сэр Генри Лэй дипломатично, явно не желая продолжения разговора в столь резких тонах. Его смешок присутствующие поняли по-своему – они облегченно вздохнули и расслабились.

– Хорошо, но, насколько я понимаю, американцы в состоянии потопить весь китайский военно-морской флот за несколько дней, – пролаял немец из «Люфтганзы».

Он явно сморозил глупость.

– Возможно, это и так, – ответил ему Чарли. – Но это совершенно не имеет отношения к теме нашего разговора. Рано или поздно американский народ будет вынужден признать глобальное превосходство Китая, и тогда…

– Постойте, постойте! – прервал его добродушно Лэй. – Вы согласны с тем, что сказал наш немецкий друг?

Вопрос явно отражал национально-патриотические чувства китайцев, сидевших вокруг стола.

– Способны ли американские ВВС уничтожить китайский флот за несколько дней? – повторил вопрос Чарли. – Вне всяких сомнений – да.

Сэр Генри Лэй улыбнулся.

– Вы, очевидно, эксперт в этой области, мистер… – он опустил взгляд на коллекцию визитных карточек возле тарелки, – мистер Равич. Корпорация «Текнетрикс», так-так. А что вы можете нам рассказать о войне, мистер Равич? Пожалуйста, расскажите. Это чрезвычайно любопытно.

Китайский миллиардер вперил свой взгляд в' Чарли, приподняв брови, на лице его застыло самодовольное выражение. Будь Чарли моложе или задет за живое, он, быть может, припомнил бы те времена, которые предшествовали его карьере бизнесмена. Но он отлично понимал, что его как бы некомпетентность в данном случае ему на руку. Да, впрочем, и сам этот разговор был праздным: наплевал Лэй на военно-морские силы Китая, о которых он, вероятно, был не самого высокого мнения; что его действительно волновало, так это вопрос о том, стоит ли инвестировать восемьсот миллионов долларов в покупку акций «ИТ» – ради главной партии в корпорации, играющей на интересах людей к играм.

Однако Лэй не унимался.

– Так что вы знаете об этом?

– Только то, что известно из прессы, – отвечал Чарли со смирением.

– Видите? Именно то, что я имел в виду. – Лэй в своем шелковом костюме откинулся на спинку стула, улыбаясь присутствующим, и провел маленькой жирной ладонью по редеющим волосам. – У вас нет информации из первых рук! И это очень серьезная проблема, друзья мои. Люди говорят всякое о Китае и Америке, не имея достоверной информации.

Ну и разговор! Вот оно куда повернуло! Примерно то же самое он слышал предыдущим вечером в Шанхае. Какая ему разница, кто и какой процент контейнерных перевозок контролировал на пристанях Гонконга, превзойдет ли со временем Шанхай Гонконг. Его не волновало и будущее банков, контролирующих розничную торговлю в Китае, или условия жизни в Западном Китае, где крестьяне по-прежнему трудились как в средневековье, или когда и как номинально демократический Тайвань воссоединится с номинально коммунистическим Китаем. И в особенности его совершенно не интересовал торговый баланс Китая и США. Да пошли они со своими обсуждениями. Всякий из присутствующих в этой комнате, даже гребаные официанты, господи прости, из которых большинство наверняка торговало на китайской бирже или занималось незаконным импортом ворованных двигателей для грузовиков, – даже они знали, что китайцы станут делать все, что им заблагорассудится. Этот мир их – если не сегодня, то завтра.

Наконец официанты приступили к приготовлению десерта. Извинившись, Чарли встал и направился в уборную. Его рост, кажется, уже не удивлял китайцев, как прежде, они и сами подросли, казалось Чарли. Внимание обслуги, следившей за перемещением гостей, скорее привлекало то, как неуверенно, с осторожностью он ступал по ковру. Ну что ж – пусть глазеют. Это его не особенно беспокоило, подумаешь, прихрамывает. Как-никак за десять лет перенес восемь хирургических операций – по фиксации спины, по имплантации искусственного коленного сустава – впрочем, неудачную Когда он поддерживал вес ниже ста восьмидесяти фунтов, ходить было легче. Когда же набирал сверх этого, старая боль в спине и ноге возвращалась, а вместе с ней и другие застарелые болячки. Но он давно решил для себя, что прошлое его больше не интересует. Это прошлое… Не отправиться ли ему к чертовой матери? Будущее – вот что ему нужно.

Главное, получить хорошее известие от дочери. Господи, пожалуйста, думал он, это ведь такая малость для тебя. Делов-то, чтобы яйцеклетка зацепилась за влажно-розовую теплую стенку матки. Они с Элли напрасно не родили еще одного ребенка, хоть бы попытались – после смерти Бена. Элли было тогда сорок два. Горе их тогда скрутило. А теперь уж поздно, увы, даже говорить об этом поздно.

В мужской уборной (мрамор из черного с серебром) Чарли кивнул потрепанному жизнью служке-китайцу, у него в руках был поднос со всевозможной косметикой – одеколонами, дезодорантами, лаками для волос, расческами, а также одежными щетками и зубочистками. Чарли выбрал вторую слева уборную и закрыл на замок тяжелую мраморную дверь Эта дверь и стены не доходили до потолка на один фут и были украшены витиеватым узором. Фотоэлемент, почуял Чарли и слил воду преждевременно. Чарли с некоторых пор начал интересоваться – черта, свойственная пожилым людям, – содержимым и регулярностью своих испражнений. Он расстегнул ремень и уселся на стульчак, стараясь не перемещать вес на правую сторону. Старая рана, он потратил годы и годы, чтобы научиться играть в гольф левой рукой.

Потом с удовольствием облегчился. Он начинал попахивать Китаем – что происходило с ним всякий раз на Востоке.

Опроставшись, он услышал, как старик-служитель приветствует кого-то на кантонском диалекте.

– Добрый вечер, сэр.

– Угу.

Дверь соседней с Чарли кабинки открылась, потом щелкнул замок. Человек в ней дышал так, как будто очень торопился. Затем послышалось шуршанье ткани, громкий кашель, какой-то робкий всплеск и, вслед за тем, приглушенный звук тяжело сползавшего по стене, разделявшей кабинки, тела.

– Сэр? – Служитель постучал в дверь Чарли. – Вы открыть дверь? Дверь открыть?

Чарли застегнул штаны и открыл дверь. Лицо старика приблизилось – в ужасе расширенные глаза, зловонное дыхание.

– Не по адресу, – бросил Чарли. – Вон там.

– Нету ключ! Нету ключ! Надо лезть!

Пожилой служка протиснулся за спиной Чарли, встал на сиденье унитаза и распластался по сияющему мрамору. Его костлявые руки беспомощно скользили по скользкой поверхности камня. Человек в кабинке застонал, умоляя на китайском о помощи. Чарли стащил служку вниз и сам поднялся на стульчак. Глубоко вдохнув, он попробовал подтянуть тело. Ба, как ослабли его руки. С искаженным от усилия лицом он подтянулся на высоту, как раз достаточную, чтобы прикоснуться носом к краю стены. Но сорвался прежде, чем успел заглянуть вниз.

– Давай! – приказал он служке. – Спеши за помощью, найди ключ!

Чарли сбросил пиджак на пол и опять взобрался на сиденье унитаза, на этот раз одновременно подпрыгнув вверх и подтянувшись на руках, используя древнюю как мир мускульную память, не покинувшую его тело с поры детства.

Опля! Затем раз и два, и вот его нога уже переброшена через стенку, а голова в проеме, теперь можно было заглянуть вниз и разглядеть сэра Генри Лэя, распростертого на полу. Открытый пунцовый рот, спущенные до лодыжек брюки, пятно мочи на шелковых семейных трусах. Руки его судорожно цеплялись за галстук, шейные вены напоминали голубые карандаши. Глаза были устремлены в сторону белоснежной чаши унитаза, в которой, как разглядел Чарли сверху, плавала маленькая серебряная коробочка для пилюль. Крышка открыта, белые таблетки затонули и уже начали растворяться.

– Ну-ка, дружок, держись, – выдохнул Чарли. – Помощь на подходе. Держись давай! – Он попытался протиснуться в щель между стеной и потолком, но безуспешно. Голова пролезала, но плечи и туловище никак. Теперь сэр Генри Лэй начал ритмично кашлять, как будто проговаривал какой-то странный код.

– Хаа-ка… Хааа! – ка… Хааа! Хааа!

Глаза его, выражавшие страдальческое изумление, встретились с глазами Чарли, затем стали расширяться, по мере того как рот наполнялся красноватой жижей из непереваренных креветок, голубей и черепахи. Ему не хватало сил, чтобы выкашлять рвоту из легких. Он умирал от сердечного приступа и асфиксии.

Служитель мужского сортира уже спешил с двумя официантами и телохранителем сэра Генри Лэя. Они принялись с помощью инструментов ломать дверь кабинки, круша мрамор. Когда Чарли, спустя считанные минуты, увидел лицо сэра Генри Лэя, он понял, что тот мертв.

Чарли подобрал свой пиджак и, прежде чем началась суматоха, покинул помещение. Мимо проскользнул официант с подносом, полным оранжево-красных роз; собравшиеся бизнесмены еще не знали о трагедии.

Мистер Мин заметил Чарли, вошедшего в зал.

– Должен вас покинуть, – произнес Чарли галантно. – Я очень сожалею.

Мистер Мин поднялся для рукопожатия.

– Ожидаю звонка от своей дочери, а с ним очень важное известие.

– Хорошее известие, я надеюсь. Только такие и приятны банкирам.

– Возможно. Она мне сообщит, смогла ли забеременеть.

– Надеюсь, судьба одарит вас внуками, – улыбнулся мистер Мин, обнажив белоснежные зубы, напомнившие пилюли Элли.

Чарли поблагодарил и перевел разговор на другую тему.

– Мы непременно построим великолепный завод. И он должен вступить в строй в конце года.

– Мы ведь встретимся в Нью-Йорке на бизнес-ланче через пару недель?

– Конечно, – ответил Чарли. На счету у него теперь была каждая минута.

Мистер Мин наклонился поближе и тихим голосом произнес:

– И тогда, надеюсь, вы мне расскажете о микропроцессоре, который разрабатываете?

О детище его секретных разработок? (Новый усовершенствованный процессор для сети интернета оставит далеко позади всех конкурентов.) Нет, ни за что.

– Да. – Чарли изобразил на лице благодушие. – Вне всяких сомнений.

– Отлично, – заключил мистер Мин. – Желаю приятного полета.

Лестница, ведущая в вестибюль, вилась спиралью вдоль подсвеченных изнутри горок, заставленных яшмовыми драконами, коралловыми лодочками и бог знает чем еще. Он спешил вниз, минуя эту выставку изделий от Тиффани и покидая стены отеля, обшитые панелями красного дерева. Не подавай вида, что торопишься, говорил себе Чарли. Однако, еще не переступив последней ступеньки, уже сжимал в руках жетон от гардеробной. В Лондоне было на семь часов больше, и биржа вовсю торговала. Он указал служителю на свое пальто и, пролетев шестнадцать этажей в клубном лифте, кивнул первому из ожидающих такси. Задняя дверь распахнулась, и Чарли ввалился внутрь.

– КИК.

– Клуб иностранных корреспондентов?

– Он самый.

Единственное место в Гонконге, где, как он знал, можно добраться до ящика Блумберга. Дисплей этого волшебного магического аппарата выдавал информацию о цене акций и бонов на всех биржах земного шара. Он достал мобильный телефон и позвонил своей брокерше в Лондон. Именно там он держал биржевые счета, что позволяло отслеживать ситуацию на азиатском, европейском и американском рынках…

– Джейн, это Чарли Равич, – произнес он, когда та сняла трубку. – Хочу сделать крупную ставку. Оставь пока все остальные дела.

– Это на тебя непохоже.

– Это вообще ни на что не похоже. Продавай все мои акции «Майкрософт» прямо сейчас по рыночной цене, продавай весь «Форд», «Мерк» и «Люсент». И весь «Уол-Март» и «Дойче телеком». Все по рыночной стоимости. Пожалуйста, прямо сейчас, пока Лондонская биржа не закрылась.

– Хорошо. Теперь, для записи, – ты запрашиваешь продажу восьми тысяч акций…

– Да-да, запрашиваю, – выпалил он для фиксирования своей трансакции на автоматическом записывающем устройстве. – Только поскорее.

Джейн на секунду отключилась, давая распоряжение другому брокеру выполнить заказ Чарли.

– О-ля-ля! – воскликнула она, когда вернулась к телефону. – Пошла машина.

– Общая сумма составит примерно один и семь сотых миллиона, – прикинул Чарли. – Я хочу приобрести «пут»-опцион на акции «ИТ», той самой, что в игорном бизнесе. Компания американская, но ее акциями торгует Лондонская биржа.

– Да, – теперь в ее голосе послышался интерес. – Да.

– На сколько акций «ИТ» я могу приобрести опцион?

Она выкрикивала приказания своим служащим.

– Подожди-ка, – произнесла она. – Слушаешь? Замечательно. Твой счет у меня на экране. Все эти акции продаем. По цене рынка, так, ждем подтверждения – вот оно. Пошла информация по продажам… – Он услышал кликанье клавишей. – Итак, у нас один миллион семьдесят тысяч американских долларов плюс кой-какая мелочь. Хорошо, «ИТ» продают акцию ровно за шестьдесят шесть…

– Цена падает?

– Вовсе нет, даже поднялась на одну восьмую на последних торгах, две минуты назад.

– Сколько «путов» я смогу купить на один и семь сотых?

– О, ну, скажу так, довольно много.

– Сколько?

– Примерно… один и шесть десятых миллиона.

– И правда, много, отлично. – «Пут»-опцион на пакет акций давал покупателю право продать их по определенной цене в определенное время. Поскольку цена «пута» составляла лишь малый процент от реальной стоимости акций, то за небольшую сумму можно было сколотить неплохое состояние. – Покупай.

– А я что делаю, Чарли, ради всего святого? Цена стабильная. – Да, возьми этот заказ… – Она говорила со служащим. – «Пут»-опцион на акции «ИТ», немедленно. Да. Давай, Чарли, держись. Один и шесть десятых миллиона. Да. На всю сумму. Даю свое разрешение.

На секунду голос ее прервался. Он только что истратил больше миллиона долларов на приобретение права продать 1, 6 миллиона акций «ИТ» по 66 долларов за штуку.

– Ты уверен, Чарли?

– Это мой звездный час, Джейн.

– Жизненно-важная сделка?

– Угадала.

Из окна такси он заметил красный «роллс-ройс», мягко прокативший мимо. По номерным знакам можно было определить, что его хозяин – офицер Народно-Освободительной армии Китая – НОАК, опасной, умной и вездесущей организации. Она богатела и всюду порождала коррупцию. Гонконг не был исключением.

– Поняла меня? – спросил Чарли.

– Не вполне. Объяснишь мне, в чем фишка, Чарли?

– Когда завершим сделку, Джейн.

– Через минуту-другую получим подтверждение.

Надо ж, помер на толчке, в который раз вспомнил Чарли о нелепой кончине миллиардера. Ничего особенного – такое может случиться с кем угодно. И с Элвисом Пресли, между прочим, такое случилось.

– Чарли?

– Да.

– Получили твой опцион. На один и шесть десятых миллиона акций «ИТ», по цене шестьдесят шесть долларов за штуку. – Он услышал кликанье клавиш. – А теперь скажешь? – взмолилась Джейн.

– Скажу, – ответил Чарли. – Только сначала дай мне словесное подтверждение для записи.

Пока она повторяла цену и объем биржевой трансакции, он поглядывал из такси на дорогу, торопя время. Впервые он попал в КИК, когда был в отпуске в 1970 году. Тогда клуб был забит пьяными журналистами – от газет и телевидения, людьми из ЦРУ, военной разведки, британскими адмиралами в отставке, перенявшими местные нравы, из-за чего их не жаловали в собственных клубах. Заходили смурные техасцы, занятые военными поставками, репатрианты, одинокие и жаждущие разговоров по душам. С тех пор весь Гонконг уж не раз был застроен, снесен и отстроен заново, но КИК спокойно себе стоял, затерявшись на одной из боковых улочек.

– Так, теперь надо сверить часы, – сказал Чарли Джейн, когда она закончила. – Сейчас в Гонконге начало девятого вечера, вторник. Который час в Лондоне?

– Начало третьего дня.

– Лондонская биржа будет открыта еще целый час?

– Да, – сказала Джейн.

– Нью-Йорк начнет торговать через полчаса?

– Да.

– И я смогу наблюдать за курсом отсюда, Джейн?

– Да.

– Но ты будешь мне нужна в офисе для работы с Нью-Йорком.

Она вздохнула.

– Мне еще сына надо из школы забирать.

– Хочешь новую машину?

– Всем нужна новая машина.

– Так потерпи, побудь в конторе еще пару часов, Джейн. А завтра можешь выбирать себе «мерседес» – счет предъявишь мне.

– Ты душка, Чарли.

– Я вполне серьезно.

– Ну ладно. А теперь ты мне скажешь, пожалуйста?

Конечно, скажет, и не для того только, чтобы она смогла слегка нажиться на акциях сама, сколько для того, чтобы поползли слухи.

– Сэр Генри Лэй только что скончался. Всего пятнадцать минут назад.

– Сэр Генри Лэй…

– Миллиардер, заправлявший игорным бизнесом Макао, еще он вел серьезные переговоры с «ИТ»…

– Так-так! – воскликнула Джейн. – Ты уверен?

– Да.

– А это не просто слух?

– Джейн. Ты имеешь дело со мной, с Чарли.

– Так откуда у тебя эта информация?

– Джейн, ты что – не доверяешь старине Чарли Равичу?

– Чарли, ну пожалуйста, у меня еще есть время сделать свою игру на этом!

– Я видел своими собственными…

– Черт, черт, черт!

– … глазами, Джейн. Он умер у меня на глазах.

– Цена падает! Ого! Уже шестьдесят четыре! – воскликнула она разочарованно. – Вот оно! Куплено девяносто тысяч акций! Уже кто-то распустил слух! Шестьдесят три, и – господи, Чарли, ты опередил всех буквально на минуту.

Он сказал, что позвонит позже, вылез из кеба, стараясь не потревожить спину, и вошел в клуб, место настолько демократичное, что служитель приветствовал его простым кивком. Народ толкался здесь целый день. Напитки можно было получить в главном баре, – квадратной комнате со множеством знаменитых черно-белых фотографий «Ассошиэйтед Пресс» и «Юнайтед Пресс Интернешнл». Это были фотографии из жизни Мао в Пекине, обнаженной вьетнамской девочки, бегущей прямо на камеру, – а на заднем плане ее деревня пылает от напалма; буддийского монаха, сжигающего себя в знак протеста; Никсона на Великой китайской стене. В баре сидело несколько десятков мужчин и женщин, дымя сигаретами и выпивая. Многие из этой братии были американскими и британскими журналистами, прочие – мелкими местными бизнесменами, которые давно уж стали алкоголиками, перегорели, опустились и никаких надежд, тем более перспектив, не имели.

Чарли заказал виски и уселся напротив ящика Блумберга, настраивая его, пока не добрался до нужного меню актуальных лондонских биржевых активов. Он уже нажил свои миллионы, а Нью-йоркская биржа еще не открывалась. Что вы знаете о войне, мистер Равич? Пожалуйста, расскажите мне, мне любопытно. Ха! Крупные американские держатели акций «ИТ» или, точнее, работающие на них аналитики, финансовые советники и эксперты по бирже представляли собой в большинстве тридцатилетний молодняк. Пока им ни до чего нет дела: кто завязывает шнурки на ботинках, кто лыбится в зеркало или читает «Нью-Йорк тайме». Но скоро – совсем скоро! – они усядутся за свои мониторы. Всего через несколько минут. Тогда им станет известно, что сэр Генри Лэй стал жертвой сердечного приступа и умер в Китайском клубе Гонконга в 8:45 пополудни по местному времени. Чарли ожидал, что все они немедленно сделают следующие заключения: поскольку Лэй управлял азиатской, семейного образца корпорацией и, естественно, в качестве патриарха всем верховодил – соглашение с «ИТ» будет отложено на неопределенное время. Наследники немедленно снизят цену контрольного пакета «ИТ», все еще заоблачной даже после некоторого ее падения в Лондоне.

Возможно, все так и произойдет. Он заказал еще виски, потом набрал номер Джейн.

– «ИТ» упали на пять пунктов. Нью-Йорк вот-вот откроется.

– Но я пока паники не заметил. На каком уровне продажи?

– В Лондоне этого не узнать, даже когда биржа в Нью-Йорке откроется. Буду сидеть и ждать.

– Отлично, Джейн. Спасибо.

– Нет, это тебе спасибо.

– Да неужто?

– Я начала торговать со своего счета, когда ставка была шестьдесят четыре, а закончила, когда она опустилась до шестидесяти одного. Так что я сегодня неплохо подзаработала, Чарли.

– Отчего же ты не придержала?

– Видно, кишка тонка.

– Джейн, Джейн. Ты что же, думаешь, что старикан Чарли блефует?

– Вовсе нет. Позвони, когда будешь готов к распродаже.

Он дал отбой и взглянул на монитор. Цена на акцию «ИТ» в настоящее время колебалась в пределах пятидесяти девяти долларов. Никаких новостей по информационным службам, ни по Блумбергу, ни по Рейтеру, пока не поступало.

Он вернулся в бар, протиснувшись к стойке.

– Еще один? – спросил бармен, задержав взгляд на руке Чарли, обезображенной шрамом.

– Да, сэр. Двойной, – ответил он громко. – Я только что получил очень скверное известие.

– Заранее сожалею, – бармен поднял на Чарли сочувственный взгляд.

– Да, скверное, – с грустью подтвердил Чарли. – Сэр Генри Лэй сегодня умер в Китайском клубе от инфаркта. Трагическое событие. – Он послал купюру в сто гонконгских долларов по стойке бара.

Журналисты глазели на него.

– Простите, – спросил один из них, длинный англичанин с копной рыжих волос, – вы, кажется, сказали, что сэр Генри Лэй умер?

Чарли кивнул.

– Меньше часа назад. Ужасно. Все произошло на моих глазах. Так уж случилось, что я там оказался – в Китайском клубе. – Он отпил виски. – Извините.

Чарли вернулся к экрану Блумберга. Англичанин, как он заметил, проскользнул к телефону в углу бара. Нью-йоркская биржа, это всемирное казино, была уже минуту как открыта. Чарли ждал. Три, четыре, пять минут. И наконец свершилось то, на что он рассчитывал: стоимость акций «ИТ» начала падать, количество акций на рынке возросло – полмиллиона акций, цена пятьдесят восемь, пятьдесят шесть каждая, два миллиона акций, цена пятьдесят пять с половиной каждая. Он наблюдал. Вот уже четыре миллиона акций. Когда цена дошла до пятидесяти пяти с четвертью, он позвонил Джейн и заявил о своем праве продавать по шестьдесят шесть. По цене 55, 8 он купил то же число акций, на которые приобрел опцион, что обеспечивало выручку чуть больше десяти долларов за акцию. Большие деньги. Шестнадцать миллионов до вычета налогов. Крупная сумма. Масштаб Элвиса Пресли.

От виски его потихоньку начинало разбирать, он не сомневался, что скоро здорово напьется.

Было почти одиннадцать вечера, когда Чарли вернулся в отель, ярко светившийся всей своей громадой. Привратник-сикх, имперский пережиток, кивком головы приветствовал Чарли. В громадном гостиничном вестибюле пианист наигрывал простенький мотивчик, от которого Чарли погрузился в беспросветную грусть. Он сидел в глубоком кресле, лицом к гавани. Движение в заливе было очень оживленным: сотни барж, джонок, сухогрузов и в отдалении супертанкеры. К востоку раскинулся новый аэропорт – на искусственно созданном участке суши, для чего потребовалась чуть ли не половина мирового оборудования для глубоководных грунтовых работ. Что и говорить, планетарные масштабы… Чарли смотрел на суда, плывшие по темной воде залива, и думал, что все это приметы уже двадцать первого века. Какие странные люди его соотечественники! Несчастное дурачье – если бы они только знали, какую огромную и безжалостную силу представляет возрождающийся Китай. Он, словно колесница Джагернаута, все сметал на своем пути. Китай строил авианосцы, намеревался купить Тайвань. Он встретил панику на биржевых рынках Запада пожатием плеч. Флуктуации валют, инфляция, дефляция, рыночная нестабильность – все это ничто по сравнению с тем фактом, что в Китае проживает 850 миллионов людей младше тридцати пяти, которые хотят того же, что американцы привыкли воспринимать как должное, включая право гадить на голову любой страны. И, надо отметить, у Китая неплохо получается. Китайцы проводили новые системы коммуникаций, используя тонковолокнистые оптические кабели, они заново отстраивали Шанхай, где живет четырнадцать миллионов человек. Центральное руководство Китая инвестировало триллионы долларов в этот проект, снося целые жилые кварталы, если те стояли на пути к прогрессу. А если такое самовольство было кому-то не по нраву, китайцы решительно расправлялись с инакомыслящим, на свой лад, разумеется. Они знали, что Америка не станет вмешиваться в их внутренние дела, ей совершенно наплевать на всякие там нарушения прав. Слишком большими деньгами пришлось бы рисковать.

Ха! Но должно же быть во всех этих печалях утешение! Чарли откинулся в кресле, надел в маленькой оправе очки и прикинул свои доходы на салфетке. За вычетом комиссионных и налогов его манипуляции принесли сегодня вечером нетто около восьми миллионов – сумма, поражающая не столько своим размером, сколько легкостью и быстротой, с которой она перекочевала в его карман. Всего пара телефонных звонков! Какая насмешка над трудами и радениями человеческими! Что ж, мы живем не в самом справедливом мире…

Как просто подтвердилось то, что теоретики называют рыночной неэффективностью, – все решается с помощью информации, которая вовремя до тебя дошла. Его даже можно назвать упырем, высосавшим денежки из глотки сэра Генри Лэя. По крайней мере, они пойдут на добрые дела. Эти деньги он переведет на имя ребенка Джулии, по бессрочной доверенности. Их достаточно для безбедной жизни. Он вспомнил, как его отец покупал старые шины в гараже дорожного патруля Миннесоты по одному доллару пятидесяти центам. Не было тогда еще, в 1956 году, радиальных шин со стальным усилением. Чарли, мой мальчик, я тебя научу, как починить порванный ремень вентилятора для охлаждения радиатора. Может, тебе это пригодится. Представь себе, что ты едешь где-нибудь, где нет ни души и… В 1967 году он показал отцу «F-105» и пообещал ему, что НАС А через пару лет запустит человека на Луну. Отец не поверил. Чарли рассказал ему, что во время испытательных полетов в 1970 году этот самолет нес на борту небольшую ядерную боеголовку. Отец и этому не поверил. Просто они жили в разных и временных поясах и в каком-то смысле были потеряны друг для друга. Мыслимо ли, чтобы пятидесятивосьмилетний американец-чиновник мог переложить на свой счет восемь миллионов баксов только потому, что стал свидетелем, как богач захлебывается собственной рвотой. Его отец никогда бы этого не понял, и Элли тоже. Правда, тут была иная причина. Что-то происходило с ее головой в последнее время. Что-то смещалось в сознании. Может, из-за Джулии, кто знает. Она стала боязливой и раздраженной, постоянно несла какую-то чушь о поселках для пенсионеров, жаловалась, что Чарли слишком много разъезжает. К тому же стала очень рассеянной. Покупала дорогие овощи и оставляла их гнить в холодильнике. Что ни день, перекрашивала волосы, по ошибке принимала пилюли, прописанные Чарли от гипертонии, забывала повесить телефонную трубку. Он старался быть терпеливым, но у него плохо получалось. Она буквально сводила его с ума.

Он просидел в лобби еще целый час, читая все подряд в «Интернэшнл геральд трибьюн» и поедая кусок шоколадного торта. Следующее соображение волновало его: откуда мистер Мин обо всем прознал? Предприятие, которое Мин финансировал, сначала начнет выпуск уже налаженной линии переходных устройств для интернета, а не Q-4. Возможно, конечно, что кто-то из отдела продаж мог распустить слухи о квадропортальном микропроцессоре, или кто-то из отдела разработок брякнул на какой-нибудь профессиональной конференции. В общем, его главному конкуренту, «Маниле телеком», наверняка известно о разработках его компании, так же как Чарли хорошо известно об их инновациях.

Он решил до времени не концентрироваться на этой проблеме. Вопрос с Джулией представлялся сейчас куда более важным. Он взглянул на часы и наконец в полночь, решив не дожидаться ее звонка, набрал номер офиса Джулии в Манхэттене.

– Скажи мне, моя радость, – начал он, прорвавшись через секретаршу.

– Ох, папочка…

– Так что же?

Пауза. Потом она расплакалась.

– Ну, будет, будет, – сказал он со вздохом, закрывая глаза. – Не плачь.

Она взяла себя в руки.

– Все хорошо. Я в полном порядке. Это все ничего. И вовсе не обязательно иметь детей, чтобы жить полнокровной жизнью, – постоянно себе об этом говорю. Какой прекрасный день сегодня! А с этим я справлюсь. И я не хочу, чтобы ты обо мне беспокоился.

– Что они тебе сказали?

– Что у меня, наверное, никогда не будет своих детей, что это невозможно. Я Брайану еще не сказала, просто сижу тут в отупении, не могу ни работать, ни думать – ничего. Я только знаю, что никогда не буду держать на руках собственного ребенка, никогда.

– О деточка моя.

– Мы ведь правда думали, что все получится, ты знаешь, я верила во все эти штуки. Разработаны новые методы оплодотворения яйцеклеток, их как-то прикрепляют к стенкам матки, и шансы забеременеть сильно увеличиваются.

На мгновение оба замолчали. Он машинально чесал шрам на своей руке.

– Я хочу сказать, что многого ожидаешь от всех этих медицинских открытий, – продолжала Джулия задумчиво. – Как от молитвы, правда? Сейчас может родить шестидесятилетняя женщина. Это достоверный факт. Можно извлечь сперму из мертвого. Можно клонировать людей – все это они умеют делать, а тут не могут… – Она замолчала.

Тяжесть этого дня навалилась на Чарли, он с трудом припоминал все то, что Джулия объясняла ему раньше о яйцеклетках, фаллопиевых трубах и гормональных уровнях.

– Малышка, – перебил он ее, – ведь проблема не в яйцеклетках?

– Мои яйцеклетки тоже довольно никудышные. Но тебя интересует, можно ли пересадить мою яйцеклетку другой женщине, правильно?

– Нет, вовсе нет – а может быть, да, – согласился он, хотя сама мысль об этом была ему ненавистна.

– Врачи не думают, что это сработает. Мои яйцеклетки нежизнеспособны. Можно пробовать и год, и два, ничего не получится – из-за яйцеклеток.

– А твои фаллопиевы трубы? Она с горечью рассмеялась.

– Папочка, они могут пересадить мне идеальные яйцеклетки какой-нибудь восемнадцатилетней, но стенки моей матки слишком тонкие. Яйцеклетки не приживутся.

– Понимаю.

– Я бесплодна, папа. Наконец-то я понимаю, что означает это слово. У меня не могут вырабатываться полноценные яйцеклетки, я не могу вынашивать ни своих, ни чужих детей.

Он наблюдал, как за окном в масленой воде отражались огни проплывающего танкера. Ну, попробуй, скажи ей что-нибудь хорошее, говорил он себе с грустью.

– Я понимаю, что еще слишком рано обсуждать возможность усыновления, но…

– Брайан против этого. По крайней мере, говорит, что не хочет, – она всхлипнула.

– Подожди, дорогая, – ответил Чарли, услышав в ее голосе отчаяние. – Брайан просто – понимаешь ли, усыновление ребенка…

– Нет, нет и нет. Брайан не хочет ни гватемальского, ни литовского ребенка – никакого другого ребенка, кроме своего собственного. Потому что все дело в его дурацком члене. Если это не его семя, никакой ребенок ему не нужен.

Чарли вполне разделял позицию ее мужа, но не мог сейчас ей об этом сказать.

– Джулия, я уверен, что Брайан…

– Я бы усыновила ребеночка уже год назад, два года назад! Но я согласилась пройти через весь этот ужас, все эти гормоны и иглы, которые мне втыкали в задницу, всех этих докторов, которые пичкали меня всякой дрянью, и все ради Брайана, ради него. Ты же знаешь, я проходила курс люпронотерапии девять раз, девять раз я становилась от этого люпрона сумасшедшей сукой, девять раз, папа. Пожалуй, чаще, чем любая другая женщина в Нью-Йорке. И теперь все эти годы – ой, папа, извини, у меня клиент. Поговорим, когда ты вернешься. – В трубке послышались помехи, как бывает при спутниковой связи, и после длинного гудка по-китайски его попросили повесить трубку.

Рейс был в восемь утра, до Нью-Йорка лететь семнадцать часов. Как всегда, ему хотелось домой, но он знал, что как только приедет, начнет скучать по Китаю. Китай проник в него, он стал его повторяющимся сном, возможно, лихорадкой. С ним были связаны его возможности, вроде той, что обеспечила ему восемь миллионов долларов. Он заполучил их законно. Хотя во всем этом был элемент авантюры. Если он пожелает, Элли никогда не узнает о деньгах; его брокерская и банковская документация была в ведении секретарши Карен, Элли же едва хватало на то, чтобы подписать налоговые декларации раз в году в апреле. Она уже давно перестала интересоваться финансовыми вопросами. Лишь бы хватало денег на бельгийский шоколад для лифтера на Рождество, свежих цветов два раза в неделю, содержание загородного дома и оплату номера в отеле с бассейном в Тоскане. Но, подобно внезапной вспышке молнии, новые деньги высветили вопросы, мерцавшие на краю его сознания годами. Он был уже давно богат, но сейчас – настолько богат, чтобы послать к чертовой матери предначертанное судьбой. Ждал ли он этого момента? Да, ждал до тех пор, пока не узнал про дела Джулии.

Он позвонил Марте Вейнрайт, своему личному адвокату.

– Марта, я наконец решился, – сказал он, когда она ему ответила.

– О, боже, Чарли, лучше не говори мне об этом.

– Да. Кстати, я только что сделал кое-какие деньги на бирже. Что сильно упрощает дело.

– Откажись от этого, Чарли.

– Я только что разговаривал со своей дочерью, Марта. Если бы у нее могли быть дети…

– Все это бредни, Чарли, мужские бредни.

– Это твое мнение как адвоката или что-то другое?

Суровая она женщина, старушка Марта.

– Мы с тобой серьезно поговорим об этом, когда ты вернешься, – пообещала она.

– Замечательно – я этого ожидал. А сейчас, пожалуйста, помести объявление в журналы и подготовь все документы.

– По моему мнению, только законченный извращенец может на такое решиться.

– Мы по-разному относимся к подобным вещам, Марта.

– Да, потому что ты подсел на тестостерон.

– Как и большинство мужчин. Что и делает нас такими козлами.

– У тебя проблемы с эрекцией, Чарли? Может, в этом все дело?

– Ничего подобного, Марта. Мой хрен как старая собака.

– Это как? Которая все время спит?

– Медленная, но надежная, – солгал он. – Прибегает, когда позову.

Она вздохнула.

– Почему бы тебе просто не нанять пару стриптизерш, чтобы они поерзали у тебя на физиономии? Это обошлось бы бесконечно дешевле.

– Речь идет совершенно о другом, Марта.

– О, Чарли.

– Я очень серьезно настроен. Очень.

– Элли будет ужасно оскорблена.

– Ей вовсе не нужно ни о чем знать.

– Но она узнает, поверь мне. Подобные вещи скрыть невозможно. – Марта не скрывала своего возмущения. – Она узнает, что ты что-то задумал, а после узнает, что ты дал объявление, чтобы найти женщину, которая родит тебе ребенка. И вот тогда она по-настоящему взбесится, Чарли.

– Ничего этого не произойдет, если ты хорошо выполнишь свою работу.

– Неужели ты так боишься смерти?

– Не смерти, Марта, а забвения. Мысль о забвении – вот что по-настоящему убивает меня.

– Ты ведь выше этого, Чарли.

– Объявление, просто помести объявление. Он повесил трубку. Через несколько дней оно появится на последних страницах нью-йоркских еженедельников. Тактичное маленькое объявление, где будут указаны его условия. После этого Марта начнет отбор претенденток. Посмотрим, кто отзовется.

Он спокойно сидел, опечаленный и состоятельный американский чинуша. В дорогом костюме, седые волосы аккуратно подстрижены, все еще подтянутый, с дюжиной стальных шпилек, пластин и болтов, оставленных на память о себе хирургами.

Он провожал глазами проплывающие корабли. Одна из гостиничных евразийских проституток, не слишком скромно одетая, наблюдала за ним с другой стороны лобби, потягивая коктейль. Почуяв в его грусти некий шанс для себя, она скользнула к нему по мраморному полу, наклонилась и тихо спросила, не нужна ли ему компания. Он бросил на нее голодный взгляд, но сказал: «Нет!» И остался сидеть попрежнему неподвижно, с той же отрешенностью во взгляде. Глядя на его застывшую позу, трудно было представить, что еще вечером этот человек пережил нешуточные страсти: был свидетелем скоропостижной смерти одного из богатейших людей мира, сделал на ней миллионы, узнал, что его род не будет продолжен. Казалось, что пожилой господин сосредоточенно размышляет о том, например, какие сюрпризы преподнесет новый век.

Женская тюрьма Бедфорд-Хиллз, Нью-Йорк

7 сентября 1999 года

Нарисуйте идеально синее небо, а потом обрамите эту невозможную голубизну двойным сорокафутовым проволочным забором с двойной обоюдоострой спиралью поверху. А по углам зоны добавьте вышки, на каждой охранник в серой форме, вооруженный AR-15, – скорострельность двести пуль в минуту, убойная сила 350 ярдов. Теперь взгляните внутрь этого ограниченного пространства, на газон, который подстригают несколько женщин в темно-зеленой униформе, и дальше на беспорядочное скопление кирпичных зданий, иные, вроде госпиталя, уже столетние, отчаянно требующие ремонта, с оконных рам сыплется краска, щербатые кирпичные стены… И дальше, на женщин в зеленом, толкающих тележки с бельем к психиатрическому отделению западного крыла. Там – другие женщины в зеленом: либо в депрессии, либо душевнобольные (включая мадам из северной части штата Нью-Йорк, лишившую жизни своих четверых детей). Сидят, смотрят телевизор, безостановочно раскачиваясь, – результат побочного эффекта лекарств. А теперь переведите свой взгляд, минуя здания, где эти женщины спят в крошечных комнатушках (украшенных картинками, вырезанными из журналов, письмами из дома, маленькими алтарями, посвященными детям и семье), на тюремный корпус, где ожидают своей участи самые горемычные в женской тюрьме. На верхнем этаже находятся камеры с приговоренными к смертной казни, возможность такого исхода для них вполне вероятна благодаря официальной кампании нынешнего губернатора штата Нью-Йорк. Этажом ниже – стерильные ясли. Здесь расположены шестнадцать комнат для женщин, которые попали в тюрьму уже беременными, и тех, кто забеременел от своих мужей во время тюремных свиданий (что противоречит правилам, но случается) или, тоже не бог весть какое чудо, тех, которые понесли от охранника в надежде добыть с его помощью сигареты, наркотики, еду, косметику и – только не путать с сердечной привязанностью – внести приятное разнообразие в плотские утехи с женским полом (лесбийские связи в тюрьме не в диковинку; поцелуи, объятия и ласки, даруемые языком и пальцами). Затем следуют маленькие отдельные комнаты, где размещаются женщины со своими новорожденными. Здесь они учатся нянчить, кормить, менять пеленки и баюкать их.

А теперь представьте коридор, мрачный, но безупречно чистый, и стройную с хвостом темных волос женщину двадцати семи лет, волочившую швабру по линолеуму. Хорошенькая ли? Скорее нет, но что-то такое было в Кристине Уэллес, что останавливало внимание. Возможно, глубокая сосредоточенность, предполагающая врожденный ум. Еще вы заметите печаль на ее лице, хотя она старается ее скрыть. Девушка не хочет никому нравиться и вообще не расположена к общению. И хотя у нее дьявольски привлекательная улыбка, улыбается Кристина редко. Она бы и рада доверять людям, но не получается. Держи язык за зубами, если тебя не довели или если не влюблена, говорила она себе частенько.

Прислушиваясь к шуму, она сразу поняла, что в яслях происходит своего рода ритуал по случаю расставания женщины с ее новорожденным – бесчеловечная процедура, через которую проходят все заключенные. Попросту говоря, ребенка у матери отнимали. Кристина, вонзив ногти в ручку швабры, чтобы справиться с волнением, подошла поближе к приоткрытым дверям комнаты, где Шанель прощалась со своим сыном Нушоном. Администратор родильного отделения, добрая женщина лет за сорок, передавала мальчика на воспитание его родственнику, пока не освободят его мать. Шанель в глубокой скорби прижалась к Нушону, он же, не понимая, что происходит, теребил желтую заколку в ее волосах.

Шанель привезли в Бедфорд-Хиллз беременной. История незамысловатая: они с сестрой как-то вечером вышли купить по шоколадке и встретили двух мужчин. Те подошли к ним и спросили, где живут такие-то. Девочки, понимавшие что почем, почуяли, что могут подзаработать на этом деле, и после кратких переговоров проводили мужчин к дому, о котором те спрашивали. Когда они постучали, дверь открыл полицейский, только что арестовавший его обитателей за изготовление и продажу крэка. Девушкам назначили разных общественных адвокатов – один был прагматиком, другой – дураком. Шанель попался дурак, свежеиспеченный выпускник юридического факультета Гарварда. Ее сестра согласилась на сотрудничество с обвинением и получила год. Адвокат Шанель убедил ее в том, что ей нечего бояться, поскольку она невиновна, и дело должно рассматриваться судом присяжных. Впервые в ее жизни белый мужчина с высшим образованием был озабочен ее судьбой. И она согласилась на его предложение. Присяжным понадобилось всего сорок минут, чтобы признать ее виновной, Приговор был вынесен в соответствии с суровыми эдиктами рокфеллеровских законоположений о наркотиках, ей грозило от трех лет до пожизненного заключения.

– Ну все, достаточно, – вздохнула администратор родильного отделения, делая знак, чтобы ребенка забрали.

Шанель вновь прижала ребенка к груди.

– Вы все знаете, что я умру здесь, – простонала она. – Я его не отдам, не отдам, и все.

Но ребенка осторожно отняли.

Больше не смотри, сказала себе Кристина. Она вновь двинулась по коридору, таща за собой швабру вдоль той же линолеумной дорожки. Почему то, что вначале было невыносимым и с чем она научилась справляться, сейчас снова превращалось в неразрешимую проблему? Годы в тюрьме тянулись как десятилетия; время убивало ее так же, как других женщин, они становились сгорбившимися, болезненными, ожиревшими и морщинистыми, без надежды, детей и зубов. Только через три года комиссия по слушанию дел о досрочном освобождении вспомнит о ней. Прошло четыре года. Конечно, семь лет – минимальный срок, если тебя обвиняют в сговоре с целью использования украденного имущества. Максимальный срок по этой статье – двадцать пять лет. Будешь плохо себя вести, добавят срок – элементарно, и каждая вторая заключенная, отсидевшая семь лет, возвращалась по решению комиссии обратно в тюрьму. Если ты пытаешься заручиться хорошими рекомендациями за примерное поведение, научись соглашаться со всеми и во всем да помалкивать. Да, горестно думала она, я бессловесна и совершенно бессильна целых четыре года. Как же абсурдно, что все закончилось тюрьмой. Уж конечно, вернись все назад, она никогда бы не повторила идиотских ошибок, из-за которых оказалась здесь. Она бы завязала до того последнего дела, сказала бы Тони Вердуччи и Рику, что всё – пусть на нее не рассчитывают. Тогда все сложилось бы иначе. Но эти мысли не утешали ее сегодня. Нужно было что-то предпринять, что-то сделать с собой. А может быть, она хотела выстрадать свое наказание? Считала, что заслуживает его? Похоже…


А еще ей нужен был пластиковый стаканчик для анализа мочи. Да, тот самый маленький одноразовый стаканчик, который использовался в родильном отделении, проклеенный изнутри, так, чтобы моча не протекала. Ей очень был нужен этот стаканчик; вот уже две недели она думала, как его раздобыть. Конечно, охранники ее потом достанут. Но ее и надзирательницы доставали: пихали ее в душевой, переворачивали камеру вверх дном во время обысков, конфискуя книжки, единственное ее имущество в тюрьме, представлявшее для нее ценность. Ну да ладно, хрен с ними и плевать на все это. Страшнее было то, что если план не сработает, то досрочного освобождения ей не видать. Однако это все будет потом, а беда с Мейзи – здесь и сейчас. Кроме того, Кристина вела себя примерно – избегала драк, посещала все курсы, которые могла, пользовалась библиотекой. В общем, ей удалось приспособиться ко всем и каждому: к их заскокам, интригам, произволу. Но сейчас главной проблемой была Мейзи, которую с подачи Мягкого Ти могли упечь на пару месяцев в тюремную психушку. Причем ни за что. Впрочем, на чей взгляд: Мейзи отказала охраннику в том, чего он от нее добивался. А у Мейзи трое детей, которые не видели свою мать вот уже четыре месяца. Их свидание должно состояться через несколько дней, но если ее переведут в изолятор, для всех это будет трагедией, и кто знает, на какую безумную выходку Мейзи тогда отважится. Она уже пыталась покончить с собой несколько лет назад, но сейчас-то, если Мейзи отправят в шизо, она вернется оттуда точно сумасшедшей или зомбированной. Само собой, начнет набирать штрафные баллы за нарушения и опять попадет в шизо, тогда уже за дело, и, может быть, надолго.

Кристина не могла допустить, чтобы это произошло. Они понимали друг друга. Она была сильнее Мейзи, по крайней мере выглядела сильнее. Когда они лежали вместе, голова Кристины на черных увядших грудях, она чувствовала себя примиренной с жизнью и, вдыхая знакомый запах талька, которым Мейзи присыпала подмышки и между ног, забывала о своем одиночестве. Мейзи была слишком хорошей. Она хотела только любить и быть любимой. Даже призналась однажды Кристине, что хотела бы лечить детей наложением рук. Жалела, что таким даром не обладала.

В коридоре Кристина миновала Кэти Бодин, революционерку эпохи войны во Вьетнаме, которая в 1981 году вместе с сообщниками ограбила инкассаторскую машину «Бринка». Нынче эта уже пожилая женщина благородной внешности по-прежнему занималась агитацией, но только в пользу заключенных, зараженных вирусом СПИДа. Как-то друзья Бодин пытались вызволить ее из Бедфорд-Хиллз, пробив грузовиком цепное заграждение. Не вышло. Большинство же женщин сидели здесь за преступления гораздо менее экзотические, например, торговлю наркотиками или членовредительство. Большой процент попал за убийство. Почти всегда своих любовников или мужей. Иногда собственных детей. Спрашивать напрямую, кто что совершил, было не принято, однако все про всех знали. Многие из обитавших здесь девятисот женщин были знакомы друг с другом еще по городской жизни, и население тюрьмы включало целые династии сестер или кузин, или, не забавно ли это, здесь даже сидели бабушка, внучка и дочка.

Кристина начала продвигаться вместе со своей шваброй в сторону кухни родильного отделения, где Дора мыла пластиковые бутылочки для кормления.

– Эй, вот и я, – произнесла Кристина тихонько. – Достала?

Дора, крупная женщина лет пятидесяти, подняла на нее глаза.

– Нет, мисс Мецгер заперла кладовку.

– Ну, тогда я сама попробую.

– Ой, миленькая, ты лучше не пытайся, – прошептала Дора.

Эта женщина отбывала пожизненное заключение за то, что бросила телевизор на голову спящего мужа, а затем еще и подожгла его.

– Все думают, что ты пожалеешь, – предупредила Дора. – Если они тебя поймают, то это проступок третьей категории. Швырнут в шизо, и никто о тебе не позаботится, девочка. Думаешь, ты там свои книжки сможешь читать? Или свою гимнастику делать?

– Он собирается засадить Мейзи в шизо.

– Ну, наверняка мы этого не знаем.

– Нет, я знаю. Он уже не раз угрожал ей, он прекрасно помнит, что у нее скоро свидание с детьми. Вот и давит. Вся ее семья должна прийти в субботу.

– Знаю, – кивнула Дора. – Но это слишком опасно.

– Можешь позвать мисс Мецгер?

– Слушай, я не думаю…

– Дора, просто позови, и все.

Женщина зашаркала по коридору, а Кристина встала рядом с дверью, ведущей в кладовку, где хранилось все необходимое для родильного отделения: запасы одноразовых подгузников в огромных упаковках, громоздившихся до потолка, а также коробки с сосками, присыпками и мазями от опрелостей, электрические молокоотсосы для сцеживания грудного молока и многое другое, включая, как ей было известно, стаканчики для анализа мочи.

– Кристина? – послышался из коридора строгий голос, за которым последовало начальственное позвякивание ключами. Мисс Мецгер, помощник администратора родильного отделения, плотная женщина лет сорока с красными кудряшками, по мнению Кристины, слишком много времени уделяла работе и слишком мало практиковалась в делании детей.

– Дора мне сказала, что возникла какая-то проблема в кладовой.

– Я тут заметила, что у вас не хватает подгузников, – сказала Кристина.

– Хм. Я так не думаю, – ответила мисс Мецгер с приветливой снисходительностью. Надо заметить, что в жизни этой чиновницы были три вещи, которые внушали ей чувство уверенности в себе: она не сомневалась в правильном выборе своей яркой косметики, высокой ценности своего диплома медсестры (на самом деле третьесортного) и своей способности выбирать удобную обувь. – Мы ведь получили новые упаковки несколько дней назад.

Эта красотка выглядит так, будто хочет совокупиться с собственной губной помадой, подумала Кристина.

– Давайте посмотрим, хорошо?

– Может быть, сначала закончишь мыть пол?

– Закончу, закончу, только разберемся с подгузниками.

Мисс Мецгер открыла дверь кладовки и отошла в сторону.

– По мне, так все в порядке, – сказала мисс Мецгер.

Кристина вздохнула.

– У нас в отделении останется восемь новорожденных без Нушона?

– Да.

– Я слышала, в четверг появятся еще двое. Мисс Мецгер кивнула.

– Да, так.

– И до следующего завоза подгузников остается двадцать семь дней?

– В общем-то, я не… впрочем, надо посмотреть, – Мисс Мецгер вытащила карманный календарь, испещренный пометками и напоминаниями о деловых встречах. – Да, ровно двадцать семь дней, и, – она махнула рукой в сторону полок с подгузниками, – я уверена, что у нас их вполне достаточно.

– Нет, мисс Мецгер, мне так не кажется.

– Но почему?

– Видите ли, на каждого ребенка уходит семь подгузников в день, – начала Кристина, входя в кладовку; стаканчики для анализа мочи находились на полке на уровне ее головы. – Приблизительно это так – семь подгузников в день умножить на двадцать семь, будет сто восемьдесят девять на ребенка вплоть до следующего завоза, итак, на восемь детей нужно тысячу пятьсот двенадцать подгузников, чтобы их хватило на все двадцать семь дней. – Кристина сделала паузу. Она знала, что ее подсчеты верны, как обычно.

Мисс Мецгер важно кивнула.

– О кей, я понимаю.

– Но через два дня появятся еще два ребенка, и даже если предположить, что каждый прибудет с некоторым запасом подгузников, вам потребуется… двадцать четыре дня умножить на семь, умножить на два, что составит триста тридцать шесть подгузников. Тысяча пятьсот двенадцать плюс триста тридцать шесть будет тысяча восемьсот сорок восемь. В больших упаковках по тридцать две штуки в каждой. Но чтобы у вас не было проблем, нужно пятьдесят восемь упаковок этого размера, а я насчитала только пятьдесят четыре.

Мисс Мецгер тупо уставилась на полки с подгузниками.

– Но все гораздо сложнее. Троим из детей уже почти три месяца, и где-то через месяц им понадобятся подгузники меньшего размера, ну, скажем, недели через две. Если они слишком тесные – начнется сыпь. Стало быть, для этих трехмесячных потребуется… три умножить на семь ежедневно, умножить на тринадцать дней, что составит двести семьдесят три подгузника малого размера, а я вижу, что у вас восемь упаковок по двадцать восемь штук в каждой. Восемь умножить на двадцать восемь будет двести двадцать четыре. Следовательно, для этих трех младенцев нужно столько подгузников, что вы недосчитаетесь сорока девяти штук.

Мисс Мецгер сделала шаг в сторону полок, нахмурилась, и в этот момент Кристина сунула в карман один из стаканчиков.

– Но если вы закажете больше подгузников малого размера, то тогда мы сможем вычесть двести семьдесят три из первоначально необходимых нам тысячи восьмисот сорока восьми для новорожденных, что составит тысячу пятьсот семьдесят пять. Делим это число на тридцать два, количество в каждой упаковке, и получаем сорок девять целых и две десятых упаковок с подгузниками для новорожденных. У вас в наличии пятьдесят четыре, следовательно, если вы закажете еще подгузников малого размера, у вас определенно не будет в них недостатка.

– А, теперь я вижу, – сказала мисс Мецгер неуверенно.

– Но если вы не закажете таких подгузников… Но с прибытием следующих новорожденных подгузников точно не хватит. Давайте подсчитаем. У вас в наличии пятьдесят четыре упаковки, а вам нужно пятьдесят восемь. Умножаем четыре на тридцать два, получается сто двадцать восемь. На десять новорожденных – у троих из них, возможно, будет раздражение из-за слишком тесных подгузников – нужно по семь смен в день, то есть семьдесят подгузников каждые двадцать четыре часа… а у вас не хватает ста двадцати восьми… так что они кончатся утром двадцать шестого дня, то есть за день до того, как прибудет грузовик с новой партией.

– О-о…

– Конечно, вы можете экономить подгузники, мисс Мецгер, но вам придется договориться со всеми женщинами, чтобы они не использовали больше шести штук в день, или, точнее, более тринадцати за два дня. Но если они неправильно сосчитают, или попробуют вас обмануть, или будут слишком сонными утром и забудут, сколько раз меняли подгузники, тогда, возможно, через двадцать семь дней, считая от сегодняшнего, у десяти новорожденных в течение двенадцати или пятнадцати часов не будет свежих подгузников. Вот так примерно, как ни считай. При этом мы не принимаем во внимание возможность того, что у одного или даже у нескольких детей может случиться понос. Если же подгузники закончатся как раз к моменту прибытия грузовика с новой партией, тут тоже может случиться такое…

– Что? Говори! – Мисс Мецгер явно проявляла признаки беспокойства.

– А вот что. Я обратила внимание, что грузовик приезжает или в десять утра, или в два часа дня, предугадать время его прибытия…

– Ну и что из того? – прервала мисс Мецгер.

– Можно, я продолжу?

– А можно обойтись без грубостей?

– Это как раз то, что я больше всего не люблю. – Кристина взяла швабру в другую руку. – Так вот, грузовик каждые шесть недель завозит коробки с бумажными салфетками для столовой, где нас кормят тем, что они называют едой. Салфетки привозят каждые шесть недель. Так? Мне это известно, потому что я работала на кухне. Завоз совпадает с каждой третьей доставкой подгузников. Один и тот же поставщик, тот же грузовик, тот же водитель. Иногда он привозит подгузники, иногда салфетки, а иногда и то и другое вместе. Но кухонная разгрузочная платформа ближе к воротам, чем в родильном отделении, так что кухня – это первая остановка. Поэтому грузовик нагружают таким образом, чтобы сначала разгрузить салфетки. Водитель грузовика пуэрториканец, он любит потрепаться с Луисом, который заправляет на кухне, о кубинских бейсболистах, о танцклубах в городе, о своих вредных подружках. Послушайте, а вы умеете за себя постоять, мисс Мецгер?

Ее аккуратно накрашенные брови взметнулись вверх от неожиданного вопроса.

– Думаю, что да.

– Вот, мисс Мецгер, и я тоже! – воскликнула Кристина. – Или, лучше сказать, раньше умела. Я была очень вредная. И знаете что?

– Ну что ж, Кристина, скажи, если уж тебе так охота, – зевнула администраторша.

Кристина наклонилась и приблизила к ней лицо.

– А то, что мне нравилось быть вредной. – Она выпрямилась. – В любом случае эти мужики, занятые в соответствии с нашим точным расчетом поставками подгузников, проводят время в интеллектуальных дискуссиях, вместо того чтобы заниматься делом. И таким образом, к двадцати минутам неторопливой разгрузки кухонных салфеток, мисс Мецгер, добавляем еще тридцать минут на chingalasputasи обсуждения иных аспектов женственности, что в совокупности составит пятьдесят минут. Итак, даже если вы, мисс Мецгер, вы лично распределите подгузники идеально, вам придется выкладывать последние один или два в этот двадцать седьмой день от сегодняшнего дня, а поскольку в среднем необходим один подгузник на ребенка каждые три часа, когда он не спит, на десять детей в эти бездарно потраченные пятьдесят минут уйдут еще три подгузника. Для трех испачканных задниц. И все из-за мужичья, которое околачивает груши.

– Ты это прямо сейчас просчитала?

– Я вчера проходила мимо кладовой и увидела подгузники. Можно прикинуть на взгляд.

– О, – сказала мисс Мецгер, приходя в себя. – Не сомневаюсь, что мы бы и сами это обнаружили.


Кристина быстро шагала в сторону тюремной больницы, где через пятнадцать минут ей следовало закончить уборку, никому, впрочем, не нужную. Хорошо хоть, что ей нравилось подметать, всегда нравилось, поскольку это ее успокаивало. Перед амбулаторией стояла длинная очередь женщин, ожидавших раздачи ежедневной дозы AZT, метадона или прозака или что они там принимали для поддержания жизни. Лекарства приносили и в шизо, если вспоминали об этом.

Все говорило о желании наказать. В камере только койка да одеяло. И ничего больше – словно цементная клетка в зоопарке. По сравнению, скажем, с Лондоном XVIII века – ничтожный прогресс, разве что современная канализация. Двадцать три часа в день взаперти, час прогулки. Никакого телевизора, книжек, визитов, работы, музыки или возможности приготовить себе пищу. Только время, которое убивается чисткой ногтей и мастурбацией, тем, что прислушиваешься к тихому бормотанию труб и готовишь воображаемые кушанья, а еще убеждаешь себя в том, что жизнь не кончена, раскаиваешься, что ничего толком не сделала для своего доброго отца, и опять мастурбация, и ковыряние ногтем в зубах, и тысяча приседаний, и сочувствие женщине, которая стала вдруг биться в соседней камере головой о железную дверь. Мягкий Ти спровадит ее с превеликим удовольствием в шизо.

Он сказал Мейзи, что раз в месяц она будет делать ему минет. Первый сеанс назначен через минуту за больницей. Мягкий Ти имел слабость к большим женщинам, и Мейзи, которая от тоски и отчаяния незаметно расползлась больше чем на триста фунтов, пробуждала в Мягком Ти великую похоть. Чем необъятней была его жертва, тем значительней его завоевание. Куда ему до понимания материнской натуры Мейзи и необыкновенной щедрости ее сердца, красоты, спрятанной под полудюжиной ожоговых шрамов – они остались на лице от электрического утюга. Несколько десятков лет назад ее разукрасил так пьяный отец. Ну а Мейзи сходила с ума при мысли, что она должна ублажать Мягкого Ти. Как-то она признавалась Кристине, что никогда не была способна проделать такое с мужчиной, ее просто тошнило. Когда она была девочкой, что-то подобное проделывал с ней ее дядя. Забыть об этом Мейзи не удалось. Что, если она подчинится Мягкому Ти и разрыдается? Он тогда взбесится и в любом случае отправит в шизо. Глядя на Мейзи и видя в ее глазах безумный страх, Кристина решилась. Она рискнет. Сначала она подумывала об оружии – достать заточку, если очень захотеть, можно, но потом… Мягкий Ти легко с ней справится, к тому же за нападение на охранника она проторчит в шизо не один месяц. Какая от этого польза Мейзи? Его надо перехитрить.


Мягкий Ти поджидал в укромном местечке за больницей. Он стоял, упершись руками в жирные бока. Появление Кристины было неожиданным.

– А где Мейзи?

– Проблемы с расписанием.

– Она что, не придет?

– Не-а.

Его лицо вытянулось.

– И она послала тебя об этом сказать?

– Нет.

– А чего пришла тогда? Я доложу, что ты здесь торчала.

– Я здесь вместо Мейзи. Я тебя обслужу. Но ты от нее отстанешь.

Мягкий Ти тупо уставился на нее, переваривая новость.

– Хорошо, девка, но придется постараться. Как следует постараться.

Земля была замусорена осколками, окурками, презервативами. Мягкий Ти, в отличие от других охранников, никогда не требовал от женщин вагинального секса.

Он потер живот и задрал рубашку.

– Ну, давай, иди к папочке, – сказал охранник, растопырив пальцы на боках.

– Мог бы и сам расстегнуть штаны, козлина.

– Нет уж, давай сама.

Она встала коленями на жесткий кусок фанеры, валявшийся на земле. Никто их видеть не мог.

Она вытащила пенис Мягкого Ти, толстый, короткий, вонявший одеколоном, и склонилась к нему… Быстро его возбудила. Член затвердел. Она стала двигать головой взад и вперед. Губы ее онемели. Неужели в былые времена это ее возбуждало?

– Хорошо, – прохрипел он, – вижу, что тебе нравится.

Она бы ему ответила, да рот был занят.

– Врешь, вижу, что нравится. Она откинулась назад.

– Думай о голых бабах, педрила. Он пригнул ее голову и засмеялся.

– Ну, ты даешь, девка, ты и впрямь умеешь. Она продолжала, изо всех сил, быстро.

– Сожми, сожми посильней. – Его дыхание участилось, ноги затряслись. – Хорошо, – промычал он, – хорошо, о'кей.

Она подставила лицо и стала обладательницей бесценной спермы.

– Хорошо, – сказал Мягкий Ти, шлепнув ее членом по щеке. – Пойди, приведи себя в порядок. – Он засмеялся и застегнул штаны. Потом потянулся и ущипнул ее за щеку. – А ты сучка хоть куда, верно. – Потом бросил на нее жесткий взгляд. – В следующий раз я хочу видеть улыбку.

Когда Мягкий Ти исчез за углом здания, начиналась его смена, Кристина вынула из кармана стаканчик, соскребла его твердым ободком с щеки семя, не все, но уж не меньше двух чайных ложек. Затем закрыла стаканчик, аккуратно надев крышку, замотала его липкой лентой, потом левым рукавом рубашки вытерла язык и зубы, а правым губы и щеки. Напоследок плюнула – изо всех сил.


Несколько женщин, зная о том, что она задумала, наблюдали издалека за ходом событий. Вот Кристина с мрачной решительностью направилась к административному зданию. Долорес, молодая доминиканка, подбиравшая граблями траву, крикнула:

– Значит, получилось? Кристина кивнула.

– Здорово, молодчина, – отозвалась Долорес. Кристина вошла в здание администрации.

– Я хочу поговорить с начальником, – сказала она охраннику по прозвищу Кольца – он носил их на каждом пальце обеих рук.

– Зачем?

– По важному делу.

– Он занят.

– Я слышала, что кое у кого из женщин есть сильные наркотики.

Кольца посмотрел на нее с подозрением: за долгие годы службы каких только небылиц не наслушался. Но и Кристина кое-что знала. С некоторых пор героин поступал из Мексики, дешевый и чистый. Проникал и кокаин. Если кто-то из женщин умрет, то первым, кого возьмут за задницу, будет он. И сделает это сам начальник тюрьмы, крепко сбитый коротышка, седовласый, коротко стриженный, с репутацией умного, сурового, не лишенного справедливости человека. Дело в том, что он хотел стать начальником одной из мужских тюрем штата, эта должность считалась в некотором смысле политической. Чтобы занять ее, требовался безупречный послужной список. Женщины-заключенные, умирающие от передозировки героина, не входили в планы коротышки.

– Сначала скажи мне, в чем дело, – сказал Кольца.

– Нет. – Кристина покачала головой. – Мне нужно видеть самого начальника.

Охранник взял ключи и клипборд, отомкнул зарешеченную дверь и исчез за ней, не забыв замкнуть. Через минуту он вернулся. На лице его застыло изумление.

– Хорошо.

Она шла по коридору из цементных блоков в кабинет начальника тюрьмы, ощущая кожей кондиционированный воздух. Тот стоял возле стола, низенький, в скверном костюме.

– Присаживайтесь, мисс Уэллес, вы…

– Я хочу с вами поговорить, но вовсе не о том, о чем я сказала Кольцам.

Начальник тюрьмы поднял руку, пытаясь ее прервать.

– Нет, подождите, подождите, начальник, позвольте мне сказать, – произнесла она. – Мягкий Ти терроризирует женщин.

– Мистер Томас?

– Мистер Томас. Он требует сексуальных услуг.

Начальник тюрьмы присел.

– Это очень серьезное обвинение.

– Я знаю, что это очень серьезное обвинение. Тюремные порядки не представляли секрет для того, кто провел в камере хотя бы несколько месяцев. Дело в том, что охранников, как правило, не наказывали, хотя их наглость была известна всем. Но тот из них, чью вину удалось доказать, превращал тюремное заведение надолго в главную тему дня. Ей посвящались пресс-конференции, которые проводили правоохранительные агентства, ее облагали судебными исками и снимали для телевизионных новостей. После этого охранника, конечно, увольняли, что, как совершенно справедливо отмечалось тюремным профсоюзом, лишало его средств к существованию, поскольку ни на что другое он был, как правило, не способен. Только четкое выполнение приказаний, умение выносить предельную скуку, скрытое желание поиздеваться над более слабыми, наконец, избить женщину. Вот то, на что уходили «таланты» охранника.

Начальник тюрьмы чувствовал, что Кристина была исполнена решимости.

– Продолжайте, – сказал он.

– Он принуждает женщин к оральному сексу.

– Вас?

Она выдержала его взгляд.

– Меня.

– Когда?

– Минут пять назад.

Начальник рассеянно кивнул и провел руками по столу, будто сметая свое раздражение.

– Вы же понимаете, мисс Уэллес, что при отсутствии прямых доказательств у меня есть только ваше слово против его.

Кристина ликовала – сейчас коротышка решит, что она растерялась, коли молчит. Не торопись, говорила она себе, поиграй на его нервах. Теперь давай!

– У меня есть доказательства. Начальник сложил руки на груди. Он слышал и не такое. Рука Кристины скользнула в карман.

– Вот кое-что в подтверждение моих слов. – И она поставила на стол маленький пластиковый стаканчик. – Здесь его сперма. Так что отдайте ее на анализ, проведите тест на ДНК или что вы там делаете, а потом проверьте его. Пять минут назад он размазал все это добро по моему лицу. А теперь пойдите и спросите его, где я эту сперму взяла, хорошо? Я ее у него не своровала, понимаете, что я имею в виду?

Начальник взял маленький пластиковый стаканчик, отклеил ленту, заглянул внутрь и кивнул. Затем поднял глаза на Кристину.

– Ну что ж, все понятно, – сказал он.

– Что? Вы что, не собираетесь реагировать?

– Я, между прочим, собираюсь реагировать, – сказал он, отодвинув стаканчик на край стола. – Но когда и как, не ваше дело. Однако, – он взглянул на бумаги на своем столе, – у нас есть гораздо более важная тема для разговора.

Она не верила своим ушам. Неужели он намерен прикрыть мерзавца?

– Что? – вырвалось у нее. Она с отвращением вспомнила о том, что только что ей пришлось вынести, – Значит, то, о чем мы будем говорить, важнее того, о чем я вам рассказала, начальник?

– Завтра вы должны предстать перед судом, мисс Уэллес.

– Перед судом?

– Верховным судом штата.

– Я ничего не понимаю.

– Похоже, ваш адвокат с вами не связалась.

– Никто мне ничего не говорил, – выдохнула она, испугавшись по-настоящему. – Они что, хотят добавить мне срок? Но ведь это…

– Да нет же. нет, – прервал он ее раздраженно. Он протянул Кристине бумагу. Это было письмо из офиса окружного прокурора Манхэттена…


Вам надлежит доставить Кристину Уэллес, заключенную № 95g1139-112D в Верховный суд штата Нью-Йорк, округ 47, в связи с ходатайством № 440.10. Ожидается, что ходатайство об освобождении данной заключенной и отмене приговора будет одобрено судом.

Мы не смогли связаться с семьей заключенной. Пожалуйста, сообщите заключенной о предстоящем изменении ее статуса и подготовьте ее к скорому освобождению.


Она подняла глаза на начальника. Он молча кивнул, губы сжаты. Кондиционер в окне что-то невнятно бормотал. Кристина перевела взгляд на письмо. Свои семь лет она получила отчасти благодаря миссис Бертоли, адвокату с мясистым лицом, одной из своры продажных защитников Нижнего Бродвея, которой удалось пробиться в более высокий эшелон. Почему прокурор написал это письмо? Она едва помнила его. На вид ему не было и тридцати, он ковырялся во всех мелочах ее жизни, чтобы понять, почему молодая женщина стала преступницей. В отличие от миссис Берто-ли, которая не проявила никакого интереса к ее судьбе, она являлась на процесс, чтобы отработать гонорар. (Его заплатил Рик из денег, заработанных для него Кристиной.) Кристина отказалась сотрудничать с обвинением, и ее признали виновной по всем пунктам. Она покорно приняла приговор, усмотрев в нем логический результат жизни, вышедшей из-под контроля.

– Так меня выпускают? – спросила она, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Да, – ответил начальник бесстрастно.

– Но послушайте, ведь такого не бывает.

– Да, обычно не бывает.

– Не могу в это поверить. Глаза начальника были холодны.

– А я могу.


Вечером в камере при свете тусклой лампочки она упаковывала свои вещи в черный пластиковый мешок для мусора. Их было немного. Несколько книг, пленки с музыкальными записями, пять пар трусов, две пары брюк, три футболки, одно безобразное платье, пара кроссовок, лифчик из почтового каталога, щетка для волос, зубная щетка, зубная нить, тампоны и маленький пузырек с аспирином. Косметики у нее не было. Среди бумаг – фотографии ее матери и покойного отца и старая записная книжка с именами тех, кто был в ее прежней жизни. Отношений она ни с кем не поддерживала, хотела про всех забыть и чтобы все забыли про нее.

Мейзи стояла, наблюдая, и тихо плакала, слезы скапливались в асимметричных ложбинках на ее щеках.

– Может быть, ты придешь навестить меня?

– Я не смогу, Мейзи, – ответила Кристина. – Я буду по тебе скучать, но я никогда не вернусь сюда обратно.

Мейзи протянула ей маленький флакончик духов.

– Больше мне нечего подарить. Кристина продолжала собираться.

– Ничего мне не нужно дарить.

– Такой, как ты, я раньше не встречала. Ты совсем не похожа на остальных.

– Я такая же, как все, Мейзи.

– Ты сегодня такое сделала. Об этом все только и говорят. Мягкого Ти выволокли днем из конторы и забрали ключи. – Мейзи бросила взгляд вдоль коридора, затем посмотрела на Кристину, глаза ее лучились нежностью, она ласково улыбалась.

Кристина покачала головой.

– Не могу, Мейзи.

– Ведь в последний раз.

– Не могу. Душой я уже не здесь.

Кристина посмотрела на потолок, ей была знакома каждая трещинка, каждый готовый обвалиться кусочек штукатурки. Еще одна ночь, и она больше никогда не увидит эту камеру.

Мейзи подступила к ней поближе.

– В последний раз?

Я поплачу о Мейзи позже, сказала себе Кристина.

– Прости, Мейзи, но сейчас у меня на уме другое.

Мейзи вздохнула.

– Ты собираешься вернуться к мужчинам?

– Это не то, о чем я в данный момент думаю.

– Знаю, но мне просто интересно.

– Мейзи, мне правда сейчас не до того. – Кристина повернулась к ней. Большие, спокойные глаза Мейзи были устремлены на нее.

– А я не сомневаюсь, что вернешься, – сказала Мейзи, в ее голосе звучала любовь. – Уж такая ты уродилась, моя крошка.

– Посмотрим.

– Мне ли не знать?

Может быть, она права, наверняка права. Неспроста же дрожали иногда у Кристины коленки, когда она думала о мужчинах.

– А я по ним скучаю, – сказала Мейзи. – Скучаю по моему Робби, он отец моего младшенького, самый крупный мужчина из тех, кого я знала.

– Да, знавала я парня, у которого было полно мускулов, – откликнулась Кристина. – Тот козел, из-за которого я сюда и попала.

– Ты никогда об этом не рассказывала.

– Кое-что я тебе рассказывала, Мейзи, то, что могла.

– Слыхала о Катише? Ее освободили после четырех лет отсидки, а потом она позвонила одной из наших и сказала, что у нее было аж десять мужчин в первую неделю на воле.

Кристина кивнула: ей говорили.

– Ты собираешься позвонить своей мамуле во Флориду?

– Очень хотела бы, но, возможно, с этим не стоит торопиться.

– Не уверена.

– Она по тебе так скучает. Кристина уронила мешок на пол.

– Может быть, я не скажу ей, что меня выпустили.

Мейзи нахмурилась в недоумении.

– Тяжелый случай.

Кристина посуровела. Да, тяжелый.


День ее условного освобождения был так далек, что она не позволяла себе думать о жизни в Манхэттене. Но теперь, по прошествии всего лишь нескольких часов, мысли одолевали ее. Нужны будут деньги, это точно. На тюремном счету лежало немногим более трехсот долларов, если ей удастся как-то прожить на эти деньги пару недель, все будет нормально. Она найдет работу и снимет комнату в центре города, возле Первой или Второй авеню. Начнет все сначала. Постарается не дергаться. С людьми будет разговаривать осторожно. А прожить можно и на гроши, тратить каждый доллар с оглядкой, больше ничего. Ей хотелось пройтись по улицам, посмотреть на витрины магазинов. Она купит себе маленький приемник, будет лежать на кровати и слушать WCBS-FM, станцию, крутящую старые хиты, читать журналы в книжном магазине, ходить в кино, просто балдеть в кресле с кока-колой и попкорном. Ей хотелось увидеть фильм с Джеком Николсоном, любой фильм, где он играет. Да. Еще она примет ванну, первую ванну за четыре года, такую горячую, как только можно вытерпеть. Она будет любоваться прелестными детьми в парке. Куда ушло время? Она попытается стать другой. Женщиной, которая настороже. В длинном темном пальто, из тех, которые можно купить в комиссионке в Виллидж за сорок баксов, с глубокими карманами. Достаточно просторном, чтобы в нем утонуть. Она будет гладить собак. Будет подметать пол. Подметать свой пол опять и опять. Может быть, ей удастся арендовать жилье с дощатым полом, который она сможет покрасить. В розовый или светло-зеленый, возможно. Потом стол. Пусть будут простой дубовый стол. Небольшой, со стулом. Она купит миленькое бра, когда сможет себе это позволить. Очень миленькое. Так много вещей, о которых надо подумать. Заведет кошку, станет краситься дорогой помадой; читая газеты, будет возмущаться редакционными статьями. Выйдет замуж за миллионера. Ха. Зажжет свечу, чтобы наблюдать за пламенем. И будет очень осторожной, это обязательно. Не станет с кем попало болтать, много о себе рассказывать. Возможно, сделает стрижку, купит солнечные очки. Она была уверена, что люди Тони Вердуччи станут ее разыскивать, наблюдать за ней. Она найдет себе жилье и скажет хозяину, что отопление должно быть хорошим. В тюрьме из-за холода стены в декабре покрывались льдом; половина женщин каждую зиму заболевала воспалением легких, кашляли и отхаркивались в уборных, особенно больные СПИДом. Что еще? Еще вино. Она будет пить его маленькими глотками, и пусть оно ударит в голову. Она не выпивала четыре года. Первый бокал, может быть, под кусок баранины или цыпленка. А пьют красное вино с цыпленком? Она не помнила. Это не важно. Напиться допьяна, вот чего ей хотелось. И хороший кофе. Не слишком много, всего пару чашек, это помогает думать. Сигареты тоже. Сколько захочет, но не больше пяти в день. Она пойдет в книжный магазин «Стренд» и поищет старые книжки. Пороется в историческом отделе, как раньше. Среди книг чувствуешь себя в безопасности. Хорошо бы прочитать последнюю биографию Чарльза Диккенса. Она собиралась найти какую-нибудь дерьмовую работу и жить на сущие гроши. Жить тихо и правильно. Покупать только качественную еду и держать ее в холодильнике. Овощи, и фрукты, и снятое молоко. Хороший хлеб. Может быть, немного сыра. Свежая морковка. Грейпфруты. Она скучала по луку и хорошей мексиканской еде, по хумусу, чесноку, хрустким яблокам, а еще по запаху химчистки и свежей газете, которую до нее никто не читал, хорошему шампуню и сэндвичу с копченой индейкой. Сто лет как не глазела на лимузины на Плаза-Отель, не имела собственного телефона, забыла вкус настоящего масла. Она мечтала, чтобы большая мужская рука нежно гладила ее шею вверх и вниз. И о моменте, когда мужчина целиком внутри тебя, когда тебе не хочется ни о чем думать. Ни о чем. Ездить в лифтах и смотреть, как зажигаются зеленые огни светофоров, слушать позвякивание велосипедных звонков – сколько вещей, о которых хотелось подумать, и сколько – о которых думать было тревожно. Почему, ради всего святого, манхэттенский окружной прокурор решил ее освободить? Ведь она была виновна, в самом деле виновна.

Ориент-Пойнт, Лонг-Айленд Нью-Йорк

7 сентября 1999 года

Ему нравилось воображать собственную смерть, хотя и дураку ясно, что когда она явится, то непременно будет не в том обличье, в каком ее воображаешь. Поразмышляв таким образом, он решил рвануть к большому красному бую, который удерживали три железные цепи, облепленные гроздьями черно-голубых мидий и водорослями. Океан дергал его за бороду и поднимался до самых губ; он то и дело отплевывался соленой водой. В свои тридцать семь этот человек имел мощное мускулистое телосложение, помогавшее ему изо дня в день рыбачить на лодке и колоть дрова. Если с ним что случится в море – никто не узнает, потому что он давно скрывается.

Его распухшее тело всплывет не сразу. Чайки над ним поработают, подумал Рик, уж не говоря о крабах. Эй, давайте, жрите меня, красавчики. Выедайте глаза. Жрите то, что болтается в мошонке. И татуировку на коже жрите. Я-то ничего не почувствую. А потом какой-нибудь ловец омаров, забрасывающий сети возле берега, обнаружит его во время высокого прилива. Вот и все. Рик Бокка, покойничек.

Ориент-Пойнт был сравнительно безлюдным сорокамильным отрезком плоской плодородной земли, которая некогда кормила сотни небольших фермерских хозяйств. Нынче тут высаживали виноградники, строили загородные дома. Но иногда трактор с овощной фермы тарахтел по проселку с горой капусты или картофеля. С лодки в доках Гринпорта все еще продавалась свежая рыба. И попрежнему здесь тянулись дороги, скрытые от людских глаз густым лесом; они вели к заброшенным строениям, где тот, кто хотел, мог скрыться с людских глаз. Место, где плавал Рик, было именно таким. Над бухтой с галечным пляжем стоял небольшой, потрепанный ветрами коттедж, который он снимал за три сотни в месяц. Красный буй жалобно лязгнул, когда он подплыл к нему; чайка, захлопав крыльями, снялась с места и улетела. Рик, стараясь не коснуться толстых железных цепей, ухватился за осклизлую металлическую кромку буя. Эй, вы там, рыбы-мусорщики с акулами, лучше оставьте меня в покое, не откусите мой конец. Он набрал в легкие воздуха до предела, оттолкнулся от буя и саженками поплыл в туманную муть.

Вскоре Рик уже выходил из воды, ощущая пальцами ног песчаное дно. Выбравшись на сушу, он нашел здесь свои очки, оставленные на каменной глыбе. В них он видел достаточно хорошо и, взобравшись по деревянным ступеням на достаточную высоту, смог разглядеть бело-голубую полицейскую машину, стоявшую рядом с его старым, обшитым дранкой коттеджем. Ветровое стекло покрылось пылью, к дворнику прицепилась кленовая веточка. От удивления Рик сгорбился, как будто получил удар в челюсть. Машина городского полицейского управления больше чем в ста милях от территории своей юрисдикции. В покое они тебя не оставят, подумал он, ни за что не оставят.

Он стоял нагишом в низких зарослях куманики и раздумывал. Подул ветер, и крохотные семена, поднятые в воздух, осели на его бороде и мокрых, рассыпанных по плечам длинных волосах. Васильки и молочай. Желтая бабочка легко коснулась его пениса и улетела, замахав крыльями. Коп – должно быть, с той стороны коттеджа – пытался заглянуть в окошко. Рик поспешил вдоль кромки утеса в глубокую тень леса.

Полицейская машина, с вмятинами от множества мелких столкновений на нью-йоркских дорогах, была вся в подтеках грязи после того, как проехала по разбитой колее, ведущей к коттеджу и колодцу возле амбара. Этот никак не обозначенный проезд почти невозможно было заметить, что Рика как раз очень устраивало. И вот тебе на – какой-то коп решил прокатиться сюда аж из Нью-Йорка. Ведь должны они когда-нибудь оставить меня в покое, подумал он, ведь я теперь живу совсем тихо.

Он пошел наискосок через высокую траву – солнце горячило плечи, кожа почти обсохла – и поспешил к амбару, покосившейся постройке без окон, стоявшей ярдах в пятидесяти от прибрежного утеса. С его подветренной стороны размещался довольно изрядных размеров огород. Дранка на крыше, покоробленная из-за обледенения прошлой зимой, нуждалась в починке, а ползучий шиповник, маленький кустик, посаженный когда-то фермерскою женой рядом с дверью, свешивался теперь через амбар толщиной с Рикову ногу. Глухо гудели роившиеся вокруг пчелы. Он проскользнул внутрь амбара, натянул потрепанные хлопчатые шорты и бесшумно закрыл дверь на тяжелый железный крюк.

Снаружи послышался шум. Трава стегала чьи-то брюки. Рука потянула за дверную ручку.

– Рик Бокка?

Рик поправил очки, выжидая. Рука сильно ударила по двери, сотрясая дверную раму.

– Рик! – прокричал яростно пришелец. Потом пробормотал с отвращением: – Мерзкий ублюдок.

Рик ждал. С его волос на выбеленные доски пола падали капли, чтобы расплыться там темными монетками. Минута, и еще одна минута. Он нащупал клок бурых водорослей в своей бороде и выгреб его пальцами. Если они тебя найдут, то потянут обратно. А он затратил слишком много сил, чтобы этого не случилось. Может, что-нибудь стряслось с… – впрочем, об это лучше не думать. Подсохшая океанская соль застряла в завитках черных волос на животе и груди. Он заставил себя еще подождать. Досчитай до ста! Наконец снаружи стало тихо. Только ветер посвистывал вдоль дранки. Он все еще выжидал – ничего. Да пошли они все к чертовой матери. Когда он выбрался на яркое полуденное солнце, внезапно такое горячее и сухое, то заметил, что бегонии, росшие вдоль коттеджа, поникли. Полицейской машины не было.


Но через три часа он опять появился. Тот же бело-голубой патрульный «крузер» вырулил прямо на городской причал Гринпорта, барабаня шинами по доскам, и остановился в каких-нибудь двух футах от траулера. Рик стоял в носовом отсеке проеденного ржавчиной суденышка, – на нем он и работал. Болотные сапоги утопали по колена в рыбе. Из машины вылез подтянутый мужчина лет тридцати. На нем был пиджак, галстук не завязан и перекинут через плечо, как делают только сыщики.

– Эй, – позвал он.

– Да?

– Рик Бокка?

– Да.

– У тебя найдется минутка?

Рик кивнул и, выпростав ноги из рыбы, вылез на причал.

– Я инспектор Пек.

– Так.

Пек вытащил из нагрудного кармана фотографию и взмахнул ею перед глазами Рика – одна из старых фотографий тех дней, когда он занимался бодибилдингом. Какое-то местное соревнование, шесть, а может, семь лет назад. Вес двести шестьдесят фунтов, жира на теле пять процентов. Безбородый, коротко подстриженный, загорелый, побритый, с контактными линзами, ногти на ногах подстрижены.

– Похоже, что ты слегка сбросил вес?

– Постарел я, парень. Постарел.

– Ты что, не помнишь меня?

– Нет, – ответил Рик.

– Я тот самый, кто упрятал за решетку Кристину Уэллес. Тайный агент.

– Угу, о'кей. А ты изменился. Получил золотую бляху, я вижу.

– Ты тоже должен был сесть, Рик.

Рик провел немало времени, думая о том, что тогда произошло, но признаваться в этом не собирался.

– Просто хочу, чтобы ты знал, что кто-то еще, кроме тебя, знает о твоем странном спасении, – произнес Пек. – Конечно, она нам так и не рассказала о своей системе, сама себе навредила.

Рик слушал, как ветер пилит ржавые борта лодки. Рыбина шлепнула хвостом.

– Я говорю, что она так и не рассказала о своей системе.

Рик бросил детективу:

– Это слишком сложно для твоего понимания.

Детектив отмахнулся.

– Я вот слыхал, что от всех этих стероидов яйца скукоживаются.

Ну вот, началось, подумал Рик.

– Ну, так как, твои яйца сейчас в порядке? – Детектив улыбнулся, надеясь получить ответ. – Надеюсь, они тебе очень понадобятся. Видишь, твои старые дружки из Бруклина не забыли Кристину. Да и как они могли ее забыть? Очень сексуальная девушка, загадочная, не просто там какая-то дурочка с начесом. Тони Вердуччи ее помнит. Он сделал так, что неделю назад Микки Симмс позвонил окружному прокурору Манхэттена и взял обратно все свои показания. – Пек приподнял брови, демонстрируя крайнюю степень отвращения. – Понятное дело, прокурор этому верить не обязан, но Тони Вердуччи говорит – я, мол, отдам вам кого-нибудь еще, не знаю пока кого, но кандидатов у меня много. В общем, Микки Симмс отрекается от всего, что показал на суде. – Детектив извлек маленькую коробочку с изюмом из кармана. – Я как негр пахал, чтобы заполучить эти показания, а они потом берут и говорят, что все чушь и бред и что Кристина Уэллес и ее бойфренд Рик Бокка и остальные козлы из компании слыхом не слыхивали о той фуре, набитой кондиционерами. Понятное дело, тот факт, что я видел эту фуру, пересчитал в ней все коробки – не в счет. Ты меня слушаешь, Рик?

– Да, – ответил тот. – Все ясно. – Хотя ему ничего не было ясно. В сказанном Пеком концы не сходились с концами. Все, что Рик понял, – это то, что ему рассказали байку. А байку кто угодно может рассказать. Он присел на капот полицейской машины.

– Ты понимаешь, что за всем стоит Тони Вердуччи, – продолжал детектив, пережевывая горсть изюма. – Он по-прежнему обделывает делишки. По всему городу. Знаю, что ты с его людьми не встречаешься больше, Рик, но ты их помнишь. Ты их всех знаешь, это мне известно. Все вы повязаны друг с другом. Что за чертовщина тут происходит? Почему Тони Вердуччи захотел, чтобы Кристина вышла из тюрьмы? Хороший вопрос. Понятно, что не из человеколюбия. Не ради ее блага. – Пек сделал паузу, чтобы прожевать. – Что-то ему нужно от бедной девчонки, очень нужно, он не пожалеет усилий, чтобы достичь цели. Насадил Микки на вертел, как кусок мяса, и тычет им в морду каждому. И потому у меня теперь к Тони личные счеты, поскольку он запорол всю мою работу. Я им говорил: это настоящая подстава – вы вроде как вывешиваете бедную девушку на бельевую веревку для просушки, а она не понимает, что вокруг происходит и чего от нее хотят. Я звонил в тюрьму – она сидит тихо и не рыпается – в крупных скандалах и драках не замешана, в карцере была мало, ты понимаешь? И все, что сейчас происходит, мне представляется не очень справедливым. Подумай сам, ведь она, в общем-то, вполне порядочная девушка-студентка, которой ни в коем случае нельзя было связываться с подонком по имени Рик Бокка. А она ему помогала, потому что любила или как там это называется. – Детектив сделал паузу. Глаза его светились ненавистью. – Эта девушка никогда ни от кого пощады не получила, ни разу. И сейчас она, возможно, просто хочет разобраться в своей жизни, а они ее подставляют.

Рик положил руки на капот, как будто его арестовывают. Он чувствовал невероятную тяжесть. Такой тяжести он еще не испытывал за все годы своей жизни. Его страхи перед прошлым унялись, но, подобно черным муравьям, ползающим вверх и вниз по стволу дерева, всегда напоминали о своем присутствии. Он все время помнил о них – старые связи, распри, не получившие разрешения, бремя взаимной ненависти.

– Видишь, – продолжал Пек, – я думаю, что Тони Вердуччи очень нервничает из-за мобильных телефонов. Просто-таки их ненавидит. У него в машине их всегда штук пятьдесят на заднем сиденье, и он постоянно разговаривает, когда едет. Поговорит по одному, швыряет его назад, начинает говорить по другому. Очень трудно уследить за всеми его переговорами, но, в принципе, возможно. Если очень постараться, то вполне возможно. И он, и другие об этом знают. Он учится у колумбийцев, очень их уважает. Черт, я тоже ими восхищаюсь. Тони знает, что сильно рискует. Многие системы кодирования переговоров по мобильной связи поддаются расшифровке. Вот он и переживает – в его возрасте в тюрьму попадать ох как неохота. Еще у него внуки, у одного из них что-то с сердцем. Он оплачивает докторов, – нам об этом известно. Ему пора утихомириться, пора влезать в домашние шлепанцы. А у него на уме последнее, видимо, крупное дело, и ему нужна самая лучшая система связи из всех возможных. Следовательно, нужна Кристина. Ведь то дельце погорело не по ее вине, как ты помнишь.

Рик об этом помнил. Они завалились потому, что он не заметил слежки, чувствуя себя слишком комфортно и самоуверенно, когда они начали разгружать эти кондиционеры. Он даже пошел в соседний квартал, чтобы купить сэндвич и сигарет. Ну а потом – все, что произошло потом, было одним гигантским обломом. Отовсюду набежали копы, ребята все разбежались кто куда, смешались с уличной толпой. Кристина одна сидела в кабине, ключей зажигания у нее не было, и сигналила в клаксон, чтобы всех предупредить, и, верно, ожидала Рика, надеясь, что он вернется, чего он сделать не мог, потому что Микки Симмс затащил его в ближайшую подворотню и сунул свою пушку прямо в ухо, говоря: «Не смей возвращаться, парень, ее уже повязали, ты ее не спасешь, хрен я тебя туда пущу».

– Да, вот еще, – продолжал детектив. – Сейчас на Тони Вердуччи работает один парень, звать его Моррис. Его вроде бы выгнали из медицинского, он раньше ездил водителем на «скорой». Уж не знаю, где они его нашли. Одни говорят – в Ванкувере, другие – в Сан-Диего. Не знаю и знать не хочу. Моррис у них главный исполнитель, просекаешь, да? И если он вступает в игру, то доводит дело до конца… – Детектив ткнул Рика в плечо. – Эй, Рики, ты понял, что я имею в виду? Рик кивнул.

– Никто не знает, скольких он обработал. Опыт у него богатый – вот все, что я могу сказать. Мы его когда-нибудь возьмем, а пока пусть погуляет, – ведь он как пес на привязи. Итак, Рик, ты видишь теперь, какие у меня проблемы. Окружной прокурор Кристину Уэллес отпускает из тюрьмы, а родственников – с которыми я мог бы поговорить – у нее нет. Мать живет где-то во Флориде, но от дочери вестей не получает. Итак, Тони Вердуччи, еще у меня есть этот новенький паренек, Моррис, и ты, дружок.

Рик бросил взгляд вверх. Великолепная шестидесятифутовая парусная яхта пересекала залив, полная людей, у которых не было Риковых проблем. Потом перевел взгляд обратно на Пека.

– А почему бы тебе самому с Кристиной не поговорить?

– В тюрьму, если и дозвонишься, нормального разговора не получится. А про то, что ее выпускают, я узнал только сегодня в восемь утра. И, – детектив посмотрел в сторону океана, – скажу тебе по правде, у моей жены завтра операция. Ей снимут грудь в больнице Святого Винсента. Мне нужно с ней быть. Я бы поехал в Бедфорд-Хиллз завтра рано утром. Правда поехал бы, но речь идет о моей жене. Я должен быть с ней. Чтобы самому увидеть, где у нее рак, подержать ее за руку, когда врачи будут говорить с ней. Кристины уже след простынет к тому времени, когда я смогу подъехать к тюрьме.

– Значит, ты…

– Да, приехал к тебе. Потому что ты моя единственная карта, на которую можно ставить, Рик. Она выходит завтра из тюремных ворот где-то около девяти утра.

– Тони об этом известно?

– Нет, я все продумал, и ее отпустят в неурочное время. Мне эта девушка нужна, понимаешь? И если она в городе затеряется, то пройдет какое-то время, пока ее удастся разыскать. – Пек вытащил из кармана визитную карточку. – Я подумал, раз уж ты привел свои яйца в порядок и целых четыре года имел на размышления о том, что тебе, так же как и Кристине, надо было бы мотать срок и что, с точки зрения морали, было бы чертовски благородно забыть на время о своей хреновой рыбе, – он сунул Рику визитку, – поехать в тюрьму и встретить Кристину, когда она будет выходить.


Он ужинал каждый вечер в поселке. Приезжал на своем залатанном, тонна с четвертью, грузовичке, трясясь по проселку по одним и тем же корням, слегка скрежеща коробкой передач, похрустывая гравием на повороте и подскакивая. Притормозит разве иногда, чтобы дать перебежать дорогу оленю. Потом дальше вниз, пока не покажется шпиль деревенской церкви и не появятся обшитые дранкой деревенские дома. Он подъехал прямо к ресторанчику – тут собирался местный люд, фермеры, пригласившие жен на ужин, подростки, запихивающие в рот гамбургеры, изредка заглядывал неприкаянный художник, снимающий домишко на зимний сезон. Рик припарковался рядом с проржавевшим бывшим школьным автобусом, набитым распиленными дровами, и проскользнул на свое привычное место. Официантками в заведении были женщина, обслуживавшая посетителей почти два десятка лет, да еще три-четыре девушки-подростка из поселка, которые зарабатывали деньги на технический колледж, или на аборт, или на то, чтобы уехать отсюда подальше. Рику давно перестали приносить меню, всякий вечер, так завелось, перед ним ставили одно и то же блюдо с куриными грудками. Если Рик и возбуждал в этом ресторанчике любопытство – крупный бородатый мужчина в поношенном комбинезоне и с перемотанной изоляционной лентой дужкой очков – то явно его никто не выказывал. Он был уже не юноша, молоденькие официантки имели все основания ожидать, что их постоянный посетитель сам проявит к ним сексуальный интерес. Как это делали почти все мужчины в возрасте. Тем не менее на Рика заглядывались. Темноволосый, мускулистый, хорошо сложенный, он выделялся среди остальной публики. Официантки знали, что живет он бобылем и работает на рыболовецком судне в Гринпорте. Они были простые девушки, но кровь с молоком – он же, казалось, был совершенно равнодушен к их юным прелестям, тонким лодыжкам и волосам, пахнущим дешевым шампунем. Как-то раз одна из девушек набралась храбрости и спросила его имя, но он только покачал головой. Их невинность наводила на него скуку.

Закат. Вернувшись из поселка, он принялся собирать помидоры у себя в огороде, чтобы захватить время, оставшееся до наступления сумерек. Съел самые спелые, измазав соком бороду. Этот сорт помидоров созревал в течение семидесяти девяти дней. Плети тыкв вились по всему огороду. Когда он вернется, они уже созреют. И кукуруза тоже. Рик посадил двадцать рядов по тридцать растений – достаточно, чтобы ветер легко мог переносить пыльцу с султанов от растения к растению. Он отломил початок, счистил с него кожицу до половины и надкусил. Сырая кукуруза была не по сезону сладкой, – немалое удовольствие для Рика. Поглядев на небо, определил, что завтра пойдет дождь – огород можно не поливать. Его подсолнухи, десятифутовая разновидность с огромными головками, поникли, склонясь к земле, прося о милосердной смерти. В воздухе над ним проносились, ныряя, летучие мыши. Становилось прохладней. Примерно через месяц Рик начнет топить по вечерам печку дубовыми чушками. Он прошел за коттедж и дернул ремень стартера движка водяного насоса, что стоял рядом с колодцем. Оставил его поработать минуть пять, чтобы наполнить бак в подвале. Войдя внутрь, почистил зубы при свете голой лампочки. Взглянул на растопыренные щетинки на зубной щетке. Скинул комбинезон и рабочую блузу.

Ему хотелось поехать искать Кристину. Хотя благоразумнее было бы – не предпринимать вообще ничего. Тони всегда говорил: учись у колумбийцев, они знают, как не делать ничего. Они могут положить товар стоимостью в пять миллионов на склад, закрыть его на замок и забыть о нем. Месяцы, иногда целый год товар лежит себе полеживает, запакованный, пристегнутый металлическими лентами к погрузочной платформе. Конечно, они за товаром присматривают – не заинтересовался ли им кто-нибудь еще. Отсутствие действий для них – часть стратегии, изначального плана.

Поначалу Рик тоже придерживался этого плана – не напоминать о себе очень долгое время, пока о нем не забудут. Но тогда Кристина должна находиться в тюрьме. Пек догадался, как вытащить Рика на свет божий, впрочем, детективам за подобные догадки платят жалование. Конечно же Пек в то время за ними тайно следил; он видел Рика с Кристиной вместе; видел, что они одержимы друг другом. А может, и нет, – все не так. Может, Пек и не догадывался ни о чем. Рик еще раз обдумал ситуацию. Ведь Пек – просто амбициозная гнида, он пытается сейчас подловить его на какой-то дешевке. Рик так давно не участвовал в играх подобного рода, что его интуиция притупилась. Он больше не различал оттенков интриги: что было правдой, а что полуправдой, что ложью, а что вариацией возможной правды или лжи, не чувствовал, что одна ложь отвлекает внимание от другой, главной лжи. Но он понимал, что Пек хочет его во что-то вовлечь. Иначе зачем выслеживать Рика, потом ехать для встречи с ним из города три часа туда и три часа обратно? Трудно сказать. Ведь легавый, понимая, что Рик будет обдумывать их разговор, был уверен, что его загадку ему не разгадать. Так оно и было. Стало быть, единственным достоверным фактом остается то, что Кристина выходит из тюрьмы. Женщина с соблазнительным маленьким задом и холодными темными глазами. Выходит неизвестно куда. И Рику это небезразлично. Пек не сомневался. А если вмешиваются чувства – начинаются проблемы.

Час спустя он лежал один в маленькой комнате, освещенной звездами. Глаза его были открыты. Первые год-два, которые он в этих местах провел, ночное небо вызывало в нем чувство одиночества. Разные картины вставали перед глазами, и он шепотом просил прощения. Я сделал много зла. Я никогда никого не убил, но я сделал много зла. Он пытался читать Библию, но в Библии ничего не говорилось о восемнадцатиколесных фурах, набитых крадеными факс-машинами. Или контрабандными сигаретами. Или промышленными панелями для лифтов, каждая по четверть миллиона минимум. Французским вином, дорогой парфюмерией, большими японскими мотоциклами. Всем чем угодно, что отгружается в аэропорту Кеннеди круглые сутки и переваривается ненасытным чревом Нью-Йорка. Кристина им помогала, потому что он ее об этом просил. И конечно, Тони хотел бы опять ее использовать. Он знал, насколько та умна, и даже хотел, чтобы она управляла одной из своих «операций». Он, возможно, провалил несколько «поставок», думал Рик, и сразу вспомнил, как Кристина все ловко организовывала. Ее система была очень эффективной, особенно когда приходилось иметь дело с русскими или китайскими гангстерами, этой недоверчивой сволочью, которая едва могла слово сказать по-английски и всегда предпочитала сохранять максимальную дистанцию. Получение товара никогда не обговаривалось по телефону. Лицо, которое вступало в контакт, получало по факсу лишь одну цифру на единственной странице. Должно быть, это доводило копов до бешенства. Кристина всегда посылала факс из одного публичного копировального заведения в другое, выбирая всякий раз разные. Полиция была не в состоянии проконтролировать все факс-машины в городе. Посылавшийся номер не соотносился ни со временем, ни с местом получения товара, а означал определенное место где-нибудь в центре Манхэттена. Там это контактное лицо искало – и находило прямо на улице – то, что нужно было увидеть, что находилось у всех на виду (в этом-то и была гениальность системы) – где и когда забирать товар. Договаривающимся сторонам не нужно было вести телефонных переговоров или встречаться лично. Им даже необязательно было знать друг друга в лицо. И эта система ни разу не подвела. Им удалось обтяпать три дюжины дел, используя систему Кристины.

Если ты не дурак, то, конечно, влюбишься по уши в женщину, у которой кроме очарования есть еще и мозги. Ты скажешь своему пенису – все, больше ни с кем, только с ней. Она – самое то. И пообещаешь, что со временем он поймет, ради чего стоит иногда потерпеть. А потом пойдешь и заберешь спрятанные в Бруклине, в подвале у тетушки Евы, деньги (он четыре года хранил в бумажнике ключ от ее входной двери) и заплатишь за обучение Кристины на юридическом или любом другом факультете, по ее желанию. Сделаешь все, что нужно, чтобы помочь ей вернуться к нормальной жизни. Если ты не дурак, конечно.

А ежели кретин, то втянешь ее в дела, которыми ей заниматься совсем не нужно. А Рик и был прежде таким кретином. Торчал на стероидах, да еще так, что стал всеобщим посмешищем – эдакий двухсотшестидесятифунтовый клоун, который лежа отжимал четыреста двадцать фунтов, имел пару шлюшек на стороне. Им он врал, что занимается автодилерством на Лонг-Айленде, что у него своя мастерская по ремонту автокузовов. Больше всего в жизни он заботился о том, чтобы ублажить свой пенис.

Как Кристина могла его терпеть, для него было загадкой; возможно, она надеялась, что, если вывести из его организма все эти стероиды, он станет другим. Она была из тех женщин, которые приняв решение, его не меняют. «Все у тебя будет хорошо, если ты просто останешься со мной», – сказала она ему однажды как бы между прочим. Она не кривила душой и была с ним до самого ареста. А потом, когда все изменилось, порвала с ним все отношения. И ни разу не ответила на письма Рика в тюрьму. Не то чтобы он ее в этом обвинял. (Сейчас, конечно, он не получал почты вообще, у него не было адреса.) Он никогда не был для нее достаточно хорош, хоть и вел себя будто хренов наследный принц. Последнее, что она ему сказала в тот день, когда ей вынесли приговор и уводили в наручниках обратно в Рикерс-Айленд: «Тебе нужно убраться из города, Рик». Она знала, о чем говорит. Взвесила все, что про него знала, и все, что с ним может случиться, и бросила на ходу: «Тебе нужно убраться из города, Рик». Что он и сделал.

Когда он наткнулся на Ориент-Пойнт, выехав из Бруклина поразвлечься, то не думал, что задержится там так надолго. Окопается, найдет работенку на лодке, которая ловит рыбу-мусорщика, научится выращивать помидоры. А там будет видно. Главное – сменить обстановку и побыть в одиночестве. А если испытает трудности и боль, тем лучше. Это будет его покаянием.

Впрочем, вначале все, на что он оказался способен, это поддерживать внутреннее равновесие. К коттеджу тянулась старая телефонная линия, протянутая вдоль проселка, он частенько снимал черную телефонную трубку, всю в трещинах и тяжелую, словно молоток, и думал о тех, кому мог бы позвонить. Он просто-таки слышал, как ему скажут: «Эй, Рик, привет, мужик, давненько ты не объявлялся, давай возвращайся, обтяпаем какое-нибудь дельце». И тщетность возможного разговора открывалась ему. Он скучал по Кристине, да, он в этом мог признаться. Даже четыре года спустя. О сексе он особо не думал – разве только о той ночи в «Сохо Гранд-отель», где он чуть не отдал богу душу, так она его вымотала. Нет, он скучал по тем воскресным утрам, когда Кристина покупала газету и они выходили в город на прогулку, шли в кино. Она любила ходить в кино. И много читала, то ли чтобы убежать от себя, то ли чтобы себя найти. Подметала пол, когда хотела успокоиться. У этой девушки была тяжелая душевная рана. Она грузом лежала на ней, так и не залеченная. «Никому не верю, – однажды призналась она Рику, словно оплакивала себя. – Я хотела бы верить, но где взять силы?» Рик понимал – прошли годы, а ее продолжали мучить воспоминания: Кристина подростком была изнасилована. Она только однажды рассказала об этом Рику и, кажется, пожалела потом: «Ты никогда не сможешь понять, что я чувствую. – Она вытащила метлу из кладовки и начала мести. – Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь обо мне».

Припоминая ее слова, он осторожно клал старую телефонную трубку на место. Позже распорядился отключить телефон. Более того: чтобы избавить себя от искушения, нашел деревянную лестницу в амбаре и обрезал провода телефонной линии длиной в четверть мили, которые шли вдоль проселка. Потом скатал их и уложил в кузов своего грузовика. После натянул кусок провода между двух сосен и развешивал на нем одежду для просушки.

Вот такие вещи он делал. Создавал для себя новый мир. Маленький и чистый. Особо ни с кем не разговаривал. Полгода жил с крупной широкозадой женщиной. Сорокатрехлетняя разведенка, дети которой выросли и ушли из дома; у нее были смешливые глаза, и поначалу встречи с ней скрашивали его одиночество. Встретились они в гринпортских доках, где он стоял одетый в болотные сапоги и футболку. Она ела мороженое в рожке.

– Эй, Боб! – сказала она. – Или Билл, или Бифф, или как там тебя, красавца, кличут, – ты весь рыбой провонял. – Она вытерла губы салфеткой и взяла его за руку. – Я твою ручищу и наполовину не могу обхватить.

Он взглянул на нее.

– Мадам, вряд ли у нас найдутся общие темы для разговора.

Но она уже вцепилась в него обеими руками.

– Очень может быть, что найдутся.

Вскоре он понял, что она вовсе не стремилась ему понравиться, да он и не хотел лезть к ней в душу. Он едва справлялся с тем, что происходило в его собственной. Ей нужен был только секс, сказала она ему честно. Он стал наведываться к ней два-три раза в неделю, теребя свой член, пока ехал в грузовичке, входил, уже готовый к эрекции, и брал, проникая так глубоко, как только мог. В своем роде пытался протрахать путь к другому берегу жизни, что – как позже осознает большинство мужчин – всегда безнадежно. Он не находил ее привлекательной, при этом чем-то она ему нравилась. Женщина состояла из щедрых горстей плоти – соски огромные, как кофейные блюдца. Ее зад был не меньше пятидесяти дюймов в окружности, и нужны были силы, чтоб раздвинуть ягодицы. Он понимал, что ей подошел бы здоровенный мужик, способный доминировать, заставить почувствовать себя маленькой. Как-то она закурила сигарету и сказала, чтобы он не останавливался.

– Не хочу ни о чем говорить, – произнесла она.

То есть делай свое дело и помалкивай. Он ни разу не провел с ней ночь, да и не получал приглашения. Натягивал свои застиранные семейные трусы, помыв член мылом, как учил его, когда он еще был мальчиком, старший сводный брат Пол. Влезал обратно в грузовик, иногда катался просто так по темным дорогам, с включенным радио.

Но отношения у них не сложились. Как-то она спросила, отчего он покинул город.

– Ты и правда хочешь знать?

Она ответила: «Да», искушая его. Он начал рассказывать о Кристине, их квартире и ресторанах, в которые они ходили. Женщина посмотрела на Рика странным взглядом, она услышала в его голосе то, чего и не подозревала – беззаветную любовь к той, другой. Она разрыдалась.

– Никогда не слышала, чтобы ты так говорил. Я-то думала, что ты просто здоровенный тупой рыбак. – Она поперхнулась своим внезапным горем, зажгла сигарету, но курить не смогла. – Испортил ты все, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты ушел.

На этом их связь оборвалась, он ни с кем больше не общался, не считая, конечно, экипажа своего траулера, состоявшего из пьяниц, неудачников и чокнутых. Он вполне вписывался в эту компанию. Но работа спасала. И, похоже, он нашел себя. Был в порядке. А теперь – все это. Благоразумно ли тебе, парень, ввязываться?


Рассвет едва пробивался. Тяжелое мужское тело покоилось на матрасе, пот выступил на лбу, стало влажно под мышками. На полу рабочие ботинки, шнурки распущены. Начинается бриз, красный буй тихо позвякивает где-то там, в густой дымке. Он потянулся, просыпаясь. Сон оставлял его. Ему приснилось, будто он снова ученик католической школы Стейтен-Айленда, в чистеньком галстуке и воротничке, наклоняется, чтобы рассмотреть что-то огромное и темное, распростертое на земле.

Вышел на воздух, держа в руке чашку с молоком. Один фермер в харчевне ему сказал, что коттедж, в котором он жил, был построен в 1805 году. Бессчетное число раз достраивался и перестраивался. Рик допил молоко. Ты должен ей помочь, сказал он себе, теперь ты будешь поступать только правильно.

Войдя в дом, надел часы и стал искать свой старый ремень. В ящик комода, куда он его положил, залезли мыши и оставили три коротких изжеванных куска кожи и пряжку. Внутри его единственного чемодана что-то грохотало. Там он обнаружил пару туфель, добротных, итальянских, с аккуратными новыми набойками на каблуках. Он не надевал их четыре года. Туфли стоили ему, наверно, сотни две, цена прямо-таки преступная. Впрочем, он и был преступник. Сидя на низкой походной кровати, Рик стал примерять туфли. Сначала попытался натянуть на левую ногу. Не подходит. Потом на правую – с тем же результатом. Может, ступни растоптались из-за того, что много ходил босиком, а может, из-за мозолей. Его ежедневной обувью была пара старых фермерских башмаков, купленных по случаю у вдовы, жившей в нескольких милях по соседству. Та распродавала всякую незатейливую домашнюю утварь, вроде дешевой деревянной мебели, изношенных рабочих инструментов, и всякое другое добро, принадлежавшее ее покойному мужу.

Отложив в сторону парадные ботинки, запихал в чемодан кой-какую одежду, застелил кровать, отключил холодильник и перекрыл кран на пропановом баллоне. Потом вышвырнул в кусты остатки риса с бобами, закрыл на окнах ставни, помыл посуду и поставил тарелки в сушилку рядом с раковиной. Было 4:00 утра. Ему нужно было поспеть до того, как начнется манхэттенский час пик. Положил три помидорины в карман, закрыл дверь на замок и спрятал ключ под старой устричной раковиной в траве. Затем свалил прихваченной из амбара пилой довольно толстый дубок – около фута в диаметре – так, чтобы тот упал, перекрыв дорогу к коттеджу. Тому, кто задумает подъехать на машине, придется оттащить поваленное дерево, так что Рик заметит это, когда вернется. Денег, заработанных на лодке, должно хватить на несколько дней, ну а прочие расходы покроет из заначки, что хранится в камине у тетушки Евы. Засунув пилу за сиденье, Рик вырулил на дорогу и взял курс на запад. Тридцать миль по дороге № 25, потом семьдесят с хвостиком по «Лонг-Айленд Экспрессвэй», и вот ты уже в центре Нью-Йорка. Может, придется поторчать в пробках, а потом двинешь на север, в сторону тюрьмы. Даже с остановкой на завтрак приедешь туда задолго до девяти часов утра, на всякий случай. Само собой, Кристина его видеть не захочет, он это знал. Однако надеялся, что, взглянув на него, сообразит, что он тоже находился в некотором смысле в тюрьме. Он тоже просидел в клетке, хотя ему пришлось куда легче, чем ей. Но в клетке…


Подъехав к тюрьме, он припарковал машину на стоянке для посетителей. Взглянул на кирпичные здания, стоявшие на холме, похожие скорее на старую фабрику или заброшенную школу, чем на тюрьму. Но такого жуткого забора ему еще видеть не приходилось – заостренные лезвия вились по спиралям проволоки. Похоже, власти штата не особо-то тратились на эту тюрьму, – но уж на колючую проволоку денег не пожалели. Он увидел, как несколько женщин в зеленой униформе медленно взбирались вверх по холму. В здании из цементных блоков, прилегающем к главным тюремным воротам, сидел за столом жирный охранник. Он поднял взгляд на Рика.

– Распишись, положи монеты, часы и все металлические предметы на поднос и проходи через детектор.

– Собственно, я внутрь не собираюсь, – ответил Рик, напуганный самой идеей посещения тюрьмы, хоть и женской. – Я просто жду кое-кого, ее должны выпустить сегодня.

– Кого?

– Кристину Уэллес.

– Я только что заступил на смену. Дай-ка посмотрю в книге записей. Может, она уже вышла.

– Куда же они выходят, если некому их подобрать?

– Тюрьма выдает сорок долларов, и обычно они заказывают такси, – ответил охранник. – Такси их отвозит на железнодорожную станцию, что в миле отсюда, и потом они садятся на поезд и катят в Нью-Йорк.

– Думаю, она, скорее всего, еще не вышла, – сказал Рик. – Нельзя ли позвонить и узнать?

Положив трубку, охранник покачал головой.

– Нет, ее не выпускали. Похоже, ты что-то напутал.

– Мне сказали, что ее выпустят отсюда.

– У тебя ложная информация.

– Почему, и в чем ошибка?

– Сегодня у нее слушание в суде, в Верховном суде штата.

– В Манхэттене?

– Думаю, что да.

Рик вдруг осознал, что оттуда, где он сейчас стоял, ему не видно своего грузовика, равно как не мог он видеть и того, кто сейчас сидит в машине на стоянке и ждет, пока он вернется.

– Мне сказали, что она будет тут в девять утра.

– А вот и нет. Она покинула тюрьму раньше.

– Мне сказали, в девять утра, и информация эта вполне достоверная.

– Ну, они это всем говорят, как я понимаю. Рику все это начинало не нравиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду то, – охранник искривил лицо в жестокой гаденькой усмешке, – что ты этим утром уже второй, кто ее разыскивает. Нет ее тут, дружок.

Пятая авеню, 817, Манхэттен

9 сентября 1999 года

Большой красный самолет и маленькая голубая пилюля. И вот он просыпается на другом конце света, свежий, как кофе, нависая над восемью тысячами футами изрезанного манхэттенского горизонта, который после стали и стекла Гонконга и Шанхая, напоминающих ракетодромы, кажется архаичным. Пока он проталкивался через таможню, иммиграцию, а потом к поджидавшему черному лимузину своей компании, он позабыл сон, увиденный в самолете, но вспомнил про восемь миллионов долларов, за вычетом налогов, которые выблевал сэр Генри Лэй. Весьма утешительная сумма, достаточная, чтобы прикупить особняк в Ист-Хэмптоне, Пикассо небольшого формата, или – что для него куда более привлекательно, но куда как менее разорительно – завести внебрачного ребенка. Мальчик, девочка, а какая разница? Если Марта Вейнрайт сделала все так, как он хотел, то его объявление появится в разделе личных в следующих выпусках еженедельников «Виллидж войс» и «Нью-Йорк». Еженедельников, просматриваемых тысячами молодых, способных к деторождению, образованных и нежных женщин, которые за версту почуют выгодную сделку. А кого не заинтригует объявление, помещенное «солидным человеком», готовым обеспечивать мать и ее ребенка, пока тому не исполнится двадцать один. Медицина, образование – все будет оплачено. И они мне ответят, подумал Чарли, не могут не ответить. И хотя мысли об этом согревают, их омрачает неприятное известие, врученное водителем в запечатанном конверте. В нем – подготовленный Карен недельный отчет о продажах! Хватит ли у него духа просмотреть его? Отчет представлял собой ряд цифр, но он знал, на что смотреть, и было понятно, что «Манила телеком» наступала ему на пятки на всех рынках, конкурируя с его продукцией, жаля, преследуя, обводя вокруг пальца, переманивая служащих, сбивая цены донельзя, копируя продукцию «Текнетрикс» и даже раздавая взятки сотрудникам, устраивающим сделки с клиентами.

«МТ» владела двумя большими заводами в Индонезии. Хоть бы там случился переворот или девальвация, что-нибудь, что помешало бы «МТ». Ему нужно было ускорить строительство завода в Шанхае и запустить его, иначе «МТ» отгрызет у «Текнетрикс» кусок рынка, а вместе с ним и завтрак Чарли. Нет, или даже еще похуже. После того как «МТ» сожрет его завтрак, она прогрызет его язык и пищевод и доберется до ботинок. Такова природа производства компонентов для телекоммуникаций. Осуществи поставки или умри. Телефон в машине зазвонил, это была Карен.

– Ты получил доклад о продажах? – спросила она.

– Да. Что еще?

– Ты встречаешься с дочерью в ресторане за поздним ланчем, а Марта Вейнрайт будет ждать тебя в конторе в пять.

Он взглянул на стоящее у обочины такси, водитель которого читал газету.

– Есть ли какие-нибудь известия с завода?

– Нет.

– Уже поздно.

Он знал, что стационарный генератор уже прибыл, но, похоже, начались какие-то проблемы с поставщиком строительных лесов.

– Позвони Конрою и скажи ему, что я страшно недоволен.

Потом он набрал номер Элли.

– Твой первый муж докладывает.

– Я оставила тебе проспект поселка для пенсионеров на столе в столовой, – сказала она, будто продолжала оборванный разговор.

– Великолепно. Чего еще желать?

– Я всего лишь прошу тебя просмотреть его, Чарли.

– Я сделаю это, чтобы добраться до твоей лучшей стороны, – он сделал паузу, – если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Какая же из моих сторон лучше? – спросила Элли.

– Обе неплохи.

– На лести ты далеко не уедешь.

– А мне особо далеко и не нужно.

– Ты ужасен, – сказала Элли, но он чувствовал, что ей приятно. – О, между прочим, Чарли. Как там доклад о продажах?

– «Манила телеком» нас приканчивает.

– Так ответь им тем же.


Водитель направил машину в сторону Манхэттена мимо обновившихся за неделю, пока Чарли отсутствовал, уличных рекламных щитов. Новые кинофильмы, телешоу и модели машин. С какой же скоростью все это меняется! Микропроцессор, к которому Мин проявлял такое любопытство, был всего лишь едва функционирующим прототипом три месяца назад, в стадии разработки шесть месяцев назад, идеей год назад и совершенно невозможной вещью за год до этого – возможной только теоретически и то допуская технологические инновации полимерной химии и компрессии сигнала. Если они смогут запустить этот Q-4 через восемь месяцев, то через два года он уже устареет. Жуть какая-то, подумал Чарли, если задуматься об этом, однако я об этом думаю, хотя мне бы и не следовало этого делать.

Они выскочили из туннеля и вкатили в суетливую давку собственно города. Из своей движущейся кондиционированной пещеры он мог видеть идущих вдоль расплывчатой улицы женщин, поправляющих блузки, смазанную тяжесть зданий, такси, сгрудившиеся перед красным сигналом светофора, подобно перегревшимся животным. Углекислый газ слоился под кислородом, вдох и выдох, в себя и из себя. Он подумал о том, как Элли сможет переносить такую жару через пять – восемь лет. Еще одна причина, по которой она хочет уехать.

В ресторане, ожидая Джулию, он наблюдал, как бизнесмены и бизнесменши заканчивают ланч. Солдаты капитализма XXI века. Туфли, галстуки, улыбки. Какими богатыми и какими молодыми они выглядели! Как быстро говорили. Для них я какой-то динозавр, подумал Чарли. Седые волосы и консервативный костюм. Он вспомнил, как недооценивал иных старых пилотов в Таиланде, которые участвовали в Корейской войне, один из них даже летал в конце Второй мировой. Все они уже покойники. Такие же покойники, как сэр Генри, сообщение о смерти которого появилось этим утром в «Уолл-стрит джорнал» и «Файненшл тайме», но уже казалось прошлогодним. Бесконечно обновляющиеся новости и смена часовых поясов. Телефонные звонки и снотворное. Трудно ли было ему со всем этим справляться? Да. Нет, не то чтобы. К нему возвращался все тот же сон. А нынче он редко запоминал свои сны. Так случается, когда стареешь; твои сны по каплям утекают прочь от тебя, так же как неверная струйка мочи, которая из него сейчас вытекает, – никакого напора, всего лишь слабый прерывистый ручеек.

Джулия протолкалась через официантов – прическа деловой женщины, походка деловой женщины – женщина, всегда спешащая и никогда не опаздывающая. Но опоздавшая родить ребенка. Она так долго ждала, но сейчас ее отчаянная попытка догнать время не сработала. Она была так же высока ростом, как и он, и всегда слегка худощава, и, как ему казалось, немножко худощавей, чем нужно. В чем же причина ее страхов и опасений? Она нашла мужа и сама стала женой, и жизнь ее вошла в определенное русло. Может быть, если бы она весила на десять фунтов больше, подумал он, она смогла бы забеременеть.

– Поездка была удачной? – Она наклонилась для поцелуя.

– Слишком много китайской еды, – сказал он.

– Но хорошей китайской еды.

– Все так, самой лучшей в мире. Но если с ней переборщить, тебе начинают сниться китайские сны.

Джулия грозно улыбнулась официанту, чтобы поторопить его с меню.

– Прости меня. Я была слишком расстроена, когда мы говорили по телефону. Я как раз получила результат.

– А как Брайан все это воспринял? Она вздохнула.

– Он все понимает. Мы можем устроить суррогатную беременность, это наш запасной вариант.

– Они оплодотворят другую женщину его семенем? – спросил Чарли.

– Угу. Замечательная идея, хотя я вовсе так не думаю. – Джулия уронила салфетку на колени. – И Брайану эта идея тоже совершенно не по душе. Уж слишком много вопросов может возникнуть у ребенка. Я хочу сказать, что придется объяснять, что его биологическая мать вовсе не его настоящая мать, и потом они утверждают, что дети, родившиеся от донорской яйцеклетки, всегда испытывают странное чувство отчуждения. Потому что они все время спрашивают, почему моя мать решила отдать кому-то свою яйцеклетку или продать ее? – Джулия разгладила руками скатерть на столе, совершенно так же, как это делала Элли.

Это ее движение как бы предполагало, что люди по преимуществу существа благоразумные и на все вопросы существуют ответы. И это успокаивало. Чарли был совершенно уверен, что Джулия разыгрывала ту же пантомиму за полированными столами во время своих деловых совещаний, и с немалым эффектом. Без видимых усилий она окончила юридический факультет, вышла замуж за эго-маньяка, развелась с ним, пустилась во все тяжкие на год или даже два, встретила Брайана и без труда сделала карьеру в юридической фирме. Все на лету схватывающая, надежная, здравомыслящая и обладающая огромным запасом энергии. А ребеночка нет. – А теперь мне предстоит сделать все эти анализы, – продолжала она. – То есть они введут ДНК от яйцеклетки одной женщины в оболочку яйцеклетки другой женщины и затем оплодотворят ее. Эта женщина родит собственного ребенка, используя яйцеклетку другой женщины. Слишком поздно для меня, однако. Но эта технология только развивается. Теоретически бабушка может родить ребенка своей внучке – и даже свою собственную праправнучку. Более того, можно устроить все наоборот. Внучка может родить от оплодотворенной яйцеклетки своей бабки, и в этом случае ее бабка родит ее собственных дядьев или теток. Это просто безумие какое-то. Более того, в распоряжении имеется множество оплодотворенных яйцеклеток, готовых к использованию парами, которые прошли генетическое исследование.

– Чего-то я не понимаю.

– Скажем, у меня с Брайаном есть шесть здоровых эмбрионов, скоро возможно будет провести анализы и выбрать из них одного – с наилучшими математическими способностями, или самого лучшего бегуна, или с самой лучшей сопротивляемостью к раку кожи, да все что угодно.

– Но ведь таких методик еще нет, – сказал Чарли.

– Нет, но они на подходе.

– А ты уверена, что не хочешь еще раз попробовать?

– Еще один раз?

Он пожал плечами.

– Для меня? – спросила Джулия. – Или для тебя?

– Конечно, для тебя, моя радость.

Джулия отпила воды.

– Я уже смирилась, папа.

После того как они сделали заказ, он примирительно спросил:

– А что, если просто кого-нибудь усыновить?

– Может быть. Я не знаю. Мы достаточно вымотались. Кроме того, мне нужно вывести из организма все те лекарства, которыми меня накачали. По крайней мере, Брайану больше не придется делать мне уколы в задницу. – Она игриво улыбнулась, как бы намекая, что смешную сторону можно найти в чем угодно, если постараться. – Всякий раз, когда он всаживает в меня иглу, я говорю, чтоб высосал немножко жира.

– Ну что ты, моя дорогая, перестань, ты выглядишь прекрасно.

– Я чувствую себя старой. Я стала очень придирчива к окружающим, ты знаешь?

– А подумай, что я должен чувствовать.

Она помахала куском хлеба, зажатым в руке.

– Ох, папочка, в тебе столько энергии, тебе сносу нет. А вот о ком я беспокоюсь, так это о маме.

Это его удивило.

– Почему?

– Она боится всего на свете.

– Она хочет переехать в поселок для пенсионеров.

Но Джулия, как обычно, смотрела в корень.

– Она хочет этого для тебя. Она хочет гулять с тобой по лесу, я думаю, что это хорошая…

– Ты там была? – прервал ее он.

– Мы ездили на прошлой неделе, – призналась она, наблюдая за его реакцией. – Доехали на машине примерно за полтора часа. Там сохранилось много старых деревьев.

– Матери понравилось? – спросил он. Джулия нахмурилась из-за недогадливости.

– Она просто влюблена в это место. Она прихватила с собой все документы.

– Документы?

– Договор о покупке и все остальное.

Ему она ничего об этом не сказала.

– Я скучаю по Бену, – вдруг сказала Джулия. – Вся эта суета с ребенком не была бы такой ужасной, если бы я могла с ним поговорить.

На это он ничего не смог сказать, совсем ничего. Джулия коснулась его руки.

– Прости, папочка, мне не следовало этого касаться.

– Ничего, – сказал он неуверенно. – Это ничего.

– Я пойду пописаю и проверю мой автоответчик. – Она вытащила из сумочки телефон. – Одновременно.

Он наблюдал, как его дочь идет по ресторану. Женщина, жена, возможно, будущая мать, но уже больше не сестра. Он любил ее до боли, и тем больше, чем яснее осознавал свою потерю, потерю сына, его Бена, его мальчика, его чудесного мальчика Бена. Вот он спит в своей коляске и пускает пузыри, жадно сосет распухшие от молока груди Элли, или стоит в детской кроватке, как часовой на посту, с подгузником, наполненным дерьмом, пятьдесят девять фунтов энтузиазма в шестилетнем возрасте, с подбитым качелями глазом в семь лет, сидит в ванной и теребит свой член, словно пытается запустить мотор газонокосилки, прикуривает от кухонной плиты в десять, помогает Чарли красить ванну в двенадцать, скверно играет на тромбоне многие годы, демонстрирует Чарли, как он может сделать семьсот отжиманий, пробегает одну милю за четыре минуты двадцать восемь секунд долговязым шестнадцатилеткой, следующим летом уже работает на лесоповале в Монтане, слегка повредив себе голень бензопилой, арестован за драку в баре там же – тогда он написал им замечательное письмо, объясняющее обстоятельства его ареста, своего рода аргумент против политики Рональда Рейгана, – а затем поступил в Браун, признавшись потом Чарли, что провел большую часть первого семестра занимаясь сексом с обольстительной дочерью мексиканского дипломата и читая поэзию майя в переводах. И вот его Бен, его единственный мальчик, его плоть и кровь, его мечта, просыпается однажды с темными синяками на ногах, а кожа его так опухла, что почти трескается, под глазами пунцовые мешки. Он едва мог дышать. У него что-то с кровью, сказал один врач; лейкемия, сказал второй; медицина здесь бессильна, сказал последний, и, увы, это было правдой. И несмотря на прежний запас жизненных сил, Бен долго не продержался; его выбросило из этого мира и перенесло в какое-то другое место, каким бы оно ни было, и все это случилось пятнадцать лет назад, а кажется, это было вчера, и ни один из них, ни Элли, ни Джулия, ни Чарли, уже не были прежними.


Войдя в здание, он кивнул охраннику и пошел в сторону лифтов. «Текнетрикс» располагался на трех этажах здания на Парк-авеню. Каждый этаж был арендован на следующие четыре года за триста тысяч долларов в год. Двести служащих, занимающихся продажами и учетом, а также технический персонал осуществляли руководство над одиннадцатью тысячами других работников компании, почти все заводские рабочие, трудившиеся на Филиппинах, в Таиланде, Малайзии и Тайване за пятьдесят долларов в неделю. Офисы руководства находились на самом верхнем этаже. Там работало всего восемь человек и их помощники. Эдакое крошечное царство технократов, которым Чарли управлял как летной эскадрой. Больше людей не требовалось. Чарли все держал под контролем, но при этом предоставлял вице-президенту широкое поле деятельности. Он следил, чтобы все были настолько заняты, чтобы не оставалось времени на дрязги. По сравнению с другими компаниями «Текнетрикс» была небольшой и имела слишком краткую историю, чтобы чувствовать себя в безопасности, не слишком еще богатой, так что они не могли даже позволить себе поменять ковровое покрытие в коридоре.

Когда он вошел, Карен подняла глаза.

– Билл Макгеллен звонил.

Чарли взглянул на часы.

– Биржа только что закрылась.

– Да.

– Как же скверно все может обстоять, если биржа уже закрыта?

– Полагаю, он сам тебе об этом расскажет.

– Хорошо. Посылка из Китая прибыла?

– Еще нет.

– Большая ваза для моей жены.

Карен вежливо улыбнулась, но глаза ее говорили: «Позвони Макгеллену». Что он и сделает. Но вначале он набрал номер прямого телефона Марвина Ноффа, одного из советников по инвестициям, выпускавшего ежедневные сводки. Он усилил позиции «Текнетрикс» на рынке несколько месяцев назад, чему отчасти способствовало объявление о том, что в Шанхае строится новый завод. Чарли прослушал болтовню автоответчика, а затем набрал комбинацию биржевых символов своей компании. Тек-нет-рикс, прозвучал компьютерный голос. В соответствии – с нашей моделью – технологического роста – мы понизили статус «Текнетрикс» до неопределенной – позиции. Это изменение статуса произошло – последовало сегодняшнее число и время, три минуты после закрытия биржи. Адепты Ноффа, а их тысячи и тысячи, этих леммингов, из которых состояла биржа, с фанатичной истовостью проверяли его веб-сайт и автоответчик ежедневно. И теперь значительная их часть начнет распродавать акции компании Чарли. Макгеллен, эксперт по Нью-йоркской бирже, который курировал «Текнетрикс», выгадывал кое-какой доход на каждой покупке, и он был не из тех, кто легко поддается панике. Обычно у него было достаточно заказов на покупку, чтобы компенсировать волну заказов на продажу. Но не сейчас.

– Мистер Равич, добрый день, сэр, – сказал Макгеллен. – У меня тут около четырехсот заказов на продажу к утреннему открытию биржи.

– Насколько крупных?

– В основном мелкие, крупных всего несколько. Но если их сложить, то получается больше, чем у меня есть.

– Предоставь мне данные.

– У меня свежие заказы на продажу трехсот тысяч акций по цене на сегодняшнее закрытие – от тридцати четырех вплоть до двадцати семи. Что же касается крупных заказов на покупку, то у меня есть один старый – девять тысяч акций по двадцать шесть.

Чарли вздохнул. Компанию часто критиковали за то, что она выставляла недостаточно акций для продажи на свободном рынке, всего шестнадцать миллионов, что вело к незначительному объему купленных и проданных акций и вызывало чрезмерную уязвимость ее биржевых позиций.

– Какие у тебя предчувствия? – спросил он.

– Как только завтра в игру вступят крупные игроки, следует ожидать серьезной утери наших позиций, может быть, даже на двадцать пунктов. Рынок ведет себя очень неуверенно. Наши акции наверняка получат пинка.

– Какая цена будет на момент открытия биржи?

– Трудно сказать. Возможно, понизится на четыре пункта.

Чарли выглянул в окно и увидел, как, поднятый воздушным потоком, мимо пролетел клочок бумаги. Его акции двигались в обратном направлении. «Текнетрикс» придется отстаивать свою цену, – вещь малоприятная, – скупая свои акции на открытых торгах. До тех пор, пока у компании есть одобренный Советом директоров план по скупке акций, доведенный до всеобщего сведения, это будет законно. Он позвонил брокеру компании и велел ему отстаивать цену двадцать девять долларов за акцию.

– Это что, Нофф с вами шутки шутит?

– Да, – ответил Чарли. – Если хочешь, можешь позвонить аналитикам на верхний этаж и сказать, что наши акции завтра подешевеют, я не против.

Он тратил несколько миллионов, чтобы избежать потери сорока или пятидесяти миллионов в рыночной цене. В другое время он бы позволил цене упасть, но он не хотел, чтобы мистер Мин обнаружил внезапное падение стоимости «Текнетрикс» и начал сомневаться в целесообразности пятидесятидвухмиллионного займа. Нервные они ребята, эти китайские банкиры, слишком много жуют женьшеневого корня. Более низкая цена на акции также позволит конкурентам гораздо легче осуществить агрессивную скупку. Ему было хорошо известно, что «Манила телеком» втихую скупала акции «Текнетрикс». И все это из-за Ноффа, этого кретина, этого самозваного гуру финансовых бюллетеней, этого верхогляда, у которого нет ни поставщиков, ни заводов по всему третьему миру. Все, с чем он имеет дело, это выборка почтовых индексов для засылки промывающих мозги писем и всасывание новых биржевых паразитов в свою паразитическую структуру.

Марта Вейнрайт – седая, надежная, перешагнувшая за восьмой размер на шестьдесят фунтов и, возможно, лесбиянка, как он подозревал, – прибыла в офис, дымя сигаретой, и когда он поднял взгляд от своих бумаг, на лице ее он увидел злость. Рот был сжат, глаза смотрели обвиняюще. Он закрыл дверь.

– Марта, дай я только доберусь до своего стула, и тогда ты можешь начинать…

– Не вижу никаких причин для этого, Чарли.

– Это меня не удивляет. Объявление уже поместили?

– Да, объявление уже дали, – ответила она, сверкая глазами. – Чарли, ведь повсюду так много бездомных детей, так много брошенных детей. Почему бы не выбрать одного из них?

Чарли выдохнул.

– Резонный вопрос.

Появилась Карен с пепельницей и, увидев лицо Марты, поспешила выйти.

– Это всего лишь твое тщеславие, Чарли? – спросила она, взяв пепельницу. – Мне все это кажется тщеславием. Мужским тщеславием, должна я добавить.

Она, конечно, желала ему добра и хотела выложить все свои аргументы, чтобы он лучше понял самого себя.

– Послушай, моя дочь бесплодна.

Она раздраженно покачала головой, выдувая на него дым.

– Твоя дочь может взять приемного ребенка.

– Я знаю.

– Тебе этого мало? Ты не будешь испытывать к ребенку теплых чувств?

– Конечно же буду, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы жизнь его была как можно лучше.

– Ты хочешь большего?

– Да.

– Собственное потомство?

– Да, Марта.

Она встала. Он слышал ее дыхание с присвистом.

– Все в твоих намерениях тщеславие, страх и слабость. Никакой любви. Женщина нашла бы другой выход из ситуации.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

– Думаю, что подобная ситуация вообще не для женщины. В пятьдесят восемь лет она уже не может иметь детей. Понимаешь, я могу размножаться, Марта. А ты не можешь.

– То, что ты говоришь, безнравственно.

– Безнравственно рождение человека? Желание создать для его матери необходимые условия, чтобы вырастить малыша?

– Правильнее потратить деньги на тех, кто уже родился.

– Ты адвокат по недвижимости, Марта. Ты помогаешь людям распорядиться своим богатством. И ты говоришь, что я совершаю ошибку, делая вложения в новую жизнь?

– Я говорю как твой советник, поскольку нахожу эту идею безрассудной.

– На каком основании?

– На эмоциональном, – она затушила сигарету. – Будет плохо для всех, Чарли. Черт побери!

Для матери, для ребенка и, возможно, для Элли и твоей дочери, если они когда-нибудь узнают.

– Мать сможет найти хорошего мужа. Я буду оплачивать все расходы на ребенка. Ребенок сможет…

– Ребенок будет скучать по тебе всю жизнь! – прервала Марта, покраснев. – Ребенок захочет узнать, кто ты такой! Когда ему исполнится четыре, он захочет…

Надо ее успокоить, подумал Чарли. Притвориться, что почти с ней соГлассн. Он пару раз усердно кивнул, будто взвешивал ее соображения.

– Если я все же решусь, – спросил он тихо, – займешься ли ты этим? Я имею в виду: поможешь ли ты мне оформить условия договора и побеседовать с женщинами?

Она быстро подошла к его столу и взглянула на разложенные там бумаги.

– Да, Чарли. Да, черт возьми. Я это для тебя сделаю.

– Хорошо.

Она посмотрела на него.

– При одном условии.

– Каком?

– Ты скажешь Элли.

А вот этого как раз он делать не собирался.

– О, – произнес он, – можешь быть уверена.


В семь он вылез из такси, по старой пилотской привычке кинул оценивающий взгляд на небо – но единственным парящим там объектом была безумная улыбка Келли-швейцара, готового замучить Чарли своими услугами. Каждый день Келли улыбался, будто проснулся только для того, чтобы улыбнуться единственному существу на свете, которому стоило подарить улыбку, – Чарльзу Равичу, его большущему другу, а вовсе не человеку, который вручает ему триста баксов каждое Рождество, как это было заведено в их доме. Обычай никто не нарушал, себе дороже – снизилось бы качество обслуживания жильцов, обслуживающий персонал затаил бы обиду. Чарли всегда платил, вкладывая деньги в голубой хрустящий конверт «Текнетрикс».

Келли, улыбаясь во весь рот, широко распахнул обитую медью дверь многоквартирного дома. Чарли еле кивнул ему, проковылял в вестибюль и вскоре оказался перед Лайонелом, ночным лифтером лет семидесяти, который не растрачивал энергию на приветствия или демонстрацию манер, а концентрировал свои истощенные духовные силы на медной рукоятке, с помощью которой он с безупречной точностью поднимал, опускал и тормозил лифт. Эта рукоятка напоминала дроссель на старом тренировочном самолете «Т-37», на котором Чарли первый раз летал в 1962 году. Двигаясь вверх, Лайонел всегда сообщал лифту максимальное ускорение, чтобы тот набрал достаточную скорость, и в нужный момент брал рукоятку на себя, так что лифт добирался до нужного этажа уже по инерции. Все это Лайонел проделывал, не изменяя выражения лица, на котором была написана абсолютная сосредоточенность, казалось, что он при этом даже не дышал. После он спускался в клети лифта один. Когда Чарли его благодарил, он не выказывал никакой реакции. Только морщил складки кожи на лбу. Казалось, что точно так же он отреагировал бы на разбросанные перед ним алмазы по полу или молодую женщину с задранным платьем. Словом, Лайонел был как бы умерщвлен своей службой. И вот парадокс – его бесчувственность передавалась Чарли. Каждый раз, когда Лайонел открывал свою клеть, эмоции Чарли каким-то образом притуплялись. Он и сам хотел бы заставить лифт двигаться вверх, с нежностью прислушиваясь к его механическим вибрациям, и даже, может, остановить кабину чуть ниже уровня, а потом подать вверх и чуть вниз, чтобы идеально зафиксировать ее положение. Но у него никогда не было такой возможности и никогда не будет.

Как ни странно, Элли дома не было. Где она могла быть в этот час? Старая смешная курица, его жена. Джулия права. Она стала бояться всего на свете, гораздо больше, чем в прошлом. Он совершенно не знает, чем она теперь живет. С сексом у них было все в порядке. Конечно, не так, как раньше. Все знакомо, как старый башмак. Просто краткое соитие. Привычка и полузабытые воспоминания. Иногда его член работал нормально, иногда нет: чувствовал себя слишком усталым или слишком уж болела спина (иногда он посещал сеансы лечебной физкультуры и физиотерапии). К тому же ему нельзя было прибегать к виагре, поскольку он принимал таблетки от давления. Словом, прогнил насквозь. Элли всегда проявляла терпение. И он любил ее. Правда, это не мешало ему не все доверять Элли. Скажем, она не знала (и никогда не узнает) про те восемь миллионов! Восемь миллионов долларов были его большим секретом – большим, чем любовница, но меньшим, чем серьезная болезнь. Ему нужна была тайна, каждому нужна тайна. Он бродил по квартире, не включая света, комнату наполняли блики и мерцание городских огней. Взгляни на это, гласила записка Элли на столе в гостиной. Брошюра о поселке для пенсионеров в Нью-Джерси. Брошюра отдавала глянцевой роскошью порнографических изданий. Счастливые пожилые парочки гордо стояли напротив своих «традиционных особняков», дорогих, безвкусных, однообразных коробок, обитых виниловыми панелями и лупящихся окнами непомерных размеров. Вот они в небрежных позах возлежат вокруг бассейна олимпийского размера. А вот катят по сочной зелени всех шестнадцати площадок для гольфа. МЫ ВАС ИЗБАЛУЕМ. МЫ ОКРУЖИМ ВАС ЗАБОТОЙ. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ В ВИСТА-ДЕЛЬ-МАР. Вот уж действительно, здесь тебя забалуют, а потом прямиком в могилу: «Мы хотим обеспечить вас всеми возможными удобствами. Вас ожидает беззаботная жизнь в наших кондоминиумах. Четырехзвездочный ресторан, поле для гольфа, где не стыдно проводить чемпионаты, и обслуживающий персонал, состоящий из профессионалов по уходу за пожилыми людьми, который круглосуточно в вашем распоряжении».

Он несколько раз пролистал брошюру, заинтригованный. Чтобы вступить в это братство, нужно было потратить серьезные деньги – четверть миллиона первичный взнос, плюс ежегодные взносы за членство в клубе, плюс плата за пользование бассейном, и прочее, тому подобное. Большой поселок, каждый дом стоит побольше миллиона. Все продумано. Групповые поездки в Москву, теннисные уроки, собачьи площадки, электрики по вызову, водопроводчик, уход за садом и газоном, компьютерные классы, стеклодувная мастерская, бальные танцы. А не запрятали ли они где-нибудь стыдливо небольшой морг? Целая страница была посвящена описанию «обеспечения безопасности» – своего рода подмигивающее обещание того, что машины, наполненные молодыми развеселыми чернокожими из Ньюарка и Джерси-сити, совершающими увеселительные автомобильные прогулки, никогда и нипочем здесь не появятся. Ну а если это случится? Вероятность ничтожна, но защитники Виста-дель-Мар, как утверждалось в тексте, являются «опытными профессионалами по обеспечению безопасности». Далее дается кодовое название копов на пенсии, водящих дружбу с местной полицией и, таким образом, способных безнаказанно измордовать любого незваного гостя. Очень безопасное место. Настолько безопасное, что туда можно отправиться, чтобы умереть.

Он услышал, как Элли вставляет ключ в замок, потом раздался звук шлепающихся на кухонную стойку свертков. Он опять вернулся к брошюре. Что-то во всем этом было не так. Женщины выглядели слишком уж стройными в цельных купальниках; он не заметил ни паутины варикозных вен, ни целлюлитной апельсиновой корки, обезображивающей бедра, ни выпирающих вторых грудей под мышками; мужчины смотрелись бойкими живчиками со стройными талиями, неправдоподобно густой шевелюрой седых волос (словно у турок), никаких кожных складок, свисающих с колен. Никаких там впалых щек, отвисших ушей, никаких полусогнутых ног и согбенных спин, – ничего подобного! Это были модели, самодовольные сорокалетние мужчины и женщины, разряженные в эксцентричные кардиганы и шорты по колено, с тронутыми сединой волосами. А впрочем, ну их всех к чертовой матери.

– Это отвратительно, Элли, – отозвался он, – мне все в твоей затее противно. – Он схватил брошюру и пошел в гостиную.

Элли вносила серебряный поднос с сыром и крекерами.

– Я знаю, но давай все же подумаем.

Перед ним стояла его жена, привлекательная пятидесятисемилетняя женщина со все еще ладными бедрами, аппетитной грудью, ясными глазами и изящными лодыжками, которая хочет упечь их в какой-то безнадежный бункер.

– А я не желаю про это думать, – сказал он после длинной паузы.

Она аккуратно поставила поднос.

– Нам нужно составить план.

– Что и для чего мы должны планировать?

Элии провела по своему голубому свитеру ладонями.

– То время, когда мы переедем из города. Она скрылась в кухне и вернулась со стаканом молока и его пилюлями – от давления, холестерина, осенней аллергии, заменителем тестостерона и витаминами.

Он покорно проглотил пилюли и взмахнул брошюрой.

– Ты заметила, что у них там собственный морг?

– Я этого не заметила.

– Уверяю тебя, он там есть. Разве не привлекательно смотрится забальзамированное тело на складном стуле напротив поля для гольфа? Нет?

– Оставь эти дурацкие шутки.

Он присел.

– Кроме того, там имеется волшебный источник, полный зубных протезов и слуховых аппаратов.

– Что-то ты слишком разошелся.

Она прошла на кухню.

– Почему бы нам вместо этого не переехать в Гонконг? Я буду целыми днями глазеть на корабли. Запихивать в рот таблетки палочками для еды.

Элли вернулась со столовым серебром.

– Лучше переехать в Гонконг?

– Да уж лучше туда, чем в Виста-дель-Муэрте.

– Виста-дель-Мар. – Она положила на стол его нож и вилку зубцами вверх.

– Там океаном даже не пахнет! – воскликнул Чарли.

Элли проигнорировала его замечание.

– Там есть все, что нам когда-нибудь может понадобиться, – сказала она.

– Ради бога, Элли, у тебя есть все, что тебе нужно. Прямо здесь. Швейцар, гинеколог, химчистка, плаксивые подруги, с которыми ты обсуждаешь их потрясающие трагедии.

Элли потерла пальцем стол.

– О Чарли, город уже не тот, что был раньше, – произнесла она тихо. – Все разваливается на части.

– Город разваливается на части уже двести лет.

Она посмотрела на него.

– Знаю, но никогда еще старость так близко не подступала. Мы почти старики, Чарли.

– Кто почти старик?

– Никто, Чарли, – огрызнулась она. – Барбара Холмс говорит, что у ее мужа внезапно начался рассеянный склероз в прошлом месяце. Заснул – и проснулся с ним! А Салли Ахинклосс с верхнего этажа в инвалидном кресле – и относится к этому просто героически, а недавно я узнала, что рак простаты у Билла дал метастазы.

– Да, – выдохнул Чарли, – старина Билл делает инъекции в член, чтобы вызвать эрекцию. Вот что я называю героизмом, если хочешь знать мое мнение.

– Перестань! – воскликнула Элли. – Ты не хочешь серьезно все обсудить.

– Нет.

Она бросила взгляд на стол, вспомнила о чем-то и вернулась в кухню. Он проглядел почту.

– А вот китайцы работают, пока копыта не отбросят, это тебе известно?

– Правда, я тебя совсем не понимаю, – отозвалась она.

– Очень даже понимаешь. Просто у нас разногласия.

– Ну и при чем тут китайцы? – спросила она в неподдельном раздражении. – Ты просто одержим китайцами.

А почему бы и нет? Китайцы пытались скопировать американский истребитель «F-18», нелегально приобретая устаревшие модели и запасные части в попытке освоить его производство. Они украли американскую ядерную технологию, так что запросто смогут подорвать Тайвань после того, как его купят. Они построили самые высокие в мире здания. Они поняли капитализм лучше, чем американцы, потому что для них он был в новинку, и полюбили его как новую игрушку.

– Я сказала, что ты одержим Китаем.

Он надкусил крекер.

– Я тебя слышу, Элли. И слух у меня еще достаточно острый.

– Ты думаешь, что китайцы знают что-то, чего мы не знаем?

– Да.

Она вернулась с его выпивкой. – Что?

– Они знают, какое время на дворе.

– Дорогой, – она посмотрела на него умоляюще, – может, это и так, но меня больше тревожит, где мы будем жить в течение следующих десяти лет.

Конечно. Он взял ее руку и поднес к губам.

– Да перестань ты обо мне беспокоиться, – сказал он. – Знаешь, я видел, как человек умер в Гонконге от сердечного приступа. Я пытался ему помочь, но было уже поздно. Давненько не видел, как кто-то умирает…

Только в снах, которые время от времени к нему возвращались, – деревенские жители, и буйвол, дымящиеся обломки грузовиков, взлетающие на пятьдесят футов в воздух, – древняя и уже почти забытая история.

– Может быть, нам следует вернуться к разговору после обеда?

Он отхлебнул из бокала. Что-то не то.

– А о чем тут, собственно, говорить? – поддразнил он ее. – Что я соГлассн? Что я разделяю твое мнение?

– Ну, на это я вовсе не надеюсь.

Сдаваться она не собиралась. Он протянул к ней руку.

– Поди-ка сюда.

Она настороженно улыбнулась.

– Ну нет.

– Да будет тебе, ведь я твой старый дружок. Ты разве забыла?

– Я тебя насквозь вижу.

Однако подошла поближе к его стулу. Он притянул ее к себе.

– Тебе бы выйти замуж за какого-нибудь добряка.

Она с отвращением покачала головой.

– Не нужен мне никакой добряк и никогда не был нужен.

Он прижал ее к себе и обнял. Ее зад, дряблый и жирный, по-прежнему ему нравился.

– Доброта – качество долговременное. Ты можешь думать, что тебе не нужен добрый мужчина, но минует тридцать лет, прожитых с нехорошим человеком, и ты начинаешь понимать, что добрый и покладистый устроил бы тебя гораздо больше. А все остальные качества сходят на нет. – Он яростно потрепал ее по заду. – Но доброта? Нет, доброта непреходяща.

– Ну будет тебе.

И тут же позволила ему себя поцеловать.

– Вот в чем твоя ошибка, – прошептал он в ее маленькое розовое ухо, – ты вышла замуж за дрянного человека. Ошибка, которую совершают многие женщины, даже умные. Очень им нравятся всякие подонки.

– Ну, уж ты-то не из таких.

На лице ее было счастливое выражение. Глаза закрыты. Он положил ладонь между ее ног.

– Можно считать, что я в игре?

Она открыла глаза.

– А тебе хочется поиграть?

– К этому я всегда готов.

Она поразмышляла секунду.

– Хорошо.

– Сейчас?

– После обеда.


Через два часа Элли лежала под одеялом.

– Балкон или партер? – спросил он.

– Оставайся сверху.

Она притянула его за руки. Несмотря на эстрогенные пилюли, у нее все еще были проблемы со смазкой, она окунула пальцы в небольшую баночку вазелина, которую хранила на ночном столике, и умастила себя и его.

– У меня руки холодные, – сказала она.

– Это ничего.

Он не эякулировал уже две недели.

– Давай начинай, – сказала она.

Он вжался в нее, и она начала мягко стимулировать себя пальцами, губы приоткрыты, веки трепещут. Он считал толчки. Обычно где-то на сорок пятом Элли достигала первого оргазма, потом – на пятнадцатом или двадцатом и еще раз после десяти. Очень надежная у него жена, по крайней мере в постели. На двадцать третьем он приостановился. Двадцать три? Что означало двадцать три? Процент рыночной стоимости «Манила телеком»? Что-то вроде этого. Может быть, руководство «МТ» вело разговоры с Марвином Ноффом, поливая грязью «Текнетрикс», в попытках…

– Не останавливайся, – выдохнула Элли, – еще рано.

Он продолжил, кровь стучала у него в ушах. На сорок четвертом Элли подняла подбородок, вскрикнула и забарабанила ладонью по его груди.

– Продолжай, – прошептал он, – дрова разгорелись.

Элли вздохнула и снова принялась за дело. Она нежно вскрикнула и потянулась к нему.

– Сейчас, – скомандовала она. Но, вжавшись в нее, он почувствовал, как эрекция ослабевает.

– Хочешь, чтобы я подняла ноги? – спросила Элли в темноте.

– Давай попробуй.

Она подняла колени, придерживая их руками, прием, к которому она начала прибегать, перешагнув свое сорокалетие. И он попробовал опять, но ничего не выходило. Она почувствовала.

– Хочешь, я тебе помогу?

Он выдохнул. Похоже, затея будет бесполезной.

– Я выдохся, – сказал он, откатываясь от нее. Она потрепала его по спине.

– Всего лишь смена часовых поясов.

– Может быть.

Интересно, как скоро он начнет получать ответы на свое объявление.

– Ты думаешь о «Маниле телеком»?

– Мне нужно наладить производство на заводе.

– Ты справишься.

– Наш график допускает некоторые задержки, но не слишком длительные.

Она держала его член в руке, потирая его большим пальцем, на манер шанхайских менял, ласкающих пачки долларовых купюр. Восемь миллионов вместо эрекции. Логично, подумал он.

– Дорогой?

Своей обязательностью Элли наводила на него тоску, и он переложил ее руку себе на грудь.

Они лежали в темноте до тех пор, пока он не услышал, что ее дыхание выровнялось. Он жил по китайскому времени, и спать ему совершенно не хотелось, ни капельки. Через несколько минут Чарли поднялся и отправился из спальни в кабинет. Он стоял у окна и смотрел, как такси скользят через Централ-парк. Он попросит Джейн перевести все доходы от биржевой сделки с «ИТ» на свой личный счет в «Сити-банке». Нет никакой нужды смешивать эту сумму с его другими инвестициями. Он может попросить Теда Фулмана, своего личного банкира, отделить половину этих денег для уплаты налогов. Не позволяй мне прикоснуться к этим деньгам, Тед. Денег достаточно, куча денег. После его смерти Элли сможет жить до ста сорока, если захочет. И все равно останутся еще миллионы благодаря акциям «Текнетрикс», которые вначале продавались за смешные два пятьдесят за штуку, а теперь, шестнадцать лет спустя, их цена достигла ста пятидесяти четырех долларов, даже без поправки на раздел акций. Джулия тоже была обеспечена – Марта Вейнрайт подготовила все необходимые документы согласно его распоряжениям. Впрочем, деньги сэра Генри погоды для Чарли не делали; он мог бы обратить их в наличные и раздать при желании на автовокзале в Порт-Ауторити, и жизнь его не изменилась бы; эта сумма могла пройти через его руки в цепи бесконечных трансакций. Сердечный приступ гонконгского миллионера превратится в распыленное на атомы состояние, в засаленные купюры, переходящие из рук в руки в Манхэттене, которые в будущем снова соберутся воедино.

Как странно быть таким богатым и как это приятно! Он никогда такого не ожидал. На стене рядом со старыми фотографиями Чарли, на одной из которых он стоит неестественно прямо рядом с министром обороны и самим Никсоном, возле орденов (Серебряной Звезды, Летного Креста и Пурпурного Сердца) висела в рамке майка ВВС, которая была на нем в момент освобождения из плена, – изорванная, сгнившая, пропитанная кровью. Это полковник на филиппинской военно-воздушной базе Кларк, куда Чарли переправили на самолете через десять часов после того, как его нашли, приказал привезти майку пилота из госпиталя и прикрепить с медной табличкой. На ней – даты захвата в плен и освобождения. С тех пор почти все в его жизни изменилось – Элли, Бен, «Текнетрикс», Китай, то, как мужчины и женщины производили на свет детей, – только майка попрежнему оставалась серой тряпкой, заляпанной ржавыми пятнами.

После своего спасения он провалялся по госпиталям десять месяцев. Как для бывшего военнопленного для него всегда было место в ВВС, до тех пор, пока он этого хотел. Ему даже присвоили подполковника. О таких, как он, заботились по-настоящему. И вероятность того, что эта забота тебе понадобится, была очень высока. Чарли не мог толком ходить и сидеть, не мог даже приподнять детей и поиграть с ними, не мог смотреть телевизор – начиналась головная боль… Боль в шее, плечах, спине, руках, левой ладони, простреленной пулей, которая задела еще и яичко. Левая нога, оба колена, обе лодыжки… Он заразился всевозможными болезнями, находясь в плену, ему очень повезло, что от одного этого он не преставился, – глисты в кишечнике, грибок в анусе, инфекция в ушах. Усохшие суставы, потеря костной ткани, поврежденные нервы. Головокружение, паралич, онемение, ограниченная подвижность подколенных сухожилий левой ноги; повреждение роножной мышцы, постоянная болевая чувствительность при сгибе стопы, сжатие фронтального теменного выступа, полная атрофия порванных капсулярных связок правого плеча и т. д.

После первых операций его подняли в воздух на «А-10», зеленом самолете-буйволе, просто чтобы он вновь вкусил ощущение полета. Но его позвоночник больше не мог выдерживать перегрузок. Он чувствовал себя слабым и неуверенным, более того – авантюристом. «Вытащите меня отсюда. Я сейчас разобью эту машину!» – кричал Чарли. Они пробовали три раза, один раз с болеутоляющими, что нарушало инструкцию. Не сработало. Ему трудно было даже забраться в пилотское кресло. Так что о полетах на реактивном истребителе предстояло забыть навсегда. Когда начальству становится это известно, тебя списывают. Ты уже не можешь тренировать других пилотов, хотя приобрел опыт на собственной шкуре. На вооружение поступали все новые самолеты – «F-14», «F-16», «F-18». Оснащенные сложнейшей навигационной электроникой. Визорной приборной панелью; более сложным тактическим оружием, усовершенствованный вариант которого был позже использован при разгроме армии Саддама в Кувейте, а еще позже в сражении с двумя сотнями сербских танков. В общем, к 1976 году стало ясно, что Чарли выбыл из игры.

Тогда они жили в Вирджинии, где он занимался бумажной работой в SAC в Ленгли. Бен и Джулия – почти подростки. Его зарплата – двадцать одна тысяча в год. Он ездил на старом «бьюике», который купил из-за мягкого хода, что было важно для его спины. Год выдался скверным по всем статьям. В тот год он не спал с женой, ни разу. Поврежденные нервы и спайки держали его спину в тисках. Невозможно было двигать бедрами, ноги все еще оставались слабыми. Элли пробовала сидя, но ему это не очень нравилось. Она перепробовала и другие позы, но казалось, что ею руководит чувство долга, и это раздражало.

Чарли был не единственным, в ком ВВС больше не нуждались. Талантливые, трудолюбивые и умные. Он познакомился с двумя из них, Мерлем Соколовым и Гарольдом Колем, оба вышли в отставку после Вьетнама подобно Чарли. Они вели беседы, мечтали, хлестали дешевое пиво и наконец пришли к заключению, что могут доверить друг другу свои судьбы. У каждого из них были дети и озабоченная жена. И каждый из них нуждался в удаче. Они решили использовать замаячившие тогда перемены: во-первых, в связи с массивными исследованиями и разработками в военно-промышленном комплексе и космических программах дело двигалось к развитию компьютеров и системы телекоммуникаций; во-вторых, предсказывались демографические сдвиги в Америке, что сулило увеличение потребительского рынка наиболее платежеспособного населения; в-третьих, американцы стали переезжать из городов в новые пригороды, следовательно, впереди приток инвестиций в телекоммуникационное оборудование. Задача была в том, чтобы вовремя оседлать волну и позволить ей вынести тебя вперед.

У каждого из них были разные таланты. Соколов, отличавшийся безупречным вкусом, был прирожденным торговцем со скромным первоначальным капиталом. Гарольд, угрюмый гений, разбирался в транзисторах и реле и изучал технологию производства микрочипов. Чарли от природы был наделен организаторскими и лидерскими способностями. Он заложил основы их корпоративной структуры и приступил к найму сотрудников. Провел переговоры по аренде офиса, заключил первые договоры с поставщиками и ездил в командировки на Дальний Восток, чтобы найти субподрядчиков.

Каждый из них искал себе помощника, похожего на него самого в молодости. Гарольд выбирал молодых нелюдимых технарей, которые ценили его за то, что он не интересовался их социальным положением. Соколов использовал одного ушлого торговца за другим, выжимая из них все соки и позволяя чрезмерные траты на угощение и развлечение клиентов. А Чарли? Чарли нанимал ломовых лошадей. Единственное, в чем они не соглашались, так это в выборе штаб-квартиры для своей компании. Чарли хотел остаться в Вирджинии, где издержки были бы поменьше, но Соколов настаивал на том, чтобы перебраться в Нью-Йорк и арендовать недорогой офис – для солидности. Дело в том, что у Соколова в Нью-Йорке была подружка, а они нуждались в нем больше, чем он в них. Он мог бы переехать в Нью-Йорк и продавать там все что угодно, – машины, рекламу, квартиры. Элли сказала Чарли, что нужно ехать. Они обосновались в убогих офисах на Нижней Пятой авеню и за пять лет не заработали ни гроша.

Инвесторы их компании, четыре кардиохирурга, ушедших на пенсию, но еще практикующих, хотели вывести из тени свои капиталы. Соколову и Чарли удалось уговорить их вложить дополнительные деньги, но это привело к тому, что процент акций компании, которыми совместно владела троица, упал до десяти. Тогда врачи выдвинули условием для дальнейших инвестиций подписание пятилетнего контракта. По их мнению, Чарли, работавший как вол, был необходим для роста компании. В отношении Соколова и Гарольда врачи не выдвинули никаких требований; они принудительно подняли статус Чарли: или он всем заправляет, или спектакль заканчивается. Соколов и Гарольд все понимали. Тот факт, что Чарли был выделен из всей троицы, компенсировался тем, что они начали делать какие-то деньги, а через год-два совсем немалые. Однако Гарольд покончил жизнь самоубийством. Чарли так никогда и не понял, почему он это сделал. Соколов предложил Чарли выкупить его долю. Он решил заняться бизнесом по продаже недвижимости, предвидя на этом рынке бум. Чарли, таким образом, увеличил собственную долю в компании до семи процентов. Хирурги, каждый из которых приближался к возрасту, когда подводятся жизненные итоги, хотели, чтобы компания выставила свои акции на публичные торги, тогда бы они превратили свою долю в наличные. Чарли не имел представления о том, как осуществлять ПАПП (предоставление акций для публичной продажи), но его старички наняли разбитного панка из конторы Голдмана Закса, который произвел аудит всех финансов компании.

– Ты уверен, что не ошибся? – спросил Чарли.

– Уверен, – паренек равнодушно пожал плечами. – Ваша компания стоит восемьдесят миллионов долларов.

Чтобы отметить приближающуюся удачу, Чарли поселил своего отца в «Пьер-отеле» и пригласил его на обед. Теперь он мог послать Джулию учиться на юридический факультет дорогого университета, купить Элли престижную квартиру, записаться в гольф-клуб. Но его старый отец не слушал, ибо для него уже пришло время подведения итогов. Он уже толком не мог держать ложку и расплескивал суп. Его уши заросли волосами, а под глазами висели красные мешки, пиджак был велик; он устал, скучал по жене, десять лет как умершей. Человек был старым, изношенным работой, Нью-Йорк пугал его, и он был смущен пышностью отеля. «Чарли… я что-то не могу понять». Оставшееся время ему пришлось выслушивать жалобы отца на желудок, пищеварение, спазмы в кишечнике. Как оказалось, у отца были все основания беспокоиться, так как через два месяца его желудочно-кишечный тракт перестал функционировать. А без этого человек жить не может. И отец Чарли скончался. Смерть, она всегда за спиной. Отняла у него мать и отца, отняла сына, эмбрионы у Джулии. Отняла Лэрри, его напарника. И Гарольда Коля тоже. Может быть, то, что у него нет внуков, – наказание за совершенные им убийства. Сколько их было? Его никто не спрашивал, и он никому не говорил. Но знал число, подсчитал однажды. Их учили не делать этого, но однажды он просмотрел все отчеты о полетах и вывел приблизительное число. Это оказалось ужасным. Он приговорен помнить его до конца своих дней. Господи, прости меня. Элли права, я скоро состарюсь. Дай мне еще одного ребенка. Измени движение времени, Господи.


Безутешный, он бродил по темной квартире, поглядывая на освещенные окна зданий напротив. Он вспомнил кошмар, который испытал предыдущей ночью во время перелета из Гонконга.

Чарли подложил под шею надувную подушку, когда в салоне притушили огни, надел повязку на глаза, сбросил ботинки, принял маленькую голубую капсулу, разложил сиденье и глубоко заснул. Но через несколько часов он внезапно проснулся, почувствовав, что подушка стальным обручем сдавила шею, а повязка на глазах превратилась в тяжелую ладонь. Он встал, не вполне понимая зачем, и медленно пошел в носках по салону широкофюзеляжного «Боинга-767». Спина немного побаливала, он касался руками кресел, минуя ряд за рядом спящих пассажиров. Они невольно интимно касались друг друга, отяжелевшие, неподвижные, словно мертвые. Он беззвучно скользил, наблюдая их расслабленные лица с открытыми ртами. В служебном помещении в хвосте самолета он ожидал встретить болтающих и хлопочущих стюардесс, а возможно, пассажиров, стоящих в очереди в уборную, но там никого не оказалось. Стюардессы спали в креслах. У них были ярко накрашенные, как у манекенов, лица, аккуратно зачесанные назад волосы с заколками. Чарли взглянул на компьютерную графику на экране, показывающую координаты самолета, скорость хвостового ветра и скорость по отношению к земле – шестьсот девять миль, это он запомнил – и расчетное время прибытия. Все они прилетят в Нью-Йорк на следующий день. Эта скорость представлялась ему ничтожно малой (частенько он летал в два раза быстрей), если, конечно, сравнить ее с тем, как несется вперед время, дразня и издеваясь. Шестьсот миль в час, по сравнению с его скоростью, были смехотворны, жалкой скоростью, стоянием на месте, собственно, движением обратно.

Восточная Четвертая улица, 215 Манхэттен

9 сентября 1999 года

Начальник тюрьмы солгал. Бумажка, которой он размахивал у нее перед носом, была всего лишь трюком. Ее не выпустили, ее всего лишь перевели в Рикерс-Айленд – в то же самое место, где она начинала свой срок, самое большое исправительное заведение в мире, находившееся вверх по реке от Манхэттена. Замок обреченных, склеп проклятых. Колода преступных лиц, которую тасовали каждый день. Женская тюрьма, официально именовавшаяся Центром Розы М. Сингер, была известна как Дом Розы, или Лесбийский остров. Женщины, которых только что арестовали, страдали от наркотических ломок или рыдали о своих детях. Те, кто нуждался в дозе, время от времени блевали или сидели, раскачиваясь взад-вперед, потея, хныкая, пожевывая нижнюю губу. Кристина держалась особняком, кому-то, правда, сказала мертвым голосом, что четыре года отбыла в Бедфорде, куда сажают только за серьезные преступления.

Письмо, сообщавшее об ее освобождении, было хитрой уловкой. Дело в том, что окружной прокурор Манхэттена никого не отпускал просто так из тюрьмы, если, конечно, не случалось нечто из ряда вон выходящее. Кристина не сомневалась: это Тони Вердуччи решил вытащить ее на волю. Но при чем тут прокурор Манхэттена? Ведь они допрашивали ее два дня подряд, даже угрожали, что займутся ее матерью, однако она ничего не сказала ни о Рике, ни о Тони, ни о других, и потому ей быстренько влепили приговор. Но если письмо ничего не стоит, то какая цель у начальника тюрьмы? Что она такого натворила? Это не могло быть из-за истории с Мягким Ти, потому что время не сходилось. Письмо было заготовлено еще до того, как она ввалилась в кабинет начальника. И никто, кроме самого Мягкого Ти, не знал о случившемся до ее прихода. Сегодня она попробует позвонить своему адвокату, миссис Бертоли, своему продажному, дешевому и незаинтересованному адвокату, чтобы выяснить, что происходит; но шансы, что она сможет до нее добраться, были ничтожны. А если ей все же удастся дозвониться, то миссис Бертоли захочет знать, как будут оплачиваться ее услуги, и на этот вопрос у Кристины не было ответа.

Яичница из порошка и разбавленный водой апельсиновый сок, то, что в Рикерс называли завтраком, будут поданы примерно через час. В коридоре женщины болтали, клянчили сигареты, спорили. Она припомнила ту особую атмосферу, которая создавалась их страхами, по первому месяцу своего заключения. Кристина страдала от головных болей и цистита, скрипела зубами по ночам, у нее начался опоясывающий лишай. Только попав в Бедфорд-Хиллз, она наконец-то смирилась с ситуацией, поверила в нее. Бедфорд-Хиллз с устоявшимся населением, иерархией среди заключенных представлял собой законченную цивилизацию по сравнению с Домом Розы. Многие женщины провели здесь десятилетия и даже больше. Они научились извлекать из своей ситуации все что можно и даже пытались заниматься самоусовершенствованием и улучшением своего быта. Некоторые демонстрировали лидерские качества и стремились к стабильности. Вряд ли можно было назвать это городом на холме, но, в общем, система работала. Даже умирая можно немножко пожить. Ей было трудно поверить, что она снова в Рикерс, что она упала еще ниже. От одной этой мысли становилось тошно. Я просто заключенная великого штата Нью-Йорк, думала она. С пластиковым мешком с дешевыми тряпками и тремя сотнями долларов в конверте, которые, возможно, уже украдены. Я нигде и никто.

Она лежала в кровати, перебирая в уме, кто хотел бы ее освобождения, а кто нет. Рик и ее мать, само собой, ждут, когда она покинет тюрьму. Начальник тюрьмы и детективы, арестовавшие ее, не горят желанием ее отпустить. Тут все просто Ну а Тони Вердуччи – в чем его выгода в данном случае? Это выяснить потруднее. Все зависело от того, что ему известно про ту последнюю «работу». Нашел ли он исчезнувшие коробки? С тех пор прошли долгие четыре года.

Когда-то Тони ею очень заинтересовался. Правильнее сказать, не ею как девушкой, а ее искусством планировать аферы. Что она делала для Рика. За четыре месяца до ареста Кристины от Тони Вердуччи пришло известие, что он желает ее видеть, и Рик сказал, что у нее нет выбора: если

Тони желает с тобой поговорить, никуда не денешься. Она потратила целое утро, выбирая, что бы надеть на встречу с главарем мафии, и наконец решила, что ей следует выглядеть настолько глупо и молодо, насколько возможно. Заставлю его думать, что я всего лишь простушка, решила она. Надела джинсы, топик и, словно школьница, нанесла толстый слой косметики, надеясь, что это расхолодит Тони. Он прислал свой автомобиль в Виллидж, и, сама не веря тому, что на это решилась, она поспешила к открытой дверце машины. Шея водителя была покрыта фурункулами, его лица она так и не разглядела, только услышала, как он хрюкнул часом позже, когда, миновав ворота, машина вкатила на дорожку к дому на Лонг-Айленде. Миниатюрная старушка-итальянка провела ее на веранду, где Тони Вердуччи сидел в цветастой рубашке, тихонько посапывая, держа во рту незажженную сигару и смотря по телевизору с выключенным звуком кулинарное шоу.

– Я только хочу, чтобы ты меня выслушала, Кристина, – сказал он мягко. – Просто послушай, что я тебе скажу, перед тем как дать ответ. – Он внимательно посмотрел на нее, челюсть и нижние зубы выдавались вперед, словно ящик кассового аппарата. – Прежде всего, я знаю, что этот Рик – придурок гребаный, я с ним только из-за его брата, у нас совместный маленький бизнес. Но если вдруг Рик будет тебя доставать, ты дай мне знать. Да? Нет? Ну хорошо, ладно, ты мне нравишься. И, похоже, от тебя будет толк, ты можешь нам помочь. Видно, что ты не работаешь на кого-нибудь вроде меня. Ты выглядишь как просто чья-то подружка. Тебе надо знать, что я руковожу серьезным делом. Ты все еще со мной? Далее, интересы мои самые разнообразные. Всякие там… Погоди, хочешь чая со льдом? Принеси ей чая со льдом и вот этих маленьких пирожных. Ну, тех, вкусных. Хорошо, итак, старший брат Рика, Пол, мне слегка помогает в работе, он говорит, что у тебя редкий талант – ты здорово сечешь в цифрах. Рассказал мне о том фокусе, который ты показала на его лодке. Хорошие люди нам нужны. Умные люди, а не пентюхи в лакированных ботинках, таких у нас навалом, пруд пруди. Я от них устал – они делают такие ошибки, пять лет нужно, чтобы их расхлебать. И вдобавок многие люди слишком разговорчивы. А ты, как я заметил, все больше помалкиваешь. Как сейчас. Окей, теперь расскажу тебе о парочке своих дел. А вот и чай, славно. Дай-ка ей ложку. Как тебе, возможно, известно, мы занимаемся лотереей. Делаются ставки. И мы конкурируем с обычной лотереей и казино, к тому же в нашей игре шансы выиграть повыше. Вместо двадцати миллионов к одному что-то около пятнадцати. Что немаловажно, к тому же если ты выигрываешь у нас, то получаешь наличные, и ни перед кем не надо отчитываться – налоговой службой, церковью, мужем, да ни перед кем. Если выиграешь в казино, то приходится за выигрыш расписываться. А в нашей игре ставишь на трехзначное число. Это прямая ставка. Очень просто. Можешь ставить хоть двадцать пять центов, хоть доллар и больше. Многие ставят два, пять, десять долларов. Так что это прямая ставка. Также можно поставить на один или два номера. Шансы выиграть ведь куда выше, когда делаешь прямые ставки, так?

Да, но только для тех, кто думать не умеет. Вобьют себе в голову, что семерка их счастливый номер, ставят каждый день на семерку. Если они делают ставки каждый день, то примерно раз в десять дней они должны выигрывать, но если каждый раз ставить доллар, а выигрывать только шесть, когда их номер выпадает, тогда у нас навар в четыре доллара. Я имею в виду, что люди очень глупые. Родились глупцами и глупцами проживают всю жизнь. Смотри, ты можешь ставить сразу на три номера в любом порядке. Так называемая комбинация. Шансы ниже, чем при прямой ставке, конечно. Теперь, наш доход – это разница между тем, что мы берем, и тем, что выплачиваем. А мы никогда не платим по всем выигрышам. Так бы мы денег не сделали. Просто часть этих номеров из лотереи устраняем и снижаем количество выплат по тем номерам, на которые больше всего ставят. Ставок делается много, картина вырисовывается детальная. Для тех, кто занимается бизнесом с номерами, это очень важно. Скажем, «Буллз» играют с «Кникс», значит, будет много ставок на номер, скажем, Майкла Джордана – двадцать три. Если этот номер выиграет, можешь считать себя покойником. Разве мыслимо заплатить такой выигрыш? Так что мы ограничиваем количество ставок на этот номер, ограничиваем количество ставок и общую сумму выплат по выигрышам. Если ставка больше определенной суммы, мы ее просто не принимаем. Скажем, кто-то хочет поставить десять тысяч баксов на номер двадцать три, но мы такую ставку принять отказываемся, потому что если он выиграет, мы разорены.

Далее, существует два типа ставок. Первый называется Нью-Йорк, второй Бруклин. Бруклинский номер – это последние три цифры, указанные в сумме общего приза одного из ипподромов, на котором проводятся скачки чистокровных лошадей, – Акведука или Бельмонта. О размере выигрыша мы узнаем из газет. В выпуске следующего дня. Если оба ипподрома закрыты, используем информацию с ипподрома во Флориде. Нью-йоркский номер – немного посложнее. Нью-йоркский номер для тех, кто хочет узнать результаты в тот же день. Для них это как наркотик. Они привыкли играть в казино, в лотерею, да все что угодно. Это болезнь. Они не могут ждать до следующего дня. В нью-йоркском номере использовано то, что мы называем моделью три-пять-семь. Чтобы узнать первый номер ставки, нужно сложить сумму выигрыша, место и количество призов за первые три скачки. Последняя цифра будет первой цифрой нью-йоркского номера. Поняла? Люди будут смотреть телевизор и узнают, правильно ли они угадали первый номер. Если да, они просто начнут выпрыгивать из штанов и ставить опять. Раньше мы переставали принимать ставки до первого забега, но сейчас, когда есть компьютеры, мы это делаем вплоть до конца шестого забега. Итак, они видят, что угадали первый номер, и начинают безумствовать. Далее, мы получаем вторую цифру, используя результаты первых пяти забегов. И третью – первых семи. За этим нетрудно уследить, если привыкнуть. Игроки могут узнать цифры по радио и сложить их. Кроме того, сделать одноразовую ставку, или bolletta, на нью-йоркский номер. Мы принимаем ставки во множестве точек, а у нас их много: в магазинах, в пиццериях, в винных погребках, парикмахерских. Даже в одном хозяйственном магазине. Мы используем квитанцию в трех экземплярах. Так что у каждого остается копия. У того, кто ставит, в точке, принимающей ставку, и у банка, как мы его именуем. Это всего лишь два парня в небольшом арендованном офисе с компьютером, секретаршей и большой корзиной для бумаг; за всеми приглядывает охранник. Охранников мы часто меняем, чтобы не происходило ненужного сближения. Всю документацию называем работой, она стекается в банк. Таких банков у нас девять. Каждый обслуживает от пятнадцати до двадцати точек. А точек у нас сто шестьдесят две. Доход около трех тысяч баксов в день с каждой. Так что наличные быстро накапливаются. Мы выплачиваем примерно шестьдесят пять процентов от суммы выручки. То есть получаем приличный доход. Мы вычисляем шансы на выигрыш, используя данные всех девяти банков. У наших конкурентов, вроде этих гребаных русских, обычно по одному или два банка, но рано или поздно они разоряются. Из-за того, что им приходится выплачивать по большим выигрышам на нью-йоркский номер, а общее количество ставок настолько ничтожное, что они остаются в минусе. Итак, у нас девять банков. Если мы видим, что на какой-то номер ставок очень много, мы перестаем принимать их. Раньше мы передавали ставки кое-кому из партнеров по бизнесу, предлагали раскрутить ту часть, с которой нам трудно было справиться. Но это слишком все усложняет, к тому же мы попадаем к ним в зависимость. Может быть, их офис прослушивается. Например, Маленький Готти помогает нам принимать ставки. И всегда ошибается в номерах. Выходит, что раньше у тебя все сходилось, а теперь сплошные обломы. О'кей, так почему у нас будет вакансия? Был у нас один парень, управлял девятью банками. Но у него начались проблемы. Руки стали чесаться. Так что пришлось ему отрезать пальцы. Я не шучу. Я такими вещами не шучу. У меня дети. И я спуску никому не дам. Деньги мы, конечно, все вернули. Из пенсионного фонда его отца. Сыночек-полукровка хренов. Но это не моя проблема. Нам нужен кто-то, у кого хватит мозгов управлять девятью банками одновременно и кто умеет считать. Кто…

– Я в этом не заинтересована.

– Что?

– Я не заинтересована.

– Послушай, ты не знаешь, сколько это приносит…

– И не хочу знать.

– Принеси-ка ей еще чая со льдом. Дай-ка я расскажу тебе о другой работе.

– Боюсь, что и это не для меня.

– А все же послушай. Бога ради, ведь мы тут говорим о серьезных возможностях. Стало быть, так. Мы покупаем телефонные карточки у телефонных компаний, используя маленькую подставную фирму. Покупаем эдак миллионов на девять. За столько их можно продать. Платим мы за них миллионов восемь. Покупаем за восемь, продаем за девять. Это большие деньги, так что мы распределяем их между пятью или шестью вкладчиками. Но продажа карточек ведет к серьезным издержкам. Нужно дать рекламу, нанять персонал и тому подобное. В этом бизнесе существует конкуренция. Реальный доход составляет где-то около семи процентов. Устойчивый, но не очень большой. Уйдет много времени на то, чтобы при семи процентах сделать большие деньги. Поэтому мы тратим какое-то время, шесть – восемь месяцев, и зарабатываем себе репутацию кредитоспособных клиентов у телефонной компании. Потом делаем большой заказ на карточки, миллионов на тридцать; торгуемся. Торгуемся изо всех сил. Скажем, мы соглашаемся заплатить за карточки двадцать пять миллионов. О'кей. В то же время начинаем рекламную кампанию, объявляя, что будем продавать карточки по сниженным ценам. Мы намереваемся продать карточек на тридцать миллионов примерно миллионов за двадцать. Понимаю, выглядит, будто мы теряем деньги. Распускаются слухи, что какая-то определенная карточка куда выгоднее всех остальных. Покупатели очень чувствительны к цене. Все эти кубинцы и бразильцы, звонящие домой. Остается только подготовить почву, а потом, в нужный момент, выбросить карточки в продажу. Обычно поближе к Рождеству, Дню благодарения, Дню матери, в то время, когда все начинают звонить. Ты пытаешься получить столько наличных с продажи, сколько возможно. Затем, когда спрос на дешевые телефонные карточки доходит до пика, делаешь телефонной компании большой заказ на новую партию. Кредит у тебя хороший, никто ничего не подозревает. Ты делаешь заказ на партию карточек стоимостью в тридцать миллионов и быстро продаешь их за двадцать. В то же самое время ты…

– Ничего не платишь телефонной компании. Выписываешь им необеспеченный чек, прикарманиваешь двадцать миллионов, увольняешь всех служащих и объявляешь банкротство.

– Именно так. На то, чтобы провернуть всю эту операцию, уходит год, с начала и до конца. Мы обеспечим тебе офис во Флориде. Твое имя не будет стоять на документах…

– Нет, извините.

– Не подходит?

– Нет.

– А заработок легкий.

– Меня это не интересует.

– А как насчет подрядов на цементные работы?

– Извините, нет. Правда, нет.

– А возможность хорошая. Не чета Риковым делишкам с этими дерьмовыми японскими мотоциклетами.

– Уверена, но и это не для меня.

– Почему?

Ну не скажешь же ему прямо в глаза – да потому, что ее участие в делишках Рика их обоих связывало, что она лучше проведет время в библиотеке Колумбийского университета, что она женщина, которой двадцать два года. Зачем ей менять жизнь?

– Ты его любишь?

– А это так важно?

– Ты слишком для него хороша, я думаю.

– Вот этого я не знаю.

– Что такое в нем, этом Рике, за что его женщины любят? За мускулы разве?

– У него лицо печальное.

– Не понял.

– У него лицо печальное. Я думаю, за это.

– Не понимаю женщин. Ни хрена не понимаю. Я женат сорок два года, у меня три сестры и две дочки, но я ни черта не понимаю в женской логике. Ну, хорошо, а как насчет ресторана? Хочешь заправлять рестораном?

– А в чем это заключается?

– Ну, весь смысл в том, чтобы иметь ресторан, который со стороны выглядит как заведение, приносящее доход. А дохода-то никакого и нет.

– Обычно все как раз наоборот.

– Разумеется, да. Но, как правило, свои доходы хочется скрыть. В этом случае нам нужен ресторан солидный, респектабельный и почти не приносящий дохода. Мы владеем парой таких в Маленькой Италии и одним на Пятьдесят шестой улице. Поскольку мексиканцы могут вполне сойти за итальянцев, учишь их нескольким фразам – buonappetito, еще парочке, и туристы уже не различат, с кем имеют дело. В ресторане есть специальный зал для банкетов, который не очень-то используется. Плата наличными за этот зал поступает с доходов от наших других операций, вроде той, с лотереей. Мы берем эти деньги и делаем вид, что закатываем шикарный банкет в нашем ресторане. Двести человек, музыка, еда, дорогое вино, все вместе стоит под шестьдесят – семьдесят тысяч. А на самом деле ничего не стоит, поскольку никакого банкета и не было. Но наличные в ресторан поступили. Единственная запись о событии примерно такая – четверг, шесть вечера, частная вечеринка, Мастрангелло. Какое-нибудь имя, любое имя. Гости заплатили наличными, и сумма заявлена. Выглядит замечательно. Потом эти деньги тратятся на покупку легальных товаров.

– Которые, конечно, никто не покупает.

– Правильно. Ты делаешь вид, что покупаешь рыбу, или оливковое масло, или выпивку. Стоимость списывается. Так мы отмываем деньги. Видишь ли, Кристина, одна из моих самых больших проблем, хоть верь, хоть нет, это управиться с наличными. Я должен знать, где они и где их нет. Они, между прочим, много места занимают. Ты их в ящик складываешь, он становится черт знает каким тяжеленным. У меня этих ящиков полно, их приходится перепрятывать, делать невидимыми. Ты ведь такие деньжища на свой чековый счет не положишь. Можно, конечно, отправить их на Каймановы острова или еще куда… Но мне эта идея не нравится. Я старомоден и таким вещам не доверяю. Ну да ладно, ресторан закупает продукты у поставщиков, которых мы контролируем. Эти предприятия действуют на вполне законных основаниях. Просто продают оливковое масло и тому подобное. Таким образом, наличные циркулируют в замкнутом круге и отмываются. Конечно, теряешь проценты на издержках, но такова цена стирки. Когда они выплывают, невозможно проследить их источник. Сто долларов от нашей лотереи превращаются в заказ на рыбу и выпивку для вечеринки, которой не было. Устраиваем двадцать банкетов в месяц. Из них только десять на самом деле. Остальные десять – на бумаге. Так можно скрыть полмиллиона, а то и больше.

У нас есть пара ресторанов для яппи. Там тоже отчебучиваем подобные номера. Официанты и официантки не суют свой нос куда не надо, потому что ты нанимаешь такого сорта ребят, которые тратят все свое свободное время на выпивку и траханье. Просто невероятно, как увлеченно они трахают друг друга в ресторанах. И в уборных, и на кухне. Знаешь, один из моих менеджеров однажды наблюдал, как охаживали девицу на замороженной телячьей туше. А парень даже поварского колпака не снял. Эти мне полукровки. Ничего не помнят. Наркотики употребляют. Ты их нанимаешь и через пять месяцев увольняешь. Текучка в ресторанном бизнесе просто невероятная. Ну вот… Будешь жить в Манхэттене, тихо, спокойно…

– Не могу. Извините.

И тогда сидевший в цветастой рубашке Тони Вердуччи отхлебнул чая со льдом и недоуменно на нее посмотрел. Не привык он к такому неуважению. Ей же хотелось, чтобы он о ней просто забыл. Так или иначе, никаких контактов с ней после и во время ее ареста он не налаживал.

Деревянная дубинка с треском прошлась по решетке камеры.

– Уэллес!

– Да? – отозвалась она в темноту, дыхание перехватило страхом. Она услышала звон ключей охранниц и, подняв голову, увидела двух внушительных тюремных матрон, нависших над ней. Одна черная, другая белая. Здоровенные тетки, с бычьими шеями и толстенными ногами.

– Подымайся, – объявила черная, – поедешь на экскурсию.

– Куда? – спросила Кристина.

– Сама должна знать.

– Куда меня повезут?

– Давай одевайся. Я же тебе сказала, сегодня утром у тебя экскурсия, дамочка. Подымайся. – Матрона сунула мясистую лапу Кристине под мышку.

– Натягивай одежду, – приказала другая. Она протянула пластиковый мешок, в котором Кристина привезла свои пожитки из Бедфорда.

– Зеленую? – Кристина кивком указала на тюремную робу.

– Нет, – ответила матрона. – Вольную.

– Могу я только…

– Нет! Мы спешим.

Она встала и помочилась; надзирательницы, слишком хорошо знакомые с видом справляющих нужду женщин, бесстрастно наблюдали. На глазах у них она оделась, натянув джинсы и майку. Соски затвердели от холода, ей было неприятно, что матроны это видят. Ей завели руки за спину, защелкнули наручники и вытолкали из камеры. Несколько женщин-заключенных, охочих до любых развлечений, которые мог предоставить тюремный коридор, стояли, вцепившись в прутья. «Эй, тебя что, на электрический стул тащат, сука белая?» Может быть, тюремный департамент переводил ее в другую тюрьму, но тогда почему ей сказали переодеться в вольную одежду? До открытия судов еще несколько часов; скорее всего, ее переводят на север штата, в другую тюрьму.

– Куда меня ведут? – спросила она опять.

– Скоро узнаешь.

Ее повели прямо к бело-голубому тюремному микроавтобусу, стоявшему снаружи; прежде чем она в него влезла, надели ножные кандалы и, усадив на скамейку, просунули сквозь них свободно болтавшуюся цепь. Она была единственной заключенной в этом обычно битком набитом автобусе, что выглядело странным, принимая во внимание переполненность тюрем и их ограниченный бюджет.

– Куда меня везут? – прокричала она в окошко, но ответа не получила. Микроавтобус покатил к воротам с внушительной оградой, затем охранник пропустил его дальше и открыл ворота на выезд. Сквозь крошечное зарешеченное окошко она увидела Манхэттен, вернее, его «обрывки» из стекла, стали и камня. Каким манящим и недоступным он казался! Может быть, окружной прокурор и впрямь отпускает ее на волю. Может, появились причины для отмены приговора – вдруг кому-то это стало выгодно. Ее мысли то и дело возвращались к конкретным людям. Она вовсе не хотела выйти из тюрьмы, чтобы стать пешкой в игре кого бы то ни было, но прежде всего Тони Вердуччи.


Полчаса спустя микроавтобус подкатил к массивному зданию Уголовного суда на Центр-стрит, 100, и матроны отвели ее в северную башню, в Склепы. На двенадцатом этаже заключенных временно помещали в разные камеры предварительного заключения; большинство из них были арестованы недавно и ожидали предъявления обвинения. Переход, соединявший двенадцатый этаж с остальной частью здания, был известен как Мост вздохов, и Кристину провели по нему вместе с парой проституток на высоких каблуках и в наручниках, в небольшую камеру рядом с залом суда на тринадцатом этаже. Ее сопровождали матроны, одна из них несла пластиковый мешок с пожитками. На стене зазвонил телефон, тетка сняла трубку.

– Пошли, – сказала она Кристине.

Это был тот же зал суда, в котором ее приговорили четырьмя годами раньше – те же высокие потолки, зеленые стены и длинные ряды скамей.

Тот же самый помощник окружного прокурора, выносившей ей обвинение, сидел за столом. Судья, пожилой мужчина в очках с маленькой оправой, прошел к своему месту, плюхнулся в кресло и снял телефонную трубку. Потом обратился к стоявшей Кристине:

– Можете садиться.

Миновало несколько минут. Вошел другой мужчина и прошептал что-то помощнику прокурора. Она увидела детектива, который давал показания на процессе.

– Ваша честь, – сказал молодой прокурор. – Детективу Пеку сообщили, что адвокат мисс Уэллес находится где-то здесь, в здании.

Судья не оторвал глаз от своих бумаг.

– Пятнадцать минут, или я откладываю слушанье.

Детектив Пек исчез из зала суда.

– Мисс Уэллес, – сказал судья, – мы пытаемся найти вашего адвоката.

– О, – сказала Кристина, – для чего?

– Это официальное слушанье, и вас должен представлять адвокат.

– О'кей.

– Ваш адвокат не из разряда восемнадцать-В?

– А что это значит?

– Их услуги оплачивает штат.

– Нет, не думаю.

– Это миссис Бертоли?

– Да.

– Миссис Бертоли с вами связывалась?

– Нет.

– Что ж, возможно, письмо окружного прокурора затерялось где-то среди множества бумаг миссис Бертоли, – устало заключил судья. – Возможно, это так… Или же, – его брови поднялись, лоб нахмурился, – она, возможно, видела письмо, но не сочла его достаточно важным. – Судья взглянул на Кристину. – Достаточно важным для вас, я имею в виду.

– Да, – неуверенно согласилась Кристина.

– Миссис Бертоли хорошо известна в этом суде, – продолжал судья. – Ее профессиональные качества заслуживают уважения, но не ее привычки. То, что она не связалась с вами, совершенно недопустимо. Однако, как и раньше, будем к ней снисходительны. На том основании, что она, подобно вьючному мулу, трудится в глубокой шахте, в которую едва проникают лучи общественной заинтересованности. Безответственность и халатность содержатся в той руде, которую такие, как она, вынуждены выносить на поверхность; и, увы, из этой руды легко выплавляются имеющие столь широкое хождение монеты хаоса. – Судья вздохнул. – На этом я прервусь. Здесь, в суде, все хорошо знакомы с моей риторикой. Будем считать, что это было мое официальное заявление. Суд не должен выносить суждений о качествах адвоката защиты, но…

– Мы ведь здесь среди друзей, – пискнул помощник окружного прокурора.

Дверь распахнулась, и в зал суда вступила миссис Бертоли, а за ней и детектив Пек. Она убрала в портфель мобильный телефон и официальной походкой подошла к барьеру, отделяющему публику от судьи и обвинителей.

– Это и в самом деле четыреста сорок, десять?

– Да, миссис Бертоли, – ответил судья, – давайте же приступим. – Он снял трубку и сказал пару слов. Вошла судебный секретарь и уселась за стенографическую машинку. – Что ж, хорошо, мистер Гласс, я прочел ваше заявление. Уверен ли ваш детектив, мистер Пек, что он совершил ошибку при идентификации?

– Да, ваша честь, – ответил обвинитель.

– И больше чем через четыре года таинственным образом сознается, что совершил ошибку?

– Он был вовлечен в текущее полицейское расследование, – ответил Гласс, – и признал, что в деле, по которому проходила мисс Уэллес, были замешаны несколько лиц, следы которых потерялись в процессе тайного наблюдения. Под ними я подразумеваю неидентифицированные объекты наблюдения. Мистер Пек пришел к заключению, что одна из них находилась в грузовике в тот самый день, а вовсе не Кристина Уэллес.

Кристина скосила глаза на Пека. Все это было бредом сивой кобылы. Конечно, это она была в грузовике – там-то ее и арестовали. Пек моргнул, но не изменил выражения лица.

– Мисс Уэллес ни в чем не призналась? – спросил судья, резко отодвинув какой-то документ.

– Именно так, – сказал Гласс.

– Так же не было договоренности о смягчении наказания взамен на признание?

– Совершенно верно.

– Был ли произведен арест утерянного объекта наблюдения, замешанной в данном деле?

– Детектив Пек известил меня, что ее арест будет скоро произведен.

– Тогда в чем же была роль мисс Уэллес?

– Она была подругой одного из главных подозреваемых. И больше ничего.

– Ваш отчет указывал на то, что были затруднения в декодировании шифра, которым банда пользовалась для коммуникации.

– Да, мы думали, что она имеет к этому какое-то отношение.

Судья сделал паузу, на мгновение показалось, что он потерял ход мысли.

– Не было ни признания, ни факта осведомленности в деталях дела?

– Это было более четырех лет назад, ваша честь, но ответ – нет, не было. За все время она не признала себя виновной.

– И за ней не числится никаких ранее совершенных преступлений и правонарушений?

– Нет.

– И ни одного ареста?

– Ни единого.

– А как она вела себя в тюрьме?

– Примерно.

– Готов ли детектив Пек ответить на несколько вопросов?

Пек присягнул. Видно было, что этим утром он немало потрудился над своим галстуком и прической.

– Хорошо, объясните-ка мне вот что, – сказал судья басовито. – Почему в зале суда нет репортеров? История ведь хоть куда.

– Это потому, что меня не поставили в известность, – хриплым голосом запротестовала миссис Бертоли. – Иначе я бы всех на уши поставила.

Судья проигнорировал ее ответ.

– Продолжайте, инспектор.

– Все просто, ваша честь. Мы сделали ошибку в опознании. Другая женщина участвовала в перевозке краденого – та же комплекция, тот же цвет волос, немножко ниже ростом. Нам не удалось ее хорошенько рассмотреть. Нам не было известно ее имя. Когда мы арестовали мисс Уэллес, мы полагали, что она и есть та самая женщина. Мисс Уэллес признала, что была в любовной связи с Риком Бокка, в котором мы подозревали инициатора и руководителя всей операции, и это все, что ей можно инкриминировать.

– Просто подруга? – спросил судья.

– Да.

– Как много ей было известно?

– Возможно, что-то она и знала, ваша честь, но участие в действиях преступной группы не принимала. Там действовали профессионалы. Опытные, матерые. Такие, как Бокка, хорошо нам известный. Она же в то время была всего лишь молоденькой девушкой и, совершенно очевидно, не соучастницей.

Слышать такое просто оскорбительно, подумала Кристина, но промолчала.

– То есть она была вроде как попутчица, подруга, что-то вроде этого? – подвел итог судья.

– У Бокка таких было немало, – детектив подыскивал слово, – bimbos, пожалуй, так их можно назвать.

– Подобные формулировки могут звучать унизительно, ибо нелицеприятны, – заметил судья, – впрочем, даже если терминология, к которой вы прибегаете, и вульгарна, она помогает пролить свет на ситуацию. Полагаю, что я вас понял.

В Колумбийском университете я ни разу не получила ниже пятерки с минусом, зло подумала Кристина, но вдруг вспомнила, что Пек даже изгилялся по этому поводу во время допроса. Девушка, отличница, как же так случилось, что ты связалась с этим Бокка? А он не дурак, этот Пек, который смотрит на судью с лицом, исполненным раскаяния.

– Так в чем же вы ошиблись? – спросил судья.

– Проблема была в том, что истинным преступникам удалось скрыться – в тот раз нам их взять с поличным не удалось, – припомнил Пек. – В руках у нас осталась только лишь фура с крадеными кондиционерами. После ареста мисс Уэллес преступники разбежались и исчезли. Нам было известно, что Бокка виновен, но он переехал на Лонг-Айленд и не проявлял криминальной активности. Тихо себе работал на рыбачьей лодке. Но месяц назад в результате слежки мне удалось его обнаружить, и я осознал, что идентифицировал не ту женщину. – Пек перевел дыхание. – Не мог я себе врать. И я должен был себя спросить, уверен ли я. И вот я иду к мистеру Глассу, и, понятное дело, он не в восторге от всего этого.

Судья кивнул миссис Бертоли:

– Прошу вас, ваше слово.

иссис Бертоли поднялась.

– На основании новой информации, поступившей в распоряжение окружного прокурора города Нью-Йорк, в соответствии со статьей четыреста сорок, десять уголовного законодательства штата Нью-Йорк, я прошу у суда отмены приговора Кристины Уэллес и аннулирования установленного приговором срока ее заключения.

Судья повернулся к Глассу.

– Возражения?

– Возражений нет, ваша честь.

Судья вздохнул.

– Мисс Уэллес, очевидно, штат Нью-Йорк, и в особенности окружной прокурор города Нью-Йорка, обязаны принести вам извинения. Равно как и должны вам четыре года вашей жизни. Извинение принести в наших силах, но отнятые годы компенсировать мы не в состоянии. Несомненно, правоохранительные органы стараются делать все возможное, чтобы подобное не происходило, но время от времени, в редчайших случаях, случаются серьезные нарушения законности. Это, должен я признать, и произошло с вами. Таким образом, я, – судья вытащил перо, – подписываю постановление об отмене вашего приговора и срока заключения. – Он поднял глаза. – О'кей… вы свободны, мисс Уэллес. – Он кивнул матронам, одна из них подошла к Кристине и разомкнула наручники. Потом вручила ей заклеенный конверт с удостоверением личности и деньгами.

Гласс собрал свои бумаги и вышел, едва взглянув на Кристину.

– Могу я говорить? – спросила Кристина, проверяя, целы ли ее деньги.

– Прошу покорно, – сказал судья, махнув рукой.

– Я свободна?

– Да. Прямо здесь и сейчас.

Она оглянулась по сторонам.

– И это все? Все на этом закончено?

– Да, – судья снял телефонную трубку.

Кристина повернулась к миссис Бертоли.

– Так я могу отсюда идти?

– Очевидно.

– Как часто подобное случается?

– Никогда.

– Но у них есть полномочия на это?

– Да, – сказала миссис Бертоли.

– Никто о подобных вещах не слыхивал.

– Прокуратура многие вещи не разглашает.

– А вы знали об их намерении?

– Не имела представления.

– Они выслали вам уведомление?

– Я сильно в этом сомневаюсь, – ответила миссис Бертоли. – Это очень скандальная история. Так что они постарались ее замять.

Кристина заметила стоявшего в глубине судебного зала Пека, он раскачивался на каблуках. Возможно, полицейский был одним из тех, кого ей следовало бы опасаться, подумала она.

– А если я вам скажу, что опасаюсь преследования?

Адвокатесса осмотрелась вокруг.

– С чьей стороны?

– Я не знаю. – Кристина склонилась ближе к ней. – Ну что ж, я…

Лучше ей промолчать.

– Просто я беспокоюсь, что меня могут преследовать.

Миссис Бертоли кивнула.

– Вы проводите меня до выхода? – спросила Кристина.

Женщина взглянула на часы.

– У меня скоро еще одно слушанье.

– Так вы меня не проводите?

Глаза миссис Бертоли были мертвыми, не выражающими ровно никакого интереса.

– Мисс Уэллес, вы вольны входить и выходить по своему желанию. Я не возьму с вас платы за сегодняшние услуги.

Детектив исчез. Но за ней мог следить кто-то другой за дверью зала суда. Она бы могла, конечно, подвязать волосы, или надеть солнечные очки, или переодеться в другой свитер, но что толку? К тому же при ней был ужасный и унизительный пластиковый пакет для мусора, который выдавал ее с головой. Она присела, сгорбившись, на сиденье в заднем ряду. Посижу здесь и все обдумаю, сказала она себе, не сдвинусь с места, пока не намечу план действий. Она была уверена, что за ней будут следить сразу же, как она выйдет из зала суда. Возможно, это сумасшествие. Но у нее были все основания подозревать, что все не так просто. Уж больно наглой звучала ложь Пека. Предположим, что кто-то, работающий на Тони Вердуччи, за всем наблюдает, предположим, он захочет с ней поговорить.

Она встала и, выйдя из зала суда, пошла вдоль по коридору. Двигай ногами, не осматривайся и не оглядывайся. Ты еще не свободна. Она проходила мимо хмурых черных парней, рядом стояли их матери – грузные и измотанные; мимо молодых ухарей, слишком много куривших и побывавших в трех-четырех метадоновых клиниках; мимо шаркающих судейских служащих с животами, которые нуждались в бандажах, мимо частных адвокатов с мясистым лицом и в очень дорогих часах, мимо семей жертв, передвигавшихся группками, объединенных солидарностью; в их лицах читалась непреклонность людей, решивших посвятить жизнь торжеству справедливости, и чем суровее приговор, тем лучше. Не смотрите на меня, не замечайте меня, думала она, торопливо проходя с опущенной головой.

Кристина вошла в лифт и неловко втиснулась между трех полицейских и двух адвокатов, ни один из которых не проронил ни слова. К ним присоединился на следующем этаже еще один мужчина, окинул ее взглядом. Какая странная стрижка, подумалось ей. Когда дверь лифта открылась снова, она вышла вслед за адвокатами. Мужчина со стрижкой тоже вышел из лифта. Не смотри на него, сказала она себе. Вошла в кабину и поехала на тринадцатый этаж. Мужчина за ней не увязался, но это ее не успокоило. Если Тони Вердуччи что-то от нее хочет, то ему придется подождать, пока она выйдет из здания суда. И Кристина скрылась в туалете.


Мясистая женщина, в тугом белом платье и туфлях-лодочках, стояла возле зеркала, поправляя прическу, зыркнула на Кристину и опять уставилась в зеркало.

В тот же момент в дверь уборной просунулась голова еще одной женщины.

– Мона, Бобби в машине ждет!

– А Жанетт выпустили? – спросила красотка, стоявшая перед зеркалом.

– Да, поэтому Бобби нас и торопит.

Женщина исчезла. Проститутки. Выход на волю под залог. Сутенер. Кристина наблюдала за той, что наводила марафет.

– По крайней мере, твой парень за тобой приехал, – сказала она, стоя у соседней раковины.

– Все они козлы.

– Да. Но есть на чем уехать.

Женщина повернулась к ней и нахмурилась.

– Тебя тоже только что отпустили?

Дверь опять открылась, и та же женщина прокричала:

– Мона, Бобби весь дерьмом изошел.

– Иду, иду, подожди минутку! – Мона повернулась к Кристине, – Прошу прощения, – и отправилась в кабинку, держа в руке маленький аэрозольный баллончик. – Никогда ничего не трогай в таких местах, девочка, вот что я тебе скажу. Не прикасайся к толчку, не прикасайся к ручке, к умывальнику. – Послышалось шуршание бумаги. – Я даже не люблю туалетной бумагой пользоваться.

– А мужик у тебя нормальный? – обратилась Кристина к кабинке.

Ноги Моны в туфлях были расставлены на фут.

– Он о нас заботится. А тебе что, нужен кто-то? Он всегда ищет девочек.

Кристина услышала шипение аэрозольного баллончика.

– Да он со мной и разговаривать не захочет.

– Почему?

– Я одета не так, как надо. Опять раздалось шипение.

– Если внешность подходящая, он сразу заметит.

– Ну, не знаю, – сказала Кристина, до нее донесся сладковатый аромат.

– Если он тебе подкинет работенку, тогда ты мне забашляешь через неделю, идет?

– Конечно.

Туфли в кабинке сделали шажок.

– Я хочу сказать, две сотни баксов.

– О'кей.

– Двести баксов ровно.

– А как же.

Туфли повернули налево, как в степе.

– Даже если у тебя будет неудачная неделя.

– Идет, – сказала Кристина. Послышался шум воды, туфли повернули направо, затем появилась сама Мона.

– Пойдешь со мной. Пошли побеседуем с Бобби. Они присоединились к третьей женщине и прошествовали по коридору, подобно средней руки кинозвездам, не обращая внимания на многозначительные взгляды копов и завсегдатаев судов. На улице у кромки тротуара стоял большой «мерседес-седан» с еще одной женщиной на заднем сиденье. Переднее окно скользнуло вниз, мужчина с невыбритой полоской кожи под нижней губой бросил им:

– Какого хрена я вас дожидаться должен?

– Йо, Бобби, – сказала Мона. – А мы тебя и не просили за нами заезжать.

Тот устало кивнул – бизнесмен в погоне за воображаемой прибылью.

– Вы все отсидели сколько положено?

Мона и ее товарки кивнули. Водитель, толстяк в темных очках, оставался безучастным.

– А ты кто такая? – спросил Бобби Кристину.

– Она со мной, – сказала Мона. – Она мне нравится.

– Я спросил, кто ты?

– Беттина, – сказала Кристина. – А как тебя зовут?

– Бобби Будь Здоров. Хочешь работать?

– Сначала подвези меня в ап-таун.

Бобби вздохнул и взглянул на Мону.

– Ну вот, здрасьте, у меня тут не такси.

– Так ты меня подвезешь? – спросила Кристина.

– А что я с этого поимею, детка?

– Не то, на что ты рассчитываешь.

– А ты вообще как здесь оказалась?

– Долго рассказывать.

Он удрученно махнул рукой.

– Известное дело.

Она влезла в машину и уселась рядом с тремя другими женщинами. На сиденье было тесно от бедер и ляжек. Если за ней и следил кто-то, он потеряет след. А если слежку ведут группами? Рик всегда говорил, что у полицейских есть машины и мотоциклы без опознавательных знаков, такси, микроавтобусы, грузовики «конэдисон», машины доставки, даже городские автобусы. Как она ни пыталась достичь его степени паранойи, так и не смогла. Ему всегда удавалось разглядеть то, что не видно другим, а ей – спрятать то, что было у всех на виду. Машина тронулась. Бобби обернулся.

– Эй, Беттина, так зачем ты просила, чтоб тебя подвезли?

– Да тут прицепился к ней кто-то, – ответила Мона покровительственно.

Бобби кивнул.

– Джерри, проскочи пару светофоров, пусть эта курочка отдышится.

– Нет проблем, брат.

Водитель притормозил на желтом, остановился и, как только зажегся красный, рванул через перекресток. «Мерседес» отрезало перпендикулярным трафиком. Потом два квартала на запад и сразу пулей по улице с односторонним движением, вильнул вправо на другую улицу со встречным движением, уходящую влево, сделал левый поворот на следующем светофоре и повернул направо в сторону ап-тауна из среднего ряда. В общем, если за ними кто и мог угнаться, то только на геликоптере.

– Этот парень специалист! – воскликнул Бобби. – Ясное дело, мне приходится ему платить.

– Бобби у нас богатый! – воскликнула Мона.

– Очень богатый? – спросила Кристина.

– О, я очень, очень богатый.

– А это как?

– Он всем девушкам дарит жемчуга.

– Настоящий жемчуг? – спросила Кристина.

– Конечно! – ответил Бобби. – Я его получаю от парня, который продает только лучшего качества. Для меня – по специальной цене.

– На-ка, взгляни, – Мона извлекла нитку жемчуга из крошечной дамской сумочки.

Кристина потрогала жемчуг. Выглядит как настоящий. Но ее мать, женщина бывалая, научила распознавать подделку.

– Знаешь, – сказала она, – есть способ узнать, настоящий жемчуг или нет.

– Да, по тому, сколько за него заплачено, – хихикнула Мона.

– Не только.

– Ты хочешь сказать, нашли ли его в моллюсках?

– Настоящий жемчуг всегда из моллюсков, – ответила Кристина, – но за ним больше не охотятся, как раньше, а специально помещают в раковину песчинку, и получается жемчужина. Это называется культивированный жемчуг.

– Но он не фальшивый, да? – спросила Мона, с подозрением осматривая свою нитку.

Машина плыла на север, к Канал-стрит.

– Не фальшивый, ты права. Я говорю о разнице между культивированным жемчугом и синтетическим.

– Синтетический – значит, фальшивый, – сказал Бобби, – вроде моих зубов. Но он выглядит как настоящий.

– Хоть он и не настоящий, – сказала Кристина. – И близко не лежал.

– А что, можно определить по цвету? – спросила Мона.

– Нет, – ответила Кристина. – Не по цвету, но есть один простой способ.

– Я на хрен весь этот треп слышать не желаю, – вдруг взвился Бобби, – я своим девушкам дарю настоящий жемчуг, так-то.

– Значит, ты не возражаешь, если я покажу ей мой, – сказала Мона. – Для проверки.

– А как насчет моего? – пискнула одна из женщин, потянувшись к своим серьгам. – Бобби, ведь это ты мне их дал.

– Эй, там, кончайте базар.

– А ну-ка, вот взгляни, подружка, – сказала Мона, протягивая Кристине свои бусы.

– Не смей трогать! – Бобби хлопнул водителя по плечу. – Джерри, останови машину. Я эту фифу в своей машине терпеть не намерен. Чтоб она меня тут еще с дерьмом мешала.

Машина притормозила у обочины, рядом с китайцем, отрезавшим рыбьи головы.

– Греби отсюда, – сказал Бобби Кристине.

– Обожди! – завопила Мона. – Скажи мне, как…

– Пошла вон, вытряхивай свою поганую задницу из моей машины!

Кристина открыла дверь и выскочила, прихватив пластиковый мешок, но дверцу не отпустила.

– Отпусти дверь, – проревел Бобби.

Она присела и посмотрела ему в глаза. Он мигнул. Рик научил ее, как распознавать слабаков. Обычно они больше кричали, чем делали.

– Я думаю, – сказала Кристина тихо, – что тебе не помешает вылезти и минутку со мной поговорить. Это в твоих же собственных интересах.

– Какого хрена тебе нужно?

– Я собираюсь помочь тебе выкарабкаться из дерьма, в котором ты по уши увяз, Бобби.

Он раздраженно вздохнул и выбрался из машины, оказавшись небольшого росточка.

– Так что ты мне хочешь сказать, женщина? Он ее не испугал. Просто заурядный сутенер.

Дешевый сутенер. Мир кишит такими, как он.

– Хочешь знать разницу между настоящим и поддельным жемчугом? Мне кажется, тебе следует это знать.

– Это еще зачем?

– Потому что, – она взглянула на машину, а затем перевела взгляд обратно на него, давая ему понять, что ей известно о его любви к махинациям, – я думаю, что ты давал настоящий жемчуг одним из своих девушек и не совсем настоящий другим. Я это нутром чую.

Бобби сощурился от солнца. На мгновение задержал взгляд на китайце, потрошившем рыбу.

– А тебе-то какого до этого хрена?

– Да никакого. Я просто подумала, что, может, тебе интересно знать, как определить разницу самому, так чтоб, – она к нему склонилась, – ты не облажался.

Он кивнул в раздумье.

– Чтоб не возникало ненужных проблем и всего такого прочего.

– Во-во.

Он вытащил бумажник.

– Пятерку?

– Нет.

– Десять максимум.

– Ты что, больной?

Кристина пожала плечами.

– Для такого человека, как ты, эта информация ценная, Бобби. Ты бизнесмен, на тебя работают люди, и нужно, чтоб они тебе доверяли, тебе нужно поддерживать определенный имидж. Ты не можешь себе позволить, чтобы они начали свару, выясняя, у кого жемчуг настоящий, а у кого нет. Так? Это выставит тебя в дурном свете, даст понять, что ты дешевка. Так? Кроме того, тебе не помешает знать, что за товар продает твой поставщик – качественный или он облапошивает тебя.

Бобби бросил взгляд вдоль улицы с повадкой человека, контролирующего ситуацию, и перевел взгляд на Кристину.

– Ты права.

– Так что пятьдесят хорошая цена.

Он вытащил из кармана бумажник на цепочке и вручил ей купюры.

– Кладешь жемчужину в рот и пробуешь на зуб. Если она шероховатая, значит, настоящая, если гладкая, тогда искусственная.

Бобби уставился на нее.

– И это все?

– Да.

– Пробуешь на зуб.

– Гладкая – фальшивка. Шероховатая – настоящая.

Он кивнул.

– Вроде как люди.

– Как некоторые люди, – уточнила она. – Шероховатые люди подчас фальшивка, а иные из гладких – настоящие.

Он агрессивно выставил вперед челюсть.

– А ты из каких?

Теперь можно было над ним и посмеяться.

– О, Бобби, я такая же, как ты.

– Это какая?

– То и другое.

Он покачал головой.

– А ты не промах. Не хочешь ли провести вечерок с Бобби? Внакладе не останешься, – он почесал яйца. – Я хочу сказать, мои причиндалы – высший класс, понимаешь? – Он взглянул на нее, чуя своей уличной интуицией, что встретился с особой штучкой. – Дать тебе мою визитку? На случай, если захочешь позвонить.

– Не стоит.

Но он уже держал визитку в руке. Красную, с напечатанным белыми буквами: БОББИ БУДЬ ЗДОРОВ – ИЩУ ПАРТНЕРОВ ПО БИЗНЕСУ. Она взяла карточку, только чтобы отвязаться от него. Бобби ей улыбнулся, в глазах лукавство.

– Йо, Беттина, думаю, ты будешь в порядке, так что мне можно о тебе не беспокоиться, так? – Он хлопнул дверцей, и машина, кренясь, рванула с места.


Была ли она свободна? Похоже, что да. Оглянулась – никого. Швырнула дешевую визитку на землю и шагнула в освещенный солнцем поток людей, прямо в восемь, или десять, или сколько их там миллионов, составляющих население города, такого огромного, что вам меня не найти, кто бы вы ни были. Она чувствовала себя слегка потерянной, но с каждой минутой город возвращался к ней, словно забытый язык. Она смотрела и видела – все более стремительные очертания машин, новые рекламы на боках автобусов, тротуары с мельтешащим людским потоком. Люди выглядели уставшими, одни, наверное, от тяжелой работы и низкой зарплаты, другие – от безделья и избытка денег. Копы-китайцы, русские домохозяйки из Бруклина, белые подростки, которым нравилось походить повадками на черных, и черные, пародировавшие самих себя. Навстречу ей вышагивали мужчины, которые предпочитали смахивать на женщин, и девушки, демонстрировавшие любовь к девушкам. Каждый был сам по себе, и никто не пытался влезть тебе в душу. Город сохранил тот же ритм и тот же темп, что и прежде. За четыре года она не прошла и четырехсот ярдов по прямой, а теперь перед ней раскидывался квартал за кварталом. Пространство. Она вновь понимала, что это такое – пространство.

Женщин она разглядывала с особой дотошностью: цвет губной помады, крутизну мини-юбок, модели обуви. Как все просто – делают покупки, прогуливаются, спешат на работу, едят с подругами в ресторанах или фланируют в сопровождении мужчин. Она всматривалась в лица женщин, наверняка ни одна из них не может когда-нибудь оказаться в тюрьме. Это было видно сразу. Потому что они никогда не попадут в ситуацию, которая заставит их совершить чудовищную глупость. Они от нее застрахованы. И даже не догадываются об этом! Ей хотелось бы иметь такую же, как у них, большую сумку с блеском для губ, щеткой для волос, органайзером «Филофакс», кредитными картами и всем прочим. Продолжая идти, перекидывая из руки в руку свой мешок, она видела и других девушек, сбившихся с пути; кожа их была блеклой, в сальных волосах торчала какая-то дрянь. Или слишком коротко постриженных, или выкрашенных в зеленый цвет. А еще татуировки, кольца в носу. Все в них громко заявляло: вот она я, именно такая, какая есть.

Возможно, я пытаюсь припомнить себя, подумала Кристина. Но разве не ясно, что та девушка умерла, ее больше нет – доверявшей людям и верившей в любовь. Она была уверена, что еще долго не сможет кого-нибудь полюбить. И сближаться сейчас ни с кем не хотела. Пока нет. Ей нужно было разобраться в самой себе. Что ж, возможно, она позвонит матери. Попробует это сделать из телефонной будки. Большая часть ее родственников умерли. Знакомые? Если она начнет названивать им, начнутся расспросы про Рика – хотя бы между прочим, – а о нем она вспоминать не хотела, совсем не хотела. До него может дойти известие, что ее освободили, и он попробует ее разыскать.

Нетрудно представить, что будет потом – преподнесет на тарелке и свое сердце, и свою печень, станет умолять о прощении, и она себя возненавидит в любом случае – или за то, что простит, или за то, что далеко пошлет. Рик живет на Лонг-Айленде и работает на рыбацкой лодке, пусть он там и остается. Никогда не хотелось бы с ним встретиться. Да гори он в аду, если уж на то пошло.

Она зашла в магазин электроники и попросила там пакет побольше. Переложила в него свои пожитки и рассталась с мешком для мусора. В Сохо, идя на север по Бродвею, Кристина заметила Центральный филиал музея Гуггенхейма, вошла внутрь и разжилась большой бумажной сумкой с логотипом музея. Вот это уже гораздо лучше. К северу от Хустон она остановилась в маленькой пиццерии, заказала два куска пиццы с разными приправами и колу – холодную, восхитительную кока-колу – отнесла промасленную бумажную тарелку к столику в глубине и оглянулась, разглядывая других посетителей: посыльных, секретарш, строительных рабочих. Она поднесла теплую корку ко рту, вдохнула запахи трав – орегано и базилика, и вдруг начала всхлипывать. Каким же безумием было все, что с ней произошло. Четыре года потеряно. Вся жизнь была разодрана в клочья – ее квартира, ее книжки, ее кошка, люди, которых она знала. Она долго привыкала к ненавистной тюремной рутине, которая была по крайней мере чем-то, каким-то подобием порядка. Она узнала женщин, а некоторых полюбила, особенно Мейзи. Сейчас и этого у нее нет. Конечно, она сделает все, что нужно – найдет работу, жилье, попытается ускользнуть от Тони Вердуччи, но в этот момент, когда она сидела с куском пиццы во рту, таким печально вкусным, ее гастрономический восторг перешел в сознание своего бесконечного одиночества. И пустоты жизни.


Полчаса спустя Кристина нашла то, что искала. «Секонд-хенд» в Ист-Виллидж, в витрину которого било яркое солнце позднего утра. Она вошла внутрь, зазвенел колокольчик, и пожилой продавец в розовой футболке поднял глаза от журнала и затушил сигарету.

– Хай, дорогая, – его взгляд скользнул по ее гуггенхеймовской сумке.

– Я сюда раньше частенько захаживала, в старые времена. – Она огляделась вокруг. – Однажды купила сногсшибательное кимоно.

Продавец поправил на носу бифокальные очки.

– Я тебя помню! Давненько мы не встречались. Ты что, уезжала, милая?

– Уезжала.

Его глаза просветлели.

– С мужчиной на поезде? С красавцем в фетровой шляпе?

Она улыбнулась.

– Не совсем чтобы так.

Он вышел из-за прилавка и оценивающе оглядел ее.

– Что ж, тогда дай-ка я попробую еще раз угадать.

– Пожалуйста.

Он принял вызов серьезно.

– Что ж, похоже, это было – бедствие, буря, и она тебя унесла, дорогая, и ты оказалась бессильна противостоять ей!

– Что-то вроде этого.

– И ты приходишь сюда, возвращаешься, потому что здесь ты была счастлива, именно здесь, в моем маленьком старом магазинчике.

– Все так, – она улыбнулась. – Мне хотелось бы купить платье, такое, чтобы оно не выглядело дешево, поприличнее.

Он кивнул.

– Имеется такое.

Он начал перебирать вешалки с платьями, вытащил красное хлопчатое.

– Нет.

– Нет?

– В нем я буду выглядеть слишком плоско.

– Но, красавица моя, о тебе этого не скажешь.

– Разве вы парней не знаете?

– О да, знаю. Все они ужасные, так или иначе.

– Мне нужно что-то приличнее, но чтобы немного…

– Такое, чтобы говорило: а вот и я.

– Именно.

Пока он копался в платьях, она прихватила экземпляр «Виллидж войс», стопка которых лежала на стеклянном прилавке.

– Бесплатно? – спросила она.

– Да, – продавец кивнул. – Как любовь.

– Почему?

– Бесплатные еженедельники задушили. Хотя все они одним миром мазаны. Секс то, секс это. Поэтому и читают.

– И творят много чего другого.

Он извлек черное платье без рукавов с пуговками впереди, прелестными маленькими пуговками. Это платье предполагало сигареты, столик на двоих, и, мартини, будьте любезны.

– Я хочу сказать, моя милая, такое платье – контрабанда!

В ее сумке лежали заказанный по почте лифчик и трусы.

– А туфли найдутся?

– Найдем и туфли, конечно.

– А та дама в доме напротив все еще сдает комнаты на неделю? – обратилась она к лавочнику.

– С моей рекомендацией – сдаст.

– А меня вы порекомендуете?

Его лицо посуровело.

– Я всегда задаю несколько вопросов потенциальным жильцам. Она милая старушка и не очень хорошо слышит.

– О'кей, – быстро кивнула Кристина.

– Только не вздумай мне врать, потому что я занимаюсь и выселением, то есть у меня есть человек, который этим занимается и которому, скажу я тебе, нравится это занятие.

– Понимаю.

А он жесток, подумала она, не проси его больше ни о чем.

Он повесил платье и окинул ее взглядом.

– Стало быть, ты вернулась в город?

– И нуждаюсь в недорогом жилье.

– А где ты жила до этого?

– В тюрьме, мягко выражаясь.

– Ну, тогда даже и не думай! – он взмахнул рукой, словно выносил приговор.

– Что значит – даже не думай?

– Это значит то, что значит. Ты преступница.

– Не совсем.

– Что ты имеешь в виду?

– Я нарушила закон, но я не преступница.

– А что ты натворила?

Она вздохнула. Больше она о тюрьме упоминать не станет. Люди этого не понимают.

– Мой бойфренд был в банде, которая воровала грузы со складов и потом перепродавала краденое. Я немножко помогала ему с погрузкой и отгрузкой. А до этого просто училась в колледже, потом бросила его и много читала. Так вот я попалась, а другие нет, но ни в чем не призналась, что вывело прокуратуру из себя. И они ко мне, скажем так, проявили очень мало сострадания.

– А что случилось с остальными твоими дружками? – спросил лавочник, складывая руки на груди.

– Не имею представления.

– Это были наркотики?

– В фурах? Нет.

– Ты наркоманка? – спросил он Кристину.

– Вы уже посмотрели на мои руки, я заметила.

Он пристально разглядывал ее сквозь бифокальные очки. Затем, как будто теряя интерес к разговору, протянул ей зеркало в тяжелой серебряной оправе.

– Какое милое.

– Лондон, конец века. Я храню его как напоминание о стиле викторианской эпохи. – Глаза его, однако, опять сузились. – А есть ли у тебя постоянный доход?

– Скоро будет.

Он отложил зеркало.

– А дети у тебя есть?

– Нет.

Тогда он вздохнул и покачал головой.

– Расскажи мне что-нибудь, что позволит мне понять тебя, моя милая, что обрисует твою личность.

– Этот вопрос имеет отношение к тому, достаточно ли я респектабельна?

– Можно сказать и так.

Она молча кивнула и огляделась, как бы ища тему для разговора, затем взяла старинное серебряное зеркало и поднесла его к лавочнику так, чтобы он мог видеть свое лицо, свои бакенбарды и мешки под глазами.

– Викторианская Англия, – начала она, – помимо вычурной манерности стиля в высших классах общества, который вы находите столь привлекательным, также известна возвратом к практике бичевания мелких преступников. По указу о бродяжничестве тысяча восемьсот девяносто восьмого года, мужчины, приговоренные за преступления, связанные с извращениями, – включая эксгибиционизм, однополую любовь и трансвестизм, – подвергались бичеванию кнутом, часто весьма жестокому.

Глаза в зеркале смотрели на нее.

– Да, – сказал он. – Да. Теперь я вижу. Это твой период? Викторианская эпоха?

Она пожала плечами.

– Расскажи мне что-нибудь еще.

– Потому что вы мне не доверяете?

– Нет, ради удовольствия тебя слушать. Отхлещи меня еще парочкой фактов.

Она оглядела магазин в поисках вдохновения и заметила длинное мужское шерстяное пальто с тяжелыми пуговицами.

– Когда Чарльз Диккенс скончался, смерть его была столь значительным событием, что могила усопшего в Вестминстерском аббатстве оставалась открытой в течение двух дней. Тысячи людей посетили ее, чтобы бросить прощальный взгляд на писателя в открытом гробу. Они бросали вниз цветы, ставшие ложем гения.

– Да, – лавочник снял телефонную трубку. – Да!


Двадцать минут спустя она вошла в вестибюль голубого шестиэтажного многоквартирного дома и стала трясти корявую лапу миссис Сандерс, старухи, которой на вид было лет восемьдесят. Визит Кристины прервал ее ежедневный ритуал крошения кусочков бычьего сердца для четырех жирных котов. Развалившись, они лежали в обветшалой гостиной, вполне безучастные к источнику их очередной трапезы, в то время как она, шаркая в засаленном халате, поставила перед каждым по маленькой фарфоровой мисочке.

– Значит, так, – обратилась миссис Сандерс к Кристине, – ты желаешь снять комнату, и Дональд тебя ко мне послал? Ну что ж, это очень хорошо. Как тебя зовут?

– Беттина, Беттина Бедфорд.

– Очень приятно познакомиться, Беттина. Можешь платить понедельно. Можно и наличными. Кстати, наличными даже лучше. У меня только одна комната свободна, девушка, которая ее снимала, может вернуться. Возможно, скоро, но кто знает. По этой причине я могу сдать ее очень дешево, потому что если она вернется, тебе придется немедленно съехать без всяких претензий. Прежняя постоялица сказала, что вернется где-то осенью, и полагаю, что я… так, обожди-ка минутку.

Миссис Сандерс ткнула пальцем, к которому прилипли кусочки бычьего сердца, в свое правое ухо, извлекла оттуда слуховой аппарат и начала тыкать в какую-то кнопку. Расстроенная, она нахмурилась.

– Ничего не получается! И зачем их делают такими маленькими! Мисс, пожалуйста… – миссис Сандерс протянула ей аппарат; он напоминал панцирь насекомого с прилипшими кошачьими волосами. Старушка указала на крошечную кнопку. – Нажми вот это дважды, пожалуйста.

Кристина прикоснулась пальцем – точнее, ногтем – к крошечной кнопке и дважды ею щелкнула. Миссис Сандерс вставила маленькую коричневую таблетку обратно в ухо.

– Да, да, похоже, эта штука – о-о! – Она широко раскрыла глаза, как будто это помогало настройке, и улыбнулась Кристине. – Гораздо лучше. А сейчас дай-ка я принесу свой гроссбух, одну минуточку… – и прошаркала к письменному столу, заваленному книжками о кошках, – у меня тут все… так, один момент, да. – Она вернулась с толстой книженцией и села на софу. – Итак, у нас девяносто восьмой…

– Девяносто девятый, – уточнила Кристина.

– Да. В самом деле. Это новый том, – миссис Сандерс распахнула обложку, заклеенную толстой клеящей лентой, – начат в семьдесят седьмом году. А я тут живу с пятьдесят первого.

– Навидались всякого, я полагаю.

– Навидалась? О да. И видела, и слышала, и выносила их тела. Один господин умер в ванной. У нас тут жил кто-то из «Черных пантер», захаживал Вуди Ален, навещал друзей, Дженис Джоплин ночевала три недели. А Аллен Гинзберг однажды забыл здесь свои брюки – о, кто только не перебывал в этом доме, доложу я вам. Один жилец пытался разводить цыплят в своей комнате, другой спал головой в сломанном холодильнике, тут жили четыре или пять трансвеститов, всех не упомнишь.

– Денег у меня не много.

Старая женщина слышала подобные признания не в первый раз.

– Здесь богачей не водится.

– Я не знаю, смогу ли я…

– Видишь ли, я социалистка, таких, как я, в наше время встретишь не часто. Люди не помнят, что значит быть социалистом. Я много денег не беру. Я беру столько, сколько могу получить. – Миссис Сандерс рассеянно перелистывала страницы. – Тут одни пытались купить мою собственность несколько лет назад, утверждали, что для меня это выгодная сделка. Выгодная? Я старая женщина, у меня коты, и есть все, что нужно для себя и для них. Хотя жизнь и не легкая. Я состарилась, но пока жива. – Она улыбнулась самой себе, затем мысли ее вернулись к реальности, а взгляд устремился на Кристину. – Так вот, я знаю твой тип. Я знаю о тебе такое, о чем ты даже не подозреваешь. Я поселю тебя в одной из комнат наверху. Пятый этаж, окна на улицу. Много дневного света. Там почти не слышно мусорщиков, и ты там можешь спокойно сидеть и думать, о чем захочешь. Та последняя девушка так внезапно уехала, что оставила кучу коробок в кладовке, возможно, она их заберет, а может, нет. Но это не моя забота. А теперь следуй за мной… – Миссис Сандерс встала. – Давай следуй за мной и прихвати свою сумку. Да, это лифт, мой лифт, он не для жильцов. Я слишком стара, чтобы забираться по лестнице.

Они втиснулись в крошечную клеть лифта, и миссис Сандерс нажала пальцем кнопку на панели. Кабинка медленно поползла вверх.

– Они сказали, что это здание стоит почти миллион долларов, но что мне с того? Куда я отсюда пойду? Я живу здесь с тех пор, как выбрали Эйзенхауэра, вырастила четырех детей, пережила двух с половиной мужей.

– Двух с половиной? И такое бывает?

– О, первые два были в полном порядке в романтическом смысле, но последний, что ж, он тянул только на половину. Он умер от рака печени. Пил и пил, а я никогда не просила его перестать. – Старушечьи щеки вздрогнули от воспоминаний. – Он, бывало, напивался и играл мне на тромбоне, ничего печальнее на свете не бывает. Его игра заставляла меня рыдать, я опять в него влюблялась. Когда он брал в руки инструмент, я видела в нем принца. – Кабину тряхнуло, и она остановилась. – Вот и пятый этаж.

Вдоль темного коридора одна за другой шли комнаты, стены в грязных наслоениях.

– Стало быть, так, у меня несколько правил. Я хочу, чтобы ренту ты платила каждое воскресенье. Просрочишь два дня, и твое имя в черном списке. Лучше туда не попадай. Этого делать не стоит. Есть такие, что говорят мне: ты меня отсюда не выселишь. Я им обычно отвечаю, что у меня самый лучший адвокат по вопросам съема и аренды. Я вожу дружбу со всеми судьями и всеми инспекторами, к тому же у меня пятидесятилетний опыт за плечами, так что я выселю без труда кого угодно. Остальные мои правила таковы – никакого насилия, воровства, огнестрельного оружия, торговли наркотиками. Если тебя время от времени навещает парень, это ничего, только постарайся делать все втихую. У меня либеральные взгляды. Я считаю, что люди должны радоваться. Господь дал нам больше горестей, чем удовольствий, они следуют друг за дружкой. Но – чтоб никакого шума.

Они добрались до голубой двери с номером 5А, обезображенной старыми нашлепками скотча и дырками от кнопок. Миссис Сандерс извлекла из недр своего халата ключ. Пред ними предстала самая обыкновенная комната десять на двенадцать футов, с крошечной ванной. В одной из ниш стояли маленькая плита с холодильником, над раковиной висел электрический счетчик.

– А зачем здесь счетчик?

– Больше некуда было повесить, – ответила миссис Сандерс. – Если будешь много готовить, открывай в ванной окошко, даже зимой – комната проветрится. Огнетушитель под раковиной, и, как видишь, вот здесь пожарная лестница. Если случится пожар, то уж, пожалуйста, постарайся не поджариться. Я это всем говорю. У нас тут был пожар несколько лет назад, и парнишка-доминиканец задохнулся в дыму. Его снесли голого вниз, словно падшего ангела. – Она порылась в кармане передника. – Вот твои ключи. Этот дом – мой дом. Я хочу, чтобы все в нем были счастливы. А если вы не способны быть счастливой, мисс Бедфорд, то идите и живите с людьми, которые несчастны. Где-нибудь еще. – Старуха захлопнула дверь, и Кристина поставила на пол свою сумку.

Стены не штукатурили бог знает сколько лет. Пол был неровный и весь ободран; оконные стекла в трещинах. Идеальная комната. В углу стояла кровать с провисшим матрасом, у противоположной стены комод с тремя ящиками. Кристина выдвинула их один за другим, разглядывая мелкий хлам, оставшийся от чужих жизней: газетные вырезки, несколько монеток, какая-то компьютерная деталь, бусина, рекламный листок от местного акупунктурщика, три карандаша со сломанными грифелями, накладной ноготь и вышедший из употребления жетончик метро. Она приподняла серые застиранные простыни с кровати и осмотрела матрас. Весь он был в наплывающих друг на друга разводах различного размера и происхождения. Она узнавала кровь, мочу, краску, цветные восковые карандаши, вино, прожженные сигаретами дырки и что-то похожее на машинное масло. В кладовке нашла белую туфлю с отломанным каблуком, прежняя ее владелица аккуратно замазывала изношенный носок белым гуталином. Эта находка как бы говорила, что здесь обитали души, которые брели по жизни спотыкаясь, испытав поражение. Я должна сделать эту комнату своей, решила Кристина. Повесила новое платье в кладовке, положила экземпляр «Войс» на комод, остальную одежду аккуратно уложила в верхний ящик. В кладовке она обнаружила три большие коробки, заклеенные лентой, на каждой надпись: СОБСТВЕННОСТЬ МЕЛИССЫ ВИЛЬЯМС. Она взяла одну коробку, ощущая затхлый запах бумаги, и взгромоздила ее на кровать. Лента была дешевого сорта, которая приклеивалась после того, как ее намочишь; высохнув, скукоживалась и отставала от картона, так что отодрать ее не представляло труда. Внутри были беспорядочные кипы писем, фотографий, корешков от билетов в кино, банковских отчетов, упаковка кондомов, вырезки из журналов, несколько книжек в мягкой обложке – похоже, там лежал каждый клочок бумаги, которого Мелисса Вильямс когда-нибудь касалась. На фотографиях была изображена молодая женщина с каштановыми волосами в очках и бейсбольной кепке. Не так чтобы хорошенькая, но забавная, из тех, кто не прочь пропустить стаканчик-другой. Открытая и непритязательная. Внимательная и живая, но лишенная утонченности. Ноги немного тяжеловаты. Почти без косметики. Мелиссе, как следовало из бумаг, было двадцать семь лет, и еще два месяца назад она работала в компании по разработке веб-сайтов на Принц-стрит. Она была выпускницей Карлтон-колледжа, а также училась в Школе дизайна Род-Айленда. Ее мать писала ей, что очень беспокоится о брате Мелиссы, которого нашли в Сиэтле без чувств с торчащей в руке иглой. Письма становились все более отчаянными. «Твой брат однажды убьет себя, – говорилось в последнем, – и я не в состоянии (!) этому помешать. Одному Богу известно, чего мне стоило его появление на свет, и вот теперь он собирается выбросить свою жизнь на свалку с помощью иглы. Мелисса, я знаю, что не была такой матерью, которую бы ты пожелала. Моя дорогая, твоя привычка к порядку, обязательность и ответственное поведение были прямой реакцией (!!) на меня. Скорее всего, я окончательно утратила право на твое снисхождение (!!), о котором, однако, осмелюсь просить. Ты нужна своему брату, ему нужен кто-то, кто вырвет его из омута и вернет домой. Тебя он послушает. Я взываю к тебе. Я умоляю тебя спасти жизнь своему брату. Из твоих рассказов я знаю, что ты очень довольна (!) своей работой, я верю, что если ты объяснишь им ситуацию, они позволят тебе на время уехать и потом примут обратно. В любом случае – ты так талантлива, что у тебя вряд ли возникнут трудности, чтобы заново обосноваться в Нью-Йорке».

Как бы Кристина хотела, чтобы ее мать была так же добра к ней – тщетная надежда. Было похоже, что Мелисса, ответственная и отзывчивая, в результате вняла мольбам своей матери. Вскрыв один из банковских отчетов девушки, Кристина обнаружила, что та сняла три тысячи долларов с чекового счета шесть недель назад, в конце июля. На ее счету оставалось еще восемь тысяч. Вне сомнения, Мелисса В. была разумной и соответствовала характеристике ее матери. Кристине пришло в голову, fie пойти ли ей в банк, имея при себе номер счета Мелиссы, и не попытаться ли снять с ее счета деньги. Нет, у нее не было никакого желания обокрасть Мелиссу, а вот наложить руку на содержимое всех трех коробок – почему бы нет.

Давай-ка посмотрим, что поделывала Мелисса, пока я сидела в тюрьме, сказала себе Кристина. Мелисса В. частенько посещала театр Анжелики на Хастон-стрит; сделала аборт без осложнений в апреле 1997 года; подписалась на «Нью-Йорк таймс» на пять месяцев; была присяжной на гражданском процессе; зарегистрировалась как демократ; жертвовала деньги Национальной коалиции помощи бездомным; помечала в календаре маленькими иксами те дни, когда у нее были месячные (регулярные до и после аборта); перечитала работы Маргарет Дюра; сделала себе перманент; наслаждалась продолжительным романом с разведенным киношником, который каждый день приходил на ланч в кафе «Юнион-сквер»; после проверялась на СПИД (результат отрицательный); оказалась очевидцем ДТП – велосипедист был насмерть сбит городским автобусом, свидетельские показания изложила на бумаге и заверила их у нотариуса, три раза безвозмездно сдавала кровь; после деловой записки президенту компании получила повышение, – короче, Мелисса Вильямс была трудолюбивой, независимой и достаточно счастливой молодой женщиной, которая поспешно покинула город и рано или поздно вернется сюда. Что ж, то время, которое Мелисса прожила в Нью-Йорке, я провела бы не хуже, – подумала Кристина. Если бы… Если бы не что? Если бы не пропьянствовала с подружками весь вечер накануне школьных сборов по плаванию. Если бы на следующий день пришла к финишу второй, а не третьей в заплыве на сто метров на спине на региональном соревновании в Пенсильвании, лишившись из-за этого спортивной стипендии для учебы в Стэнфорде, о чем она мечтала. Если бы не выбрала Колумбийский университет. Если бы на третьем курсе не стала спать с профессором истории религий, который неожиданно бросил ее.

Чтобы развеяться, она пошла однажды вечером в бар «Пьер-отеля» и встретилась там с Риком (в костюме и офигительном галстуке, после третьего стакана виски Кристина была готова влезть на Эмпайр-стейт-билдинг). Так вот, если бы она не нашла Рика лучшим любовником на свете, а впоследствии не стала бы помогать ему в махинациях с ворованным добром, если бы не решилась перехитрить Тони Вердуччи…

Последним, что Кристина обнаружила в коробке, была губная помада. Идеального винно-красного цвета. Она пошла в ванную и накрасила губы. Спасибо тебе, Мелисса В., прошептала она, разглядывая себя в зеркале, ты не представляешь, как мне это нужно. Теперь у нее были помада, платье, туфли. В комоде лежали приличная пара колготок, черный лифчик, который был ей впору, в тон ему черные трусы, дешевая маленькая сумочка с разорванной подкладкой и пузырек с духами, подаренный Мейзи. Она будет выглядеть – что ж, выглядеть она будет не то чтобы супер, но и не так как кто-то, проснувшийся утром в Рикерс. В сумочку положила щетку для волос, два кондома Мелиссы Вильямс, духи, помаду, сорок три доллара (еще двадцать долларов она засунула под деревянную перекладину кровати на случай, если кто-нибудь наведается в комнату в ее отсутствие) и свои новые ключи. Затем спустилась вниз по лестнице и вышла на улицу, свободная как ветер.


Шесть часов спустя она лежала в постели в семидесяти кварталах от дома миссис Сандерс, в ап-тауне, на тридцатом этаже в квартире едва знакомого парнишки. Чего только не было в тот вечер – приставания, наезды, непристойные жесты, грубые шутки, сальные намеки, серьезные вопросы, непрошеные исповеди и, наконец, забористые коктейли. Между делом она вспомнила старую забаву: рука нащупывает пенис партнера и крепко его обхватывает. И позабавилась…

– О, вау, – промычал тот, обдав ее запахом водки, начос и орехового ликера, который они вместе распили.

Он был мальчишкой, всего-то лет двадцать пять, не больше. Бары Верхнего Вест-сайда были полны таких мальчиков в костюмах. Он не был искушен в сексе (если ей позволительно было еще судить об этом), он не умел еще достичь того гипнотического ритма, которым так божественно владел, черт бы его побрал, Рик. Похоже, этот парень думал только о собственном удовольствии. Пора было заканчивать. Она прошептала ему в ухо наигрязнейшую пошлятину, даже сама слегка возбудилась от нее, и он страстно захрипел и прямо-таки театрально закончил «монолог», в победном упоении царапая ее нежный лоб своей щетиной. А затем, как поверженный, скатился с нее и рухнул в простыни. Она потрепала его по волосам. До чего же молодой и неопытный. Чересчур молодой, чтобы защитить ее от Тони Вердуччи.

– Пойду пописаю, – прошептала она.

– Угу-у, о-о.

Она стояла перед зеркалом в ванной, рассматривая свои груди. Похоже, они слегка обвисли. Всего лишь чуть-чуть. Ее соски опухли от поцелуев, шея была в пятнах в тех местах, где он слишком усердно вдыхал духи Мейзи. Она открыла шкафчик, не нашла там ничего интересного, кроме какой-то отбеливающей зубной пасты. Я начала день в тюрьме, а сейчас стою голая в ванной какого-то мужчины, подумала она. Это было кое-что. Села на толчок. В голову влетела мыслишка, из тех, что приличной не назовешь. Но у нее не было другого выхода. Этот парень хвастался в баре, что заработал в прошлом году триста тысяч, включая премиальные. С точки зрения марксизма, ее преступление можно будет рассматривать как перераспределение капитала – от имеющего его в избытке к неимущему.

Она спустила воду и на цыпочках вернулась в спальню. Он лежал на спине, кондом Мелиссы Вильямс, как покосившаяся шляпка, все еще был на нем. Здорово! Ее мать часто повторяла, что они – «два сапога пара», то есть могут забеременеть, «даже если парень кончит в собственные трусы». Странно, что она ни разу не забеременела от Рика.

Кристина отметила, что парень вполне хорошо выглядел, словно модель на рекламе нижнего белья. Но интереса к нему – никакого. Оргазма и близко не было. Отчего? У нее бывали триллионы оргазмов. Но сейчас она потеряла форму и немножко нервничала. К тому же он был неуклюж. Все это походило на неудачное посещение аттракциона в Луна-парке – сначала все выглядит как веселое времяпрепровождение, но удовольствие испытываешь единственно от того, что все закончилось.

– Эй, золотце.

– Я-х-х?

– Ты в порядке?

Он перевернулся, руки разметались, все еще пьяный.

– Это что-то, из меня прямо на хрен дух вышибло с тобой…

Кристина нащупала на полу его брюки. В баре он пользовался кредитной картой, но она заметила наличные в его бумажнике.

– Перевернись. Я тебе спину помассирую. Что он и сделал. Сговорчивый парень. Да, и в общем-то, неплохой. Старался изо всех сил. Им бы еще трахнуться несколько раз, чтобы слегка поднатаскать его. Она погладила парня по плечам, а потом ее ладонь скользнула по позвоночнику. Великолепная гладкая спина, широкая, как дверь. У женщин таких плеч не бывает. И зад не дряблый. Мейзи была права: Кристина возвратится к мужчинам; более того, она их возьмет с бою. Ладонь ее вернулась к лопаткам, она вслушивалась в то, как его дыхание становится глубже. Другой рукой нащупала бумажник. Не так уж там и много. Она сунула четыре-пять купюр в трусы.

– Длинный выдался у тебя денек, – рука ее продолжала двигаться.

– Ага-а, да-а, оч-чень, – пробулькал он. – Большой день, очень даже. Что только не случилось. А ты? Как тебе этот денек?

– Так себе, если не считать тебя. Он осклабился.

– Тебе понравилось? Я парень хоть куда?

– Да, – и она равнодушно чмокнула его в шею. – Но мне пора идти.

– О-о нет.

– О да.

– Девушки обычно хотят остаться.

– Какие девушки?

– Все, которых я знал.

Она помассировала ему шею и опять поцеловала. А он все-таки ничего.

– Может, таких, как я, у тебя не было?

– Эй, уж это точно. Черт, ты как пони трахаешься. – Он сонно перебросил через нее руку и прижал ладонь к груди. – Тебе можно позвонить? – выдохнул он. – Я тебе точно позвоню.

– Я оставила свой номер.

За свою доверчивость он заслужил еще один поцелуй, а может, даже три или четыре прямо вдоль хребта. Ей хотелось заснуть, лежа на нем. Еще чего, скомандовала она себе, уходи сейчас же.

– Я сейчас встану, вызову такси, – сказал он.

– Нет, ты устал. Я тихонько выскользну. Позвони мне утром, попозже, если захочешь.

Он вздохнул в подушку.

– О, я захочу. Аллах свидетель, еще как захочу.

А я еще кое-что прихвачу, подумала она, и пропажу ты скоро обнаружишь. Пять минут спустя, одетая в свое черное платьице, не растеряв ни единой клевой пуговки, с перераспределенными купюрами в сумочке, она вышла на улицу, держа в руках картонную коробку из прачечной. Уже в такси она пересчитала купюры – пять сотенных. Затем она раскрыла скрепленную степлером коробку. В ней было именно то, что она надеялась найти, – десять рубашек индивидуального пошива, свеженакрахмаленных, выглаженных и без монограмм. За каждую она получит не меньше десяти баксов от того старикашки в «секонд-хенде». Шестьсот баксов – и угощение. Не так уж плохо. Она напомнила себе, что нужно остановить такси за квартал от дома, на случай если кто-то спросит таксиста, куда он ее отвез. Она ненавидела себя за то, что прибегла к краже, или, лучше сказать, почти ненавидела. Но ведь ей приходилось начинать все сначала – и если она облажается с первого дня, новой жизни ей не видать, как своих ушей.

Кэрролл-стрит, 604, Бруклин

11 сентября 1999 года

Рассвет. Ночь в грузовике прошла без происшествий. Он выгнулся и посмотрел в зеркало заднего обзора. Надо причесаться и привести себя в порядок. Кофе и сэндвич под передним сиденьем. Открыл дверь и помочился. Видеть его вроде бы никто не мог. Для стоянки он выбрал работавший круглые сутки спорткомплекс. На всякий случай купил бейсбольную биту и засунул ее под сиденье. Хотя, пока спишь, от биты никакого толку. Стоит кому-то просунуть ствол в приоткрытое для вентиляции окно – и больше никогда не проснешься. А звук выстрела заглушит кабина. В общем, он решил, что оставаться на этой стоянке небезопасно и что нужно найти круглосуточный гараж. Там можно скрываться, сколько хочешь.

Рик вылез из грузовика – спина затекла, на ногах башмаки покойного фермера – и потянулся. Распластался над асфальтом и сделал пятьдесят энергичных отжиманий. Потом еще пару десятков вполсилы. Стар он становится для всей это хреновой аэробики.

Вчера утром судебный клерк сказал, что Кристину освободили до его прихода. Рик чуть не придушил мерзавца. Возможно, просто бюрократическая неразбериха. Или затея Пека, который задумал пустить Рика по ложному следу, чтобы начать за ним слежку прямо от ворот тюрьмы. А может, они хотели, чтобы кто-то еще за ним следил – один из парней Тони Вердуччи, какой-нибудь двадцатилетний молокосос с рулоном банкнот в кармане (Рик и сам был недавно таким). Когда он узнал, что Кристина на свободе, то понял, что других дел в городе у него больше нет. Будь благоразумным, внушал он себе. Не сделай какую-нибудь глупость, не начни таскаться по барам, не иди на поводу у похоти. Главное, не заводи шашни с женщинами. Ты так изголодался по ним, что веры тебе ни на грош. Посиди и подумай – могла ли она убежать далеко. Нет, скорее всего, она где-то тут, поскольку влюблена в Нью-Йорк и больше нигде жить не сможет. Только в гуще зданий, людей и шума городских улиц. Рик знал, что денег у нее нет – откуда им взяться? Вдруг начнет появляться в старых забегаловках, где у Тони Вердуччи хватает осведомителей? Тогда дела ее плохи. Что же ты собираешься предпринять, Рик? На что годишься?

Все это время, которое он провел в домишке у океана, окажется впустую потраченным, если не воспользоваться его уроками. Ты обязан стать лучше и пустить в ход бейсбольную биту, если до этого дойдет дело. Он собирался найти ее и спасти от Тони, и, может быть, она опять захочет с ним встречаться. Тогда они посмотрят, звучат ли все еще прежние струны. Конечно, он верил в то, что звучат. А если она навсегда порвала с ним? Что ж, пусть так. По крайней мере, он попытается восстановить отношения, чтобы не упрекать себя после.

Ты можешь ее разыскать, размышлял он, до того, как это сделают люди Тони. Ведь ты знаешь Кристину, а это немало, знаешь, что ей нравится. Она позвонит матери. Через силу, но позвонит.

Его проблема была в том, что у него кончались деньги. Осталась всего сотня. Он плюхнулся всей своей массой на сиденье грузовика и взял последний помидор со щитка. Идеальный, ни единого пятнышка. Съел его, пачкая бороду соком и думая о тетушке Еве. Если она не поменяла замки, его шансы были неплохими. Зайдет – и выйдет, всего несколько минут; никто ничего не заметит. Собранный, функциональный. Человек, который действует по плану. Он завел мотор и тронулся в сторону «Вестсайд хайвэй», оттуда, объехав Нижний Манхэттен, повернул к Бруклину, где на Карлтон-стрит, что между Четвертой и Пятой авеню, со времен его детства жила тетушка Ева. Наверняка кто-нибудь из напомаженных стариков в кримпленовых брюках еще помнил Тони Вердуччи, когда он был молодым. Некоторые да же знали Пола. Но большинство старых семей вымерли, а их отпрыски, переженившись, уехали. Теперь в старинных домах из коричневого камня жили другие люди, зажиточные, в основном работающие в Манхэттене – в юридических фирмах, инвестиционных банках и компьютерных компаниях.

В квартале, где жила тетушка Ева, здания были построены не из старинного, а из простого кирпича. Незатейливые, приземистые, в три этажа. Но она никогда не уедет отсюда и дом никогда не продаст. Возможно, что и замок не сменила, и деньги его все еще целы.

Он свернул с Флэтбуш и поехал на юг в сторону Четвертой авеню. Толстая женщина в коротком желтом платье и желтых ботинках стояла на углу, посасывая собственный палец, и провожала взглядом проезжающие машины. Юродивая, подумал Рик.

По улице в этот ранний час проезжали только такси, микроавтобусы, развозящие газеты, да полицейские машины. Рик решил объехать квартал тетушки Евы, чтоб прояснить обстановку. На углу Кэрролл и Пятой, на заднем дворе корейского магазинчика деликатесов, горел свет, и какой-то бедолага-мексиканец сидел на скамейке и чистил морковь. Рик почувствовал запах пекарни, что находилась вниз по улице. Никто не узнает ни его грузовик, ни его самого. Когда он в последний раз появлялся здесь, то щеголял бритой головой, ручищами в двадцать два дюйма и усами а-ля Фу Манчу. Мышцы распирало от гормонов роста-. Теперь он выглядел ординарно – обычный здоровенный мужик из Бруклина, который просто проезжает себе мимо. Но если его кто-нибудь опознает, новость немедленно дойдет до Тони Вердуччи. Рик припарковал машину на дорожке, ведущей к складу лесоматериалов на углу Четвертой авеню и Кэрролл-стрит. Было еще слишком рано, и склад был закрыт. Так что его грузовик может там постоять с десяток минут, а больше времени и не потребуется. Он взял с собой галонное ведерко каминного цемента, купленное днем раньше. Никаких подозрений ни у кого не должно возникнуть: как будто он несет банку с краской. Всего десять минут – какое кому дело до грузовика. Вопрос был в том, соблюдались ли правила поведения в квартале тетушки Евы и до какой степени окрестное хулиганье находилось под контролем.

Помнится, раньше достаточно было нарваться на кучку молодых ребят с модными стрижками, чтобы напороться на неприятности. Так по крайней мере было раньше. А теперь… Что он знал о жизни? Она свелась для него к тому, как выращивать кукурузу, пришвартовать к причалу лодку, разговаривать с мертвой рыбой. По магазинчикам на углу Рик мог судить о том, что в районе стало больше черных и пуэрториканцев. Но, поднимаясь вверх по склону, он не увидел ни граффити, ни толстых решеток на окнах, ни битого стекла вдоль тротуара. Из автомобилей, как ему показалось, больше всего было американского производства без затейливой отделки и всякой дряни, вроде амулетов, игральных костей, свисающих с зеркала заднего обзора. Номерные знаки не обвешаны елочными огнями по периметру. Мешки с мусором, аккуратно завязанные, уже вынесены, скоро их подберет мусорка. Все это означало, что в квартале еще живут старые семьи. И что маленькие усохшие вдовушки, страдающие бессонницей и поглядывающие из окон, могут при виде незнакомца вызвать полицию или нашептать тетушке Еве, если узнали его. Они все здесь между собой знакомы и ведут долгие разговоры, стоя на улице с пакетами рулетов из пекарни. Рик спешил вдоль улицы с опущенной головой и ведерком в руке. Подойдя к заветной двери, сунул старый ключ в замочную скважину и бесшумно вошел. Рик знал, что тетя спала в задней спальне наверху. Стол рядом с дверью был завален почтой. Любопытно, от кого конвертики, но он не стал тратить время попусту. Вошел и ушел, Рикки, вошел и быстро ушел.

Он бросил взгляд на лестницу рядом с входной дверью – темно, ни звука. Проскользнул вдоль стены коридора, по той его стороне, где доски пола не так скрипели. Кто-то починил дверь, ведущую в подвал. Рик спустился по лестнице и зажег одну лампочку. Этого света было достаточно, чтобы разглядеть коробки с трухой писем и фотографий, поломанную садовую мебель, груды одежды, принадлежавшей дяде Майку, погрызенной мышами, заплесневелой, двадцать лет не ношенной. Свалка ржавых велосипедов и тележек, на некоторых Рик катался ребенком. Камин был таким старым, скорее всего, он был сложен во времена, когда дядя Майк и тетушка Ева жили регулярной половой жизнью, и находился в узком прямоугольном закутке. К нему с потолка тянулись, словно щупальца осьминога, обернутые асбестовой изоляцией трубы воздухопровода. Рик заметил коробку с воздушными фильтрами для каминной топки. Кто-то тетушке Еве их меняет. Он протиснулся за каминную топку, прилегавшую к стене, смежной с домом семейства Маринарос. Затем обхватил руками жестяную трубу дымохода, тянувшуюся от топки к камину. Труба была замазана каминным цементом в том месте, где она уходила в кирпичную кладку камина, чтобы предотвратить утечку углекислого газа в подвал. Рик расшатал трубу, цементная замазка треснула, и он выдернул ее из гнезда. В камине открылась черная круглая дыра. Он просунул руку в закопченное отверстие и пошарил по стенке. Тогда, четыре года назад, устраивая тайник, Рик вынул один из наружных кирпичей из гнезда, стесал соседний рыхлый кирпич и запихнул в образовавшуюся нишу толстый пакет, обернутый водонепроницаемой лентой. Потом тыльной стороной ладони вогнал кирпич обратно, чтобы он не выпирал из кладки, и вбил в щели несколько деревяшек, закрепивших кирпич в гнезде. Рик прикинул, что после первой же растопки камина черная сажа покроет его захоронку. И все шито-крыто. Кирпич сидел плотно. Даже если тетушка Ева наймет трубочиста, что маловероятно, принимая во внимание ее возраст и состояние здоровья, у того не будет причин слишком далеко совать нос. Рик наконец нащупал нужный кирпич и с силой дернул его, вытянув из гнезда. На месте ли конверт? Да. Почерневший от сажи, проникшей в щели. Он вскрыл конверт перочинным ножиком. В нем была стопка стодолларовых купюр толщиной в три дюйма, что составляло сорок восемь тысяч шестьсот долларов (сотни старого образца с маленьким портретом Бенджамина Франклина все еще были в обращении). Эти деньги принесла Рику одна из его самых удачных операций, за которой стояла Кристина. Они тогда выгрузили три новых бульдозера «катерпиллер» на крупной строительной площадке в Нью-Джерси, за рекой, прямо с ключами зажигания. Под чехлами их переправили со стройки жилого квартала в пригороде Атланты на трех трейлерах-платформах. Выгрузили ночью. Трейлеры немедленно отогнали в Баффало, и на месяц оставили на свалке металлолома. Рик сам выкатывал бульдозеры с платформ. Принял кейс, который ему вручили. Большие деньги. Может, он сможет потратить часть того, что осталось, на Кристину. Купить ей платье и туфли, все что угодно. Украшения, нижнее белье. Зажигалку. Женщинам нравятся миниатюрные итальянские зажигалки.

Рик хотел взять все деньги, но тогда у него ничего не останется на черный день. А если украдут, или он их растранжирит? Но ведь он просидел бирюком четыре года, и немножко поразвлечься ему не мешает. Время от времени это нужно делать, иначе ты ничего не понимаешь в жизни. Он разделил пачку купюр пополам, сунул одну половину в карман, а вторую в конверт, который запихал обратно в камин. Кирпич может и не очень плотно будет сидеть, да кто догадается? Он насадил вентиляционную трубу и открыл ведерко с цементным раствором, напоминавшим по плотности овсяную кашу. Мастерком залепил трубу, полностью заделав отверстие. Так будет правильно. Я натворил немало скверных дел, но я никогда никого не убил. Нужно было замазать так, чтобы углекислый газ не смог просочиться. Он не хотел, чтобы тетушка Ева задохнулась. Цементный раствор засохнет через день, ничего не будет заметно. Хорошо бы еще самому превратиться в невидимку.

Закончив свои труды, взял ведерко и уже поднимался по лестнице, ведущей из подвала, когда услышал надсадный детский плач этажом выше.

– О, птенчик-пчелка, иду уже, – послышался заспанный женский голос. Рик застыл на ступеньках. Тетушке Еве семьдесят с чем-то лет. Грудной ребенок. Значит, в доме живут молодые люди, один из которых – мужчина. Наверняка он заметит свежий цемент на камине, когда станет менять фильтры. И заинтересуется тем, что там внутри.

Ребенок опять начал плакать. Забрать остальные деньги. Рик спустился вниз по лестнице, пролез за каминную топку и дернул за вентиль. Труба не поддалась – слишком хорошо взялся раствор. Он в остервенении ударил по трубе рукою, потом еще раз. Понятное дело, грохот прогремел по всему дому барабанным боем. Наконец вентиль обвис до пола. Рик запустил руку внутрь камина, вытащил кирпич, швырнул его за спину, достал конверт и сунул его в пустой карман.

Тут он услышал шаги. Понесся к лестнице и в несколько прыжков достиг раскрытой двери, ведущей в коридор на первом этаже.

– Эй, там, внизу, у меня ружье! Кричавший мужик стоял этажом выше. Если этот парень захочет, подумал Рик, он может запросто прострелить мне голову, когда я буду открывать входную дверь.

Послышались шаги. Мужик стал спускаться с лестницы.

– Где тетя Ева? – заорал Рик. – Она моя тетка!

– Ты кто такой? А ну давай выкладывай.

– Это Сэл? – проорал Рик. – Смотри, на хрен, не пристрели меня, Сэл!

Наверху плакал ребенок.

– Давай выходи!

– Сэл?

– Сэл в Нью-Джерси живет. А ты кто?

– Я член семьи.

– Хрен ты, а не член семьи. Выходи!

Рик все еще держал ведерко с каминным цементом. Размахнувшись, он шваркнул его вдоль коридора – посмотреть, что из этого выйдет. Прогремел выстрел, раздробивший штукатурку и расщепивший дверную раму. Женщина и ребенок завопили.

«А парень нервный», – подумал Рик.

– Ты что, совсем одурел?

– Давай выходи, ублюдок! Бэт, давай звони в полицию.

– Да это Рик!

– Рик? Какой такой Рик?

– Рик Бокка, племянник тети Евы. Скажи Бэт, что это ее двоюродный брат, Рик Бокка.

– Бэт, этот тип говорит, что его зовут Рик Бокка!

Он услышал как она проговорила что-то в ответ. Затем послышались шаги.

– Рик? – раздался голос Бэт. – Это ты?

– Бэт, я это, – скажи своему мужу, чтобы не стрелял!

– Он не будет.

– Выходи, хрен собачий!

– Я сейчас… – начала она.

– Нет, не спускайся к нему, пусть сам выходит!

– Ты стрелять не будешь?

– Выходи, тебе говорят.

Рик высунул руку из-за двери и помахал ею. Выстрела не последовало.

– Выходи, черт побери!

Рик сделал шаг в коридор. Маленький лысый мужчина в футболке и нечистом нижнем белье держал в руках двустволку. За ним, в короткой ночной сорочке, стояла Бэт.

– Рики? – вскрикнула она, все еще напуганная. – Это ты?

– Это я.

– Как ты переменился. Борода, и вообще.

– Это я, Бэт.

– А что ты там внизу делаешь?

– Мне просто нужно было кое-что взять, Бэт, то, что я тут раньше оставил.

– А что ж ты не позвонил? – И она заплакала, вконец расстроенная. – Подумай, это же безумие, ты всех перебудил, напугал нас и…

– Я думал, тетя Ева все еще здесь.

– Она в доме для престарелых, вот уж три месяца.

– О-о, – он все еще не решался сделать следующий шаг.

– Это Ронни.

– Привет, Ронни. Ты ружье-то опусти, хорошо?

Но Ронни, мелкий мужичонка, был в той редкой ситуации, когда он имел возможность угрожать мужчине куда более мощному. И явно наслаждался этим.

– Что ты хотел забрать?

– То, что я тут оставил, Ронни. То, что принадлежит мне.

– Что?


– Послушай, – начал Рик, делая шаг, руки подняты вверх. – Тетя Ева мне разрешила оставить тут кое-что и дала мне запасной ключ. Вот он. – Он показал ключ.

– Ходили слухи, что ты рыбу ловишь на Лонг-Айленде.

– Все так, Бэт, но мне тут нужно было кое-что забрать, вот я и вернулся.

Он посмотрел ей в глаза.

– Да, я там был, и я…

– Давай признавайся, ублюдок, зачем ты приперся! – проговорил Ронни, наставляя на него ружье.

– Эй, Ронни, обожди. Я понимаю, что тебе неприятно, но встань на мое место. Я просто не хотел беспокоить тетю Еву.

– Что ты здесь запрятал?

– Ты ни за что не поверишь…

– А я попробую.

– Ронни, бога ради, убери свое ружье, – сказала Бэт.

– Нет. Пусть скажет. Он ведь не зря сюда вернулся, Бэт, а если вернулся, значит, есть причина.

– Хорошо, Ронни. Ты, наверно, знаешь, что здесь есть камин, а в камине труба вентиляции, так? – начал он объяснение, толком не зная, что скажет дальше. – Я, бывало, помогал тете Еве по дому и однажды, пару лет назад, спрятал в камине большой железный ящик для инструментов, оставив довольно пространства, чтобы дым свободно выходил.

В такой ящик можно уложить сотни тысяч долларов.

– Где ты его запрятал?

– Слушай, я его не успел достать, он все еще…

– Что там внутри?

Рик медлил с ответом, прислушиваясь к реву младенца наверху. Он подыскивал подходящие слова.

– Там мои деньги. Все мои деньги. Тетя Ева…

– Подойди и отступи назад, – приказал Ронни жене.

– Ой, что же это, – запричитала та, – что ты удумал? Не тронь его!

– Марш наверх, сука!

– Ронни, обожди…

– А ты давай, на хрен, проваливай, да поживее, – распорядился Ронни. Держа в одной руке ружье, другой он приоткрыл входную дверь. – Пошел! Убирайся!

– Погоди, так нельзя, – сказал Рик. – Мне эти деньги позарез нужны, я…

– Это ведь его деньги, – начала Бэт.

– Заткнись! – завопил Ронни. – Подымайся наверх. – Он повел ружьем. – Убирайся. Вон из этого дома – быстро!

Рик оглянулся на подвальную лестницу.

– Я тебе серьезно говорю! Пошел вон!

– Так ты мне хоть что-то отдай, хоть часть.

– Я тебе ни черта не обязан отдавать!

– Ну, хоть шестьдесят или семьдесят тысяч. Остальное можешь забрать себе.

– Нет!

– Это мои деньги!

– Это мой дом!

– Дом, собственно, принадлежит мне, – вставила Бэт.

– Заткнись, я сказал, заткнись!

– Пусть возьмет сорок тысяч, – продолжала Бэт. – Ведь это его деньги, Ронни.

Ронни не реагировал. Он двинулся на Рика по узкому коридору, целясь ему в голову.

– Ложись. На живот. Рик встал на колени.

– Я сказал, на живот.

Он лег лицом в отбитую краску и штукатурку. Самое время, чтобы задуматься, не правда ли. Пока Ронни будет ломать камин, его только и видели – положит толстую пачку купюр в бардачок и понесется по «Бруклин-Квинс Экспресс-вэй».

– Ползи. Ползи к двери.

Он извивался, как червяк, на полу, покрытом имитирующим газонную траву пластиком. Дядя Майк настелил его лет тридцать назад. Таким сложным образом Рик дополз до двери. Он взглянул на окаменевшую Бэт. Выглядела она ужасно, даже с учетом того, что было полседьмого утра.

– Бэт…

Она покачала головой, в глазах страх.

– Я ничего поделать не могу, Рики.

Ронни приблизился и наставил ружье Рику в лицо.

– Вернешься, тогда получишь вот это. Ронни пальнул вдоль коридора. От выстрела

Рик оглох и ошалел. Но быстро сообразил, что Ронни разрядил второй ствол. Рик вскочил и схватил Ронни за горло. Оттащил его к лестнице, ударяя головой о стену. Под визг Бэт. Не ослабляя хватки, другой рукой оттянул вверх губу. – Что?

Говорить Ронни не мог.

– Так что, Ронни? Повтори, что ты хотел сказать?

Ронни только промычал, и Рик снова потянул его за губу.

– Ты ему рот разорвешь! – закричала Бэт. Он взглянул на нее.

– Рик, пожалуйста.

Он отпустил мужика, и Ронни свалился на пол.

Часом позже он подыскал подходящую стоянку в Китайском квартале с южной стороны Манхэттенского моста. Отличное местечко, как раз то, что надо. Спать можно в грузовике или переходить из одного дешевого отеля в другой. А если решит быстро убраться из города, достаточно все время держать вправо, пока не выберешься на мост. Рик притормозил рядом с железобетонным бункером величиной с телефонную будку. Дежурный по стоянке, чернокожий человек в бейсбольной кепке с эмблемой «Кникс», сидел в древнем продавленном кресле и, глядя в телевизор, ел свинину по-китайски. Он повернул голову, глаза тусклые, лицо нездоровое от выхлопных газов.

– На какой срок?

– Ну, скажем, на недельку. Может, дольше.

– Поставлю тебя на две.

Из-за затрудненного дыхания расслышать сторожа было трудно. Рик заглушил мотор.

– Можешь поставить грузовик подальше?

– Это ж неудобно для выезда.

– Хоть запихивай в самый зад, мне все равно.

Дежурный наклонился вперед и выключил телевизор. Его серое лицо странным образом обрело краски, будто это ящик высасывал из человека жизненные соки.

– Ты хочешь спрятать этот грузовик, браток?

– Этот грузовик принадлежит мне.

Улыбка обнажила коричневые зубы с прилипшими к деснам кусочками свинины.

– Вопрос остается открытым.

– Да, мой ответ – да.

– Отчуждение собственности? У нас такое сплошь и рядом.

– Адвокат жены… Сторож нахмурился.

– Эти суки хотят загрести все до копейки – да, сэр, вы в печальной ситуации. Если желаешь, я запихну твой грузовик в подвал, в самый задний ряд.

– В качестве дружеской услуги?

Тот театральным жестом потер подбородок.

– Видишь ли, я всегда считал, что ситуация требует должного рассмотрения.

– Мне необходим доступ к грузовику.

– Как это понимать, дружок?

– Я хотел бы им пользоваться, когда захочу.

– Такого мы не разрешаем. Грузовик я твой поставлю в подвал, но чтобы ты семь раз на день приходил и уходил, устраивал тут вечеринки, барбекю, приводил подружек, – так дело не пойдет.

– Да не семь – всего раз в день. Сторож вернулся к своей тарелке.

– Готов обсудить это предложение.

– Сто баксов в неделю. Ты поставишь грузовик в самый задний ряд, у меня не будет проблем с проходом на стоянку.

Сторож помешал свинину в картонной тарелке.

– Значит, так. Сотня в неделю меня устраивает, дружище, но есть еще и дневной сменщик, и вечерний. Представь, здоровенный жлоб, вроде тебя, вдруг заявляется ночью – он подумает, что его хотят пришибить. А если ты попробуешь ему объяснить, что мы с тобой обо всем договорились, не поверит. Если же я ему объясню, тогда он захочет свою долю.

– Плачу сто пятьдесят, по семьдесят пять на брата. Но я сплю в грузовике.

– Хоть оправляйся там, мне дела нет. Только окна закрывай.

– А чем дышать?

– Воздух там скверный.

– Я бы сперва поглядел.

Они прошли к лифту для машин и спустились в подвал. Темная, величиной в половину футбольного поля, площадка, с машинами, выстроенными по ранжиру: «мерседесы», три «лексуса» с дилерскими номерами, «кадиллаки», вроде тех, на которых разъезжал Тони Вердуччи, красно-вишневый «хаммер», коллекционный «тан-дербёрд».

– Ничего себе тут тачки.

– И то, – это тебе не простая парковка, тут надежное местечко.

Они прошли в дальний угол.

– Здесь.

– Воздух тут скверный.

– Гараж для машин, не для людей.

Рик засомневался, сможет ли он здесь спать.

– А как мне спускаться и подниматься? На лифте?

– Да нет, тут есть лестница, прямо у входа, рядом с моей будкой. Меня звать Хорэс, между прочим.

Рик отдал ему запасной ключ, потом отсчитал несколько купюр.

– Надеюсь, ты на эти денежки поразвлечешься от души, Хорэс. Мне пришлось немало попотеть, чтобы их раздобыть.

Дежурный спрятал деньги в карман.

– Говоришь, попотеть пришлось? Не смеши меня. – Он откинул голову и разразился приступом смеха, обнажив гнилые зубы. – Уж конечно, тебе пришлось немало претерпеть, так я сразу и поверил. Думаешь, я не знаю, кто ты есть? Я всех перевидал, всех и каждого! Рано или поздно все вы сюда являетесь, самого разного сорта люди, плохие, хорошие, богатые, бедные, все. – Он дышал с присвистом. – И ты мне будешь говорить, что у тебя были проблемы? Я это и так знаю, приятель, я очень хорошо знаю, кто ты и что ты: ты ходячая беда! – Его смех перешел в хрипящий кашель. – Здесь и впрямь дышать нечем! – прокаркал он. – Совсем задыхаюсь, браток. – Он поспешил к лифту, его надсадный кашель резонировал в подвале гаража.


Еще Рику был необходим телефон-автомат, но там, где потише, не на улице. Он прошел на запад по Канал-стрит через Китайский квартал, а потом на север к картинным галереям, наслаждаясь утренним солнцем, довольный тем, что освободился от машины. Город выглядел разбогатевшим. Галереи, магазины и рестораны были полны народа, европейцев и девиц в обтягивающих платьях, которые наивно полагали, что могут кого-нибудь этим удивить. Он заметил, что ему уступали дорогу на тротуаре даже черные парни. Рик успел позабыть, что на него так реагируют. На углу полицейский проводил его взглядом. Их глаза встретились. Зацепи лучше кого другого, приятель, а ко мне не вяжись. Надо бы изменить свой внешний вид, подумал Рик, я явно выделяюсь в толпе. Он разыскал ресторан с телефоном в глубине зала, наменял полную кофейную чашку четвертаков и позвонил в справочную Сарасоты, во Флориде, чтобы узнать номер матери Кристины, с которой виделся дважды, причем последний раз в день ареста ее дочери.

– Миссис Уэллес?

– С кем я разговариваю?

– Это Рик Бокка, миссис Уэллес.

– Ты разыскиваешь Тину?

– Да.

– Ее здесь нет, Рик. Она в тюрьме.

Так, подумал он. Ее мать ничего не знает.

– Я тоже о ней беспокоюсь. Ведь она на мои письма не отвечает. Такие дела. Последний раз мы с ней разговаривали зимой. Я много путешествовала. Только вчера вернулась и скоро опять уезжаю.

– Как поживает мистер Уэллес?

– Он лежит, отдыхает…

– Прилег отдохнуть? – … и улыбается.

– Улыбается?

– Он лежит на кладбище в восьми милях отсюда, а улыбается потому, что я не донимаю своими воплями.

– Простите, – произнес Рик. – Он был славный человек.

– Да, мой милый, потому-то я его всегда прощала.

– Надеюсь, он умер легко, миссис Уэллес?

Она затянулась сигаретой.

– Нет, боюсь, что нет. Он так скучал по Тине. Просил меня принести в больницу ее табель успеваемости в старших классах; лежа в кровати, рассматривал его. Ему ужасно недоставало ее. Свои мозги она получила от отца. У меня-то в голове одни опилки, но мистер Уэллес был умница. Я тебе никогда не рассказывала, почему вышла за него замуж?

Рик разговаривал с одинокой женщиной в возрасте. Ему хотелось, чтобы их беседа была дружественной.

– Он, наверное, был красавчик?

Рик услышал, как она сделала затяжку.

– Нет, не из-за этого. Из-за «мустанга».

– Я слышал об этой истории.

– Мистер Уэллес поспорил с приятелем, что сможет разобрать на части «мустанг-кабриолет» и собрать вновь за два дня. За исключением сидений и радио.

– Они разложили все части на простынях, как Кристина мне рассказывала. Условием было – чтобы машина могла поехать.

– Да, они растянули пару старых розовых простыней на полу гаража, чтоб не растерять детали. Моему будущему мужу разрешалось по условиям пари иметь одного помощника, который должен был складывать части.

– Он выиграл пари.

– Он выиграл больше, чем пари, он выиграл меня. Я тогда подумала – вот парень, который способен делать дело. Самое смешное, что все тридцать лет нашего брака мы таскали эту машину за собой.

– Жаль, что вашего мужа нет с нами.

– Мне тоже жаль, но я стараюсь не очень сокрушаться.

– Что ж, так вы не знаете, как там Кристина?

– Никаких вестей от нее, увы.

– Понятно.

– Ты мне всегда нравился, милый. Но жаль, что для Тины все так скверно обернулось. Она спуталась с дурными людьми. А больше я ничего не знаю.

– Она вам ничего не рассказывала, про то, что произошло?

– Нет. Только сказала, что призналась, что совершила ошибку. Скорее всего, она связалась с дурными людьми. Так всегда и случается.

Он откланялся. Итак, отец Кристины умер, она с ним даже не попрощалась. И этот грех на тебе, ублюдок, на тебе и больше ни на ком, подумал Рик. Он посмотрел на кофейную чашку с монетами, потом достал визитку следователя Пека. Один гудок, и раздался его голос.

– Это Рик Бокка.

– Да?

– У меня не получается ее найти. Когда я подъехал к тюрьме, ее уже там не было.

– Ее выпустили в Манхэттене.

– Ты мне ничего не сказал.

– У меня оказался плохой источник информации.

У тебя были плохие намерения, подумал Рик.

– Ты где ищешь-то? – спросил Пек.

– По старым местам, понятное дело.

– Пытался связаться с ее матерью? – спросил следователь.

Вопрос мог оказаться простым совпадением. А если полиция прослушивает ее телефон? Фиксируя входящие и исходящие звонки.

– Да. Ничего.

– Может, она лжет?

Почему Пеку пришла в голову такая мысль?

– Сомневаюсь.

– Разве?

– Не похоже на это.

– Она где-то тут, но я не имею представления…

– Ее матери поступали и другие звонки, – прервал его следователь.

– Откуда?

– Звонили из бара «Джим-Джек», на углу Бродвея и Бликер.

Тот же район города, в котором Рик сейчас находился.

– Откуда это тебе известно?

– Известно, и все. У нас имеются возможности.

Равно как и вычислить, что Рик звонит из ресторана на Томпсон-стрит. Полиция теперь использует всякие компьютеры и может мгновенно определить, откуда звонят. Рик повесил трубку. Стало быть, они ее разыскивают. Все, чего он сейчас хотел, так это поговорить с Кристиной. Он-то думал, что она в игре Тони Вердуччи. Теперь ясно, что сам он в игре Пека. Пол всегда говорил, что когда ты играешь в игру, игра играет тобой. Нужно перезвонить миссис Уэллес. Но если он сделает звонок отсюда сразу после разговора с Пеком, они поймут, кто звонит. Возможно, Пол поможет ему во всем разобраться; он ему тоже позвонит.

Из ресторана Рик двинулся на север, потом на восток по Бликер, до самого «Джим-Джека». Непритязательной харчевни на Бродвее, с большими окнами, дешевой едой и мексиканцами, убирающими столы. Эти мексиканцы заполонили город; скоро здесь будет второй Лос-Анджелес. Телефон висел на стене рядом со стойкой бара. Если Кристина звонила матери отсюда, тогда его звонок могут принять за ее, при условии, что полиция не прослушивала линию. Это было бы умно. Но прошло всего десять минут с тех пор, как он разговаривал с Пеком, – совсем недавно, они наверняка догадаются.

Рик заметил парикмахерскую на другой стороне Бликер-стрит и вошел внутрь. Нужно выглядеть современно, тебе придется иметь дело с людьми. Девушка, мывшая головы клиентам, пригласила его к креслу.

– Давненько не стригся, похоже, – сказала она.

– Ага.

Он уселся в кресло.

– Откинь голову назад.

Он ощутил прикосновение ее рук и бедра, которым девушка прижалась к его плечу. Когда женские руки мыли его голову? Припомнить это было невозможно.

– Эй, парень, – произнесла девушка, улыбаясь ему. Глаза у нее были зеленые, на шее кокетливая татуировка.

– Ты кто, чудище морское? Он не понял.

Она склонилась к его уху.

– У вас водоросли в волосах, мистер, вот я и подумала, что вы огромное чудище морское.

Он прикрыл глаза. Надо избегать подобных разговоров. Не за этим сюда пришел. Да и отвык он от городских нравов. Вот в старые добрые времена уже выспрашивал бы телефончик, но теперь…

Рик встал и прошел к парикмахерскому креслу.

– Как будем стричься?

– Коротко.

– Над ушами снять?

Парикмахер накинул на него белую простынку.

– Бороду подрезать?

– Все подрезайте.

– И волосы и бороду – все коротко?

– Стриги коротко, все стриги. Чтоб выглядело по-людски.

– Во-во, сделай из него человека, – вставила девушка, мывшая голову.

Из парикмахерской Рик направился в оптику, где за час мастерили новые очки. Техник поместил его сломанные окуляры в какой-то аппарат, который определял их параметры.

– Вы в них не видите ни черта, ведь так? Рик выбрал дешевую оправу «Кларк Кент», совсем не стильную. Ожидая заказ, стал просматривать журнал.

В новых очках Рик видел голубей на карнизах домов, обувь в витрине напротив. Однако пора было звонить миссис Уэллес. Он проскользнул в «Джим-Джек», вытащил кофейную чашку с четвертаками.

– Миссис Уэллес, это Рик Бокка опять.

– Что такое? Что-нибудь с Тиной?

– Я вам не сказал, что она вышла из тюрьмы. Они ее выпустили, миссис Уэллес. Я не знаю, где она. Но полиция Нью-Йорка, возможно, интересуется вашим телефоном. Они навряд ли его прослушивают, для этого нужно постановление суда. Скорей всего, только фиксируют входящие номера звонков на ваш номер, а потом полиция проверяет, откуда звонили.

– О-о.

– Вы кого-нибудь знаете в Нью-Йорке, миссис Уэллес?

– Не думаю. Никого, кто может мне звонить.

– Что ж. Тогда резонно полагать, что это Кристина вам пробовала позвонить, миссис Уэллес.

– Когда включался автоответчик, кто-то несколько раз бросал трубку.

– Если Кристина вам позвонит, скажите ей вот что: они могут мгновенно вычислить, откуда она звонит, как только зафиксируют номер. В одно мгновенье, понимаете?

– Скажу, если Тина застанет меня – я уезжаю сегодня и вернусь через несколько недель.

– Непременно, – ответил Рик и повесил трубку. Теперь ему необходимо было представить, как он повел бы себя на месте Кристины. Они вместе снимали квартиру на Томпсон-стрит, потом в Ист-Виллидж. Денег у нее негусто, так что она будет держаться знакомой части города. Несколько дней уйдет на то, чтобы обзавестись необходимым, найти жилье. Она будет бродить по улицам, глазеть на витрины. Покупки она будет делать в Китайском квартале. С этой женщиной он прожил три года и кое-что знал о ее привычках и пристрастиях: какие книжки она считала важными, какая музыка нравилась и какие места в городе были по душе. Она подберет выпуск «Виллидж Войс». Купит фруктов, сока, хлеба, овощей и сигарет. Накрасит ногти на пальцах ног, а потом высунет их в окно, чтобы подсох лак. Подумает – а не сделать ли короткую стрижку? Купит метелку. Прочтет спортивный раздел в газетах. Пройдется по барам в поисках приключений. Он ее знал. Она была одной из тех женщин, которые не выставляют себя напоказ. Она существовала словно в коконе, погруженная в свои мысли; вроде бы здесь и с вами, но и где-то еще. Все это, возможно, не больно-то располагало к девушке. Но только до тех пор, пока ты не узнал ее поближе, пока ты с ней не переспал. Тогда тебе крышка. Рик давно начал сознавать, что пропал. Сначала он надеялся избавиться от болезненного влечения, старался думать о чем угодно, только не о сексе. Это не помогало.

Она легко могла уездить его в койке, даже когда он был в форме. Как правило, они не отрывались друг от друга по полтора часа, Рик чувствовал себя потом как после десятимильной пробежки. Пот струился по лицу и груди, впитываясь в постель. Ему было чуть за тридцать, он понимал, что когда-нибудь у него не будет подобной выносливости. Лови момент, пока можешь. Однажды вечером, распив бутылку «Аверны», вязкого коричневатого итальянского ликера, настоянного на множестве таинственных трав, они забрели в «СоХо Гранд-отель». Рик швырнул на стойку кредитную карточку и сказал клерку найти им номер – на одного, на двоих, все равно – не важно, сколько это стоит. В номере они включили радио, отыскали станцию с музыкой «Сальса» и трахались почти без перерыва несколько часов. Рик не кончал, затягивая свою упоительную пытку. Крайняя плоть уже саднила, но он выходил из нее всякий раз, когда наслаждение приближалось к кульминационной точке, и потом входил снова. Она говорила, чтобы он кончал, но Рик отказывался. «Что ж, стало быть, у нас как бы война?» – прошептала она. И они продолжали. В какой-то момент, когда он трудился над ней сзади, наслаждаясь видом ее поднятых кверху ягодиц, она раскинула руки по простыне, перестала подвывать и обмякла. Потеряла сознание? Мысль о том, что он залюбил женщину до бесчувствия, так возбуждала, что Рик выстрелил в нее спермой.

Посмотрев на притихшую Кристину, он увидел на ее лице улыбку. Вот чертовка, притворщица. «Я тебя перехитрила», – сказала он шаловливо и снова довела его, работая языком, до мучительно-медленного оргазма. Сил в нем оставалось не больше, чем у покойника. Но вскоре Рик воспрял для утех. Она стала извиваться, сидя на нем. В помощь своему дружку он просунул во влагалище вначале два, а после три пальца и начал исполнять там арпеджио – вверх-вниз, потом перешел на кругообразные движения, все быстрее и быстрее, ожидая, что она скажет: довольно. Он вслушивался в ее дыхание, замиравшее и учащавшееся, и продолжал ублажать даже после того, как она впилась ему в ухо зубами. Он придерживал рукой ее ягодицы, не останавливаясь, когда она кричала, не обращая внимания ни на что, пока его правая рука не отнялась. Тогда она схватила другую руку, и арпеджио продолжилось. Она кончала раз за разом, сопровождая оргазмы хриплыми криками, вовсе не пытаясь заглушить их подушкой. Постель промокла насквозь. Вот тогда-то в номер ворвались охранник и два коридорных, уверенные, что женщину убивают. В темноте они стащили с нее Рика и как следует измордовали его, причем больше всего досталось голове. Наконец зажгли свет, груди их вздымались, и спросили Кристину, в порядке ли она. Голая, она вскочила с кровати, молодое стройное тело, соски задорно торчат, и, раскинув руки, изобразила изящный пируэт. «Ни единой царапины, ребята, – сказала она, – можете сами убедиться».

Как бы он хотел забыть обо всем этом.


Он запретил себе таскаться по барам, но скоро пришел к компромиссу с самим собой, решив не заглядывать только в те заведения, которые принадлежали Тони Вердуччи. И еще решил никому ни при каких обстоятельствах ничего о Тони Вердуччи не рассказывать. Если следовать этому правилу, все будет в порядке.

День выдался длинным. Он кружил по Ист-Виллидж, ходил вверх и вниз по улице Святого Марка, вокруг Томпкинс-Сквер-Парк, до самой Десятой улицы и потом западнее. Заглядывал в каждый бар, ресторан, корейский магазин, обошел кофейни, «секонд-хенды», не меньше ста мест – словом, искал ее повсюду. К четырем дня примерно набрел на фитнес-клуб на улице Лафайет. Увидев все эти тренажеры, штанги и зеркала, он почувствовал, как в нем просыпается прежний азарт, и Рик, не медля, заплатил членские взносы – пару сотен – за три месяца. Приобрел футболку, спортивные шорты, полотенце, замок для личного шкафчика, затем прошел в раздевалку и переоделся. Тут было полно голубых – обнаженных, многие с кольцами в сосках, на животах и членах. Он обошел помещение клуба и обнаружил боксерский ринг, где белые женщины занимались кикбоксингом с черными инструкторами в защитных раковинах. И те, и другие были очень увлечены тренировкой, – вроде как символическая демонстрация равенства расовых отношений. В зале на втором этаже несколько очень накачанных парней упражнялись с нагрузкой. Его они не признали; да и откуда бы им знать, что он три раза подряд выходил в финал чемпионата штата Нью-Йорк по бодибилдингу и один раз занял первое место. Он сказал себе, что начнет потихоньку, поскольку уже не в той форме, как раньше. Приятно будет испытать боль в мышцах на следующий день, и на следующий, и еще через день. Уже через неделю появятся изменения в плечах и бицепсах. Грудь и живот потребуют времени побольше. Он решил особенно не обрастать мясом – только слегка набрать форму, немного подкачаться. Еще купит протеиновой добавки и будет добавлять ее в еду. Вот тебе и занятие, пока ищешь Кристину. Возможно, она найдет, что ты вполне привлекательный. Со стрижкой и в новых очках он выглядел даже очень неплохо. Рик Бокка, здесь и сейчас. Ботта-бинг, ботта-бум.

Пока он сидел в баре, час прошел незаметно. Разглядывал хорошо одетых женщин с прическами, в косметике, с сигаретами, в кожаных куртках и дорогой обуви. Рик разговорился с барменом и выпил три, четыре, пять стаканов горячительного. Черт его дернул за язык. Кажется, он обмолвился, что когда-то работал на Тони Вердуччи. Сдался ему этот бармен с бесстрастным лицом игрока в покер. Он и правда ляпнул ему что-то про Тони Вердуччи? Да, это имя он произнес. Сказал, кажется: «Мы работали на одного типа, который, возможно, обтяпывал дельце для Тони Вердуччи». Бармен отреагировал на его слова небрежным кивком головы, потом он налил Рику стакан рома «Маунт Гей».

– За счет заведения, – сказал он, выставив красивую бутылку с картой Барбадоса и этикеткой «Лучший в мире ром – с 1703 года» (по цвету он больше всего напоминал мочу).

Рик праздновал то, что Ронни не вышиб ему мозги из ружья, и еще то, что в гимнастическом зале он выжал штангу в двести сорок фунтов, чего от себя никак не ожидал. Видно, пошла впрок работа на этой хреновой лодке, где ему приходилось тянуть сети. Вдруг интуитивно он понял, что ему надо убираться из этого бара как можно скорее. Немедленно. Стоило упомянуть имя Тони Вердуччи, и на тебя уже смотрят как-то странно. Уходи отсюда немедленно, они тебя тогда не убьют. Ха-ха. Кстати, где бармен? Он налил ему бесплатно стаканчик и исчез. Наверное, звонить пошел. Ха-ха. Рик даже перегнулся через стойку, чтобы удостовериться, что под ней находится телефон По нему бармен, ясное дело, звонить не станет, нет, сэр. Он разговаривает в каком-нибудь укромном месте: «Тут у нас сидит один красавчик, говорит, что знает Тони Вердуччи». Ха-ха. А теперь уходи. Возвращайся к своему грузовичку. Раз уж так обделался.

– Не возражаете, если я присяду?

Чтоб я сдох, да она красавица, волосы цвета хны, груди как шары.

– Не возражаю, п'жалста.

Он старался на нее не смотреть, потому что не собирался крутить амуры.

– Простите, сигаретки не найдется?

Он нащупал в кармане пачку и протянул ей. Потом взглянул на женщину. Она была одета не по возрасту – шея уже не та. Но в целом очень даже ничего…

– Спасибо.

– Пустяки.

Она одарила его улыбкой.

– Хотите выпить?

Она кивнула.

– Отчего нет?

Бармен как раз вернулся.

– Слушаю вас.

Рик сделал жест в сторону женщины.

– Чего желаете?

– Что он пьет?

– «Маунт Гей».

– И мне того же. Мне ром нравится.

– Замечательно, – произнес Рик. – Все просто великолепно.

– Я сюда нечасто захожу, – сказала она.

Она врала; бармен подослал ее, чтобы вытянуть побольше информации. Рик решил ей подыграть.

– Я здесь впервые, собственно, – сказал он.

– Правда? Вы живете в городе?

– Более-менее.

– Как это, «более-менее»?

– Когда больше, когда меньше.

– О, – она, казалось, была озадачена. – Вы бизнесмен?

– Нет, просто уезжал из города по работе. Меня звать Рик.

Это был пустой треп, но отчего бы и нет? Она протянула мягкую ладонь.

– Конни.

– Замечательное имя. В этом имени скрыты удивительные вещи.

Женщина была польщена. Да он искусный обольститель!

– Какие же? – Она склонилась к нему поближе.

– О, Конни, в таком имени много живого, много энергии – в нем и губная помада, и «кадиллак-кабриолет-75», побережье Нью-Джерси и чудесная медленная музыка, как в шестидесятые. Могу говорить про это без умолку весь вечер. Конни – и на ум приходят всякие блистательные штуки, деньги, револьверы и все такое прочее.

Она рассмеялась.

– Ты пьян.

– Без сомнения.

– А ты, пожалуй, из разговорчивых пьяниц.

– Да, болтаю без умолку, когда пьян. Слова вылетают изо рта со скоростью света.

– Что ж, мне это нравится.

Давай-давай, забрасывай свой крючок поглубже, сучка.

– Да полно, – сказал он. – Не слушай ты меня.

– Обычно мужчины, когда перебирают с выпивкой, злобными становятся.

– Только не я. Никогда не злюсь. Просто не умею этого делать.

– Правда?

– Клянусь. Я же пацифист. Весь покрыт перьями, как голубь мира.

– Стало быть, ты парень-душка, так? – Она повернулась к бармену и подала знак, чтоб налил еще.

Ага. Они смотрят друг на друга, как если бы были знакомы. Готовят подвох? Стоило ему упомянуть имя Тони Вердуччи, и тотчас за стойкой бара, как на подмостках, начал разыгрываться спектакль.

– Ты не в городе живешь?

– Точно.

– А где остановился?

– В «Хилтоне», в мид-тауне.

– Ты вроде не похож на парня, который останавливается в «Хилтоне».

– СоГлассн, не похож.

Она выпустила облако дыма.

– Ты что, скрываешься?

– Да.

– В самом деле?

– Нахожусь в глубоком подполье.

– От кого ж ты прячешься?

– От старых дружков-мафиози.

– Из настоящей мафии?

– Ну да, самой что ни есть настоящей.

Она рассмеялась.

– Здоров ты трепаться.

– Очень даже здоров, о чем предупреждал, да ты мне не поверила.

– Ну ладно тебе, давай выкладывай.

– Что?

– Расскажи про себя, мне интересно.

– Чего там, я самый заурядный мужик. Лучше о себе расскажи.

Она дотронулась до волос пальцами с красными ноготками.

– Я работаю в мид-тауне на одного крупного адвоката.

– На чем он специализируется?

– О, в основном на недвижимости.

– Можешь мне сказать, в чем разница между кооперативом и кондоминиумом?

– Ну, это почти одно и то же.

– Правда?

– Практически да.

– Мне всегда хотелось узнать, в чем разница.

– Не скажу – у нас другой профиль.

Рик кивнул. Ложь, сплошная ложь.

– А босс неплохой мужик?

– Ничего себе.

– Поди, растягивает тебя на письменном столе?

– Что?

– Я говорю, он тебя…

– Я слышала, что ты сказал.

Она опустила глаза и с особой внимательностью принялась разглядывать свою сигарету. Что и требовалось доказать. Любая нормальная женщина после таких слов поднялась бы и ушла, не забыв послать куда подальше. А эта осталась, потому что выполняла особое поручение. Не пропустить ли еще стаканчик? После четырех лет воздержания – не грех. И он напился до чертиков, но разума, кажется, не потерял. Итак, после звонка бармена своему боссу к нему подсадили эту женщину. Нарисовалась из служебного помещения или кладовки, где они обычно считают денежки. Сейчас попытается завлечь его в такое место, где можно будет прихлопнуть красавчика, как муху.

– Эй, – позвал он бармена. – Один для меня и другой для нее, если пожелает.

– Слушай, а я, пожалуй, понимаю, почему к тебе подсела, – промурлыкала она сквозь дым.

Ему нужно было поскорей найти способ выбраться отсюда.

– Ты ожидала, что я горазд на неприличные вопросы.

– Нет. Не поэтому. Из-за твоей бороды.

– Бороды?

– У тебя чудная борода. – Она потянулась к нему и коснулась щеки. – Такая густая, и ты ее подстригаешь.

– Ага.

– И очки у тебя как у супермена.

– Супермена с бородой.

Она оглянулась по сторонам.

– Тут становится слишком людно. Как насчет того, чтобы пойти в более спокойное местечко? Там и выпьем по последней. Рядом «Темпл и Фез», всего несколько кварталов вверх по улице.

Приоткрыв рот и томно прищурив глаза, она пристально уставилась на него.

Он выложил на стойку три двадцатки.

– На тебе был пиджак?

– Нет. – Получив сдачу, он отсчитал десятку. Ха-ха, предсмертные чаевые.

Пора было убираться.

– Пойду навещу сортир.

Чертова пьянь, идти не можешь, ноги, как рыбины, вытянутые из воды, – трепыхаются, агонизируют. Рукой он держался за стену. Старайся выглядеть прилично, Рик, вроде как идешь себе помочиться. Где-то должна быть дверь – на случай пожара.

В сортире было двое мужчин, с виду безобидных. Из тех козлов-яппи, что делают по пол-лимона в год. Вряд ли они станут хватать его здесь – слишком непредсказуемо все может обернуться. А вдруг у него пушка? (Ее, конечно же, у Рика-пацифиста не могло быть.) Нет, они его попробуют снять наверняка. Без сцен. По-деловому.

Рик всласть помочился, раскачиваясь и лбом прижимаясь к белому кафелю. Ему необходимо было что-нибудь съесть, вроде буррито, чтобы нейтрализовать алкоголь, а еще попить воды. Это ж надо, всего три дня, что он в Нью-Йорке, а уже трепанул про Тони Вердуччи. И кому? Какому-то… Нет-нет! Пора выходить из сортира, иначе они пустятся на розыск. Он застегнул ширинку, капля-другая намочила штанину, подумаешь, большое дело, и вышел в коридор. Где здесь дверь? Дайте мне дверь! В глазах у него двоилось, ноги заплетались. Рик пробирался вдоль коридора, раскачивая плечами. Только не роняй сигарету. Отчего свет такой яркий? Приходится жмуриться, ничего не видно, нужно найти дверь хоть бы в кладовку, где какой-нибудь мексиканец сидит и чистит картошку. (В городе полно мексиканцев, и все они вкалывают с утра до вечера.) Ничего нет. Он вернулся в бар.

Конни сидела в глубине и улыбалась ему издали – большие свисающие груди под черным шелковистым свитером, большие соски, которые хотелось перебирать пальцами. Может, ему и впрямь удастся ее трахнуть, может, она захочет, коль скоро до этого дойдет? Она выглядела как женщина, у которой нет проблем с вагинальной смазкой, – как раз то, что ему нравилось, – мускусная скользь и мокрое хлюпанье, нет на свете ничего блаженнее. Рик оттер какого-то mojoс Уолл-стрит с дымящейся во рту сигарой… Казалось, что у того между зубами был зажат черный пенис. Мужчина как бы заявлял городу и миру, что денег у него куры не клюют и, стало быть, он может позволить себе сунуть в рот что угодно, оставаясь при этом самим собой – такова магия сигары. Рик удачно обогнул пару лошадинообразных женщин и каких-то парнюг с вызывающими стрижками. Он старался держаться поровнее. И задавал себе один и тот же вопрос: когда его попытаются сцапать? Как только он выйдет из бара?

– Слушай, – она крепко сжала его руку. – Я знаю, куда мы пойдем.

– А как мы туда доберемся?

– Да пешком. Это всего пара кварталов.

На улице стояла очередь из желающих попасть в бар. Мужчины в хорошо сшитых пиджаках, девушки, такие желанные в своих облегающих платьях и на высоких каблуках.

– Не могу, дорогуша, – сказал он заплетающимся языком.

– Почему?

– Идти не могу. Напоила ты меня, крошка. Надо мне чего-то поесть.

– Тогда возьмем такси.

– Хорошая идея, меня обдует ветерком.

Она щелкнула пальцами, и к ним подрулил кеб. Как подобает, он распахнул дверь и, пока она усаживалась и говорила шоферу, куда ехать, тяжело плюхнулся на сиденье. Она вытащила из ридикюля миниатюрный складной телефон, раскрыла его, потыкала пальцем в кнопки:

– Сэнди, это Конни. Знаю, знаю. Да, моя дорогая! Я только хотела тебя попросить, чтобы ты покормила Уорхола. Дай ему баночку говядины. Что? Нет, не очень поздно. – Она рассмеялась, улыбаясь посмотрела на Рика и положила руку ему на колено. – Думаю, сначала в «Темпл-бар», если попадем. Ну, где подают эту вкуснятину с лососем и икрой. Хорошо. Сэнди, спасибо. – Она окончила разговор и бросила телефон в сумочку. – Моя маленькая собачка должна покушать, – сказала женщина и многозначительно взглянула на него. – Тебе там понравится.

– Замечательно, – пробормотал Рик. – Очень хорошо.

Такси, рванув с места, набрало скорость, – шофер с чалмой на голове был похож на арабского террориста, видать, не всех их перебили во время «Бури в пустыне». Рик уронил руку на бедро Конни, и она нежно за нее ухватилась, он же продолжал воображать, как ее мускус увлажняет его ноги и живот, сверху донизу (окропи меня благоухающим своим дождем). Сперва засуну пальцы, потом – слегка языком, вот так, сучка, а уж от члена моего будешь без ума, это я обещаю, он вашей сестре всегда был по вкусу (одна даже линейкой его измеряла). Как же хочется задрать тебе ноги. Такси вильнуло и подрулило к бордюру, Конечно, он платит, дай парню десятку. Транжирю заначку – мир дому тетушки Евы. Из такси ему удалось вылезти только со второй попытки. Ноги были как ватные.

У входа в бар стояла очередь, человек десять – двенадцать. Но вышибала поманил их рукой и открыл двери. В баре было темно, как в пещере. Свечи на столах, клевая атмосфера, крутые посетители, деньги так и перетекают из рук в руки. Заведение высшего разряда. Официантка провела их в глубину бара, и они нашли столик на двоих. Но они его нашли. Как раз для двоих. Неужели Тони Вердуччи владелец и этого кабака? На них поглядывали – к чему бы это? Конни выглядела эффектно, но то же самое можно было бы сказать о половине женщин, здесь находившихся. Рик заметил пожарную дверь. «ПРИ ОТКРЫТИИ ЭТОЙ ДВЕРИ ЗАЗВУЧИТ СИГНАЛ ПОЖАРНОЙ ТРЕВОГИ». Меню было роскошным. Он поест этих лососевых закусок и свалит. Беги, улепетывай, уноси ноги. А Конни трахнешь как-нибудь в другой раз. Они сделали заказ.

– Что-то ты приумолк, – сказала она.

– Так, кое о чем беспокоюсь.

– О чем же?

– В тот отель должны поступить для меня сообщения.

– Что-то важное?

– Да не особенно. Просто я хотел бы их проверить.

– Держи, – она извлекла из сумки свой телефончик. – Нажмешь зеленую кнопку и можешь набирать номер.

– Отлично.

– Пойду пописаю. Я на минутку.

По ее походке было видно, что она думает о том, какое впечатление производит ее задница. Все они такие. А ты ловишься на их приманку. Преследуешь их, а в результате сам попадаешь на крючок. Он изучал телефон, все эти кнопки. Он был такой маленький, что она легко смогла бы всунуть его себе… так сказать, телефонный секс, ха-ха. Ну что, Рик, разве ты не пройдоха и ловкач? Он нажал маленькую зеленую кнопку, услышал гудок. Потом нажал «ПОВТОР НАБОРА».

– Да? – послышался мужской голос после двух гудков.

– Куда я попал?

– На кухню.

Рик не сомневался, что с ним говорят из бара, откуда они только что приехали.

– Мне нужно поговорить с Конни.

– Ее тут нет, она ушла.

– Она мне сказала, что ее можно найти по этому номеру.

– Она сейчас на работе. А кто говорит?

– Никто, – Рик еле ворочал языком. – Просто один…

– Я спрашиваю, кто это?

– Полиция, – сказал Рик. – Мы собираемся прикончить Тони Вердуччи.

Он повесил трубку. Потом опять нажал зеленую кнопку и наугад набрал номер. Который и будет номером последнего набора, если она станет проверять. Он поднял глаза. Конни уже возвращалась обратно, Когда она проходила мимо светильника, висевшего над стойкой, он отметил, что она еще достаточно молода и многоопытна.

– Спасибо, – он вернул телефон.

– Дозвонился?

– Как нечего делать.

Подоспел заказ, лососевые закуски и напитки. У него осталось не больше трех-четырех минут. Давай, пора заканчивать эту историю. И шевелись. Какие-то парни уже подъезжают в такси. Возможно, она позвонила из автомата рядом с женским сортиром. Он уминал лосося. Конни оглядывалась по сторонам, шаря рукой в сумке в поисках сигарет. Ждет, она ждет. Момент настал. Пора было выпрыгивать из поезда. Он встал.

– Эй, ты куда собрался?

– Мне на этой станции сходить.

– Ты о чем?

Так, иди прямо к пожарному выходу. Простите, пардон, молодая парочка посторонилась, пропуская его, да-да, благодарю вас, – все очень пристойно. – Да, да, я понимаю, прошу прощения. Пардон, пардон! Пожалуйста, разрешите пройти, что? Эй, а пошел ты сам… ПРОЗВУЧИТ СИРЕНА ПОЖАРНОЙ ТРЕВОГИ. Это хорошо. Все перепугаются. Конни шла за ним вдогонку, а с ней два парня. Он надавил на перекладину замка, дверь распахнулась, сирена не завыла, и он оказался на улице. Вечерний воздух ошеломил его, он увидел – какая удача – три пустых такси разгоняются по Лафайет, чтобы проскочить на светофоре, Потом показалась Конни с двумя громилами. Он тормознул ближайшее такси и ухватился за ручку, как только машина, дернувшись, остановилась. Дверца не поддалась. Он забарабанил по стеклу, таксист нажал кнопку, и Рик прыгнул внутрь. В тот же момент он увидел рядом с машиной одного из ублюдков.

– Давай, давай, пошел! – заорал Рик таксисту. – Они меня убить хотят.

Но таксист не торопился. Громила затрусил за машиной, переходя на бег, потом попытался залезть в салон со словами «ах ты, сучий…». В этот момент Рик исхитрился и дверью защемил его пальцы. Тот заорал от боли и плюхнулся на асфальт. Рик увидел через заднее стекло, что к дружку спешит напарник, и зябнущую от вечерней прохлады Конни. Теперь она была сама собой – шалава, работающая по найму. Сегодня она помогала двум браткам выяснить, что за птица этот здоровенный мужик с бородой, знавший Тони Вердуччи. Почему она приняла его за простака?

Клиника репродукции «Партнере» Сорок седьмая улица и Парк-авеню Манхэттен

14 сентября 1999 года

– Уже две дюжины писем, – прошипела Марта Вейнрайт, когда Чарли вошел в офис. – От каждой второй одинокой женщины, которая прочла твое объявление и способна рожать.

Он пораньше сбежал из «Текнетрикс», прихватив антикварную вазу из перегородчатой эмали, которую приобрел для Элли. Чарли двигался через Гранд-Централ среди поддавших с утра пораньше пассажиров и изнемогающих от жары туристов. О, это туристическое стадо, оснащенное фотоаппаратами и отмеченное белыми носками и панамами. Их распознаешь сразу: потерявшихся – с картой в руках, подозрительно поглядывающих на долговязых черных парней с короткими козлиными бородками, снующих вокруг. Вот чей-то добропорядочный муж, оставшийся без присмотра, пытается словить кайф, разглядывая обложки порножурналов в киоске. Прочь с дороги, уважаемые господа, подумал Чарли, я женатый человек, решивший стать отцом внебрачного ребенка, матерью которого будет совершенно незнакомая женщина. Кто именно? Он хотел бы прочитать все письма, чтобы удостовериться, что Марта не выкинула наиболее стоящие и не переслала их в его офис. Карен может вскрыть конверты и, чего доброго, ляпнуть что-нибудь Элли. Сегодня она звонила беспричинно в офис каждый час и была такой раздраженной. Будто знала, что Чарли что-то затеял. Возможно, чуяла это по запаху его пота, по шелесту газетного разворота с деловыми новостями, которые он читал за завтраком.

Он предпринял эту утомительную прогулку за восемь кварталов в офис Марты еще и потому, что нанятый им частный детектив мистер Тауэрс никогда ни с кем не встречался вне офисов юридической фирмы. Ему было поручено проверить кредитные и медицинские истории кандидаток Марта знала его по множеству дел, касающихся развода и страховки, и, по ее мнению, он был лучшим в этой области.

– Вот твоя коллекция страждущих, – объявила Марта, когда они вошли в один из конференц-залов. На столе лежали вперемежку письма, фотографии, резюме и даже несколько видеопленок. – Ты уже сказал Элли?

Чарли не ответил на вопрос.

– Оставляю тебя наедине с твоими фантазиями, Чарли. – Марта взялась за дверную ручку. – Пожалуйста, не окунайся с головой в эту кучу.

– Ты не в восторге от некоторых своих клиентов?

– Да, от тех, которые не пытаются избежать неприятностей.

Она закрыла дверь до того, как он успел ответить. Он открыл папку с письмами. Они были напечатаны на машинке, написаны от руки и набраны на компьютере. Чего же он хочет найти в будущей матери? Ум и характер, конечно. Здоровье и жизненные силы. И вовсе не обязательно, чтобы женщина ему понравилась, говорил он себе; гораздо важнее, чтобы она была цельной натурой. Он предпочтет силу характера мягкости и внешней привлекательности. Милые люди неконкурентоспособны. Сила и ум. Дайте мне женщину здоровую, умную и решительную. Твердо стоящую на ногах, без вредных привычек. Симпатичные глаза и хорошие зубы будут плюсом. Вот письмо от адвоката для неимущих, от танцовщицы, которая недавно повредила колено и ее артистическая карьера закончилась, от консультанта в службе помощи детям из неблагополучных семей, от лесбиянки, хотевшей ребенка, но у нее были «проблемы с мужчинами». А что, разве у тех, кто родился без яичек, нет проблем с мужчинами? Еще письмо – от женщины, у которой молочная ферма на севере штата Нью-Йорк. Ее молодой муж погиб под гусеницами собственного трактора, сообщала она, у нее участок великолепной земли, собака, хорошие соседи и много времени, потому что она сдает внаем свои акры другому фермеру. Они с мужем собирались завести ребенка. Чарли положил ее письмо в папку «ВОЗМОЖНО». И взялся за следующее. У женщины трое детей, но муж неизлечимо болен. Ей тридцать семь лет. Вероятность рождения неполноценного ребенка была один к тремстам, слишком высока. Письмо отправилось в папку «НЕТ». Вот и гей откликнулся на объявление – он просил Чарли о финансовой помощи, поскольку хотел удочерить ребенка из третьего мира. «Конечно, вас может оттолкнуть эта просьба, – говорилось в письме, – но мой партнер и я, а нам обоим далеко за сорок, вместе уже одиннадцать лет. Мы не больны СПИДом. Мы любящая и преданная пара. Мы ищем девочку из Китая, Кореи или Малайзии. Большинство заграничных агентств по усыновлению не хотят иметь дело с геями, и нам, возможно, придется согласиться на ребенка-инвалида. Но мы готовы на это пойти. Мы искренне осуждаем тех геев, которые высмеивают натуралов. Они не понимают, сколько усилий нужно, чтобы вырастить и воспитать ребенка. Мы полагаем, что у нас достанет смирения и решимости посвятить себя этому. Пожалуйста, помогите».

Мне следует им помочь, подумал Чарли, но не до них сейчас. Автором нового письма была шестидесятидвухлетняя женщина. Она прочла «чудесное объявление» и теперь вознамерилась познакомить Чарли со своей дочерью Софией, разочарованной в любви. По ее мнению, София могла бы стать замечательной матерью. Далее шли рассуждения о том, как не просто молодой женщине найти себе пару, какое очевидное зло принесла сексуальная революция шестидесятых. Двое сыновей женщины – не лучше других неженатых мужчин, часто меняющих партнерш. При этом они не несут никакой ответственности, ни моральной, ни юридической, если те оказываются беременными. Нарушилась связь между биологическим даром и социально приемлемым поведением, сокрушалась многодетная мать. Более того, получив возможность заниматься сексом в свое удовольствие и регулировать деторождение, женщины стали конкурировать с мужчинами на рынке труда. Вроде бы они выиграли от этих изменений, писала мать. Но что дали пилюли? На ее взгляд – переизбыток сексуально раскрепощенных, но в какой-то степени разочарованных женщин, которым за тридцать и которые ищут мужчин с приличной работой. «Я наблюдала все это на примере своих дочерей и племянниц, – писала женщина. – Устои разрушились. И я не знаю, что можно предпринять. Возможно, ничего. Но ваше предложение в своем роде замечательно. Какой-то молодой женщине очень повезет, настолько, что она не сразу это оценит. Я показала его моей дочери и спросила, не будет ли она возражать, если напишу вам. Она очень застенчива, но ваши слова ее заинтриговали. Что ж, я всего лишь мать и ясно вижу, что мужчины после тридцати пяти, с которыми она могла бы создать семью, – подонки и неудачники. Достойных мужчин расхватывают быстро, это суровая правда. Если бы моя дочь заключила с вами соглашение, ее проблемы были бы решены. А мне она подарила бы внучку!»

«НЕТ». Мать слишком вовлечена.

Следующее письмо было от американки вьетнамского происхождения. Возраст Чарли и его служба в армии (что следовало из объявления) навели ее на мысль, что он участвовал в войне во Вьетнаме. «Нас связывают крепкие духовные узы, – начиналось письмо. – И только вступив в союз, мы можем начать процесс символического исцеления ран, нанесенных нашим нациям». Неплохая идея, подумал он, знала бы она, сколько ее соотечественников я угробил.

В письме от продюсера ток-шоу Чарли приглашался на программу вместе с женщинами, которые откликнутся на его предложение. «Я думаю, мы сможем посвятить вам целую передачу, поскольку эта тема чрезвычайно актуальна!» – «Нет». Следующее письмо:


Ваше объявление является еще одним доказательством того, что патриархальные структуры нашего общества остались НЕ ЗАТРОНУТЫМИ тридцатью годами движения женщин за свои права. Что для вас женщины? Вы хотите нанять женщину в целях РАЗМНОЖЕНИЯ? И думаете, что женщины пожелают ответить на ваш призыв? ДУМАЮЩИЕ женщины разглядят в вашей экстравагантной попытке желание доминировать над еще одним женским телом. В этом суть вашего объявления. Власть над женщиной, власть над ее ЧРЕВОМ. Вы, мужчина, платите немного денег и брызгаете спермой – вот и все, что вы берете на себя. Сколь же легким это вам представляется. Неужели вы не сознаете, что мужчины, подобные вам, являются воплощением зла? Впрочем, да будет вам известно, ваше объявление чрезвычайно заинтересовало моих студентов с факультета феминизма. Мы планируем…


Неужели он так ужасен, как пишет эта миссис? Возможно, даже хуже. Из-за предательства Элли и Джулии. Так, письмо от актрисы. Она настаивала на видеосъемке процедуры оплодотворения яйцеклетки, хотела бы узнать все стороны жизни Чарли, чтобы понять его натуру. Кроме того, намерена сделать фотографии обнаженного тела Чарли, чтобы «переварить его телесность». Голяком я смотрюсь не очень, подумал он, изжевало меня время порядком. (Элли несколько лет не могла привыкнуть к обезображенному мужу). Ребенок, продолжала актриса, явится как бы плодом ее художественного замысла, в своем театре одного актера она использует гигантские фотографии с изображением Чарли и сцен из его жизни – они будут сменяться на экране над сценой.

Трехнутая, подумал Чарли, все они трехнутые, с избытком эстрогена. Такие о ребенке не позаботятся.

Дверь конференц-зала раскрылась. Вошел коротышка с красным галстуком-бабочкой. Протянул руку.

– Я Тауэрс.

Чарли поздоровался и кивком показал на кипу писем.

– Ни слова, – пролаял Тауэрс. – Объяснения излишни. Я понимаю ситуацию. Вы составляете краткий список, и я проверяю претенденток. Опрокидываем коробку с печеньем и смотрим, что у нас там есть.

– Возможно, я выберу двух или трех.

– Мы тщательно проверим их досье, опросим кого надо, в общем, измерим их тени. Это то, чем я занимаюсь, Чарли, и мне всегда удается найти червоточинку.

– Она есть у каждого?

– Да, – улыбнулся Тауэрс, – кроме меня.

Он вновь пожал Чарли руку, вручил визитку и покинул его.

Следующее письмо было от аспирантки экономического факультета Университета Нью-Йорка. Она планировала не только завести ребенка, но и защитить докторскую диссертацию, что обеспечило бы ей место ассистента профессора в одном из крупнейших университетов страны. Девушка писала, что физически она вполне здорова, но в детстве попала в автокатастрофу, и потому ее лицо покрыто ужасными шрамами. В конверте лежала фотография женщины с опущенными глазами. К сожалению, она ничего не преувеличивала – шрам начинался у виска и паутиной расходился по щеке, через лоб, по веку и нижней губе. Это всего лишь шрам, подумал Чарли. Ему понравилась ее честность. Пока она была лучшей кандидаткой. Он поставил галочку в начале письма и сунул его в папку «ВОЗМОЖНО». Другое письмо:


Дорогой сэр.

Прилагаю к написанному мое резюме и фотографии. (Должна признаться, что фотографии немного устарели; я больше не рекламирую купальники и с тех пор набрала шесть фунтов.) Хотя в вашем объявлении говорится, что для достижения беременности не потребуется полового контакта, в случае, если вы меня выберете (и если я выберу вас), я бы хотела предложить, чтобы мы сделали этого ребенка старым добрым способом. Почему? Так будет лучше. Мне тридцать три, и я вкусила любовь большого числа партнеров; если не ошибаюсь, что-то около девяноста. Возможно, вы мне не поверите, но весь этот опыт ни в коей мере не приглушил мой аппетит к сексу; напротив, я жажду секса и знаю о нем больше, чем средняя женщина. Поскольку вы предлагаете поделиться плодами вашей финансовой деятельности, я хотела бы поделиться плодами моего сексуального опыта. Так вот, счастливы те мужчины, которым в равной мере нравится доставлять удовольствие и получать его.

Позвольте быть откровенной: я расскажу вам о том, что происходит при редком стечении обстоятельств, но в принципе возможно. Итак, когда я, вернее, женщина (в данном случае лучше использовать третье лицо единственного числа) находится в гармонии с собой (своим телом, своей спальней, своими эмоциями) и с мужчиной (его лицом, глазами, телом, голосом, запахом, его отношением), она жаждет достигнуть состояния почти беспрерывного оргазма, раскинув ноги и руки, раскрыв рот. Эта необычная женщина способна достигать оргазма не только от стимуляции клитора, но и от вагинальной стимуляции. Разумеется, при определенном уровне эрекции, позволяющей мужчине в течение двух часов не менять ритм. Движения его члена – пронизывающие насквозь и нежные – должны рождать оргазмы только у нее. Ее наслаждение станет еще острее, если она почувствует его пальцы и язык. Выкуривая сигарету и пригубливая вино, женщина способна испытать пятнадцать, двадцать и даже более оргазмов (мой рекорд – тридцать один). При условии, что размер мужского пениса будет по крайней мере средним. А сам акт – этот совет очень важен для тех, кто одержим сексом, – продолжительным. Существует огромная разница между десятью минутами и ДВУМЯ ЧАСАМИ наслаждения, изнеможение и пресыщение уступают тогда место тому, что сродни галлюцинации… Такое под силу мужчине в хорошей физической форме, чтобы активно копулировать в течение почти двух часов (большой стакан апельсинового сока не будет для него лишним до начала акта. А еще лучше выпить шестнадцать – двадцать унций энергетического коктейля за полчаса). В этом случае ваш партнер, подобно марафонцу, покажет чудеса выносливости – его «дистанцией» будут тысячи толчков, они вызовут у предельно возбужденной женщины серийный оргазм. Разумеется, потом мужчине будет довольно долгое время не до секса.

Вам знакома разделенность страсти? Это когда мужчина не просто наслаждается близостью, но ни на миг не теряет чуткости и внимательности. Это не значит, что он подчиняет себя партнерше. Скорее ее удовольствие является его удовольствием. Что тогда? Оргазмы, словно волны, окатывают женщину с головы до ног, ее тело содрогается в экстатических конвульсиях. Возможно, она лижет его шею или палец, возможно, он сосет ее груди, и когда очередной оргазм спадает, она чувствует приближение следующего (я бы сказала следующих). Возбужденная своей уникальностью, не опасаясь, что партнер сойдет с «дистанции», она впадает в экстаз. Оргазмы следуют каждые несколько минут. Если она захочет ускорить их наступление, то может потерять сознание.

Женщина переполнена эмоциями: она кричит, впадает в ярость, потом наступают минуты нежности и безмолвия, и снова исступление. А какие фантастические вещи чудятся ей: она слышит музыку, видит еще не рожденных детей и своих родителей; она чувствует запах леса и океана, ее возлюбленный меняет свой облик, он превращается то в дьявола, то в Бога, то в животное. Она и любит, и ненавидит его страстно. Он ее властелин, он сокрушает ее влагалище, он ее игрушка, которую она может вобрать в себя и исторгнуть. Единственное желание – чтобы он уничтожил и ее и себя.

Испытав больше, чем можно было вообразить, они не только истощены, они почти теряют связь с реальностью. И тут она издает победный клич, возбуждая его, бедра ее извиваются, Женщина все делает для того, чтобы он достиг наивысшего наслаждения, – трепеща почти бездыханным телом, ждет мига, когда они рухнут в объятия друг друга, ощутив бесконечную пустоту.

Всепоглощающее соитие становится для женщины источником тревоги. Почему? Его невозможно забыть. Так же как невозможно повторить с большинством мужчин, лишь с избранными. Объяснить это невозможно. Это-то и тревожит: когда придет время и они расстанутся, все будет не так с новыми сексуальными партнерами. Она помнит, как скрывала злость и разочарование в прошлом, те же чувства ей предстоит испытать в будущем.

Способность к столь ненасытному сексуальному наслаждению она предпочитает держать при себе – чтобы не напугать мужчин и не позволить женщинам назвать все это фантазией или эротоманией, ведь сами они (и их мужья) довольствуются крошками от эротического пирога. Таким образом, она становится в некотором смысле вне закона. Что поделаешь – только небольшой процент составляет сексуально совершенных мужчин и женщин. Тут надо заметить, что их совместимость не означает, будто людей связывают общие интересы, что они умны и образованны в равной мере. Она это понимает, как и то, насколько уникален ее сексуальный опыт.

Женщина живет в ожидании мужчины, который владеет той же тайной, что и она.


Письмо заканчивается словами:


Я буду для вас нежной и терпеливой. Я хотела бы зачать с вами ребенка в великий момент страсти.


Леди, подумал он, вы попали не на того мужчину. Вы легко прикончите меня в порыве страсти. К тому же моя спина и все остальное… И будете ли вы хорошей матерью? В сущности, в письме ничего не говорилось о материнстве. Он отправил его в папку «НЕТ».

Марта распахнула дверь конференц-зала. Она выглядела уставшей адвокатшей, не в меру жирной, привыкшей слышать собственный голос.

– Ты встречался с Тауэрсом?

– Встречался.

– И?

– Внушает доверие.

Марта вздохнула.

– Не делай этого, Чарли.

– Да ладно тебе.

Он вручил ей папку «ВОЗМОЖНО».

– Что тут у тебя? – она открыла папку.

– Я хочу, чтобы ты связалась с этими женщинами и назначила им интервью. Здесь, как можно скорее. В ближайшие несколько дней, если возможно. Остальные не годятся. Пожалуйста, сообщи, что их кандидатуры отклонены.

Брови Марты поднялись.

– Отклонены.

– Да. Напиши им вежливые письма. Не подписывай моим именем, конечно.

Она уставилась на него, не скрывая раздражения.

– Ты это всерьез?

– Да. Кстати, ты записала меня на прием в клинику репродукции?

– Завтра утром, – ответила она. – Если ты передумаешь, то я не выставлю тебе счет за сделанную работу.

– Марта, – сказал Чарли. – Или ты помогаешь мне и помалкиваешь, или предлагаешь найти кого-то другого. Ты пытаешься мной манипулировать, мне это не нравится. – Он с трудом поднялся. – Так что?

Она пристально посмотрела на него, ее мясистая шея покраснела, в тишине зала было слышно дребезжание кондиционера и тихое треньканье телефонов из соседних офисов.

– Марта?

Он подождал ответа и, не дождавшись, вышел.


Неохота мне возвращаться домой, подумал Чарли, вылезая из такси; в руках у него была ваза из Шанхая. Келли, всей своей фигурой олицетворявший почтение, придержал дверцу такси.

– Только что встретил миссис Равич, – доложил Келли.

– Как она?

– У нее было множество сумок, в такую-то жару.

– Она отдавала свой долг американской экономике.

– Сэр?

– Если перестанут покупать всякую ерунду, мы скатимся в депрессию.

Он устало побрел по вестибюлю, отделанному красным деревом, к лифту, и Лайонел, у того была вечерняя смена, поприветствовал его. Казалось, что вся жизненная энергия лифтера находилась между локтем и кончиками пальцев его левой руки, без устали ласкавшей медную ручку управления.

– Добрый вечер, Лайонел.

– Добрый, мистер Равич.

Он открыл входную дверь.

– Элли?

Спрятал вазу в кладовке. Удивит ее попозже.

– Элли?

Неужели опять заведет разговор о поселке для пенсионеров? Чтобы его заживо похоронили среди стариков, роняющих хлопья на трехсотдолларовые свитеры и весь день безутешно пускающих газы, дремлющих за гольф-картами? Никогда. Это место не для мужчины, который вырвал восемь миллионов чистыми из глотки покойника.

– Я здесь! – крикнул он. – Твой первый муж вернулся. Ему совершенно нечего тебе рассказать – никаких заморских новостей, никаких серьезных потрясений на бирже. – Он прислушался. – Элли? – Ни звука. Тишина – многозначительная тишина супружества. – Что ты такого купила, что потребовалась помощь старого доброго Келли?

Элли вышла из прилегающей к кухне ванной, потушив за собой свет. Чмокнула его.

– У тебя такой голос, будто ты выпил в офисе. Она на взводе, подумал он.

– Не успел, но вовсе не прочь пропустить стаканчик.

– Джин с тоником?

Он прошел за ней к бару в гостиной.

– Так чего ты там накупила?

– Не понимаю, о чем ты.

– Келли сказал, что ты вернулась с кучей пакетов.

Она нахмурилась.

– Нет. Это не так.

Пройдя через спальню, он отнес свой кейс в кабинет. На кровати стояли два больших пакета из Блуммингдейла и еще один из Сакса. Помалкивай об этом. Просто у нее голова занята другим.

– Как ты думаешь, – спросил он, вернувшись в гостиную, – Джулия с Брайаном попробуют использовать донорскую яйцеклетку? Суррогат?

– Думаю, это не худшая идея, – Элли подала ему стакан. – Сейчас к такой практике прибегают часто.

– Но ребенок никогда не узнает, кто его настоящая мать.

– Его настоящая мать та, кто будет менять ему пеленки и читать книжки.

Он пригубил джин с тоником. Ужасно. Нужно добавить тоника.

– Ты понимаешь, о чем я, Элли, я о биологии. Разве не будет ребенок, а потом взрослый человек всю свою жизнь мучиться вопросом: кто его мать?

– Это зависит от того, насколько он будет счастлив.

Элли понесла лед на кухню, он пошел за ней.

– Я смотрю на ситуацию иначе, – сказала она. – У ребенка будет биологический отец и прекрасная приемная мать Джулия.

– Я знаю, но, возможно, неясно выражаюсь.

Он отвлекся от разговора, вспомнив, что завтра его ждут в клинике. Ему дадут колбу, или пузырек, или бутылку из-под кока-колы, в общем, то, что используется в современных медицинских дрочильнях для эякуляции.

– А как тебе такой вариант, – продолжил Чарли, – женщины заводят детей без мужа. Иные из них прибегают к донорской сперме. В результате дети не знают, кто их отцы.

– И это нормально, – сказала Элли рассеянно.

– Как так?

– Если женщина решилась на такое, значит, она очень хочет ребенка.

– Но что…

– Конечно, гораздо труднее вырастить ребенка одной, но некоторых женщин это не останавливает. Они полностью отдают свою любовь ребенку, на мужчину в данном случае не тратится ни время, ни внимание. – Она выглянула в кухонное окно, выходящее в Центральный парк. – Я вырастила обоих детей в твое отсутствие и была абсолютно счастлива. Беспокоилась только о тебе.

– Ты была хорошей матерью. Элли пожала плечами.

– Дети были хорошие, они знали, что ты можешь разбиться на самолете.

– Ты рассказывала им о моей профессии?

– Нет. Но, Чарли, ведь мы жили на базе! У всех детей отцы летали. Помнишь Дженни Макнамара? А Сьюзен Ховард? Они обе потеряли мужей, и даже не во Вьетнаме.

– Это случилось во время подзаправки в полете. Ховард неправильно рассчитал скорость и влетел в раструб топливопровода, торчавшего из танкера «КС-30», тот и протаранил ему кабину.

– Я всего этого уже не помню, – продолжала Элли. – Хочу только сказать, что мы по тебе очень скучали. В общем, я не виню молодых матерей, которые хотят вынянчить собственное дитя. Так почему их должно что-то останавливать?

Теперь он собирался прибегнуть к аргументу Марты Вейнрайт.

– А не усыновить ли Джулии ребенка, которому нужна мать?

– Пусть сами решают.

– А что ты скажешь о мужчинах, донорах спермы? Это что, всего лишь тщеславие?

– Нет.

– Почему?

– Они хотят оставить свой след. Я это понимаю. Они хотят оставить свой след, и она это понимает.


После обеда Элли отложила десертную ложку и взглянула на него.

– Я хочу съездить в поселок для пенсионеров.

– Зачем?

– Думаю, что тебе там понравится. И может быть, согласишься с моим планом.

– Я съезжу, как только смогу.

– Когда?

– Дай мне только разобраться с проблемами на заводе, и я съезжу.

– Со мной или один?

– Посмотрим.

Чарли подумал, что неплохо бы закончить вечер в баре «Пьера», где бармен чертовски хорошо смешивает джин с тоником, чем-то его подслащивая, заодно и прогуляется. Сюда заглядывают Генри Киссинджер и разные другие очень хорошо одетые люди. Ему нравилось здесь, хочешь – сиди и наблюдай за тем, что происходит, хочешь – перекинься словцом с немецким телевизионным продюсером или британцем, торгующим недвижимостью. Час-другой пролетают незаметно. Тут забываешь, что твоя спина болела десять тысяч ночей подряд, что жена впадает в детство и ты должен «Банку Азии» пятьдесят два миллиона в американской валюте с плавающим трехпроцентным процентом сверх первоначального, сумму, равную одной десятой от стоимости его компании. Чтобы ее выплатить, будет использован труд одиннадцати тысяч полуграмотных крестьян в четырех странах. Они не сомневаются в его праве эксплуатировать их за гроши и мечтают, чтобы работа продолжалась. На что еще они могут рассчитывать? Да, компания старается, чтобы в заводских общежитиях были созданы человеческие условия, (нужно справиться, как там идут дела). В баре он спокойно обдумает положение «Текнетрикс», прихватит отчеты о продажах за последние пару месяцев и планы на закупку сырья и проанализирует данные. Нужно постоянно отслеживать ситуацию на рынке – уменьшение или увеличение спроса и связанные с ними колебания расходов и доходов. По словам торговых представителей компании, «Манила телеком» обещает выпуск новой продукции при ускоренном графике производства.

Но если он уйдет в бар сейчас, Элли еще больше разозлится. Он видел, что она пошла в спальню, и последовал за ней. Она тяжело опустилась на большую кровать, выписанную из Тосканы десять лет назад. Похоже, она начинает слегка сдавать, подумал Чарли. Жена взяла с ночного столика одну из фотографий Бена и принялась ее разглядывать, моргая глазами, с полуоткрытым ртом. В жизни нет никаких гарантий – она выносила Бена, чтобы он жил, но он умер. Вот и вся история. Теперь она хочет обрести безопасное место для себя и своего мужа. Кто посмеет ее осудить? Последний приют, так сказать. Будь он хорошим мужем да просто добрым человеком, оценил бы любовь и предусмотрительность со стороны Элли. Он же испытывал только страх, горечь и негодование. Ну зачем она по нескольку раз в день смотрит в глаза их умершего сына и задает вопросы, на которые нет ответа?

После смерти Бена она опять стала курить, правда недолго. А Чарли ушел с головой в работу, пытаясь установить деловые контакты с крупнейшими производителями оборудования для телекоммуникаций, включить «Текнетрикс» в линию их технологических разработок, наладить выпуск продукции по их спецификациям. Стремился к успеху, спасаясь от душевной боли. В тот год, после смерти Бена, он то и дело летал то в Азию, то в Силиконовую долину, встречался с бизнесменами, заключал контракты, принимал деловые предложения, закатывал угощения, заказывал машины в аэропорт – из аэропорта («Разбудите меня в пять утра, пожалуйста, сегодня я покажу вам, как «Текнетрикс» может изменить стоимость производства вашей продукции. Отличный удар, прямо в лунку. Наши процессоры гораздо быстрее, мы можем сделать их еще компактнее, процентов на десять»). Постоянное расшаркивание, сплошное ча-ча-ча. Трудное время для экономики – середина восьмидесятых. Он надеялся, что при стабильных заказах «Текнетрикс» компания в конце концов сможет взлететь по вертикальной стене рыночной экономики. Сотня телефонных звонков, тысяча чашек кофе, сто тысяч миль перелетов: десять крупных заказов. Они перекупили одну мелкую компанию, наняли более квалифицированных инженеров. В 1985 году четыре их разработки, признанные лучшими, были запущены в производство в течение двух месяцев.

Все это произошло после смерти Бена: «Текнетрикс» неожиданно стала процветать. Тысяча сто работников, затем три тысячи, и вот уже девять тысяч – огромный скачок. Какая горькая ирония, вместо того чтобы, разбогатев, послать Бена учиться в любую аспирантуру мира, помочь ему обзавестись семьей, да все что угодно для его Бена, он хранит его фотографии и вещи, которые Элли так и не решилась выбросить, в кладовке. Его школьную спортивную куртку, баскетбольный мяч, уже давно сдувшийся. Наверное, эти вещи перекочуют в Виста-дель-Муэрте. Он попросит Элли упрятать их подальше, чтобы не попадались ему на глаза. Пусть устроит нечто вроде святилища. Это вполне в ее духе: Элли не может обойтись без реликвий. Все еще хранит молочные зубы Джулии, ее локоны, и маленькие шерстяные рукавицы, корсет, который девочка перестала носить, когда сняла брекеты, и бутсы Бена. Элли была больше чем сентиментальна, она была суеверна, причем ее суеверие не отличалось от примитивных верований. Он понимал причину ее страхов. Но если ты фетишизируешь одно, другое, третье, то почему не все, почему бы не хранить каждый ничтожный хренов фрагмент уходящей жизни? Возможно, ее депрессия связана с ранней потерей родителей. Смерть Бена подтвердила ее худшие из страхов – страдания приходят в жизнь каждого, единственный вопрос, насколько рано откроется тебе эта невыносимая истина.

Вернувшись из Вьетнама, он спрашивал себя, не изменяла ли ему Элли. Но вскоре понял, что вопрос лишен смысла, поскольку ее преданность оставалась безграничной. Даже если что и случилось, так тому и быть. Может быть, она пережила счастливые минуты? Он мог с этим смириться, в самом деле мог. Они произвели на свет детей, их союз был скреплен на веки вечные, аминь. Элли знала, что в течение трех лет он убивал людей, получая за это жалованье. И страдала. Судьба сохранила их друг для друга. Разве ее замысел не ясен?

Он не до конца рассказал ей о том, как над ним издевались в плену. Как связывали веревками и наваливали мешки из-под риса, набитые камнями. Как объяснить пытку? Куда девается твой разум?

От психиатров в госпитале на базе ничего не скрыл. Они вытягивали из тебя кучу подробностей до того, как ты встретишься со своей семьей и отравишь ее воспоминаниями. Расскажи нам, расскажи, что там происходило. Расскажи нам все, молодой человек. Ведь мы знаем, что тебе хочется поговорить об этом. Но только с нами и больше ни с кем – ни с газетными репортерами, ни с другими пилотами. («И, пожалуйста, постарайся не болтать слишком много своей жене».) Это было их гребаной идеологией. И он старался из всех сил «соответствовать» ей. Его продержали девять недель в госпитале. Никаких фотографий – только по медицинским соображениям, никаких посещений членами семьи до тех пор, пока они не вправят все кости, не сошьют сухожилия, не откормят через катетер, не выведут глистов, не снизят дозу морфия, не починят разбитые зубы. За это время его откормили, и он набрал тридцать фунтов. Выбрит, пострижен, ногти обрезаны, новая униформа, славные костыли и пятьдесят пилюль в день, плюс корсет, поддерживающий спину. Только тогда Элли позволили увидеть его.

Это был ярчайший момент его жизни, когда он обнял ее и почувствовал, что дети обхватили его ноги. Конечно, Элли умоляла его все рассказать, чтобы она могла понять причину его долгого молчания. Он решил, что не будет вдаваться в детали.

Она желала ему добра, хотела слушать и знать, но то, что он испытал, принадлежало ему, не ей. Он же мечтал заниматься с детьми и наконец начать просто жить. Так случилось, что они никогда больше не возвращались к разговору о плене, в сознании каждого из них он превратился в аномалию, в черную заплату, пришлепанную на добротную ткань семейной истории. К тому же смерть Бена все изменила: представление о том, что такое страдание. У них теперь были две разные жизни – до того, как умер Бен, и после.

В последующие годы, когда акции «Текнетрикс» взлетели в цене, они стали богаты. Их благосостояние достигло критической массы, примерно около десяти миллионов, оно вдруг стало пухнуть и множиться как бы само по себе, расцветая благодаря растущей бирже девяностых. Элли говорила ему не раз: «У нас так много денег, что я их больше не считаю, и на концерты мне нравится ходить, и квартира мне наша нравится, но знаешь, я…», потом ее голубые глаза увлажнялись, и она не в силах была закончить фразу – они оба знали, что поправить ничего нельзя. Их мальчика больше нет.

Иногда по вечерам у Чарли была удивительно стойкая эрекция. Уд становился твердым, как в годы молодости, и их соитие под простынями превращалось в эротическое свидание. Элли каждый раз чередовала оргазмы с рыданиями, его же окончательный спазм имел мало общего с катарсисом. И хотя они не отказывались от наслаждения, оба знали, что скоро от него ничего не останется – по закону времени. Элли, бывало, обхватывала его ногами и упрашивала: «Пожалуйста, люби меня, люби, чтобы я смогла все забыть». И он изо всех сил старался, побеждая боль в спине, из кожи лез вон. Подчас ожидаемое происходило, но все реже и реже. Чарли радовался за жену, из которой рвался крик страсти, но сам не испытывал должного восторга от близости. Война покалечила не только его тело, но и душу. Да, ты способен страдать, переживая смерть близких, тех, кого любишь, но как заставить замолчать совесть, ведь из-за тебя такая же безысходная скорбь пришла в семьи огромного числа других людей. Это всегда будет лежать камнем на сердце. Даже если ты все делал в интересах своей страны.

Как оказалось, война была совершенно не нужна. Ах, если бы он только знал тогда то, что знает теперь, но обмануты оказались все. Он пошел на войну потому, что любил летать, и в самом деле стал асом в тактике и стратегии воздушного боя. А все остальное – что он защищал демократию и прочая трескотня – в интересах политиканов. Увы, он понял это поздно. Как и то, что война, ее бремя, останется с ним навсегда. Что посеешь, то и пожнешь, говаривал отец Чарли. Ох, как же он был прав.

Чарли надеялся, что плен сгладит в его сознании чувство вины. Но этого не произошло. Ведь он был жив и жил неплохо, в то время как другие погибли. Единственное, что равняло его горе с горем этих людей, была смерть Бена.

Бен умирал в госпитале. Он лежал скрючившись на левом боку, прижав безвольные пальцы к лицу. Временами открывал глаза, но что бы он там ни видел, было вне этой комнаты. Он уже не мог говорить, но, похоже, сознание не покидало его, и, сжавшись в комок, он отдался трудной работе умирания. Жидкая бороденка Бена отросла. За день до его конца Чарли принес электробритву и побрил сына. Из-за слабости Бен не мог держать голову. Чарли осторожно поддерживал ее, чтобы побрить обе щеки и подбородок. Иначе Элли не смогла бы узнать своего мальчика, превратившегося в тень.

От прикосновения руки глаза Бена приоткрылись, уголок рта одобрительно скривился. Мимика, характерная для него, она говорила отцу: все живое смертно, девятнадцатилетний принц тоже. В силу молодости он угасал быстро – такова природа этого заболевания. Да, все земное возвращается в землю. Правда, в разном возрасте. Умирая, Бен не произнес ни слова. Он исчез в приступе мягкого кашля. Парень старался вдохнуть поглубже, но легкие были заполнены жидкостью, справиться с последними судорогами он уже не смог.

Чарли простоял у кровати до самого конца, пока сестра не сняла его руку с запястья Бена. Они выпрямили тело Бена, положили вдоль туловища руки. Когда с Бена сняли госпитальный халат, Чарли взглянул на его пенис, серый и неприкаянный в обрамлении волос, с засунутой в уретру трубкой катетера. Его подбородок был все еще задран вверх, веки приоткрыты, и на мгновение выражение лица покойного показалось наглым, даже враждебным, бросающим вызов всем, кто когда-то тоже умрет. Санитары разложили серый пластиковый мешок и умеючи перекинули в него тело Бена. Чарли остановил их и попросил оставить его наедине с телом. Он наклонился к Бену, прижался к его холодному лбу и сказал: «Прощай, сын, я всегда буду любить тебя».


Он прочитал новости в Интернете, потом проверил корпоративные мейлы. Все это время Элли бродила по комнате в ночной сорочке. Ее ноги казались отекшими. Она положила книжку на свой ночной столик. Похоже, ложится спать все раньше и раньше. Депрессия? Он вспомнил про шанхайскую вазу в кладовке и решил, что пришло время ее показать. Он принес вазу и положил ее на кровать.

– Эй, дорогая женушка, – позвал он.

– Ну что там еще? О, какая красивая, Чарли. – Она взяла вазу и провела пальцами по ноздрям дракона. – Какая милая вещица.

– К тому же довольно древняя.

– Действительно, выглядит очень старой. Где ты ее раздобыл?

– В антикварном магазине в Шанхае. В Старом городе. Я попросил, чтобы они прислали ее.

Элли вяло провела пальцами по крыльям дракона.

– Знаешь, я уже две недели ничего не слышала о Мириам с верхнего этажа. У нее ужасное несчастье: сын убился, играя в ракетбол.

– Что?

– Да, ударился о стену, прямо головой.

– Шею сломал?

– Умер прямо на корте, со слов Мириам. У него с женой трое детей. Теперь Мириам придется помогать внукам. Кажется, он имел страховку на небольшую сумму. – Она провела пальцами по чешуйчатому хвосту дракона. – Так вот, проблема в том, что Мириам не любит свою сноху. Они никогда, собственно… Так где ты взял эту вазу?

– В антикварном магазине в Старом городе, – он улыбнулся, – я же только что сказал.

– Разве? Ну конечно. Очень симпатичная вещица. Спасибо тебе, дорогой. Я просто хотела… – Элли встала. – У меня кое-какие проблемы, Чарли.

Он молча кивнул.

– Я теряю память. Сегодня пыталась вспомнить, когда день рождения матери, и не смогла. А потом подумала, что могу узнать это из телефонной книги, и даже взяла ее, прежде чем осознала, что я делаю.

– А с кем этого не бывает?

– Нет-нет, Чарли, не притворяйся. – Ее глаза смотрели умоляюще. – Я хочу, чтобы ты понял, как это серьезно.

– Иди ко мне, – он обнял ее. – Ну, что у тебя еще?

– Знаешь, мне хочется всюду развесить записки, чтобы хоть как-то ориентироваться: позвонить Джулии, забрать вещи из прачечной… Вчера я ехала на машине с включенным парковочным тормозом целых полчаса.

– Скверно.

Он помассировал ей шею. Элли посмотрела на него с благодарностью. Глаза ее сияли. Господи, подумал Чарли, похоже, она уже забыла про свой страх.

– Прелестная ваза. Где ты ее раздобыл?

– Элли, перестань, пожалуйста.

– Что?

– Ты, похоже, шутишь?

Она взглянула на него.

– По поводу чего?

– Ничего.

– Какие шутки?

– Никаких шуток.

Она нахмурилась.

– Ты меня дразнишь, что ли?

– Да нет же, Элли, не дразню. Я думал, ты про вазу спрашиваешь.

– Я и спрашивала про вазу.

Он пристально посмотрел на нее.

– Ты меня заставляешь чувствовать себя неуютно. Ты что, хочешь сказать, что я уже спрашивала, где ты достал вазу?

– Да.

– Но я вовсе не спрашивала.

– А мне показалось, что спрашивала, лапушка.

– Да нет же, Чарли, я совершенно уверена, что тебе послышалось.

Он кивнул.

– Конечно, ты права, Элли. Не о чем беспокоиться.

Он помог ей улечься в кровать, она приняла любимые снотворные пилюли. Они были цвета человеческой плоти, что казалось Чарли отвратительным.

– Все будет хорошо, правда? – спросила она. – Ну, Чарли, подбодри меня. Просто скажи эти слова.

– Да.

Она всматривалась в его глаза, стараясь понять, откровенен ли он.

– Пожалуйста, скажи еще раз.

– Все будет хорошо.

– Ты уверен или просто хочешь меня успокоить?

– Уверен, – он подтвердил свой ответ кивком головы. – Все о'кей?

– Да.

Элли несколько минут читала книжку, потом сняла очки и положила их на столик. Она погрузилась в сон. Чарли спрашивал себя, почему жена так испугана и настроена на несчастье. Может быть, она почувствовала, что у него появилась тайна? или тревожится из-за Джулии? Чарли ласково почесал ей бровь. Странные вещи чудятся ей, – припомнил он письмо, – музыка, лица, приятные звуки, она видит смерть еще не рожденных детей, своих родителей; она чувствует запах леса. Ее кожа вокруг глаз и на щеках все еще была свежей. На подбородке выросло несколько волосков. (Он никогда не говорил ей об этом.) Она опять вздохнула, поудобнее устроилась на подушке – снотворное начинало действовать, – и тогда он потихоньку слез с кровати.

Прихватив вазу, пошел в гостиную. Эта идиотская штуковина была ему ненавистна. Вот тебе и миллионы из глотки покойника. Какая радость от них? Твоя жена потихоньку сходит с ума. Он вышел из квартиры и направился к мусоропроводу. Услышал, как ваза, постукивая, скользнула вниз, в темную трубу, и приземлилась с тихим хлопком. Скоро ее отправят на свалку вместе с другим хламом. Мы всё отправляем на свалку, подумал он, включая наши надежды.


На следующее утро за первые пятнадцать минут торгов цены на акции «Текнетрикс» поднялись почти на два пункта. Это было хорошей новостью, позволявшей усмирить злых духов китайских банкиров на день или два, и Чарли со спокойной душой мог отправиться по рекомендации Марты в клинику репродукции на Парк-авеню. Чарли сунул руку в карман брюк и слегка потеребил член, настраивая себя на процедуру.

В приемной, завешанной фотографиями детей, сидели женщины (человек двенадцать). Они выглядели испуганными, листали журналы и не вступали в разговоры друг с другом. Такие молодые, подумал Чарли, совсем как Джулия.

Сестра пригласила его в кабинет врача, где висели обрамленные рамками профессиональные сертификаты. Кудрявый мужчина лет сорока пожал ему руку и указал рукой на стул.

– Вам известны условия нашего контракта? – спросил Чарли.

– Марта все объяснила довольно хорошо, – сказал он.

С виду ну просто добрый фермер, выращивающий эмбрионы. Возможно, очень квалифицированный.

– Ситуация мне представляется совершенно ясной, – добавил он.

Этот парень, пожалуй, сотворил столько же жизней, сколько я уничтожил, подумал Чарли. И что же? Мы оба в одном кабинете.

– Я должен быть уверен, что у вас не будет проблем.

Доктор пожал плечами.

– Мы сталкиваемся с самыми разными ситуациями. Лесбийские пары, вдовы, кто угодно.

– Моя ситуация не вполне традиционна, – сказал Чарли, – даже, может быть, в какой-то степени вне общепринятых норм.

– Видите ли, я помогаю людям завести детей. Остальное меня не интересует.

– Очевидно, вы нарасхват?

– Да, на следующие три года мое расписание заполнено.

– Как же моему адвокату удалось записаться к вам на прием?

– Марта моя старшая сестра.

– Так вот почему я здесь очутился?

– Нет.

– Не поэтому?

– Все просто: у нас самый высокий процент оплодотворений в городе. Самый высокий. Вы не поверите, до какой степени это важно для наших потенциальных пациентов.

– Моя дочь пробовала зачать в клинике, что на Лексингтон и Шестьдесят первой.

– О, очень хорошая клиника, – заметил врач, – у них отличная репутация.

– Она пробовала девять раз. Врач покачал головой.

– Тогда вряд ли что-нибудь получится.

– Увы, я тоже так думаю.

– Мы делаем только шесть попыток. Потом отказываемся работать с пациентом. – Врач достал из ящика закрытую пробкой широкогорлую колбу. – Я хотел бы задать вам один вопрос.

– Пожалуйста.

– Вы помните, как мастурбировать?


Он стоял в темной уютной комнате, напоминавшей вестибюль очень дорогой гостиницы, возможно, в «Конраде» в Гонконге или в «Хантингтоне» в Сан-Франциско. А может быть, в «Пьере». Рядом ни души. Запах сигарет. Музыка. Саксофон. На диване сидела женщина. Шелковистая, почти прозрачная вуаль прикрывала ее лицо и пышную грудь. На нем был его лучший костюм. Он приблизился к женщине с легкостью танцора. Раньше он никогда не встречал эту женщину, но почему-то они хорошо знали друг друга. Ее глаза излучали тепло, рот под вуалью казался чувственным. Приблизившись, он почувствовал резкий запах духов, и это ему понравилось. Она немного приспустила вуаль, потом еще… Она играла вуалью, не отрывая от него глаз. Неожиданно вуаль спадает, и он видит, что женщина прекрасна. Саксофон замер на высокой ноте. Он позвал ее взглядом, она приблизилась, почти касаясь его. Плечи и руки женщины были округлыми, груди напоминали спелые дыни, соски – большие и выпуклые. Он легонько провел по ним ладонями и услышал собственный стон. Он должен ею обладать, он должен…

… как бы не промахнуться мимо колбы. Этого не случилось, он открыл глаза как раз в тот момент, когда семя брызнуло в сосуд и белая субстанция заскользила по стеклянной стенке. Он выдавил последнюю каплю спермы. Эрекция сходила на нет, он возвращался в состояние удовлетворенного равнодушия. Из нагрудного кармана достал пробку. Осмотрел ее внимательно – не в пыли ли – и заткнул стеклянное горло колбы. Немного погодя, выйдя из ванной, Чарли обнаружил медсестру – довольную собой толстушку с волосами, выкрашенными в цвет тигровых лилий.

– Готово? – спросила она радостно, словно обращалась к маленькому ребенку.

– Угу.

– Тогда давайте. – Она заглянула в колбу, взболтнув содержимое. Было видно, что результат ее не привел в восторг.

– Старался, как мог, – извинился Чарли.

Во всей этой процедуре было мало приятного. Что из того, что я руковожу компанией, которая стоит полмиллиарда, подумал он. Здесь интересуются только тем, сколько ты можешь из себя выдавить.

– Я еще для чего-нибудь нужен?

– Не-а, – ответила сестра. Она приклеила этикетку с кодом на образец. – От вас больше ничего не требуется.

Стейтен-Айленд, Нью-Йорк Харбор

14 сентября 1999 года

Он понял, что, подобно рыбацкому судну, нуждается в заботе. Поэтому Рик решил, что отныне будет снова поддерживать гигиену тела и духа. Он вернулся к своему грузовичку, закупив все, что нужно для цивилизованного существования – свежее белье, настольный календарь, «Дейли ньюз», новую зубную щетку, два фунта смеси креатина моногидрата, пептида глютамина и белковой сыворотки – этим он приправлял теперь свою пищу.

Рик собирался нарастить мясо и накачать мускулы с помощью регулярных тренировок. Хватит набивать брюхо в дешевых забегаловках, таких, как «Джим-Джек». Он побывал там уже трижды, разыскивая Кристину, – пока безуспешно. Да, он намеревался открыть счет в банке и, возможно, подыскать для ночлега место поприличнее. Церковь, сказал себе Рик, возвращаясь в гараж. При таких переменах в жизни я скоро и в церковь начну ходить.

Из полуденного зноя он вошел в затененную прохладу покатого гаража. Заметил, что одышливого Хорэса не было в будке и что кто-то пользовался лифтом. Это означало, что Хорэс парковал в подвале, где стоял Риков грузовик, чью-то машину.

Рик теперь всегда ходил по пожарной лестнице, поскольку грохочущий лифт, работающий на гидравлике, а не на противовесах, был слишком медленным. Он шел со своими пакетами, вытаскивая на ходу ключи, и вдруг заметил, что Хорэс оставил машину, белую «Краун Викторию», припаркованной в неположенном месте, прямо за углом своей будки. А Хорэс, хоть и доходяга, дышавший с присвистом, без устали следил за порядком в своем гараже. Стоявшая криво «Краун Виктория» не только нарушала Хорэсовы незыблемые правила, но свидетельствовала также о том, что он вовсе не парковал машину в гараже. Да, Рики, осел ты хренов, белая «Краун Виктория» чаще всего бывает полицейской машиной без опознавательных знаков.

Он хотел знать, что происходило там, внизу. Может быть, обыскивают его грузовик. Успеет ли добежать до подвального этажа, опередив лифт? Перепрыгивая через ступени, Рик рванул вниз и, заглянув за угол, увидел, как из шахты выплывает пол лифта. Показались три пары ног, и Рик что есть мочи помчался вдоль темной задней стены гаража. Проскользив по полу, замер под новехоньким «лексусом», за двадцать машин от своего грузовика. Им его не найти, если только не начнут прочесывать весь гараж.

Лифт без дверей остановился, и оттуда кто-то вышел. Рик прижался ухом к замасленному цементному полу. Ему видны были только их ноги.

– Я ищу, только дайте мне вспомнить, – послышался сиплый голос Хорэса.

Они прошли к грузовику. Пара баскетбольных кед на мягкой подошве, за ней две пары грубых мужских башмаков.

– Здесь, дружище. Вот этот пикап.

– Давай сюда ключи. А теперь стань вон там и подожди.

Полиция? Люди Тони Вердуччи?

– Его нет. Ушел на ланч или что-то в этом роде.

– Ты посмотри на это.

– Как животное.

– Определенно здесь же и спит.

– У него тут бейсбольная бита.

– Закон этого не воспрещает.

– Нет. Хорэс?

– Да, браток?

– Когда ты его в последний раз видел?

– Вчера.

– А тот парень, что дежурит ночью?

– Он не помнит.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Ты и бейсбол не смотрел, и его не видел?

– Я ведь не говорил, что знаю, где он ошивается.

– А ночной дежурный дрыхнет по ночам?

– Так же, как и я. Я по ночам всегда сплю.

И голос потише:

– Значит, наш приятель появляется и исчезает? – Громче: – Оставь нас на пару минут, Хорэс.

– Хорошо.

– Я имею в виду, что ты должен отойти, Хорэс. Так что отвали на пятьдесят шагов.

– Нет проблем.

Рик услышал шарканье кед.

– Козлина продажная.

– Похоже, половина этих хреновых черномазых больны СПИДом.

Деньги, подумал Рик, хоть бы они не нашли деньги.

– Не понимаю, почему белые мужики СПИД не подхватывают.

– Ты имеешь в виду нормальных мужиков, не пидоров?

– Ну да.

Мне знаком этот голос, подумал Рик. Трудно сказать наверняка, лежа на цементном полу. Детектив Пек? Если не полезет в мотор, то денег ему не найти.

– Я слыхал, что СПИДом не заразишься, если трахаешь женщину.

– Проститутку или обычную женщину?

– Самую обычную – с нормальной работой, с квартирой и так далее. Которые не колются наркотиками. Посмотри на статистику и увидишь, что мужики, с которыми такие женщины спят, не заражаются.

Рик услышал звук открываемого капота. Деньги были спрятаны в большом пластиковом мешке, который он обмотал проволокой и засунул в широкое отверстие антифризного бачка.

– А врачи просто не хотят, чтобы народ об этом знал.

– Еще бы, конечно нет.

– Тогда бы все стали трахаться как кролики, если ничего не грозит.

Нашли ли деньги? Рик рискнул высунуться из-за колеса «лексуса», но ничего не увидел.

– А ты от своей благоверной гуляешь?

Капот захлопнулся.

– Эта информация разглашению не подлежит.

– А ты себе на уме.

– Угу. Я встречаюсь с одной девушкой. Приятная, очень респектабельная. Работает кем-то в магазине «Мейсис», в отделе кадров. Квартира у нее аж на Первой авеню. Обычно после этого, сам понимаешь – чего, она любит меня кормить. На этот раз приносит пирог с черникой, с такой корочкой и сладким заварным кремом. Пирог просто замечательный, да и все гораздо вкусней того, что готовит моя жена. То есть даже близко не стоит. Жена кормит меня гребаными макаронами, которые она дает детям. Собачья еда. И вот я ем черничный пирог с заварным кремом, кайф. Лучше, чем подают в ресторанах. Вдруг она садится на пол, расстегивает мне штаны и начинает ублажать.

– Врешь!

– Да рассказываю все, как есть. Я даже не думал, что у меня может встать, мы же трахались всего час назад. А я уж не первой молодости. Но она, видно, возбудилась лишь оттого, что я ем ее пирог. Я перестаю есть и пытаюсь ей соответствовать. А девушка говорит: «Нет, продолжай есть пирог, не останавливайся». Представляешь – во рту у меня кусок пирога, я сижу и смотрю вниз, как мой член входит и выходит. Такого в моей жизни не было. А уж видывал я всякое, поверь. Видно, все дело, думаю, в пироге.

– Оно и понятно.

Баскетбольные кеды возвращались обратно.

– Я знаю, что ты, возможно, подумаешь…

– Да нет, я понимаю, я… Эй, Хорэс! Эй, мудозвон! Ты, Хорэс.

– Что? – послышался голос.

– Это по-ли-цей-ское расследование. Не подходи, пока я тебя не позову.

Кеды зашаркали прочь.

– Такие вещи могут тебя до ручки довести, – сказал второй голос. – А я с трудом уже со своей женой трахаюсь. Смешно, конечно, но однажды она подо мной заснула.

– Не может быть!

– Клянусь. Мы оба пришли с работы, отпахали на полную катушку. Она говорит: «Давай, милый». Начинаю ее трахать и вдруг слышу – храпит.

– Понятно, у тебя вся охота пропала.

– Я отвалился, она даже не заметила.

Хлопнула дверца кабины.

– Сколько ты платишь Хорэсу за услуги?

– Тридцать в неделю, плюс двадцать всякий раз, когда он поставляет стоящую информацию.

– А он знал, что этот парень темная лошадка?

– Раз хотел спрятать свой грузовик… А Хорэс и мать родную продаст. Бокка приходит и уходит примерно раз в день. Он сам не знает, что делает, – произнес Пек с отвращением. Вторая дверца захлопнулась. – Ошивается в городе и, похоже, скоро разыщет эту девку, вступает в контакт с людьми Вердуччи, выводит их из себя. Он все больше впутывается в то, что мне нужно. Опять мне позвонит, опять будет жаловаться, что не знает, где она. Но рано или поздно разыщет свою красотку.

– Думаешь, те догадываются, где она?

– Не уверен. Впрочем, они еще не очень-то мне доверяют. Моя работа – просто присматривать за этим парнем. А людям Вердуччи оба нужны.

– Хотят от них чего-то…

После того как они ушли, он пролежал на замасленном полу еще минут десять. Теперь придется позвонить Полу. Он не хотел этого делать, но выбора не было. Пол во всем разберется. Рик поднялся и двинулся в тени гаража к грузовику, двери которого Пек оставил незапертыми. Вроде бы ничего не исчезло, включая деньги в резервуаре для антифриза, и мотор завелся с пол-оборота. Чего хотел Пек? Убирайся из города, Рик. Он вызвал лифт, открыл ворота и въехал в него задним ходом. Выходит, Хорэс продал его за тридцать долларов, в то время как Рик платил ему семьдесят пять в неделю. Ты поступил немудро, браток. Рик почувствовал, что дыхание его учащается, а руки начинают чесаться, совсем как в школе в ожидании чего-нибудь скверного. Минутой позже грузовик стоял рядом с цементной будкой. Увидев его сквозь стекло, Хорэс выключил телевизор.

– Добрый день, братишка. А я и не видел, как ты появился.

Рик припарковался и вылез, держа в руке бейсбольную биту.

– А ты сука, браток. Притворяться было бессмысленно.

– Они… знают, где я живу, парень.

Рик взмахнул битой и вдребезги разбил стекло будки. Вторым ударом разломал дверь. Хорэс прыгнул под стол, хватаясь за телефон. Провод выходил прямо из цементной панели. Рик ударил битой по разъему и вырвал телефонные провода из стены.

– Йо, мужик! – закричал Хорэс, хрипя. – Не делай этого, на хер.

Касса в будке была полна, но если он туда полезет, полиция заведет дело. А пока – обычная разборка, не представляющая для нее интереса.

– Не ломай телевизор!

Рик вмазал битой по экрану. Вдребезги. Но он все еще не был удовлетворен.

– Ведь ты меня, гад, продал!

– У меня не было выбора!

– Поднимайся!

– Ты меня убьешь? – просипел Хорэс.

– Поднимайся!

Подумай, сказал себе Рик. Не натвори глупостей. Один дурацкий просчет ты уже допустил. Он увидел ящик с ключами на стене и распахнул его. Ключи висели ряд за рядом, каждый на своем крючке. Нижние три ряда из десяти – под вывеской «ПАДВАЛ», они были от «лексусов» и «мерседесов».

– Где мой ключ?

Хорэс хватал ртом воздух.

– Внизу слева.

Рик достал ключ, а потом заграбастал восемь других ключей.

– Не вздумай брать ключи!

– Ни хрена, еще как вздумаю. Я эти ключи забираю. А с хозяевами будешь сам объясняться.

– О, парень, братишка, ты меня в дерьмо окунаешь. Меня же уволят. Когда они узнают, что исчезли ключи, меня точно вышвырнут, а то еще и похуже сделают.

– Нужно было раньше думать. Глаза Хорэса наполнились ужасом.

– Без ключей я не могу переставлять машины.

– И об этом следовало бы подумать.

Рик заметил фотографию бейсбольной команды Детской лиги в бело-голубой форме.

– Это что такое?

– Что? – Хорэс оглянулся, в волосах его застряли осколки стекла. – Это два моих сына со своей командой! – почти шепотом сказал Хорэс, прикрывая голову руками.

Рик взял фотографию: двадцать маленьких черных мальчиков в чистенькой форме стояли на коленях на бейсбольном поле; на заднем – улыбающийся Хорэс как бы в роли помощника тренера. Глядя на нее, Рик чуть поостыл. Мужик просто пытался заработать на жизнь. У него же дерьмовая работа, дышит выхлопными газами, чтобы добыть деньжат для своих сыновей. Рик положил фотографию, швырнул ключи на пол и вышел.


В середине дня он вошел в «Джим-Джек». После ланча посетителей было мало, и только одна официантка обслуживала столики. За стойкой бара стояла блондинка, не пожалевшая серег для своих ушей – поражало их количество. На стене, рядом с крайним табуретом, висел телефон. Отсюда, решил Рик, Кристина звонила своей матери. Он сел рядом с окном, к столику сразу подошел мексиканец. Рик кивнул ему.

– Я ищу свою подругу, ее зовут Кристина. Выражение его лица не изменилось. Это было ярко выраженное лицо индейца с миндалевидными глазами. Он наверняка принадлежал к тому большинству своих соплеменников, которые ненавидели белых конкистадоров. И в отместку, как слышал Рик, с удовольствием драли в задницу белых женщин. Но это его не касалось.

– Думаю, она сюда заходила, приятель. Довольно высокая, с темным волосами, стройная.

Мексиканец вытирал стол, глядя на Рика через плечо.

– Сейчас спрошу.

Он пошел в глубь помещения и что-то прошептал барменше. Подняв перекладину, та вышла из-за стойки и направилась к Рику.

– Будете заказывать? – спросила она. Рик кивнул.

– Пожалуй, я возьму бурито с бобами. Томатный сок, апельсиновый сок и кока-колу безо льда.

– Жажда замучила?

Он кивнул.

– Ты тут кем-то интересовался?

– Да – подругой. Женщина с длинными темными волосами. Такая, знаете ли, суровая. Возможно, она звонила с этого телефона. Я слышал, что ее жилье где-то поблизости, вот и решил сюда заглянуть.

– Хорошенькая?

– Да.

– Подруга?

– Да, старинная подруга.

– А сколько ей примерно лет?

– Не такая старая, как я.

Барменша взглянула на него.

– Ты вовсе не выглядишь таким уж старым.

– Я старый, можете поверить, очень старый.

Женщина улыбнулась.

– Думаю, что я видела девушку, которая звонила отсюда. Хочешь ей что-нибудь передать?

– Нет. Но может быть, вы мне скажете, в какое время она обычно сюда приходит.

Барменша вежливо покачала головой.

– Я не могу.

– Нет?

Она снова улыбнулась.

– Таковы наши правила. А в этом ресторане у нас особые правила.

– Тогда просто скажите ей, что заходил ее друг.

Она сделала вид, что пишет пером в своем блокноте для заказов.

– Значит, так и напишу. Безымянный Старый Приятель. Что-то вроде этого?

– Вполне сойдет.

Ожидая заказ, Рик позвонил Полу. Когда секретарша их соединила, он услышал, как его сводный брат переключился с громкой связи на обычную.

– Сколько лет, сколько зим, Рик.

На Рика накатила волна грусти. Он очень скучал по своему брату, стыдно, что прекратил с ним связь. Пол даже не знал его адреса на Лонг-Айленде.

– Знаю, – сказал Рик. – Это моя вина.

Он всегда восхищался братом. Пол был из тех, кто добивается успеха. Выучившись на бухгалтера, стал владельцем семейного бизнеса по поставке мазута. Он знал всех, и все знали его, и все спрашивали у него совета. Если, скажем, вы задумали купить бензоколонку на Лонг-Айленде, он советовал, кому лучше позвонить, и делал необходимые расчеты. Конечно, потом клиент доверял ведение всей бухгалтерской отчетности его фирме. Считалось, что он чист перед законом и не должен государству ни доллара, ни цента.

– Где ты находишься? – спросил Пол.

– Снова в городе. Мне нужно поговорить с тобой, узнать твои соображения относительно одной ситуации.

В прошлом это всегда означало, что у Рика неприятности.

– Выкладывай, что у тебя.

Рик кратко обрисовал ситуацию с Кристиной и Пеком, упомянув разговор на причале Гринпорта.

– Кое-что из того, что он тебе сказал, скорее всего, полная лажа, – сказал Пол. – Но не все.

– Ты знаком с Пеком? – спросил Рик.

– Я знаю людей, которые имеют с ним дело. Думаю, он хочет устроить подставу.

Официантка принесла заказ. Она видела, что он разговаривает по телефону.

– Похоже, моя ситуация осложняется, Поли.

– Приходи на обед. Я уйду с работы где-то в конце дня, а потом за тобой заеду.


Паром на Стейтен-Айленд, как всегда, вызывал воспоминания. Однажды, еще мальчиком, он плыл на нем, держась за руку отца. В темноте, пронизанной ветром, небоскребы Манхэттена быстро уменьшались в размерах. Вода позади дрожащей палубы маслянисто переливалась отблесками света. Мимо проплыл контейнеровоз всего с тремя зажженными огнями, потом замелькал зеленым буй, потом показалась статуя Свободы, потом еще один корабль. Рик заметил молодую женщину с завитыми волосами и прекрасными глазами. Она сидела через несколько скамеек от него, скрестив ноги и покачивая черным ботинком. Девушка улыбнулась загадочно, он кивнул в ответ. У каждой женщины – своя история, подумал Рик. Но со всеми красотками не перезнакомишься. Рик разглядывал пассажиров, сидевших в салоне парома, – уставших служащих офисов в накинутых на плечи пиджаках, читавших газеты и поглощавших хот-доги. Надежный, законопослушный народ, счета оплачены. Ему никогда не стать одним из них.

Паром тряхнуло, и он причалил. Перед терминалом стоял одетый в дорогую спортивную куртку Пол, говоривший по телефону, он никогда не терял ни минуты, у него всегда было какое-то незавершенное дело. Пол сильно поседел за это время, заметил Рик. Изобразив пистолет большим и указательным пальцами, направил его на Пола в знак приветствия. Представительный мужчина его брат. Они оба унаследовали высокий рост отца, но Пол всегда был, в отличие от Рика, в одном весе. Холеный, с хорошими манерами. Каждые три года Пол покупал новый таун-кар и жертвовал деньги на благотворительные цели. Читал «Уолл-стрит джорнал» и играл в гольф. Десять гандикапов, все в цель. Он контролировал множество прибыльных предприятий, консультировал епископат. Евреи тоже любили его, потому что он не уступал им в уме. У Пола было полно денег, но никто, кроме него самого, не знал сколько. Жена довольна, дети отлично успевают в школе. Большой дом на Тодт-Хилл. Рождественские гирлянды на садовой изгороди каждый декабрь. Все как положено. Пол схватил Рика за руку.

– Выглядишь неплохо. Сколько ты сейчас весишь?

– Наверное, двести тридцать.

– Ты выглядишь окрепшим.

– Наверное, благодаря работе на лодке. В машине Пол включил кондиционер.

– Так ты действительно вернулся в город?

– Недавно приехал.

Пол кивнул. За его молчанием что-то скрывалось.

– Ты надолго?

– Не могу сказать.

– У тебя будет время встретиться с отцом?

– Не знаю.

– Я могу тебя к нему отвезти.

– На этой неделе вряд ли получится. Может быть, немного погодя.

Начало разговора было не самым удачным. Рик это понимал.

– А все же, как поживает отец?

Пол обреченно развел руками.

– Проблема теперь в пролежнях. Его постоянно перекладывают с боку на бок, но некоторые места – пятки, ягодицы, постоянно трутся о матрас.

– Понятно.

Рик понимал, что об отце заботятся, – больше он ничего знать не хотел. Пол, одиннадцатью годами старше, вырос в доме, когда их отец был счастливым человеком – так рассказывали Рику. Но случилось несчастье – мать Пола погибла в автомобильной катастрофе среди бела дня. Она возвращалась с покупками домой, когда ее седан столкнулся с машиной, полной галдевшими детьми. За рулем была тоже домохозяйка. Один ребенок погиб. Трагедия и ничья вина, просто обе матери выполняли свою работу. Полу удалось справиться с этой потерей, а его отец, погоревав, вскоре снова женился.

Рик очень любил свою мать и льнул к ней, отцовского внимания он не чувствовал. У нее обнаружили рак груди, который быстро прогрессировал. Она скрыла диагноз от мужа. Почему – Рик так никогда и не узнал, но чувствовал, что причина была в отце, в проблемах их супружества. И винил его в смерти матери. Возможно, она боялась, что муж отдалится, узнав о болезни. Но кто скажет правду?…

После смерти жены отец продолжал заниматься семейным бизнесом и редко бывал дома. Пол уехал учиться в колледж, потом в бизнес-школу, а закончив ее, стал работать в большой бухгалтерской фирме в Манхэттене. Все разбрелись. К тому времени, когда Рику исполнилось семнадцать, он пустился во все тяжкие. К девятнадцати годам он регулярно спал с четырьмя женщинами, две из которых были местными ветрогонками, третья – неудовлетворенная жена полицейского, четвертая торговала недвижимостью в Манхэттене и к тридцати трем годам имела два развода. Ее главный трюк состоял в том, что она могла прикоснуться пятками к спинке кровати, пока он ее дрючил.

– Мэри приготовила большой обед, – сказал Пол. – Потом я отвезу тебя обратно.

– Замечательно. Давай начнем разговор сейчас, в доме мальчишки не дадут покоя.

Он подробно рассказал Полу о визите к нему на Ориент-Пойнт Пека и об освобождении Кристины из тюрьмы.

– Ты хорошо знаешь Тони Вердуччи. Скажи, зачем им нужна Кристина?

Пол пристально посмотрел на него и пожал плечами.

– Они ценят ее способности.

– Но ведь полно других умных…

– Ты забыл, что она никого не выдала окружному прокурору?

– Значит, она получит от Тони вознаграждение?

– Можешь, конечно, иронизировать, но дело не в этом.

– Тогда в чем?

– Если она попадется опять, то Тони может быть уверен, что она будет молчать. Способна молчать.

– Не думаю, что это достаточная причина для того, чтобы ее так усердно разыскивать.

– Я знаю. Но я говорю о фактах. Еще одна причина в том, что ее система так хорошо работала.

– Но кто-то другой может придумать еще одну систему. Ты можешь придумать, если уж на то пошло.

– Положим, я могу. Но не стану, – сказал Пол. Л если и придумаю, то моя система не будет такой надежной, как у нее. У нее особый дар к такого рода вещам. Впрочем, мне бы хотелось, чтобы у нее его не было, поскольку ты его эксплуатировал. Но факт остается фактом, он у нее есть. Помимо этого, ты забываешь об одной особенности Тони. Если ему чего-то нравится, то он с этим никогда не расстается. Я слышал, что у него десять пар одинаковых ботинок, и он никогда не обувается ни во что другое.

– Это что-то вроде сабо или шлепанцев на каблуках, что-то в них есть кубинское.

– Тони не кубинец.

– Значит, он хочет опять привлечь Кристину к сотрудничеству? – продолжал Рик. – Из чего я могу заключить, что он готовит какое-то большое дело.

– Возможно.

– А знаешь что?

– Нет.

– Не притворяйся.

– Все, что мне известно, так это то, что он отправляет товары через аэропорт Кеннеди, но ничего оттуда не получает. Сейчас в аэропорту царит полная неразбериха. Строится новый терминал, повсюду грузовики.

– Так что, Тони не занимается воздушными перевозками?

– Нет.

– Как так? – Рик слишком долго был не у дел.

– Он отправляет товары воздухом, но не получает, как я уже сказал.

– Значит, ему не нужно думать о выборе мест для загрузки товаров?

– Не-а.

– Так для чего же ему тогда Кристина?

– Когда речь идет о крупной операции, деньги переводятся на какой-то номерной счет.

– И что? Пол вздохнул.

– Один кладет деньги на этот счет, другой их снимает. Все просто. Но есть одна проблема. Чтобы снять эти деньги, нужен пароль или ключ к номерному коду. Его должны знать обе стороны.

– Понятно.

– Само собой, и Тони, и другая сторона заинтересованы в сохранности информации. Никаких знакомств и документальных свидетельств.

Да, разработанный Кристиной генератор случайных чисел здесь подойдет.

– Но как узнать без письменного сообщения, куда и когда явиться людям, представляющим разные стороны?

– На мой взгляд, если прибегнуть к идее Кристины, все не так уж сложно. Предположим, берется система, в основе которой примерно восемь – десять цифр. Эту систему можно использовать в любой момент. И нет нужды создавать новый номер. Скажем, ты сидишь на скамейке с листом бумаги, на котором множество цифр. И я рядом. Каждая соответствует времени и месту: следующий вторник, шесть вечера, что-то вроде того. Тогда я звоню тебе и говорю: «Пять». Ты связываешь эту цифру с соответствующими пятью местами встречи в своем списке. Причем речь идет о таких местах, которые, скажем, каждые пятнадцать минут меняют свой «адрес». Если спустя восемнадцать месяцев ФБР будет производить расследование, они не смогут установить, что в десять часов утра пятого октября лифт был на шестом этаже, а не на каком-нибудь другом. То есть ты выбираешь нечто почти постоянно меняющееся. И никакого следа. Затем уничтожаешь оригинальный документ.

– Правильно, – сказал Пол, – а если два человека запомнят весь список, его можно сжечь заранее.

– Получается, что эти двое выработали последовательность чисел, получив одинаковый результат, не встречаясь друг с другом. Ни переговоров, ни документации. В общем, вернувшись в то же самое место в то же самое время, ты не в силах угадать число – оно уже будет другим.

Пол кивнул.

– Тони думает, что ему удастся привлечь Кристину к этой работе?

– Может быть.

– Она этого делать не станет.

– Очень даже станет.

– Почему?

– Потому что, если она откажется, они искалечат ее приятеля.

– Кого?

– Тебя.

– Меня? – засмеялся Рик. – Но я вовсе не у них в руках.

– Ошибаешься, ты у них в руках.

– Они не знают, где я сейчас нахожусь.

– Ты уверен? Рик задумался.

– Нет.

– Они или Пек вводят тебя в игру. На кого работает Пек?

– Сам на себя? Уж, по крайней мере, не на Тони.

– А разве Пек твой друг? Твой старый приятель? Ты его знаешь?

– Нет.

– Между прочим, ты ему всегда не нравился.

– Но Пек сказал мне, что окружной прокурор сделал это против своей воли. Он был страшно взбешен, поскольку на корню загубили всю его работу.

– Можешь об этом забыть. Все это детский лепет.

– Так он притворяется?

– Да, потому что он хочет, чтобы ты проявил активность.

– Зачем?

– Сейчас я к этому подойду, – сказал Пол. – Смотри, приходит к тебе Пек и говорит, что ее выпускают, что ты должен ее встретить и все такое. Понятно, ты устоять не можешь.

Рик кивнул.

– Что ж, это правда.

– Они просто-напросто вводят тебя в игру, Рик. А эта игра с множеством разных шаров – одни катятся быстро, другие медленно, третьи ты вообще едва можешь заметить. Они говорят ровно столько, чтобы спровоцировать тебя на дальнейшие поиски Кристины. Они не подталкивают вас грубо друг к другу, они хотят, чтобы все выглядело естественно, чтобы ты проявил упорство и привязался к ней снова. А потом они тебя схватят и скажут ей об этом. И тогда она сделает все, что они велят.

– Только в том случае, если ей будет не все равно, что они со мной сделают.

– Думаю, что не все равно.

– Кто знает, надеюсь, что это так. Но в твоих рассуждениях одна неувязка: они не знают, где Кристина находится.

– Ты уверен? – спросил Пол. – Может быть, они за ней тайно следят. Начали с того момента, как она вышла из тюрьмы, а потом упустили. Я просто прикидываю варианты. Или ожидают, что Пек ее разыщет.

– Если я устранюсь, ей не придется с ними сотрудничать, – предположил Рик.

– Куда же ей тогда идти? В полицию? А тебя они все равно разыщут.

– Я могу поехать в Южную Америку, я могу поехать…

– У тебя есть паспорт?

– Нет.

– Думаешь, сможешь бросить ее сейчас?

– Нет, не смогу.

– Вот именно. – Пол постучал по своей голове. – Эти парни не дураки, понимаешь?

– Если я смогу обо всем, что узнал, рассказать Кристине, мы оба исчезнем, тогда моя миссия будет выполнена.

Пол кивнул.

– А если она не захочет быть с тобой?

– Она во мне нуждается.

– У нее на этот счет, возможно, свое мнение. На самом деле ты в ней нуждаешься. – Пол поднял брови. – Единственный способ выбраться из этой ситуации – забрать ее с собой. Или она должна дать им то, чего они хотят.

Пол свернул на дорожку, ведущую к дому, и поехал мимо высоких елей, полностью его скрывавших.

– Что ты думаешь обо всем этом? – спросил Рик.

– Чем все это кончится? Не очень хорошо.

– Скверно?

– Возможно.

– Почему?

– Потому что ты идиот, Рик. Полный кретин. Ты остался на свободе, а она пошла в тюрьму. Не думаю, что ей там было очень весело. Я слышал, ей досталось от охранника. Что-то вроде секса по принуждению.

Злость пронзила Рика.

– С Кристиной?

Пол кивнул. Они сидели в машине перед гаражом.

– Ты делаешь все, как они ожидают. Все как по-писаному.

– Что ты хочешь сказать?

– Деньги в доме тети Евы. Об этом он Полу не говорил.

– Но ведь…

– История в баре вчера вечером.

– Так ты знал до того, как я тебе позвонил?

Пол кивнул.

– Слухи. Мне о многих вещах рассказывают, знаешь ли. И тогда у меня вырисовывается картина. Мой брат живет в хижине рядом с рыбацкими лодками, потом приезжает в город, добирается до своей старой заначки, начинает пить и тусоваться в баре Тони Вердуччи. Все элементарно. Все предсказуемо. Можно легко догадаться, что он будет продолжать ошиваться в городе. Искать приключений.

Рика укололи слова Пола: в них была правда.

– Хорошо, – сказал Пол.

– Все на этом?

– Да, пока все.

– Или тебе известно что-нибудь еще?

– Потом поговорим. Обед, наверное, уже готов. Хочешь узнать точку зрения Мэри? Она не без здравого смысла. Я говорил с ней о твоей ситуации.

– Да, скажи.

– Кристина симпатичная девушка.

– Сексуальная. Симпатичная и сексуальная – разные вещи.

– Эй, – заспорил Пол. – Я что-то не помню, чтобы ты жаловался на ее внешность. Кстати, у меня еще хранятся фотографии, где ты с ней на лодке.

– Да, помню, я тогда ловил тунца.

Рик помнил, как Кристина продемонстрировала тогда Полу свою способность манипулировать числами. Она задавала вопросы о скорости, размере и форме тунцового косяка, наперерез которому шла их лодка.

– Трудно сказать, – ответил тот.

– Скажи хотя бы приблизительно, – попросила она. И когда Пол назвал цифру, она предложила ему изменить угол пересечения на двадцать градусов, так чтобы наживка оставалась перед рыбой «на одну треть дольше, чем при прежнем курсе». Пол, как бухгалтер, хорошо знакомый с расчетами, на мгновение уставился на Кристину, а затем велел Рику взяться за штурвал. Несколько минут посидев с бумагой и карандашом в каюте, он вернулся с усмешкой на лице.

– Я немного ошиблась? – спросила Кристина.

– Ненамного, – сказал Пол, в глазах которого была задумчивость. – Совсем ненамного.

Пол подъехал к самой двери гаража и нажал кнопку на приборной доске. Широкая дверь медленно поднялась, открывая хорошо освещенное пространство. На одной стене висели грабли, лопаты и садовые инструменты, на другой – спортивное снаряжение его мальчиков. Сбоку стояла самоходная газонокосилка.

– Так что там насчет здравого смысла?

– Кристина привлекательная. Другие парни это тоже замечают.

– Думаю, что так.

– Тогда возникает вопрос. Я думаю, что знаю сам на него ответ, но все-таки задам.

– Задавай!

– Кристина любит, как бы это сказать, проводить время в постели? – Пол раскрыл ладони в ожидании ответа. – Это скорее вопрос моей жены.

– Да, трахаться она любит, – ответил Рик. – Очень любит и умеет это делать, но разборчива.

Пол кивнул. Все эти кивки начинали раздражать Рика.

– Это значит, по мнению моей жены, что у нее может появиться кто-то другой.

– Другой мужчина?

– Найти любовника для нее всего лишь дело времени, или он ее найдет. Но каким-то образом они встретятся. Такова человеческая природа. И неизвестно, кто это будет. Он может быть никем, а может стать твоей проблемой. И тогда он осложнит твое положение, Рик, очень осложнит. Мужчина может быть при деньгах, может быть полицейским, может иметь влиятельных друзей, может быть кем угодно. Как только она вступит с ним в связь, ей трудней будет принимать тебя во внимание. Так что ситуация станет довольно хаотичной.

Пол открыл дверь машины. Было время обеда, его ждали жена и два мальчика с причесанными волосами. Цивилизация. Незаконченный разговор остался за порогом.

– Итак, – суммировал Рик, надеясь на какой-нибудь знак сочувствия со стороны Пола. – Мне нужно опередить и Тони и Кристину, пока она не нашла себе подходящего парня.

– В каком-то смысле.

– Ситуация скверная, как я думаю.

Рука Пола была на ручке кухонной двери. Он обернулся и взглянул на Рика. Взгляд его был отсутствующим, знака братского сочувствия Рик не дождался.

Дом запахов: розового мыла в ванной, жареной баранины в кухне, скромных духов от шеи и рук Мэри, карандашной стружки и сигар в кабинете Пола. (Здесь было не меньше пяти телефонных линий, аппарат на письменном столе, выглядевший как весьма внушительное записывающее устройство, небольшой обрамленный деревом сейф между двумя утками-манками.) Охота в Мексике с недавнего времени стала любимым времяпрепровождением Пола. Чем не повод, чтобы встречаться, например, с наркодельцами, если, конечно, его интересы лежали в этой сфере? В случае с Полом все было окутано неизвестностью. Просто никто и ничего о нем не знал, уж так Пол организовал свою жизнь. Его дом был окружен непроницаемым забором, на окнах висели двойные темные шторы, свои счета он хранил на Каймановых островах. Пол позаботился о заблокированном телефонном номере, зашифрованном частном почтовом ящике и скоростной бумагорезке – прямо под столом Рик заметил гору бумажных обрезков, которые не выносились в мусорный бачок, а сжигались в камине. На каминной полке стояла желтая банка с горючей жидкостью и большая коробка деревянных спичек. Все было под рукой, чтобы цифры и слова превратились в дым и исчезли.


После обеда Пол отвез Рика к парому.

– У нас пятнадцать минут, – сказал он, выключив фары. – Мои мальчики были рады тебя видеть, и Мэри тоже.

Рик кивнул. Сыновья Пола не отходили от него, затеяв в конце концов с ним борьбу.

– Хорошо, – сказал Пол. – Я еще кое-что выяснил, но решил сказать напоследок. После твоего звонка я пару часов висел на телефоне. Пришлось говорить с людьми, с которыми обычно предпочитаю не общаться. – Пол замялся, посмотрел на Рика, а потом выглянул в окно. – Когда Пек посадил Кристину, он все еще пытался встать вровень со своим отцом, который был, между прочим, в чине капитана. Он захаживал в мой бар. Год назад младший Пек получает Золотой Щит, каким-то образом попадает в подразделение окружного прокурора в Манхэттене.

– Они там серьезные ребята.

– Да. Вне всяких сомнений. Таких лучше избегать. Но что я хочу сказать: удивительно, что парня, которому нет и тридцати, взяли туда. Мне видится в этом даже какое-то неуважение к его старику. На парней из подразделения трудно произвести впечатление, здесь никому спуска не дают. Между тем достаточно серьезных дел Пек не шьет – не получается. Его не то чтобы совсем загнали в угол, но прижали к канатам, это точно. Он чувствует себя в напряжении. И мы об этом знаем. То есть я знаю людей, которым это известно. Он старается, правда, работать изо всех сил. Даже сверхурочно. Но что-то есть странное в нем, Рик. Какой-то он скользкий. И не то чтобы глуповат, совсем нет. Ты спросишь, откуда мои сведения. Тони вошел с Пеком в контакт, и они заключили сделку.

Желудок Рика свело.

– Какую сделку?

– Тони приходит к Пеку и говорит: «Я дам тебе пару отличных дел, нет проблем, и заставлю Микки Симмса петь то, что нужно. Но ты вытащи Кристину». Так он Пеку и сказал.

– Молодой следователь на это не пойдет.

– Сразу не пойдет.

– Но он задумывается… Пол кивнул.

– Тони знает, что озадачил его. На всякий случай несколько парней наблюдают сейчас за домом Пека. Следят, куда ездит он, куда жена, и все такое. Тони считает, что достаточно следователю изменить свои первоначальные свидетельские показания против Кристины, и дело выгорит.

– Но подожди, – размышлял Рик, – ведь именно Пек опознал Кристину в той фуре и заявил об этом на суде.

– Все правильно. Но что ему мешает сказать, что он ошибся? Видел, дескать, не Кристи, а другую женщину, настоящую виновную.

– Что за бред собачий, – возмутился Рик.

– Но установление личности – дело таинственное, – с готовностью согласился Пол. – Скажем, откуда я знаю, что ты – это ты? Ведь я тебя не видел почти четыре года. Постаревший, с бородой, слегка поседевший, сбросивший тридцать фунтов, с другой прической, в очках, то есть совершенно изменившийся. Однако я знаю, что это ты. Правильно? Просто знаю. Люди привыкли доверять своему здравому смыслу с незапамятных времен. Пек, разумеется, все тщательно обдумал. Не мог же он пойти к прокурору, который вел дело, и сказать, что, мол, я утром проснулся и понял, что в фуре была не она. Нет, так дела не делаются. Нужно на кого-то это дело повесить. А как еще убедить прокурора? Скажи, сколько человек участвовало в деле?

– Максимум шестнадцать. Из них две или три женщины. Они слегка помогали.

– Но арестовали только Кристину? – Да.

– По материалам дела полиция держала под наблюдением около одиннадцати человек, но идентифицировала только шесть из них. Остальные «пропали бесследно». Имена их не установлены, в их числе парочка женщин. Так вот, Пек решил пойти на подмену и дать новые показания: в фуре сидела одна из женщин, след которых потерян.

Рик даже не помнил имен подельниц. Пети, кажется, подружка знакомого парня.

– Итак, Пек уверяет судью, что так называемый утерянный объект наблюдения находился поблизости в момент ареста Кристины, – продолжал Пол. – Самое смешное, что Пек выглядит в этой ситуации как справедливый и порядочный человек. Он настолько честен, что готов признать свою ошибку. Хотя, сами понимаете, мог бы и промолчать. А утерянный объект наблюдения, по словам Пека, успела с тех пор побывать в тюрьме, кажется, имела связи с преступным миром или что-то вроде того. И дело начинают пересматривать, раз полицейский сыщик утверждает, что виновницей является одна никудышная бабенка, которая находится под наблюдением наркополиции. Зачем же держать за решеткой добропорядочную гражданку из Нью-Йорка? Кристина же раньше аресту не подвергалась и была хорошей студенткой Колумбийского университета, пока не связалась с дурной компанией и в особенности с этим гнусным ворюгой Риком Бокка, которого так и не удалось прищучить. Кроме того, за ней не числится никаких нарушений в тюрьме, и все это просто-таки не дает прокурору покоя. Съедает его. Он должен что-то сделать. Даже посвятил в ситуацию свою жену. Чувствует себя виноватым. Думает, что полиция пыталась добраться до тебя, посадив ее. Видишь ли, у этих людей большая власть. Если они действительно считают, что кто-то невиновен, они в силах освободить его в несколько дней.

– Я этого не знал.

– Я справлялся у двух разных людей в городе. Все, что нужно сделать прокурору, так это подать прошение на имя судьи. Такое происходит очень редко, поэтому судья почти всегда дает положительный ответ. Он знает, что люди в прокуратуре трудятся как ломовые лошади, чтобы добиться приговора, и вовсе не заинтересованы аннулировать его. Но всякое случается…

– Итак, Кристина на воле, Тони за это заложит кого-то другого, так сказать, расплатится с Пеком по долгам. Правильно?

– Мне так объяснили.

– Почему тогда Пек приезжал ко мне? – спросил Рик с тревогой в голосе.

– Не знаю, но у меня есть кое-какие подозрения.

– Думаешь, хотел, чтобы я вернулся в город, сделал какую-нибудь глупость и ом смог бы меня сцапать?

– Возможно, – согласился Пол. – Обеспечив таким образом свой душевный покой: она выходит, ты садишься. Баш на баш.

– Или планирует с моей помощью добраться до Тони? Поймать меня на чем-нибудь и заставить выдать все, что я про него знаю.

– Ну да, Пек думает, что за возможность помочь Кристине ты сдашь Тони.

Рик потер глаза. Сплошная паутина из догадок.

– А если наоборот – Тони пообещал Пеку, что ты займешь в тюрьме место Кристины? – прошептал Пол. – Такая мысль тебе в голову не приходила?

– Ты хочешь сказать, что Тони собирается заложить меня по старым делам? Вот уж хрен ему.

– Только когда Кристина будет в его руках и начнет ему помогать. Впрочем, зачем ему Пек, он сам доберется до тебя и отправит по известному ему одному адресу.

– Откуда не возвращаются?

– Это всего лишь догадки. Может быть, Тони пообещал Пеку вовсе не тебя, а кого-то другого. Тогда не понимаю, зачем он тебя вытащил.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я собрал информацию по кусочкам. Но возможно, ошибаюсь и в деталях, и в целом.

– Нет, думаю, что ты во всем прав.

Пол промолчал.

– Я сделал все, что мог, брат.

– Конечно, куда уж больше.

Пол отвел взгляд.

– Рик, я хочу сказать, что мое влияние на данную ситуацию невелико.

– Я понимаю, Поли, понимаю. Ты сделал все, что мог.

Пол вытащил из пиджака конверт.

– Нет, нет, Поли, у меня денег полно.

– Открой конверт.

Внутри был новый паспорт с его старым фото и авиабилет в Ванкувер с резервацией в отеле. Золотая кредитная карта «Американ экспресс» на имя Рика и пять тысяч в дорожных чеках.

– Счета по кредитной карте будут приходить ко мне, можешь использовать ее, как захочешь.

– О, Пол, старикан. Тот повернулся к нему.

– В воскресенье я увижу отца. – Его голос дрогнул. – Я не смогу глядеть ему в глаза, думая, что не сделал для тебя достаточно.

Рик открыл дверь. Паром скоро отправится.

– Садись на самолет, – сказал Пол. – Это больше, чем просьба.

– Ты что-то знаешь еще?

– Я все тебе рассказал.

Рик взглянул на брата.

– Ты знаешь что-то, от чего тебе страшно.

– Да! Конечно, знаю, мудила ты этакий! – Пол забарабанил по рулю. – Тебя! – зашипел он, свирепея. – Я знаю тебя, Рик.

«Джим-Джек», бар и ресторан Перекресток Бродвея и Бликер Манхэттен

15 сентября 1999 года

«Принимаем на работу». Объявление висело на стеклянной двери ресторана. Кристина вошла. Она собиралась позвонить матери. Ей нравилось сидеть в баре за изогнутой стойкой из красного дерева и звонить, опершись о стенку. Это было удобно и потому приятно.

Этим утром она проснулась от воя в коридоре. Еще не открыв глаз, в отчаянии подумала о том, что ее ждет – без умолку трещавшая Мейзи, грязный пол в родильном отделении… Но затем, повернувшись на другой бок, увидела коробки Мелиссы Вильямс и несколько вешалок с одеждой в кладовке. Свою новую метлу и пакет с яблоками. Сон или явь? Мягкое гудение города проникало в открытое окно. Она соскочила с кровати. Под окном человек без рубашки ловко выхватил из водосточной канавки окурок. Она в самом деле была на воле. Спала в какой-то комнате, совсем убогой. Из-за электросчетчика над раковиной она показалась ей даже уродливой. В этой комнате, наверное, умирали люди, а может, с ними случалось что и похуже. Внезапно ей захотелось оказаться в каком-нибудь знакомом месте, и чтобы вокруг были люди, и чтобы они ничего о ней не знали.

«Джим-Джек», куда она забегала уже несколько раз, показался ей подходящим местом. Бар нравился ей своей атмосферой и большим окном на Бродвей. К тому же здесь разрешалось курить.

Он привлекал разношерстную публику – студентов, европейских туристов, моряков в увольнении, мелких бизнесменов, встречающихся за ланчем пенсионеров и одиноких душ, которые заказывали кофе и, сидя у окна, наблюдали за тем, что происходит на улице. Зрелище было знакомое: дефилировали со вкусом одетые девушки из офисов (которых можно было купить, но не задешево), парни со свежими стрижками (бросавшие сальные взгляды на девушек из офисов). Всевозможные наперсточники и их подельники, стоящие на стреме (надеялись облапошить одетых с иголочки молодых людей). Напротив была забегаловка с долларовыми хот-догами (где за гроши продавали жирную вкусную еду и никого не надували). Проносились, обгоняя тяжелые грузовики, такси, торопились посыльные на велосипедах. Все это мчалось вдоль Бродвея и его зданий из железа, стекла и кирпича, каждое из которых поглотило, приютило, а потом вышвырнуло множество различных контор и компаний.

Длинная стойка в «Джим-Джеке» подходила его просторному залу. Давно ли мужчины, сидевшие за ней, положив шляпы на стойку, запивали свой ланч (блюда с яйцами вкрутую, маринованные огурцы) пивом из глиняных кружек? То было время Риты Хейворт в брюках с отворотами, кокетничающей с Америкой, время страха – немцы собирались вторгнуться в Польшу, а у президента Рузвельта стали заметнее темные круги под глазами.

Она обратила внимание, что в «Джим-Джеке» со столов убирали мексиканцы, официантками были только белые женщины не старше тридцати. Они выглядели привлекательными, но не больше. То есть ради них никто не отказал бы себе в удовольствии посидеть в более престижном заведении. Их скромная косметика наверняка не создавала менеджерам проблем, припозднившиеся посетители не больно-то полезут к таким с пьяными приставаниями. Да, подумала Кристина, хозяин «Джим-Джека» знает, чего хочет. Не случайно, девушки, метавшие еду на столы, выглядели так, словно прошли суровую школу труда за скромную плату.

В баре было полно народу. Я могла бы здесь работать, подумала Кристина. Не сочтут ли слишком симпатичной для этого места? Она взяла со стойки салфетку и стерла с губ помаду и тени с век, которые она так старательно накладывала час назад, потом вынула из сумочки резинку и стянула в хвост темные волосы. Должно сработать. Обычная девушка, заглянувшая сюда случайно.

Но сначала надо попробовать еще раз позвонить матери. Это был единственный номер, который она знала наизусть. Кристина живо представила, как в маленьком бунгало во Флориде разом зазвонят два телефона – один на стене в кухне и другой, розовый, в спальне ее матери. Здесь все было розовое – занавески, пол, покрывало с изображением фламинго на кровати, мягкие простыни и подушки в атласных наволочках. Всякий, попадавший в эту комнату, чувствовал, будто входит еще кое-куда, что при слабости матери к мужскому полу было не далеко от истины. Но это делает мать счастливой, считала Кристина; и с дочерним пониманием относилась к ее розовым декорациям. Возможно, ее матери хотелось бы забыть свое прошлое. Но как? Она очень любила мужа… Его одежда, скорее всего, все еще висела в кладовке. А в гараже на кирпичах стоял небесно-голубой «мустанг» с заваленным коробками сиденьем. Кристина отчаянно надеялась, что с заваленным. Эта надежда не покидала ее все четыре года. С момента ареста. Мать так и оставит машину в гараже, уговаривала она себя, со сдутыми шинами и поеденными мышами спортивными сиденьями. Гараж находился за бунгало, и оба здания заросли бегонией и бугенвиллией, скрывавшими урон, нанесенный термитами.

Ее отец двадцать лет назад выиграл в лотерее, купив десять одинаковых билетов на «Брен-ди-Вайн рейсвей». В момент просветления он приобрел собственность во Флориде, но так и не привел ее в порядок. Через неделю после того, как Кристину арестовали, ее родители переехали туда на постоянное жительство, прихватив с собой «мустанг», принадлежавшую матери коллекцию старинных кукол и бог знает что еще. Предполагалось, что ее добрейший отец, который в поте лица отработал тридцать лет, ремонтируя вагоны филадельфийской подземки, и наконец дослужился до главного помощника инженера, проведет здесь остаток дней, загорая на солнышке. Выведет из себя с потом угольную пыль, въевшуюся в его руки, легкие и кожу.

Вместо этого он умер, угаснув так быстро, что даже не успел вынуть коробки и прочий хлам из «мустанга», писала ей мать в тюрьму. Кристина старалась не думать о причине его внезапной смерти. Но думала…

Вот уже четвертый раз за много дней автоответчик матери повторял одно и то же: «Меня нет дома. Тому, кто позвонил в пристойное время, я перезвоню позже. Если же в непристойное, знай, что мне сейчас, возможно, не до тебя, сладость моя». Кристина повесила трубку. Веселенькое сообщение. Для кого оно?

Таких, как ее отец, во Флориде не было. Здесь жили мужчины, похожие на банки из-под томатов – проржавевшие, с выцветшими этикетками. Водители-дальнобойщики и прочие пенсионеры, шастающие тут и там. Кристина надеялась, что они не будут совать свой нос в «мустанг». Где же ее мать? Иногда она навещала соседку, миссис Мехта, индианку, которая выращивала бонсай. Но сейчас нет и десяти утра. Наверное, отправилась в очередной вояж с одним из тех мужчин, у которых всегда было свободное время, но которые предпочитали не объяснять, откуда это время берется. Они хорошо ориентировались на дорогах, чудовищно много курили и носили помятую одежду, такую же морщинистую, как и их шеи. Газет не читали, деньги хранили в бумажниках на цепочке. Мать могла отсутствовать и неделю, и даже месяц – рыбная ловля, автомобильные прогулки, родео, секс в номере мотеля – люби меня нежно, люби меня крепко, прямо как в той песне. Ее мать умела находить любителей жизни.

Она глазами подозвала барменшу, блондинку с немереным количеством колец в каждом ухе, и попросила разменять ей деньги. Барменша вернулась с горстью четвертаков.

– Вы действительно принимаете на работу? – спросила Кристина.

Барменша кивнула:

– Мы вчера потеряли двух девушек.

– Я хотела бы наняться.

– Позову менеджера, когда ты освободишься. Кристина еще раз позвонила матери и, когда голос на автоответчике умолк, сказала:

– Ма, это я. Пыталась до тебя дозвониться, но сообщения не оставила. У меня большие перемены. Я на воле. Меня отпустили. – Почему-то захотелось плакать. – Расскажу все подробно, когда до тебя дозвонюсь. Просто хочу сказать, что ужасно по тебе скучаю, ма. Все время о тебе думаю.

Когда она повесила трубку, из створчатых дверей кухни, вытирая руку о тряпку, вышла менеджер во влажной от жара печи блузке и с усталыми глазами.

– Ты когда-нибудь работала официанткой? – спросила она.

Кристина кивнула:

– На севере штата.

Женщина посмотрела на нее скептически.

– А где на севере?

– В часе езды от города, в большом ресторане. Менеджер наблюдала, как помощник официанта вытирает стол.

– Как он назывался?

– «У Депа».

– А барменом можешь работать?

Обычно все отвечали утвердительно в надежде получать побольше чаевых и воровать деньги из кассы.

– Нет, – ответила Кристина.

– Лед, – бросила женщина одному из помощников. Она повернулась к Кристине: – Складываешь хорошо?

– Испытайте меня.

Менеджер стала записывать ряд чисел.

– Нет, просто назовите несколько. Женщина вытащила уже заполненный бланк заказа.

– Просто назвать? Шесть; два, семьдесят пять; четыре, семьдесят пять и три, семьдесят пять.

Глаза Кристины расфокусировались; она увидела цифры в колонке, включая итог. (Эту способность обнаружил в ней отец, когда девочке было семь лет)

– С налогами на продажу будет восемнадцать, семьдесят два.

Женщина нахмурилась, подумав, что Кристине удалось прочесть счет, который она держала в руке.

– Шесть, сорок; восемь, восемьдесят; два раза по одному и три, пятнадцать.

– О'кей, с налогами двадцать два, ноль восемь. Менеджер посмотрела на нее, не в силах скрыть удивление…

– Я знала девушек, которые могли запомнить все налоги, но чтоб так складывать…

– Мне всегда нравились числа. Я унаследовала это от отца.

– Хорошо. – Менеджер наблюдала, как официантки заправляют кофейную машину «Бунн-о-Матик». – Замешана в воровстве, употребляешь наркотики?

– Нет.

– Была арестована? Проблемы с психикой?

– Нет.

Менеджер вгляделась в лицо Кристины и нашла ее не слишком, симпатичной.

– Ладно, испытательный срок три дня. Если будешь работать хорошо, можешь остаться. Теперь назови свое имя, чтобы внести его в расписание.

– Мелисса, – ответила Кристина. – Мелисса Вильямс.

– Чаевые делятся каждую смену. Зарплату выдаем по пятницам, – сказала менеджер. – Понятно?

– Все ясно. – Она будет подписывать чеки фальшивым именем, а затем получать по ним наличные в одной из лавочек, где занимаются обналичкой.

– Ты приступишь завтра, Мелисса. Твоя смена начинается в ланч. Посмотрим, как ты справишься.


Ей по-прежнему были нужны деньги – пять сотен, позаимствованные у того хорошенького мальчика, быстро исчезали. «Секонд-хенд» открывался только в полдень, она надеялась, что владельцу понравятся рубашки, которые она своровала. Пять-шесть смен в «Джим-Джеке», немного свежих овощей и пара книжек из «Стренда» каждую неделю – что ж, ей вполне удастся выжить. Я должна затаиться, говорила она себе. Стать девушкой без имени. Если за мной следят, то увидят, что я едва свожу концы с концами. Жилье у меня дешевое, одежда дешевая, работа дешевая и мои мужчины, скорее всего, будут дешевыми. Она тенью скользила домой мимо скопления уличных торговцев благовониями, таксистов-пакистанцев, собравшихся на Бонд-стрит для перекура, черных парней, торговавших записями с танцевальной музыкой, юных лесбиянок, выставлявших напоказ мужское нижнее белье, и прочих психопатов, говорящих сами с собой, безработных, которые никогда не работали и не собирались этого делать.

Вставляя ключ в замочную скважину двери своего голубого многоквартирного дома, Кристина думала о бренности жизни. О том, что тысячи людей ходили по тем же лестницам, возможно, сотни перебывали в ее комнате и несколько дюжин спали в ее кровати. Разговаривали и мечтали, вспоминали и забывали. Когда она умрет, другие люди станут носить обувь, которую она могла бы носить, грызть яблоко, которое она могла бы грызть. И не важно, что она сидела в тюрьме, что ее мать была никудышной матерью, которую она все равно любит, или что Рик почему-то избежал срока, все это совершенно не важно для той Высшей силы, что определяет ее порцию будущего земного счастья.

В комнате она извлекла коробку с рубашками. Какое везение, что они без монограмм. Через пять минут Кристина стояла в магазинчике с коробкой в руках.

– Удачный дебют в новом платье? – спросил хозяин, сдвинув очки со лба на нос.

– Очень удачный. Может, я его сегодня опять надену.

Он указал на коробку.

– А это что?

– Рубашки.

– Мужские рубашки? – Он раскрыл коробку, на которой еще оставались скрепки. – Очень хорошие. – Он провел пальцем по ярлыкам. – Смотри-ка, и поглажены. Что, подарок богатого дядюшки?

– Какой же вы догадливый.

– У многих людей есть богатые дядья, которые дарят им красивую одежду. – Он посмотрел на нее с хитрой улыбкой. – К тому же достаточно молодые, которым портной ушивает рубашки в поясе.

Она пожала плечами – к чему этот разговор с намеками?

– Я думаю, новые стоят по меньшей мере долларов по шестьдесят за штуку.

– Я хочу по восемнадцать за каждую, ты получишь девять.

– Десять.

– Девять.

– Десять, или сделка не состоится, – сказала она.

Он пощупал рубашки.

– Хорошо.

– Расплатитесь сейчас? – спросила Кристина.

– После того, как продам.

– Вы меня заставите голодать.

Он поднял подбородок и посмотрел сквозь очки.

– Найди себе работу, милая, живи как все нормальные люди.

– Я только что нашла ее, но еще не начала работать. Почему бы вам не проявить доброту и не заплатить мне по пять долларов за каждую рубашку прямо сейчас?

Он извлек бумажник и вручил ей хрустящую пятидесятидолларовую банкноту.

– А ты девушка не промах.

– Вы даже не знаете, до какой степени.

– Могу себе представить.

В этот вечер она легла в кровать с номером «Виллидж войс», открыв последнюю страницу с объявлениями:


Положительная реакция на СПИД и ДЕПРЕССИЯ?

СТРИПТИЗ МУСКУЛИСТЫХ ТЕЛ. Доступные Цены.

Излечение деперсонализации. Часто ощущаете себя вне реальности или отстраненным от своего «я»?

ТРЕБУЮТСЯ ГОМОСЕКСУАЛЬНЫЕ ПАРЫ.

Кокаин ваша проблема? Вы также страдаете от неспособности сконцентрироваться и беспокойства?

«Хонды» за сто долларов. КОНФИСКОВАННЫЕ. ПРОДАЮТСЯ НА МЕСТНЫХ АУКЦИОНАХ.

ТРЕБУЮТСЯ ВОЛОНТЕРЫ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЙ: Заработай от 800 до 1200 долларов! Требуются здоровые мужчины и женщины в возрасте 21–45 лет: для изучения воздействия наркотиков и лекарственных средств. Проживание в исследовательском центре психиатрического института.

РАЗГОВОР О ЧЛЕНЕ – Приглашаются мужчины, возраст не имеет значения, для обсуждения темы в интернете. Демонстрация обнаженного тела не требуется.

Одиночки Страдающие Герпесом Секрет Микстуры Совершенно Конфиденциально Вышлите Конверт с Марками со Своим Адресом.

Американские Стриптизеры Фантастические Шоу и Еще Кое-что.

«Джипы» за сто долларов. Арест имущества, конфискации Налогового управления и ФБР.

Изучайте Американский Язык Глухонемых.

МАСТУРБАЦИЯ У вас есть интересная/забавная история о вашем первом опыте?


До чего же удивительный мир. Она перевернула страницу. Еще объявления: «Женщина Ищет Мужчину, и Мужчина Ищет Женщину, а также Мужчина Ищет Мужчину и Женщина Ищет Женщину», а также: «Нанимаем На Работу Совершеннолетних».

Обезьяны в одежде, подумала Кристина. Узнают друг друга по запаху. Она, возможно, могла бы найти какую-нибудь не слишком пристойную работенку, но это была особого сорта девушка. Вовсе не того, которые сами себя не любят и которых тянет на дно.

Когда-то Кристина снимала квартиру вместе с русской, писаной красавицей, которая работала стриптизершей в будке эротической фантазии на Таймс-сквер. Она раздевалась напротив маленьких окошечек с механическими шторками, поднимавшимися, когда посетитель бросал четвертак. Возвращаясь домой, русская часто плакала, причем как-то по-своему, с завыванием. Вокруг нее постоянно вились мужчины, они обращались с ней мягко, но испытывали чувственный восторг от ее душевного надрыва. Я другая, сказала себе Кристина. Если меня заставляют страдать, я обязательно отплачу тем же.

Еще одно объявление привлекло ее внимание:


Я, зрелый бизнесмен, ищу женщину репродуктивного возраста, которая хотела бы родить и вырастить ребенка. Я готов оплатить все расходы по уходу за беременной матерью, роды и, в разумных пределах, последующие расходы – медицинские, на образование и прочие до исполнения ребенку двадцати одного года. Это предложение не предполагает необходимости сексуального контакта. Оплодотворение будет произведено путем искусственного осеменения. Я откажусь от всех прав на ребенка; вы же, со своей стороны, откажетесь от всех претензий на мое имущество, доходы и так далее и должны дать обещание сохранять конфиденциальность нашего соглашения. Денежная компенсация будет вручаться ежемесячно независимым фондом, находящимся в ведении назначенного мной попечителя. Успешным кандидатом станет женщина здоровая, не употребляющая наркотики, способная стать заботливой…


И возможно, сумасшедшая, усмехнулась Кристина, отбросив газету. Я хочу быть среди людей. Мейзи была права. Конечно, Кристина собирается вернуться к мужчинам. Четыре года без них – слишком долгий срок. Интерлюдия с Хорошеньким Мальчиком не в счет. Он по молодости не смог понять, что ей нужно. Но существует же тот единственный, с которым, по крайней мере, будет о чем поговорить. О ком ее отец, подмигнув, сказал бы: «Хороший выбор».

После того как Кристина бросила Колумбийский университет, отец беспокоился, что, не имея легального дохода, его дочь будет бедствовать. На самом деле она жила очень неплохо. А что за птица «этот приятель Рик», имя которого она время от времени упоминала? За год до смерти отец на своем старом «мустанге» повез угостить ее мороженым. Во время поездки он сказал, что никогда не зарабатывал достаточно денег для своей семьи и не знал, как это сделать. Они с матерью собирались переезжать во Флориду, возможно, откроют там небольшой магазинчик сувениров, но никаких иллюзий на этот счет не строил – богатство ему не светило. Он взял ее руку в свою. «Я все это говорю тебе, чтобы ты не принимала таких неверных решений, как я, Тина, – сказал он ласково. – Помочь тебе, чтобы ты могла начать свою жизнь, не смогу. Я даже не знаю, сможем ли мы свести концы с концами во Флориде. Но кое-что я дал тебе, – он прикоснулся к ее голове. – Жаль, свою я так и не использовал. Всего лишь починил целый миллион вагонов подземки, и больше ничего. Ты получила стипендию, ты умна, Тина, в этом твое преимущество. В Нью-Йорке имей дело только с хорошими парнями. Иногда такие парни зануды, но в конце концов они оказываются гораздо лучшим выбором. А если парень уж слишком самоуверенный и импозантный, лучше с ним не связывайся. Вот тебе мой…»

«Совет», – продолжила Кристина воспоминания, приводя себя в порядок – она мылась, брила подмышки и ноги. Потом немножко подровняла волосы на лобке и внимательно стала разглядывать в зеркале лицо на предмет морщинок, прыщиков, родинок, пигментных пятен и бородавок. Все выглядело неплохо. У меня ведь был идеальный нос, подумала она. Глаза, гусиные лапки, шея. Несомненно, одним из преимуществ пребывания в тюрьме было то, что там не проводишь много времени на солнце. И не торчишь часами на теннисном корте в Бричхэмптоне. Получить там солнечный ожог можно было, пожалуй, только подстригая летом газон. Она сжала кулак и осмотрела свои бицепсы. Вполне! Конечно, не то, что раньше, когда в старших классах она плавала по две мили в день, но приемлемо. Достаточно, чтобы оттолкнуть какого-нибудь парня или, наоборот, прижать.

Куда же пойти? До тюрьмы она часто бывала на Сент-Марк-плейс, всего в несколько кварталах отсюда, где собираются разные странные личности: панки, бездомные, фанаты пирсинга, несостоявшиеся модели, музыканты. Здесь, в освещенных разноцветным неоном подвальных клубах, встречались подростки из Нью-Джерси. Теперь все это уже не для нее: девушка, которая позволяет мужчинам делать ей кунилингус в баре, нежный наркоман с щеночком под рубашкой, демонстрирующий дрянные татуировки…

Надев все то же черное платье, проведя помадой по губам и поправив прическу, она, стуча каблуками, сбежала по лестнице и выскочила на улицу. В сумерки, в толпу. Вечер был теплым. Казалось, каждый куда-то спешит. Новые фильмы и шоу, рестораны, бары, кафе и бистро – жизнь кипела в этом городе. Кристина радостно проскользнула в кафе на углу Тринадцатой улицы и Шестой авеню. Усевшись за стойку бара, она прихлебывала из бокала «Мерло». Сидевшие по соседству женщины без спутников притворялись, что заняты беседой друг с другом. Как трудно приходится женщине, подумала Кристина, глядя на них. Нужно всегда защищать не только свое тело, но и представление о себе самой.

Рик думал, что знает ее. Но в действительности не знал, поэтому никогда бы не поверил, что она предпочла тюрьму его обществу. Кристина допила второй бокал вина и уже собиралась уходить, чтобы пройтись по Шестой авеню, когда к ней подсел видный молодой мужчина.

– Давид, – он протянул руку. – Я подумал, отчего бы мне не присесть.

– Действительно, отчего бы, – согласилась она.

– Вы не возражаете?

От него хорошо пахло.

– Нет.

– Видите ли, я как бы…

Ей понравился его галстук.

– Застенчивый?

– Да. Впрочем, нет, – он нахмурился с комичной серьезностью. – Я через все это проходил много раз, поэтому скажу напрямую. Я врач, довольно успешный, должен признаться, мне тридцать восемь, и я открыт для отношений. Я ищу женщину и готов жениться. Мое финансовое положение очень хорошее.

– Приятно слышать, – сказала Кристина, закуривая.

– Я понимаю, что для вас все это очень неожиданно. – Он окинул ресторан взволнованным взглядом, затем снова посмотрел на нее. – Но поверьте, мне хочется иметь свою семью. Вы восхитительная женщина.

Он какой-то странный, решила Кристина.

– Вы ведь обо мне совершенно ничего не знаете.

– И знаю, и не знаю. – Он улыбнулся с напускной важностью. – Я способен многое рассказать о совершенно незнакомом человеке.

– Что же?

– Например, мы очень хорошо уживемся.

– Почему? – Она заказала еще один бокал вина и обратила внимание, что сидевшие в баре женщины уставились на нее.

– У нас будут дети, у меня большой талант к общению.

– Я еще не готова выйти замуж, совершенно не готова.

Он рассматривал узор своего галстука.

– Не готовы?

– Нет.

– Так чего же вы тогда хотите?

– Эй, я просто сижу здесь и пью вино и вовсе не просила задавать мне дурацкие вопросы.

Он растерянно заморгал.

– Думаю, что мы будем сексуально совместимы.

Она засмеялась и смекнула, что уже немножко пьяна.

– Вы и это знаете?

– Да, мне кажется, я знаю, – ответил он охотно, губы у него были неестественно влажными. – Думаю, вы с пониманием отнесетесь к… моему… у меня есть небольшой дефект, не физический, не беспокойтесь, – скорее это вопрос эстетики. – Он замолк, ожидая просьбы объяснить все яснее.

– Давид, – сказала Кристина.

– Да, – ответил он с внезапной надеждой.

– Вы мне рассказали о своей профессии и финансовом положении, практически предложили супружество, допустили, что мы будем совместимы, и намекнули на какую-то вашу сексуальную проблему. Правильно?

– Да, я полагаю…

– Но, Давид, вы кое о чем забыли.

– О чем?

– Вы забыли спросить мое имя.

– О.

– Вам лучше уйти, – сказала Кристина. Он взглянул на нее изучающе.

– Да. Да. Извините меня, – он протянул руку, – Пожалуйста, примите мои извинения.

Она фальшиво улыбнулась.

– Пока.

Он соскользнул с табурета и направился к другой женщине. Наверное, собирается сказать все слово в слово.

Я не возмущена, подумала она, потому что почти пьяна.

– Вы не возражаете? – Мужчина в черной толстовке плюхнулся на табурет рядом с ней.

– Не возражаю, – ответила она, помахивая сигаретой.

Он был высоким и слишком худым, голова совсем недавно побрита, то ли лысый, то ли хотел своей «прической» что-то сказать. Большие хромированные часы с тремя циферблатами на запястье, судя по ее опыту, – скверный знак. Мужчины с большими часами, как правило, быстро отваливали. Так что держи ухо востро, Кристина. Она попыталась вспомнить, какие часы носил Рик, – и не могла. Однако легко представила часы своего отца, дешевенькие «Таймекс», ободранные, с въевшимся в царапины мазутом. Честные часы честного человека. Как бы ей хотелось, чтобы он был жив, коснуться его лица. Я бы все отдала за это, подумала Кристина. Отец позволял ей водить «мустанг», когда ей было всего шестнадцать. Он знал, что она выедет на шоссе и разгонится до ста десяти миль. Машина начнет реветь и вибрировать, скорость будет входить в нее, излечивая от сумасшествия. К сожалению, до конца она так и не излечилась, но всякий раз после такой езды чувствовала себя лучше. Снижала скорость до восьмидесяти, семидесяти, шестидесяти. Он доверял ей машину и доверял ей самой. Единственный человек, кто ей доверял. Если не считать профессора истории религий в Колумбийском университете. Но тот в основном слушал. После первой дюжины их опытов в постели профессор спросил, откуда у нее, девятнадцатилетней, такая сноровка. Но она вовсе не была опытной. Если бы он выразился точнее, если бы спросил, в кого она такая чувственная, тогда бы она ответила, что такой уродилась. Однажды профессор вошел в свой кабинет и стал безмолвно смотреть в окно, выходящее на Риверсайд-драйв.

– Знаешь ли, – сказал он, – я вовсе этого не хочу, но нам надо остановиться.

– Почему?

– Я совершил ошибку, – признался он.

– Какую?

– Я думал, что смогу справиться с собой, не получается.

Она заплакала.

– Из-за тебя я схожу с ума. Ты медленно сводишь меня с ума.

– Каким образом?

Он задумался на мгновенье.

– Ты ненасытна.

– Я?

– Да.

– Я ненасытна?

Он кивнул.

– Откуда ты знаешь?

– Поверь мне, – сказал он, – я знаю.

– Но я счастлива с тобой. Ты веришь?

– Временно, только временно, – ответил он.

– Но я люблю тебя.

– Нет, я так не думаю, – возразил он. – В тебе есть что-то жесткое, Кристина. В глубине души ты знаешь, что способна меня располосовать.

Он был прав.

– Что-то с тобой случилось, – сказал он. – Ты мне ничего не рассказывала, и я ничего не хочу знать. Но это тебя и сломало, и сделало очень сильной. Я повидал немало женщин и думал, что смогу справиться с ситуацией, потому что на двадцать лет тебя старше. Но ошибся. Я хочу закончить нашу связь, пока в состоянии.

Лысый мужчина вытащил пачку сигарет и предложил Кристине закурить. Спектакль начинается, подумала она, взяв сигарету.

– Они французские, – пояснил он.

Она кивнула, голова ее слегка кружилась.

– Значит, ты не француз?

– Почему нет?

– Французы курят американские сигареты, – сказала она и бросила взгляд в сторону. Напротив нее две женщины листали альбом с фотографиями свадебных тортов.

– Ты, пожалуй, права. – Он отхлебнул из стакана. – Меня, между прочим, зовут Рауль.

– Мелисса, – сказала Кристина.

– Кого-нибудь ждешь?

– Да.

– Кого?

– Незнакомца.

Я такая замысловатая, подумала она, аж тошнит. Он попытался рассмеяться.

– А как он выглядит? Тебе известно?

– У него башмаки не стоптаны.

Он выпрямил ногу и осмотрел свой итальянский ботинок.

– Со мной вроде все в порядке.

Экий обольститель, подумала Кристина.

– А какой он еще, этот незнакомец?

– Лучше не спрашивай.

– А я все-таки спрошу.

– Он может встать и выдать.

– Встать и выдать?

– Да. Если он на это не способен, тогда надежд у него нет.

– А что означает «встать и выдать»?

– Многое и разное.

Рауль надул губы. Он был странным. Но привлекательно странным. А может, так казалось спьяну?

– А чем ты занимаешься? – спросила Кристина, выпуская струйку дыма. – Хорошая работа?

– Я фотограф.

Мне нравятся его руки, подумала она.

– А что ты фотографируешь?

– Почему бы тебе не зайти ко мне в гости и не посмотреть самой? – ответил он с расчетливой таинственностью. – Я живу всего в нескольких кварталах отсюда.

– Однако ты востер. Он потер голову рукой.

– Это моя обычная скорость.

– Я предпочитаю не спешить.

Он пожал плечами, как бы демонстрируя пристыженность.

– Так зайдешь?

Я его не боюсь, подумала она.

– Ведь тебе интересно, я вижу.

– Только взгляну, и на этом все. Я встречаюсь с приятелем через час.

– Хорошо.

Они вышли из бара и пошли по улице. Может, именно так люди встречают друг друга, думала она мечтательно, а может, я просто чертовски одинока. Рауль прикурил сигарету, она спросила, как давно он здесь живет.

– Три года. Я наткнулся на это место и немедленно понял, что останусь здесь навсегда. А как насчет тебя?

– Ист-Виллидж.

– Давно?

– Нет.

– А где ты жила раньше?

– В тюрьме. – Она надеялась, что это его испугает.

– О, это очень круто.

– Почему? Почему это круто?

– Мне нравится знакомиться с разными людьми. – Он осмотрел свою сигарету. – На прошлой неделе я встретился с женщиной, которая вывешивает объявления в небе. Она программирует какой-то спутник, который летает по орбите, и ночью можно увидеть рекламный логотип прямо среди звезд. У меня есть еще одна знакомая, так она вакуумным насосом чистит людям лица.

Кристина сморщилась.

– Что?

– Богатые старые дамы с Ист-сайд приходят в салон, им разогревают физиономии горячими полотенцами, накладывают специальные мази, а потом моя подруга с помощью насоса, похожего на авторучку, только с маленьким соплом, высасывает всякую мерзость из пор. Иногда не только на лице, но и на спине, и в других местах. Это новая косметическая процедура. Раз в месяц – и поры на носу чистые.

– Какая мерзость! – воскликнула она, однако заинтригованная.

– Но многим это нравится. Платят где-то пятьсот долларов за сеанс. – Они остановились у крыльца дома, он достал ключи. – Вот мы и пришли.

Перед тем как войти, она оглянулась. Никто не знает, что я здесь, пронеслась у нее мысль.

Дверь тяжело закрылась, он защелкнул замок. Она посмотрела на фотографии, висевшие в рамках в прихожей.

– Это же все сплошные таблетки.

– Да.

– Ты фотографируешь таблетки?

Рауль кивнул.

– Я в этом жанре великий мастер.

Она заглянула в гостиную. Декорировано в стиле пятидесятых. Все дорогое и коллекционное. Столы, стулья, лампы, все утонченное, в хроме, цветной коже и ламинированном дереве. Выглядит как результат сложного экспериментирования. Все так модно и так неудобно. На стенах висели дюжины обрамленных в рамки черно-белых фотографий. На них – таблетки.

– Видишь ли, – он тронул пальцем одну из фотографий. – Новые лекарства выпускаются постоянно, и фармацевтическим компаниям нужны хорошие фотографии пилюль. Необходимо адекватное освещение и фон. Иногда таблетка должна выглядеть более яркой, иногда – в спокойных тонах.

Кристина моргала, внимательно слушая. Пора отсюда выбираться, сказала она себе.

– Я делал фотографии почти всех существующих на свете лекарств, – антидепрессантов, трав, противозачаточных, для щитовидки, химиотерапии, стероидов… – он наблюдал за выражением ее лица, – гормональных препаратов, сердечных, новых антибиотиков, противовоспалительных, от высокого давления… от низкого давления, лекарств, которые можно купить без рецепта, разжижающих кровь, снижающих уровень холестерина, противосудорожных, для роста волос, от приступов страха, всевозможных палеативных средств вроде морфина. А знаешь ли ты, что появилось лекарство, замедляющее рост ногтей? – Он прошел через гостиную в большую кухню, где стояла коллекционная плита. – Компании присылают лекарства мне, или я сам еду в страну, где их производят. Между прочим, завтра я лечу в Германию. Обожаю немецкие пилюли. – Он вытащил из кухонного шкафа два стакана. – Выпьешь?

– Нет, спасибо, – сказала она. – Впрочем, может быть, глоточек.

Кристина прошла в ванную и закрыла за собой дверь на замок. Ванна выглядела вполне нормально. Возможно, слишком чистая. Может быть, у него была прислуга. А вдруг он положит какую-нибудь пилюлю в ее выпивку и она рухнет без сознания? Кристина заглянула в шкафчик. Ватные палочки в стакане. Больше ничего. Интересный тип. Она села на толчок, в голове роились беспокойные мысли, встала, трусы спущены до колен, осмотрела сиденье, вытерла его бумажной салфеткой и снова села. Выпитое вино вышло мочой. Постараюсь быть помягче, подумала она. Хочется расслабиться. Как с Риком, когда страх исчезал. Она лежала в кровати, прижавшись к его большой спине, вдыхая запах кожи, закинув тяжелую мужскую руку на себя. Никогда она не спала так хорошо, как с Риком.

– Хочешь, я покажу тебе все остальное? – спросил Рауль, когда она вышла.

– Все остальное? – спросила Кристина.

Стоя на каблуках, она едва удерживала равновесие. В спальне все выглядело вполне нормально, кроме больших круглых ламп над кроватью.

– А это зачем?

– Как в операционной, – сказал Рауль. – Та же самая модель. – Он щелкнул выключателем, лампы над кроватью замерцали и через минуту стали светить чудовищно ярким светом.

Она улыбнулась, сделав вид, что это ее не удивило. Если ты не дура, убирайся отсюда немедленно, – пронеслось в голове…

– Что еще?

– Темная комната. – Его брови приподнялись. – Так сказать, по контрасту.

– О, давай посмотрим.

– Большинство фотографов отдают свои пленки в проявку. Я тоже отдаю их проявлять, но есть такие кадры, которые проявляю сам. – Стоявшие на столе ванночки и химикаты подтверждали слова Рауля. – Например, фотографии мертвых женщин – подвешенных в подвале на крюках со связанными руками, со ртами, забитыми хирургическими перчатками.

Не думай о таких вещах! – сказала она себе. Продолжай смотреть.

Стол в темной комнате был завален бумагами, ключами, открытками, контрольными распечатками, кассетами, деньгами в разной валюте; там был также черный мобильник размером с карточную колоду. Она взяла его в руку, восхищенная замечательным дизайном. Когда Рауль отвернулся, чтобы представить свою коллекцию старых хассельбладовских камер, она опустила телефон в свою сумочку. Возможно, он мне пригодится. Она обратила внимание на маленькую стеклянную банку, наполненную ватными палочками.

– А что ты еще фотографируешь? – спросила Кристина, спеша в гостиную.

Он пошел за ней.

– Что случилось?

– Ничего.

Его кожа была яркой, лоснящейся.

– Думаешь, я странный?

– Нет. А с чего бы мне так думать?

– Я вижу.

Может, он и сам принял какую-нибудь пилюлю.

– Мы все странные. – Кристина вцепилась в свою сумочку. Я его не боюсь, сказала она себе. Спать я с ним не стану ни за какие коврижки, но я его не боюсь.

– Давай сядем и поговорим, – предложил он. Она посмотрела на часы.

– Мне пора идти.

– Я хочу, чтобы ты осталась. Мы едва…

– Мой друг ждет меня.

– Я хочу показать тебе другие фотографии.

– Другие? Не таблеток?

Он вытащил с полки огромный фотоальбом.

– Здесь у меня первая серия.

Она присела и раскрыла альбом. Ватные палочки. Леса, и созвездия, и водопады… из ватных палочек.

– Я немало над этим потрудился, – сказал он, указывая на одну из фотографий. – Трудно было поставить свет.

– Ты делаешь фотографии в спальне?

– Откуда ты знаешь?

– Просто догадалась.

Он выглядел польщенным и опять провел рукой по черепу.

– И сколько ты их сделал? – спросила она. – Я имею в виду – фотографии ватных палочек.

– Сколько? – Он погрузился в раздумья. – Тысячу пленок, тридцать шесть кадров в каждой.

– Так ты сделал тридцать шесть тысяч фотографий ватных палочек?

Он кивнул.

– Никто еще до меня такого не делал, я думаю.

– Рауль, мне пора идти.

– Пожалуйста, не уходи.

– Мне действительно пора.

Он запрет меня в подвале, тогда я воспользуюсь мобильником, подумала она. То, что он собирается завтра лететь в Германию, было ложью.

– Дашь мне твой телефон? – спросил Рауль.

– Как-нибудь в другой раз.

– Знаешь, я богатый.

– Я так и поняла.

– Ты очень красива.

– Понятно.

– Я знаю, что мужчины обычно это говорят, но у меня особый дар видеть вещи.

– Так ты меня проводишь к двери?

– Погоди немного, пожалуйста.

Она встала.

– Я могу сделать тебя счастливой.

Она бросилась к прихожей. Боже, какая же я дура, подумала она, спьяну скользя руками по фотографиям таблеток. До какой же степени отчаявшейся дурой надо быть…

– Подожди! – закричал он, спеша за ней. У двери он схватил ее за руку. – Ты не можешь просто так взять и уйти. Обожди, ты…

Она открыла дверь, но он был сильнее, и дверь опять захлопнулась.

– Я сказал, обожди, сука.

Она ударила его коленкой по яйцам. Внезапность атаки позволила ей открыть замок и выбежать на лестницу. Потом, пересчитывая ступеньки и оглядываясь, на улицу. Он за ней не погнался.

На углу она остановилась и закурила, стараясь отдышаться. Ее подташнивало, лоб горел. По улице проносились машины. Люди вокруг торопились использовать радости вечернего времени. Она жадно затягивалась, надеясь, что это успокоит. Не помогало. Что-то странное случилось с пальцами – они дрожали. Я не в себе, подумала Кристина. Слегка или очень?…

Пятнадцатая улица и Лексингтон-авеню, Манхэттен

20 сентября 1999 года

Он ее не нашел. Еще не нашел, не совсем чтобы нашел. В предыдущие четверг и пятницу он заезжал в офис Марты, чтобы встретиться с двумя из трех претенденток. Они оказались милыми здоровыми женщинами, к тому же неглупыми и полными жизни. Каждая из них вроде бы на вид подходила, но чего-то все-таки не хватало. Не теряй надежду, внушал себе Чарли, переступая порог офиса Марты.

Пока все складывалось неплохо. Вчера он смотрел по телевизору игру с «Джетс», и Элли ни разу за вечер не упомянула о поселке пенсионеров. Неужели отказалась от этой идеи? Назначенная на сегодня встреча с мистером Мином обещала быть благоприятной. Он заведет разговор о заводе, и Мин станет улыбаться. Они отобедают, и Мин даст добро на транш еще десяти миллионов.

Он вошел в конференц-зал, когда Марта уже вела беседу с очередной претенденткой, Памелой Арчер, живущей на ферме в северной части штата.

– Мы получили вашу аппликацию, – сказала Марта, исподволь разглядывая женщину. Высокую, худощавую, в простеньком платье и кроссовках, подростком явно не носила брекеты, меж бровей складка беспокойства. – Я Марта.

– Меня зовут Чарли Равич.

– Вы тот самый бизнесмен?

– Да, это я, – произнес он мягко.

– Мисс Арчер, – продолжала Марта, – мы хотим задать вам несколько вопросов и, возможно, ответить на некоторые ваши.

Женщина вежливо улыбнулась, она явно нервничала.

– О”кей.

– Прежде всего мы рекомендуем внимательно просмотреть условия соглашения в случае, если вы подойдете, – сказала Марта. Главное – установить отношения доверия. В той степени, которая возможна. – Вы должны понимать, что мы искренне заинтересованы в том, чтобы будущая мать ни в чем не нуждалась… – Марта сделала паузу, чтобы дать время Памеле Арчер переварить ее мысль. – Наше соглашение гарантирует защиту ваших интересов.

Затем они обсудили обязательства каждой из сторон, в том числе финансовые, наличие документа, подтверждающее отцовство, и соблюдение графика, согласно которому мать ребенка будет сообщать о его здоровье.

– По окончании нашего разговора, – сказала Марта, наливая себе кофе, – вас отвезут к врачу на обследование, в которое входит гинекологический осмотр и анализ крови.

– Я ничуть не удивлена, – ответила Памела Арчер, улыбнувшись Чарли.

– Мы хотим знать всю историю ваших болезней, – продолжала Марта. – И зададим некоторые медицинские вопросы, чтобы определить характер будущей матери.

– Хорошо, – сказала Памела Арчер.

– Вы курите?

– Никогда не курила, – ответила она с гордостью.

– Никогда?

– Никогда.

– Пьете?

– Немножко. Люблю выпить бокал вина, не более.

– Употребляете наркотики?

амела Арчер нахмурилась.

– Сто лет назад.

– Мы бы хотели, чтобы вы рассказали о недавних случаях употребления наркотиков, поскольку анализ крови…

– Я абсолютно чиста, – прервала ее Памела Арчер.

Марта сделала пометку.

– Какие наркотики вы употребляли в прошлом?

– Марихуану, амфитамины, психоделики. Несколько раз ЛСД.

Чарли наклонился вперед:

– Когда-нибудь кололись?

– Нет, ни разу в жизни.

– Вы уверены? – спросила Марта.

– А вы когда-нибудь кололись? – спросила Памела Арчер.

– Нет, – ответила Марта.

– Уверены?

Марта от удивления откинулась в кресле.

– Да, конечно!

– Вот так же и я уверена.

– Хорошо, болели вы когда-нибудь гепатитом, гонореей, сифилисом, герпесом и другими заболеваниями, передающимися половым путем?

– Кроме хламидиоза – ничего.

– Были беременны?

– Нет.

– Первая менструация?

– В двенадцать лет, кажется.

– Первое совокупление?

– В пятнадцать.

– Количество партнеров?

– Точно не могу сказать.

Марте ответ не понравился.

– Приблизительно.

– Возможно, десять или двенадцать.

– Кто-нибудь из партнеров кололся?

– Нет.

– Среди них попадались преступники?

– Нет.

Чарли просматривал бумаги, не особенно вслушиваясь в разговор. Памела на него не произвела впечатления. Мне нужно почувствовать симпатию к женщине, подумал Чарли, чтобы возникла какая-то внутренняя связь. Ведь с будущей матерью придется время от времени разговаривать. Как можно без дружеских отношений? Потом, дружище, у тебя появятся не менее трудные проблемы – что ты хочешь дать своему будущему ребенку? Впрочем, не рано ли задавать вопросы? Сегодня самый главный из них – вопрос, кто станет лучшей матерью. Многое, конечно, зависит от обстоятельств. Элли была отличной матерью. Не потому ли, что никогда не стремилась сделать карьеру? Родись она позже лет на двадцать, наверняка заболела бы карьерой и в меньшей степени посвящала бы себя детям. Правда, говорят, что женщины, сделавшие карьеру, подают детям пример предприимчивости. О, эти бесконечные вопросы… Лучше следовать интуиции. Именно так Чарли и поступал, принимая важные жизненные решения. Которая из этих женщин ему просто нравилась?

– На этом мое участие в беседе заканчивается. Я хочу, чтобы вы остались наедине с Чарли, – сказала Марта и вышла.

Чарли придвинул свой стул поближе к Памеле Арчер.

– Хай. – Она улыбнулась, глаза ее сияли. Наверное, думает, что я набитый золотом сундук, подумал Чарли.

– Мисс Арчер, я понимаю, что эта наша встреча представляется вам довольно странной.

– Предполагаю, что вам тоже.

Он кивнул. В ее глазах появилось беспокойство.

– Сколько ответов на ваше объявление вы получили?

– Больше сотни, но поток продолжается.

Кровь прилила к ее шее и щекам.

– А сколько так называемых финалисток?

– Девять.

Она перебирала пальцы сложенных на коленях рук.

– Довольно-таки безумный способ рожать ребенка.

– Да.

– У вас уже есть дети?

Он кивнул.

– Зачем вам еще один ребенок, если вы не возражаете против моего вопроса?

Чарли откинулся на стуле.

– Другие женщины задавали мне тот же вопрос. Дело в том, что мой род вроде как вымирает. Мой сын умер много лет назад, а у дочки проблемы с фертильностью.

Она с печалью взглянула на него.

– Но ведь вы никогда не увидите ребенка.

– Знаю.

– Возможно, это будет тяжело для вас.

– Возможно. Но зная, что здоровый ребенок…

Дверь открылась. В конференц-зал просунулась голова Марты.

– Чарли, срочный звонок.

Ах, это Элли, решил он. Хоть бы не она.

– Мистер Равич, Том Андерсон из Шанхая, – послышался скрипучий голос из трубки. – Ваша секретарша дала мне этот номер. Не думаю, что мы встречались, сэр. Я заместитель главного инженера на вашем заводе. У меня плохие новости.

– А где Пит Конрой? – рявкнул Чарли, злясь на себя за то, что поддался испугу.

– Он на юге, пытается организовать поставки цемента на следующий месяц. И попросил меня позвонить вам, потому что я его замещаю.

Чарли смотрел в окно в кабинете Марты на тридцатом этаже. Он любовался, как в «Ла Гардия» заходят на посадку самолеты.

– Скажите, в чем дело?

– У нас приостановка в строительстве, сэр. Разрешите мне все объяснить. Вчера в результате несчастного случая на лесах погиб рабочий. Ужасное происшествие, но он погиб по собственной вине. Несчастные случаи на стройке происходят в Шанхае каждый день. У китайцев совсем другие стандарты.

– Бамбук и веревки.

– Вот именно. Муниципальные власти закрыли нашу стройку. Утром я приехал и увидел, что строительная площадка опечатана. Пытался спорить, но с ними особенно не поспоришь. Мы не смогли получить сегодня сталь, пришлось припарковать грузовики на другой нашей строительной площадке, что весьма рискованно. Качественная японская сталь в этих местах пропадает очень легко, если не разгрузить ее на стройке в течение нескольких дней. Я пытался прояснить ситуацию с помощью переводчика. Планирую сегодня вечером пригласить в бар местного строительного инспектора, чтобы узнать подробности, но известно, что он под колпаком крупных фигур.

Я бы смог его посадить, подумал Чарли, глядя, как «Боинг-747» снижается над Бруклином. Припарковывается, будто автобус.

– Есть ли у них легальные основания для закрытия стройки?

– Все субподрядчики, ответственные за строительные леса, принадлежат к одной из трех компаний, которые, в свою очередь, контролируются муниципальными властями. – Андерсон говорил бегло, будто запыхавшийся мальчишка. – Я хочу сказать, что в Шанхае несколько сотен крупных строек и тысячи поменьше. Думаю, что происходит одна из двух вещей – или идет война между компаниями и одна из них заставила кого-то в муниципалитете заморозить нашу стройку…

– Это первый сценарий, а второй?

– Возможно, западные компании стали поперек глотки.

«Мин! – подумал Чарли. – У меня сегодня обед с Мином».

– Когда вы узнаете, что происходит? Вместо ответа последовала длинная пауза.

– Видите ли, это займет некоторое время, знаю по опыту.

– Ваш ответ для меня – торпеда, мистер Андерсон. Она потопит мой корабль.

– Ну что ж, думаю, неделю или две. Когда стройка не функционирует, рабочие уходят, и понадобится время, чтобы нанять новых. После ввести рабочих в курс проекта. Наладить поставку необходимых материалов. Проект замедлится на три-четыре недели, возможно, больше, если не разрешить ситуацию быстро. К тому же приближается сезон дождей. А мы планировали, что застеклим заводские корпуса до этого и начнем монтаж электросетей для оборудования.

– Так что вы предпринимаете?

– Я перевел половину рабочих на другую стройку и оставлю их там на несколько дней, чтобы они не разбежались, но это влетит в копейку и превысит контрактную стоимость проекта, так что мне нужно будет…

– Пара сотен тысяч долларов? – прервал его Чарли. – Но это не решит проблемы и не разморозит стройку. Следует переговорить с муниципальными чиновниками. Как насчет того заместителя мэра, в ведении которого особая экономическая зона? Я встречался с ним пару недель назад, и мы легко нашли общий язык. Даже немножко выпили. Он, наверное, нам поможет.

– Я не могу позвонить ему, мистер Равич, он большая шишка, – объяснил Андерсон. – А я всего лишь менеджер на стройке. Пит Конрой в Шенжене и, как я говорил, приехать не может.

Банк Мина имел офис в Шанхае. Будь с ним осторожен, – предупреждал себя не раз Чарли. Одно лишнее слово – и Мин может послать своего человека для инспекции стройки. Правда, данная ситуация не казалась Чарли безвыходной. Может быть, правильнее было бы не встречаться с заместителем мэра?

– А как насчет того красавца, который заправляет компанией по строительству лесов? – спросил Чарли.

– Это я могу устроить.

– Так устрой.

Они встретятся в «Пис-отеле», из которого открывается вид на реку Хуангпу, выпьют дрянного китайского вина, и дело в шляпе. Необходимы личные контакты. С каким-нибудь седовласым господином, готовым с тобой чокнуться.

– Хорошо, – сказал он Андерсону, – я прилечу в пятницу днем по шанхайскому времени и остановлюсь в «Пис-отеле». Позвоню тебе сегодня вечером по моему времени, чтобы все это обговорить.

– Не хочется признаваться, но это самое лучшее, что можно сделать.

– Пока же поддерживайте активность на стройплощадке.

– То есть симулировать активность?

– В общем, стройплощадка, черт бы ее побрал, должна выглядеть живой.

– КАК УДИВИТЕЛЬНО ПРИЯТНО ВНОВЬ С ВАМИ ВСТРЕТИТЬСЯ, ЧАРЛИ, – сказал мистер Мин и вложил свои мягкие пальчики в костлявую лапу Чарли.

Ресторан был набит битком. Престижное заведение, двадцать долларов за аперитив.

– Вы хорошо выглядите после поездки в Гонконг.

– Поездка была удачной.

– Выгодной?

Знал ли Мин о его спекуляции после смерти Генри Лэя? А чего он не знал? – Да.

Чарли дал знак метрдотелю, и тот повел их к заказанному столику. Мимо других бизнесменов, которых мучили их заимодавцы, мимо гор сыра и овощей и пожилых официантов-итальянцев, способных распознать степень влиятельности своих клиентов с той же быстротой, с какой нарезали бифштексы, – и выставить соответствующий счет. Обед обойдется в пятьсот долларов, подумал Чарли. Столько отец в моем возрасте зарабатывал в месяц. Мистер Мин взял салфетку и поднял глаза. На его лице была лисья улыбка. Когда они сделали заказ, он спросил:

– Как идут дела?

– Укладываемся в график на следующий квартал.

– Как идет строительство завода?

– Есть кое-какие заминки. Обычное дело.

– До какой степени вас беспокоит «Манила телеком»?

– Беспокоит. Изрядно беспокоит, – сказал Чарли.

– Позвольте вам показать, до какой степени мы обеспокоены. – Мин достал из кармана листок и протянул Чарли. – Это доклад, подготовленный нашим отделом по капиталовложениям. Мы приступили к глобальной оценке всех отраслей, поставляющих продукцию для телекоммуникаций.


Недавнее усиление позиций «Манила телеком» ослабило позиции «Текнетрикс» на бирже и подорвало их отношения с поставщиками. Однако это, возможно, временная тенденция, поскольку «Текнетрикс» разрабатывает и выпускает первоклассную продукцию: самые качественные аппликации для WAN и ISP, мультиплексов, глобальных сетей цифровой связи, а также для цифровых банков информации и мобильной связи. Чем не лакомый кусок для захвата конкурирующей компанией?


– Ваш успех причина вашей уязвимости, – заметил Мин.

– Мы отдаем себе отчет в том, какую опасность представляет для нас «Манила телеком», – сказал Чарли твердо. – Даже беру домой доклады об их продажах.

Мин пристально посмотрел на него.

– Как вам известно, Чарли, корпоративное финансирование в Гонконге в настоящее время очень динамично. – Мин говорил с видом человека, способного переплыть на спор океан. – География наших инвестиций необычайно широка. Недавно мы усилили свое присутствие на Филиппинах.

– Правительство оказывает на вас давление, чтобы вы помогали «Манила телеком»? – спросил Чарли. – Черт возьми, я хотел бы услышать, как в действительности обстоят дела.

– Я не могу ответить на этот вопрос прямо, – Мин отправил в рот маленькую креветку, – но могу сказать, что в правительстве не одобряют американский пакет займов.

– Замечательно, – ответил Чарли. – Я отлично понимаю, что вы имеете в виду. Мне известно, что представители отдела продаж «МТ» обещают своим клиентам – нашим клиентам – значительное увеличение поставок через год или два, а также увеличение производственных мощностей и скорости выполнения заказов. Мы считаем, что «МТ» получила большие инвестиции через биржу, или в виде прямого займа, или посредством того и другого.

Мин кивнул.

– Что вы на это скажете? – спросил Чарли. Мин положил вилку на тарелку. Размышляя, он смотрел в пространство, будто пытался настроить редкий и сложный музыкальный инструмент.

– Я не имею возможности комментировать финансовую стратегию клиентов нашего банка, – сказал он.

Чарли наклонился вперед, спина у него болела.

– Вы мне говорите, что ваш банк открыл новый филиал в том же самом городе, где располагается мой главный конкурент. Что ваш банк осуществил биржевые операции или заключил какую-то сделку по финансированию «МТ». И что все это может быть использовано, чтобы скупить «Текнетрикс» на корню. О чем, не сомневаюсь, о чем, собственно, и говорится в докладе, подготовленном вашим банком, который вы мне дали прочесть. Вы мне это хотите сказать?

Мин застыл в неловком молчании.

– Ситуация с нашим банком чрезвычайно сложна, – произнес он наконец. – Давайте лучше обсудим ваш многофункциональный микропроцессор Q-4.

– Но ведь он пока в стадии разработки, – прошипел Чарли, – и вам это известно.

– Уже шесть месяцев!

– Таково положение дел.

– Я подозреваю, что разработки продвинулись дальше, чем вы признаете.

– Мы довольны своими успехами, – сказал Чарли, – но мы не желаем поднимать шумиху раньше времени. Нужно провести испытания, сделать доводку технических деталей и прикинуть стоимость серийного производства.

– Если продукт выйдет на рынок к апрелю, у вас будет серьезное преимущество перед «МТ».

– Да, до тех пор, пока они его не скопируют, – сказал Чарли с горечью, – и не начнут продавать его ухудшенный вариант за девяносто процентов цены.

Чарли хотел понять, в какой мере внутренняя политика банка ставила под угрозу как самого Мина, так и тот заем, на который Чарли рассчитывал. Или банк просто беспристрастно делал ставку на финансирование всей отрасли, поддерживая обе компании. Возможно, он решал, какую из компаний стоит поддержать. Чарли допускал, что Мин был достаточно осведомлен об успехах «Технетрикс» – ее возможности добиться важного преимущества, максимально ускорив разработку и производство Q-4. А может быть, Мин хотел узнать, в какой стадии находятся разработки Q-4? Тогда он будет в состоянии проконсультировать «МТ» относительно подходящего времени для атаки на «Текнетрикс».

Мистеру Мину подали форель, завершившую свое плаванье в блюде с рисом, один ее глаз изучающе глядел вверх. Она поймана на крючок, выпотрошена и приговорена к съедению. Совсем как я, усмехнулся Чарли. Но он может нанести ответный удар «МТ», выбросить на рынок акции, обратиться за помощью в другой банк и рефинансировать заем на строительство, расплатиться с Мином и снова оказаться на коне. Также в их силах ускорить производство Q-4, сжать сроки до минимума и не упустить контрольного пакета акций. Форсаж, сказал он себе, пора включать форсаж и вылетать из зоны бедствия.


– Мне нужно лететь в Шанхай, – объявил он Элли, едва войдя в квартиру. Уголки ее губ опустились.

– Нет. – Да.

Она перебирала почту.

– Ты же только оттуда.

– Но муниципальные власти Шанхая заморозили нашу стройку. Ответственный за строительство сейчас в Шенжене, устраивает контракт на цемент. Я вылетаю в четверг утром.

Элли уронила конверты, которые держала в руках.

– Чарли, у тебя же есть люди, чтобы решать такие вопросы.

– К сожалению, без меня не обойтись. Это всего лишь часовой разговор, но он должен состояться с глазу на глаз.

Она разозлилась.

– Ты мне нужен здесь.

– Я нужен моей компании там.

– Ты нужен своей жене здесь.

– Это очень короткая поездка, Элли.

– А когда вернешься, ты поедешь туда? Чтобы посмотреть?

– На что посмотреть?

– На дом. В Виста-дель-Мар.

– Может, поискать еще в других местах?

– Нет, думаю, что это идеальное место. Я очень… – Она испуганно на него взглянула. – Я забыла слово.

– Выбирала тщательно? Она грустно улыбнулась.

– Внимательно? Оценивающе? Старательно? Скрупулезно? Ты это хочешь сказать, Элли?

Она начала плакать.

Ты пугаешь меня, дорогая, подумал Чарли.

– Ну что? Что с тобой? – Он поймал руку Элли и нежно повернул ее ладошкой к себе. Ее напряженный взгляд и сжатые губы не оставляли сомнения.

– Так ты купила этот дом? Ведь я прав?

– Да. – Она наблюдала за его реакцией. – Да, Чарли, купила.

– За сколько?

– За много. Я внесла первый взнос и подписала все документы.

– А со мной ты не могла обсудить?

– Ты бы сказал «нет».

Он присел на стул.

– Значит, купила?

– Я заплатила членские взносы, и мы теперь официальные члены Виста-дель-Мар.

Наверное, четверть миллиона долларов, решил Чарли.

– Но я не заметил, что были израсходованы деньги. Как же тебе удалось это сделать?

– Я продала кое-какие драгоценности, из тех, что оставила мне мать.

– Но они не могли столько стоить.

– За все про все – шестьдесят две тысячи.

– А как насчет Джулии? Ты ведь хотела отдать драгоценности ей.

– Я ей показала шкатулку и позволила выбрать то, что она захочет. Взяла колечко и бусы.

– Шестьдесят две тысячи не сумма, чтобы тебе оформили купчую, дорогая.

– Я играла на бирже.

– Биржа последнее время была не особенно прибыльной.

– Акции «Текнетрикс» особенно не дешевели, – напомнила она.

Чарли вскочил со стула.

– Ты что, торговала «Текнетрикс»?!

Она промолчала, только улыбнулась.

– Элли, все мои трансакции должны быть зарегистрированы! Комиссия по биржевым фондам не делает различий между мной и членами моей семьи при покупке…

Она прижала руку к его груди.

– Имей немного веры в свою жену.

– Не понимаю.

– Ты же знаешь, что твой конкурент преуспевает.

– «Манила телеком»?

– Ты приносишь домой отчеты об их деловой активности каждые две недели.

Он нахмурился, едва веря своим ушам.

– Так ты читала секретные материалы по «Манила телеком»?

– Они содержат никого полезной информации.

– Ты покупала акции «Манила телеком»?

– Если они могут составить тебе серьезную конкуренцию, значит, это очень сильная компания.

Чарли сделал шаг назад.

– Так ты скупала акции моих конкурентов, чтобы запихнуть меня в Виста-дель-Муэрте?

– Я бы не стала выражаться так.

– Просто замечательно. Ничего более приятного в жизни не слышал. Я-то думал, что кое-что знаю о ней, но нет. Старина Чарли не знает ничего!

Она подалась к нему.

– И все же я могу сказать, что ты отчасти доволен.

– Ну что ж, черт побери, ты меня, во всяком случае, развеселила.

– Я хотела сделать тебе сюрприз.

– Что тебе вполне удалось. Очень хорошо удалось. Просто ужас как удалось…

Ему было интересно, как жена это все провернула.

– Так вот куда ты все время ходила. Где проходили биржевые сделки?

– В офисе Чарльза Шваба на Шестой авеню есть очень приятный молодой человек. Все, что я ему сказала, так это то, что хочу торговать акциями «МТ». – Она вся сияла от гордости. – И я была очень дисциплинированной.

– Индекс «МТ» был около двадцати пяти?

Она покачала головой.

– Нет же, нет, он приближается к тридцати четырем.

– Боже, а я и не знал.

Имея на руках много двухтысячных пакетов, объясняла Элли, она продавала их, когда рыночная стоимость поднималась на доллар или два, и скупала при ее падении на два доллара. Огромный объем акций, выставленных «Манила телеком» на биржевые торги, позволял сравнительно легко покупать и продавать акции. В иные дни, рассказывала Элли, она зарабатывала несколько тысяч долларов, так что смогла со временем оперировать пятитысячными и даже несколькими десятитысячными пакетами. В общем, было трудно не сделать деньги, попав в ритм и общий поток торгов.

– Так сколько тебе удалось заработать? – спросил Чарли.

– Ну, что-то около трехсот тысяч. Почему это так сильно укололо его?

– Ты превратила шестьдесят две тысячи в триста всего лишь за пять-шесть месяцев?

– Да. И очень горжусь своей удачей.

– А кто будет платить налоги на доходы? Она улыбнулась.

– Вы, мистер.

Он внимательно вгляделся в ее лицо.

– Да, думаю, что я.

– Виста уже почти полна. Мне удалось опередить других претендентов.

– Итак, мы повязаны этой сделкой?

Она кивнула.

– Абсолютно. Но дом прекрасный, Чарли.

– Во сколько обошелся? Нет, пока не говори.

– Необязательно переселяться прямо сейчас. Хотя дом нас ждет. Как же ты не понимаешь, я была вынуждена так поступить, потому что ты никогда и ни за что не согласился бы на переезд. У меня просто не было другого выхода. Я слишком хорошо тебя знаю, милый.

Не так уж хорошо, подумал он не без сарказма. После тридцати восьми лет брака я задумал чудовищную авантюру, по сравнению с которой твой обман с Виста-дель-Мар выглядит жалким и мелким. Тебе не удастся руководить мной, моя дорогая жена, и подрезать мне. крылья. А если все-таки удастся, я не останусь без тайного утешения.


После того как Элли приняла снотворное (Интересно, сколько? Больше, чем обычно?), он решил прогуляться. Как бы ему хотелось сейчас оказаться в Шанхае и вопить на Андерсона, чтобы тот быстрее возобновил работы на заводе. Элли не понимала всей неотложности его забот, а если и понимала, то как нечто само собой разумеющееся… «Текнетрикс» был для нее отвратительным чудовищем, пожиравшим то время, которое Чарли мог бы потратить на игру в гольф или путешествия. То, что он был слишком сильно вовлечен в дела своей компании, вгоняло ее в депрессию. Конечно, она пытается отвлечь меня, размышлял он, прислушиваясь к ее невнятному бормотанию и ожидая, когда снотворное подействует. Он находил эти звуки трогательными, словно она старалась поддержать разговор, будучи смертельно уставшей. Тот самый бесконечный разговор с подружками, который велся по поводу любого ничтожного события, либо несчастья, либо интриги по телефону, за чаем, за ланчем, в их любимом японском ресторане. Частенько они обсуждали мужчин, но, прямо скажем, без особого задора. Однажды Чарли подслушал телефонный разговор Элли с подругой. Он понял, что они готовы считаться со страстями и слабостями мужчин, даже обсуждать их, но по-настоящему их занимали другие персонажи: матери, дети, близкие и дальние родственники. Чем старше он становился, тем больше убеждался в не поддающейся разрешению проблеме психологического различия между мужчинами и женщинами. Хотя ему казалось, что теперь он понимал Элли лучше, чем когда-либо.

Чарли чувствовал себя так, будто его поймали в ловушку и Элли, и Мин. Необходимо было действовать – лететь в Шанхай, наладить строительство завода по нормальному графику, добиться, чтобы в конструкторском бюро наконец-то сделали производственную документацию по Q-4. Пришло время двинуть компанию вперед, подстегнуть отдел продаж, разослать множество пресс-релизов, провести консультации с аналитиками каждого сектора производства, объявить об открытии новой технологической линии, поднять акции компании на бирже. Все это он изложит завтра на собрании высшего руководящего звена, затем помчится в Китай. Пошевеливайся, дружок, пошевеливайся!

На кухне он оставил Элли короткую записку. «Вышел погулять, не мог заснуть, скоро вернусь, телефон при мне». На тот (маловероятный) случай, если она проснется, Он вызвал лифт и стал вслушиваться в его мягкий ход. Дверь отворилась.

– Добрый вечер, мистер Равич, – сказал Лайонел, человек в униформе с засыпанными перхотью плечами.

– Добрый вечер, – ответил Чарли. – Не мог заснуть, подумал, что неплохо прогуляться.

Лайонел, воплощение благоразумия, кивнул. Чего он только не перевидал – ссоры счастливых пар, детей, награждающих тумаками своих матерей, состоятельных вдовцов и матрон, забывающих дома свои зубы. За умение молчать ему неплохо платили, кстати.

В вестибюле ночной вахтер, с которым Чарли редко встречался, козырнул двумя пальцами и слегка кивнул ему. Нахожусь при исполнении служебных обязанностей, сэр. Хорошего вечера, сэр! Если полицейским случится вести расследование и они захотят узнать, был ли мистер Равич в такое-то время дома, он сможет ответить: «Мистер Равич вышел чуть позже одиннадцати, сэр». И если миссис Равич позвонит вахтеру, он скажет, как обстоят дела. А что случится с Чарли после того, как он вышел, его совершенно не касается.

Мне необходимо выпить, подумал Чарли, шагнув из кондиционированного помещения в тепло ночи. Выпить так, чтобы мозг отключился и я наконец-то смог заснуть. На углу Пятой авеню он повернул налево и под навесом деревьев двинулся к «Пьеру». Там можно немного расслабиться, хорошо бы, чтобы работал тот ловкий пожилой бармен. Может, он съест еще кусок торта. Однажды Чарли пригласил в бар своего отца, бедный старикан ел картофельный суп, расплескивая его на рубашку. Поскольку по понедельникам там не много народу, можно будет связаться по телефону с Андерсоном и задать ему нагоняй.


Он кивнул швейцару в фуражке и белых перчатках и вошел в бар, направившись сразу к стойке. Сонные бизнесмены и парочка мужчин, явно членов ракетбольного клуба, в сопровождении своих типично гринвич-виллиджских жен, слушали, как певец, аккомпанируя себе на пианино, вздыхал о потерянной любви. За стойкой сидели несколько женщин с маленькими блестящими сумочками, казалось, совершенно равнодушных к происходящему. Приглушенный свет и сладкие звуки погружали посетителей в наркотическое состояние.

Бар «Пьер-отеля» Шестьдесят первая улица и Пятая авеню Манхэттен

20 сентября 1999 года

Из бара доносились звуки фортепьяно. Приветливая улыбка швейцара вызвала у нее желание зайти. Этим вечером она уже побывала в «Карлель», «Марке» и «Плазе». Завязывала разговор с кем попало, принимала угощение, сигарету, визитку, но вскоре уходила. Визитку выбрасывала.

В «Пьере» попросила официанта принести ей кампари. Звуки инструмента не мешали ей слышать голос почтенного джентльмена в летах, сидевшего рядом и говорившего по телефону.

– Ты, черт бы тебя побрал, хочешь мне сказать, – спрашивал он кого-то ровным голосом, что, в соответствии с контрактом, мы должны платить сто семьдесят тысяч в месяц за фабрику и шестьдесят тысяч за общежитие и подсобные помещения, плюс муниципальные налоги восемь долларов за каждого рабочего в месяц, что при шести тысячах рабочих составляет сорок восемь тысяч в месяц? И все это до того, как я получу хотя бы десять центов дохода. Я уже пойман на крючок за девяносто тысяч в месяц, которые должен платить за доставку ферритовых стержней из Гонконга.

Он был высоким и довольно стройным для своего возраста. Лицо удлиненное, нос крупный и острый. Мужчина переложил телефон в левую руку, на которой, она заметила, было обручальное кольцо. Вдоль ладони тянулся большой узловатый шрам.

– Еще несколько недель назад все в Шанхае радовались мне и раздавали щедрые обещания. И вдруг сейчас вот это? Почему?

Он отхлебывал из стакана, слушая с раздражением ответы. Она это видела краем глаза.

– Я знаю, что муниципальные власти могут все ускорить. Им нужно всего лишь приказать компании, поставляющей строительные леса, послать больше людей на… Что? Нет? Это Китай! По-прежнему полицейское государство! Они могут сделать все, что захотят! Китайцам нужны иностранные заводы, им нужны рабочие места, им нужна иностранная валюта… Нет, мистер Андерсон, именно вы являетесь лицом для разрешения этих вопросов. Пригласите их куда-нибудь, устройте деловую встречу, чтобы… Нет, нет, черт вас всех побери! – Мужчина взглянул поверх нее горящими от ярости светлыми глазами. – Китайцы из Гонконга не будут выпивать с вами, но китайцы из Китая будут… Я очень, очень расстроен. Вам нужно использовать этот единственный шанс из… я прибуду в пятницу днем. Да, позвоните мне тогда. Отлично. Хорошо.

Он закончил разговор и подал официанту знак принести еще стакан. Тут-то он и заметил Кристину.

– Извините меня. Боюсь, я слишком громко разговаривал.

– Похоже, у вас серьезные проблемы.

– Пытаюсь построить завод в Китае. – Он откинулся на спинку стула. – Мне пытаются помешать.

– А вам известно кто?

– На это способны многие. Все дело в деньгах. Кто-то считает, что ему мало заплатили.

Будто говорит о Тони Вердуччи, подумала она.

– А в данном случае?

– Скучная, знаете ли, история…

Она закурила и, запрокинув голову, выпустила дым.

– Нисколько.

Он посмотрел на нее без улыбки.

– Я Чарли, Чарли Равич, – он протянул руку.

– Мелисса, – ответила Кристина. Его рука была сухой и сильной. – Мелисса Вильямс. – Вы собирались рассказать о заводе, который обходится вам в триста шестьдесят тысяч в месяц.

Его глаза расширились.

– В такую сумму? Если все сложить?

– Я услышала цифры, которые вы называли, – объяснила она.

– Строительство ведется в Шанхае. Большой проект. Шесть тысяч рабочих.

– Что вы будете производить?

– Электрические компоненты. Крошечные, с двадцатипятицентовик. Около четырехсот тысяч в день, как только наладим производство. И мы будем напрямую поставлять их производителям телекоммуникационного оборудования по всему миру. «АТ amp;МТ», «Люсент», «Даллас семикондактор», «IВМ».

– Вы используете китайское сырье?

– Нет. Никакого китайского сырья. Оно будет со всего мира: ферритовые стержни, панели переключателей, провода, припой. Это обеспечит нужное качество.

– Грузы будут поступать в контейнерах?

– Откуда вы знаете о контейнерных отгрузках?

– Я, собственно, мало что об этом знаю.

Она лгала, ведь большая часть того, что Рик воровал из грузовиков, прибывала в контейнерах, которые разгружались в доках Ньюарка и Балтимора. Иногда, когда он наверняка знал, что было внутри запечатанного контейнера, забирал товар прямо из дока, используя фальшивые документы об отгрузке.

– А вы отправляете грузы по воздуху? – спросила она.

Он кивнул.

– Да, на грузовые склады в Гонконге. Они нам – партию сырья раз в неделю, мы им – партию готовой продукции. – Он замолчал. – Чем вы занимаетесь, Мелисса?

– Я работаю в компании по разработке вебсайтов, – ответила Кристина. Зачем ему знать правду? – Но в основном интересуюсь историей.

– О, каким периодом?

– Вообще историей. Ведь все постоянно меняется даже на протяжении одной человеческой жизни. В разные ее периоды мы живем в разных странах, хотя и не покидаем пределы привычного пространства.

– Я не задумывался над этим, но могу добавить к вашим суждениям, что с определенного возраста о прошлом начинаешь думать так же много, как о будущем.

– А когда вы ощутили перелом? – спросила она.

Казалось, вопрос озадачил Чарли.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду точный момент, если он, конечно, был, когда вы стали больше думать о прошлом, чем о будущем.

Он опустил глаза, лицо его потемнело. Он сделал выдох и осмотрел свой стакан, будто подозревал его в чем-то нехорошем.

– Когда увидел, как умирает мой сын. – Он обхватил лоб своей большой ладонью, она с трудом удержалась от того, чтобы не обнять его. – Впрочем, – сказал он, совладав с чувствами, – это довольно интересный вопрос.

– Простите меня.

– Нет, ничего. На самом деле вопрос был даже полезным.

Какое-то время они сидели в неловком молчании.

– Очень уютное заведение, – прервала она молчание.

– Мне здесь нравится, – сказал Чарли. – У нашей компании здесь корпоративный счет.

– Здесь проводятся деловые встречи?

– Отель предоставляет нам более удобное помещение, чем это. – Он с тревогой оглянулся. Будто кто-то мог наблюдать за ним.

– Что случилось? – спросила Кристина. Она склонилась к нему и коснулась его руки со шрамом.

– Вы о чем? – спросил Чарли, позволяя держать себя за палец. – Это старая история.

– Я обожаю такие истории.

Он нажал на шрам большим пальцем.

– Меня подстрелил один парень из автомата. Пуля прошла навылет.

– Кто это был?

– Американский морской пехотинец.

– Он хотел вас убить?

Чарли не удержал смешка, возможно, давно сдерживаемого.

– Да солдат был готов прикончить любого, кто попадется.

Больше ни о чем не спрашивай, сказала она себе. У этого Чарли есть секреты, он не обязан о них рассказывать. Его жизнь полна событий. Это слышно и видно. Он конечно же из тех, кто руководит. Постоянные кризисы и проблемы, имеет дело с реальными вещами. Он функционер, не позволяет эмоциям управлять собой. Не чета тому психу, который фотографирует ватные палочки. Он нравился ей – его шрам, густые седые волосы, костюм и голубые глаза, его нос, острый как нож. Наверняка женат. Такой мужчина не станет поступать необдуманно. Он может воспользоваться ситуацией, но всегда обдуманно.

– Что ж, у меня завтра трудный день, Мелисса. Она выдержала его взгляд.

– Мне было очень приятно побеседовать с вами, Чарли.

– Мне тоже.

Он заплатил по счету.

– Как часто вы сюда заглядываете? – спросила она.

– Примерно раз в год.

– Это значит, что мне нужно ждать целый год, чтобы опять с вами поговорить?

Он в недоумении посмотрел на нее, но потом понял, что она имеет в виду.

– Думаю, вы напали не на того мужчину, который вам нужен, Мелисса.

Она вновь выдержала его взгляд.

– О нет, я так не думаю, – тихо сказала она.

– Я, – улыбнулся он, – старый и женатый.

– Знаю, – сказала она, разочарованная тем, что услышала. – Просто я надеялась, что мы сможем когда-нибудь поболтать. О погоде. – Она запнулась. – О важнейших культурных тенденциях.

– Важнейших тенденциях…

– Думаю, это очень интересная тема, правда? Из нагрудного кармана пиджака он вытащил бумажник и вытряхнул из него визитную карточку.


Чарли Равич Главный управляющий «Текнетрикс» Нью-Йорк Чикаго Сан-Диего Сингапур Гонконг Шанхай Париж


– Через несколько дней я уезжаю за границу, – сказал Чарли.

– Надолго?

– Нет.

Она посмотрела на его визитку. На обратной стороне было несколько телефонных и факс-номеров.

– Китай?

– Да, – он смотрел на нее изучающе и даже холодно.

– Вы меня оцениваете?

– Да.

Она склонила голову и с вызовом посмотрела на него.

– Ну и как я вам показалась?

Он широко улыбнулся, морщинки на мальчишеском лице. Всю жизнь был красивым, заключила она.

– Ну, давайте же, Чарли, расскажите мне, – поддразнила она его. – Я не обижусь.

– Почему бы нам не встретиться здесь еще раз завтра и не выпить, – наконец произнес он. – В семь?

– Вы уверены? – спросила она.

Он кивнул.

– Уверен.

– Мне не нужна благотворительность…

– Да нет же, – он усмехнулся.

– … я не пытаюсь испытывать ваше терпение, мистер Чарли, или воспользоваться вашими хорошими манерами, или преимуществом, или…

– Нет, нет и еще раз нет. Голова ее слегка кружилась.

– Видите, какой я могу быть нахалкой. Вас это не пугает?

– Может быть, пугает.

– А может быть, нет?

Он встал. Очень высокий. Вместе они направились к выходу. Он шел медленнее, чем она ожидала, осторожно наступая на ногу. На Пятой авеню под кронами деревьев он повернулся к ней, чтобы пожелать спокойной ночи. Было видно его смущение. Это ей тоже понравилось. Она приподнялась на цыпочки и поцеловала Чарли в щеку. Тут не обойтись без напора и решительности, подумала она.

В районе Тринадцатой улицы и Десятой авеню, Манхэттен

21 сентября 1999 года

Не делать ничего значит уже делать что-то. Так говорят колумбийцы, и Тони Вердуччи частенько вспоминал их пословицу. Сейчас Рик использовал тактику колумбийцев против самого Тони. То есть затаился, при этом продумывал каждый свой шаг, уж будьте уверены. Его грузовик теперь стоял в гараже на улице Лафайет напротив фитнес-центра. Припаркованный не на замасленном подвальном этаже, как в прошлый раз, а на замасленном первом. Он договорился о парковке с одним русским типом, оставившим в Москве пару зубов. Он только кивнул в ответ на просьбу Рика, объяснившего свою ситуацию. Надо сказать, что русские в Нью-Йорке смотрели на мир, мягко говоря, своеобразно. Они верили, что истинный путь – путь обмана и коррупции.

Рик припарковался таким образом, чтобы из магазина у фитнес-центра он мог видеть гараж. Фитнес-центр был респектабельным современным заведением. Здесь продавались спортивная одежда, соки, обогащенные протеином сэндвичи, энергетические батончики (для наращивания мускулов), биодобавки, обещавшие покупателям здоровье и молодость. Правда, тут же на этикетках препарата сообщалось, что ГОСУДАРСТВЕННАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ ПО КОНТРОЛЮ ЗА КАЧЕСТВОМ ПРОДУКТОВ ПИТАНИЯ И ЛЕКАРСТВЕННЫХ ПРЕПАРАТОВ НЕ НЕСЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УКАЗАННУЮ ИНФОРМАЦИЮ. Здесь Рик мог упражняться, наблюдая за своим грузовиком, мыться в душе, пользоваться туалетом и покупать ланч – все в одном месте. Его окружением были кикбоксеры-яппи и черные качки с вытатуированными на руках китайскими иероглифами, а также женщины в спортивных топиках, важно пыхтящие на сверкающих хромом беговых дорожках и притворяющиеся равнодушными, особенно к черным парням. Рик не вступал в разговоры ни с кем. Только переходил от одного тренажера к другому с висевшим на шее полотенцем, не замечая куколок. Некоторые из них ухитрялись, не прекращая давить на педали велотренажеров, тыкать пальцами в подключенные к интернету сенсорные дисплеи. Наверху висело несчитанное число телевизионных экранов. Почти каждый день в гимнастическом зале происходили фото– или киносъемки. Никто на это внимания не обращал (в Нью-Йорке вообще всем на все наплевать). Разумеется, за исключением биржевого индекса Доу Джонса, мелькавшего на экранах.

А на дворе лето наконец-то уступило место осени. Он скучал по своему огороду, склонившимся к земле подсолнухам, роняющим семена, словно слезы. Но сейчас я здесь и накачиваюсь, думал Рик, в то время как его отражение в зеркале сгибало и разгибало руки со стофунтовой штангой. А я нахожусь здесь и готовлюсь. Я накачиваюсь.

Он упражнялся по три-четыре часа в день, возвращаясь в прежнюю форму. Окрепшие руки, раздавшиеся, выпирающая грудная клетка. Он поглощал протеин для мускульной массы, углеводы, чтобы было больше энергии.

Кристина не просто посещала «Джим-Джек», но и работала там. Последние два дня, покупая ланч в закусочной, торговавшей долларовыми хот-догами, он видел оттуда, что она обслуживает посетителей. Как же ему хотелось просто зайти в этот бар, дождаться, когда она к нему подойдет! Привет, малышка! Она отведет взгляд. Потом он просто утонет в ее глазах. Но эта была плохая идея. Поговорить им не удастся. Нужно найти способ и передать ей, что он поблизости, что он теперь другой. Может быть, пригласить на обед. Вот так, очень цивилизованно, на обед.

Вечерние улицы были заполнены людьми, они разглядывали меню на витринах и заходили внутрь, чтобы при свечах отведать искусственно разведенных лососей. Да, с обедом он придумал здорово, они смогут поговорить о том, что с ними случилось и как скверно все повернулось. Он возьмет на себя вину за все и попросит прощенья. Скажет, что поможет деньгами, в общем, поведет себя как тот хренов принц. Расскажет, как жил на Вест-энде, об океане, амбаре, огороде, о своем романтическом, обдуваемом ветрами коттедже.

Но еще не время. Сейчас он съест свой хот-дог и отвалит. Около часа он будет идти к своему грузовику, проверяя, не следит ли кто за ним. Это была еще одна причина, почему он не зашел в «Джим-Джек».

Если за ним и следили, то не постоянно и даже не регулярно. Разные люди. Кто-то шел за ним на квартал позади, приноравливаясь к его темпу. Ты оглядываешься, а они начинают пялиться в витрину. Вот мужчина уставился в окно аптеки. А какого хрена на него глазеть? Или видишь, как женщина роется в своей сумочке. Женщины на улицах Нью-Йорка не роются в сумочках. Или перекрашенное в зеленый цвет такси, проезжающее слишком медленно. Словом, он чувствовал чье-то присутствие. Беспокойство его не покидало. Однажды, пять лет назад, на Кросби-стрит чуть пониже Хаустон, его вдруг охватило скверное предчувствие. Рик дал задний ход и, проехав на микроавтобусе квартал против движения, выскочил на авеню. Затем бросил набитую CD-плеерами машину рядом со станцией метро «Гранд-стрит» и вскочил в поезд Д, идущий в сторону Бруклина. Затем на автобусе прямиком доехал до казино в Атлантик-сити. И выиграл кое-какие деньги, вот ведь.

Уходя, Рик закрывал гараж на замок и вставлял спички в дверные щели грузовика. Полицейские, конечно, смогут открыть любую машину, если потребуется, уж не говоря о старом грузовике. У Тони Вердуччи был один человек, он работал механиком и за хорошие деньги откроет любую машину в любое время. Вернувшись к грузовику, Рик обошел его, чтобы определить, на месте ли спички. Он пытался обезопасить себя, помня о словах Пола. Чего он ждал? Хороший вопрос. Он убивал время в надежде на добрые перемены.

Было тепло и так ветрено, что из переполненных бродвейских урн разлетались рекламки. Он увидел, как Кристина вышла из «Джим-Джека». На ней были солнечные очки и бейсболка. Находясь на другой стороне улицы, по которой сновали машины, он чувствовал ее настроение. О, дорогая, убей меня, прикончи меня, и дело с концом! Кристина редко одаривала кого-либо улыбкой, но когда это случалось и она смотрела тебе в глаза, в них читалось предложение всевозможных утех. Ее глаза говорили: «Потерпи немножко, мальчик, а до этого почему бы тебе не вытащить руку из штанов?»

Она несла бумажный пакет одной из крупных сетей книжных магазинов. В джинсах и ботинках на толстых каблуках. Девушка пересекла улицу на светофоре и прошла мимо него. Неужели она всегда так двигала ягодицами? Он заметил, что другие мужчины заглядываются на нее. Кажется, она не хочет, чтобы ее беспокоили. Еще бы – много часов провела на ногах, выпила много кофе и выкурила много сигарет. Наверное, только и хочет, что добраться до своих книжек. Рик медленно двинулся по улице, следуя за ней. Сейчас как раз то самое время, говорил он себе, – сейчас.

Она шла быстро, повернув на север, прошла два квартала по Бауэри, а затем по Восточной Четвертой улице. Он следовал в полуквартале, шея и подмышки взмокли. То нырял в тень под козырьки магазинов, то выныривал на солнце, шагал то вверх, то вниз, сворачивая за углы. Пара пьянчуг пыталась всучить ему украденный медный кабель в магазинной тележке. Молодцы ребята – с ходу угадали в Рике преступные наклонности. Он с досадой отмахнулся от них. Да, шикарный район она выбрала. Половина зданий выглядели так, будто вот-вот рухнут. Рик оглянулся. Вроде бы за ним никто не следовал. Ни единой машины, ни одного человека, идущего за ним, ни с той, ни с другой стороны улицы. Он продолжал идти за ней. Можно сопровождать ее дальше. В какой-то момент Рику захотелось подбежать. Кристина, это я, Рик. Он бы сделал это, но ее мысли были так далеко и явно не о нем. Она думала о чем-то приятном. Только посмотри, как она позволяет горячему ветру развевать ее волосы. Возможно, жена Пола права, Кристина уже встретила парня, который обеспечивает ее гормональными инъекциями. Не сходи с ума по этому поводу, говорил Рик себе, не теряй самообладания. Она остановилась и порылась в пакете. Зашла в подъезд голубого многоквартирного дома. Кристина в порядке, подумал он. Ей есть где жить. Рик медленно перешел на другую сторону. Только бы она не заметила его из окна.

Рик проверил почтовые ящики. Поднялся по ступенькам и козырьком приложил ладонь к стеклу входной двери: длинный, выложенный кафелем коридор, полутемный, замусоренный бесплатными газетами и меню ресторанов с доставкой на дом. На табличках фамилия Кристины не значилась, но пять табличек были пустыми. Либо она жила под другим именем, либо ее квартира попала в число этих пяти: ЗА, 4В, 5С, 6В и 6С. Он опять перешел улицу и осмотрел здание. Шесть этажей, четыре окна на каждом. Судя по разным занавескам и цветам на подоконниках, в каждой из двух квартир по два окна. Обычно две квартиры выходили окнами на улицу и две – во двор. Первые считались востребованнее, Кристина вряд ли жила там. И то, что на домофоне отсутствовали таблички с именами жильцов, подтверждало его соображения: в квартирах похуже жильцы меняются чаще, бывает, что они пустуют или заселены недавно – люди не успели еще вывесить свои имена на домофон, наконец, что тоже весьма вероятно, там жили те, кто предпочитал не заявлять о своем присутствии. Вполне возможно.

Он выждал, пока она доберется до последнего этажа, коль скоро жила там. Ни к одному из окон никто не подошел. Подождал еще. Угол, под которым падал солнечный свет, изменился. Он отметил, что в квартирах были разные модели кондиционеров. Хреновы кондиционеры, именно из-за них Кристина отправилась в тюрьму на четыре года. И все по моей вине, сказал он себе.

Он вновь стал наблюдать за зданием. Различие в марках кондиционеров означало, что их покупал не хозяин дома, а жильцы. Значит, в каждой квартире был собственный электросчетчик, поскольку ни один домовладелец, пребывающий в своем уме, не потерпит, чтобы энергия расходовалась без учета. Крупный кондиционер съедает больше, чем стиральная машина. В обеих квартирах третьего этажа с окнами на улицу кондиционеры были дорогие. Следовательно, Кристина не проживала в 3А, единственной безымянной квартире на этом этаже. Стало быть, оставались только четыре квартиры без табличек на последних трех этажах. Он может в них позвонить – посмотрим, кто ответит. Что он и сделал: в 4В не ответили; из 5С раздался голос маленькой девочки: «Мама, папа тоже хочет сигарет», 6В разразилась чудовищным приступом кашля, в 6С тоже никто не ответил.

Рик перешел улицу, беспокойство вернулось к нему. Если кто-то следит за ним, его действия покажутся странными. Еще три минуты, и заканчиваю поиск, сказал он себе. Окно в 5А или 5В было нараспашку, на кромке висело полотенце, и что-то розовое виднелось сбоку. Сохнет на солнце. Розовое, возможно, нижнее белье. Похоже на Кристину. Уж она не станет тратить свои чаевые на сушилки в прачечной. Но это была квартира с окнами на улицу, что противоречило его умозаключениям.

Он опять перешел улицу и проверил имя на 5А. М. Вильямс. На 5Д – X. Рамирес. Рик отступил к улице. Окно с нижним бельем все еще открыто. Высунулась женская левая нога и помахала в воздухе. Сушит лак на ногтях. Кристина? Нога исчезла. Если он хорошо ее знал, тогда другая нога появится вскоре – а вот и она! Да! Машет, пальцы вытянуты! Ее чудесная маленькая нога восьмого размера; он потратил не одну тысячу баксов на ее обувь. Она красит ногти. Ее квартира 5А или 5В? Он нажал кнопку 5В. Никто не ответил. Нажал опять. Ничего. Он выскочил из ниши и посмотрел вверх. Ноги все еще были на месте. Возвратился к домофону и позвонил в 5А. Снова посмотрел вверх. Ноги в окне исчезли.

– Да? – послышался раздраженный голос из динамика.

Рик взглянул на почтовый ящик.

– Мистер Рамирес?

– В пять В, – сказала Кристина.

– О'кей.

– Читать научись, – добавила она.

Узнаю твою прежнюю сволочную натуру, дорогуша. Но ты мне нравишься. Рик ликовал. Теперь он притаился в нише у домофона на случай, если она выглянет из окна. Наконец Рик решился и вышел из укрытия. Ножки снова медленно «гуляли» на воздухе. Давай, Рик, уходи, ты узнал, что хотел. Он поспешил по улице, прошел квартал, второй, пот пропитывал рубашку, потом он замедлил шаг. Его план работал: у него были деньги, он привел себя в порядок, нашел ее. Но как к ней подступиться? Какой жизнью она теперь живет? Рик стоял и думал, рука в кармане, поигрывает членом. Хватит думать о сексе, Рик. А что бы сказал Пол? Наверное: действуй на свежую голову, брат. Не проси ни прощения, ни любви. Она сразу поймет, что ты печешься о себе, а не о ней, и скажет, чтобы ты отправлялся к чертовой матери. Если у тебя далеко идущие планы, не торопись. Итак, ему нужно все обдумать и подготовиться к встрече с Кристи.


Часом позже он стоял у многоквартирного дома на Восточной Пятьдесят второй улице, недалеко от здания ООН, уставившись в глазок камеры слежения и называя свое имя.

– У вас назначена встреча? – услышал хриплый женский голос в домофоне.

– Да, я только что звонил.

– Один момент.

Он просто позвонил по одному из объявлений по телефону-автомату. Ему велели подойти на определенный угол к другому телефону и позвонить оттуда, чтобы получить дальнейшие инструкции.

– Еще раз назовите ваше имя. – Рик.

Прозвучал зуммер, дверь открылась, он поднялся по лестнице на три пролета. Еще одна дверь, еще один зуммер, и он вступил в приемную. Сидевший на софе вышибала оглядел его. Ему не понравилась внушительная комплекция Рика, он встал.

– Эй, – сказал Рик. – Все нормально.

– Можно узнать ваше имя? – спросила женщина за окошком.

– Рик.

– Нам нужно ваше полное имя и кредитка – «Виза», «Мастер-кард»…

Он вручил карточку «Американ экспресс», которую дал ему Пол.

– О'кей.

– А как это будет выглядеть на счете? – спросил он.

– Как турбюро.

– Хорошо.

Женщина кивнула вышибале. Тот подошел и потрепал Рика по плечу.

– Все в порядке, парень. У нас много хороших девочек.

Его провели в комнату за второй дверью с электронным замком. Она была отделана кожей и хромом. Семь девушек в купальниках и туфлях на высоких каблуках скучали, почитывая газеты и поглядывая телевизор. В комнате пахло как в китайском ресторане.

– Мне нужны две, – сказал Рик сопровождавшей его женщине. Он отметил в коридоре несколько дверей красного цвета.

– Две? Не проблема. А кого вы…

– На ваш выбор, мне просто нужны две.

Она объяснила, что нужно заплатить по таксе и что каждая девушка оговаривает свою цену.

– Хорошо, хорошо.

Счет составил девятьсот долларов.

– Все на мою карточку.

Она осмотрела его с головы до ног.

– Думаю, я лучше дам вам Ламойну. Вы ничего не имеете против черной девушки?

– Пойдет.

– Некоторые мужчины робеют, если черная…

– Все в порядке.

– Другая девушка будет Кирби, – сказала женщина со знанием дела, будто выбирала ему подружку для игры в песочнице.

– Кирби?

– Она из Калифорнии, такие уж там имена.


У черной девушки были огромные груди, что доказывало со всей очевидностью действие закона земной гравитации. Голова блондинки доходила ей до пояса. Узенькие плечи, крошечный зад. Губы как вареные креветки. Ни к одной из них он не чувствовал влечения.

– Что желаешь, дорогуша? – спросила черная девушка, ведя его за руку в комнату. Ее голубой халат был расстегнут и пояс тащился по полу. Ноги в мозолях, кожа сухая.

– Я хочу, чтобы вы менялись, одна за другой, – ответил он.

Кровать была большая, белье чистое. С простынями, но без одеял.

– Хочешь, чтобы мы сами менялись, или ты будешь говорить – когда?

– Мне все равно.

– А что делать той? Ну, пока одна тебя будет обслуживать?

– Мне все равно. – Он подумал, не слинять ли ему прямо сейчас. – Пусть развлекается, – ответил он. – Развлекается со мной или друг с другом.

– Вроде как все вместе, втроем, так?

– Да, именно.

Она спросила, можно ли заказать выпивку. Он согласился.

– Ты заплатил за два часа? – спросила черная.

– Да.

– Почему?

– Я подумал…

– Мы тебя измочалим гораздо раньше, приятель.

Раздался стук в дверь. Вошла официантка с подносом.

– Мы тут заказали много, – хихикнула Кирби. – Это ничего?

– Нормально.

Девушка с подносом выжидала. Он встал и вручил ей десятку.

– Ты не особо разговорчивый, да? – поддразнила его Кирби.

– Говорить я умею.

– Ну-ка, пойди сюда, посмотрю, что там у тебя.

Он подошел к черной девушке, и она, включив лампу возле кровати, притянула его ближе к свету. Просунула большой палец в резинку его трусов и сдернула их вниз.

– Да ты весь скукоженный. Как гармошка. – Она потянула за член, и тот начал потихоньку наполняться кровью. Рик глубоко вдохнул через нос. – Так, теперь уже кое-что видно. – Она указала на круглый шрам у основания пениса и провела по нему пальцем. – Это что?

– Ожог от сигареты.

– М-м-м, что случилось, душка?

– Одна девушка меня обожгла.

– Так сильно на тебя рассердилась?

– Со страшной силой.

Она продолжала его стимулировать, крепко обхватив член пальцами. Явно не новичок, подумал Рик и прикрыл глаза.

– Видно, та девушка не хотела, чтобы ты совал эту штуку в кого-нибудь еще.

– Именно так.

– Кирби, как думаешь, мы с ним справимся? Блондинка подошла и взглянула на него оценивающе.

– Да, – она улыбнулась Рику, – мне этот парень вроде как нравится.

– Ты мне напоминаешь одного парня, который захаживал сюда, он говорил, что играет за «Нью-Йорк джетс, – сказала Ламойна.

– Я играл только в школе.

Пока женщины допивали напитки, Рик подошел к окну и стал разглядывать улицу тремя этажами ниже. Небо было тяжелым, собирался дождь. На тротуаре какой-то старик посмотрел на часы, прошел несколько шагов и опять заинтересовался временем. Женщина в желтом платье держала за руку маленького мальчика, ожидая зеленого света.

Сделай это и прочисти башку, сказал Рик себе.

Восемьдесят минут спустя черная девушка объявила:

– Теперь моя очередь.

– Еще нет! – заорала блондинка.

– Нет, нет, теперь моя очередь.

Их голоса будто бы доносились откуда-то издалека. Черная игриво похлопала его по заду, он слез с блондинки, которая немедленно свернулась клубком и откатилась в сторону. Черная раздвинула ноги, он увидел ее лохматую бороду, две темные губы и что-то, напоминавшее розовый кончик языка.

Он изучал в жизни четыре вещи: как воровать по-крупному, как ловить рыбу, как поднимать штанги и как трахаться. Из них только рыболовство было общественно-полезно. Занимаясь каждой из этих, если так можно сказать, профессий, он чувствовал приближение момента, когда хотелось все послать к черту. И вдруг открывалось второе дыхание. Так вот, в сексе, если удержаться от эякуляции в первые полчаса, улетаешь в заоблачную высь. Не побывав там, считай, что ничего о настоящем траханье не знаешь. Рик несомненно находился сейчас на небесах. Он обрабатывал черную девушку усердно и старательно, работая, как автомат, минута за минутой. Ее голова отброшена назад, глаза закрыты, когда он делал толчок, брови морщились. Шлюха издавала тихие, как бы оценивающие стоны. Чем напористее он входил в нее, тем живее она откликалась.

– Ух. Ух-ухух.

Она зацепилась ногами за его плечи, ее руки с нежностью счастливчика, ласкающего полированную поверхность новой машины, скользили по его бедрам. Его толчки были ритмичными, иногда из влагалища под действием «поршня» вылетал приглушенный звук. При других обстоятельствах он был бы постыдным, словно кто-то выпускает газы, но не в данном случае. Кроме ослиной похоти, к которой Рик был беспомощно прикован, но еще не готов освободиться от нее, ничего не существовало. Он продолжал и продолжал, наполняя легкие глубокими вдохами, – благо последнее время пробегал по шесть-семь миль на беговой дорожке. Черная девушка мотала головой по подушке, что-то бессмысленно бормоча, ее губы застыли в злой усмешке, на лицо капал пот с его груди, время от времени она трогала мужские руки, сжимая и тряся их. Иногда кулаком била его в грудь в бессильном протесте, хмурилась с закрытыми глазами, будто размышляла: «Зачем он делает это со мной? И почему я хочу, чтобы он это делал?» Затем она погружалась в себя, рука безвольно падала на подушку.

Он бросил взгляд на блондинку, которая медленно поднималась, опираясь на руки и колени, возможно, чтобы пойти помочиться. Погруженная целиком в себя и потому уязвимая – это было как раз то, чего он хотел – увидеть отрешенность и разрушить ее. Его рот наполнился слюной. Он оттолкнулся от черной партнерши, которая прикрыла груди и замычала с облегчением. Тогда он схватил блондинку сзади руками за бедра и, волоча по кровати, привлек к себе.

– Я больше не могу! – завопила та, закинув руки за спину. – Извини.

Но ему было наплевать, никуда не денешься, не отпущу – она вряд ли весила больше ста пяти фунтов, он поднял ее и водрузил на себя. Она превратилась в вопящую тряпичную куклу, барахтающуюся, хныкающую и дерущуюся. Тогда он коленями раздвинул ее ноги, распластал на кровати и вонзился в нее. Она лежала на спине, раскинув руки. Почувствовав возле рта мужской палец, она стала злобно посасывать и покусывать его, в то время как он продолжил свой «заплыв», с каждым толчком расплющивая себя об нее. Возможно, я смогу еще продержаться, подумал Рик. Но ее упругий маленький зад начал извиваться под ним в собственном предательском ритме, бросая вызов его контролю над собой. Высвободив одну руку, она просунула ее между своим животом и мошонкой. Потом дотянулась рукой до яиц и начала их царапать. От этого вызывающего неповиновения на лице парня появилась злая гримаса и струя семени длиною в ярд вырвалась из него с чудовищной силой. А когда дыхание успокоилось, сознание обволокло мягким туманом. Блондинка с трудом выбралась из-под него.

– Ведь больно же, хрен ты эдакий.

Но черная рассмеялась.

– Ну уж нет, Кирби, я на тебя смотрела, может, и было больно, но кайф ты словила.

Блондинка улыбнулась.

– Да, но я на хрен теперь ходить не могу. Рик уже не слушал. Ему хотелось побыстрей одеться и выйти на воздух. Его голова была ясной. Трюк сработал, причем идеально. Помоется в фитнес-центре, выпьет чашку кофе, возьмет в грузовике новую рубашку и отправится к дому, чтобы нажать звонок С табличкой «М. Вильямс». Он знал, что теперь-то сможет говорить с ней спокойно, не теряя самообладания.

Рик сидел, держа в руках трусы. Блондинка вышла, оставив дверь открытой. Он нашел свои рубашку и носки. Черная девушка закурила. Она взяла рукой левую грудь и подняла ее, рассматривая потную складку.

– Что ты там нашла? – спросил ее Рик, натягивая ботинок.

– У меня на коже такие штуки, кожные бляшки. От потертостей. Это такие пятна… Я могу вам чем-нибудь помочь, парни? – Голос ее изменился. Рик повернул голову.

В дверях стояли трое. На одном из них была шелковая зеленая бейсбольная куртка, дорогие ботинки и носки с разноцветными ромбами. Двое других, ростом почти с Рика, были одеты в двубортные костюмы.

– Ты, наверное, Рик? – спросил тот в зеленой куртке. – Меня зовут Моррис.

– Вы… – начал Рик.

– Ты знаешь, кто мы, Рик, – он выставил холеный мизинец. – Давай-ка, надевай второй ботинок, можешь не торопиться. – Он взглянул на девушку. – Пардон, мисс, нам не хотелось вас скомпрометировать.

Она застыла.

– А где Джейсон?

– Там, за дверью. Приведите сюда Джейсона, и тогда я вылезу из постели.

Моррис кивнул. Выпрыгнуть из окна я не смогу, подумал Рик, слишком высоко. Вошел вышибала и подобрал голубой халат.

– Пошли, милашка.

Ламойна отбросила простыни и величественно ждала, когда ей подадут халат. Мужчины стояли с равнодушными лицами, как будто ждали поезда. Моррис расстегнул куртку и открыл бумажник.

– Мисс, – сказал он черной красотке, – вот вам за беспокойство. – Он вручил новую стодолларовую купюру, потом вытащил еще одну для вышибалы. – Ты молоток.

Рик встал. Двое мужчин подошли к нему и надели наручники. Моррис махнул рукой в сторону двери.

– А теперь пошли. Вроде как теплая компания, так?

– Так, – прошептал Рик скорбным голосом.

Это не полицейские. Они ничего не записывают, у них нет рации. Его молча провели вниз по ступенькам и усадили на заднее сиденье перекрашенного зеленого такси. Те двое сели по бокам, Моррис был за рулем. На пассажирском сиденье лежали два больших ящика для плотницких инструментов.

– Эй, – сказал Рик, – скажите, в чем дело.

– Поговорим, когда приедем, – ответил Моррис. – Расслабься, все будет в порядке. Правда, ничего серьезного.

– Ты работаешь на Тони?

– Да, можно так сказать. – Моррис свернул на Вторую авеню. Пошел дождь. Моррис посмотрел на Рика в зеркало заднего обзора. – А этих парней зовут Томми, он слева от тебя, и Джонс.


Десять минут спустя они подъехали к старому заброшенному зданию, расположенному в центре города близ Десятой авеню. Дождь барабанил по ветровому стеклу. От наручников запястья Рика болели. Мокрый пес рылся носом в мусоре, наваленном у кирпичной стены.

– В нем есть что-то от гончей, – сказал Моррис. – Это можно определить по тому, как выгнута спина.

– Просто голодный, – откликнулся Джонс.

– Не думаю. – Моррис открыл дверь и свистнул. Уши собаки поднялись, и она взглянула в их сторону. Моррис опять свистнул, но собака затрусила прочь. – Томми, возьми другой ящик, пожалуйста.

Они вышли под дождь. Джонс обхватил Рика рукой. Томми нес один ящик, Моррис другой. Ящики были тяжелыми.

Моррис открыл дверь, ржавую у основания. Наверное, тут мочились мужчины. Но замок новый и дорогой, заметил Рик. Они тяжело поднялись на один пролет цементной лестницы и прошли в светлое помещение с разбитыми местами окнами под самый потолок. Оно было размером с баскетбольную площадку со сгнившим деревянным полом. Рик смог разглядеть, что помещение использовалось для разных целей. В полу дыра на дыре от стоявших когда-то станков. Повсюду безумный узор из пятен, оставленных краскопультом, трафаретных надписей, пролитого масла и пятен неопределенного происхождения. Дух неудачи и отсутствие интереса. На подоконниках – дерьмо летучих мышей. Комната, о которой никто не помнит, которая никому не нужна. В мрачном темном углу мягкой кучей полиуретановой пены лежал сгнивший матрас. Рядом с ним валялись бутылки и груда ветхой одежды. В углу – рабочий стол, три стула и несколько ламп на прищепках.

– О'кей, – сказал Моррис, – садись на стол.

– Как на приеме у врача, – добавил Томми.

Моррис расстегнул молнию своей шелковой бейсбольной куртки, снял ее и повесил на спинку стула. Его пухлое тело было обтянуто зеленой спортивной рубашкой.

– А теперь я задам тебе кое-какие вопросы. Ведь ты не против, Рик, так?

Рик кивнул, неуклюже сидя со скованными наручниками руками. Томми что-то искал в ящике с инструментами.

– Где она? – спросил Моррис. – Эта самая Кристина Уэллес. – Он улыбнулся. – Мне бы хотелось с ней встретиться. Немало о ней наслышан.

– Да, она в своем роде замечательная, – согласился Рик, наблюдая, как Томми вытаскивает длинный промышленный электрокабель.

– Итак… – Моррис встал. – Не будешь ли ты так любезен сказать, где она.

– Я не знаю.

Моррис покрутил кольцо на своем пальце – обручальное, отметил Рик.

– Признаюсь, что я искал ее, – продолжил Рик. – Думаю, что она живет где-то по соседству с Гринвич-Виллидж, кажется, я напал на след.

Моррис стянул с запястья золотые часы и положил их в карман брюк.

– Напал на след, думаешь?

– Да.

– На горячий след?

– Похоже, что да.

– Хорошо. – Моррис указал на ящик с инструментами. – Томми, дай-ка мне сверло в четверть дюйма.

– Постой, постой, – быстро сказал Рик.

Они прижали его к столу, и Моррис включил дрель.

– Обождите, обождите! – Он попытался сопротивляться, но Томми спокойно наставил ствол тридцать восьмого калибра ему в глаз, и Рик застыл. – О'кей, о'кей.

Моррис выключил дрель. Она перестала выть.

– О'кей что?

Рик учащенно дышал, его шея вспотела.

– Ладно, хорошо, давай поговорим. Моррис уставился на Рика.

– Ты уверен? – Да.

– Все нормально? – Да.

– Я могу снова надеть часы?

– Почему бы и нет.

Они все еще прижимали его к столу.

– Видишь ли, я обычно часы снимаю.

– Нет, нет, – сказал Рик, наконец-то понимая. – Можешь надеть их обратно.

– Хорошо, – сказал Моррис, – сейчас надену.

Дрель внезапно заработала, и Рик почувствовал, как сверло вошло в левую ногу. Оно пронзило ступню насквозь, он завопил, сверло застряло в подметке ботинка, и Моррис его выдернул.

– Черт! Черт! О'кей! О'кей!

Они отпустили его, он сжался в комок, обхватив раненую ногу руками в наручниках. Из дырки в ботинке сочилась кровь. Рик зажал пальцами дыру. Пол, подумал он, ты мне нужен.

Моррис стоял, наставив на него дрель.

– У нас серьезные намерения, Рик. – Он передал дрель Томми, вытащил из кармана часы и надел их на запястье. – Мы собираемся кое-чего добиться.

– Да, да, – простонал Рик, сжимая свою ногу. – О'кей, я все понял. На самом деле.

Моррис достал лист бумаги из нагрудного кармана. Ноге Рика было тесно в ботинке. Уже опухает. Было больно шевелить пальцами. Ощущение раздробленной кости, смещенных осколков. Ничего, все будет в порядке, сказал он себе. Они просто хотят меня напугать.

– Я тут записал все наши вопросы, – начал Моррис. – Дай нам на них ответы, и мы все покинем это место как можно скорей. – Он выложил на стол диктофон. – Прежде всего, расскажи, что ты знаешь об изобретенных Кристиной методах шифровки, которые вы использовали.

– Хорошо, – Рик попытался успокоить дыхание. – Мы имели дело с фурами, которые…

Моррис нахмурился, снял часы и взял у Томми дрель.

– Черт, подожди, подожди.

Сверло вошло в сустав с внешней стороны лодыжки и вышло с внутренней. Рана была ужасной.

– О боже, не надо! – вскричал Рик, хватаясь за стол и закрывая глаза. – О, черт, черт!

Он попытался сесть. Они ударили его, он начал яростно брыкаться и даже укусил Джонса за ладонь. Потом Томми схватил парня обеими руками за горло, и Рик обмяк.

Дрель снова вонзилась в лодыжку.

– Черт! Черт! – Он дернулся в агонии, невнятно завывая.

– Теперь ты готов? – заорал Моррис.

– Да, да! Готов!

Моррис вытащил сверло. Кровь забрызгала штаны и рубашку Рика, руки и лицо Морриса.

Рик неподвижно лежал на столе, все еще не веря в происходящее, но сознавая, что все это реальность. Руки его дрожали, он пытался дышать носом, чтобы успокоиться. Он сел. Ботинок наполнился кровью. Его спина взмокла от пота, он ощущал запах своей мочи. Спереди по брюкам расплывалось теплое пятно.

– Все в порядке, переведи дыхание, – Моррис передал Томми сверло и обтерся. – Переведи дыхание и скажи нам все, Рик.

Все что угодно, кроме того, где она. Все что угодно, кроме этого. Я обещаю тебе, Кристина, пусть меня убивают, но я ничего не скажу.

– Нам нужно было отвезти фуры в город, – начал он, сжимая лодыжку изо всех сил, – нужно было отвезти фуры в город… И проблемы с этим. – Боже, как же больно! – Мы знали, что за нами следили полицейские и все телефоны прослушивались. Кроме того, наверное, прослушивались платные телефоны, расположенные рядом с нашей диспетчерской. Словом, мы не могли доверяться телефонам… Кроме того, Тони запретил пользоваться мобильными телефонами, которые шифруют звонки, понятно? Он им не доверял. Я объяснил проблему Кристине, она сказала, что может разработать систему. – Рик нес какую-то околесицу. – Тони эта идея понравилась, и он сказал, что о ней никому ни слова. Он даже сам не хотел знать систему, чтобы не выдать ее при определенной ситуации, о'кей? Что-то вроде этого. – Рик прижимал рукой рану на ноге. – Итак, система – мы ее разработали – была такая. Скажем, мы имели дело с Френки, одним из скупщиков краденого, который работал на Тони…

– Нам пришлось заняться Френки после ареста Кристины.

– И что? – спросил Рик испуганно.

– Потому что мы думали, что это сделал он, – сказал Моррис.

– Что?

– Ты не понимаешь, о чем мы говорим? – спросил Моррис.

– Нет. – Его ногу пронзала боль. – О чем? О чем?

Моррис оправил спереди свою зеленую рубаху.

– Чтобы выяснить, что это был не он, у нас ушло немало времени.

– Выяснить что?

– Как будто ты не знаешь – что или кто.

– Кто?

– Может, ты, а может, Кристина.

– Что? Нет! Быть не может!

Моррис тронул циферблат часов.

– Хорошо, продолжай.

– Отгрузки были ежемесячными – на больший риск мы пойти не могли, старались быть очень осторожными. Кристина и скупщик знали, куда прибывает товар. У нас был пронумерованный список мест отгрузки. Склады и погрузочные доки – вне подозрений. Как правило, мы использовали обычную тридцатифутовую фуру, а не пятидесятифутовую, чтобы не иметь проблем с въездом в город. – Он замолчал. Чего они еще хотят? Рик вытащил шнурок из целого ботинка и плотно обвязал лодыжку выше раны, чтобы остановить кровь.

– Правильно делаешь, – сказал Моррис. – Только не затягивай его слишком сильно.

– Нам было нужно, чтобы и Кристина и скупщик знали место отгрузки. А также то, что Кристина называла генератором произвольных чисел. Это математический термин, можешь проверить. Число, обозначавшее место отгрузки. Для каждого места – свое число. Это было общедоступное место. И если за тобой наблюдали, то видели, что ты гуляешь и глазеешь на то, что видно каждому. – Он немножко успокоился. – Дьявол, дайте хоть попить.

– Томми, принеси ему попить. У нас там, в машине, запасы.

– Хорошо.

– Может, ты отложишь эту штуку? – Рик указал на дрель.

– Продолжай говорить, Рик. Нам нужно знать больше.

Рик кивнул, демонстрируя понимание.

– Предполагалось, что место встречи Кристины и скупщика будет достаточно просторным, чтобы они не слишком друг к другу приближались. Тони сказал, что не следует каждый раз появляться в одном и том же месте. Так что Кристина выбирала разные публичные места в городе, в Манхэттене, для обозначения которых мы генерировали произвольные числа. – Он посмотрел на троицу. Говори и не останавливайся, скотина, но о Кристи – ни слова. – Мы заранее договаривались, в какой день они оба пойдут искать место, соответствующее определенному числу. В один и тот же день, в одно и то же время.

– Продолжай.

– Я продолжаю, черт побери, продолжаю. – Рик попытался пошевелить ногой. Невозможно. Кровь все еще шла, но не сильно. Томми вернулся и дал ему бутылку чая со льдом. Что еще можно рассказать? – Уже прошло несколько лет, понимаешь? Дальше, я уже говорил, Тони требует от Кристины, чтобы она нашла способ не переговариваться со скупщиком. Она такой способ придумала.

– Но как вы узнавали время встречи? – спросил Моррис. – Ведь эта проблема возникала каждый месяц.

– Кристина использовала алгоритм для решения вопроса. Время и день мы получали, исходя из генерированных чисел. Прежнее число обозначало час, предположим, три, а новое – день, например, четыре, значит, встреча назначена на три часа на четвертый день следующего месяца.

– А как насчет ноля? – Моррис взглянул на свой список. – Как вы эту проблему решали?

– Ноль означал десять. Кроме того, Кристина установила, что числа от семи до девяти – время до полудня, ноль – десять часов утра, а числа от одного до шести – после полудня. Таким образом, она всегда оказывалась в гуще людей. Встреча всегда происходила в первые десять дней месяца, вот так.

– А как насчет времени и числа отгрузки? Вы ведь не могли произвольно назначать время, с трафиком и парковкой и прочими возможными задержками. К тому же эти хреновы парады, или еще что-нибудь. Впрочем, вы могли назначать время, делая поправку на задержки из-за трафика, – подсказал Моррис.

– Конечно, – согласился Рик, – но были, помню, и потруднее задачки. Скажем, если число, обозначавшее место отгрузки, выпадало подряд дважды, то есть фуру ожидали бы в одном и том же месте, в одно и то же время, в один и тот же день два месяца подряд – это было бы рискованно. Так она придумала кое-что, но что именно – я уже не помню.

Моррис сверился со своим списком.

– А как насчет тех мест, где вы получали числа?

– Я помню несколько, – сказал Рик, чувствуя, что теряет силы. Боли в ступне и лодыжке слились в одну. – На Пенн-стейшен, на табло расписания, на большом биржевом табло на Таймс-сквер, на цифровом термометре на Галс-энд-Вестерн-билдинг, кажется, последняя цифра, поскольку она…

Моррис снял часы.

– Эй! – завопил Рик. – Я вам все сказал!

– Ты не сказал, где находится Кристина.

– Я сказал вам: я сам ее ищу. Я уже почти…

– Дрель.

Он боролся изо всех сил, пытаясь ударить их головой, брыкаясь ногами. Но наручники… Томми заломил ему руки за голову, Джонс сел на ноги. Моррис прикоснулся сверлом к грудной клетке Рика. Он почувствовал, как сверло крошит кость, заставляя всю грудь вибрировать.

– Рик, – прошипел Моррис ему в ухо. – Давай, будь молодцом, скажи нам, где она, парень.

Рик попробовал вдохнуть.

– Я не знаю! – прокричал он жалобно. – Я – подожди, я – о… – Внезапно его охватила ненависть. – Вы, ублюдки, пошли вы все к чертовой матери.

Моррис кивнул Томми и Джонсу.

– Давай, челюсть.

Его голову пригнули к старому деревянному столу. Он ударил одного из них в грудь, забыв о раненой ноге, набрасываясь в слепой ненависти. Его схватили за волосы и били изо всех сил головой об стол. На мгновение он потерял сознание. И в этот момент сверло пронзило его небритую щеку, раскрошив один из верхних зубов. Боль пронзила глаз, ухо и шею. Перед ним замелькали белые раскаленные огни. Он держал рот открытым, прижимая язык к небу, стараясь избежать сверла, которое вращалось во рту, смешивая кровь с осколками зубов и мясом, прохаживаясь взад и вперед по разрушенным корням зуба. Голова его трещала от боли. Возможно, он кричал.

Рик обессилел, глаза закрыты, рот наполнен кровью. Моррис вытащил сверло, но не аккуратно, а протащив его по нижним зубам, и боль вновь вонзилась в глазную впадину, прошла по ушному каналу и достигла носа. Он почувствовал, как прохладный воздух холодит рот через дыру в щеке. Горло было забито липкой и теплой кровью. Рик осторожно закрыл и открыл рот, пробуя языком осколки зубов на деснах.

– Вот это, я должен признаться, было ошибкой.

– Почему? – спросил Джонс.

– Если хотят, чтобы парень говорил, рот ему не сверлят.

– Пожалуй, ты прав.

Моррис нагнулся к Рику и зашептал. Его дыхание отдавало железом, как бывает после употребления лекарств.

– Ты рыщешь по всей Гринвич-Виллидж, Рик. Выслеживаешь, заходишь в магазины и говоришь с людьми. Я прав? Ты думаешь, мы этого не знаем?

– Эй, по-жди, подожди. – Он тяжко задышал. – Она, возможно, где-то там, может быть, где угодно… Я не знаю…

Моррис его не слушал.

– Томми, ты прихватил ящик со льдом, как я тебя просил?

– В багажнике.

– Пойди принеси его.

– Хорошо.

– И прихвати фотоаппарат.

– Обязательно.

– Эй, Рик, – сказал Моррис. – Она этого не стоит, понимаешь? Я тебе вот что хочу сказать – эй! – мы разумные люди. Давай так – ты все нам рассказываешь, мы тебя отвозим в больницу, где тебя залатают. Ведь из тебя кровь хлещет, сам видишь. И дела твои довольно хреновые. Скажи нам все сейчас, и мы тебя доставим в отделение «Скорой помощи».

Рик издал нечленораздельный звук.

– Ведь это же так просто, займет не больше пяти минут.

Штаны Рика намокли, голова горела. Руки были холодными, ему хотелось спать. Может, и правда отвезут в отделение «Скорой». Не мог же он умереть здесь, еще не пришло его время. Моррис включил дрель. Рик закрыл глаза.

– «Джим-Джек», – сказал он. Его рот содрогался в агонии. – Блик-ер.

– Дальше.

– Работает там.

– По каким дням?

Рик этого не знал, но они бы ему не поверили.

– С понедельника по субботу.

– Вечером? Днем?

– Да, да.

– Это в самом центре, можем взять ее в любое время, – сказал Томми.

– Хорошо. – Моррис опять повернулся к Рику. Взглянул на дрель и включил ее. – Где она живет?

– Я – я не… знаю. – Он не хотел этого говорить. Он испытывал раскаяние. Закрыл глаза, задыхаясь.

– Вот оно, начинается, – выдохнул Моррис. – Я видел подобное.

– Я люблю ее… Люблю эту девушку! – Дрель взвыла возле его уха, и он заплакал, содрогаясь в конвульсиях. Ничтожный, слабый и искалеченный. Боящийся умереть. – Я любил… – Он постыдно всхлипнул и закрыл глаза руками в наручниках.

– Нет, нет, Рик, – объяснял Моррис. – Только не это, не сейчас. Ты не должен сл