Book: Сезон охоты на людей



Сезон охоты на людей

Стивен Хантер

Сезон охоты на людей

Купить книгу "Сезон охоты на людей" Хантер Стивен

Коль спросит кто: почему вы тут пали? -

Ответь: потому что отцы наши лгали.

Редьярд Киплинг. От имени его сына Джона, погибшего в сражении на Сомме в возрасте шестнадцати лет.

Посвящается Джону Берну, капралу 1-го корпуса морской пехоты США, погибшему в бою в Южном Вьетнаме в 1967 г.

Пролог

Мы видим перед собой опытного снайпера. С неподвижностью, которая кажется противоестественной, он лежит на твердых камнях. Разреженный воздух все еще не прогрелся; человек тоже совершенно неподвижен.

С минуты на минуту взойдет солнце и изгонит с гор ночной холод. В его лучах взору предстанет поистине сказочная красота. Высоченные пики, окутанные вечными снегами; вековечное непорочно чистое небо, которое ближе к полудню обретет цвет ясного бледно-голубого алмаза; далекие луга такого ярко-зеленого цвета, какой редко встретишь в природе; извилистые ручьи, сбегающие между соснами, густым ковром покрывающими горные склоны.

Ничего этого снайпер не замечает. Если вы укажете ему на окружающие красоты, он просто не поймет вас. Красота природы, или женщины, или даже винтовки не входит в число понятных ему концепций, особенно учитывая то, что ему приходилось делать и где довелось побывать. Он просто не замечает ничего этого; его разум неспособен мыслить подобным образом.

Вместо этого он видит пустоту. Он пребывает в состоянии, сходном с анабиозом. Сейчас ни одна идея не имеет для него никакого значения. Его сознание почти совсем пусто, словно он находится в трансе.

У него, как и у многих других прославленных стрелков, короткая шея; в голубых глазах, наделенных чуть ли не сверхъестественной двукратной дальнозоркостью, не отражается никакой умственной деятельности, они неподвижны, как у манекена. Даже пульс у него почти неощутим. Он обладает многими странностями, которые у обычного человека покажутся чуть ли не уродствами, но для стрелка являются несомненными достоинствами. Ему уже перевалило за пятьдесят, но хорошо развитые мышцы предплечья у него налиты силой и, как в молодости, способны к молниеносно быстрому сокращению. Кисти рук крупные и сильные. Его выносливость, скорость реакции и нечувствительность к боли выходят далеко за рамки. Он силен, ловок и энергичен, как спортсмен мирового класса. Он наделен практическим и творческим умом, а также волей, целеустремленной, как луч лазера.

Однако все эти качества не могут описать его в полной мере, так же как нельзя подобным образом охарактеризовать Уильямса или Ди Маджио[1]. Он просто обладает особой одаренностью, каким-то свойством, сходным с аутизмом, которое позволяет в любых условиях сохранять полный контроль над телом и разумом, рукой и глазом, придает ему бесконечную выдержку. Это жестокое дарование становится главным условием успеха в его непостижимом для большинства людей искусстве, являет собой самую суть его личности и позволяет ему вести жизнь, которую мало кто способен даже вообразить себе.

И сейчас для него не существует ничего. Ни прошлого, ни будущего, ни боли в теле, всю долгую ночь неподвижно пролежавшем на холодных камнях, ни возбуждения в ожидании событий, которыми, возможно, окажется богат наступающий день. Ни предчувствий, ни сожалений. Ничего.

Перед ним на мешочке, туго набитом песком, лежит наискось орудие его ремесла. Он владеет им не хуже, чем любой частью своего тела; он бесконечно много упражнялся с ним, готовясь к тем тридцати секундам, которые непременно наступят сегодня, или завтра, или послезавтра.

Это «Ремингтон-700» с прецизионно обработанным стекловолоконным ложем и десятикратным оптическим прицелом «Льюпольд». Винтовка была доработана умелым оружейным мастером, чтобы можно было полностью, до десятых долей процента, использовать весь потенциал оружия: механизм выверен и подогнан, в приклад вставлен металлический блок, тяжесть которого придает винтовке идеальный баланс; полусвободный затвор, вместо стандартного ствола поставлен кригеровский, подвергнутый криогенной обработке. Жавелевский спусковой крючок настроен на усилие в полтора килограмма и сдвигается с места, издавая чуть слышный короткий скрип, напоминающий звук сломанной стеклянной палочки.

Снайпер несколько недель экспериментировал со своей винтовкой, добиваясь полной гармонии, которая гарантировала максимальный результат от использования оружия. Он нашел наилучшее соотношение между весом пули и ее расположением в гильзе, определил самый подходящий порох и собственноручно набил им патроны. Ничто не было оставлено на волю случая: гильзы были тщательно запрессованы; дно вокруг капсюлей отшлифовано, чтобы не осталось даже мельчайшего заусенца; глубина посадки капсюлей тщательно выверена; капсюли, на которых можно было разглядеть хоть крошечную царапинку или вмятину, безжалостно отбраковывались. На стволе укреплен новейший пламегаситель – баллистическая оптимизирующая система «Браунинг», – являющийся дополнительной направляющей насадкой, продолжающей нарезку; его можно настроить тончайшим образом, чтобы добиться наилучших вибрационных характеристик, так сильно влияющих на точность выстрела.

А сами патроны не военного, а гражданского образца – 7-миллиметровый «ремингтон-магнум». Не так давно они были гвоздем сезона у охотников всего мира, поскольку могли с поразительно большого расстояния уложить наповал горного барана или оленя. Хотя есть типы патронов, превосходящие этот по ударной силе, но зато он обеспечивает точную траекторию полета пули, сохраняющей в разреженном воздухе высокую скорость и поражающей цель с силой почти в девятьсот килограммов на расстоянии свыше пятисот метров.

Но обо всех этих данных снайпер не думает; вернее, больше не думает. В свое время он ознакомился с ними, а теперь выкинул из головы. Цель его бесконечных баллистических экспериментов была очень проста: довести винтовку и боеприпасы до такой степени совершенства, чтобы можно было больше не думать ни о том, ни о другом. Это едва ли не главный принцип большой стрельбы – подготовить все наилучшим образом, а потом забыть обо всем, кроме дела.

Когда раздаются звуки, это не потрясает и не удивляет снайпера. Он все время знал, что рано или поздно услышит их. Они не порождают в нем ни сомнений, ни сожалений, ни каких-то других чувств. Их значение просто и очевидно: пришло время работать.

Это звонкий девичий смех, полный веселого возбуждения. Отдаваясь от каменных стен ущелья, будоража разреженный воздух, он с расстояния около тысячи метров долетает из полумрака, укрывающего низину, до этого небольшого плато среди скалистых гор.

Снайпер сгибает и разгибает пальцы, восстанавливая их чувствительность. Его внимание сосредоточивается на горловине ущелья. Плавным движением, отработанным до автоматизма благодаря сотням тысяч выстрелов, произведенных на тренировках и во время выполнения многочисленных заданий, он подтягивает к себе винтовку. Приклад словно сам собой прижимается к щеке. Одна рука изгибается в запястье; предплечье другой принимает на себя тяжесть немного приподнявшегося торса, так что тело образует нечто наподобие моста над камнями. Опорой для руки служит плотно набитый песком мешок. Снайпер принимает единственно верное положение; его щека прикасается к прикладу именно в том месте, которое позволяет с идеальной точностью воспользоваться оптическим прицелом, и изображение, возникшее в кружке перед его глазом, оказывается ярким, как на экране кинотеатра. Adductor magnus, мощная мышца, проходящая в глубине его бедра, слегка напрягается, и правая нога чуть заметно отодвигается в сторону.

Высоко над ним по синему утреннему небу скользит ястреб, оседлавший восходящий поток воздуха.

В ручье плещется форель.

Медведь пробирается сквозь заросли, высматривая, чем бы полакомиться.

Олень высоким прыжком перелетает через густой кустарник.

Снайпер ни на что не обращает внимания. Ему нет до этого никакого дела.

* * *

– Мама! – кричит восьмилетняя Ники Суэггер. – Ну давай!

Ники ездит верхом лучше своих родителей; она, можно сказать, выросла верхом на лошади, поскольку ее отец, бывший сержант морской пехоты, выйдя в отставку, решил вернуться к своим сельским корням и занялся разведением лошадей на полузаброшенном ранчо в Аризоне. Там и родилась Ники.

Мать Ники, красивая женщина по имени Джулия Фенн Суэггер, едет следом. У Джулии нет того природного изящества, которым обладает ее дочь, но она выросла в Аризоне, где нельзя и представить себе жизни без лошади, и ездила верхом с детских лет. Ее муж, выросший на ферме в Арканзасе, в детстве тоже много ездил верхом, затем у него был перерыв в несколько десятилетий, после которого он возвратился к животным и так полюбил их за цельность натуры и преданность, что смог сделаться настоящим наездником. Верховая езда – это один из его талантов.

– Ладно, ладно, – отзывается мать, – только будь поосторожней, милая.

Она отлично знает, что осторожность – это последнее, о чем будет думать Ники. Эта маленькая героиня готова рискнуть всем, чтобы добиться всего, и, по-видимому, полностью лишена чувства страха. Она похожа на индейцев древности, а также на своего отца, который был когда-то настоящим героем войны.

Женщина оборачивается.

– Ну что? – негромко кричит она, копируя интонации своей дочери. – Ты ведь хотел увидеть, как восходящее солнце освещает долину?

– Угу, – доносится ответ третьего всадника, все еще остающегося невидимым.

Ники вырывается из тени на яркий солнечный свет. Ее лошадь, четырехлетний чистокровный мерин по кличке Калипсо, – настоящая бестия, но Ники без труда справляется с ним. Как ни странно, она ездит по-английски, так как ее мать мечтает, что в будущем девочка поступит в колледж на востоке, где этот навык, говорящий об искушенности в конном спорте, даст ей гораздо больше преимуществ, чем примитивное умение держаться в седле как ковбой. А отцу английское седло не нравится: оно не защищает девочку от ударов о каменные мышцы лошади, и, бывая на конских выставках, он думает, что мешковатые джодпуры[2] и коротенькая вельветиновая курточка с пеной кружев вокруг ворота ну просто очень смешны.

Калипсо гремит копытами по каменистой тропинке; сразу видно, что животное столь же умно, сколь и бесстрашно. Смотреть, как маленькая девочка легко справляется с огромной лошадью, одна из самых больших радостей, которые имеются в жизни ее отца: никогда она не бывает такой живой, счастливой и уверенной в себе, как на спине своего любимца. И сейчас, когда лошадь наконец-то вырывается на плато, голос Ники дрожит от радости. Перед ними самый красивый вид, какой только есть на маршруте конной прогулки, и девочка стремительно несется вперед. Может показаться, что она не справляется с лошадью, но на самом деле она полностью контролирует скакуна.

– Дорогая, – кричит Джулия, глядя, как ее дочь весело несется навстречу опасности, – осторожнее!

Ребенок. Женщина. Мужчина.

Ребенок едет впереди как лучший из троих наездников, смелый и энергичный. Вот девочка появляется из полумрака ущелья, пускает лошадь вскачь, и животное, громко стуча копытами, несется по траве к краю пропасти, останавливается на месте, резко поворачивается и бьет копытом от нетерпения. Девочка крепко держит поводья и смеется во все горло.

Женщина едет следом. Она не столь одаренная наездница, но все же легко и свободно сидит в седле идущей крупной неровной рысью лошади. Снайпер отчетливо видит ее соломенные волосы, смуглое от солнца лицо, играющие под джинсами и рабочей рубахой крепкие мускулы. Под нею крупная гнедая лошадь, надежная рабочая ковбойская лошадь, которая кажется куда менее ухоженной, чем лошадь ее дочери.

И наконец появляется мужчина.

Это поджарый человек с настороженным взглядом; к его седлу приторочен чехол, из которого выглядывает приклад карабина. Он производит впечатление опасного субъекта, прошедшего специальную подготовку, человека, неподвластного панике, способного реагировать без промедления и стрелять без промаха, и таков он и есть на самом деле. Опытный наездник представляет единое целое со своим конем, бессознательно управляя им одними движениями бедер. Он сидит в седле расслабившись, но все равно ни на мгновение не теряет бдительности.

Он не может увидеть снайпера. Снайпер находится слишком далеко, его позиция тщательно закамуфлирована, он выбрал такое положение, что в этот час лучи восходящего солнца светят прямо в лицо его жертве и та не в состоянии увидеть что-либо, кроме радужных разводов в ослепленных глазах.

Перекрестье прицела наплывает на фигуру мужчины и больше не отрывается от него, хотя тот галопом мчится вперед; прицел плавно покачивается, подчиняясь тому же ритму, в котором перемещаются, покачиваясь вверх и вниз, животное и всадник. Палец стрелка ласково прикасается к спусковому крючку, ощущает его послушную податливость, но не нажимает на него до конца.

Движущаяся цель, перемещающаяся по горизонтали слева направо, но при этом еще и раскачивающаяся в вертикальной плоскости. Дистанция 753 метра. Это, бесспорно, невозможный выстрел, хотя многие в подобных обстоятельствах решились бы на него. Но опыт рекомендует снайперу выждать: впереди ждет лучший, более надежный выстрел. А когда имеешь дело с таким человеком, как Суэггер, выстрел может быть только единственным.

Мужчина нагоняет женщину; эти двое о чем-то болтают между собой, и слова мужчины заставляют женщину улыбнуться. Белая вспышка зубов. Крохотная часть, еще сохранившаяся в снайпере от человека, испытывает мгновенный приступ боли при виде красоты и свободной непринужденности женщины. Ему приходилось иметь дело со множеством проституток во всем мире, среди них были очень и очень дорогие, но такой вот момент близости относится к той сфере жизни, которая совершенно ему незнакома. Ну и отлично. Он сам выбрал себе работу, которая вынуждает его жить, не соприкасаясь с остальным человечеством.

Господи боже ты мой!

Он ругательски ругает себя. Именно так и срываются выстрелы: отвлекся хотя бы на миг – поставил под угрозу исход всей операции. Он на мгновение закрывает глаза, погружается в темноту, освобождает сознание от ненужных мыслей, снова открывает веки и вглядывается в лежащую перед ним местность.

Мужчина и женщина подъезжают к краю. Расстояние 721 метр. Перед ними долина; солнце, поднимаясь все выше, заливает ее своим светом. Но для снайпера все это имеет лишь тактическое значение: его цель наконец-то остановилась. В прицеле он видит групповой портрет семьи: мужчина, женщина и ребенок. Их головы находятся практически на одном уровне, так как лошадь ребенка намного выше, чем лошади родителей. Они о чем-то болтают, девочка смеется, указывает пальцем на птицу или на какое-то другое живое существо. Женщина смотрит вдаль. Мужчина, оставаясь настороженным, все же расслабляется на какое-то мгновение.

Перекрестье прицела делит широкую грудь на четыре части.

Опытный снайпер задерживает дыхание, приводит себя в состояние абсолютного спокойствия, но при этом ничего не желает. Он никогда ничего не решает, ни к чему не стремится. Это просто случается.

Винтовка коротко отдает, и, когда через бесконечно малую долю секунды она возвращается в прежнее положение, он видит, как грудная клетка высокого мужчины взрывается от удара 7-миллиметровой пули «ремингтон-магнум».



Часть 1

Парадная палуба

Вашингтон, округ Колумбия, апрель-май 1971 г.

Глава 1

Эта весна выдалась необыкновенно жаркой, и Вашингтон изнывал под палящими лучами солнца. Трава рано побурела и поблекла, на улицах то и дело возникали пробки, горожане были неприветливы и грубы; даже мраморные памятники и белые правительственные здания производили жалкое впечатление. Весь город охватило оцепенение, как будто он оказался во власти какого-то заклятия. Ни один человек, относившийся к официальным кругам Вашингтона, больше не ходил ни на какие вечеринки. Наступило время озлобленности и взаимных обвинений.

И еще это было время осады. Город фактически подвергся атаке. Процесс, которому президент придумал название «вьетнамизация», шел недостаточно быстро с точки зрения демонстрантов, выступающих за немедленное окончание войны. Они целыми армиями оккупировали городские парки и окраинные улицы, то намертво блокируя их, то позволяя в какой-то степени сохранять обычный образ жизни, причем делали все это практически беспрепятственно, исходя из своих собственных соображений. Уже в этом месяце движение «Ветераны Вьетнама за мир» взяло штурмом ступени Капитолия, засыпав их ядовитым дождем боевых медалей. Большое количество акций было запланировано на начало мая, когда майское собрание Народной коалиции за мир и справедливость поклялось снова закрыть город, на сей раз на целую неделю.

Во всем городе оставалось только одно место, покрытое по-настоящему зеленой травой. Кое-кто, взглянув на него, мог бы счесть зелень последним уцелевшим символом американской чести, единственным оставшимся упованием. А другие ответили бы, что зелень эта искусственная, как и бесчисленное множество других вещей в Америке, что она существует лишь благодаря усилиям огромного количества эксплуатируемой рабочей силы, лишенной возможности выбора делать или не делать что-либо. Именно это мы и хотим изменить, добавили бы они.

Зеленая трава покрывала плац, или, если воспользоваться местным жаргоном (который в своем тщеславии сводил весь мир к простому продолжению или метафорическому воспроизведению военного корабля), «парадную палубу» при казармах морской пехоты, расположенных на пересечении Восьмой и Первой Северо-западных улиц. Молодые солдаты ухаживали за этой травой с усердием, которому мог бы позавидовать любой садовник, надзирающий за растительностью вокруг стен кафедрального собора, поскольку, по крайней мере для иезуитских мозгов морских пехотинцев США, это было поистине священное место.

Казармы, построенные в 1801 году, были старейшим сооружением Соединенных Штатов, постоянно использовавшимся в военных целях. Их не осмелились сжечь даже британцы, спалившие дотла весь город в 1814 году. За плацем с одной стороны располагались дома офицеров, затем здания для трех рот («Альфа», «Браво» и «Отель» – так называлась штабная рота), и возле дальней стороны четырехугольника находился дом коменданта, сохранявшийся в первозданном виде, чтобы дать представление, как в старину теоретически представляли себе службу в Корпусе и вообще служение стране.

Древние кирпичи были темно-красными, а архитектурный стиль, бесспорно, восходил к тем временам, когда главным достоинством зданий считали прочность. Сооружение, задуманное в более грубую и жестокую эпоху как форт, теперь украшали старые деревья; земляные тропки давным-давно были замощены аккуратной брусчаткой, и древняя крепость стала походить на университетский городок Лиги Плюща[3]. Над этим городком на конце высокой мачты дерзко реял на легком ветерке красно-бело-голубой флаг. Абсолютная серьезность всей этой обстановки живо пробуждала в душах ощущение близости страстного девятнадцатого столетия; она служила восхвалению гордой участи любого, кому посчастливилось оказаться на этом клочке земли, представлявшем собой почти независимое герцогство Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов, расположившееся всего лишь в трех километрах от Капитолия, где в настоящее время хрупкие связи демократии оказались напряженными до последнего предела.

Здесь под обжигающими лучами невероятно жаркого апрельского солнца молодые люди учились тому, чего требовала от них армейская жизнь, или же бездельничали – в зависимости от того, какую судьбу на данный момент выбрали для них командиры.

В тенистом уголке возле перекрестка Солдатской аллеи и Южной галереи курили, присев на корточки, семеро мужчин, вернее, юношей. Они были одеты в форму, называвшуюся «повседневной синей» и состоявшую из синих брюк, габардиновой сорочки чайно-коричневого цвета с короткими рукавами и открытым воротом и надвинутой низко на глаза белой пилотки – «колпака», как в Корпусе именовали головные уборы. Единственной особенностью в их облике, по которой более или менее наметанный глаз смог бы отличить этих парней от других морских пехотинцев, являлись полуботинки, не просто начищенные, а великолепно надраенные и ослепительно сверкавшие на солнце. Начищенная обувь была одним из фетишей, которым поклонялись в этой культуре. Сейчас у молодых морских пехотинцев был перерыв, и рядовой первого класса Кроу, находившийся в подразделении на роли клоуна, естественно, рассуждал о природе вещей.

– Ну посудите сами, – он строго поглядел на слушателей и затянулся «Мальборо», – как здорово это будет выглядеть в виде краткого резюме. Я сообщаю, что служил в элитной части. Прошел проверку для допуска к секретности. Нас обучали и готовили для особых заданий, и когда мы в жаркую и душную погоду наконец приступили к их выполнению, то люди вокруг меня падали один за другим. Но я, черт возьми, продолжал идти. Я был героем, черт возьми, настоящим героем. Разумеется, я не стану сообщать им, что речь идет о... парадах.

Наградой ему послужил взрыв хохота. Товарищи ценили парня за добродушный безвредный характер и чувство юмора. Его дядя являлся основным и самым удачливым сборщиком средств для одного конгрессмена, чем и объяснялось присутствие Кроу в роте "Б", занятой почти исключительно церемониальными похоронами. Военнослужащим этого подразделения почти не приходилось опасаться, что им придется с немалым риском для жизни исполнять тяжелые обязанности в местах, которые в официальных документах обозначались как Западная часть Тихоокеанского региона, а в среде молодых морских пехотинцев назывались Дурной Землей. Кроу не испытывал ни малейшего желания посетить Республику Южный Вьетнам.

Говоря по правде, во всем 2-м «гробовом» отделении лишь одному человеку из семи довелось послужить в Южном Вьетнаме. Это был его командир капрал Донни Фенн, двадцати двух лет от роду, родом из Ахо, штат Аризона. Донни, крупный и почти неправдоподобно красивый белокурый парень, имевший за спиной год колледжа, провел семь месяцев в другой роте "Б", 1/9 «Браво», приданной 3-му водно-десантному соединению на время действий 1-го корпуса в районе Анхоа. Он имел много ранений, из которых одно было тяжелым: пуля попала в легкое, и ему пришлось пролежать шесть месяцев в госпитале. У него была также награда, которую он называл не иначе как «э-э-э... брнзвзда» и при этом не смотрел в глаза собеседнику.

Но теперь Донни просто дослуживал. То есть ему оставалось служить меньше тринадцати месяцев, и это, по слухам, означало, что Корпус в своей бесконечной мудрости не станет отправлять его обратно на Дурную Землю. Дело было вовсе не в том, что Корпус вдруг решил проявить заботу о сохранности его молодой жизни. Нет, все объяснялось лишь тем, что срок службы в 'Наме составлял именно тринадцать календарных месяцев и отправка туда кого бы то ни было менее чем на тринадцать календарных месяцев нанесла бы непоправимый урон красоте отчетов, которой все клерки, думающие не мозгами, а задницами, придавали колоссальное значение. Так что с какой стороны ни взгляни, Донни благополучно миновал основной военный конфликт своего поколения.

– Ладно, хватит курить, – произнес он, взглянув на часы, стрелки которых как раз замерли на 11.00, что извещало об окончании перерыва, – Гасите чинарики. Бабы, курящие сигареты с фильтром, могут сунуть фильтры в карманы. Если увижу здесь хоть один окурок, то вы у меня будете заниматься физкультурой до самого утреннего осмотра.

Солдаты что-то негромко пробурчали, но повиновались. Они, конечно, знали, что на самом деле их командир не собирается выполнять свою угрозу. Как и все они, Донни не был кадровым военнослужащим. Как и они, он собирался вернуться к мирной жизни.

И потому, как любая другая группа равнодушных молодых людей, оказавшихся в составе столь безжалостного учреждения, как Корпус морской пехоты, они с чувством, нисколько не похожим на настоящий энтузиазм, вернулись к своим занятиям. В казармах «Восемь-один» шел очередной день, обычный день, когда солдаты, не находящиеся в суточном наряде или не стоящие в карауле на кладбище, занимаются на «парадной палубе». Подъем за тридцать минут до рассвета, с 6.00 час физической подготовки, в 7.00 утренний осмотр, в 8.00 завтрак, и с 9.30 начинаются длинные, иногда бесконечные часы тренировок, в ходе которых отрабатываются разнообразные приемы из ритуала воинских похорон или же действия при подавлении массовых волнений. На этом дневные обязанности обычно бывают исчерпаны: те, кто имел какие-либо наряды, заканчивают их выполнение, и парни оказываются предоставлены самим себе (женатым разрешается жить вместе с женами за пределами базы, а многие из неженатых с молчаливого согласия начальства снимают в складчину дешевые квартирки на Капитолийском холме). Они могут либо просто слоняться по улицам, либо играть на бильярде и пить слабенькое пиво в баре для военнослужащих, либо пойти в один из многочисленных кинотеатров вашингтонских торговых кварталов, либо даже попытать счастья с женщинами в барах Капитолийского холма.

Впрочем, счастья в этом деле, как правило, не бывало, что служило постоянным источником огорчений. А причина неудач заключалась не только в том, что о морских пехотинцах думали как об убийцах младенцев. Настоящей причиной были волосы. Во всем внешнем мире царила эпоха длинных волос. Мужчины носили длинные локоны, из-под которых не было видно ушей, и раздувались от самодовольства. Несчастные кувшиноголовые,[4] а также и все остальные военнослужащие парадных частей военного округа Вашингтон должны были, по мнению начальства, являть миру пример воинской дисциплины. Так что солдаты демонстрировали этому самому миру свои почти голые черепа – их обидно называли белыми плешами, – и лишь на самой макушке им разрешалось иметь немного волос не длиннее двух сантиметров. Уши у всех солдат торчали как антенны радаров. Из-за этого многие оказывались похожими на слоненка Худи-Дуди из мультфильма, и ни одна уважающая себя цыпочка-хиппи не снизошла бы до того, чтобы хотя бы плюнуть в их сторону, а поскольку цыпочками-хиппи были в то время все американские девушки, то солдатам из похоронной роты, по незабвенному выражению Кроу, везло как покойникам.

– Надеть перчатки, – скомандовал Донни, и его люди выпрямились, одновременно натянув на руки белые перчатки.

Донни начал с ними очередные долгие пятьдесят минут тренировки по переноске гроба. Как и полагалось носильщикам гробов, все они были дюжими парнями, и никто из них не имел права ошибаться. Все это могло казаться бессмысленным, однако некоторые, и в том числе Донни, понимали, что они занимаются действительно важным делом – стараются смягчить боль от потери близкого человека зрелищем до глупости сложного ритуала. Этот ритуал должен был за пышностью действа и точностью движений скрыть реальный факт – то, что юноша, лежащий в гробу, навсегда отправляется в землю на Арлингтонском национальном кладбище, причем намного раньше своего настоящего срока. И Донни, хотя и небольшой любитель задумываться о тонкостях жизненных перипетий, был уверен в том, что здесь ничего лучшего, пожалуй, не придумаешь.

А потому группа под его командованием вновь взялась за дело. Капрал негромко, но четко и твердо отдавал приказы, а солдаты передвигались точными, упругими, едва ли не балетными шагами. Двигаясь таким образом, они ловко снимали с катафалка покрытый флагом ящик, имитировавший гроб с телом парня, роль которого на тренировке выполняла простая стальная стойка, и, держа его идеально ровно, перекладывали на погребальные носилки и несли к могиле. Затем наступала очередь следующей части представления, во время которой немыслимо сложным образом осуществлялось складывание флага. Флаг взлетал с гроба, повинуясь четким движениям шести пар рук, и начинал складываться в треугольник. Первым начинал солдат, стоявший в ногах, и с каждым следующим движением флаг перегибался по четкой линии, а треугольник, переходя от человека к человеку, становился все толще и толще. Если процесс складывания флага происходил правильно, то вскоре в руках у капрала Фенна оказывался идеальный треугольник, украшенный с обеих сторон звездами, без единого признака красной полосы где бы то ни было. Это было нелегкое дело, и хорошей команде для того, чтобы в совершенстве овладеть этим искусством, требовалась не одна неделя, а ввести в команду нового солдата было, пожалуй, еще труднее.

Затем в действие впрямую вступал капрал Фенн. Он принимал из рук солдата усыпанный звездами треугольник, с идеальной точностью маршировал туда, где сидели мать, отец или кто-нибудь другой из членов семьи, и руками в белых перчатках подавал флаг. Этот момент всегда был самым трудным: порой человек, ошеломленный случившимся, неспособен был хоть как-то реагировать. Некоторые были совершенно подавлены и не замечали ничего происходящего вокруг. Некоторые держались неловко, кое-кто оказывался даже слегка ошарашен появлением такого красивого морского пехотинца, как Донни, с целой охапкой медалей, тяжело свисающих с форменного кителя, с наголо остриженной головой, с фуражкой, столь же белой, как и перчатки, с его непроницаемым достоинством, его безупречными театральными движениями, его внушающей благоговение внешностью кинозвезды. Обаяние Донни зачастую оказывалось сильнее печали, определяющей весь момент. Одна убитая горем мамаша даже сфотографировала приближавшегося к ней капрала «Инстаматиком», который держала в руках.

Однако сегодня капрал не был доволен тем уровнем мастерства, который демонстрировала его команда. Конечно, дело было в рядовом первого класса Кроу, отнюдь не лучшем человеке в отделении.

– Ну что ж, Кроу, – сказал он после того, как молодые солдаты с покрытыми обильным потом лицами замерли на месте, завершив ритуал, – я специально наблюдал за тобой. Ты сбился с ноги во время первого перехода и отстал на полтакта во время поворота налево от катафалка.

– А-а, – протянул Кроу, подыскивая самое подходящее замечание, которое напомнило бы о его героическом прошлом. – Мое проклятое колено. Это из-за той ерунды, которой мне пришлось столько пережить в Кесане.

Солдаты негромко засмеялись: все сведения о Кесане Кроу почерпнул из репортажей «Нью-Хейвен реджистер».

– О, я и забыл, что ты у нас такой герой, – иронически отозвался Донни. – В таком случае отожмешься не пятьдесят раз, а только двадцать пять. В знак признания твоей великой жертвы.

Кроу пробормотал что-то невнятное, но беззлобное, а солдаты расступились, чтобы освободить ему место для исполнения епитимьи. Он стянул с рук перчатки, принял упор лежа и принялся отжиматься. Впрочем, последние шесть движений очень мало напоминали то гимнастическое упражнение, которое описывалось в уставе.

– Прекрасно, – похвалил Донни, сделав вид, будто не заметил погрешностей. – Может быть, в конце концов удастся добиться, чтобы ты не очень походил на девчонку. Что ж, ладно. Теперь...

Но в этот момент из-за правого плеча Донни внезапно вынырнул ординарец командира роты, рядовой первого класса очкарик Уэлч.

– Эй, капрал, – шепотом сообщил он, – тебя срочно вызывает командир.

«Вот дерьмо, – подумал Донни. – Интересно, в чем я провинился на этот раз?»

– О-о-о! – негромко пропел кто-то. – Похоже, у кого-то будут неприятности.

– Эй, Донни, – подхватил другой, – наверное, тебе хотят дать еще одну медаль.

– Это наконец-то пришел контракт из Голливуда.

– А ты не знаешь, в чем дело? – обратился Донни к Уэлчу, который был главным распространителем штабных слухов.

– Понятия не имею. Знаю только, что у него сидят какие-то парни из военно-морского флота. Он сказал, чтобы ты не задерживался.

– Уже лечу. Баскомб, заменишь меня. Еще двадцать минут. Особое внимание повороту налево от катафалка. Похоже, именно он особенно расстраивает нашего друга Кроу. Потом отведешь их в столовую. А я вернусь к вам как только, так сразу.

– Есть, капрал.

Донни расправил накрахмаленную сорочку, проверил, не сбились ли в сторону пуговицы, спросил себя, есть ли у него время переменить сорочку, решил, что нет, и направился в казарму.



Пробираясь среди упражняющихся морских пехотинцев, он быстрым шагом пересек парадную палубу. Искусники из роты "А" – почетный караул – практиковались в своей сложнейшей пантомиме. Знаменные расчеты осваивали тонкости работы с флагом. Целый взвод отрабатывал подавление уличных беспорядков: солдаты, согнувшиеся вдвое под тяжестью боевого снаряжения, громко топая, мчались по Солдатской аллее.

Донни дошел до Центральной аллеи и свернул к казарме, успев по дороге повстречаться всего лишь с какой-нибудь полудюжиной помешанных на субординации офицеров морской пехоты и каждый раз подбрасывая вверх напряженную правую руку в воинском салюте. Войдя в здание, он повернул направо, нырнул в открытый люк – так морские пехотинцы называли двери – и миновал вестибюль. Там было полутемно, и лампы ослепительно отражались в покрытом восковой мастикой и тщательно отполированном линолеуме. На выкрашенных в зеленый цвет стенах – переборках – висели фотографии различных операций морской пехоты, снабженные агрессивными подписями, изобретенными в Центре общественных связей. Эти тексты предназначались для того, чтобы повышать боевой дух морпехов, но никогда не достигали своей цели. Наконец капрал оказался перед дверью с надписью «Командир», под которой была прикреплена табличка, извещавшая о том, что командира зовут «капитан М. К. Догвуд, КМП США». Предбанник был пуст, так как рядовой первого класса Уэлч все еще носился по гарнизону, выполняя приказания.

– Фенн? – послышался голос из-за второй двери. – Входите.

Донни вошел в кабинет, своего рода тайную часовню, в которой поклонялись одновременно и мужественной диктатуре морской пехоты, и бюрократической заскорузлости правительственного учреждения, и обнаружил там сидевшего прямо, будто шомпол проглотил, капитана Мортона Догвуда, а также одетого в коричневую летнюю форму худощавого молодого человека с нашивками лейтенант-коммандера военно-морского флота и еще более молодого человека в форме энсина.[5]

– Сэр, – доложил Донни, замирая по стойке «смирно», – капрал Фенн по вашему приказанию прибыл, сэр.

Поскольку он был без оружия, то честь отдавать не стал.

– Фенн, это коммандер Бонсон и энсин Вебер, – сказал Догвуд.

– Господа, – сказал Донни, повернувшись к морским офицерам.

– Коммандер Бонсон и его спутник представляют разведывательную службу военно-морского флота, – сообщил Догвуд.

«Проклятье, вот влип», – подумал Донни.

Свет в комнате не горел, и в углах было полутемно. За спиной капитана висел в рамке скудный комплект его наград, а рядом с ними – диплом об окончании Университета Джорджа Вашингтона по специальности «международные денежные отношения». Сверкающий стол был почти пуст, если не считать отполированной гильзы от снаряда 105-миллиметровой гаубицы, использовавшейся в качестве пресс-папье (вряд ли кто-либо из прошедших службу во Вьетнаме не имел подобного сувенира), и фотографий хорошенькой жены капитана и двух маленьких девочек.

– Садитесь, Фенн, – сказал Бонсон, не отрывая взгляда от документов, которые изучал.

Донни сразу заметил, что это была папка с его собственным личным делом.

– Есть, сэр, слушаюсь, – ответил Донни.

Скосив глаза, он нашел стул и, все так же неудобно вытянувшись, опустился на него, не отводя глаз от троих офицеров, которые, похоже, держали в руках его судьбу. Снаружи негромко доносились разнообразные звуки, сопровождающие учебные занятия любого гарнизона; снаружи стоял жаркий солнечный день, до предела заполненный обязанностями. А здесь... Донни явственно ощущал, что вступил в какую-то мутную воду. Что за чертовщина здесь затевается?

– Хороший послужной список, – провозгласил Бонсон. – Отлично поработали за морем. Не хуже и здесь, в казармах. Фенн, когда кончается ваш срок?

– В мае семьдесят второго, сэр.

– Жалко будет, если вы нас покинете, Фенн. Корпусу очень нужны хорошие люди вроде вас.

– Да, сэр, – механически откликнулся Донни. У него мелькнула мысль, а не могло ли все это быть вербовкой в кадры. Хотя вряд ли. Разведслужба ВМФ была уменьшенной копией ФБР, работавшей на флот и Корпус морской пехоты, там вели разведку, а не вербовали на службу. – Я собираюсь жениться. И уже получил от Аризонского университета согласие, что меня примут обратно после службы.

– Что вы собираетесь изучать? – осведомился коммандер.

– Думаю, право, сэр.

– Знаете, Фенн, вы, вероятней всего, выйдете в отставку капралом. В Корпусе трудно подняться выше этого звания, так как оно настолько незначительно, что не дает никаких шансов проявить себя, независимо от имеющихся у солдата способностей и героизма.

– Да, сэр, – снова согласился Донни.

– Лишь около восьми процентов из всех поступающих на четырехлетнюю военную службу покидают армию со званием выше, чем капрал. То есть сержант или выше.

– Да, сэр.

– Фенн, подумайте о том, насколько будет полезно для вашей юридической карьеры, если вы станете сержантом. Вы окажетесь одним из невероятно малого количества людей, которым удается достичь этого положения. Вы по-настоящему войдете в элиту.

– Э-э-э... – Донни не знал, что ответить.

– Фенн, офицеры намерены предоставить вам выдающийся шанс, – вмешался капитан Догвуд. – Будет хорошо, если вы выслушаете их.

– Да, сэр, – отозвался Донни.

– Капрал Фенн, у нас происходит утечка. Очень серьезная утечка. Мы хотим, чтобы вы заткнули дыру.

– Утечка, сэр? – переспросил Донни.

– Да. Вы, конечно, знаете, что у нас есть источники в большинстве главных групп пацифистов. И до вас не могли не дойти слухи о том, что первого мая они собираются попытаться заблокировать город и прекратить войну, уничтожив тех, кто управляет машиной.

Подобные слухи давно уже носились в воздухе. «Штормовое подполье», «Черные пантеры» и им подобные организации намерены заблокировать Вашингтон, взорвать или начисто спалить Пентагон, захватить арсеналы и возглавить вооруженное восстание. Это, в частности, означало, что рота «Браво» постоянно находилась на боевом дежурстве и никто из ее солдат и офицеров не мог получить длительного отпуска.

– Я слышал об этом.

Как раз первого мая подруга Донни собиралась приехать на уик-энд. Было бы просто отлично повидаться с нею, если, конечно, его не запрягут на боевое дежурство или, хуже того, ему не придется спать где-нибудь под столом в каком-нибудь из зданий, примыкающих к Белому дому.

– Так вот, это правда. Первое мая. Коммунистический праздник. Они проводят грандиозную мобилизацию для затеянной ими войны и на самом деле собираются заблокировать нас и удерживать взаперти.

– Да, сэр.

– А наша задача очень проста, – сказал лейтенант-коммандер Бонсон. – Мы должны остановить их.

Эти слова офицер произнес с таким воодушевлением, что даже голос его немного задрожал. Его глаза вспыхнули огнем в добром старом стиле героев острова Иводзима.[6] Однако Донни не мог не заметить, что на груди коммандера не было ленточки медали за службу во Вьетнаме.

– Вы помните ноябрь? – спросил Бонсон.

– Да, сэр, – ответил Донни.

Он действительно помнил, хотя в памяти застряла не вся последовательность событий, а всего лишь один момент, который мог бы показаться довольно-таки абсурдным.

В сердце Америки было уже поздно, около полуночи, и морские пехотинцы из роты «Браво» в полном боевом снаряжении входили в расположенное рядом с Белым домом здание Государственного казначейства, занимая оборонительные позиции, чтобы приготовиться к отражению возможного штурма, который на следующее утро могли предпринять двести тысяч сердитых молодых людей, расположившихся лагерем на Молл.[7] В небе сияла желтовато-белая, как сухая кость, луна; погода была прохладной, но до настоящих холодов дело еще не дошло. Морские пехотинцы выгружались из грузовиков, держа свои М-14 на плече; штыки были примкнуты, но пока что оставались в металлических ножнах.

Когда Донни вел своих людей к входу, он заметил неподалеку слабый свет и всмотрелся в ночь. Кирпичный контрфорс в конце подъездного пути располагался почти точно посередине между очень-очень белым Белым домом слева и очень-очень темным Казначейством справа и позволял хорошо видеть Пенсильвания-авеню, где предводители крестового похода за мир организовали молчаливое непрерывное шествие со свечами.

Таким образом, одна группа молодых американцев с винтовками, пятнадцатью килограммами снаряжения и железными кастрюлями на головах входила в правительственное здание, а в семи метрах под совершенно точным прямым углом к ним двигалась по пустынной улице другая группа молодых американцев, прикрывавших согнутыми ладонями свечи, и на их лицах нежно мерцал свет, казавшийся сверхъестественным, неземным. В этот момент Донни почувствовал, что на него снизошло откровение: независимо от того, что утверждали пылающие праведным гневом кадровые вояки и о чем вопили предводители защитников мира, обе группы американцев практически не различались между собой.

– Да, сэр, – сказал Донни. – Я помню.

– Известно ли вам, капрал, что радикальные элементы были готовы к тому, что в операции по охране порядка будет задействовано только одно подразделение, а именно рота "Б" из казарм Корпуса морской пехоты, и что лишь по чистой случайности городской полицейский обнаружил бомбу, установленную таким образом, чтобы ее взрыв уничтожил телефонный туннель, ведущий в Казначейство? Это значит, что при взрыве рота "Б" оказалась бы отрезанной от места развития событий, а Белый дом и, следовательно, президент остались бы без защиты! Подумайте об этом, капрал. Без защиты!

Слова «без защиты» прозвучали в его устах как тяжелейшее обвинение; ноздри раздувались, глаза метали искры.

Донни понятия не имел, что ему следует говорить. Он никогда не слышал о бомбе в телефонном туннеле.

– Откуда они могли узнать, что вы там находились? Как им стало известно, куда вы направитесь? – требовательно напирал на него лейтенант-коммандер.

Донни осенило: рядом с Белым домом находятся всего лишь два здания. Одно из них – это администрация президента, а второе – Казначейство. И если власти намереваются подтянуть войска для прикрытия Белого дома, то куда же они могут их поместить, как не в одно из этих двух зданий? Больше просто некуда.

– Я не... – Он прикусил губу, чтобы не разразиться хохотом, который, несомненно, оборвал бы всю его карьеру прямо здесь и сейчас.

– Именно тогда разведслужба включилась в работу с экстремистами. В лице моей группы! – объявил лейтенант-коммандер.

– Да, сэр.

– Мы провели всеобъемлющее предварительное расследование во всех трех казармах морской пехоты. И мы думаем, что нашли нашего человека.

Донни на мгновение онемел. А затем почувствовал, что его охватывает гнев.

– Сэр, я думал, что мы все прошли проверку на благонадежность еще до того, как нас включили в это подразделение.

– Да, но это делается не слишком-то тщательно. Одному дознавателю приходится рассматривать по сотне личных дел за неделю. Бывают промахи. А теперь позвольте мне спросить вас кое о чем. Что вы скажете, если я сообщу вам, что у одного из солдат вашей роты есть за пределами базы незаконная квартира, которую он делит с членами известной антивоенной организации?

– Я ничего об этом не знаю, сэр.

– Это рядовой первого класса Эдгар М. Кроу. Кроу! Конечно, это может быть только Кроу.

Энсин Вебер взял лист бумаги и прочел вслух:

– Кроу имеет квартиру в доме 2311 по С-стрит, Юго-запад, где проживает совместно с неким Джеффри Голденбергом, аспирантом журналистики Северо-западного университета в Вашингтоне. Вы знаете, Фенн, что Кроу вовсе не обычный морской пехотинец. Он исключен из Йельского университета и попал в парадное подразделение лишь потому, что имеет дядю, связанного с одним конгрессменом, который смог устроить так, чтобы Кроу не грозила отправка во Вьетнам.

– Поразмыслите обо всем этом, Фенн, – добавил коммандер Бонсон, поднявшись с места. – Вы там подставляете свою задницу под пули, а он здесь марширует на парадах и передает секретные сведения наркоманам-пацифистам и хиппи, мешающим нам одержать победу.

Несомненно, это Кроу. Вечный путаник, сачок, умник, использующий свой незаурядный интеллект для того только, чтобы его не вышибли из парадной роты, но не желающий ничего делать по-настоящему хорошо.

И в то же время Кроу – салага, еще не сформировавшийся юнец, на первый взгляд ничем не отличающийся от остальных. Мальчишка, чуть ли не подросток, не сумевший уберечься от искушений и неразберихи этого полного соблазнов и такого запутанного времени.

– Мы знаем вас, Фенн, – заявил лейтенант-коммандер. – Вы единственный человек во всей роте, кто пользуется настоящим уважением как среди честных морских пехотинцев, прошедших, подобно вам, через бои во Вьетнаме, так и среди мальчишек, которые оказались здесь лишь для того, чтобы избежать Вьетнама. Они все любят вас. И поэтому мы подобрали для вас задание. Если вы справитесь с ним – а я, как военный человек, знаю, что нет никаких оснований считать, будто вы не сумеете справиться, – то через двенадцать дней вы закончите свою службу полным сержантом Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов. Это я вам гарантирую.

Донни кивнул. Все это ему нисколько не нравилось.

– Я хочу, чтобы вы стали новым лучшим другом Кроу. Вы его однополчанин, его приятель, его отец-исповедник. Пусть ему льстит то внимание, которое вы будете ему уделять. Шляйтесь с ним по городу. Ходите на вечеринки в кабаки, где собираются все эти миротворцы, знакомьтесь с его длинноволосыми друзьями. Напивайтесь с ним. Он начнет делиться с вами своими мыслями и планами; сначала понемногу, а потом, со временем, все больше и больше. Он посвятит вас во все свои тайны. Он, скорее всего, так гордится собой и той маленькой игрой, которую ведет, что его до смерти распирает желание похвастаться всем этим и он будет только рад показать, какой он лихой парень. Добудьте для нас побольше сведений, чтобы мы могли выдвинуть против него обвинение до того, как он сможет предать свою роту первого мая. Мы отправим его в Портсмут на долгий, очень долгий срок. Он выйдет оттуда стариком.

Бонсон умолк и опустился на стул.

Ну вот, Донни наконец услышал все до конца. Но все же многие важные слова не были произнесены. Предположим, он откажется. Что в таком случае произойдет с ним самим? Куда зашлют его?

– Я не... Сэр, я ведь не обучен разведывательной работе. Я не уверен, что смогу справиться с заданием.

– Фенн очень непосредственный и прямой морской пехотинец, – вмешался капитан Догвуд. – Он трудолюбивый простодушный парень, а не шпион.

Донни заметил, что слова его ротного командира глубоко задели лейтенант-коммандера Бонсона, но тот ничего не ответил, а лишь смерил Донни яростным взглядом.

– У вас две недели, – сказал он после долгой паузы. – Мы будем контролировать вас и рассчитываем получать донесения через день. Впереди ожидает большая опасность, и на вас рассчитывают очень многие. Это высокая честь – выполнять свой долг служения стране.

Донни промолчал и сразу же возненавидел себя за это.

– Ты сам знаешь, что устроился здесь совсем неплохо, – отеческим, а скорее фамильярным тоном продолжил Бонсон, так и не дождавшись от Донни ответа. – Имеешь в казарме отдельную комнату, а не живешь в общем кубрике. У тебя отличная должность, необременительные обязанности. Ты находишься в Вашингтоне, округ Колумбия. Сейчас весна. Ты возвращаешься в колледж, герой, увешанный всевозможными цацками и со всеми льготами ветеранского положения, плюс к тому имеешь Бронзовую звезду и приличное звание. Я бы сказал, что не так уж много молодых людей в Америке настолько близки ко всему этому, как ты.

– Да, сэр, – в очередной раз произнес Донни.

– То, о чем говорит коммандер, – негромко добавил энсин Вебер, – может исчезнуть, как дым. От одного дуновения ветра. Стоит только подготовить приказ. Тебя могут вернуть во Вьетнам топтаться по колено в грязи на рисовых полях, и вокруг тебя снова будут летать пули и всякое дерьмо. Такие случаи уже бывали. Парень очень скоро замечает, что ему поручают самые опасные дела. Ладно, ты и сам знаешь все эти истории. Он получает приказ выйти на операцию и в первый же день погибает. Письма его матери, статьи в газетах, ужас, да и только... Бедному парню очень сильно не повезло. Но иногда все случается именно так.

В кабинете вновь повисла тишина.

Донни совсем не хотел возвращаться во Вьетнам. Он уже отбыл там свой срок, получил свои раны. Он помнил страх, который испытывал, буквально физически ощутимую, раздирающую легкие плотность этого чувства, которое в первое же свое появление начало сокрушать окружающий его мир. Он ненавидел мерзость запустения, жестокие убийства. Сейчас, когда нормальная жизнь была так близка, ему нисколько не хотелось, чтобы ее украли у него прямо из-под носа. Его прямо-таки взбесила мысль о том, что он больше никогда, ни при каких обстоятельствах не увидит Джулию. Он успел подумать о том, как какой-нибудь гражданский тупица станет утешать ее после того, как его не станет, и решил, что вряд ли у парня хватит сил, чтобы сделать это как следует.

Он очень коротко, почти незаметно кивнул.

– Вот и прекрасно, – отозвался Бонсон. – Вы приняли верное решение.

Глава 2

Донни стоял перед входом, испытывая идиотское чувство. Из-за двери доносились отрывистые звуки рок-музыки. А внутри было шумно, ярко, празднично, многолюдно. Он чувствовал себя круглым дураком.

Он обернулся. В «форде», стоявшем у тротуара на противоположной стороне С-стрит, сидел энсин Вебер. Вебер ободряюще кивнул и чуть заметно дернул головой в сторону, как будто хотел сказать: ну, валяй, заходи же, черт бы тебя побрал!

И вот теперь Донни стоял у входа в «Ястреб и голубь», одно из знаменитых питейных заведений Капитолийского холма, где молодые мужчины и женщины, направлявшие течение войны, боровшиеся против войны или описывавшие войну, по обыкновению собирались после шести часов, когда конторы официального Вашингтона закрывались и лишь некоторые старые зануды оставались торчать в наглухо закупоренных кабинетах, дожидаясь самых последних новостей об авиационных бомбовых ударах или несчастных случаях с многочисленными жертвами.

Стоял приятный вечер, нежаркий и умиротворяющий. Донни оделся в обрезанные выше колен джинсы, легкую яркую рубашку и теннисные туфли «Джек Перселл», точно так же, как и половина парней, вошедших в забегаловку за те минуты, пока он стоял перед нею. Единственное отличие между ним и остальными заключалось в том, что уши у него торчали да на макушке был лишь небольшой кружок коротко подстриженных волос – верная примета кувшиноголового.

Но было известно, что рядовой первого класса Кроу обычно ошивался именно в «Ястребе и голубе», и потому Донни тоже был послан именно в «Ястреб и голубь».

«Боже!» – снова произнес про себя Донни, еще раз взглянул на Вебера, и тот опять дернул головой.

Донни повернулся и нырнул в забегаловку.

Там, как он и ожидал, было темно, многолюдно и тесно. Рок-музыка гулко отдавалась от стен. Звучало что-то вроде «Буффало Спрингфилд»: «Там сидит парень с пушкой, ну а может, и не сидит...» – или что-то еще вроде этого; во всяком случае, Донни смутно припоминал слова и музыку.

Все до одного курили и безостановочно переходили с места на место. Молодежь в полумраке разглядывала друг друга – смазливенькие девушки с Холма, хрупкие юноши с Холма, – и казалось, что самый воздух пропитан сексом. Почти все парни имели на головах огромные копны волос, но все же иногда на глаза Донни попадались такие же «белые плеши», как у него самого, или короткие прически кадровых военных. Однако в отношении к ним большинства окружающих не чувствовалось особой напряженности, как будто все на время позабыли о вражде, оставили ее в удел могущественным объединениям своих единомышленников; молодые не считали необходимым что-либо доказывать здесь кровожадному старичью, управляющему миром.

Донни пробился к стойке, заказал, раскошелившись на доллар, кружку «Будвайзера» и вспомнил недавний разговор:

«Сохраняйте все чеки. Вы сможете потом предъявить их, и наша контора оплатит ваши расходы. Только не перестарайтесь. Если вы начнете горстями нюхать порошок, Бонсон просто взбесится».

«Я никогда даже и не пробовал порошка, – ответил Донни. – Хотя не исключено, что этой ночью придется попробовать».

«Это было бы крайне нежелательно», – кисло заметил Вебер.

Донни не спеша потягивал пиво. Рядом с ним какой-то парень, не умолкая, бранил девушку. Вся ссора происходила исключительно шепотом, но накал ее был очень силен.

– Ты идиотка, – чуть слышно бормотал парнишка. – Ты просто невероятная идиотка. Как ты могла дать ему? Ему! Как ты могла дать ему? Ты идиотка.

Девушка не мигая смотрела перед собой и молча курила.

Между тем время шло. Полученные инструкции были совершенно ясными. Ему не следовало первым приближаться к Кроу. Это было бы ошибкой. Рано или поздно Кроу заметит его и сам подвалит к нему, а затем все пойдет так, как пойдет. Если же он сам бросится к Кроу, то вся эта проклятущая операция провалится.

Донни взял еще кружку пива и посмотрел на часы. Делать ему было просто нечего. Неподалеку крутилось несколько симпатичных цыпочек, но ни одна из них и в подметки не годилась Джулии, девушке, в которую он был влюблен. «Люди, – усмехнулся он про себя, – у меня есть кое-что получше».

Их отношения походили на банальный роман между героем-футболистом и капитаном группы поддержки, но на деле не были такими. Да, он и впрямь был героем футбольных матчей. Да, она действительно была капитаном группы поддержки. Но он никогда не любил футбол по-настоящему, а ей не доставляло большого удовольствия дирижировать поклонниками команды во время матчей. Если честно говорить, то они сблизились не по своей воле, а под нажимом своих однокашников по школе округа Пима, однако вскоре обнаружили, что между ними нет настоящей любви, и разошлись. Но после разрыва, когда у них завязались отношения с другими людьми, они поняли, насколько скучают друг по другу. Однажды вечером они встретились вчетвером: он пришел с Пегги Мартин, лучшей подругой Джулии, а она – с Майком Уиллисом, его лучшим другом. И в эту ночь они по-настоящему нашли друг друга. До окончания школы оставался год. Война была в ту пору очень далеко, существовала только на экранах телевизоров. Перестрелки в Бьенхоа и Дранге (он и понятия не имел об этих городах), бочки с напалмом, вываливающиеся из «фантомов» и летящие, кувыркаясь, вниз, чтобы на земле расцвести ковром пляшущего пламени, покрывающим без единого промежутка огромные пространства джунглей, – все это ничего не значило. В том году Донни и Джулия всюду бывали вместе. Они стали неразлучны. Это было лучшее лето всей его жизни, но выпускной год оказался еще лучше. В тот год Донни задал жизни всей Лиге юго-западных округов, набирая в среднем по две сотни за игру. Он был большим и быстрым. А Джулия была очень красива, но при этом еще и очень мила. О, она была так мила! Она была... изумительна – вот единственное подходящее слово, хотя и оно не выражало всего.

– Господи!

Одновременно с этим возгласом на плечо Донни опустилась чья-то рука. Он обернулся.

– Какого черта тебя занесло сюда?

Конечно же, это был Кроу в джинсах и рабочей рубашке, выглядевший настоящим пролетарием. На голову он напялил полевую панаму армейского образца (интересно, где он ее раздобыл?), которая надежно скрывала бритую голову. В руке он держал кружку с пивом, а за спиной у него стояли еще трое молодых людей, почти неотличимо похожих на него, если не считать того, что их длинные волосы были натуральными. Они напоминали трех Иисусов.

– А-а, Кроу, – безразличным тоном откликнулся Донни.

– Я и не знал, что ты бываешь в таких местах, – сказал Кроу.

– Такое же место, как и все остальные. Здесь есть пиво. Какого хрена мне еще может понадобиться? – ответил Донни.

– Это мой капрал, – сообщил Кроу своим приятелям. – Он самый настоящий герой из Корпуса морской пехоты. И по-настоящему убивал врагов. Но он хороший парень. Сегодня он заставил меня отжаться только двадцать пять раз вместо пятидесяти.

– Кроу, если бы ты выучил наконец свои хреновы движения, то тебе не пришлось бы отжиматься ни разу.

– Но это значило бы, что я стал сотрудничать.

– Ах вот оно что. Значит, обосрать воинские похороны – это часть твоей партизанской войны против убитых горем матерей Америки?

– Нет-нет, я просто пошутил. Но ты не поверишь, я ведь и в самом деле путаю правую и левую стороны. Честно говорю.

– В морской пехоте говорят: правый и левый галс, – поправил Донни.

– Ну так их я тоже путаю. Да ладно, плевать. Не хочешь присоединиться к нам? Рассказал бы этим ребятам о Вьетнаме.

– Вряд ли они захотят меня слушать.

– Нет, а правда, – вмешался один из спутников Кроу. – Дружище, там ведь, наверное, чертовски страшно.

– Он получил Бронзовую звезду, – с неожиданной гордостью в голосе доложил Кроу. – Он был героем.

– Мне просто сильно повезло, что я не сгинул там попусту, – поправил его Донни. – Нет, никаких боевых историй. Так что извини.

– Послушай, мы идем на вечеринку. Мы хорошо знаем этого парня; у него всегда собирается много народу. Не хочешь пойти с нами, капрал?

– Кроу, когда мы не на службе, называй меня Донни. А тебя зовут Эд.

– Эдди и Донни!

– Совершенно верно.

– Правда, Донни, пойдем. Там будут отличные цыпочки. Это на С-стрит, совсем рядом с Верховным судом. Парень, у которого все это происходит, клерк, приятель моего старшего брата из Гарварда. Нет, ты только представь себе: в одном месте соберется столько милашек, сколько ты, может быть, в жизни не видел.

– Донни, почему бы тебе и впрямь не пойти? – подхватил один из мальчишек.

Донни подумал, что его репутация героя каким-то образом пробила брешь в неокрепших политических убеждениях этого свежеиспеченного борца за мир, который всего несколько лет назад поклонялся героям Джона Уэйна.

– Я помолвлен, – неубедительно возразил Донни.

– Но ведь ты же можешь смотреть, правда? Или она тебе и этого не позволяет?

– Наверное, позволяет, – ответил Донни. – Только мне бы очень не хотелось никаких восхвалений и прочего дерьма в честь Хо Ши Мина.[8] Хо Ши Мин пытался прикончить меня. И он совершенно не мой герой.

– Уверен, что там не будет ничего подобного, – пообещал Кроу.

– Он понравится Тригу, – заявил еще один из мальчишек.

– Триг сделает из него пацифиста, – пообещал другой.

– И кто же такой этот Триг? – поинтересовался Донни.

Идти действительно было совсем недалеко. Как только они вышли на улицу, один из мальчишек достал сигарету с травкой и закурил. Закрутку привычно передавали из рук в руки, и вскоре она дошла до Донни. Тот после секундного колебания затянулся, задержав дым в груди. Он чуть не пристрастился к зелью, пока был в 'Наме, но смог преодолеть привычку. Теперь знакомый сладковатый дымок проник в легкие, и в голове сразу же зашумело. Показалось, что мир заискрился разноцветным сиянием, что впереди открылось множество новых, доселе неведомых возможностей.

Донни с силой выдохнул. «Хватит, – подумал он. – Довольно с меня этого дерьма».

Капитолийский холм, густо усаженный деревьями с шелестевшей под вечерним бризом листвой, походил на маленький городок в штате Айова. Но стоило сделать несколько шагов, как впереди открылся Капитолий, сверкающий в ночи огромный белый купол, освещенный яркими дуговыми лампами.

– Тут они приносят девственниц в жертву богам войны, – с пафосом произнес один из юнцов. – Каждую ночь. Можно даже услышать их крики.

Вероятно, эти слова подсказала ему травка, но Донни все равно заставил себя улыбнуться. Девственниц на самом деле приносили в жертву, но вовсе не здесь. Это происходило в пятнадцати тысячах километров отсюда, на рисовых чеках, залитых бурой от буйволиного навоза водой.

– Донни, – подхватил Кроу. – Ты можешь вызвать артиллерию? Мы должны уничтожить это место, чтобы спасти его. И это, скорее всего, говорил не он сам, а травка.

– Эй, Дробовик-зулу-три, – принялся импровизировать Донни. – У меня есть для вас огневая работенка, смотрите по координатной сетке: четыре ближе к девять-шесть, шесть-пять-четыре от Альфы-семь-ноль-два-пять. Нас сильно прижали очень уж поганые парни, просим «отель „Эхо“», огонь на поражение, заранее благодарны.

– Вот это круто! – восхитился один из юнцов. – А что такое «отель „Эхо“»?

– Бризантный заряд, – объяснил Донни. – В отличие от осколочного или белого фосфора.

– Круто, как дерьмо, – воскликнул парень. Музыка известила о месте вечеринки гораздо раньше, чем поступило какое-либо визуальное подтверждение. Точно так же, как в «Ястребе и голубе», она вырывалась в ночь, тяжелый психоделический рок, заполняющий темноту и разносящийся чертовски далеко. Впрочем, то же самое он слушал и там; это было здорово. Молодые морские пехотинцы любили рок. Они непрерывно слушали его, и если бы не козни суровых сержантов, то не расставались бы с музыкой и во время патрулирования в джунглях.

– Интересно, Триг будет здесь? – спросил один из парней.

– Когда речь идет о Триге, то ничего нельзя сказать заранее, – ответил Кроу.

– Кто такой этот Триг? – снова спросил Донни.

Вечеринка вроде бы почти не отличалась от тех, на которых Донни бывал, когда учился в Аризонском университете, разве что волосы у парней были подлиннее. Мельтешили люди самого разного облика. Все выглядело точь-в-точь как в баре, только происходило в куда более тесных и душных комнатах. Воздух казался густым от сладковатого запаха травки. На стенах портреты Хо и Че. В ванной, куда Донни зашел, чтобы отлить, висел даже флаг Северного Вьетнама, хотя изготовлен он был не в Хайфоне, а в Скенектади.[9] У Донни даже мелькнула мысль незаметно поджечь его, но он решил, что это наверняка сорвет всю затею. И в конце концов, это же был всего лишь флаг.

Мужчины выглядели в основном его ровесниками, хотя попадались и немного моложе. Несколько человек средних лет слонялись по комнатам и оглядывали окружающих пристальными высокомерными взглядами, которые внушают такое почтение рядовым обывателям округа Колумбия. Судя по прическам, только он и Кроу представляли здесь морскую пехоту Соединенных Штатов, хотя Кроу вряд ли годился на должность представителя. Кстати, тот уже рассказывал кому-то знакомую историю о том, как ему чуть не удалось откосить от призыва, прикинувшись психом.

– Ну так вот, – рассказывал он, – стою я голый, а на голове у меня ковбойская шляпа. Я очень вежлив, и все остальные тоже очень вежливы со мной – поначалу. Я делаю все, чего они от меня хотят: наклоняюсь и выпрямляюсь, ношу свое нижнее белье в маленьком пакете, улыбаюсь и называю всех сэрами. Я лишь отказываюсь снимать свою ковбойскую шляпу. «Э-э, сынок, ты не мог бы снять эту шляпу?» – «Я не могу, – объясняю я. – Если я сниму ковбойскую шляпу, то умру». Понимаете, самое главное здесь – вести себя очень вежливо. Если ты начнешь психовать, то они сразу поймут, что ты косишь. Довольно скоро они собрали кучу майоров, и генералов, и полковников, и все они принялись орать на меня, требуя, чтобы я снял ковбойскую шляпу. Я стою голый в маленьком кабинетике перед всеми этими парнями и наотрез отказываюсь снять свою ковбойскую шляпу. Вот вам самый настоящий герой! Что там Джон Уэйн! Они орут, аж пена брызжет, а я так спокойненько им отвечаю: «Если я сниму свою ковбойскую шляпу, то умру».

– И тебя не забрали?

– Ну да, им это надоело, и меня вышвырнули. Потом они несколько недель возились с моими документами, а за это время мой дядя договорился с Большой шишкой о том, чтобы меня засунули в такую щель морской пехоты, из которой не выдергивают в 'Нам. Вы же понимаете, что, когда вся эта заваруха закончится, обо всех обвинениях забудут. Никому до них не будет никакого дела. Все просто-напросто спишется. Поэтому любой, кто позволит убить себя ни за что ни про что, просто слабоумный идиот. Ну скажите мне: за что погибать-то?

Хороший вопрос, подумал Донни. За что? Он попытался вспомнить ребят из своего взвода 1/3 «Браво», погибших на протяжении семи месяцев, которые он провел с ними. Это оказалось непростым делом. И потом: кого прикажете считать? Нужно ли включать в список парня, задавленного армейским грузовиком в Сайгоне? Может быть, он все равно стоял на очереди. Может быть, если бы он выбрался из Сайгона, то все равно получил бы пулю на перекрестке в Шебойгане. Нужно ли его считать? Этого Донни не знал.

Зато несомненно нужно считать того парня – как же его звали? нет, на самом деле, как его звали? – который наступил на «бетти» и был изрешечен осколками. Он первый из тех, кого помнил Донни. А сам Донни был тогда совсем лопоухим салагой. Парень просто упал навзничь. Сколько было крови! Все столпились вокруг него, хотя этого нельзя было делать, а он казался таким спокойным перед смертью. Но никто потом не зачитывал никакого неотправленного им письма к матери, в котором он рассказывал о своем славном взводе и о том, как они доблестно сражаются за демократию. Просто положили его в пластиковый мешок и оставили на месте гибели. Донни помнил его лицо, но никак не мог восстановить в памяти имя. Этакий жирный тип. Рожа как блин, маленькие глазки. У него даже не росла щетина, и ему не нужно было бриться. Как же его звали?

Во второго угодила винтовочная пуля. Он бился, вопил, стонал, и никто не мог уговорить его замолчать. Он задыхался от негодования. Это так несправедливо! Что ж, это действительно было несправедливо. Казалось, он хотел спросить своих друзей: почему меня, почему не вас? Он был стройным и поджарым парнем из Спокана. Мало разговаривал. Всегда держал винтовку в порядке. Кривоногий. А как его звали? Донни не помнил.

Были у него и еще кое-какие воспоминания, но, впрочем, ничего из ряда вон выходящего. Донни не довелось принимать участие в каких-либо крупных сражениях или в серьезных операциях с драматическими кодированными названиями, о которых в газетах сообщали на первых полосах. Главным образом ему приходилось топать пешком, постоянно опасаясь, что кто-нибудь выскочит из кустов, или ты обо что-нибудь споткнешься, или на тебя что-то свалится сверху и прибьет на месте. По большей части это было скучно, по большей части это было грязно, по большей части это было стыдно. Он не хотел возвращаться туда и знал это совершенно точно. «Дружище, если ты позволишь им послать тебя обратно сейчас, когда вся эта пакость уже близится к концу, когда подразделения то и дело возвращаются назад, потому что началось время, которое президент назвал „вьетнамизацией“, если ты сейчас позволишь себе сгинуть ни за грош, то ты просто слабоумный идиот».

Внезапно кто-то с силой толкнул его.

– Виноват, – сказал Донни, отступая в сторону.

– Так оно и есть, – с угрозой произнес незнакомый голос.

Интересно, откуда они взялись? Их было трое, и габаритами они почти не уступали ему самому. Все с длинными волосами, с яркими повязками на головах, одетые в затертые джинсы и армейские рабочие рубахи.

– Ты говнюк из морской пехоты, верно? Кадровый?

– Да, я из морской пехоты, – признался Донни. – И возможно, говнюк. Но я не кадровый.

Все трое уставились на него. Было заметно, что глаза у них мутны с перепою, но все равно они горели ненавистью. Тот, который толкнул Донни, судя по всему предводитель, сильно покачивался. В кулаке он сжимал горлышко бутылки с джином, причем явно намеревался воспользоваться ею как оружием.

– Вот из-за таких, как ты, дерьмовых вояк мой брат вернулся домой в пластиковом мешке! – выкрикнул он.

– Я очень сожалею о твоем брате, – ответил Донни.

– А этот кадровый козел получил подполковника.

– Подобные пакости случаются не так уж и редко. Какой-нибудь ловкач хочет получить еще одну нашивку и посылает своих парней на холм. Он получает нашивку, а парням достаются пластиковые мешки.

– Да, но случается это только потому, что говнюки вроде тебя это допускают, потому что в ваших долбаных душах нет ни грамма смелости, чтобы сказать Большому Брату «нет». Если бы у вас было хоть чуть-чуть мужества, то все это дело давным-давно прекратилось бы.

– А ты значит, сказал Большому Брату «нет»?

– И без этого обошелся, – с гордостью заявил парень. – Я был первогодком, и меня эти игры не касались.

Донни захотелось сказать ему, что раз уж ты согласился вписаться в классификацию, то совершенно неважно, в какой разряд попал. Все равно ты подчинялся приказам и работал на Большого Брата. Просто некоторым парням отдавали более приятные приказы, чем другим. Но в этот момент парень шагнул к нему, его лицо перекосила злобная пьяная гримаса, и он еще крепче стиснул бутылку.

– Эй, я пришел сюда не затем, чтобы драться, – негромко сказал Донни. – Я просто гулял со знакомыми парнями.

Осмотревшись вокруг, он увидел, что оказался в центре круга уставившихся на него юношей. Даже музыка умолкла, и дым, казалось, клубился не так густо. Кроу, конечно, куда-то исчез.

– Значит, ты, подонок, забрел туда, куда не следовало, – рявкнул парень и напрягся, видимо намереваясь подойти еще на шаг.

Донни лихорадочно соображал, что же ему делать: то ли постараться вырубить дурака, то ли поскорее свалить отсюда и не ввязываться в потасовку.

Но внезапно между ним и его противником втиснулась чья-то фигура.

– Остановитесь, – сказал незнакомый человек. – Братья, братья мои, не теряйте своего священного хладнокровия.

– Да ведь это же поганый... – начал было агрессор.

– Он такой же парень, как и ты, и у тебя не больше оснований обвинять его в происходящем, чем себя самого или кого-нибудь другого. Ведь все дело в системе, разве ты этого не понимаешь? Помилуй боже, неужели ты так ничего и не понял?

– Да, но ведь надо же с чего-то начать!

– Джерри, остынь. Пойди, дружище, забей, что ли, косячок с кем-нибудь. Я не допущу, чтобы трое парней набрасывались с пустыми бутылками на несчастного солдата, который забрел сюда, не желая никаких приключений.

– Триг, я...

Но этот самый Триг положил ладонь на грудь Джерри, твердо посмотрел ему прямо в глаза – в этом взгляде, казалось, было столько огня, что можно было расплавить едва ли не все, что существует на свете, – и Джерри отступил, сглотнул и посмотрел на своих приятелей.

– Хрен с ним, – сказал он после продолжительной паузы. – Но все равно мы с тобой не согласны.

С этими словами троица резко повернулась и, расталкивая присутствующих, зашагала к двери.

Неожиданно снова загремела музыка – «Satisfaction» в исполнении «Роллинг Стоунз», – и вечеринка вновь забурлила.

– Слушай, спасибо тебе, – спохватился Донни. – Мне меньше всего на свете хотелось драться.

– Пустяки, – откликнулся спаситель. – Кстати, меня зовут Триг Картер.

Он протянул Донни руку. У Трига было одно из тех удлиненных серьезных лиц, на которых кожа туго обтягивает кости, а глаза кажутся одновременно и влажными и светящимися. Он очень напоминал киношного Иисуса. В его манере смотреть на собеседника было что-то очень притягательное. Он обладал редким даром с первого взгляда вызывать симпатию.

– Рад познакомиться, – ответил Донни, удивившись, что рукопожатие такого хрупкого с виду человека оказалось очень крепким. – А я Фенн. Донни Фенн.

– Я знаю. Ты тайный герой Кроу. Настоящий головорез.

– Господи боже, я никак не гожусь в его герои. Мне нужно дослужить свой срок, а потом я навсегда уберусь отсюда в страну кактусов и индейцев-навахо.

– Я там бывал. Траурные голуби, они ведь оттуда, верно? Маленькие белые птички, которые так быстро носятся по ложбинам и кустам, что их трудно рассмотреть.

– О да, – ответил Донни. – Мы с отцом любили на них охотиться. Нужно пользоваться самой легкой дробью – восьмеркой или девяткой. И все равно попасть очень непросто. Впрочем, ты, наверное, и сам это знаешь.

– Похоже, что это и впрямь забавно, – заметил Триг. – Но я-то охочусь на них не с ружьем, а с фотоаппаратом. А потом рисую их.

– Рисуешь? – переспросил Донни. Он никогда не видел большого смысла в этом занятии.

– Ну да. Картины. Вообще-то я художник-орнитолог. Мне довелось немало поездить по миру, рисуя портреты птиц.

– Здорово! – восхитился Донни. – И за это платят?

– Кое-что. Я иллюстрировал книгу моего дяди, Роджера Прентиса Фуллера. «Птицы Северной Америки». Он зоолог из Йельского университета.

– Э-э... Пожалуй, никогда не слышал о нем.

– Когда-то он был охотником. В начале пятидесятых ездил на сафари вместе с Элмером Кейтом.

Это имя произвело на Донни впечатление. Кейт был прославленным стрелком из штата Айдахо, автором книг «Элмер Кейт и его шестизарядный револьвер» и «Элмер Кейт и большая ружейная охота».

– Вот это да! – воскликнул он. – Элмер Кейт!

– Роджер рассказывал, что Кейт был злобным крошечным человечком. Он ужасно обгорел в детстве и всю жизнь стремился отыграться за свои увечья. Они больше не общаются. Элмера интересовала только стрельба, и ничего больше. Он просто не мог увидеть никакого смысла в том, чтобы хоть как-то ограничить себя. А Роджер больше не стреляет.

– Думаю, что после 'Нама я тоже больше не буду стрелять, – сказал Донни.

– Для морского пехотинца сказано просто здорово, Донни. Кроу был прав насчет тебя. Может быть, когда закончишь службу, присоединишься к нам? – Триг улыбнулся, и его глаза вспыхнули, как у кинозвезды.

– Ну... – протянул Донни. Он представил себя борцом за мир – с длинными волосами, курящим дурь, размахивающим плакатами, распевающим «К черту все, мы не пойдем» – и рассмеялся вслух.

– Триг! Когда ты появился?

Это был Кроу со своей свитой, к которой теперь присоединилось еще несколько девчонок. Вся эта толпа каким-то образом закружилась вокруг Трига, как будто тот был средоточием поля, вроде электромагнитного. И спустя несколько секунд Триг исчез, словно смытый потоком восторженного поклонения, которого Донни никогда не понимал.

Он повернулся к стоявшей поблизости девушке.

– Эй, прошу прощения, – сказал он, – но кто все-таки такой этот Триг?

Она выпялила на него изумленные глаза, а затем возмущенно спросила:

– Слушай, парень, с какой планеты ты свалился?

С этими словами она умчалась вслед за Тригом, и в ее глазах сияла любовь.

Глава 3

– Триг Картер! – воскликнул коммандер Бонсон.

– Да, совершенно верно. Я никак не мог вспомнить фамилию, – согласился Донни, который на самом деле помнил фамилию очень хорошо, но никак не мог заставить себя произнести ее вслух. – Мне показалось, что он очень симпатичный парень.

Бонсон занимал ничем не примечательный кабинет в одной из слепленных на скорую руку во время Второй мировой войны построек, все еще сохранившихся на территории Вашингтонской верфи военно-морского флота, которая находилась в полумиле от казарм «Восемь-один». Наутро Донни под каким-то благовидным предлогом отправили туда для отчета о первом дне его шпионской охоты.

– Вы видели вместе Трига Картера и Кроу. Так?

Почему же Донни все это казалось таким гадким? Он чувствовал себя грязным, будто его кто-то подслушивал. Скосив глаза, он оглядел кабинет. Президент Никсон сурово смотрел на него со стены сверху вниз, повелевая ему выполнить свои обязанности перед Богом и страной. Диплом Нью-Гемпширского университета придавал кабинету дополнительную торжественность. Несколько парадных фотографий лейтенанта-коммандера Бонсона в обществе различных высокопоставленных чиновников придавали обстановке завершенность. Если не считать этого, в помещении не было и следа какой-либо индивидуальности или даже ощущения присутствия человека. Оно было неестественно аккуратным: даже скрепки для бумаги в небольшой пластмассовой коробочке были аккуратно сложены, а не брошены кучей.

Лейтенант-коммандер Бонсон наклонился вперед, вперившись в Донни своим темным пристальным взглядом. Это был тощий темноволосый человек с гладко выбритыми сизыми щеками. Он производил впечатление глубочайшей сосредоточенности. В нем было нечто фанатическое, казалось, что ему самое место на кафедре проповедника, откуда он гневно обличал бы мини-юбки и «Битлз».

– Да, сэр, – собравшись с духом произнес Донни. – Они оба были там. И еще около сотни народу.

– Повторите еще раз, где это было.

– На вечеринке. Э-э... С-стрит, на Холме. Адреса я не заметил.

– Три сорок пять, С, Юго-восток, – сообщил энсин Вебер.

– Вебер, вы проверили этот дом?

– Да, сэр. Там проживает некий Джеймс К. Филлипс, клерк судьи Дугласа и, согласно данным ФБР, гомосексуалист.

– Скажите, Фенн, было ли большинство присутствовавших там гомосексуалистами? Была ли это сходка гомиков?

Донни не знал, что на это сказать. Сборище было самой обычной вашингтонской вечеринкой и, вероятно, ничем не отличалось от любой другой вечеринки в Вашингтоне. Там было много молодых людей, была травка, было пиво, музыка и атмосфера веселья и надежды.

– Не могу сказать ничего определенного, сэр.

Бонсон задумчиво откинулся на спинку стула. Мысль о сборище гомосексуалистов, похоже, застряла в его мозгу, и некоторое время он не мог от нее отделаться. Но вскоре он вновь вышел на след.

– Значит, вы видели их вместе?

– Не совсем так, сэр. В одной и той же толпе. Было ясно, что они знакомы друг с другом. Но мне не показалось, что за этим знакомством стоит нечто большее.

– Кроу мог передать ему какие-нибудь сведения о дислоцировании роты?

Донни чуть не рассмеялся, но Бонсон смотрел на него таким тяжелым взглядом, что было ясно: поддаться этому порыву будет большой ошибкой.

– Я так не думаю, – сказал Донни. – Не в том смысле, что не видел. Я хочу сказать, у Кроу не может быть каких-то секретных сведений о планах действий роты. У меня, например, их не бывает. Откуда же они возьмутся у него?

На это Бонсон ничего не ответил. Он посмотрел на Вебера.

– Нам удалось подобраться вплотную, – сказал он. – Мы внедрили его в самую ячейку. Триг Картер. Подумать только!

– Запись, сэр. Может быть, мы могли бы записать его разговоры, – предложил Вебер.

«О Христос, – подумал Донни. – Мне только не хватало ходить с магнитофоном, прилепленным к животу скотчем».

– Нет, не имеет смысла, если мы не сможем сделать все это быстро. А он всегда очень подвижен, легок на ногу. Мы не сможем сделать запись, по крайней мере при этих обстоятельствах.

– Это было только предложение, сэр, – сказал Вебер.

– Ну что ж, Фенн, – вновь обратился к нему Бонсон, – вы взяли прекрасный старт. Но нам слишком часто приходилось видеть, как бегуны после хорошего старта еле-еле доползают до финиша. Теперь вам надо по-настоящему поднажать. Вы должны сделать Кроу своим приятелем, своим другом, понимаете? Он уже начал доверять вам; и таким образом вы сможете разломить всю скорлупу. Триг Картер! Нет, Вебер, вы когда-нибудь слышали что-то ужаснее?

– Сэр, могу ли я спросить: кто такой Триг Картер?

– Покажите ему, Вебер.

Вебер раскрыл папку, пролистал бумаги и пододвинул несколько листов по столу к Донни. Лежавшую сверху фотографию Донни узнал сразу: он видел ее, наверное, тысячу раз, но никогда не обращал на нее особого внимания. Она висела на стене в казарме, где он жил во время войны, рядом с еще несколькими впечатляющими картинками.

Это была обложка номера журнала «Тайм», вышедшего в конце горячего лета 1968 года: Чикаго, «зверства полиции» вечером последнего дня Национального съезда демократической партии. И на этой фотографии крупным планом был запечатлен Триг в рубашке с короткими рукавами и с лицом, залитым кровью, хлещущей из уродливого шрама на голове с коротко подстриженными волосами. Он сгибался под тяжестью какого-то другого парня, вытаскивая его из туманного облака слезоточивого газа подальше от расплывчатых пятен – чикагских полицейских, стрелявших во все, что можно было убить. Вид у Трига был немыслимо благородный и героический, он казался невероятно храбрым. Из зажмуренных глаз текли слезы от слезоточивого газа, он был покрыт кровью и потом, и жилы на шее вздулись от напряжения, с которым он вытаскивал потерявшего сознание окровавленного раненного мальчишку из зоны избиения. Он был очень похож на любого из дюжины тех безумно храбрых однополчан, которые на глазах у Донни тащили на себе точно такую же тяжесть, только делали это не среди копов, а под обстрелом трассирующими пулями, среди разрывов гранат и «бетти» в Дурной Земле; правда, ни один из них так и не удостоился чести попасть на обложку «Тайм».

«ДУХ СОПРОТИВЛЕНИЯ» – гласила надпись на обложке.

– Он их рыцарь Ланселот, – сказал Вебер. – Его избила в Селме государственная полиция Алабамы, он попал на обложку «Тайм» во время съезда шестьдесят восьмого года. С тех пор он оказывается повсюду, где только происходят акции движения. Один из первых уродов, помешавшихся на борьбе за мир, богатый отпрыск одного из старинных семейств Мэриленда. Только что возвратился из Англии, где Год учился рисованию в Оксфорде. Диплом Гарварда, какой-то художник, что ли?

– Художник-орнитолог. Это он мне сам сказал.

– Да. Птицы. Любит птиц. Очень странно, – заметил Бонсон.

– Очень способный юноша, – продолжал Вебер. – Но это, похоже, становится уже интересной особенностью. Кстати, в Англии тоже. Эти способные юнцы могут растолковать и объяснить все на свете. И после революции именно они окажутся элитой. Так или иначе, он один из вождей Народной коалиции за мир и справедливость, своего рода проповедник, кочующий посол и организатор. Живет здесь, в округе Колумбия, но работает, скитаясь по университетским городкам, всегда отправляется туда, где намечаются какие-то акции. ФБР следит за ним уже несколько лет. Именно таким должен быть человек, который задурил голову Кроу и сделал из него шпиона. Он подходит просто идеально. Несомненно, он тот, кого мы ищем. Фенн, по-моему, высказаться яснее, чем я это сделал, просто невозможно. У вас меньше двух недель до тех пор, пока не начнется весь этот бардак с первомайскими демонстрациями. На Кроу будут нажимать, требуя от него сведений о развертывании ваших подразделений. Картер не слезет с него, пока не получит результатов. Вы должны самым тщательным образом следить за ними. Если вам не удастся сделать звукозапись или фотографии, то вам, скорее всего, придется свидетельствовать против них в открытом суде.

Донни почувствовал, как к горлу подкатывает тяжелый плотный ком. Перед его мысленным взором невольно возникла картина: он стоит на свидетельском месте и собственными руками надевает петлю на шею несчастному Кроу. От этого его затошнило.

– Я знаю, что из вас получится прекрасный свидетель, – продолжал Бонсон. – Так что начинайте тренировать свою память: запоминайте подробности, события, хронологию. Имеет смысл вести кодированный дневник, чтобы вы смогли лучше припомнить все происходившее. Точно запоминайте высказывания. Возьмите в обыкновение следить за временем, каждые несколько минут смотрите на часы. Если вы не хотите вести записи, то делайте это мысленно, так как это поможет вам упорядочить то, что вы запоминаете. Вы понимаете, что это очень важное дело?

– Э-э...

– Сомнения? Я, кажется, вижу у вас сомнения? Вы не имеет права сомневаться! – Бонсон наклонился вперед и придвигался до тех пор, пока его худое лицо не заполнило собой весь мир. – Точно так же, как не может быть сомневающихся в стрелковом взводе, их не может быть и в контрразведывательной работе. Вы должны входить в команду, работать вместе с командой, быть единым с командой. Сомнения подрывают вашу дисциплину, затуманивают ваш разум, портят вашу память, Фенн. Никаких сомнений. Я требую, чтобы вы неукоснительно следовали этому совету.

– Да, сэр, – ответил Донни. Он люто ненавидел себя и ощущал, как на его молодые сильные плечи наваливается невыносимая тяжесть всемирной тоски.

* * *

На занятиях по подавлению массовых беспорядков, проводившихся около полудня, Кроу был как никогда плох.

– Донни, сегодня так жарко! Ну зачем эти противогазы! Разве мы не можем понарошку сделать вид, будто надели их?

– Кроу, если придется делать это по-настоящему, то ты будешь мечтать о том, как бы поскорее надеть противогаз, потому что слезоточивый газ за считанные секунды превратит тебя в рыдающего младенца. Надень маску, как и все остальные.

Ругаясь шепотом, Кроу натянул противогаз и криво напялил поверх него килограммовый стальной шлем в камуфляжном чехле.

– Взвод, слушай мою команду! Стано-о-вись! – рявкнул Донни, внимательно наблюдая, как его похоронная команда, к которой на сегодняшние учения по технике подавления народных волнений присоединили еще немало народу из той же роты «Браво», выстроилась в шеренгу.

Солдаты походили на армию насекомых: глаза у всех были скрыты за пластмассовыми линзами, а вместо ртов торчали похожие на мандибулы[10] отвратительные противогазовые коробки, отчего головы становились точь-в-точь как у каких-то жуков; поверх серо-зеленой формы все были навьючены амуницией 782-го комплекта, на поясах висели пистолеты, а за плечами – винтовки.

– Взвод... штыки... примкнуть!

И приклады, как один, стукнули в землю, с лезвий штык-ножей слетели ножны, руки отработанным механическим движением взлетели вверх, дружно клацнули замки, закрепившие штыки на дулах винтовок. Все штыки, кроме одного.

Штык Кроу валялся в стороне. Он уронил его.

– Кроу, ты что, совсем идиот? Ну-ка, исполни мне полсотни самых лучших отжиманий!

Из-под маски Кроу не было слышно ни звука, но вся его фигура прямо-таки излучала негодование. Положив на землю винтовку, он начал отжиматься.

– Вольно! – скомандовал Донни.

Солдаты расслабились.

– Раз, капрал, два, капрал, три, капрал, – глухо забубнил Кроу из-под маски.

Донни дал ему досчитать до пятнадцати, а затем смилостивился:

– Ладно, Кроу. Живо в строй. Попробуем еще раз. Кроу метнул в него сердитый взгляд, поправил снаряжение и вернулся в шеренгу.

Донни снова и снова заставлял команду выполнять все положенные упражнения. День был очень жарким, но настроение у него было настолько гнусным, что он не жалел людей: выстраивал их в цепь, заставлял совершать фланговые перебежки с перестроением на ходу в клин (таким образом полагалось рассекать группы бунтовщиков), следил, чтобы все двигались в ногу единой группой, резко поворачивал отряд направо и налево, снова и снова заставлял людей отмыкать и примыкать штыки.

Он гонял солдат без перерыва, пока их рубахи не потемнели от пота. В конце концов к нему подошел взводный сержант.

– Ладно, капрал, – сказал он. – Можешь дать им передохнуть.

– Есть, сержант! – оглушительно выкрикнул Донни, так что даже сержант Рей Кейз, суровый служака из кадровых, но в общем-то вполне приличный парень, удивленно взглянул на него. – Разойдись! Можете курить, у кого есть. У кого нет – стрельните. А кому уже никто не дает, могут выйти в город и купить.

Сам Донни, вместо того чтобы, как обычно, присоединиться к обозленным потным солдатам, не спеша направился под стену казармы, в тень, решив, что никто ему не нужен. Пусть себе брюзжат.

Однако вскоре Кроу тоже отделился от остальных и нагнал его. Он держался довольно панибратски, что немало раздражало Донни, хотя он и старался этого не показать.

– Послушай, дружище, ну ты и заставил меня попотеть.

– Кроу, я заставил попотеть взвод, а не тебя. Возможно, нам уже в следующий уик-энд придется заниматься всей этой мерзостью по-настоящему.

– Проклятье, да ведь ни один из этих парней не пойдет со штыком на кучку мальцов с цветами в волосах и девчонок, хвастающих своими титьками. Мы наверняка будем торчать в казармах или же просидим целую ночь, а то и сутки в каком-нибудь поганом душном доме. Как ты думаешь, это снова будет Казначейство?

Донни помедлил, чтобы дать вопросу отложиться в памяти, и лишь после этого ответил:

– Кроу, я не знаю. Я просто иду туда, куда мне прикажут.

– Донни, знаешь, что мне сказал Триг? Они даже не станут входить в округ Колумбия. Весь шум будет около Пентагона. Так что со всем этим придется разбираться армии. Мы даже не выйдем из казарм.

– Ну, раз ты так говоришь...

– Я думал, что мы...

– Кроу, мне очень понравился вчерашний вечер. Но здесь, когда светит солнце, я все еще остаюсь капралом и командиром отделения, а ты – рядовым первого класса, так что тебе все равно приходится играть по моим правилам. Никогда больше не называй меня Донни в присутствии других, пока идут занятия, ладно?

– Ладно, ладно, извини. Но так или иначе, кое-кто из нас собирается вечером к Тригу. Я подумал, что ты, может быть, тоже захочешь пойти. Ведь ты же сам сказал, что он интересный парень.

– Вполне приличный для пацифиста.

– Триг не такой, как все. Его избивали в Селме, он показал себя героем из героев в Чикаго. Слушай, дружище, говорят, что он двадцать пять раз кидался в самую схватку и вытаскивал мальчишек прямо из-под носа этих свиней. Он спас много жизней.

– Я не знал об этом, – неискренне ответил Донни.

– Все будет отлично. Тебе, капрал, нужно немного расслабиться.

Донни втайне надеялся, что этого приглашения не последует. Это было частью смутно складывающегося у него в голове плана: просто-напросто дать своему секретному заданию провалиться самому собой, погрязнув в массе ошибок и упущенных возможностей. Но сейчас ему, против его воли, подвернулся большой и волосатый шанс выполнить работу.

* * *

Триг, как оказалось, жил в начале Висконсин-авеню, за самым Джорджтауном, в террасном доме,[11] столь же обшарпанном, как и его многочисленные соседи. Дом был переполнен; впрочем, иначе и быть не могло. Мебель выглядела потрепанной, к тому же ее было мало до аскетизма. Зато от зловонного дыма травки прямо-таки распирало стены; как только Донни вошел в дом, этот запах резко ударил ему в ноздри. Все было обычным, но в то же время и отличалось от того, что ему приходилось видеть прежде: множество книг, стена, сплошь уставленная конвертами с дисками (впрочем, там были, похоже, только классика и джаз; ни Джимми X., ни Боба Д.[12] Донни не заметил). Не наблюдалось также никаких плакатов, ни одного флага Северного Вьетнама, никаких эмблем комми. Вместо всего этого были птицы.

Иисусе, да этот парень был просто помешан на птицах. Часть картин была написана самим хозяином, и он обладал немалым талантом к передаче всего великолепия облика летящих птиц; все детали были тщательно проработаны, каждое перышко находилось именно там, где ему положено, цвета были чистыми, как в волшебном фонаре. Другие картины были старше и темнее; судя по поблекшим краскам, они принадлежали прошлому столетию.

Донни заговорил с какой-то девчонкой о птицах и признался ей, что он, э-э, охотился на них. Выяснилось, что говорить этого не следовало, так как она была одной из тех задиристых восточных штучек, которые ходят с распущенными прямыми волосами и всегда кажутся голодными.

– Ты убиваешь их? – осведомилась она. – Этих малюток?

– Ну, там, откуда я родом, они считаются хорошей едой.

– А у вас там, что, нет магазинов?

Начало вышло не слишком хорошим. Компания здесь была не столь многолюдной, как накануне, и, похоже, все были неплохо знакомы между собой. Донни ощущал себя одиноко и оглядывался, высматривая Кроу, потому что даже Кроу оказался бы сейчас для него долгожданным союзником. Но Кроу, естественно, куда-то исчез. И в довершение всего, Донни понимал, что неправильно оделся: он надел легкие брюки, яркую спортивную рубашку и теннисные туфли, а все остальные красовались в джинсах, рабочих рубахах, щеголяли длинными волосами, бородами и, казалось, состояли в каком-то индейском заговоре против того стиля в одежде, какого, по его мнению, следовало придерживаться молодым людям. От этого он чувствовал себя неловко. Как и должен чувствовать себя шпион, подумал он.

– Не слишком мучай Донни, – сказал кто-то девушке, и это, разумеется, был Триг, обладавший особым талантом драматически возникать на сцене.

Сегодня Триг выглядел далеко не так вызывающе, как накануне. Волосы он собрал в «конский хвост», свисавший поверх голубой сорочки, застегнутой на все пуговицы. На нем были такие же брюки, как и на Донни. А обут он был в дорогие летние штиблеты экзотической яркой расцветки, украшенные затейливым узором из дырочек.

– Триг, он стреляет в маленьких зверюшек, – сразу же наябедничала собеседница Донни.

– Милая моя, люди охотятся на птиц и едят их уже добрый миллион лет. Но пока еще и птицы, и люди существуют на свете.

– А мне кажется, что это дикость.

Донни чуть не выпалил: «Нет, это и впрямь увлекательное занятие», но вовремя прикусил язык.

– Ну, – сказал Триг, отводя Донни в сторону, – я рад, что ты смог прийти. Я и сам не знаком с половиной этих парней. Сюда приходят все, кто ни пожелает. Они пьют мое пиво, курят травку, напиваются и накуриваются до одури, трахаются и снова пьют и курят. Я редко бываю здесь, так что меня это не особо тревожит. Но приятно, что ты пришел.

– Спасибо, хотя мне, в общем-то, просто нечем было заняться. Впрочем, я хотел поговорить с тобой.

– О! Ну что ж, давай.

– Это насчет Кроу. Знаешь, он на грани того, чтобы вылететь из парадной роты, и все равно продолжает свой пофигизм. Я знаю, что он хитрый парнишка. Но если его вышвырнут из роты, то никто не сможет поручиться за то, что его не зашлют в 'Нам. А мне кажется, что в мешке для переноски трупов у него будет не слишком привлекательный вид.

– Я поговорю с ним.

– Как он сам заметил, любой, кто позволит убить себя ни за что ни про что в этой никому не нужной войне, просто слабоумный идиот.

– Я напомню ему эти слова.

– Вот и отлично.

Триг и сам был отличным парнем. Донни вполне мог представить себе, насколько хорошо он держался бы под обстрелом, и был уверен, что, в то время как другие принялись бы прятаться или забились бы в истерике, он оказался бы первым из тех, кто вышел бы под пули и начал выволакивать людей в укрытие.

– А могу я задать тебе вопрос? – внезапно обратился к Донни Триг, устремив на его лицо свой теплый проницательный взгляд. – Ты сам веришь в это или сомневаешься? Ты когда-нибудь задумываешься над тем, зачем это делается и стоит ли это такой цены? Или же целиком принимаешь все на веру?

– Черт возьми, конечно нет, – ответил Донни. – Естественно, я сомневаюсь во всем этом. Но мой отец сражался на войне, а до него – его отец, и я вырос, убежденный в том, что такую цену приходится платить за то, что живешь в великой стране. Поэтому... поэтому я пошел туда. Я сделал это и вернулся обратно, не знаю уж, к добру или к худу.

За разговором они прошли в кухню. Триг открыл холодильник и вынул две бутылки пива; одну протянул Донни, а вторую взял себе. Пиво было иностранное, «Хейникен» в темно-зеленых, сразу запотевших бутылках.

– Пойдем-ка сюда. Спрячемся от этих идиотов.

Триг открыл заднюю дверь и вывел Донни во дворик, где стояли два шезлонга. Донни с удивлением увидел, что они находятся на небольшом холме; перед ними открывался склон, и за скопищем убегавших вниз крыш виднелись сгрудившиеся здания Джорджтаунского университета, казавшиеся издали средневековыми постройками.

– Я начинаю забывать, какими бывают настоящие люди, – задумчиво проговорил Триг, – именно поэтому мне так приятно поговорить с тобой. Вряд ли можно найти больших лицемеров и свиней, чем милые мальчики и феи движения в защиту мира. Но я знаю, какое огромное значение могут иметь солдаты. Я был в Конго в шестьдесят четвертом году – поехал туда вместе с дядей рисовать в Верхнем Конго вилохвостых вертишеек. Мы как раз находились в Стэнливилле, когда какой-то парень по имени Гбени объявил страну народной республикой, взял около тысячи европейцев и американцев в заложники и заявил, что начинает «чистку» населения от паразитов-империалистов. Повсюду были карательные отряды. Дружище, я видел там такие мерзости... Чего только люди не делают друг с другом. Ну так вот, сидим мы в лагере, конголезская армия пробивается все ближе и ближе, и тогда прошел слух, что мятежники собираются убить нас всех. Святое дерьмо, мы вот-вот умрем, и никто не даст за нас ни клочка дерьма. Такое вот простое дерьмо. Но когда дверь распахивается, внутрь вваливаются вовсе не мятежники. Это оказались татуированные с головы до ног, драчливые, хитрожопые бельгийские парашютисты. Они были, пожалуй, самыми погаными людишками из всех, кого я видел до тех пор, и я полюбил их так, что ты, пожалуй, не поверишь. Никто не мог устоять против бельгийских десантников. И они вывели оттуда всех белых людей. Если бы не они, то нас всех жестоко истребили бы. Так что я вовсе не из тех безмозглых ослов, которые говорят, что солдаты никому не нужны. Солдаты спасли мою жизнь.

– Вас понял, – отозвался Донни.

– Но, – продолжал Триг, словно не услышав его замечания, – пусть я и восхищаюсь их смелостью и воодушевлением, все равно необходимо определить некоторые различия. Между войной моральной и войной аморальной. Вторая мировая война – безусловно моральная. Убить Гитлера, прежде чем он убьет всех евреев. Убить Того,[13] прежде чем он превратит всех филиппинских женщин в шлюх. Война в Корее? Возможно, она и была моральной, не знаю. Не дать китайцам превратить Корею в свою провинцию... Я полагаю, что это морально. Я согласился бы участвовать в той войне.

– А как же Вьетнам? Аморально?

– Я не знаю. Это ты должен мне рассказать.

Триг подался вперед. Еще один из его маленьких незаметных талантов – умение слушать. Он на самом деле хотел знать, что думает Донни, и не собирался заранее воспринимать Донни как убийцу младенцев и парня из похоронной команды.

Донни не мог и не хотел противиться этому искреннему вниманию.

– Что я видел? Отличных американских ребят, пытавшихся делать дело, которое они плохо понимали. Я видел парней, считавших, что они оказались в одном из кинофильмов Джона Уэйна, но очень скоро узнававших, что значит старинное выражение «лишить живота». Я как-то раз оказался в одном месте, в лесу или в бывшем лесу. Там не осталось ни одного листочка, но стволы деревьев все еще стояли. Только они ярко блестели. Было такое впечатление, будто они покрыты коркой льда. Это напомнило мне Вермонт. Я не был в Вермонте, но все равно это зрелище напомнило мне о нем.

– Кажется, я понимаю, к чему ты клонишь. Я видел то же самое, когда нас вывозили из Стэнливилля.

– Ну да, наверное, мы имеем в виду одно и то же. Только в том случае, о котором я рассказываю, мы заказали «отель „Эхо“» по отдельно стоящей роще, потому что заметили там движение и решили, что к нам подбирается отряд гуков.[14] Мы разделались с ними наилучшим образом. Это были их внутренности. Их распылило, превратило в блестящий студень и размазало по стволам и веткам. Послушай, парень, я никогда не видел ничего подобного. Конечно же, это оказался взвод армейских саперов. Двадцать два парня просто так превратились в ничто. «Отель „Эхо“». Не могу сказать, чтобы это было так уж приятно.

– Донни, мне кажется, что в глубине души ты знаешь ответ на мой вопрос. Я чувствую, что ты подбираешься к нему. Ты думаешь об этом.

– Моя девушка уже ответила на него. Она участвует в Мирном караване и делает то же, что и остальные.

– Это просто прекрасно с ее стороны. Ты когда-нибудь разговаривал с нею об этом?

– Она говорит, что решила сделать все возможное, чтобы остановить войну, еще в те дни, когда навещала меня в военно-морском госпитале в Сан-Диего.

– Просто замечательно. Но... ты тоже с ними?

Донни не умел лгать. Он не имел к этому никакого таланта.

– Нет. Пока что нет. А возможно, и никогда не буду. Это только кажется, неправильным. Ты должен делать то, что приказывает твоя страна. Ты должен внести свой вклад. Это твой долг.

Триг в этот момент походил на исповедника: его глаза светились сочувствием и без всякой навязчивости подбадривали Донни, побуждая его продолжить рассказ.

– Донни, я знаю, что ты никогда не изменишь долгу, не бросишь свой пост, не сделаешь ничего подобного. Я и не предлагаю тебе чего-либо в этом роде. Но все же подумай о том, чтобы присоединиться к нам после того, как уволишься из армии. Думаю, что тогда ты будешь чувствовать себя намного лучше. А я даже не могу передать тебе, как много это значило бы для нас. Меня мучает мысль о том, что мы – всего лишь кучка желторотых цыплят. А вот парень, который побывал там, сражался, заслужил медаль, а потом решил посвятить жизнь тому, чтобы положить этому конец и вернуть своих друзей домой... Это по-настоящему серьезно. Я бы гордился, если бы мне удалось приложить к этому руку.

– Я не знаю...

– Ты только подумай об этом. Поддерживай контакт со мной, будем иногда беседовать. Только и всего. Просто думай о том, что я тебе сказал.

– Боже мой, Донни! – раздался чей-то голос.

Он повернул голову и увидел, что из кухонной двери к нему во двор снизошел сон наяву. Она была стройной, белокурой, спортивной, чуть ли не дочерна загоревшей сельской девушкой, идеал американской возлюбленной, с которой его разлучили, и он почувствовал себя беспомощным, как это бывало каждый раз, когда он ее видел.

Это была Джулия.

Глава 4

– Что случилось? – спросила она.

– Почему ты не звонила мне?

– Я звонила. И даже писала.

– Вот черт!

– Донни, давай уйдем. Отправимся куда-нибудь еще. Я не видела тебя с самого Рождества.

– Даже не знаю. Я пришел сюда с одним рядовым из моего отделения и вроде как обещал, э-э, ну, присматривать за ним. Я не могу его бросить.

– Донни!

– Я не могу сейчас объяснить! Это очень сложно.

Он смотрел мимо нее в глубь дома, будто старался за чем-то следить.

– Знаешь что, дай-ка я схожу и предупрежу Кроу, что сматываюсь. Сейчас вернусь. И мы куда-нибудь отправимся.

И, не дожидаясь ответа, он скрылся за дверью.

Джулия стояла посреди темного ночного Вашингтона во дворике на холме, возвышавшемся над Джорджтауном, и смотрела на машины, проезжавшие по Висконсин-авеню. Вскоре к ней присоединился Питер Фаррис. Питер, высокий бородатый аспирант-социолог из Аризонского университета, являлся главой Юго-западного регионального отделения Народной коалиции за мир и справедливость и номинальным руководителем группы юнцов, которые под присмотром его и Джулии прибыли с Мирным караваном из Тусона.

– А где твой друг?

– Он сейчас вернется.

– Я так и знал, что он окажется примерно таким. Высокий, широкоплечий, красивый.

Как раз в этот момент Донни вернулся. Он не обратил на Питера никакого внимания.

– Ну вот, очень глупо, но Кроу намерен пойти на еще какую-то вечеринку, и мне придется отправиться вместе с ним. Я не могу... Это просто... Я свяжусь с тобой при первой...

Не закончив фразу, Донни оглянулся, лицо у него стало очень озабоченным, и прежде, чем Джулия успела произнести хоть слово, он выпалил:

– Вот проклятье, они уже уходят. Я свяжусь с тобой.

Он повернулся и выскочил за дверь, а девушка, которую он любил, осталась, растерянная, стоять посреди двора.

* * *

Донни проснулся в своей комнате в казарме чуть ли не за час до общего подъема в 5.30 и в первые мгновения совсем было решил отправиться к врачу. Это показалось ему единственным нормальным выходом, единственным спасением от навалившихся на него бед. Впрочем, он тут же понял, что от его бед не укроешься ни в каком лазарете.

Он помнил, что сегодня его отделение должно было дежурить на кладбище. Так что у него было чем заняться. Наскоро проглотив завтрак в общей столовой, он, вместо того чтобы заново отгладить китель и брюки, потратил добрых полчаса на чистку полуботинок. Это был ритуал, по своей значимости мало чем уступающий исповеди и покаянию.

Нужно как следует плюнуть в баночку с черным сапожным кремом и клочком тряпки смешать ваксу и слюну в вязкую мазь. Затем немного – совсем немного! – нанести на обувь, а потом тереть, тереть и тереть. Нужно тереть так, будто ты всерьез надеешься вызвать джина, который справился бы со всеми твоими бедами. Нужно тереть и тереть, размазывая каждый раз не больше одной крошечной порции мази, пока не покончишь с одним ботинком, а потом браться за второй. Нужно добиться того, чтобы оба ботинка покрывала тончайшая матовая пленка мази, а затем, взяв другую тряпку, приступить к окончательному полированию и делать это так же яростно, как и воюешь, вжик-вжик! Это было уже почти утраченное военное искусство; ходили слухи, что вот-вот введут обувь из патентованного кожзаменителя, потому что молодые морские пехотинцы не желали тратить целые часы на поддержание обуви в порядке. Но Донни гордился своими сверкающими парадными полуботинками, поддерживал их поверхность в неизменном состоянии по нескольку месяцев, а потом снова возвращал им идеальный вид, так что его обувь всегда могла своим сиянием соперничать с солнцем.

Как же это глупо, думал он на этот раз, привычными движениями растирая мазь.

Как смешно. Как бессмысленно.

* * *

Этот весенний день в Вашингтоне выдался столь же кошмарным, как и предыдущие. Погода стояла жаркая и душная – похоже, собирался дождь. Кизиловые деревья вовсю цвели. Вокруг отведенного для похорон участка раскинулись пологие пригорки и ложбины Арлингтона, заполненные деревьями, сплошь покрытыми розовыми цветами, под которыми лежали мертвые юноши, а дальше, напоминая панораму Рима из кинофильма, виднелись сверкавшие даже в мглистом свете белые здания столицы Америки. Донни видел и шпиль, и купол, и большой белый дом, и плачущего Линкольна, укрывшегося под своим мраморным портиком. Только симпатичный маленький бельведер Джефферсона оставался вне поля зрения, скрытый за одним из увенчанных цветущим кизилом и изрытых могилами холмов.

Очередные похороны подходили к концу. Хотя всеми владело какое-то озлобленное настроение, все шло хорошо. Даже Кроу в этот день почему-то очень старался, так что они без единого сбоя сняли ланс-капрала[15] Майкла Ф. Андерсона с черной машины-катафалка и перенесли на траурную каталку, прошли медленным маршем, громко чеканя шаг, к могиле, сдернули с гроба флаг и четко сложили его. Донни вручил звездный треугольник убитой горем вдове, совсем молоденькой прыщавой девочке. Всегда лучше ничего не знать о парне, лежащем в ящике. Кем был этот ланс-капрал Андерсон? Пехотинцем, или писарем из интендантства, или членом экипажа вертолета, или военным журналистом, или фельдшером, или сапером? Отчего он погиб? От пули, или от взрыва, или от дизентерии, или от венерической болезни? Никто из них этого не знал; парень был мертв, и все тут, и Донни в своем голубом кителе с эмблемой морской пехоты, белых брюках и белой фуражке застыл в строгой позе, четко отдавая салют хлюпающей носом дрожащей девочке, пока барабаны выбивали дробь. Скорбь настолько уродлива. Это самая уродливая вещь из всего, что только есть на свете, и он за восемнадцать бесконечных месяцев обожрался ею до блевотины. У него разболелась голова.

Но наконец-то процедура закончилась. Девочку увели, и морские пехотинцы поспешно вернулись в автобус, чтобы немного покурить. Донни внимательно следил, чтобы они снимали перчатки, в противном случае материя обязательно пожелтела бы от никотина. Все с готовностью подчинялись, даже Кроу.

– Донни, хочешь сигарету?

– Я не курю.

– А стоило бы. Помогает расслабиться.

– Ладно, как-нибудь в другой раз.

Он посмотрел на часы, большие «Сейко» на плетеном металлическом браслете, купленные за 12 долларов в магазине военно-морской базы в Дананге. До следующей работы нужно было ждать еще сорок минут.

– Можете снять кителя, – разрешил он. – Только, прежде чем выйти из автобуса, полностью оденьтесь и застегните все пуговицы. Запросто можно попасться на глаза кому-нибудь из штабных поганцев. Объявят в рапорте, и милости просим во Вьетнам. Вернетесь оттуда как раз для того, чтобы похоронная команда не скучала без дела. Только в коробке люди лежат поодиночке, верно, Кроу?

– Так точно, капрал, сэр, – пролаял Кроу, с немалым ехидством подражая молодому рьяному кадровому служаке, на которого, впрочем, он при всем старании никогда не смог бы походить.

– Мы любим наш корпус, верно, Кроу?

– Так точно, капрал, мы любим наш корпус!

– Отлично, Кроу, – похвалил он.

– Донни! – позвал водитель, от нечего делать поглядывавший в зеркальце заднего вида. – Приперлись какие-то флотские парни.

«Вот дерьмо», – подумал Донни.

– Донни, ты переходишь в военно-морской флот? – осведомился Кроу. – Говорят, там можно сделать хорошее состояние, поставляя резиновые влагалища ребятам с ядерных подлодок. Ты мог бы...

Все расхохотались. Надо отдать Кроу должное, он умел позабавить.

– Ладно, Кроу, – ответил Донни, – у меня есть для тебя два предложения. Я могу или сообщить о тебе в рапорте, просто для забавы, или же поберечь бумагу и постараться выбить из тебя дерьмо. Так что пока я буду трепаться с этими парнями, возьмешь у каждого в рот. Учти, рядовой, это приказ.

– Есть, капрал, сэр, – отозвался Кроу, глубоко затягиваясь сигаретой.

Донни застегнул китель на все пуговицы, надвинул белую фуражку пониже на глаза и вышел из автобуса.

Там стоял Вебер, одетый в хаки.

– Доброе утро, сэр, – приветствовал его Донни.

– Доброе утро, капрал, – отозвался Вебер. – Не могли бы вы ненадолго отойти в сторону?

– Как прикажете, сэр, – сказал Донни.

Когда они отошли подальше от автобуса, Донни негромко сказал:

– Послушайте, приятель, какого черта? Я полагал, что это должно оставаться в тайне. А теперь все раскроется.

– Ладно, Фенн, поменьше пыли. Скажете им, что мы из Пентагона и проверяем ваш послужной список по Южному Вьетнаму перед увольнением из армии. Самая обычная бюрократия, ничего особенного.

Немного в стороне стоял оливковый правительственный «форд», на заднем сиденье которого восседал лейтенант-коммандер Бонсон и глядел сквозь темные очки прямо перед собой.

Донни влез в машину; двигатель был включен, и холодный воздух из кондиционера в первое мгновение прямо-таки обжег ему кожу.

– Доброе утро, Фенн, – сказал коммандер. Он сидел в напряженной позе – обычный штабной служака из кадровых офицеров.

– Сэр.

– Фенн, я собираюсь сегодня арестовать Кроу.

Донни сквозь зубы набрал полную грудь сухого, режущего горло воздуха.

– Прошу прощения, сэр?

– В шестнадцать ноль-ноль я приду в казармы с группой агентов разведслужбы в штатском. Мы отправим его в бригадную тюрьму военно-морской верфи.

– Разрешите спросить, в чем он обвиняется?

– Разглашение тайны. Военно-морской уголовный кодекс Министерства обороны, статья 69-455. Неправомочное владение засекреченной информацией. А также статья 77-56В, неправомочная передача или распространение засекреченной информации.

– И... на каком же основании?

– Ваши сведения, Фенн.

– Мои сведения, сэр?

– Да, ваши сведения.

– Но я ничего вам не сообщал. Он побывал на двух-трех вечеринках, где размахивали флагом Северного Вьетнама. Да такие флаги висят в каждой второй квартире в Вашингтоне! Я их повсюду вижу.

– Вы видели Кроу в обществе известного радикала-организатора.

– Но меня и самого видели в обществе этого парня! У меня нет никакой информации о том, что он каким-то образом вредил безопасности корпуса морской пехоты или передавал секретные сведения. Я видел, как он разговаривал с парнем, только и всего.

– Его видели в обществе Трига Картера. Вы же знаете, кто такой Триг Картер?

– Э-э... Ну, в общем, сэр, вы говорили...

– Расскажите ему, Вебер.

– Фенн, об этом говорилось сегодня утром на совещании Министерства обороны, нашей секретной службы и ФБР, – сказал Вебер. – Картер теперь подозревается в участии в действиях «Штормового подполья». Он не простой пацифист с плакатом и цветами в волосах, а крайний радикал и вполне может быть связан с бомбистами из «Штормового подполья».

Донни на мгновение лишился дара речи.

– Триг?

– Вы что, до сих пор ничего не понимаете, капрал? – рявкнул Бонсон. – Эти два милых мальчика намерены Первого мая устроить нечто впечатляющее и кровавое. Мы должны остановить их. Если я посажу на цепь Кроу, этого, возможно, будет достаточно, чтобы спасти несколько жизней.

– Сэр, я не видел ничего такого, что могло бы...

– Да заткнитесь же вы наконец, капрал! – взревел Бонсон.

Он подался вперед, вперив в лицо Донни яростный горящий взгляд. Можно было подумать, что он ненавидит весь мир и считает Донни ответственным за все свои разочарования, за всех женщин, с которыми ему не удалось переспать, за студенческие организации, в которых он не состоял, за школы, в которых ему не довелось учиться.

– Ты, похоже, считаешь, что все это шуточки, капрал? Что все это тебя не касается? Хочешь отсидеться здесь, вдали от 'Нама, и изображаешь из себя такого умного и хладнокровного, надеясь, что твоя смазливая рожа и твое обаяние помогут тебе выйти сухим из воды? Не замарав рук, дело не сделаешь. Послушай, сегодня все это закончится. У тебя есть задание. Ты получил имеющий законную силу приказ, отданный вышестоящим штабом, переданный через все необходимые инстанции и утвержденный твоим непосредственным командиром. И ты его исполнишь. Так что хватит прятаться по кустам и прикидываться, будто это задевает твою честь. Ты выполнишь задание, и проникнешь внутрь организации, и достанешь оттуда все, что мне нужно, или же я, ей-богу, позабочусь о том, чтобы ты, единственный из всех морских пехотинцев, оказался в демилитаризованной зоне, когда Дядюшка Хо пошлет на юг свои танки, чтобы занять ее. Тебе дадут спрингфилдскую винтовку, зеленую панаму, и тогда посмотрим, какой ты крутой. Ты меня понял?

– Ясно и четко, – ответил Донни.

– Идите и выполняйте свое чертово задание, – ледяным тоном заявил Бонсон. – Я подожду еще день, возможно, два. Но вы должны проникнуть в организацию доПервого мая, или же я запихну их всех в Портсмут, а вас – в 'Нам. Уловили?

– Уловил, сэр, – ответил Донни, весь красный после этой выволочки.

– Убирайтесь, – приказал Бонсон, взмахнув рукой в знак того, что аудиенция закончена.

* * *

– Что с тобой?

– Все отлично, – ответил Донни.

– У тебя вид какой-то встрепанный.

– Я в полном порядке, – повторил Донни.

– Кое-кто из наших отправляется сегодня вечером на вечеринку в Джорджтаун. Мне сказал Триг.

О, Христос, подумал Донни, когда Кроу с заботливым видом обрисовался в комнатке на верхнем этаже казармы, где солдаты, собиравшиеся выйти с базы, переодевались после жаркого дня, проведенного на кладбище, и вешали форму во вместительные серые шкафы.

– Кроу, ты знаешь, что нас в любой момент могут сорвать по тревоге? Неужели твое снаряжение в полном порядке? А как насчет того, чтобы вычистить и отгладить китель, постирать грязные носки и потратить пару часов на то, чтобы отполировать ботинки, которые в последнее время слегка потускнели? Вот чем ты должен заниматься!

– Ну, в общем, поверь мне на слово, – сказал Кроу, – я знаю, что говорю. Никакой тревоги не будет до двадцати четырех ноль-ноль завтрашней ночи.

Донни хотел указать, что если говоришь «24.00», то вовсе не обязательно добавлять «ночи», но Кроу на такой крючок не попался бы.

– И все равно мы будем болтаться где-то здесь. Нас посадят в грузовики и, скорее всего в субботу, запихнут в одно из зданий поблизости от Белого дома. Но это ненадолго. Главные события произойдут на другой стороне реки. Весь смысл в том, чтобы собраться около Пентагона и окружить его со всех сторон. Это Триг мне сказал.

– Триг сказал? Он рассказывает тебе о наших планах развертывания? Парень, это же секретные сведения! Откуда он это знает?

– Не спрашивай меня, все равно не смогу ответить. Триг знает все. Нет места, куда он не мог бы проникнуть. Может быть, сейчас, пока мы с тобой болтаем, он попивает коктейли с самим Дж. Эдгаром. Между прочим, ты знаешь, что Гувер[16] тот еще фрукт? Он чертов педик! Он весь в дерьме.

– Кроу, скажи честно, ты ничего не сообщаешь Тригу? Я имею в виду, что тебе это может казаться всего лишь шуткой, но из-за таких шуточек ты попадешь в крупную переделку.

– Дружище, что я могу знать? Малыш Эдди Кроу всего лишь простой солдат. Он не знает ничего.

– Кроу, я вовсе не шучу.

– Обо мне кто-нибудь расспрашивал?

– Так где будет эта вечеринка?

– Хочешь попытаться разыскать свою девушку? Когда ты вчера вечером показал ей спину и отвалил вместе с нами, у нее был не слишком счастливый вид. И если я хоть немного знаю моих озабоченных хиппи-пацифистов, то у бородатого парня, который цеплялся за ее подол, появился прекрасный повод уговорить ее потрахаться. Тебе придется вызывать на него артиллерийский огонь. «Отель „Эхо“».

– Никто о тебе ничего не спрашивал.

– На тот случай, если все-таки будут спрашивать, мой тебе совет: сдай меня, не задумываясь. Я всего лишь никчемное дерьмо. Серьезно, Донни, не думай обо мне. Если дело дойдет до выбора, кого из нас двоих нужно спасать, спасай себя. Иначе будут одни неприятности.

– Эдди, ты просто кусок дерьма. Ну так где твоя вечеринка? Мне до смерти надо залить в глотку бочонок-другой пива.

– Может быть, Тригу удастся разыскать твою девушку.

– Может быть.

Они приняли душ, переоделись и получили увольнительные, причем дежурный сержант предупредил, что им следует каждые два часа звонить в роту и проверять, не объявлена ли тревога. Как и можно было ожидать, послушные приятели Кроу торчали прямо перед главными воротами базы, на Восьмой улице. Все втиснулись в старенький «корвейр».

– Здорово, Донни.

– Вот класс! Донни-герой!

Он едва припомнил их имена. У него страшно болела голова. Он солгал, солгал совершенно сознательно: «Никто о тебе ничего не спрашивал».

Но, черт побери, откуда Кроу мог так много знать? Почему он на днях спросил Донни, куда бросят их роту? И вообще, почему завязалась вся эта гадость? И как быть с Джулией? Она торчит в палаточном лагере на каком-то грязном пустыре в компании с этим нахалом, и он даже толком не поговорил с нею. А она не позвонила и не оставила ему номер телефона. Похоже, все стремительно летело в пропасть.

Но когда они прикатили туда, куда собирались, там уже находился Триг, и когда Кроу с порога рассказал ему о трудностях, с которыми столкнулся Донни, Триг ответил, что никаких трудностей нет.

– Совершенно точно, – заверил он. – Дайте-ка я пойду позвоню.

Он ушел, а Донни остался сидеть среди кучки исключенных из Джорджтаунского университета ребят, одетых в цвета молодых республиканцев, в то время как Кроу с ходу принялся обхаживать какую-то девушку, которая не собиралась отвечать ему взаимностью.

Вскоре вернулся Триг.

– Все в порядке, поехали, – сказал он.

– Ты нашел ее?

– Да нет, я просто выяснил, где находится лагерь Аризонского университета. Ведь она должна быть там, верно?

– Верно, – согласился Донни.

– Отлично. Я провожу тебя.

Донни на мгновение задумался. Вроде бы предполагалось, что он должен следить за Кроу. Однако при сложившихся обстоятельствах покажется очень странным, если он отклонит предложенную помощь и останется тут вместе с Кроу. Впрочем, он должен был наблюдать за Кроу и Тригом, верно? И если он находится вместе с Тригом, то Кроу не может передать тому никаких секретов. Именно так!

– Замечательно, – произнес Донни вслух.

– Только подожди, я возьму свою книгу, – сказал Триг. Он исчез на несколько секунд и возвратился с большим, страшно грязным и засаленным альбомом. Его можно было принять за фетиш душевнобольного. – Никогда и никуда не хожу без него: вдруг мне захочется полюбоваться восточной вилохвостой грязевой ласточкой. – Он рассмеялся над собой, показав белые зубы.

На улице Триг указал на свой неизменный «тригмобиль» – «Триумф TR-6», ярко-красный автомобиль с откинутым тентом.

– Крутая тачка, – похвалил Донни, впрыгнув в машину.

– Я недавно привез ее из Англии, – объяснил Триг. – Я почувствовал, что борьба за мир выжала из меня все соки без остатка, взял небольшой творческий отпуск, отправился в Лондон и ненадолго спрятался в Оксфорде. В художественной школе Рёскина. Там и купил эту малышку.

– Отвалил, наверное, кучу бабок?

– О, я думаю, что у моей семьи денег хватает. Не у отца: он за всю жизнь не сделал ни единого пенни. Он государственный чиновник, отвечает за крохотный кусочек войны: составляет планы экономической инфраструктуры провинции Куангтри. А чем занимается твой отец? – в свою очередь спросил Триг.

– Он разводил скот на своем ранчо. Вкалывал как проклятый, но так и не смог отложить хотя бы пенни. Он умер бедняком.

– Но он умер честным. Мы, в нашей семье, не работаем. Работают деньги. А мы играем. Самое лучшее – это работать ради чего-то, во что веришь. Это накладывает настоящую ответственность. А если такая работа еще и доставляет удовольствие, то это истинное чудо.

Донни промолчал. Он чувствовал, как вокруг него сгущается темное облако. Он находился здесь в качестве Иуды, разве нет? Он продавал Трига за тридцать сребреников или, вернее, за третью нашивку и избавление от возвращения в Дурную Землю. Он посмотрел на Трига. Рядом с ним сидел человек лишь немногим старше его самого; ветер отбрасывал назад его пышные волосы, и они развевались, словно капюшон плаща за спиной всадника. Триг носил дымчатые солнцезащитные очки, у него был высокий красивый лоб. Он был похож на молодого бога.

И этот парень входил в «Штормовое подполье»? Был одним из тех, кто швыряет бомбы, которые разрывают на части ни в чем неповинных людей? Это казалось невозможным. Никаким усилием воображения он не мог представить себе Трига заговорщиком. Для этого тот находился слишком близко к центру мироздания, слишком легко и слишком нетерпеливо отдавался ему мир.

– Ты мог бы убить кого-нибудь? – спросил Донни.

Триг снова рассмеялся, показав белые зубы.

– Ну и вопрос! Bay, меня еще никогда не спрашивали об этом!

– Я убил семь человек, – сообщил Донни.

– Наверное, если бы ты не убил их, то они убили бы тебя?

– Они пытались это сделать!

– Так что ты был вынужден к этому. Ты принял свое решение. А что касается меня... Нет, я не мог бы. Я просто не могу этого видеть. По-моему, смертей и так слишком много. Я предпочел бы погибнуть сам, нежели убить кого-нибудь. Уверен. Я уверен в этом с тех пор, как в Стэнливилле заглянул в один дом и увидел там двадцать пять парней, изрубленных на куски. Я не могу даже припомнить, за что их убили: то ли как мятежников, то ли как сторонников правительства. Возможно, они и сами этого не знали. Нет-нет, хватит убийств. Прекратите убийства. Именно об этом и говорят люди, мы все говорим: дайте миру шанс.

– Ну, не так-то просто это сделать, когда какой-нибудь парень хлещет по тебе очередями из АК-47.

Триг расхохотался.

– Да, тут ты меня уел, дружище, – весело воскликнул он. Но затем добавил, посерьезнев: – Несомненно, такое оправдание может найти себе любой. Но ты не стал бы стрелять по той траншее в Майлэй, как это делали те, кто там был. Ты прошел бы мимо. Горячая кровь, холодная кровь... Черт возьми, ты ковбой. Тебя обучили стрелять ради спасения собственной жизни. Твоя стрельба имела моральное оправдание.

Донни не знал, что на это ответить, и потому просто хмуро смотрел вперед. В сумрачном свете дня они мчались через центр города, мимо массивных правительственных зданий, все еще озаренных тусклым светом клонившегося к закату солнца, вдоль окаймленной парками реки, пока наконец не добрались до парка Западный Потомак, находившегося сразу же за знаменитым памятником Джефферсону.

Добро пожаловать в Майскую трибу.

На одной стороне улицы стояло восемь или девять полицейских автомобилей, рядом с ними кучками стояли угрюмые полицейские округа Колумбия, облаченные в защитное снаряжение. С противоположной стороны с таким же угрюмым видом на них глазели молодые хиппи в джинсах, рабочих армейских рубахах и с цветами в волосах. Можно было подумать, что здесь играют в гляделки и никто пока не может взять верх.

Появление Трига было замечено сразу же. Юнцы расступились, на их лицах расцвели улыбки, и Триг торжественно проехал сквозь толпу по асфальтированной дорожке, ведущей к реке, на берегу которой высилось несколько деревьев и расстилались спортивные площадки. Все это напоминало скорее Шервудский лес, нежели университетский городок. На газонах кишмя кишели подростки. Мальчишки и юные девушки сидели в палатках, жгли костры, валялись пьяные или одуревшие от наркотиков, перекидывались друг с другом пластиковыми летающими тарелками, пели, курили, ели, раздевались, купались в реке в одних трусиках, невзирая на пол. Тут и там торчали ярко-синие вонючие переносные уборные.

– Сбор племен, – пробормотал Донни.

– Сбор нашего поколения, – поправил его Триг.

Находиться рядом с Тригом было все равно что прогуливаться в компании Мика Джаггера.[17] Он был знаком со всеми и за время своей недолгой поездки по меньшей мере три или четыре раза останавливал свой «триумф» и вылезал наружу, когда кто-нибудь из его многочисленных протеже бросался чуть ли не под колеса машины, чтобы обнять его, спросить совета, сообщить какую-нибудь новость или сплетню или просто чуть-чуть побыть с ним рядом. Удивительное дело: он помнил всех по имени. Всех! Он ни разу не задумался, ни разу не обошелся местоимением, ни разу не ошибся. Он, казалось, наполнялся любовью, которую изливали на него мальчишки и девчонки, мужчины и женщины, даже какой-то обутый в шлепанцы престарелый бородач – тоже радикал, который, судя по его облику, вполне мог участвовать еще в Первой мировой войне".

– Послушай, парень, да они тебя любят, – заметил Донни.

– Просто я варюсь в этом котле семь долгих лет. Нужно хорошо знать народ. Хотя я серьезно устал. После этого уик-энда хочу спрятаться на ферме одного моего друга в Джермантауне. Порисовать птиц, покурить травки. Просто остыть от всего этого. Ты должен приехать туда вместе с Джулией, если она все еще здесь и нам удастся ее найти. Тридцать пятое шоссе, к северу от Джермантауна. Уилсон, на почте скажут, как туда проехать. Ну вот, кажется, это она.

Донни увидел ее почти сразу. Она обрядилась в длинное, почти до земли, индейское платье. Ее волосы были собраны на затылке и сколоты серебряной брошью работы индейцев-навахо. Это Донни подарил ей эту брошь. Она обошлась ему в семьдесят пять долларов.

Этот проклятущий Фаррис оказался неподалеку от нее. Впрочем, он не разговаривал с нею, а лишь пристально смотрел на нее, словно пытался загипнотизировать.

– Эй! – крикнул Донни.

– Я доставил с Запада юного Лохинвара,[18] – объявил Триг.

– О, Донни.

– Немного порадуйтесь жизни, – сказал Триг. – Скажешь мне, когда тебе нужно будет уехать. А я тем временем пойду послушаю жалобы Питера Фарриса.

Но Донни уже не слышал его слов. Он, не отводя глаз, уставился на Джулию, и его сердце снова разрывалось. Каждый раз, увидев ее, он испытывал такое чувство, будто это происходит впервые. У него перехватило дыхание. Ощущая, как в нем разгорается яркий огонь, он обнял девушку.

– Прости, что я не сделал этого вчера. Я просто не мог поверить, что на самом деле вижу тебя. Ты же знаешь, как медленно я соображаю.

– Донни. Я звонила в казарму.

– Иногда они передают сообщения, а иногда и забывают. К тому же вчера я почитай что и не был в казарме.

– Что же случилось?

– Ну-у... Это слишком сложно, чтобы я смог так вот наскоро все объяснить. В общем, из тех вещей, с которыми я ничего не могу поделать. А как ты? Боже мой, любимая, до чего же хорошо снова тебя увидеть!

– О, я в полном порядке. Только вполне могла бы обойтись без этого лагеря. Мне необходимо как следует помыться под душем. Где здесь ближайший «Холидэй»?[19]

– Когда все это закончится, не уезжай, пожалуйста, – вдруг выпалил он с таким видом, будто ему в голову наконец-то внезапно пришло нечто заслуживающее внимания. – Оставайся здесь, со мною. Мы поженимся.

– Донни! А как же роскошное венчание в церкви? И медовый месяц в сельской гостинице? И потом, нельзя же не пригласить всех подруг моей матери.

– Я...

С некоторым запозданием он понял, что она шутит, а она поняла, что он говорит совершенно серьезно.

– Я хочу, чтобы мы поженились, – сказал он. – Сейчас же.

– Донни, я так хочу, чтобы мы поженились, мне иногда кажется, что я умру, если этого вскоре не случится.

– Тогда мы это сделаем сразу же после того, как закончатся все безобразия этого уик-энда.

– Да. Как только все кончится, я выйду за тебя замуж. Я сниму квартиру. Я найду работу. Я...

– Нет, мне бы хотелось, чтобы ты после этого вернулась домой и закончила обучение. Возможно, меня демобилизуют досрочно и я тоже приеду домой. Мне выплатят выходное пособие. Кое-что есть на счету. Я смогу найти работу на неполный день. Получим квартиру в доме для женатых студентов. Это будет так здорово! А матери скажи, что мы устроим все полагающиеся приемы и вечеринки, так что она тоже сможет повеселиться.

– А что это тебя вдруг ударило?

– Ничего. Я просто понял, как много ты значишь для меня. И не хочу, чтобы ты и это понимание когда-нибудь меня покинули. Вчера вечером я был чертовым ослом. Я хочу, чтобы мы с тобой вместе – ты и я – были важнее всего на свете. Когда я уйду из армии, то даже буду помогать тебе во всех этих пацифистских заморочках. Мы остановим войну. Ты и я. Это будет просто грандиозно.

Они немного погуляли среди ребятишек. Впрочем, эти ребятишки были их ровесниками, но только вели себя глупо и дико, как будто праздновали осознание смысла своих жизней, проявившегося в том, что они участвуют в большом веселом приключении в Вашингтоне, округ Колумбия, останавливают войну, напиваются допьяна и запасают в себе на будущее тот же самый порыв. Донни чувствовал себя ужасно далеким от них, и уж конечно он не был частью этой толпы. Но и частью корпуса морской пехоты он себя тоже больше не ощущал.

– Ладно, – сказал он в конце концов, – мне пора возвращаться. Нас могут поднять по тревоге. Если ничего не случится, можно я подойду завтра?

– Я тоже постараюсь вырваться завтра, если здесь не будет никаких происшествий. Мы даже сами не знаем, что должно произойти. Говорят, что мы пойдем маршем к Пентагону и будем торчать там до конца недели. Очередное театральное представление.

– Пожалуйста, будь осторожна.

– Я постараюсь.

– Я разузнаю, что нужно сделать, чтобы пожениться по всем правилам. Только лучше будет, если в корпусе об этом пока не узнают. Они все такие говнюки. А после того как дело будет сделано, бумажки нам пригодятся.

– Донни, я люблю тебя. С тех самых пор, когда ты был с Пегги Мартин и я поняла, что ненавижу ее за то, что она гуляет с тобой. С тех самых пор.

– Мы проживем замечательную жизнь. Я тебе обещаю. В этот момент он увидел, что к ним кто-то быстро приближается. Это был Триг, а следом за ним торопились Питер Фаррис и еще несколько человек.

– Эй, ребята, – крикнул Триг. – Только что сообщили по радио: военный округ Вашингтона объявил общую тревогу, и всем военнослужащим приказано немедленно прибыть к месту службы.

– Вот сволочи, – выругался Донни.

– Началось... – сказала Джулия.

Глава 5

В ночной тьме метались и мигали световые вспышки. Забава получалась отличная, и настроение у всех было соответствующее – приподнятое и даже авантюрное. Все это походило на огромный ночной пикник или на слет бойскаутов. Кто отвечал за происходящее? Никто. Кто принимал решения? Никто. События просто происходили чуть ли не чудесным образом, благодаря обильному присутствию в толпе представителей Майской трибы.

Под стенами Пентагона почти ничего не происходило. Все это, похоже, и впрямь было просто театром. К тому времени, когда Джулия, Питер и все возглавляемое ими войско аризонских крестоносцев на самом деле вторглись на правительственную территорию, по толпе демонстрантов пролетел слух, что армия и полиция не собираются никого арестовывать и что они могут стоять на траве перед огромным зданием военного министерства хоть до скончания века без всякого результата. Кому-то пришло в голову, что Пентагон сам по себе не является настоящей болевой точкой и потому будет гораздо больше толку, если они до начала утреннего часа пик займут мосты и таким образом парализуют весь город и правительство. И раз уж такое дело, часть демонстрантов возьмет в осаду Министерство юстиции.

Поэтому, оставив справа огромный «Мэрриот-отель», они пошли дальше, к находившемуся впереди мосту Четырнадцатой улицы. Джулия никогда не видела ничего подобного: все напоминало ей сразу и кинофильм, и веселую игру в войну, и театральное шоу, и сборища болельщиков, и футбольные матчи, на которых ей когда-то доводилось бывать. Сырой воздух был наполнен тревожным ожиданием; над головами стрекотали полицейские и армейские вертолеты.

– Боже мой, ты когда-нибудь видел что-либо подобное? – возбужденно обратилась она к Питеру.

– Ты не можешь выйти за него, – невпопад ответил тот.

– О, Питер.

– Не можешь. Просто не можешь.

– Я собираюсь выйти за него замуж на следующей неделе.

– На следующей неделе ты, возможно, выйдешь из тюрьмы.

– Тогда мы с ним поженимся через неделю.

– Ему не разрешат.

– Мы сделаем это тайно.

– У нас слишком много других, куда более важных дел.

Растянувшейся, пожалуй, на полмили колонной по полсотни человек в ряд толпа молодежи миновала «Мэрриот». Кто их направлял? Шествовавшая впереди с рупорами кучка людей из Народной коалиции за мир и справедливость? Скорее всего они шли, подчиняясь собственным инстинктам. Профессиональные организаторы всего лишь слегка направляли и до поры до времени обуздывали энергию молодого поколения. А тем временем воздух все сильнее наполнялся запахом травки, все громче звучал смех; время от времени из темного неба возникал вертолет агентства новостей, зависал над колонной и заливал ее ярким светом прожектоpa. А демонстранты приплясывали, взявшись за руки, и скандировали:

Раз, два, три, четьфе, пять, На вашу войну нам всем насрать!

Или же:

Хо, Хо, Хо Ши Мин, Вьетконг[20] непобедим!

Или же:

Хватит стрелять, Прекратите воевать!

Тогда-то и была предпринята первая атака слезоточивым газом.

Газ был едким и режущим и обладал могучей силой, лишая людей способности соображать и нормально ориентироваться. В глазах Джулии потемнело от боли, и весь мир вокруг нее внезапно начал вращаться. Самый воздух превратился во врага. Все громче слышались крики и иные звуки, свидетельствовавшие о нарастающей растерянности, от которой лишь один шаг до паники. Джулия рухнула на колени, ее тело сотрясалось от кашля. Целую секунду для нее не существовало ничего, кроме боли, от которой горели легкие, и огромной сокрушающей силы газа.

Но она осталась на месте с несколькими своими спутниками, хотя Питер куда-то исчез. Воздух был насыщен отравой, и глаза демонстрантов застилали слезы. Но она повторяла про себя: «Я не уйду отсюда. Они не заставят меня отступить».

Внезапно появился какой-то человек с ведром, наполненным мокрыми белыми тряпками.

– Дышите сквозь тряпки, – крикнул он, – и вам сразу полегчает. Если мы не сдадимся, они отступят. Вперед, мужайтесь, сохраняйте веру.

Кое-кто из юнцов все же подался назад, но большая часть оставалась на месте, следуя совету опытного ветерана движения. А кто-то – никто и никогда не смог бы сказать, кто или почему, – первым сделал несколько шагов. К нему присоединился второй, третий, остальные, а потом даже и те, кто оробел на первых порах. Людская масса двинулась вперед, не для нападения и, конечно, не для того, чтобы покарать тех, кто пытался преградить ей путь, а исключительно из уверенности в том, что никто не сможет удержать молодежь, потому что ее силам нет предела.

Пройдя немного дальше, Джулия увидела впереди заграждение из полицейских автомобилей, стоявших с зажженными фарами и беснующимися мигалками, а за ними множество людей в военной форме; вероятно, это были те самые семь с половиной тысяч национальных гвардейцев, вызванных по случаю беспрецедентных массовых беспорядков, о которых сообщали газеты. Они были похожи на насекомых: черные, с гигантскими глазами и вытянутыми мордами, снабженными внизу утолщениями вроде мощных мандибул. Маски, поняла она. Они надели противогазы, все до одного. Это привело ее в бешенство.

– Предлагаем вам разойтись! – загремел усиленный мегафоном голос. – Предлагаем немедленно разойтись. Те, кто не подчинится, будут арестованы. У вас нет разрешения на шествие.

– Ах вот, оказывается, в чем дело, – со смехом выкрикнул кто-то. – Знал бы, что у нас нет разрешения, нипочем не вышел бы из дома!

Над головами все так же стрекотал вертолет. Направо, за Потомаком, показалось солнце. Джулия взглянула на часы. Почти шесть.

– Не останавливайтесь! – скомандовал кто-то из демонстрантов. – Раз, два, три, четыре, пять, на вашу войну нам всем насрать!

Джулия терпеть не могла ругани, ее прямо-таки коробило, когда Донни случалось выругаться при ней, но сейчас, когда она была стиснута в толпе, обоняла едкий запах рассеивавшегося газа, из глаз текли слезы, а сердце гневно колотилось, она сама не задумываясь выкрикивала бранные слова вместе со всеми остальными.

Раз, два, три, четыре, пять, На вашу войну нам всем насрать!

Эти незатейливые слова звучали как гимн, как боевой клич, вливали новые силы в души замявшихся было на месте ребят, и те двинулись быстрее. Освещенные мятущимся светом мигалок полицейских автомобилей, скачущими лучами прожекторов вертолетов, они сплошным потоком неслись вперед. Те, кто на первых порах поддались страху, вновь обрели утраченную храбрость, прекратили отступление и, вдохновленные примером тех, кто не покинул шествие, снова влились в колонну.

Пум! Пум! Пум!

Еще один залп донесся из-за заграждения, маленькие гранатки, злобно шипя, упали на асфальт в самой людской гуще и принялись извергать густые облака отравы. Но юнцы теперь знали, что этот яд не может убить их и что ветер через считанные секунды унесет ядовитое облако прочь.

Раз, два, три, четыре, пять, На вашу войну нам всем насрать!

Джулия кричала во все горло. Она кричала от имени несчастного бледного Донни, лежавшего на больничной койке с подвешенным над ним мешком плазмы, с ввалившимися щеками, с глазами, только-только освободившимися от страха смерти, которая лишь немного промахнулась. Она кричала от имени других мальчиков, оказавшихся в этом ужасном месте, оставшихся покалеченными и утративших надежды – лишившихся лиц, лишившихся ног, лишившихся пенисов: она кричала от имени знакомых девочек, которым суждено всю жизнь горевать, потому что их женихи, или братья, или мужья вернулись домой в пластиковых мешках, заколоченных в деревянные ящики; она кричала от имени своего отца, который проповедовал «чувство долга», но сам на протяжении всей Второй мировой войны сколачивал состояние, продавая страховки; она кричала от имени всех детей, избитых во время всех демонстраций, которые проводились в течение последних семи лет; она кричала от имени насмерть перепуганной голой маленькой девочки, пытающейся убежать от напалмового облака; она кричала от имени низкорослого человека со связанными за спиной руками, которому выстрелили в голову и он упал на землю, залив ее кровью.

Раз, два, три, четыре, пять, На вашу войну нам всем насрать!

Теперь уже они все шли вперед – сотни, тысячи. Вот они поравнялись с полицейскими автомобилями, вот они миновали полицейские автомобили, вот разбежалась полиция, вот разбежалась Национальная гвардия.

– Держитесь! Держитесь, черт бы вас подрал! – надсадно завопил кто-то, когда мимолетная стычка закончилась.

Перед демонстрантами теперь лежал пустой мост, выходивший прямиком к памятнику Джефферсону. Впереди возвышался в утреннем свете Капитолий, из-за деревьев выглядывал памятник Вашингтону, а справа торчали кварталы Альфавилля и новое здание Министерства здравоохранения, образования и социальной защиты. И нигде не было видно ни одного полицейского автомобиля, ни единого копа.

– Мы это сделали, – сказал кто-то неподалеку. – Сделали!

Да, так оно и было. Они захватили мост, одержали великую победу. Они заставили государство уступить. Они провозгласили мост Четырнадцатой улицы принадлежащим Коалиции за мир и справедливость.

– Мы это сделали, – повторил кто-то совсем рядом с нею.

Это был Питер.

* * *

– Сержанты и командиры отделений, выйти вперед для получения задания! Сержанты и командиры отделений, выйти вперед для получения задания!

Люди разбрелись по широкой эспланаде закрытого для проезда Девяносто пятого шоссе. Они находились в глубине округа Колумбия, примерно в полумиле от моста Четырнадцатой улицы, за барьером, составленным из джипов, полицейских автомобилей и военных грузовиков. С «левого борта» за военными наблюдал укрывшийся за мраморными колоннами и цветущими кизиловыми деревьями блестящий мраморный Джефферсон. Над головой простиралось окрашенное в бледно-лимонный цвет рассветное небо, в котором суетились вертолеты, производившие гораздо больше шума, чем можно было ожидать, глядя на их изящные силуэты. Все происходившее напоминало один из тех кинофильмов пятидесятых годов, в которых на город нападает какое-нибудь чудовище, полиция с военными наскоро сооружают баррикады, чтобы воспрепятствовать монстру, а в это время в неведомой лаборатории множество людей, облаченных в белые халаты, самоотверженно трудятся, создавая секретное оружие, которое сможет уничтожить монстра.

– Напалм, – наставительно произнес Кроу, – Я обязательно воспользовался бы напалмом. Убить тысячи две ребятишек. Дать им хорошенько прожариться и со смаком позавтракать. И устроить в Кенте[21] хорошенький пикник. Мальчик, война закончится завтра же.

– Неужели ты считаешь, что вояки об этом не думали? – через плечо бросил Донни, направляясь на совещание командиров.

Он проскользнул через третье отделение, пробрался мимо других отделений и взводов, состоявших из молодых людей, комично разодетых в боевое снаряжение – точно так же, как и он, – и чувствовавших себя одинаково глупо из-за огромных кастрюль, болтавшихся на головах. Со шлемами вообще было странное дело: когда в шлеме нет нужды, он кажется прямо-таки чудовищно смешным, но когда без него не обойтись, к нему относишься как к божьему дару. Но сегодня, конечно, был первый случай.

Донни добрался до места конклава. Там находился комендант базы, а рядом с ним стояли трое мужчин в десантных комбинезонах с надписью на спине «Министерство юстиции» и несколько гражданских чиновников, полицейских, пожарных, а также какие то сконфуженные офицеры Национальной гвардии. Уже успел пронестись слух, что они запаниковали и сбежали вместе со своими людьми с заслона перед мостом.

– Ну ладно, все в порядке, – громко сказал полковник. – Сержант-майор, все собрались?

Сержант-майор провел быструю перекличку своих сержантов; каждый кивнул, подтверждая тем самым присутствие своего подразделения. Перекличка была выполнена в высшей степени профессионально и заняла не более тридцати секунд.

– Все в сборе, сэр.

– Отлично, – похвалил полковник.

Он поднялся в открытый джип, чтобы подчиненные могли лучше его видеть, и заговорил громким четким командирским голосом.

– Ну что ж. Как вы знаете, в четыре ноль-ноль большая масса демонстрантов ворвалась с правой стороны на мост Четырнадцатой улицы и полностью блокировала его. Движение остановлено аж до самой Александрии. Другие мосты к настоящему времени уже расчищены, но здесь сложилась тяжелая ситуация. Министерство юстиции обратилось к корпусу морской пехоты за помощью в расчистке моста, и наше командование приказало нам выполнить это задание. А теперь я хочу разъяснить вам, что это значит: мы очистим мост, сделаем это быстро и профессионально, с минимальным применением силы и по возможности без нанесения телесных повреждений. Понятно?

– Так точно, сэр, – послышалось со всех сторон.

– Я хочу, чтобы рота А и рота в выстроились в шеренги поотделенно, а штабная рота двигалась сзади в качестве резерва. Мы не имеем полномочий для ареста, и я не хочу, чтобы кого-нибудь арестовывали. Мы будем двигаться с примкнутыми штыками под прикрытием слезоточивого газа умеренной концентрации. Ножны не снимать. Ни при каких обстоятельствах не пускать штыки в ход. Не должно пролиться ни капли крови. Мы возьмем не силой, а твердым порядком и высоким профессионализмом. За нами будет следовать подразделение полиции округа Колумбия, специально предназначенное для производства массовых арестов. Вот они-то и будут забирать тех демонстрантов, которые не пожелают рассеяться. Предельная дистанция нашего продвижения – дальний конец моста.

– Резиновые пули, сэр?

– Ответ отрицательный. Повторяю, отрицательный. Никаких резиновых пуль. Ни одного выстрела сегодня сделано не будет. Перед нами американские дети, а не вьетконговцы. Начало движения в девять ноль-ноль. Командиры рот и старшие сержанты, я хочу, чтобы вы посовещались между собой и выставили вперед, на линию контакта, свои лучшие подразделения. Рассматривайте операцию как стандартные учения по подавлению массовых беспорядков. Ну что ж, вам осталось проявить свой высокий профессионализм.

– Разойдись!

Донни вернулся к своему отделению; другие командиры поспешили к своим. Точно так же, как потягивается просыпающееся могучее животное, часть морской пехоты на глазах обретала подтянутость по мере того как приказания доходили до самых мелких подразделений. Слышались негромкие шутки, в которых отчетливо улавливалось осознание двусмысленности положения, однако все говорило о том, что морские пехотинцы везде и всегда предпочитают делать хоть что-нибудь, чем не делать ничего.

– Мы пойдем клином повзводно, – объяснил Донни солдатам. – Сержант-майор будет задавать ритм.

– Штыки?

– Примкнуть, но надеть ножны. Как можно меньше применяйте силу. Мы должны вытеснить этих людей с моста одним лишь своим видом. Никакой стрельбы, никаких прикладов – только твердая уверенность. Понятно?

– Противогазы?

– Я уже сказал: в противогазах. Кроу, ты что, не слышал? Нам подкинут немного слезогонки.

Донни оглянулся. Сержант-майор уже стоял в сотне метров от грузовиков, и морские пехотинцы уже сбегались к нему для построения перед выходом на задание. Донни посмотрел на часы. Они показывали 8.50.

– Ладно, давайте собираться и пойдем на позиции. Становись! Равнение на меня!

Солдаты молниеносно рассыпались по привычным местам, и отделение рысцой подбежало к колонне, формировавшейся на широком белом полотне пустого шоссе.

* * *

Питер держал Джулию за руку. Он был бледен, но настроен решительно; по лицу все еще текли слезы после газа.

– Все будет хорошо, – продолжал повторять он, хотя было заметно, что он успокаивает скорее самого себя, чем ее. Он был как-то особенно печален, и у Джулии даже мелькнуло желание прижать его к себе и приласкать.

– Внимание! – прогремел усиленный мегафоном голос. – У агентства новостей есть камеры на вертолетах, и нам только что сообщили, что морская пехота выстроилась и направляется сюда, чтоб выгнать нас.

– О, похоже, здесь скоро станет совсем весело, – пробормотал Питер. – Морская пехота...

– Хочу дать всем совет. Не пытайтесь сопротивляться, не то вас могут избить или вовсе искалечить. Не кричите на них, не ругайте их. Просто медленно идите вперед. Помните, это ваш мост, а не их. Мы освободили его. Мы владеем им. К черту все, мы не уйдем.

– К черту все, мы не уйдем, – повторил Питер.

– Какая гнусность, – горестно сказала Джулия. – Они не идут сюда сами, эти парни из высоких кабинетов, из-за которых творятся все эти гадости. Они посылают сюда Донни, которому приходится выполнять свою работу. И именно он оказывается крайним.

Но Питер ее не слушал.

– Вот и они, – сказал он, рассмотрев слезящимися глазами надвигающуюся четкую фалангу людей, одетых в камуфляжную форму. Корпус морской пехоты Соединенных Штатов приближался неспешной рысцой; солдаты держали винтовки наперевес, на них были даже каски, что вместе с противогазами превращало людей в насекомых или в роботов.

«К черту все, мы не уйдем!» – негромко, но твердо скандировала толпа. «Морская пехота, иди домой!» И снова: «К черту все, мы не уйдем!»

* * *

Подразделение морской пехоты двигалось вперед, подчиняясь голосу сержант-майора: «Ать-два-три-четыре, ать-два-три-четыре», и отделение Донни, сохраняя четкий порядок, бежало вместе со всеми немного левее острия клина – построения для разгона толпы.

На бегу Донни даже чувствовал себя немного лучше; он влился в устойчивый ритм, и тяжелая амуниция свободно ерзала по телу. Шлем, погромыхивая, болтался на голове, эластичные ремни мягко натягивались. Он чувствовал, как по его лицу под маской противогаза течет пот, скапливается на ресницах, щиплет веки и протекает в глаза. Но это не имело никакого значения.

Через линзы маски мир казался каким-то грязноватым. Перед собой он мог разглядеть массу демонстрантов, усевшихся на мосту и яростно смотревших на приближавшихся солдат.

«К черту все, мы не уйдем!» чередовалось с «Морская пехота, иди домой! Морская пехота, иди домой!» Эти крики гулко разносились в воздухе, но звучали наивно и глупо. Их уже отделяло от толпы не более пятидесяти метров, когда сержант-майор отчаянно завопил:

– На месте! Стой!

На мосту сошлись две молодые Америки. С одной стороны было около двух тысяч молодых людей от четырнадцати до, наверное, тридцати лет, хотя в основном двадцатилетних, Америка колледжей, Америка нонконформизма, выражавшегося через полный конформизм: все были одинаково одеты в джинсы и футболки, все носили длинные, развевавшиеся на слабом ветерке красивые волосы, все были бледны, эксцентричны, все пребывали под влиянием травки или ханжеских лозунгов; они стояли здесь, черпая силу друг у друга, а над головами у них колыхался целый лес плакатов: «НАРОДНАЯ КОАЛИЦИЯ ЗА МИР И СПРАВЕДЛИВОСТЬ», «АРМЕЙСКИЕ ЗАСРАНЦЫ, ИДИТЕ С НАМИ», «ПРЕКРАТИТЕ ВОЙНУ», «К ЧЕРТУ ВОЙНУ», «МОРСКАЯ ПЕХОТА ДОЛЖНА УЙТИ».

Другую Америку представляли шестьсот пятьдесят сильных, одетых в зеленую диагоналевую полевую форму мужчин, три роты морских пехотинцев, средний возраст которых составлял те же двадцать лет, вооруженные незаряженными винтовками и штыками в ножнах. Их серьезные лица, скрытые каучуком и пластмассой противогазовых масок, были чисто выбриты, волосы коротко острижены, и все же они были тоже растеряны и напуганы, как и те дети, которые стояли перед ними, только немного по-иному. Они и сами были, по существу, такими же самыми детьми, но никто не желал обращать на это внимание. За их спинами находились полицейские автомобили, санитарные кареты, пожарные машины, фургоны для арестованных, командиры их собственного корпуса, репортеры агентств новостей, чиновники Министерства юстиции. Но впереди шли все-таки они.

Из-за спин остановившихся солдат вышел облаченный в синий комбинезон человек из Министерства юстиции. В руках у него был мегафон.

– Это незаконное шествие. У вас нет разрешения на его проведение. Приказываю вам разойтись. Если вы не разойдетесь, мы очистим мост. Повторяю, приказываю разойтись!

– К черту все, мы не уйдем! – раздался многоголосый ответ.

Выждав, пока крики стихнут, чиновник повторил свое требование и добавил:

– Через две минуты мы произведем атаку слезоточивым газом, а морская пехота начнет вытеснять вас. Повторяю: вам приказано разойтись!

Последовала недолгая тишина, а потом вперед выскочил молодой человек. С криком:

– Вот тебе твое сраное разрешение! – он спустил джинсы, пригнулся и показал наступавшим бледную задницу.

– Боже мой, какой хорошенький! – пропищал Кроу. Он говорил громко, и, несмотря на противогаз, его было хорошо слышно. – Я его хочу!

– Кроу, заткнись, – приказал Донни.

Человек из Министерства юстиции отступил за цепь. Солнце поднялось уже высоко, стало жарко и душно. Наверху кружили вертолеты, и лишь их винты немного шевелили воздух.

Раздался другой усиленный мегафоном голос, на сей раз со стороны демонстрантов. Кто-то из ветеранов наставлял молодежь:

– Не пытайтесь подбирать и отбрасывать газовые гранаты, как только они упадут. Они очень горячие. Не бойтесь. Газ очень быстро улетучится.

– Газ! – раздалась команда.

Шесть мягких хлопков известили о выстреле шести газовых пушек, принадлежавших полиции округа Колумбия. Снаряды, извергая белый пар, скользнули по мостовой. Они подпрыгивали, крутились и метались из стороны в сторону. Смысл такой стрельбы заключался в том, что газовые бомбы влетали в толпу на малой скорости, тогда как при стрельбе поверху они набирают большую скорость и вполне могут кого-нибудь убить.

– Газ! – снова донеслась команда, и в толпу полетели еще шесть газовых бомб.

Затем воздух сотряс крик сержант-майора:

– Ружья на руку!

И в следующее мгновение винтовки, находившиеся в походном положении на груди, мелькнули в воздухе справа от каждого солдата, каждый приклад оказался накрепко прижат к телу локтем правой руки, каждый ствол с примкнутым штыком в ножнах торчал вперед под углом сорок пять градусов по отношению к земле.

– Приготовиться к движению! – раздалась следующая команда.

Только у одного Кроу винтовка дрожала, вероятно от волнения, но у всех остальных штыки грозно торчали вперед. Донни прямо-таки чувствовал, как толпа демонстрантов подалась было назад, затем все же собралась и укрепилась в своем упорстве. Среди людей плавали облачка слезоточивого газа. Это была всего лишь толпа, отдельные лица расплывались, сливались в единое пятно в мути линз и газовой дымке. Неужели Джулия тоже находится там?

– Шагом... марш! – прогремела заключительная команда, и морские пехотинцы затопали вперед.

Ну, была не была, подумал Донни.

* * *

Наверное, именно так должны были выглядеть казаки. Зеленая цепь солдат расходилась под углом в обе стороны от острия стрелы, образованной безжалостными мальчишками в шлемах, с лицами, спрятанными за масками.

Джулия попыталась слезящимися глазами найти среди них Донни, но у нее ничего не вышло. Все морские пехотинцы казались одинаковыми – верные защитники чего бы то ни было, одетые в грубую униформу с касками, а теперь еще и с ружьями, угрожающе торчавшими вперед. Ее окутало облако слезоточивого газа, глаза снова резануло острой болью, она закашлялась, чувствуя, как по лицу горячим потоком хлынули слезы, размазала их рукой, потом нагнулась, нащупала свою влажную тряпку и старательно стерла отраву с лица.

– Подонки! – горько сказал Питер, с ненавистью глядя на приближавшихся к нему солдат. Он дрожал с такой силой, что еле-еле держался на ногах, его колени явственно тряслись. Но он не собирался отступать. – Подонки! – повторил он, глядя на приближавшихся ровным шагом морских пехотинцев.

* * *

Донни двигался во главе отделения. Он был крепок как скала, и Кроу, шедший следом за ним, чуть левее, казался таким же сильным. Они тяжело шагали вперед, подчиняясь устойчивому ритму, заданному сержант-майором, и Донни видел через подрагивающие стекла грязных линз, как толпа все приближалась и приближалась. Отсчет сержант-майора действовал на солдат как магическое заклинание, помогая им продвигаться вперед; в толпе клубились облачка слезоточивого газа, медленно пролетевший низко над толпой вертолет поднял маленькую бурю, заставившую газ закрутиться в вихри и смерчи, а потом газовое облако опустилось и растеклось по мосту, как вода.

– Тверже шаг! – кричал сержант-майор.

Внезапно Донни начал различать детали: лица испуганных детей, какие они худые, бледные и физически слабые, сколько среди них девушек, как хладнокровно наставляет их через рупор их предводитель. И в конце концов наступил самый отвратительный момент, когда две группы столкнулись.

– Тверже шаг! – снова выкрикнул сержант-майор.

Может быть, это в чем-то напоминало одно из сражений древности – легионеров против вестготов,[22] шумеров против ассирийцев, – но, когда противоборствующие стороны сошлись, Донни ощутил, как через тела прошел мгновенный выплеск огромной физической силы и силы воли. Никто не наносил никаких ударов, ни один из морских пехотинцев не взял винтовку за ствол и не начал орудовать прикладом, ни один штык не был вынут из ножен и не прикоснулся к человеческой плоти. Произошло столкновение двух масс, стремившихся навстречу одна другой; это было больше похоже не на войну, а на американский футбол в тот момент, когда линии команд сталкиваются между собой и вокруг тебя происходит дюжина соревнований в силе, а ты сам вкладываешь все ресурсы своего тела и духа в единоборство с кем-то еще и надеешься, что сможешь, используя весь свой вес, оторвать противника от земли и сбить с ног.

Впрочем, противником Донни оказался вовсе не вражеский форвард и не вестготский воин, а девочка лет четырнадцати с рыжими вьющимися волосами, веснушчатым лицом и, насколько он смог разглядеть, скобками для исправления прикуса на зубах. На голове у нее была бандана, на плоскогрудой фигурке мешковато висела футболка, вручную окрашенная в бесформенные пятна, и вся она производила впечатление полнейшей невинности. Но ненависти на ее лице было куда больше, чем у любого вестгота; она изо всех своих силенок ударила Донни по голове плакатом, надпись на котором, как он успел заметить, гласили: «ДОВОЛЬНО ВОЕВАТЬ!»

От удара о шлем тонкое древко сломалось, плакат смялся и отлетел в сторону. Донни почувствовал, как его тело столкнулось с тельцем девочки, а затем она исчезла из поля зрения, то ли отлетела в сторону, то ли упала и другие солдаты переступили через нее. Он надеялся, что она осталась невредима; ну какого черта она не могла просто удрать?

Над мостом растекалась новая порция слезоточивого газа. Крики стали громче. Везде возникали стычки; они начинались там, где демонстранты особенно упорно пытались отразить натиск морских пехотинцев, которые в ответ еще больше усиливали нажим. Можно было чуть ли не физически ощутить напряжение, с которым две силы противостояли одна другой, пытаясь ввергнуть противника в панику.

Впрочем, на самом деле все это продолжалось считанные секунды; очень скоро демонстранты дрогнули и бросились наутек. Донни провожал их взглядом, пока они бегом покидали мост, оставляя за собой переносные уборные, сандалии, растоптанные банки из-под пива и воды, опрокинутые ведра, валявшиеся в лужах воды, – жалкие трофеи, брошенные на поле боя разгромленной армией. Судя по всему, преследовать побежденных было бессмысленно.

– Морская пехота, стой! – надрывался сержант-майор. – Вольно! Снять противогазы!

Зачпокали срываемые маски, и стриженые мальчишки принялись жадно глотать воздух.

– Хорошая работа, просто отличная! – в свою очередь, завопил полковник. – Есть пострадавшие?

Но прежде чем кто-нибудь успел ответить, слева донесся какой-то гвалт. Возле перил моста столпились полицейские, и очень скоро морские пехотинцы узнали, что во время их приближения и атаки кто-то на самом деле впал в панику. Над самой водой кружился полицейский вертолет, примчалась машина «скорой помощи», и из нее поспешно высыпали медики. По рации уже вызвали полицейские катера. Впрочем, хватило всего лишь нескольких минут для того, чтобы убедиться, что этот кто-то уже мертв.

Глава 6

Скандал развивался именно так, как и можно было ожидать. Естественно, его освещение целиком и полностью зависело от позиции, занятой той или иной газетой.

«СЕМНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ДЕВУШКА ПОГИБЛА ВО ВРЕМЯ ДЕМОНСТРАЦИИ» – гласил заголовок в «Пост». Более консервативная «Стар» сообщала: «ДЕМОНСТРАНТ ПОГИБ ВО ВРЕМЯ БЕСПОРЯДКОВ НА МОСТУ». «МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ УБИЛИ СЕМНАДЦАТИЛЕТНЮЮ ДЕВУШКУ» – обвиняла «Вашингтон-сити пэйпер».

В любом случае для Корпуса морской пехоты эта новость была хуже некуда. Семь либеральных членов палаты потребовали расследования обстоятельств гибели Эми Розенцвейг, семнадцати лет, из Гленко, штат Иллинойс, которая, судя по всему, впала в панику от атаки слезоточивым газом и при виде морских пехотинцев забралась на перила моста. Прежде чем кому-либо удалось дотянуться до нее – несколько молодых морских пехотинцев сразу же кинулись к ней, – она свалилась. Уолтеру Кронкайту удалось выдавить из левого глаза скупую слезу. У Гордона Петерсена из агентства новостей дрожал голос, когда он обсуждал инцидент со своим коллегой-ведущим Максом Робинсоном.

«ПОЧЕМУ МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ?» – интересовалась «Пост» в опубликованной двумя днями позже передовой статье.

Морская пехота США является едва ли не самой уважаемой из всех существующих военных сил, ее заслуженно боятся враги во всем мире. Морские пехотинцы – это элита вооруженных сил США, начиная с 1776 года они достойно служат своей стране, смиряя враждебное окружение. Но что они делали на мосту Четырнадцатой улицы 1 мая?

Несомненно, если принять во внимание присущий этому роду войск высокий боевой дух и непрерывную теоретическую и практическую подготовку к ведению военных действий в самых страшных и малопригодных для жизни уголках земли, обращение к ним оказалось наихудшим вариантом из всех, какими располагало Министерство юстиции, выбирая силы, которые оно могло бы развернуть против мирных демонстрантов, предпринявших ненасильственный «захват» моста, явившийся проявлением нашей давней и драгоценной традиции свободы гражданского протеста.

Полицейские силы округа Колумбия, дорожная полиция и даже местные гвардейцы – все они обучены приемам борьбы с беспорядками, все имеют немалый опыт различного взаимодействия с демонстрациями, и, конечно, было бы гораздо предпочтительнее использовать именно эти силы, а не боевых солдат, у которых сложилась тенденция воспринимать любые конфронтации как бой не на жизнь, а на смерть.

Место морских пехотинцев – на полях битвы, разбросанных по всему миру, на плацу казарм «Восемь-один», а не на улицах Америки. Если трагедия Эми Розенцвейг и должна на что-то открыть нам глаза, то в первую очередь именно на это.

Что касается морских пехотинцев из «Восемь-один», то самым первым результатом случившегося для них оказалась немедленная доставка обратно в казармы, где они еще два дня оставались в состоянии повышенной боевой готовности и, следовательно, в полной изоляции от окружающего мира. Команды из ФБР, местной полиции и дорожной полиции США неустанно терзали солдат из второго отделения второго взвода роты «Альфа», находившихся на самом краю левого фланга клина и видевших тщетные попытки девушки сохранить свою жизнь. Трое из них просто-напросто бросили винтовки, сорвали противогазы и ринулись к ней на помощь, но за мгновение до того, как они смогли дотянуться до нее, она закрыла глаза и, вверив свою душу Богу, качнулась назад. Солдаты оказались возле перил как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как она упала в воду с высоты в десяти метров; через несколько секунд была вызвана полиция округа Колумбия, еще через несколько минут появился спасательный катер. Будь у них веревка, они сами тут же спустились бы в реку, но немедленно оказавшийся на месте взводный сержант категорически запретил своим подчиненным прыгать с моста и предпринимать какие-либо спасательные действия. Просто-напросто здесь было слишком высоко. К тому же как очень скоро выяснилось, никакие, даже самые геройские, прыжки все равно ничего не дали бы. Когда через тринадцать минут Эми вытащили из воды, сразу стало ясно, что девушка сломала себе шею, ударившись об воду. Сделанные позже заявления реабилитировали морских пехотинцев и объяснили, что по отношению к Эми не применялось никакого физического воздействия. Морские пехотинцы сказали, что она сама решила принять мученический венец, средства массовой информации утверждали, что ее убили морские пехотинцы. Но кому было известно, как обстояли дела на самом деле?

На третий день арестовали Кроу.

Четверо вооруженных винтовками солдат из военно-морской полиции, возглавляемых двумя офицерами, лейтенант-коммандером Бонсоном и энсином Вебером, вошли в казарму, где, согласно тревожному распорядку, коротала время рота "Б", и надели на Кроу наручники. За происходящим наблюдали капитан Догвуд и полковник, командовавший батальоном.

А затем лейтенант-коммандер Бонсон подошел к Донни и громко объявил:

– Отличная работа, капрал Фенн. Чертовски хорошая работа.

– Прекрасная работа, Фенн, – подхватил Вебер. – Вы нашли нашего человека.

Донни показалось, что мир вокруг него разверзся. Он буквально физически ощутил, что воздух в пространстве, отделявшем его от солдат его отделения и от всего взвода, от самой земли до верхних пределов атмосферы внезапно сменился полным вакуумом. Никто не смотрел ему в глаза. Некоторые искоса испуганно поглядывали на него. А многие просто поспешно отошли подальше, в отсеки других отделений, или же вышли во двор, где стояли грузовики.

– Что все это значит? – спросил взводный сержант Кейз.

– Э-э, сержант, я понятия не имею, – ответил Донни. – Не представляю себе, что они имели в виду.

– У тебя были контакты с секретной службой?

– Они разговаривали со мной.

– О чем?

– Ну ладно, – Донни сглотнул слюну, – у них были какие-то проблемы по поводу безопасности, и я получил...

– Дай-ка, Фенн, я кое о чем тебе напомню. Если в моем взводе что-то случается, ты обязан явиться ко мне и сообщить об этом! Какие-то сраные вояки вызвали тебя для какого-то сраного задания? Так вот, ты расскажешь мне обо всем, Фенн, или, клянусь Богом, тебе придется очень пожалеть, что ты родился на свет!

Брызги слюны изо рта разъяренного сержанта летели прямо в лицо Донни, его глаза горели, как сигнальные ракеты. На лбу вздулась вена.

– Сержант, они сказал мне...

– Я и обезьяньего члена не дам за то, что они сказали тебе, Фенн. Если в моем взводе что-то случается, я обязан знать об этом, иначе ты для меня хуже поросячьего дерьма. Усек, капрал?

– Да, сержант.

– Нам с тобой, парень, предстоит очень и очень серьезный разговор.

Донни снова сглотнул.

– Да, сержант.

– А теперь хватит им всем просиживать задницы. Я не собираюсь смотреть, как они сидят здесь весь этот чертов день, словно только что выиграли какую-то сраную войну. Займись с ними строевой, что ли, вздрючь их как следует, одним словом, что-нибудь делай с ними.

– Есть, сержант.

– А с тобой мы поговорим позже.

– Да, сержант.

Как только сержант Кейз вышел – его движения больше напоминали старт реактивного истребителя, чем выход командира из казармы, – Донни повернулся к своим подчиненным.

– Ну что ж, – сказал он солдатам, – давайте выйдем на воздух и потренируем кое-какие приемы работы во время уличных волнений. Нет смысла сидеть здесь просто так.

Но никто не пошевелился.

– Ладно, парни, пойдем. Это не моя собственная заморочка. Вы слышали сержанта. У нас есть приказ.

Они просто смотрели на него: одни – с отвращением и обидой, а другие – с презрением.

– Я ничего не сделал, – сказал Донни. – Всего лишь поговорил с несколькими офицерами из ВМФ, только и всего.

– Донни, а если я зайду в бар к пацифистам, ты сдашь меня секретной службе? – спросил кто-то.

– Ладно, на хрен все это дерьмо! – взревел Донни. – Я не обязан никому ничего объяснять, но, если это потребуется, я докажу, что никого не продавал. А теперь надевайте снаряжение и валите на плац, не то Кейз оставит всех нас в наряде по казарме аж до завтрашнего утра!

Люди поднялись, но медлительные и неохотные движения отчетливо выдавали их горечь.

– Кто займет место Кроу? – послышался чей-то голос.

Все промолчали.

* * *

В тот же день, ровно в четыре часа пополудни, Джулия была освобождена из-под ареста. Вместе с несколькими сотнями самых упорных демонстрантов она провела сорок восемь часов в вашингтонском «Колизее». По крайней мере, в физическом отношении это время прошло чуть ли не приятно: полицейские вели себя осторожно, никто из арестованных не отказывался давать показания, и все шло очень спокойно. Она провела две ночи на раскладушке посреди поля, на котором во время сезона тренировались «Вашингтон редскинз». Возвышавшиеся вокруг трибуны старого обветшавшего стадиона чем-то напоминали о проводившихся в двадцатые годы массовых собраниях пятидесятников; к арестованным юнцам никто не приставал, и за их времяпрепровождением не слишком-то следили. Травки было в избытке, переносные уборные были куда чище, чем те, что стояли в парке Потомак. Душей было много, с лихвой хватало на всех, и Джулия впервые после отъезда из Аризоны с Мирным караваном смогла хорошо помыться. Кое-кто из мальчиков развлекался игрой в футбол, выдавая фантастические пасы в зону защиты.

Но от Донни она не имела никаких известий. Был ли он на мосту? Этого она не знала. Она пыталась высматривать его, но как раз тогда на мост пустили новую порцию газа, и все расплылось у нее перед глазами от неудержимо хлынувших слез. Она помнила, как отчаянно терла глаза кулаками, пока газ не рассеялся, а потом последовал удар морских пехотинцев, и тогда она поймала себя на том, что всматривается в глаза парня – вернее, ребенка, большого и рослого ребенка – за стеклами маски; она видела в них страх или, по крайней мере, такую же растерянность, какую чувствовала сама; а в следующий момент он миновал ее вместе со всей цепью морских пехотинцев, и ей оставалось только смотреть, как отряды полицейских хватают демонстрантов, оказавшихся позади цепи, и ведут их к автобусам. Все это было сделано очень просто и не доставило полиции никаких хлопот.

Только позже, уже находясь под арестом, она услышала о том, что одна девочка каким-то образом погибла. Джулия пыталась понять, как это могло случиться, но у нее ничего не получалось. Морские пехотинцы, как ей показалось, вели себя крайне сдержанно; нет, там не было ничего подобного тому, что случилось в Кенте. И все равно это ужасно угнетало. Девочка была мертва, и чего ради? Неужели это было необходимо? На стадионе были телевизоры, и с экранов почти все время смотрело юное нежное веснушчатое личико Эми Розенцвейг, обрамленное рыжеватыми кудряшками. Эми напоминала Джулии одну девочку, вместе с которой она росла. Хотя она никак не могла вспомнить, видела ли она Эми в толпе, это ее нисколько не удивляло: ведь там были тысячи и тысячи людей и царила такая неразбериха...

Ее выпустили, и она вернулась в прежний лагерь в парке Потомак. Он походил на опустевший воинский бивак Гражданской войны после битвы при Геттисберге.[23] Боевая неделя закончилась, и дети возвратились в свои университетские городки, а профессиональные революционеры – к своим тайным интригам и подготовке следующей вспышки войны против войны. Повсюду валялись кучи мусора, зато полицейских почти не осталось. Несколько палаток все еще стояли, но ощущение концентрации новой молодежной культуры исчезло. Не было больше никакой музыки и никаких костров. Мирный Караван отбыл. Остался один только Питер.

– О, привет!

– Привет! Как дела?

– В полном порядке. Я остался. Назад автобус доведут Джефф и Сюзи. Все уехали с ними. Там не о чем беспокоиться. А я решил остаться на тот случай, если тебе что-нибудь понадобится.

– Обо мне можно не беспокоиться. Да, кстати, Питер, ты не видел Донни?

– Его? Господи, ты знаешь, что они сделали с этой девочкой, и все равно хочешь знать, где он?

– Донни ничего ей не делал. Кроме того, я читала, что морские пехотинцы пытались спасти ее.

– Если бы там вообще не было морских пехотинцев, Эми теперь была бы здесь, – упрямо заявил Питер.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга, потом Питер притянул ее к себе и обнял, и она тоже обняла его.

– Спасибо тебе, Питер, что ты решил подождать меня.

– А-а, не стоит. Как там, в «Колизее»?

– Нормально. Совсем неплохо. Они в конце концов отказались от обвинения в незаконном шествии. И сегодня нас всех выпустили.

– Ладно, – сказал Питер. – Раз ты хочешь, чтобы я отвез тебя к казармам морской пехоты, я отвезу. Куда захочешь. Один парень одолжил мне «фольксваген». Так что с транспортом нет никаких проблем.

– Я намереваюсь на этой неделе выйти замуж.

– Это прекрасно. Это просто круто. Счастья тебе, и да благословит тебя Бог. Надеюсь, ты скажешь, если я смогу тебе чем-нибудь помочь?

– Думаю, что мне нужно оставаться здесь, пока я не получу известий от Донни. Я понятия не имею, что с ним случилось.

– Конечно, – сказал Питер. – Это прекрасная идея.

* * *

К радости и облегчению солдат, боевая готовность была отменена в 16.00 того же дня. На полный отбой потребовалось еще около часа: нужно было вернуть винтовки в оружейные комнаты, разобрать и снова упаковать боевое снаряжение и уложить его в определенное место в личный шкафчик, сложить грязное белье для стирки, побриться и помыться. Но в 17.00 со всеми делами было наконец покончено, и капитан распустил своих людей. Женатые могли отправиться домой, а все остальные – расслабиться в городе или отдыхать на базе, если им так хотелось. В казармах оставалось только несколько человек – дежурные сержанты и часовые при оружейных комнатах.

Правда, к Донни это не относилось.

Все так же находясь в кольце всеобщего отчуждения, он покончил с делами и наконец-то переоделся в гражданское – джинсы и белую рубашку, когда из штаба явился курьер и сообщил, что его срочно требуют туда. Нет, переодеваться в форму совсем не обязательно.

Донни поплелся в кабинет капитана Догвуда, где его поджидали Бонсон и Вебер.

– Капитан, мы можем забрать его к себе. Или вы позволите воспользоваться вашим кабинетом?

– Конечно, сэр, прошу вас, – ответил Догвуд, которому тоже хотелось поскорее попасть домой, чтобы увидеть жену и детей. – Оставайтесь здесь, если хотите. Когда закончите, дежурный сержант запрет дверь.

– Благодарю вас, капитан, – сказал Бонсон.

В результате Донни остался с ними один. Оба офицера были на сей раз в гражданской одежде. Вебер походил на члена общества «Сигма Ню», в которое он, несомненно, входил, будучи в Небраске, а строгий Бонсон был облачен в слаксы и черную рубашку спортивного стиля, застегнутую на все пуговицы. Он казался похожим на священника неведомой церкви.

– Кофе?

– Нет, сэр.

– О, да сядьте же вы, Фенн. Вам совсем не обязательно стоять.

– Есть, сэр. Спасибо, сэр.

Донни послушно сел.

– Мы хотим быстренько обсудить с вами ваши показания. Завтра в офисе главного военного прокурора при Военно-морской верфи будет оглашено обвинение. Никакого подробного рассмотрения дела. Это будет просто дознание и предварительное обвинительное заключение. Ровно в десять. Мы пришлем машину. Лучше будет, если вы наденете парадную форму; я договорился с капитаном Догвудом, что вы будете свободны от любых нарядов. А после этого, я думаю, мы дадим вам внеочередной отпуск. Скажем, на две недели? Ко времени вашего возвращения уже успеют утрясти все формальности насчет ваших новых нашивок. Сержант Фенн. Хорошо звучит?

– Ну, я...

– Фенн, завтра не будет никаких трудностей, уверяю вас. Вы будете приведены к присяге, а затем доложите, как, согласно моей инструкции, завязали дружбу с Кроу и вместе с ним посетили множество собраний участников пацифистского движения. Вы сообщите, что видели его в обществе стратегов движения в защиту мира, таких, как Триг Картер. Вы видели, что они вели серьезные беседы, оживленно разговаривали между собой. Вам не придется говорить, что вы подслушивали эти разговоры и слышали, как он выдает секретные сведения о развертывании войск гарнизона. Расскажите лишь о том, что видели, и предоставьте обвинителю от военной прокуратуры сделать все остальное. Этого вполне хватит для обвинительного заключения. Кроу будет иметь адвоката от военной прокуратуры, который задаст вам несколько формальных вопросов. На этом все закончится, и вы будете свободны.

Бонсон улыбнулся.

– Все ясно и просто, – добавил Вебер.

– Сэр, я... я не знаю, что смогу им сообщить. На этих вечеринках толкались сотни людей. Я не заметил никаких признаков того, что они затевают что-то втайне, или обсуждают будущее развертывание частей, или...

– Вот что, Донни, – сказал Бонсон, наклоняясь вперед и пытаясь улыбнуться. – Я знаю, что вам трудно и вы в растерянности. Но доверьтесь мне. Вы оказываете своей стране большую услугу. Вы делаете большую услугу морским пехотинцам.

– Ноя...

– Донни, – вмешался Вебер, – они знали. Знали.

– Что знали?

– Знали, что мы направили Третий пехотный в Вирджинию, что Национальная гвардия округа Колумбия ни на что не годна, что Сто первый воздушно-десантный не мог отойти от Министерства юстиции, а Восемьдесят второй блокирует Ключевой Мост и что полицейские вымотаны до предела после восьмидесяти часов бессменного дежурства. Это была сложная шахматная партия: они кидаются куда-то, мы делаем ответный ход, – и ее смысл для них заключался в том, чтобы прорваться именно к тому мосту, где перед ними стояли бы морские пехотинцы Соединенных Штатов, где были наибольшие шансы на серьезное столкновение, которое выигрышно выглядело бы на телеэкранах. И в общем-то они этого добились. Еще один мученик. Еще одна катастрофа. Министерство юстиции опозорено. Колоссальная пропагандистская победа. Они уже маршируют с портретами Эми в Лондоне и Париже. Следует отдать им должное: это была очень хорошо продуманная кампания.

– Да, сэр, но ведь мы пытались спасти ее. Девчонка просто запаниковала. Мы не имели к этому никакого отношения.

– Зато это имело прямое отношение к вам, – ответил Бонсон. – Они хотели, чтобы она упала с моста и чтобы в ее падении обвинили морских пехотинцев. Посудите сами, насколько это выгоднее, чем обвинять вашингтонскую столичную полицию или какое-нибудь третьеразрядное подразделение Национальной гвардии. Да половина Национальной гвардии сама пойдет на эти демонстрации, только дай им волю. Нет, они стремились устроить большой скандал именно вокруг морских пехотинцев, и это им удалось! А все возможности им дал Кроу. Теперь необходимо раскрыть всю эту кухню перед публикой, объяснить, что нас предали изнутри, и стремительно действовать, чтобы восстановить доверие в системе; устранив измену. И я не могу представить более впечатляющего контраста для американской публики, чем между Кроу, вышвырнутым из Лиги Плюща, с его странными связями, и вами, заслуженным боевым ветераном из маленького городка на Западе, достойно выполняющим свои обязанности. Это будет очень поучительно!

– Да, сэр, – сказал Донни.

– Отлично, отлично. Десять ноль-ноль. Гляди веселей, капрал. Ты наверняка произведешь хорошее впечатление на офицеров из военной прокуратуры. Тебе предстоит большое будущее, будущее, которое мы с тобой делаем сейчас вместе.

– Да, сэр, – сказал Донни.

Офицеры поднялись, и Донни вскочил вместе с ними.

– Ладно, Вебер, здесь мы все закончили. Можете отдыхать, Фенн. Завтра у вас большой день, начало вашей будущей жизни.

– Я вызову автомобиль, сэр, – предложил Вебер.

– Нет, я сам его вызову. А ты... Знаешь что, расскажи-ка ему, какая у нас варится каша.

– Хорошо, сэр.

Бонсон вышел, оставив молодых людей наедине.

– Теперь послушай меня, Фенн. Я поганый коп. И хочу сообщить тебе плохие новости. Я сфотографировал тебя, когда ты курил травку вместе с Кроу, усек? Дружище, с этими фотографиями они в любой момент смогут распять тебя на кресте. Я имею в виду больших шишек. Я уже говорил тебе, что этот парень, Бонсон, серьезный человек. Так вот, он очень серьезный человек, тебе понятно? Так что отдай ему то, что он хочет, – скальп еще одного плохого мальчика, чтобы он мог повесить его в своем вигваме. Он уже послал толпу народа в 'Нам и собирается послать еще больше. Я не знаю, зачем он это делает и почему, но твердо знаю одно: он пнет тебя в задницу, и ты снова улетишь в Дурную Землю, а он никогда больше даже не вспомнит о тебе. У тебя очень простой выбор. Или ты, или Кроу. Дружище, не стоит понапрасну отказываться от жизни. Въехал?

– Да, сэр.

– Ты умный парень, Фенн. Я знал, что ты все поймешь правильно.

* * *

В 23.00 Донни не спеша вышел из казармы через парадные двери. Кто мог остановить его? Дежурным был в ту ночь какой-то капрал из первого взвода; он сидел в каморке первого сержанта и, когда Донни проходил мимо, что-то писал в дежурном журнале.

Донни вразвалочку подошел к главным воротам базы и помахал рукой часовому. Тот махнул в ответ. Согласно правилам, парень должен был проверить увольнительную, но после тревоги о таких тонкостях гарнизонного устава морской пехоты никто не вспоминал. Так же не спеша Донни перешел через Первую улицу, прошел немного вперед, свернул в переулок налево и обнаружил свой «форд-импала» 1963 года точно на том месте, где оставил его. Он сел в машину, включил зажигание и тронулся с места.

Чтобы добраться до парка Потомак, совсем недавно покинутого Майской трибой, ему потребовалось совсем немного времени. Там все еще стояло несколько палаток, горело несколько костров. Донни оставил автомобиль у обочины, дошел до лагеря, задал несколько вопросов и вскоре нашел нужную палатку.

– Джулия! – негромко крикнул он.

Но на его зов вылез Питер.

– Она спит, – сказал он.

– Я должен увидеться с нею.

– Будет лучше, если она поспит. Я дежурю за нее.

Двое молодых людей стояли лицом к лицу, оба носили джинсы и теннисные туфли фирмы «Джек Перселл». Но туфли Донни были белыми, потому что он мыл их не реже раза в неделю. А обувь Питера выглядела так, будто он не мыл ее по меньшей мере с пятидесятых годов. Донни был одет в застегнутую до ворота пеструю рубашку с короткими рукавами, а на Питере была свисавшая чуть ли не до колен, мешковатая как парашют футболка, пестревшая разноцветными бесформенными пятнами. Волосы Донни были острижены ненормально коротко и лишь на макушке торчали коротким ежиком; укрытые повязкой нечесаные волосы Питера были ненормально длинны, во все стороны торчали взлохмаченные курчавые пряди. Донни был гладко выбрит; лицо Питера обрамляла неопрятная щетинистая рыжеватая бородка.

– Это замечательно, – сказал Донни. – Но я должен увидеть ее. Она мне нужна.

– Мне она тоже нужна.

– Ну, знаешь ли, тебе она ничего не обещала. А мне отдала свою любовь.

– А я хочу, чтобы она отдала свою любовь мне.

– Тебе придется подождать.

– Я устал ждать.

– Послушай, это просто смешно. Убрался бы ты, что ли.

– Я не оставлю ее одну.

– Ты что, считаешь меня каким-нибудь насильником или убийцей? Я ее жених. Я собираюсь на ней жениться.

– Питер, – сказала Джулия, выходя из палатки, – все в порядке. На самом деле.

– Ты уверена?

У Джулии был усталый вид, но она оставалась все той же прекрасной юной женщиной с волосами цвета спелой соломы, стройным худощавым телом и огоньком в глубине ярко-голубых глаз. Оба юноши уставились на нее, молча умоляя ее предпочесть его другому.

– Ты в порядке? – спросил Донни.

– Я была под арестом в «Колизее».

– О, Христос!

– Нет, там не было ничего плохого.

– Вы убили девочку, – сказал Питер.

– Мы никого не убивали. Это вы убили ее, внушив ей, что ее присутствие на этом мосту очень важно, а мы все – насильники и убийцы. Вы напугали ее, и она запаниковала. Вы заставили ее прыгнуть вниз. А мы пытались спасти ее.

– Ты, чертова задница! Это вы убили ее! Ты здоровый тренированный парень, и Ты можешь излупить меня так, что из меня посыплется дерьмо, но это вы убили ее!

– Хватит визжать. Я никогда не убивал никого, кто не держал бы в руках винтовку и не пытался бы убить меня самого или моих корешей.

– Питер, все в порядке. Ты должен оставить нас одних.

– Ради Христа, Джулия!

– Ты должен оставить нас одних.

– А-а-а... Ну ладно. Но что ни говори, в любом случае, Фенн, ты счастливчик. На самом деле.

Питер повернулся и чуть ли не бегом скрылся в темноте.

– Я никогда не замечала за ним такой смелости, – заметила Джулия.

– Он влюблен в тебя без памяти.

– Он просто мой друг.

– Прости, что я не смог выбраться сюда раньше. Мы сидели взаперти по тревожному расписанию. Из-за Эми случилось столько всякого дерьма. Мне очень жаль Эми, но мы к этому никак не причастны.

– О Донни...

– Я хочу жениться на тебе. Я люблю тебя. Мне ужасно тебя не хватает.

– Тогда давай поженимся.

– А вот тут-то и есть загвоздка, – сказал Донни.

– Загвоздка?

– Да. Между прочим, я почти дезертир. Я в самоволке. Без разрешения покинул территорию части. Завтра обо мне доложат на утреннем разводе. Вероятно, со мной что-то сделают. Но я должен был увидеться с тобой.

– Донни?

– Дай-ка я расскажу тебе все по порядку.

И он рассказал ей все начиная с момента его вербовки, рассказал о том, что он делал, чтобы завязать предательскую дружбу с Кроу, о том, как он бывал на вечеринках, объяснил, почему он так странно вел себя той ночью, об операции на мосту, об аресте Кроу и наконец о том, что ему предстояло сделать завтра.

– Ради всего святого, Донни, мне так тебя жаль! Это так ужасно!

Джулия прижалась к нему, и, ощутив ее тепло, он на секунду забыл обо всех своих проблемах и снова стал Донни Фенном из округа Пима, героем футбольных матчей, на которого все глядят снизу вверх, который пробегает сорок метров за четыре и семь, выжимает, лежа, двести пятьдесят килограммов и при этом заслуженно гордится высокими результатами тестирования умственного развития и тем, что прилично относился к самым последним жабам и червякам, которые были в его школе, и никогда никого не унижал и не обижал, потому что это было недостойно его. Но тут он моргнул и вернулся в темный парк, где не было никого, кроме Джулии с ее теплом, ее ароматом, ее сладостью, и когда он выпустил ее из объятий, на него тут же снова навалились все беды и тревоги последних дней.

– Донни, разве ты не сделал для них уже достаточно? Я хочу сказать, ведь ты же был ранен, шесть месяцев пролежал в этом ужасном госпитале, потом вернулся и исполнял все, что тебе приказывали. Когда же все это кончится?

– Все кончится, когда я сниму форму. Я не ненавижу Корпус. Это не его дела. Это устроили парни из военно-морской разведки, эти суперпатриоты, у которых все вычислено и предусмотрено.

– О, Донни, как ужасно!

– Меня это не устраивает. И совершенно не нравится. Такие игры вовсе не для меня.

– А разве ты не можешь с кем-нибудь поговорить? Например, со священником, или адвокатом, или кем-нибудь еще? И вообще, разве у них есть право устраивать с тобой такие вещи?

– Ну, насколько я понимаю, это вовсе не незаконный приказ. Это приказ вполне законный. Они же не требуют от меня делать что-нибудь недопустимое, например, расстреливать детей в траншеях. Я не знаю, с кем я мог бы поговорить, кто не ответил бы мне: «Просто исполняйте свой долг».

– А если ты откажешься давать показания, то тебя снова пошлют во Вьетнам?

– В этом-то все и дело.

– О боже! – воскликнула Джулия.

Она отвернулась от Донни и отошла на два шага в сторону. За дорожкой струились воды Потомака, а за ними лежал темный берег, Вирджиния. Над головой раскинулся плотный небесный ковер, густо усеянный звездами.

– Донни, – произнесла она после долгого молчания, – есть только один ответ.

– Да, я знаю.

– Возвращайся. Сделай то, что от тебя требуют. Ты должен сделать это, чтобы спасти себя.

– Но ведь я вовсе не уверен, что он в чем-то виновен. Возможно, он не заслуживает того, чтобы его жизнь была исковеркана лишь потому, что...

– Донни, просто сделай это. Ты же сам считал, что этот Кроу никчемный человек.

– Ты права, – откликнулся Донни после продолжительной паузы. – Я вернусь, я сделаю это и покончу со всей этой гадостью. Мне остается одиннадцать месяцев и несколько дней, так что не пройдет и года, как меня отпустят и мы заживем своей жизнью. Вот и все, что для этого требуется. Это прекрасно, это замечательно. Я решил.

– Нет, ты не решил, – ответила она. – Я точно знаю, когда ты лжешь. Нет, мне ты никогда не лгал. Ты лжешь самому себе.

– Я должен с кем-нибудь поговорить. Мне необходима поддержка.

– А я для этого не гожусь?

– Если ты любишь меня, о чем я молюсь и на что надеюсь, то не можешь рассуждать беспристрастно.

– Ну ладно, тогда с кем же?

Действительно, с кем?

На самом деле ответ был только один. Не со священником или юристом из военной прокуратуры, не со взводным сержантом Кейзом, или первым сержантом, или сержант-майором, или полковником, или даже командующим Корпусом морской пехоты.

– Триг. Триг должен знать, что делать. Мы поедем к Тригу.

* * *

Питер издалека с горечью наблюдал за ними. Они обнимались, они разговаривали, потом вроде бы ссорились. Она отошла в сторону. Он последовал за нею. Питера убивало ощущение близости, существовавшей между ними. Донни олицетворял все, что он ненавидел в мире: сильный, красивый, уверенный в себе блондин, спокойно берущий то, что считает своим, и ничего не оставляющий другим.

Он, не отрываясь, следил за ними, пока наконец они не направились к старому автомобилю Донни и не сели в него. Питер весь кипел от гнева, в его мозгу складывались различные козни, его переполняла энергия.

Не думая о том, что делает, он рысцой подбежал к «фольксвагену», который одолжил ему Ларри Френкель. Он включил зажигание, не дав мотору прогреться, рванул рычаг переключения скоростей и устремился следом за ними. Питер не знал, зачем он это делает, не думал, что в этом может быть какой-то смысл, но чувствовал, что не способен ни на что другое, кроме как следовать за ними.

Глава 7

Питер чуть не потерял их. Он едва успел подняться на пригорок, как увидел, что фары другого автомобиля осветили холм и грунтовую дорогу, тянувшуюся за воротами, и погасли. Сам он ехал с выключенными фарами, но в ярком лунном свете достаточно ясно видел дорогу перед собой. Он медленно подъехал к воротам, но не увидел ничего, что имело бы для него хоть какой-нибудь смысл, если не считать белого почтового ящика, на котором черными буквами была написана фамилия владельца: Уилсон. Он находился на 35-м шоссе примерно в восьми километрах к северу от Джермантауна.

Какого черта их сюда принесло? Что им известно? Что вообще происходит?

Он решил отъехать на сотню метров и немного подождать. А то ведь могло получиться и так, что, въехав туда, они без задержки отправятся обратно и столкнутся с ним на дороге. Ничего более постыдного просто нельзя было себе представить.

Поэтому Питер решил просто смотреть и ждать.

* * *

Поднявшись на вершину холма, они выключили мотор. Внизу лежала ферма непонятной специализации: дом неописуемого вида, двор, сараи. Можно было разглядеть валяющиеся газовые баллоны и ржавеющие остовы тракторов, но не было никаких признаков присутствия животных. Ферма больше всего походила на заброшенное поселение из Даст-Боул.[24]

Но все же что-то там происходило.

Через двор протянулись две полосы света, и Донни с его необыкновенно острым зрением сумел разглядеть автофургон с включенными фарами, клубившиеся облака пыли и двух мужчин, которые в свете фар перетаскивали из сарая в машину какие-то тяжелые мешки.

– Кажется, это Триг, – сказал Донни. – А второго парня вижу в первый раз.

– Мы спустимся к ним?

Донни внезапно почувствовал неуверенность.

– Я не знаю, – сказал он. – Не могу понять, что за чертовщина там происходит.

– Он помогает своему другу грузить машину.

– Темной ночью?

– Ну, ведь всем известно, что он необычный парень. Конечно, он живет не по часам.

На эти слова возразить было нечего: Трига и впрямь никак нельзя было отнести к числу людей, ведущих размеренный образ жизни.

– Ладно, – решил Донни, – мы спустимся туда. Только ты держись сзади. Сначала я разберусь, что к чему. Не нужно, чтобы тебя видели, пока не выяснится, что происходит. Когда будет можно, я позову тебя, ладно? Просто мне это не слишком нравится.

– Твои слова слегка попахивают паранойей.

Так оно и было на самом деле. Какое-то ощущение опасности прямо-таки висело в воздухе, но Донни не мог понять, почему оно появилось. Возможно, это ощущение было порождено странностью всего происходившего и не имело никакого смысла. А может быть, повинна во всем усталость, навалившаяся на него после многих часов боевой готовности.

Они начали спускаться с холма, обошли дом и в конце концов оказались в тылу у грузчиков. Теперь Донни мог как следует разглядеть их. Оба работали в джинсах и хлопчатобумажных рубашках. Они наваливали на тачку неаккуратные мешки с удобрениями, подвозили к фургону и очень плотно укладывали туда. На каждом мешке можно было разглядеть надпись «Аммиачная селитра». Колесо тачки поднимало с земли клубы пыли; освещенная яркими лучами фар и желтоватым светом, выбивавшимся из раскрытой двери сарая, пыль сплошным мерцающим облаком плавала в воздухе и оседала на всем, что было поблизости, – на грузовике, на людях и на всем остальном. У Трига и у его напарника рты и носы были завязаны красными платками.

Жестом приказав Джулии отступить во тьму, Донни зашагал вперед. Пыль сразу же набилась ему в рот, в нос и в легкие, и он закашлялся. Впрочем, никто его пока что не замечал.

– Триг! – позвал он.

Услышав свое имя, Триг сразу же повернулся, но второй человек отреагировал гораздо быстрее: безошибочно повернувшись лицом к Донни, он вперил в него пристальный взгляд темных глаз. Его голову украшала пышная шапка спутавшихся белокурых волос, куда более густая, чем у Трига, он был крупным и мощным. Триг рядом со своим напарником напоминал поэта, вздумавшего водить дружбу с портовым грузчиком.

– Триг, это я, Донни. Донни Фенн. – Он нерешительно шагнул вперед.

– Донни, ради Христа, я не ожидал тебя сегодня.

– Ну, ты же приглашал меня приехать сюда.

– Да, конечно. Донни, познакомься, это Роберт Фицпатрик, мой старый друг из Оксфорда.

– Привет, – сказал Роберт. Он снял свою повязку и улыбнулся, продемонстрировав полный рот безупречных зубов; такой улыбке могли бы позавидовать многие голливудские кинозвезды. – Так это ты и есть герой войны, а? Знаешь ли, мы очень надеемся на тебя! Нам для нашего движения очень нужны такие парни. Мы остановим эту проклятую бойню и засыплем западные поля конским навозом и селитрой, если только я хоть что-нибудь понимаю в жизни. Засучи-ка рукава, мой мальчик, и присоединяйся к нам. Нам очень пригодилась бы крепкая спина. Мой распроклятый погрузчик намертво сломался, и я вдвоем с этим слабаком должен вручную таскать удобрения для разбрасывателя. Приходится заниматься этим по ночам, чтобы не так страдать от жары.

– Роберт, он семьдесят два часа торчал на боевом дежурстве, – прервал его Триг. – Ему сейчас не стоит слишком надрываться.

– Нет, я...

– К тому же мы уже почти закончили, так что не о чем беспокоиться.

– Ты так неожиданно исчез.

– А, просто еще одна демонстрация. Я совершенно выдохся. И что мы всем этим доказали? Я утратил всякое желание заниматься движением.

– Желание к тебе скоро вернется, сынок, – тепло сказал гигант Фицпатрик. – Схожу-ка я принесу пива перед последним натиском. Подожди здесь, Донни Фенн.

– Нет-нет, мне просто нужно было обсудить с Тригом одну вещь.

– О, Триг наставит тебя на путь истинный, не сомневайся. – В голосе Фицпатрика прозвучали нотки истинного веселья. – Так что я все-таки схожу и притащу что-нибудь, чтобы промочить горло. А вы, парни, пока что поболтайте.

С этими словами он повернулся и направился к дому.

– Ну, Донни, так что же случилось?

– Это насчет Кроу... Его арестовали. Нарушение Единого кодекса военной юстиции. Предполагается, что я буду свидетельствовать против него через... – Донни посмотрел на часы, – примерно через семь часов.

– Понимаю.

– Наверное, не очень. Мне поручили шпионить за ним. Это было мое задание. Вот почему я сошелся с ним. Я должен был докладывать обо всем, что он делает за пределами базы, и следить за его встречами с известными участниками пацифистских групп. Вот почему я оказался вместе с ним на вечеринке. Вот почему на следующий день пришел на вечеринку к тебе. Мне было приказано шпионить.

Триг некоторое время молча смотрел на него, а потом сделал совершенно неожиданную вещь – засмеялся.

– Так это и есть твоя великая тайна? Дружище, на самом деле? – Теперь он уже хохотал в голос. – Донни, раскинь мозгами. Ты служишь у них. Они могут поручить тебе заняться этим. Стоит им так сказать, как это становится твоей обязанностью. В Вашингтоне в последнее время все увлекаются этой игрой. Каждый следит за каждым. У каждого есть мнение, представление, идея, что все пытаются делать какие-нибудь гадости или что-то продавать. Я и думать об этом не хочу.

– Да нет, дело похуже. Им взбрело в головы, что ты входишь в руководство «Штормового подполья» и что именно ты стоишь за всеми этими событиями. Можно ли придумать что-нибудь глупее? Дескать, он снабжал тебя секретными сведениями и поэтому Майская триба смогла так унизить Корпус.

– Дружок, чтобы удивить меня, их воображения все равно не хватит!

– Так что же мне все-таки делать, Триг? Я приехал специально для того, чтобы спросить тебя об этом. Насчет Кроу. Нужно мне давать показания?

– А что произойдет, если ты откажешься?

– У них есть фотографии, на которых я курю дурь. Забавно, я уже давно не прикасаюсь к ней, а вот сейчас покурил, чтобы сойтись с ними. Меня могут послать в Портсмут. Или, что вероятнее, в 'Нам. Они вполне могут отправить меня туда при ближайшей смене состава, хотя у меня уже не хватает срока.

– Выходит, что они самые настоящие подонки, верно?

– Ну да.

– Но сейчас это нам совершенно неважно. В смысле, что это за люди. Речь не о них. Мы и так знаем, кто они такие. Дело касается тебя. Ну, тут все гораздо проще.

– Как это проще?

– Вот так. Давай свои показания. По одной-единственной причине: ты не должен позволить им убить тебя. Смертью ничего не докажешь. Кому может быть выгодна смерть Лохинвара? Кто побеждает, когда погибает Ланселот?[25]

– Триг, но я-то всего лишь простой парень.

– Не опускай руки. Обязательно кто-то выступит с другой стороны и расскажет, как все происходило на самом деле.

– Но, – повторил Донни, – но я лишь простой парень.

Окружающие постоянно убеждали Донни в том, что он представляет собой нечто большее, чем казалось ему самому, что он является в чем-то исключительной личностью. Сам он никогда не мог в это поверить. Причиной такого мнения было только то, что ему посчастливилось уродиться красивым, но в глубине души он был таким же напуганным, таким же бестолковым простофилей, каких двенадцать на дюжину, что бы там ни говорил Триг.

– Я не знаю, – неуверенно протянул Донни. – Все-таки виноват он или нет? Это много значит.

– Это ничего не значит. А значение имеет только одно, кого отдать: либо тебя, либо его. Вот проблема, которую тебе необходимо разрешить. Ты или он! Я голосую против него. При любой погоде я голосую против него.

– Но все-таки виновен он или нет?

– Я больше не вхожу во внутренний круг. Я нечто вроде странствующего посла. Так что не могу точно сказать.

– О, ты должен знать. Должен. Виновен он или нет?

Триг помолчал.

– Ладно, – сказал он после продолжительной паузы. – Мне очень хотелось соврать тебе. Но, черт возьми, нет, он не виновен. У тех, кто сидит на самом верху, имеется какой-то совершенно сверхъестественный источник информации, но до меня доходят только отдельные обрывки сведений. Нет, я не думаю, что это Кроу. Но говорю тебе чистую правду: это не имеет значения. Ты должен позволить угробить его и продолжать свою жизнь. Пусть даже он не виновен в том, в чем его обвиняют; за ним множество всяких других серьезных грехов.

Донни молча смотрел на Трига. А тот прислонился к радиатору автомобиля, взял картонный пакет из-под молока, полный воды, и вылил себе на голову. Струйки воды хлынули на землю, промыв бороздки в пыли, которая густо облепила его красивое лицо. Триг помотал влажными волосами, разбрасывая в стороны капли, а затем вновь повернулся к Донни.

– Донни, ради Христа. Спасай свою собственную жизнь!

* * *

У Питера был не такой уж большой запас терпения, и долгое ожидание давалось ему с большим трудом. Он вылез из автомобиля и принялся прогуливаться по шоссе. Вокруг было совершенно темно и тихо – обстановка, абсолютно незнакомая молодому человеку, проводящему почти всю свою жизнь на городском асфальте. Временами до него доносилось стрекотание сверчков, над головой уходило в бесконечность полное звезд ночное небо, но его не интересовали ни звезды, ни насекомые. Ничего не видя и не слыша вокруг себя, он дошел до ворот, немного постоял, а потом перелез через них. Дальше начинался небольшой пригорок, на который взбегала грунтовая дорога. Питер знал, что автомобиль перевалил через этот пригорок и, когда те, кого он выслеживал, поедут обратно, он окажется прямо на их пути, в свете фар. Поэтому он отошел в сторону от дороги и только оттуда начал подниматься на пригорок, чтобы, когда Донни и Джулия будут возвращаться, упасть на землю и остаться незамеченным.

Он не спеша поднялся на холмик, ощущая себя таким же одиноким, как и тот парень, который гулял по поверхности Луны. Оттуда Питер увидел ферму. Джулии нигде не было видно, зато он отчетливо видел Трига и Донни; они стояли бок о бок, опершись на капот грузовика, застывшего с включенными фарами посреди двора между домом и сараями, и о чем-то оживленно разговаривали. Не было заметно ни малейших признаков опасности, вообще ничего необычного – просто два приятеля, которым сдуру пришло в головы поболтать среди ночи.

Затем его начали одолевать сомнения. Чем это Триг мог здесь так самозабвенно заниматься? Что это было за место? Вообще, что здесь происходило? Все это никак не складывалось с тем, что Питер знал о Триге.

Ощущая, как его все больше и больше охватывает растерянность, он шагнул вперед и чуть не упал, споткнувшись обо что-то невидимое.

С земли перед ним поднялись две человеческие фигуры. Вот проклятье, подумал он, разглядев, что оба незнакомца одеты в аккуратные костюмы и один из них держит в руке фотоаппарат с длиннофокусным объективом.

Это могли быть только агенты, шпионившие за Тригом. У них была характерная внешность агентов ФБР: невыразительные бульдожьи лица и стрижка ежиком. Впрочем, на голове одного из них красовалась шляпа. Похоже, они не пришли в восторг оттого, что их обнаружили.

– К-к-кто вы т-т-такие? – спросил Питер дрожащим голосом. – Ч-ч-что вы т-т-тут де-делаете?

* * *

– Нет, не думаю, что я смогу вот так продать его, – сказал Донни.

– Донни, это не вестерн. Здесь не будет хороших парней. Ты меня слышишь? Это настоящая жизнь, и здесь не бывает чудесного спасения. Или ты, или Кроу; тебе нет смысла отдавать свою жизнь ради Кроу.

– Полагаю, что это был бы красивый жест, – заметил Донни.

– Ну так вот, – продолжал Триг, как будто не слышал его последней реплики. – Я пытаюсь облегчить тебе решение. Все, что тебе нужно делать, это сотрудничать с ними. А потом, когда война закончится, ему скостят срок. Может быть, ему даже не придется прослужить ни одного дня. Власти что-то решат, он выйдет и нормально проживет остаток жизни. Он даже не будет сильно расстраиваться.

Донни не забыл, что недавно даже сам Кроу дал ему тот же самый совет: «Донни, если до этого дойдет, сдавай меня, не задумываясь». Кроу откуда-то знал, что так случится.

– Ладно, – сказал он после очередной паузы.

– Исполняй свой долг, Донни. Но думай, чего это тебе стоит. Ладно? Думай о том, каково тебе сейчас приходится. А потом, когда тебя отпустят из армии, окажи мне одну услугу, хорошо? Независимо от того, что со мной к тому времени случится, пообещай мне одну вещь.

Триг зажмурился, как будто у него заболели глаза от ослепительного света фар, хотя ему просто что-то попало в глаз. Он показался Донни очень знакомым и близким человеком: это напряженное лицо, его выражение, ясность взгляда... И... И что же еще?

– Будь спокоен, – заверил Донни.

– Больше шевели мозгами. Думай о том, что возможность распределять обязанности между людьми – это власть над жизнью и смертью. И если люди налагают на тебя какие-то обязанности, то не исключено, что они делают это не в твоих интересах и не в интересах страны, а только исходя из каких-то собственных соображений. Ладно, Донни? Заставляй себя думать о мире, в котором каждый человек выполнял бы свои собственные обязанности и никто никому не указывал бы, что делать, в котором единственным законом были бы Десять Заповедей.

– Я... – выдавил из себя Донни и запнулся.

– Вот что, – сказал Триг. – У меня для тебя кое-что есть. Я собирался послать это тебе из Балтимора, но ты дал мне возможность сэкономить на марках и избавил от лишней беготни. Это так, мелочь.

Он шагнул в сторону, присел над лежавшим на земле густо покрытым пылью рюкзаком, пошарил внутри и вытащил папку. Раскрыв ее, он достал оттуда лист плотной бумаги.

– Иногда, – сказал он, – когда мной руководит дух, я бываю очень даже ничего себе. Конечно, птицы удаются мне намного лучше, но это у меня тоже неплохо получилось. Впрочем, пустяк.

Донни всмотрелся в подарок: это был лист кремовой бумаги, вырезанный из того альбома, который Триг всегда носил с собой. На нем очень тонкими чернильными штрихами были изображены он сам и Джулия, увлеченные разговором среди деревьев в парке Потомак.

В рисунке было нечто особое: художник запечатлел их, возможно, не так точно, как это сделала бы фотокамера, зато он смог каким-то образом передать их любовь, то, как они смотрели друг на друга, то безоговорочное доверие, которое они имели друг к другу.

– Bay! – воскликнул Донни.

– Сам ты вау. Я набросал это той же ночью в моей тетради. Это было так красиво – вы двое рядом. Ко мне даже вернулась надежда, что у человечества еще может быть лучшее будущее. А теперь проваливай, убирайся отсюда ко всем чертям, выполняй свой долг!

Триг подтянул его к себе, и Донни почувствовал тепло его тела, крепость его поджарых мышц и, пожалуй, что-то еще: страсть, обращенную на непривычные ему объекты, но все же подлинную и впечатляющую. Похоже, что Триг плакал.

* * *

Из-за спин агентов ФБР Питер видел, как Донни и Триг обнялись, а затем Донни вышел из полосы света и исчез. Конечно, он направился к своей машине, которая, как теперь видел Питер, стояла всего лишь метрах в пятидесяти от него. Как же он промахнулся! Донни, конечно, увидит его здесь вместе с двумя шпионами, которые, судя по всему, но намеревались никуда уходить, и выставит его полнейшим дураком.

Он почувствовал, что его охватывает отчаяние.

– Я должен идти, – сказал он более крупному из двоих офицеров в штатском.

– Нет, – отрезал тот, и второй агент тут же шагнул ближе и схватил Питера, как будто собирался повалить его.

Питер попытался было вырваться, но его схватили еще крепче, и через несколько секунд он и впрямь оказался на земле. Двое мужчин наклонились над ним.

– Это просто смешно, – с трудом проговорил он.

Похоже, что они были согласны с ним. Они озадаченно смотрели друг на друга, словно не знали, что делать дальше, но в следующий момент один из них резко обернулся.

Мотор автомобиля Донни ожил; вспыхнули фары.

Человек с фотоаппаратом отпустил Питера, оставив второго, повыше ростом, следить за ним, и, пригибаясь, побежал к воротам.

* * *

– Ну что, помог он тебе? – спросила Джулия, пока они, не торопясь, шли по темной дороге.

– Да, – ответил Донни. – Он мне помог. По-настоящему. Теперь я знаю, что делать.

– Может быть, мне стоит пойти поздороваться с ним?

– Нет, он в каком-то очень странном настроении. Я плохо понимаю, что здесь происходит. Так что давай просто уберемся отсюда. Мне нужно еще кое-что сделать.

– А что он тебе дал?

– Это картина. Очень хорошая. Я потом покажу ее тебе.

Они поднялись на темный пригорок. Донни уже различал впереди очертания автомобиля. Но внезапно он почувствовал волнение: они были здесь не одни. Это было странное чувство, которое могло бы пригодиться в стране, населенной враждебными индейцами, – ощущение чьего-то взгляда. Он вгляделся в темноту, пытаясь рассмотреть опасность, но не увидел ничего, никакого движения. Одни только поля, слабо освещенные луной.

– А кто был этот блондин? – поинтересовалась Джулия.

– Фицпатрик, его приятель. Этакий здоровенный ирландец. Они грузили удобрения для разбрасывателя.

– Странно.

– Он сказал, что они решили заняться погрузкой ночью, чтобы не таскать мешки по жаре. Черт возьми, ведь это всего-навсего удобрения. Кто знает?

– Что же все-таки происходило с Тригом?

– Не знаю. Он был, м-м-м, странный, вот и все, что я могу сказать. У него было то же самое выражение, что и на фотографии в «Тайм», где он спасает окровавленного парнишку от полицейских в Чикаго и у него самого из головы хлещет кровь. Он был очень упорным, настойчивым, не можно было почувствовать за всем этим большое эмоциональное напряжение. Можно было подумать, что он готовился к смерти или чему-то еще в таком роде. Я не знаю, почему и как. Это немного меня напугало.

– Бедняжка Триг. Возможно, даже у богатых мальчиков есть свои демоны.

– Он изо всех сил обнял меня. Он плакал. Может быть в этом было что-то от извращения. Я чувствовал, как его пальцы стискивали мои мышцы, и чувствовал, что он был счастлив, обнимая меня. Я не знаю. Все это очень непонятно.

Они дошли до автомобиля, Донни включил мотор и зажег фары. Подав задом прямо в траву, он развернулся и поехал по дороге к воротам.

– Господи! – вдруг воскликнул он. – Пригнись!

И в тот же момент из кювета появилась незнакомая фигура. Одетый в костюм человек находился слишком далеко для того, чтобы можно было что-то предпринять. В свете фар мелькнул фотоаппарат. Донни вздрогнул, когда перед ним вспыхнула лампа-вспышка, полностью ослепив его привыкшие к темноте глаза. Перед ним заплясали огненные круги, вызывавшие в памяти ночной обстрел с применением «отеля „Эхо“», он с силой нажал на газ, машина рванулась вперед, выскочила на дорогу, повернула направо, и вот тут-то он по-настоящему разогнался.

– Бог ты мой, они нас сфотографировали, – сказал он. – Шпики. Этот парень наверняка был из ФБР! Святой Христос!

– Я отвернулась, – сообщила Джулия.

– Значит, с тобой все в порядке. Не думаю, что он разглядел номер машины: фонарь номерного знака у меня давно разбит. Ему досталась только моя рожа. Очень она им пригодится! Шпики! Не-ет, все это очень странно.

– Я все думаю, что это может значить? – сказала она.

– А то, что Трига вот-вот арестуют. Трига и этого парня, Фицпатрика. Нам повезло, что мы вовремя убрались оттуда. Я находился в двух шагах от военной тюрьмы.

– Бедняжка Триг, – сказала Джулия.

– Да, – согласился Донни. – Бедняжка Триг.

* * *

Агент выпустил Питера. Тот встал и отряхнулся.

– Я ничего не сделал, – объяснил Питер. – Я приехал навестить моих друзей. Вы не имеете никакого права задерживать меня, понимаете? Я ничего не сделал.

Агент угрюмо взглянул на него и промолчал.

– Я пойду. Это вас совершенно не касается, – сказал Питер.

Он повернулся и пошел прочь. Агент, как ему показалось, был совершенно растерян. Питер шел вперед, ожидая, что его вот-вот окликнут, но оклика не последовало. Он сделал еще шаг и окончательно преисполнился уверенностью, но он не видел и, вероятно, даже не почувствовал мастерски нанесенного удара дзюдо, сломавшего ему позвоночник, и он, в расцвете своей прекрасной юности, преисполненный любви к своему поколению, преданный благородной идее мира, умер, не успев опуститься на землю.

Глава 8

Донни и Джулия въехали в округ Колумбия около четырех часов утра и зарегистрировались в мотеле на Нью-Йорк-авеню, в населенной туристами зоне, окаймляющей центр города. Они были слишком утомлены для секса, любви или хотя бы простых разговоров.

Донни поставил дешевый будильник на 8.00 и крепко спал, пока громкий дребезжащий звон не заставил его раскрыть глаза.

– Донни! – тревожно окликнула его тоже проснувшаяся Джулия.

– Милая, сейчас мне необходимо кое-чем заняться. Ты оставайся здесь, выспись как следует. Я заплатил за две ночи.

Я позвоню тебе, как только смогу, и мы решим, что делать дальше.

– О, Донни.

Она захлопала ресницами, отгоняя сон. Даже спросонья с немного опухшим лицом и волосами, спутанными, как крысиное гнездо, она казалась ему несравненной красавицей. Донни наклонился и поцеловал ее.

– Только не делай чего-нибудь слишком глупого и не старайся проявить благородство, – предупредила Джулия. – Они убьют тебя.

– Обо мне не беспокойся, – уверенно ответил Донни. – Со мной ничего не случится.

Он быстро оделся, сел в машину, проехал полтора километра через район города, именовавшийся Юго-восток, миновал Юнион-стейшн, свернул налево на холм, пересек огромную тень купола Капитолия, повернул на Пенсильвания-авеню и в конце концов оказался на Восьмой улице. Он нашел место для стоянки перед магазинами напротив базы, запер автомобиль и направился прямо к главным воротам.

С противоположной стороны Восьмой улицы маленький форпост морской элегантности казался совершенно безмятежным. Выстроившиеся вдоль улицы дома офицеров выглядели величественными и роскошными. В просветах между ними Донни видел толпившихся на «парадной палубе» людей в форменках; они занимались своей бесконечной строевой подготовкой, стремясь безукоризненно овладеть непостижимыми для всех непосвященных требованиями воинских ритуалов. Оттуда доносилась грубая, точная и требовательная брань младших командиров. Трава, которую пестовали отряжаемые в наряд специально для этой цели молодые люди, была, несмотря на удручающе жаркую весну, темно-зеленой, упругой и чистой, как ни в одном другом месте Вашингтона.

Он вразвалочку перешел улицу и оказался возле ворот, откуда за ним уже давно наблюдал дежуривший по проходной рядовой первого класса.

– Капрал Фенн, на разводе вас объявили в самовольной отлучке, – сообщил он.

– Я знаю. С этим я разберусь.

– Мне приказано доложить о вашем прибытии командиру вашей роты.

– Выполняйте приказание, рядовой. Будете вызывать береговой патруль?

– Насчет этого мне ничего не говорили. Но капитану Догвуду я сейчас позвоню.

– Валяй. А я пойду переоденусь в форму.

– Хорошо, капрал.

Донни миновал главные ворота, пересек вымощенную брусчаткой площадку для стоянки автомобилей и, повернув налево, направился по Солдатской аллее к казармам.

На ходу он обратил внимание на странный феномен: мир вокруг него как будто замер, по крайней мере мир Корпуса морской пехоты. Казалось, что марширующие взводы как один останавливаются и все солдаты провожают его глазами. Он чувствовал устремленные на него сотни взглядов; лающие команды, постоянно заглушающие одна другую, внезапно стихли.

Донни вошел в здание и поднялся по лестнице точно так же, как делал это уже сотни раз. Оказавшись на втором этаже – второй палубе, как было принято говорить, – повернул налево и, миновав кубрик отделения, вошел в свою комнатушку.

Он отпер шкафчик, разделся, обул шлепанцы-вьетнамки, завернулся в полотенце и прошествовал в душ, где как следует обдал себя кипятком и густо намылился дезинфицирующим мылом. Вымывшись, он вытерся, вернулся в свою комнату, натянул свежие трусы и вытащил полуботинки.

Вид у них мог быть и получше. В течение следующих десяти минут он полностью сосредоточился на своей обуви, приводя ее в соответствие с извечной модой Корпуса морской пехоты, и в конце концов она засверкала, как новое зеркало. Как только он покончил с ботинками, в двери возникла идеально прямая, как и подобало кадровому военному, фигура взводного сержанта Кейза.

– Мне Пришлось объявить тебя в самовольной отлучке Фенн, – сообщил он тем особым, присущим только кадровым унтер-офицерам морской пехоты голосом, скрипевшим, словно наждачная бумага на меди. – Может быть, ты хочешь, чтобы я надрал твою молодую задницу пятнадцатой статьей?

– Застрял в городе. Были личные дела. Так что прошу извинить.

– Нарядов у тебя сегодня нет. Сказали, что у тебя ровно в десять важное дело по судебной части.

– Да, сержант. На Военно-морской верфи.

– Ладно, в таком случае я исключу тебя из рапорта. Сегодня ты делаешь то, что нужно, морпех. Ты меня слышишь?

– Да, сержант.

Кейз, удовлетворенный ответом, покинул его.

Хотя ему этого и не приказывали – он даже не знал, какая форма назначена сегодня приказом по базе, – он решил надеть парадную форму «синяя А». Натянул носки, подвязал их на икрах, чтобы они ни при каких обстоятельствах не сползли, снял с вешалки пару темно-синих брюк с красными лампасами и надел их. Зашнуровал свои сияющие полуботинки. Поверх свежей футболки надел идеально выглаженный синий форменный китель с горящими ярким блеском пуговицами и красными выпушками, застегнув его на все пуговицы до стоячего воротничка, украшенного рельефно вытканными золотом орлом, глобусом и якорем, подпоясался белым летним ремнем, туго затянув его, отчего его торс сделался похожим на торс молодого Ахиллеса, прогуливающегося под стенами Трои. Белые летние перчатки и белая летняя фуражка придали его облику полную завершенность.

На груди виднелись ленточки медалей – ничего бросающегося в глаза, потому что морские пехотинцы – суровые воины, не делающие ничего напоказ. Красная полоска напоминала о, пожалуй, самом горячем дне, когда он брел по грудь в густой от буйволиного навоза воде рисовой плантации, выволакивая обратно в мир живых, в мир новых шансов раненого рядового, а чуть ли не полмира одиночными выстрелами и очередями садили по нему пули. Лиловая ленточка[26] говорила о пуле, которая через несколько недель пробила ему грудь. Все остальное было в общем-то чепухой: ленточки медали Национальной обороны, медали за службу в Южном Вьетнаме, ленточка за упоминание в президентском приказе (в приказе было упомянуто все III десантное соединение морской пехоты, действующее в Дурной Земле), вьетнамский «Крест за Храбрость» и знак стрелка-снайпера из винтовки и пистолета с подвесками повторного подтверждения. При взгляде на этот китель ни у кого не могло бы возникнуть ассоциаций с фруктовым салатом, зато каждому стало бы ясно, что перед ним морской пехотинец, участвовавший в настоящих боях и получивший ранение, человек, старавшийся выполнить свой долг.

Донни поправил белую летнюю фуражку, чтобы козырек низко нависал над его синими глазами, вышел из комнаты и отправился на встречу с коммандером Бонсоном.

* * *

Он вышел из казармы и зашагал к кабинету капитана, откуда его должны были вызвать. Навстречу попался дежурный офицер, и Донни четко отдал ему честь.

– Фенн, я что-то не помню, чтобы на сегодня объявлялась такая форма.

– Сэр, для того места, куда я должен явиться, она в самый раз.

– Фенн... Выше голову. Будь молодцом.

– Спасибо, сэр.

Двое сержантов, в том числе Кейз, проводили его взглядами. К тому моменту, когда он дошел до Солдатской аллеи, благодаря какой-то сверхъестественной вибрации воздуха все уже знали, что он надел полную парадно-строевую форму. Люди, облаченные в повседневное обмундирование, смотрели на него с подозрением, возможно, с некоторой враждебностью, но прежде всего с любопытством. Парадная форма, естественно, не была сегодня объявлена в приказе по гарнизону, и то, что морской пехотинец вызывающе прямо-таки мятежно расхаживает в таком виде, было чрезвычайно странно. Вероятно, если бы Донни вышел из казармы голышом, он и то не произвел бы подобного фурора.

Донни шагал по Солдатской аллее, полностью отдавая себе отчет в том, что за ним следят все больше и больше глаз. Краем глаза он замечал, что люди подбегают поближе, чтобы хотя бы мельком взглянуть на его шествие. А когда он проходил мимо Центрального дома, где проживали не имеющие семей молодые офицеры, пара свободных от службы первых лейтенантов в бермудах и футболках вышла из подъезда, чтобы тоже посмотреть, как он проходит мимо.

Он вышел на стоянку, где уже стоял неподалеку от лестницы, негромко гудя включенным мотором, коричневый правительственный «форд», свернул налево, поднялся по ступенькам и вошел в комнату первого сержанта, через которую нужно было пройти, чтобы попасть в кабинет капитана Догвуда. Первый сержант, державший в руке украшенную надписью «Семпер фи»[27] фарфоровую чашку с кофе, кивнул ему, а всегда толпившиеся здесь посыльные и ординарцы поспешно расступились, освобождая Донни дорогу.

– Тебя ждут, Фенн.

– Да, первый сержант, – ответил Донни.

Он вошел в кабинет.

Капитан Догвуд сидел за своим столом, а Бонсон и Вебер, оба облаченные в летнюю защитную форму, сидели напротив него.

– Сэр, капрал Фенн по вашему приказанию прибыл, сэр, – доложил Донни.

– А, Фенн, очень хорошо, – сказал Догвуд. – Вы что, забыли, какая на сегодня объявлена форма? Я...

– Сэр, никак нет, сэр, – ответил Донни. – Сэр, разрешите обратиться, сэр.

Наступила пауза.

– Фенн, – сказал капитан, – я должен как следует разобраться, прежде...

– Дайте ему сказать, – перебил Бонсон, очень неприветливо посмотрев на Донни.

Донни повернулся, чтобы смотреть ему прямо в лицо.

– Сэр, капрал желает заявить категорически, что он не станет свидетельствовать против такого же морского пехотинца, как и он сам, в обвинении, по которому не имеет никакой персональной информации. Он не станет давать ложных показаний под присягой и не будет принимать участие ни в каких слушаниях, касающихся Единого кодекса военной юстиции. Сэр!

– Фенн, что вы несете? – зловеще спросил Вебер. – Ведь мы же договорились.

– Сэр, мы никогда ни о чем не договаривались. Вы дали мне приказ вести расследование, что я и делал вопреки моим принципам, вопреки имеющимся у меня моральным убеждениям. Я выполнил свою обязанность. Мое расследование дало отрицательный результат. Сэр, вот и все, что я имею сказать по этому поводу, сэр!

– Фенн, – сказал Бонсон, вперив в него злобный взгляд, – вы и понятия не имеете, с какими силами взялись играть и к чему это может вас привести. Это вовсе не игра, это серьезное дело, это защита безопасности нашей нации.

– Сэр, я сражался за нашу нацию и проливал кровь за нашу нацию. Ни один человек, кто всего этого не прошел, не имеет права указывать мне, как нужно защищать нашу нацию, какое бы звание он ни имел, сэр! И еще, сэр, я хотел бы высказаться до конца, сэр. Вы дерьмо, подонок и червяк, и вы не ничего не сделали для Соединенных Штатов Америки, и если вы хотите поговорить со мной с глазу на глаз, то давайте выйдем. И захватите с собой Вебера. Ему я тоже напинаю задницу!

– Фенн! – воскликнул лишившийся было дара речи Догвуд.

– Ладно, капитан Догвуд, – сказал Бонсон. – Я теперь вижу, какие морские пехотинцы служат у вас в «Восемь-один». Я очень разочарован. Это обязательно отразится и на вашей судьбе, капитан. Я подробно изложу все это в моем рапорте. Фенн, на вашем месте я пошел бы укладывать вещи. Не забудьте ботинки для джунглей.

Он повернулся и не спеша покинул кабинет.

– Это было глупо, Фенн, – сказал Вебер.

– Да пошел ты, Вебер, поганый жополиз.

Вебер ничего не ответил и повернулся к Догвуду:

– Посадите его под домашний арест. К четырем часам на него поступит приказ.

С этими словами он вышел следом за своим командиром. Догвуд потянулся к телефону, негромко сказал кому-то несколько фраз и повесил трубку.

– Садись, Фенн, – сказал он, повернувшись к Донни. – Ты куришь?

– Нет, сэр.

– Ну а я курю. – После секундного колебания он закурил «Мальборо» и подошел к двери. – Уэлч, зайди ко мне!

Уэлч влетел в кабинет.

– Слушаю, сэр.

– Уэлч, ты должен до четырех часов получить отпускные бумаги для капрала Фенна и привезти их сюда, чтобы я завизировал. На семьдесят два часа. Если нужно будет обратиться к людям из Хендерсон-холла, то возьмешь мой автомобиль и шофера. И не стоять на перекрестках! Понятно?

– Э-э, конечно, сэр, только это очень необычно, я не...

– Ты слышал, что я сказал, Уэлч, – прервал его капитан. – Так что не тяни время, действуй.

Он снова повернулся к Донни:

– Ладно, Фенн, я не могу помешать отправить тебя во Вьетнам, но, по крайней мере, в моих силах предоставить тебе немного свободного времени перед отъездом, если только мне удастся протолкнуть приказы, прежде чем ты попадешь в бумажную мясорубку Бонсона.

– Да, сэр.

– А теперь иди, переоденься в гражданское. Будь готов смыться при первой возможности.

– Есть, сэр. Я... Спасибо вам, сэр.

– О, еще минуточку. А, вот и она.

В кабинет вошла женщина лет под тридцать, приятной наружности. Донни узнал ее – это была жена капитана, изображенная на фотографии, стоявшей на столе Догвуда.

– Я принесла, Морт, – сказала она, протягивая конверт, а затем повернулась к Донни. – Вы, наверное, очень глупый молодой человек. Или очень смелый.

– Я не знаю, мэм.

– Держи, Фенн. Здесь шестьсот долларов. Больше у нас дома не нашлось. На эти деньги ты сможешь на несколько дней куда-нибудь уехать со своей подружкой.

– Сэр, я...

– Нет-нет, сынок, бери и молчи. Повеселись немного. Вернешь, когда будет возможность. А когда попадешь в 'Нам, не поднимай задницу от земли. Эта поганая дыра не стоит жизни ни одного морского пехотинца. Ни единого. А теперь ступай. Ступай, ступай, сынок. Удачи тебе.

Часть 2

Снайперская команда «Сьерра-Браво-4»

Республика Южный Вьетнам, 1-й корпус, февраль-май 1972 г.

Глава 9

Первый корпус морской пехоты непрерывно полоскался под проливным дождем. Стоял конец дождливого сезона, а дождливый сезон нигде не бывает дождливее, чем в республике Южный Вьетнам. Дананг, столица этой умирающей империи, был залит водой, но в сотне с небольшим километров от него, где было еще мокрее, стояла укрепленная полевая база, которую немногочисленные морские пехотинцы, еще остававшиеся в Дурной Земле, называли Додж-сити в честь знаменитого пограничного форта на реке Арканзас: обветшавшие валы из мешков с песком, 105-миллиметровые гаубицы, склады, ограждения из колючей проволоки и омерзительные дощатые нужники на четыре очка. Это было жалкое охвостье проигранной войны, и никто не хотел погибнуть зазря, прежде чем придет приказ о том, что эти печальные мальчики тоже могут вернуться домой.

Но морские пехотинцы еще оставались даже за пределами Додж-сити, в индейской стране.[28] Двое из них прятались в рощице низкорослых деревьев подле вершины холма, обозначенного на картах только высотой в метрах – высота 519. Они, съежившись, сидели под дождем и смотрели, как капли собираются на полях их широкополых шляп, образуют лужицы и в конце концов проливаются ручейками, в то время как дождь выбивает барабанную дробь по плащ-накидкам, которыми они укрывались сами и защищали свое снаряжение.

Один из них грезил о доме. Это был ланс-капрал Донни Фенн, он уже дослуживал свой срок. В мае истекал его четырехлетний срок, и ему предстояло вернуться домой. Он совершенно точно знал свой ПСВОСР (предположительный срок возвращения по окончании службы за рубежом), как, впрочем, и любой человек, попавший во Вьетнам, начиная с тех, кто первыми прибыли туда в 1965 году, и заканчивая теми, кто все еще торчал там. У Донни этот срок приходился на 7 мая 1972 года. У парня это была уже вторая ходка сюда, он был награжден «Пурпурным сердцем» и Бронзовой звездой, и хотя больше не верил в войну, он верил, страстно, неистово верил, что вернется домой. Он должен был вернуться.

Этим промозглым дождливым утром Донни мечтал о радостях сухой жизни. Ему представлялись родные пустыни округа Пима, что в Аризоне, городок Ахо и сверкающий знойными миражами сухой, как дыхание дьявола, воздух, сквозь который можно разглядеть причудливо искажающиеся Сонорские горы далеко в Мексике. Он мечтал о том, чтобы как следует прожариться на солнце в этих местах, а потом вернуться в колледж, на свой юридический факультет. Он мечтал о доме, о семье, о работе. А больше всего он мечтал о своей молодой жене, от которой только что получил письмо, и сейчас, когда он сидел под проливным дождем, ее слова явственно представали перед его мысленным взором-"Крепись, держись веселее, морской пехотинец! Я знаю, что ты вернешься, и молюсь о том, чтобы этот день скорее наступил. Ты – самое лучшее, что у меня есть и когда-либо было, так что, если ты позволишь убить себя, я очень рассержусь! Я так на тебя обижусь, что никогда больше не стану с тобой разговаривать".

Он написал ей ответ перед тем, как отправиться на эту никчемную вылазку: «О моя сладкая, мне так тебя не хватает. Здесь все прямо-таки прекрасно. Я никогда раньше не знал, что пауки могут быть большими, как омары, или что дождь может лить непрерывно на протяжении трех месяцев, но это полезные знания, и когда-нибудь в мирной жизни они могут очень пригодиться. Но сержант намерен оставить меня в живых, потому что он самый классный из всех морских пехотинцев, которые когда-либо жили на свете, и он сказал, что если я сгину понапрасну, то ему будет некого шпынять и у него не останется вообще никаких развлечений!»

Под подкладкой его шляпы была спрятана завернутая в целлофан фотография Джулии. Она миновала свое увлечение хиппи и теперь работала в тусонском госпитале для ветеранов, среди людей, раненных на другой войне, и даже подумывала о карьере медицинской сестры. Красота Джулии на этой фотографии действовала на него, как луч света среди непроглядной ночи на заблудившегося и изголодавшегося человека.

По хребту Донни бегали мурашки от всепроникающего нескончаемого холода. Окружающий мир превратился в полужидкую субстанцию: грязь, туман или дождь – кроме них не существовало ничего. Это был сумрачный мир, тусклое освещение которого не давало возможности хотя бы приблизительно угадать время. Просто пар лее время клубился в серой мгле – своего рода универсальное олицетворение безысходного несчастья.

Под накидкой он ощущал холодное прикосновение своей винтовки М-14 – таких во Вьетнаме к этому времени оставалось совсем немного; двадцатизарядный магазин упирался ему в ногу, и оружие можно было мгновенно пустить в ход в том случае, если «Сьерра-браво-четыре» подвергнется нападению, но этого ни в коем случае не могло произойти, потому что сержант обладал величайшим опытом по части выбора укрытий.

С собой у Донни было две фляги, рюкзак М-782, набитый сухими пайками – это были главным образом банки с жареной свининой, четыре гранаты М-26, автоматический кольт калибра 0,45, корректировочная труба М-49, кинжал с черным вороненым клинком, десять запасных двадцатизарядных магазинов с 7,62-миллиметровыми патронами натовского стандарта, перевязь с тремя клейморовскими противопехотными осколочными минами, одна электрическая подрывная машинка М-57, брезентовая сумка, набитая сигнальными ракетами, поверх которых лежала ракетница, и главный враг его жизни, отрава его существования, самая ненавистная из всех вещей, существующих на земле, – рация PRC-77, шесть килограммов радиодеталей, являвшихся для них единственной связью с Додж-сити.

– Пора свистнуть нашим, – сказал сержант; он сидел в нескольких метрах от Донни и пристально вглядывался в казавшийся размытым за струями дождя пейзаж, состоявший из мокрой листвы, плотно укрывавшей равнины, прогалины, джунгли и невысокие, тоже как бы оплывшие холмы. – Берись за дудку, Свинина.

– Проклятье, – пробурчал Донни, ведь для того, чтобы развернуть рацию, нужно было двигаться, а двигаться означало потревожить тонкую пленку испарившейся влаги, образовавшуюся на плащ-накидке вокруг его шеи, а это значило, что на теплую еще спину хлынет целый холодный водопад. В мире не было более холодного места, чем Вьетнам; впрочем, более горячего места тоже не было.

Донни заерзал под прикрытием своей накидки, извлек «прик-77» и, зная, что частота установлена совершенно точно, умудрился все-таки не вытаскивать рацию под дождь, а аккуратно наклонил ее вперед, выдвинув наружу, в наполненный сыростью воздух, только стодвадцатисантиметровую антенну.

Затем он вытащил из-под накидки наушник, прижал его к уху и щелкнул тумблером, перекинув его в положение «включено» И тут струя холодной воды, словно ледяное лезвие, проникла под его тропический камуфляжный костюм и побежала между лопатками. Донни вздрогнул всем телом, чуть слышно выругался сквозь зубы и продолжил сражение с рацией.

Главным недостатком «приков» были не столько их ограниченный радиус действия и немалый вес, из-за чего они могли обеспечить надежную связь только в пределах прямой видимости, сколько – и это было самым главным – большой расход заряда батарей. Поэтому патрульные использовали их как можно экономнее, на заранее выставленных частотах, связываясь с базой только для кратких докладов. Донни нажал кнопку «передача»:

– «Фокстрот-сэндмэн-шесть», это «Сьерра-браво-четыре», перехожу на прием.

Но, нажав «прием» он услышал только громкий треск, вой и шипение. Ничего удивительного в этом не было: низкая облачность, дождь да еще и собственные причуды ландшафта. Иногда радиоволны проходили, а иногда и не проходили.

Он попробовал еще раз:

– «Фокстрот-сэндмэн-шесть», это «Сьерра-браво-четыре», вы меня слышите? Эй, кто-нибудь есть дома? Тук-тук-тук, откройте, пожалуйста, дверь.

Ответ оказался тем же самым.

– Может быть, они все спят?

– Не-а, – отозвался сержант со своим подчеркнутым южным протяжным акцентом, – сейчас уже слишком поздно, чтобы дрыхнуть с похмелья, и слишком рано для того, чтобы снова нажраться. Это как раз тот волшебный час, когда детки скорее всего продрали глазки. Продолжай долбить.

Донни снова нажал «прием» и еще пару раз повторил вызов, так же безрезультатно.

– Пожалуй, я попробую резервную частоту, – в конце концов сказал он.

Сержант кивнул.

Донни расправил накидку, чтобы можно было добраться до шкалы. Два диска с ухмылкой глядели на него, рядом с ними находились два переключателя: один для мегагерц, другой для килогерц. Он принялся вращать диск, разыскивая частоту 79,92, на которую Додж-сити иногда переходил без предупреждения, если нарушались условия прохождения радиоволн или были сильные атмосферные помехи. По мере вращения регулятора его рация продиралась через бесчисленное множество переговоров, которые велись над Вьетнамом в начале 1972 года, в сверхъестественной реальности улавливая такие станции, до которых ни при каких условиях не могла бы дотянуться.

Они слышали заблудившегося водителя грузовика, пытавшегося вернуться на 1-е шоссе, пилота, разыскивавшего свой авианосец, штабного писаря, уточнявшего какие-то данные; все это было хрипло, отрывочно и не слишком разборчиво, потому что радиоволны имели различную мощность, угасали и уходили.

Часть переговоров шла по-вьетнамски, потому что армия Южного Вьетнама пользовалась тем же самым диапазоном; часть вели армейцы, которых оставалось здесь гораздо больше, чем морских пехотинцев, – пятьдесят с лишним тысяч; часть относилась к Специальным силам, у которых все еще оставалось несколько крупных авиабаз на севере и на западе. Были здесь и призывы оказать огневую поддержку, и просьбы разрешить закончить поиск, и требования прислать побольше пива и говядины.

В конце концов Донни нашел то, что ему требовалось.

– Эй, «Фокстрот-сэндмэн-шесть», это «Сьерра-браво-четыре», слышите меня?

– "Сьерра-браво-четыре, я «Фокстрот-сэндмэн-шесть», да, мы вас слышим. Как ваша вахта, закончилась?

– Скажи им, что мы вот-вот утонем, – велел сержант.

– «Фокстрот-сэндмэн-шесть», мы промокли до костей. Здесь никакого движения. Ничего живого. «Фокстрот», прием.

– «Сьерра-браво-четыре», Суэггер что, хочет аварийно свернуть работу? Прием.

– Они хотят знать, не хочешь ли ты потребовать аварийного отзыва?

Патрулирование следопытов-убийц должно было продолжаться еще двадцать четыре часа, прежде чем охотников эвакуируют по воздуху, но сержант, похоже, совсем не надеялся на встречу с противником в такое время.

– Подтверждаю, – сказал он. – Нигде нет ни одного плохого парня. Они слишком умны для того, чтобы вылезать в такую погоду. Скажите им, чтобы нас как можно скорее выволокли отсюда ко всем чертям.

– «Фокстрот-сэндмэн-шесть», мы подтверждаем. Запросите воздушную эвакуацию.

– «Сьерра-браво-четыре», наши птички на приколе. Вам придется погулять, прежде чем мы снова замашем крылышками.

– Вот пакость, – сказал Донни, – они там завязли.

– Ладно, скажи им, что мы будем сидеть, не сходя с места, и ждать перемены погоды, но наверняка не принесем домой ни одного скальпа.

Донни нажал «передачу».

– «Фокстрот», вас понял. Мы сидим на месте и вернемся к вам, как только выглянет солнышко. Прием.

– «Сьерра-браво-четыре», ваше сообщение принял. Закрываю связь.

В наушниках раздалось потрескивание.

– Ну вот, – сказал Донни. – Как насчет того, чтобы закрыть коробочку?

– Да... – протянул сержант с легким вопросительным оттенком. – Послушай-ка, Свинина, – сказал он, помолчав пару секунд. – Ты ничего не заметил, пока шарил по резервному диапазону? Ничего не показалось странным?

Сержант был в чем-то схож с полицейским, обученным понимать и расшифровывать самую быструю морзянку или же отдельные, казалось бы, совершенно невразумительные частицы радиопереговоров.

– Нет, я не слышал ничего особого, – ответил Донни. – Так, болтовня, ну, ты знаешь, обычная мешанина.

– Ладно, Свинина, тогда сделай мне одолжение.

Он всегда называл Донни Свининой. Он называл Свининой всех своих корректировщиков. Донни был у него уже четвертым корректировщиком.

– Свинина, пробегись-ка еще раз по этому диапазону, только теперь медленно и очень внимательно. Мне показалось, что я слышал слог, который прозвучал, как «стре».

– Стре? Как «стре-лковый батальон»?

– Нет, как «бы-стре-е».

Пальцы Донни медленно щелкнули переключателями, он взялся за диск, и в его уши влились сотни различных сигналов и переговоров на исковерканном военном языке, который становился еще непонятнее благодаря сокращениям, кодовым названиям и позывным: «Альфа-четыре-дельта», «Дельта-шесть-альфа», «Виски-фокстрот-от девятки», «Железное дерево-три», «Скважина-зулу-шесть», «Тан Сан Нут, даю настройку», и так далее, и тому подобное. «Доброе утро, Вьетнам. Как поживаете? Погода сегодня будет дождливой». Все это не имело никакого значения.

Но сержант всем телом подался вперед, застыл, напряженно вслушиваясь, даже перестал дрожать от холода; в его напряжении проглядывало нечто нечеловеческое. Он был тощим как палка человеком двадцати шести лет от роду с подстриженными ежиком белокурыми волосами; загар так глубоко въелся в его кожу, что трудно было с первого взгляда узнать в нем белого человека, из-под кожи выпирали острые скулы, серые глаза были всегда прищурены, как у профессионального охотника на белок. Ни дать ни взять стопроцентный американский краснокожий, да еще и с акцентом, который давал основания отнести его к самым нижним слоям населения какой-нибудь слаборазвитой общины, далекой от премудростей современной жизни. Но при всем этом он обладал некой своеобразной привлекательностью и определенными дарованиями.

Он-то ни о чем не мечтал, ни о пустыне, ни о ферме, ни о городе, ни о доме, ни о семейном очаге. Он был самым настоящим профессиональным головорезом, морским пехотинцем до мозга костей, кадровым сержантом, и если он о чем-то и мечтал, то лишь о своем жестоком и яростном паршивом Долге, которому он никогда не изменял, которому был глубоко предан и выполнял его уже на протяжении третьей ходки. Первый раз он побывал здесь взводным сержантом в шестьдесят пятом, а во второй раз участвовал в глубоком патрулировании вдоль демилитаризованной зоны. Если он и имел какую-то внутреннюю жизнь, то никому и никогда не раскрывал ее. Поговаривали, что он как-то раз одержал победу в крупных гражданских соревнованиях по стрельбе, кто-то рассказывал, что его отец тоже был морским пехотинцем во время Второй мировой войны и даже заслужил Почетную медаль,[29] но сержант сам никогда не упоминал ни о чем подобном, и уж конечно, ни у кого не хватало смелости прямо спросить его об этом. У него не было семьи, не было жены или подруги, не было дома – ничего, кроме Корпуса морской пехоты да ощущения того, что он являлся порождением бурных и тяжелых времен, о которых предпочитал молчать, что ему приходилось переносить страдания, которые навсегда останутся тайной для окружающих.

О нем можно было много чего сказать, но для Донни имело значение только одно. Он был лучшим. Боже, до чего же он был хорош! Он был настолько обалденно хорош, что аж голова кружилась. Если он стрелял, то кто-то погибал, и это всегда был вражеский солдат. Он никогда не стрелял, если не видел противника с оружием. Но когда он стрелял, он убивал. Никто не мог сказать о нем ничего иного, и никто не стал бы связываться с ним. Он сохранял абсолютное спокойствие во время операции – прямо-таки ледяной король, хладнокровно наблюдающий за развертыванием событий, – всегда видел и слышал все раньше любого другого и ориентировался в происходящем с головокружительной быстротой. А потом он начинал действовать, замечая малейшее шевеление плохих парней, и делал свою работу. Находиться рядом с ним было почти то же самое, что составлять во Вьетнаме компанию Мику Джаггеру или еще кому-нибудь из самых прославленных звезд, потому что все отлично знали, кто такой Боб-гвоздильщик, и если кто-то и не любил его, то, ей-богу, боялся его, потому что он был к тому же Смертью Издалека в исполнении морской пехоты. Он был, пожалуй, в большей степени винтовкой, чем человеком, но при том еще и в большей степени человеком, чем кто-либо другой. Его знали даже в армии Северного Вьетнама; ходили слухи, что за его голову назначена награда в 15 000 пиастров. Сержант считал, что это очень забавно.

Но в конце концов, думал Донни, это должно было убить его. Война его когда-нибудь сожрет. Он будет устраивать отчаянно смелые штуки, стремясь превзойти самого себя, переступит через ведомую ему самому грань и все-таки найдет смертельное приключение на свою чересчур храбрую задницу. Он так и не дотянет до своего ПСВОСР. Для таких ребят, как он, такая вещь, как ПСВОСР, просто не существовала. Вьетнам был для них единственным прошлым, настоящим и будущим.

Он кого-то напоминал Донни, но Донни так и не мог сообразить кого. И все же в нем было нечто странно знакомое, нечто такое, что непонятным образом отзывалось в душе Донни. Это ощущение возникало уже не раз, но Донни никак не мог разобраться в своей памяти. Может быть, это был кто-то из его учителей? Или родственник? Или морской пехотинец из первой ходки или того времени, когда он служил в «Восемь-один»? Какое-то время ему казалось, что Боб похож на Рея Кейза, сурового взводного сержанта из Вашингтона, но стоило ему познакомиться со Суэггером немного поближе, и эта аналогия исчезла, как не бывало. Конечно, Кейз был хорошим, жестким, профессиональным морским пехотинцем, зато Боб был великим морским пехотинцем. Таких, как Боб Ли Суэггер, делают поштучно.

Но на кого же все-таки он так походил? Почему он казался таким знакомым?

Донни потряс головой, чтобы отогнать растерянность.

* * *

Суэггер сидел, накрывшись плащом, с полей шляпы стекала вода, его глаза казались совершенно пустыми, настолько внимательно он вслушивался в трескучую суматоху эфира. Его снаряжение было почти таким же, как у Донни: обмотанный для маскировки темно-зеленой изолентой толстый ствол снайперской винтовки М-40 (на самом деле «Ремингтон-700» под патрон «Верминт» 0,308 дюйма с 9-кратным оптическим прицелом «Редфилд») высовывался из-за ворота накидки, поскольку сержант прилагал все усилия для того, чтобы сохранить сухими механизм и деревянный приклад, который от сырости мог покоробиться. Он также нес с собой четыре гранаты М-26, две сумки с клейморовскими минами, электрическую подрывную машинку М-57, кольт калибра 0,45, рюкзак М-782 с сухими пайками (любимая отрава – ветчина и порошковая яичница) и семьдесят два патрона М-118, изготовленных на Арсенальном заводе в Солт-Лейк-Сити, с пулями весом 173 грана; такими патронами пользовались лучшие стрелки сухопутных сил и морской пехоты на соревнованиях в Кэмп-Перри. Впрочем, он всегда уделял подготовке снаряжения очень много внимания, так что у него был с собой многоцелевой нож «рэндолл» с пилой на оборотной стороне лезвия, на плече, под камуфляжным комбинезоном прятался в летчицкой кобуре маленький бескурковый кольт калибра 0,380, а за спиной болтался автомат и подсумки, в которых находились пять магазинов на тридцать патронов каждый.

– Вот, – сказал он. – Слышишь? Клянусь Христом, я что-то слышал.

Донни ничего не разобрал в щебете, чириканье и треске, но тут же перестал вращать верньер настройки и начал очень медленно поворачивать его обратно, внимательно глядя на маленькие цифры, проплывавшие в прорези. В конце концов он все-таки уловил еле слышный сигнал, его было очень легко пропустить, и он заметил его только потому, что подошел к самому краю шкалы мегагерцевого диапазона и собирался уже перейти на другую частоту; сигнал был слышен только в то время, пока Донни держал включенной кнопку переключения диапазонов.

Но они все же разбирали эту слабую и отдаленную передачу. Сами слова, казалось, стремились вырваться из хаоса сигналов, и вскоре слышимость показалась морским пехотинцам отличной.

– Всем, кто слушает на этой частоте! Всем, кто слушает на этой частоте! Вы слышите меня? Прием. Быстрее ответьте, черт возьми. Прием!

Никто не отвечал.

– Это «Аризона-шесть-зулу». У меня тут до черта плохих парней со всех сторон, будь они прокляты. Всем, кто меня слышит! «Чарли-чарли-ноябрь», где вы там? Прием.

– Нам до них никак не достать, – сказал Донни. – И черт возьми, кто это такие – «Аризона-шесть-зулу»? – вслух подумал он.

– Скорее всего один из лагерей Специальных сил на западе. Они используют названия штатов как позывные. Они называют их БПО – базы для передовых операций. Он пытается достучаться до «Чарли-чарли-ноябрь», это командование Специальной оперативной группы и северного направления, оно находится в Дананге.

Но «Аризона-шесть-зулу» все же получил ответ.

– «Аризона-шесть-зулу», это «Лима-девятка-майк», Застава Гикори. Пуллер, это вы? Я с трудом разбираю ваш сигнал. Прием.

– «Лима-девятка-майк», моя большая машина разбита, я работаю по «прик-77». У меня серьезные неприятности. Тут повсюду плохие парни, они атакуют меня с фронта. Разведчики сообщают, что уже на подходе их главные силы, и они, похоже, всерьез хотят захватить мою базу. Мне нужен воздух или артисты, которые могли бы поддержать меня огнем. Прием.

– «Аризона-шесть-зулу», с воздухом ответ отрицательный, отрицательный. Мы завязли, все сидят на земле. Дай-ка я постараюсь насчет артистов. Прием.

– Я базовый лагерь команды «Аризона», квадрат «виски-дельта» 5120-1802. Мне нужен «отель „Эхо“», самые лучшие номера, и как можно скорее.

– Проклятье, «Аризона-шесть-зулу», насчет артистов ответ отрицательный. У меня нет, повторяю, у меня нет огневых баз, которые могли бы забросить камешки в ваш район. На прошлой неделе закрыли «Мэри Джейн» и «Сюзи Кью», а морские пехотинцы в Додж-сити тоже слишком далеко. Прием.

– «Лима-девятка-майк», вас понял. Я здесь один с одиннадцатью американцами и четырьмя сотнями аборигенов, мы сидим по уши в дерьме, я экономлю боеприпасы, продовольствие, воду. Мне срочно, повторяю, срочно необходима поддержка.

– «Аризона-шесть-зулу», у меня есть ваши координаты, но я не имею ни одной действующей артиллерийской базы в пределах досягаемости. Побегу к морякам, посмотрим, не смогут ли они подбросить вам огоньку, и как только появится первый просвет, вызову тактическую авиацию. «Аризона-шесть-зулу», вы должны продержаться до улучшения погоды.

– «Лима-девятка-майк», если их главные силы подтянутся сюда раньше, чем улучшится погода, я стану собачьей жратвой. Прием.

– Держитесь изо всех сил, «Аризона-шесть-зулу», обещают, что погода изменится завтра к полудню. Я немедленно свяжусь с «Чарли-чарли-ноябрь», и мы в самом срочном порядке вышлем к вам «фантомы».

– Вас понял, «Лима-девятка-майк», – сказала «Аризона-шесть-зулу», – связь кончаю.

– Благослови тебя Бог, «Аризона-шесть-зулу», удачи тебе, – ответила «Лима», и наушники наполнились потрескиванием эфирных разрядов.

– Похоже, дружище, что этим парням скоро станет очень жарко, – сказал Донни. – Погода не изменится еще несколько дней.

– Планшет с картами у тебя? – спросил Суэггер. – Дай-ка я взгляну... Какие он назвал координаты?

– Вот дерьмо, я не запомнил, – ответил Донни.

– Ну что ж, – сказал Боб, – хорошо, что запомнил я.

Сержант открыл планшет, который Донни торопливо сунул ему в руки, пролистал упакованные в пластик листы пятидесятитысячного масштаба, и наконец нашел тот, который был ему нужен. Он долго всматривался в него, а потом вскинул голову.

– Знаешь, парень, пусть меня черти разорвут, но если я еще не разучился читать карты, то похоже, что мы с тобой находимся ближе всех к этим беднягам из Специальных сил. Они немного западнее нас, в Кхамдуке, это в десяти километрах от границы с Лаосом. Мы находимся в квадрате «виски-чарли» 155-005, а они «виски-дельта» 5120-1802. Как ни прикидывай, это приблизительно в двадцати километрах на запад.

Донни прищурился. Его сержант совершенно точно определил нужный квадрат, и до лагеря Специальных сил действительно не больше двадцати километров. Но... но на эти двадцать километров приходятся предгорья, по дороге придется пересечь раздувшуюся от дождей коричневую извилистую реку и цепь высоких холмов, и все это – индейская территория.

– Я считаю так, – продолжал Боб. – Один человек, двигаясь достаточно быстро, сможет добраться до них раньше этих самых главных сил. А тем парням нужно будет пробираться вот тут, через долину Анлок. Стоит только попасть в эти холмы, как у тебя будет сколько угодно целей.

– Христос! – сказал Донни.

– Нужно только задержать их вот тут совсем немного, до тех пор, пока погода не переменится.

Крупная холодная дождевая капля шлепнулась на шею Донни и скатилась по спине. Его резко передернуло.

– Свяжись еще раз с Додж-сити, Свинина. Передай им, что я отправился на небольшую прогулку.

– Я тоже пойду, – сказал Донни.

Боб уставился на него, немного помолчал и наконец сказал:

– Черта с два ты пойдешь. Мне здесь не нужен ни один краткосрочник. Ты останешься здесь и вызовешь эвакуаторов, как только установится погода. А за меня не беспокойся. Я проберусь в этот лагерь и вытащу «Аризону».

– Боб, я...

– Нет! Тебе слишком мало осталось. Ты будешь чересчур волноваться из-за того, что у тебя всего три с небольшим месяца до ПСВОСР. А если ты не будешь волноваться, то я буду. И помимо всего прочего, в одиночку я смогу двигаться гораздо быстрее. Это работа для одиночки, иначе вообще не стоит браться. Это приказ.

– Сержант, я...

– Нет, черт тебя побери. Я уже сказал. Это тебе не какая-нибудь проклятая игра. Я не могу позволить себе тревожиться из-за тебя.

– Это тебя черт побери. Я не стану сидеть здесь под этим поганым дождем, дожидаясь, пока меня вытащат, как дерьмо из лужи. Ты собрал команду – ты и я. Ты стреляешь, а я контролирую цели и обеспечиваю прикрытие. Предположим, тебе придется работать ночью. Кто будет пускать ракеты? Кто вызовет вертушки, когда станет слишком горячо? Кто будет работать с рацией и определять по карте координаты? Ну а если на тебя навалятся сзади? Кто разберется с ними? Кто поставит мины?

– Ты прямо-таки требуешь, чтобы я позволил тебе самому влезть в могилу, ланс-капрал. И что намного хуже, ты этим самым очень сильно меня расстроишь.

– Я не убегаю из боя. И никогда не убегу!

Боб прищурил глаза. Он очень подозрительно относился к любым проявлениям героизма и самопожертвования, потому что его собственное выживание было никак не связано с такими понятиями, а основывалось скорее на досконально освоенных профессиональных боевых навыках, еще более доскональном учете любых обстоятельств и, что самое главное, ясном осознании необходимости агрессивной тактики боя, поскольку именно это пока что позволяло ему выходить живым из любых переделок.

– Что ты хочешь мне доказать, малыш? Ты все время что-то доказываешь с тех пор, как мы с тобой стали напарниками.

– Я ничего не доказываю. Я просто не хочу никаких послаблений, вот и все. Никаких чертовых послаблений. Я иду до конца, только и всего. Когда я вернусь в мирную жизнь, возможно, что-нибудь изменится. Но здесь, черт возьми, я пройду до конца.

Его вспышка, похоже, смягчила Суэггера, которому не раз уже приходилось утихомиривать мальчишек, когда складывалась вот такая поганая ситуация, который заставлял солдат идти, когда у тех не оставалось сил даже на один шаг, который никогда еще не отправлял своих корректировщиков домой в пластиковых мешках, который потерял намного меньше молодых морских пехотинцев, чем любой другой. Но этот упрямый мальчишка все время ставил его в тупик. Единственный из всех его напарников, он вставал по утрам раньше его самого и никогда не допускал ошибок, проверяя снаряжение перед заданием.

– Донни, ладно, никто не говорит, что ты что-то доказываешь. Я только пытаюсь дать тебе лишний шанс. Тебе нет никакого смысла погибать сегодня. Сегодня сольный спектакль старого Боба. Как раз для этого Боб сюда поставлен. Это вовсе не футбольный матч с соседним колледжем.

– Я иду. Черт возьми, мы с тобой «Сьерра-браво-четыре», и я иду.

– Дружище, ты уверен, что родился в свою эпоху? Ты, поганый ублюдок, принадлежишь к старой породе, той же, что и мой покойный старик. Ладно, давай пошевеливаться. Вызывай их. Я собираюсь напрямик по компасу отправиться в этот проклятый квадрат, а когда вернемся, куплю тебе бифштекс и ящик «Джека Дэниелса».

Донни еще немного помедлил. Он снял шляпу и вынул из-под подкладки завернутую в целлофан фотографию Джулии.

Он смотрел на нее, пока капли дождя не заблестели на пластике. Джулия выглядела такой сухой и находилась так далеко от него. У него без нее болела душа. До ПСВОСР еще три месяца и несколько дней. Он вернется домой. Донни снова придет, он вернется домой, ура, ура, ура!

«Детка, – сказал он про себя, – детка, я верю, что ты со мной. Каждый час и каждый шаг».

– Ну что, Свинина, – пропел Боб Гвоздильщик. – Пора в поход.

Глава 10

Спустя некоторое время Донни перестал испытывать страдания. Он уже не ощущал никакой боли. К тому же он, пусть ненадолго, избавился от чувства страха. Руководствуясь компасом, они шли по ускользавшей из-под ног земле от одной отметки, сделанной Суэггером на карте, до другой под дождем, становившимся порой настолько сильным, что трудно было дышать. Однажды Донни совершенно обалдел, обнаружив, что стоит на вершине невысокого холма. Когда они успели взобраться на него? Он совершенно не запомнил подъема. У него сохранилось лишь одно чувство: что идущий перед ним человек тащит его за собой, гонит вперед, заставляя обоих забыть о боли, забыть о страхе, и грязи, и рельефе местности.

Через некоторое время они оказались в долине, где перед ними раскрылся классический вьетнамский ландшафт: протянувшиеся до самого горизонта рисовые чеки, разделенные между собой глиняными валами. Валы совершенно раскисли, и первые же шаги по ним оказались медленными и страшно неуверенными. Суэггер даже не дал себе труда что-то сказать, он просто поднял винтовку над головой, сошел с дамбы и побрел по воде, оставляя за собой густой глинистый мутный шлейф. Что это меняло? Они так давно шли под дождем, что промокнуть сильнее просто не могли, но вода была мутной и грязной, а илистое дно с каждым шагом все сильнее засасывало ботинки Донни. Его ноги становились все тяжелее. Дождь усиливался. Донни все сильнее промокал и мерз, устал, казалось, донельзя, в нем нарастало отчаяние и ощущение потерянности и одиночества.

В любой момент какой-нибудь везучий парень с карабином и мешочком опиума – это было основное платежное средство вьетконговцев при общении с местными кадрами – мог без труда похоронить их в этой жидкой грязи. Но дождь хлестал с такой силой, что и вьетконговцы, и солдаты, явившиеся из Северного Вьетнама, отсиживались в укрытиях. Пейзаж, который они пересекали, не имел никаких следов присутствия человека. Поднялся и начал сгущаться туман. Однажды сквозь разрывы в испарениях они заметили вдали деревню. Она находилась примерно в километре от них, на склоне холма, и Донни представил себе, что могло происходить в маленьких теплых хижинах: кипящий суп, в котором вместе плавают и библейская требуха, и тонко нарезанная грудинка, и рыбьи головы. От мысли о горячей пище он чуть не утратил равновесия.

Это все ерунда, сказал он себе. Думай о футболе. Думай об августовских театральных спектаклях, которые даются два раза в день. Нет-нет, одернул он себя, думай все-таки о футболе. Думай о... думай о... думай о том перехвате, который у тебя получился в игре против Гилмановской школы, думай о счете три-двенадцать, нам так ни разу не удалось выиграть у них, хотя по какой-то странной причине в самом конце прошлой игры мы были очень близки к этому, но было уже поздно, мы встали на поле. Думай о том, как отдать точный пас из «схватки»[30] вперед, вместо того чтобы бежать назад, раз уж у тебя лучшие руки во всей команде. Думай о Джулии, которая в то время командовала болельщиками, думай о тревоге на ее лице.

Думай, о том, насколько все это глупо! Но каким же важным все это казалось! Побить гилмановцев! Почему это было так важно? Это было настолько глупо! Но уже в следующий момент Донни вспомнил, почему это было важно. Потому что было невероятно глупо. И то, что это представлялось, очень значительным, совершенно ничего не значило.

Думай о том, как тогда ушел в отрыв под передачу, как обманул инсайда, а затем ушел к боковой линии, когда Верколон, разыгрывающий, вырвался из многолюдной «схватки» и помчался по кривой в твою сторону, огибая игроков противника, пытавшихся преградить ему путь, как его рука поднялась, а потом резко опустилась, бросив мяч. Думай о крутящемся в воздухе мяче. Думай о том, как следил за его полетом. Верколон плохо рассчитал и отдал слишком сильный пас, мяч шел слишком высоко, и его нельзя было достать, и не было никакого шума на трибунах, никакого предвкушения сенсации, а только уходящий за кромку поля мяч. Думай о том, как ты взвился в воздух.

Это было странно. Донни никогда не мог вспомнить о том, как совершал прыжок. Это просто случалось, совершенно инстинктивно, словно в голове включался компьютер, брал под контроль тело, и ты взлетал вверх.

Он помнил, как его тело напряглось, взвиваясь в воздух, как его рука вытянулась в направлении горизонта, шлепок, сопровождавший прикосновение к мячу, помнил, как мяч отскочил от его чудесным образом удлинившихся пальцев, перевернулся в воздухе и, казалось, неподвижно завис в нем, пока он стремительно летел к мячу и все же совершенно явно промахивался, но каким-то образом умудрился извернуться в прыжке, принял летевший вниз мяч на грудь, не позволив ему упасть, затем, уже опускаясь на землю, прижал его левой рукой к боку и не иначе как Божьей милостью – а Бог, несомненно, любит спортсменов – приземлил его в зачетном поле, и три следующих розыгрыша они тоже выиграли, а с ними и весь матч, впервые на людской памяти одолев непобедимых старинных врагов.

О, как же это было хорошо! Просто великолепно!

От этого воспоминания на него, затопив все его существо, нахлынуло тепло, бессмысленное тепло мимолетной славы, и он даже ощутил кратковременный прилив энергии. Может быть, он все-таки справится.

Но в следующий момент Донни споткнулся и упал, в его легкие хлынула вода, и он забарахтался, закашлялся, выплевывая куски помета и мириады дизентерийных, холерных, тифозных и прочих бактерий. Тут же сильная рука выдернула его на поверхность, и он встряхнулся, как мокрая собака. Это, конечно, был Суэггер.

– Шевели ногами! – крикнул Суэггер, перекрывая шум дождя. – Мы уже почти выбрались из чеков. Так что нам остается только еще одна гряда холмов, река и эти проклятущие горы. Черт возьми, разве это не весело?

* * *

Вода. На карте река носила название Иатранг. Там не было никаких примечаний – одна лишь извилистая черная линия, не сообщавшая никаких подробностей. А в действительности перед ними открылся вздувшийся от паводка, далеко вышедший из берегов бурый поток с быстрым непреодолимым течением. Дождевые струи с треском били по неспокойной поверхности, словно пулеметные очереди.

– Какие будут предложения? – спросил Суэггер. – Имей в виду, ты только что получил новую работу.

– Чего-чего?

– Новую работу. Теперь ты спасатель.

– Почему это?

– А потому что я плаваю не лучше пистолета, – с широкой улыбкой объяснил сержант.

– Великолепно! – воскликнул Донни. – А я примерно так же.

– Уписаться можно! Ну скажи, какого черта ты так настаивал на этой прогулке?

– Немножко загордился, подумал, что от меня может быть толк.

– С такими мыслями ты можешь в любой, причем самый неподходящий момент сыграть в ящик. Ладно, давай поищем какое-нибудь бревно или что-нибудь в этом роде.

Они побрели по скользкому берегу реки и вскоре наткнулись на разбомбленную деревню. Боевые вертолеты и «фантомы» сработали здесь по-настоящему хорошо: в сотворенном несколько дней назад аду не мог выжить никто. Не уцелело ни одного строения, лишь валялись обгорелые сломанные бревна да кучи головешек; почва повсюду почернела от размытой непрекращающимся дождем золы. Земля была изрыта множеством воронок, среди которых бросались в глаза пятна выжженной травы и кустов – здесь горел напалм, убивающий всех и вся, на что попадал. Валялся на боку пробитый пулеметной пулей кухонный котел; отверстие развернуло наружу длинные металлические лепестки. Несмотря на дождь, в воздухе явственно ощущалось зловоние гари. Не было видно ни одного трупа, но сразу же за границей зоны смерти виднелись несколько свеженасыпанных могил, перед которыми, по обычаю буддистов, были врыты в землю дешевые черные кувшины с благовонным тростником – подношение недавно умершим. Два кувшина были маленькими, очень маленькими.

– Надеюсь, что это были плохие парни, – сказал Донни, глядя на новое кладбище.

– Если бы мы вели эту поганую войну как следует, – отозвался Суэггер, – то мы точно знали бы, что они плохие, потому что где-нибудь здесь, на земле, совсем рядом, были бы и наши люди. Но в этом случае ничего нельзя сказать точно. И вообще при наших порядках, когда любое подозрительное место огнем и свинцом сравнивают с землей. Никто не должен умирать из-за того, что оказался в неподходящее время в неподходящем месте, а у какого-то чересчур усердного пилота остался боезапас и он не хочет возвращаться на авианосец с таким грузом.

Донни внимательно посмотрел на него. За пять месяцев, которые они провели, почти не расставаясь, Боб никогда еще не заговаривал о своем отношении к способам ведения этой войны, о том, чего она стоит, кто на ней гибнет и почему все это происходит. Он все внимание уделял практическим тонкостям своего ремесла и обучению напарника искусству выживания: каким образом что делать, где укрываться, как идти по следу, во что стрелять, как убивать, как выполнять свою работу и возвращаться назад живым.

– Поэтому совершенно ясно, что этого никто никогда не узнает, – заявил Боб. – Если, конечно, ты не расскажешь им, когда выберешься из этой поганой дыры. Так ведь, Свинина? Ведь у тебя новое хобби – свидетель. Точно?

И снова эти слова показались ему очень знакомыми. Где же он все это слышал? Что это означало? Словно он уже слышал ту же самую мелодию, только исполненную на другом инструменте.

– Я расскажу.

– Я-то слишком глуп для того, чтобы разговаривать с начальством. Оно никогда не станет слушать такого простака, как я. Оно будет слушать тебя, мой мальчик, потому что ты здоровый, как слон, и специально вернулся сюда для того, чтобы говорить о таких вещах. До тебя дошло?

– Дошло.

– Вот и прекрасно. А теперь давай поищем доски и построим Ноев ковчег.

Они порылись в развалинах и вскоре набрали семь приличных обломков бревен. Боб, в лучших бойскаутских традициях, ловко связал их черным канатом, который, естественно, оказался в его рюкзаке. На плот он сложил обе винтовки, вещмешки и амуницию, все гранаты, планшет с картами, фляги, рацию, ракеты с ракетницей и пистолеты.

– Ну вот. Ты на самом деле не умеешь плавать?

– Могу немного держаться на воде.

– Отлично. Я могу ровно столько же. Поступаем так: ты изо всех сил цепляешься за эту штуку и начинаешь махать ногами. Я держусь за другой конец и делаю то же самое. Держи лицо над водой и греби, невзирая ни на что. И ни в коем случае не выпускай плот. Тебя подхватит течением, и станешь ты просто еще одним дохлым щенком, и никто о тебе не вспомнит до тех пор, пока твою фамилию не нацарапают на каком-нибудь монументе, чтобы на нее могли гадить голуби. А что, прекрасное будущее, скажешь нет?

– И впрямь заманчиво.

– Ладно, пора браться за дело, Свинина. Поздравляю тебя, ты становишься подводником.

Вода оказалась очень холодной, а с течением не справился бы и сам Зевс. В первое мгновение Донни перепугался начал барахтаться и чуть не перевернул хрупкий плот, и только усилия Боба с другой стороны помогли ему удержаться на плаву. Плот косо отплыл от берега, стремительная яростная река моментально подхватила его, и Донни, отчаянно цеплявшийся обеими руками за веревки, которыми Боб наскоро связал бревна, чувствовал, как его несет непреодолимая сила. На мгновение он оцепенел от холода. Его ноги бессильно болтались, лишенные какой-либо опоры. Несмотря на полученный приказ, он все же окунулся с головой, вода попала ему в горло, он закашлялся и задергался, как тюлень.

Вокруг него не было ничего, кроме воды, вода была сверху и снизу, она бурлила вокруг подбородка и норовила вновь захлестнуть в рот, и макушка, лоб и глаза тоже были в воде, потому что она с яростной скоростью низвергалась с серого неба.

– Греби, черт бы тебя побрал! – услышал он вопль Боба и принялся работать ногами, изображая нечто отдаленно напоминающее брасс. Плот, похоже, совершенно не желал продвигаться вперед.

Очень скоро Донни решил, что все кончено. Туман плотной завесой закрыл землю, и ему показалось, что он плывет через океан, ну, по меньшей мере, через Ла-Манш, и что он уже успел забыть, как и когда началось это путешествие, и совершенно не мог представить себе его завершения. Вода манила его своей черной молчаливой глубиной, он ощущал, как она втягивает его в себя, пытается пробиться в горло и в легкие, и эта вода воняла напалмом, порохом, авиационным топливом, буйволиным навозом, крестьянами, которые днем с улыбкой продавали тебе кокаин, а ночью с такой же улыбкой перерезали горло, мертвыми детьми в канавах, пылающими деревнями, артиллерийскими налетами по своим, всей этой проклятущей непреодолимой инерцией, которую война набрала в своем восьмилетнем разгоне, и кто он был такой, чтобы бороться со всем этим – всего лишь простой солдат, ланс-капрал и бывший капрал с подозрительным прошлым, а все это казалось таким огромным, прямо-таки колоссальным, как сама история.

– Не сдавайся, черт тебя возьми! – донесся крик Суэггера с другого конца плота, и в следующее мгновение Донни понял, кто такой Боб.

Боб был братом Трига.

Каким-то образом Боб и Триг представляли собой чуть ли не одного и того же человека. Несмотря на несхожее прошлое, они были самыми настоящими аристократами, запрограммированными своими генами делать то, что было не под силу другим, вести себя геройски в тех делах, которым они посвятили жизнь, и навсегда остаться в людской памяти. Они были словно Один и Зевс. Они были опасно несхожи с другими, они творили дела, они обладали невероятной живучестью и жизненной энергией. Война должна была убить их. Именно поэтому они оба приказали ему стать свидетелем всего того, что он сейчас видел. Это было его работой – выжить и пропеть сагу о жизни двух безумных братьев, Боба и Трига, которых использовала, пожрала, убила война.

Триг был мертв. Триг взорвал себя в Висконсинском университете вместе с каким-то бедолагой-аспирантом, ассистентом кафедры, которому, к несчастью, взбрело в голову поработать той ночью подольше. Когда тело Трига нашли, оно было изуродовано и обожжено взрывом.

Это на краткий миг сделало его знаменитым; газеты запестрели огромными заголовками: «ВЫПУСКНИК ГАРВАРДА ПОГИБАЕТ В РЕЗУЛЬТАТЕ ВЗРЫВА», «ОТПРЫСК СЕМЕЙСТВА КАРТЕРОВ КОНЧАЕТ С СОБОЙ ПРИ ПОМОЩИ БОМБЫ», «ЛЮБИТЕЛЬ ПРИРОДЫ, ЖИВОПИСЕЦ-ОРНИТОЛОГ ПРИНИМАЕТ МУЧЕНИЧЕСКУЮ КОНЧИНУ РАДИ ДЕЛА МИРА».

Война убила Трига, и Триг знал, что это произойдет. Вот что Триг пытался сказать ему в тот последний вечер; теперь Донни это понял. Он должен вернуться, чтобы рассказать историю Трига и его безумного брата Боба, которые были сожраны, каждый на свой собственный лад, войной. Неужели она все-таки когда-нибудь закончится?

Кто-то схватил Донни за плечо. Он сглотнул грязную воду, поднял голову и увидел Суэггера, который буквально выдернул его из воды на берег, где он и свалился, вытянувшись во весь рост. Его тошнило от изнеможения.

– Ну а теперь гляди в оба, – спокойно сказал Боб. – Самолет идет на посадку, не курить, застегнуть привязные ремни.

* * *

Покинув размокшие берега реки, под проливным дождем они в конце концов добрались до горы. Эти горы были совсем невысокими. Когда Донни жил в пустыне, ему приходилось видеть горы куда больше и выше, на некоторые он даже поднимался. Суэггер сказал, что он тоже вырос в горной стране, но Донни никогда не слышал о горах на юге, в Оклахоме, Арканзасе или еще каких-либо таинственных провинциальных местах, где, по слухам, родился снайпер.

Вершину горы покрывал густой лес, зато подножье ее представляло собой голую ровную скалу, открытую для обозрения с расстояния в несколько сот метров. Выбирайте яд себе по вкусу.

– О боже, – прошептал Донни, глядя на крутой склон.

Время дня не имело сейчас никакого значения. Вроде бы были вечерние сумерки, но с тем же успехом это мог бы быть и рассвет. Донни задрал голову, и струи дождя хлынули ему в лицо.

– Я хочу за ближайшие два часа добраться до середины, – сказал Боб.

– Сомневаюсь, что смогу это сделать, – задыхаясь, прохрипел Донни.

– Я тоже сомневаюсь, – заверил его Боб, – И что хуже всего, если этот проклятый батальон, то бишь главные силы, и впрямь находится где-то здесь и направляется к лагерю, они наверняка выставили патрули, чтобы мальчики вроде нас не могли неожиданно вцепиться им в волосы.

– Я не могу, – пробормотал Донни.

– Я тоже не могу, – повторил Суэггер. – Но это должно быть сделано, а я что-то не вижу здесь еще двоих парней. Может быть, ты видишь? Как только я их замечу, можешь мне поверить, я тут же отправлю их туда вместо нас, так точно, сэ-эр.

– Чтоб я сдох, – проворчал Донни.

– Ладно, давай поговорим о нашей веселой жизни. Мы смогли добраться сюда только потому, что вышли во время самого сильного муссонного ливня. Идти обратно нам придется, когда дождь кончится и «Виктор К.»[31] вылезет из укрытий. Он захочет найти нас. Он наверняка захочет убить нас. Мы приперлись в его проклятый огород без приглашения, и он, конечно, будет очень недоволен. Поэтому нам обязательно нужно пробраться в лагерь Специальных сил, или же мы, вне всякого сомнения, подохнем где-то в этих местах. Вот и все, что я могу доложить о том дерьме, в котором мы застряли, так что нечего больше трепать языком!

Боб улыбнулся, не от радости или предвкушения счастья, а скорее всего просто потому, что слишком устал для чего-то другого.

– Вот бы у нас была хоть таблетка декседрина[32], – сказал он. – Впрочем, все равно, не верю я во всю эту гадость. Когда возвращался из моего второго поиска, ко мне прицепилась обезьяна размером с хорошую гориллу. Пришлось чертовски повозиться, чтобы все-таки убить эту косматую гадину. Знаешь, это было совсем не смешно.

Этот человек не просто был во Вьетнаме, он сам в некотором смысле был Вьетнамом. Ему приходилось делать все: стрелять из укрытия, совершать набеги, захватывать высоты, проводить рекогносцировки, работать головой, служить советником в подразделениях южновьетнамской армии, допрашивать пленных, анализировать сведения, участвовать в тысяче перестрелок, убить никто не знает сколько народу, лежать в госпиталях, разговаривать с генералами. Он был олицетворением всего своего проклятого поколения, собранного в шкуру одного человека. Это оказалось новым открытием, хотя в нем не было ничего удивительного: он был помешан на скорости. Этот человек-символ мог принимать героин, мог болеть триппером, мог быть с ног до головы покрыт татуировками, мог убивать пленных. Он был Тригом, по крайней мере в том смысле, что делал все для того, чтобы выиграть войну, точно так же как Триг в своей параллельной вселенной делал все для того, чтобы ее прекратить: яростный, неустанный крестовый поход во славу устаревшего понятия о том, что один человек может что-то значить.

– Ты напоминаешь мне одного парня, – сказал Донни.

– Ну да, кого-нибудь из тех пустобрехов, что болтают по радио. Наверное, Лама или второго – как его? – Абнера. Они оба из моего родного города.

– Нет. Можешь мне не верить, но это пацифист.

– А-а, один из этих комми. С длинными волосами и похож на Иисуса. Могу голову прозакладывать, что его дерьмо не воняло. А вот мое воняет, и очень даже славно, понятно, Свинина?

– Нет. Он был вроде тебя, тоже герой. Он был куда значительнее, чем мы все остальные. Он был легендой.

– А разве, чтобы стать легендой, не следует умереть? Это, по-моему, обязательная часть работы.

– Он мертв.

– Сумел слишком далеко высунуть нос, демонстрируя против войны? Ну, это и впрямь говорит об интеллекте куда выше среднего. И я, значит, показался тебе похожим на него? Сынок, у тебя, наверное, злокачественная лихорадка.

– Он просто не должен был уходить. В нем совершенно не чувствовалось, что он уйдет.

– Зато во мне это еще как чувствуется. Еще одна операция, и я уйду отсюда на всю оставшуюся жизнь. Ну а теперь давай пошевеливаться.

– И куда же?

– Если будем выискивать дорогу, то потеряем много времени и наверняка на кого-нибудь наткнемся. Так что лезем напрямик.

– Христос!

– Для начала поедим. Самое время для пикника. Это будет последняя пища, которую ты увидишь до тех пор, пока не выберешься отсюда или тебя не прикончат. Тогда уж на небесах тебе точно дадут отличный бифштекс. Вываливай рационы, фляги, 782-й комплект. Достань лопатку. Собери ее. С ее помощью мы проложим себе путь, соображаешь?

– Не очень.

– Ну конечно, соображаешь. Делай, как я, и все станет ясно.

Он быстро и ловко освободился от большей части своего снаряжения, оставив при себе только оружие. Выудил из брошенного наземь пакета один из рационов, вскрыл банку и принялся прямо открывалкой выгребать из нее порошковую яичницу и ветчину и жадно, чавкая, поедать их.

– Давай, время жрать. Съешь что-нибудь.

Донни последовал его примеру и в несколько секунд опустошил банку холодной, но все равно аппетитно пахнувшей свинины.

– Когда доешь, дашь мне рацию. У меня не так много поклажи.

– Я могу взять твою винтовку.

– Черта лысого ты можешь взять. К моей винтовке не прикасается никто, кроме меня.

Ну конечно. Главный закон. Он вспомнил, как Суэггер разыскал его, когда он, скучая, торчал на наблюдательном пункте в передовой караульной цепи. Шла третья неделя его пребывания в Додж-сити.

– Это ты Фенн?

– Э-э... да. Э-э, сержант?..

– Суэггер. Моя фамилия Суэггер. Я снайпер.

У Донни на мгновение перехватило дыхание. В темноте он еле-еле различал силуэт человека, говорившего с сильным южным акцентом. Боб Гвоздильщик, человек, оцененный в пятнадцать тысяч пиастров и имеющий на своем счету более тридцати убитых. Донни почувствовал, что вокруг образовалась пустота: все остальные то ли из уважения к Бобу Гвоздильщику, то ли из страха перед ним поспешили раствориться в пространстве. Хотя он не мог разглядеть глаза снайпера, но ощущал, что они в это время внимательно изучали его лицо.

– Я только что засунул моего корректировщика в медицинскую летучку, и он с дыркой в ноге отправился обратно в нормальный мир, – сказал снайпер, – так что я ищу ему замену. Ты стрелок дай бог каждому, у тебя самые высокие показатели во всем Додж-сити, зрение у тебя сто на сто, ты уже имел одну ходку сюда, заслужил медаль, так что тебе приходилось стрелять в людей и ты не должен легко впадать в панику. Впрочем, все это дерьмо. Ты послужил в «Восемь-один», там ты не мог не выполнять церемониальные обязанности, а это значит, что у тебя есть терпение для скрупулезной работы и готовность быть незаметной частью большой команды. Все это мне нужно. А тебя это интересует?

– Меня? Я...

– Какие есть выгоды. Я буду снабжать тебя бифштексами, и бурбона ты сможешь пить столько, сколько в тебя войдет. Когда мы находимся на базе, то живем, как короли. Со мной ты можешь забыть о такой дряни, как ночной караул, рейдовые патрули, передовое наблюдение, засады и тому подобное. Можешь отдыхать и развлекаться как заблагорассудится. Теперь минусы. Минус первый. Ты не прикасаешься к моей винтовке. Никто не прикасается к моей винтовке. Минус второй. Ты не употребляешь наркотиков. Как только я поймаю тебя под кайфом, ты тут же отправишься домой под конвоем и проведешь следующие два года в Портсмуте. И минус третий. Ты никого не называешь желтожопым, азиатской рожей, узкопленочным или, скажем, грязным недомерком. Они самые лучшие солдаты во всем мире. Они побеждают нас и в конце концов победят. Мы убиваем их, но, клянусь Богом, мы убиваем их с уважением. Вот единственные три правила, но их нельзя нарушить и даже на мгновение усомниться в них. Или же, если хочешь, можешь сидеть здесь, в этом вонючем окопе и дожидаться, пока кто-нибудь не кинет мину-другую тебе на голову. И еще, чутье мне подсказывает, что в каждом поганом наряде, каждом поганом патруле, каждой поганой работе по разгребанию погани ты всегда окажешься первым номером в списке тех, кого при любой возможности следует ставить раком. Надеюсь, что тебе нравится вонь горящего дерьма, потому что нам придется немало его понюхать.

– Там, в мире, у меня были кое-какие проблемы, – осторожно сказал Донни. – Мне серьезно влетело за отказ от «сотрудничества».

– Я видел это в твоем личном деле. Что-то вроде невыполнения приказа, так ведь? Тебя еще и звания лишили. Эй, сынок, может быть, ты еще не заметил, что здесь не мир, а 'Нам? Да для меня все это плевка не стоит, усек? Ты выполняешь работу, я даю тебе сто процентов и требую с тебя на сто процентов. Ты можешь погибнуть, тебе придется тяжело вкалывать, но у тебя будет хорошее развлечение. Убивать людей – это прекрасное развлечение. Ну что? Ты со мной или как?

– Думаю, что я с тобой.

Не прошло и тридцати минут, как Донни был освобожден от наряда и переселился в кубрик разведчиков-снайперов к стафф-сержанту Суэггеру, НКС (низший командный состав) или, как его иногда называли, НКБ (не прошедший комиссию бог), единственному человеку во всем мире, чье слово имело для него значение.

До сих пор он ни разу не нарушил ни одного из трех правил. Он проверял на весах каждый из патронов М-118, которыми пользовался Суэггер, чтобы застраховаться от миллионной доли вероятности того, что в Солт-Лейк-Сити пропустили брак; он чистил 0,45-дюймовый и 0,380-дюймовый пистолеты Боба, его легкий автомат и свои собственные винтовку М-14 и кольт; он сушил и начищал походные ботинки; он стирал белье и одежду; он проверял и укладывал снаряжение перед каждым заданием; он полировал линзы телескопических прицелов; он проверял чеки гранат и наличие плесени в пластмассовых флягах; он вручную покрывал матово-черной эмалью медные части 872-го комплекта; он узнавал высоту над уровнем моря, направление и силу ветра; он собирал и бережно хранил карты операционного района; он составлял донесения о проведенных операциях; он изучал карты района боевых действий как Священное Писание; он охранял снайпера с тыла и флангов и однажды убил двоих солдат-северовьетнамцев, которые смогли подобраться к позиции Боба почти вплотную; он изучил правила пользования и устройство рации PRC-77. Он трудился как проклятый и ни разу не нарушил ни одно из правил.

Только Боб прикасался к своей винтовке. Боб собственноручно разбирал ее после каждой операции, тщательно прочищал все вплоть до мельчайшей щелочки, насухо вытирал ее, выверял прицел – словом, обращался с ней как с маленьким ребенком или обожаемой любовницей. Он, и только он, мог прикасаться к винтовке или тем более ухаживать за ней.

– Дело не в том, что я не доверяю тебе или боюсь, что ты уронишь ее, собьешь прицел, ничего мне не скажешь и я промахнусь и в результате кто-нибудь погибнет, скорее всего, я сам. Просто есть краеугольный камень, нерушимое правило, важное для нас обоих: к винтовке не прикасается никто, кроме меня. Если заборы крепкие, то и соседи хороши. Когда-нибудь слышал такую мудрость?

– Кажется, да.

– Ну так вот, правило насчет винтовки – это и есть мой забор: Усек?

– Целиком и полностью, сержант.

– Называй меня сержантом только здесь, в Додж-сити, когда вокруг полно служак. В боевой обстановке будешь называть меня Боб, или Суэггер, или как тебе на ум взбредет, но боже упаси тебя в боевой обстановке назвать меня сержантом. Кто-нибудь из тех ребятишек может тебя подслушать, и меня убьют только из-за того, что ты обращаешься ко мне по уставу. Понятно, Свинина?

– Понятно.

И до этого момента Донни никогда не забывал этого правила, как и двух других правил.

– Я забыл, – сказал он Суэггеру, чуть повысив голос, чтобы заглушить шум дождя. – Насчет винтовки.

– Черт возьми, Фенн, а ведь ты только-только начал мне нравиться. Я даже подумал, что ты способен на что-то хорошее, – мягко поддел его Боб. Впрочем, он тут же вернулся к насущным делам: – Ну что, со жратвой покончили? Набил кишки как следует? Отлично. Переберемся через этот холм, обманем их дозорных, а потом немного поспим. А утром устроим небольшую стрельбу.

* * *

Боб шел первым, пригнувшись, в своей камуфляжной накидке и зеленой тропической шляпе. Винтовка висела у него за спиной. В одной руке он нес автомат М-3, а в другой – саперную лопатку. Он использовал ее в качестве посоха, вонзая в корни деревьев или цепляясь ею за спутанные ветки и подтягиваясь по крутому склону на метр-полтора вверх.

Он двигался спокойно, обдуманно, почти медлительно. Дождь все так же хлестал стеной в сгущавшихся сумерках, и его струи оглушительно гремели по листьям и жидкой грязи. Разве дождь мог быть таким сильным и продолжительным? Может быть, Бог решил покончить с миром и теперь смывал с его лица Вьетнам с его грехами, злодеяниями, высокомерием и безумием? В это было очень легко поверить.

Донни держался на пятьдесят метров левее; он пробирался, используя те же самые приемы, что и Суэггер, но тщательно следил за тем, чтобы не высовываться вперед. Боб контролировал фронт и правый фланг, Донни, соответственно, отвечал за тыл и левую сторону.

Но он не видел ничего, лишь чувствовал холодные удары дождевых струй и ощущал вес М-14, пожалуй, одной из последних штурмовых винтовок этого образца, оставшихся во Вьетнаме. Честно говоря, для такой работы идеально подошли бы пластиковые автоматы М-16, но Боб их прямо-таки ненавидел, называл их мухобойками и не позволял ни одному солдату из своего подразделения обзавестись таким оружием.

Боб время от времени замирал на месте, вскинув вверх правую руку, и тут же он сам и его напарник кидались на землю, укрывались в листве и беззвучно лежали, стараясь как можно крепче прижаться к склону. Но каждый раз все, что замечал Боб, оказывалось каким-нибудь безобидным пнем или кустом, тревога признавалась ложной, и они продолжали свой медленный упорный подъем.

Дважды им пришлось пересечь извивавшиеся среди зарослей дорожки, и оба раза Боб выжидал минут по пять, прежде чем выйти на открытое место, невзирая на то что для пересечения прогалины им потребовались бы считанные секунды.

Постепенно сгущались сумерки, и видно было все хуже и хуже. Хотя Боб и Донни взбирались все выше, джунгли никак не желали редеть, напротив, казалось, что они становились все гуще и гуще. Как-то раз Донни показалось, что он потерял Боба, и его охватил мгновенный приступ паники. А если он заблудится? Что делать? Только брести наугад по этим диким горам, пока его не поймают и не убьют или же он выбьется из сил и умрет с голоду.

«Вы, мальчишки, еще не набрали настоящей силы». Эти слова донеслись до него откуда-то издалека, и он понял, что память насмехается над ним устами футбольного тренера, оставшегося далеко в прошлом вместе с его такой важной и сложной спортивной карьерой.

«Нет, мы действительно не набрали силы, – ответил он про себя. – Мы никогда и не утверждали этого. Мы просто пытались выполнять свою работу, вот и все».

Но в следующий миг он выбрался из поглотивших его с головой зарослей колючих кустов, пахнувших резиной, и увидел справа человеческую фигуру, которая, судя по осторожности и точности движений, могла быть только Бобом.

Он начал выпрямляться...

Нет, нет...

Рука Боба молниеносным движением взвилась вверх, приказывая ему податься назад и сохранять тишину. Донни застыл на месте и осторожно опустился на мокрую землю, вытянувшись ничком. Боб сделал то же самое.

Он выжидал.

Ничего. Впрочем, нет, шум дождя, негромкие раскаты грома да время от времени отдаленные вспышки молний. Казалось, что...

И ту же Донни заметил движение слева от себя. Он не шевелился, даже не дышал.

Как Суэггер умудрился заметить их? Откуда он мог узнать об их приближении? Что их выдало? Еще один шаг, и все было бы кончено, но каким-то образом, благодаря то ли пробудившемуся древнему инстинкту, то ли сверхъестественной чувствительности нервных окончаний, какой обладают все хищные звери, Боб смог заставить его стать невидимым и неслышимым за секунду до того, как они подошли.

Он видел, как перед ним проходили люди, они находились не более чем в трех метрах от него и, не прилагая никаких усилий, скользили через густой подлесок. Он уловил их запах раньше, чем смог их разглядеть. От них пахло рыбой и рисом, потому что именно это и являлось их пищей. Это были малорослые кривоногие парни, профессионалы из армии Республики Северный Вьетнам: головной дозорный, командир патруля, патрульные, растянувшиеся цепочкой, осторожно пробирались через джунгли, держась поодаль от последней тропинки. Они шли пригнувшись под грязно-бежевыми дождевыми накидками, под которыми можно было разглядеть их обычную темно-зеленую униформу и на головах – смешные и бессмысленные в бою пробковые шлемы; они несли с собой автоматы АК-47 и были навьючены полной боевой выкладкой – рюкзаками, флягами и штыками. Трое или четверо вдобавок волокли на спинах РПГ-40, кошмарные реактивные гранатометы.

Донни никогда еще не бывал так близко к настоящим врагам, эти люди казались ему чуть ли не волшебными, явившимися из мифов; так или иначе, но фантомы из множества ночных кошмаров наконец обрели плоть. Он до ужаса боялся их. Стоило ему пошевелиться или кашлянуть, как все было бы кончено: они повернулись бы в его сторону и открыли бы огонь на минуту, а то и две раньше, чем он смог бы пустить в дело свой М-14. В голове у него возникло пугающее видение того, как он умирает здесь, в руках этих жестоких низкорослых людей-обезьян, так уверенно двигающихся сквозь дождь и джунгли, и от этого видения он, казалось, лишился последних сил.

– Голоса, разрывающие тишину в нескольких шагах от него, он слышал так отчетливо, что могло показаться, будто эти люди обращались к нему.

– Ahn oi, mua nhieu qua?

– Phai roi, chac khong co ngudi my dem nay, – послышался резкий ответ одного из спутников говорившего; в голосах обоих слышалось свойственное вьетнамцам энергичное придыхание, благодаря которому их язык кажется американцам настолько чуждым и напоминает тяжелую отрыжку.

– Bihn si oi, dung noi, nghe, – перебил говоривших окрик командира патруля, сержанта, который, как и во всех армиях мира, не упускал случая приструнить разболтавшихся подчиненных.

Патруль медленно тащился по лесу в меркнущем вечернем свете и в конце концов все же скрылся за изгибом склона. Но Боб продержал Донни на земле еще добрых десять минут, прежде чем подать ему сигнал о том, что все в порядке, и в течение этих десяти минут каждая секунда неподвижности в холодной, пронизывающей до костей сырости, казалось, безвозвратно сковывала мышцы и разъедала мозг. Но наконец Боб пошевелился, и Донни тоже медленно поднялся на колени, а затем выпрямился и двинулся дальше.

Боб неторопливо приблизился к нему.

– Ты в порядке? – одними губами спросил он.

– В полном. Как, ради всего святого, ты смог углядеть их?

– Дозорный брякнул фляжкой о штык, а я услышал, вот и все. Удача, дружище. Не родись красивым, а родись счастливым.

– А кто они такие?

– Фланговое охранение тех самых главных сил, о которых шла речь. Так что, похоже, мы уже совсем рядом. Когда они двигаются большими отрядами, то выставляют охранение, точно так же, как и мы. У сержанта, кажется, были нашивки третьего батальона. Я не знаю, к какому полку или чему другому они относятся, но, если я не ошибаюсь, самая большая часть на этом направлении это 324-я пехотная дивизия. Парень, завтра они разделаются с этим лагерем Специальных сил, и если дождь будет все так же поливать, а скорее всего он не кончится, то они доберутся до Додж-сити уже послезавтра или днем позже.

– Это что, какое-то большое наступление?

– В этих местах стоит несколько новых вьетнамизированных частей, и северянам не терпится как можно скорее надрать задницы южновьетнамцам.

– Н-да. Интересно, о чем они говорили.

– Первый сказал, что, дескать, дождь такой, что собственного носа не разглядишь, его приятель ответил, что в такую погоду ни один американец не высунется из-под крыши, а тут сержант завопил, что, мол, парни, заткнитесь и смотрите по сторонам.

– Ты говоришь по-вьетнамски? – в полном обалдении спросил Донни.

– Так, волоку слегка. Самую малость, но кое-что понимаю и сам могу что-то сказать. Ладно, давай выбираться отсюда. Пора отдохнуть. Завтра у нас большой день. Напинаем кое-кого по задницам и заслужим вечную славу. Хочешь поспорить со мной, морпех, что так и будет?

Глава 11

БПО «Аризона» попала в большую беду. Пуллер потерял уже девятнадцать человек, а вьетконговцы с запада подтащили почти вплотную минометы и принялись с такой силой выколачивать из осажденных пыль, что командир лишился всякой возможности маневра. А тут еще стало известно, что главные силы вьетнамцев подойдут, самое позднее, завтpa. Но хуже всего было то, что он послал Мэтьюза со штурмовой группой из четырех человек захватить минометы, и Мэтьюз не возвратился. Джим Мэтьюз! Сержант-майор, три ходки. Джим Мэтьюз, Беннинг, Зона, один из стариков, которые начинали еще в Корее, прошли огонь и воду... И вот пропал!

При мысли об этом в самой глубине мозга разъяренного – о, как он был разъярен! – майора Пуллера начал разгораться еще более страшный гнев.

Этого никто не ожидал. Черт бы их всех побрал, этого никак не должно было случиться.

Кхамдук находился далеко отовсюду в полной изоляции, рядом с границей Лаоса, где вот уже несколько лет подкармливали разведывательные команды, но база все же оставалась практически неуязвимой благодаря то ли хорошей маскировке, то ли авиационной поддержке. Но в чем бы ни была причина, никто и никогда не тревожился из-за того, что поблизости могут внезапно появиться крупные силы северовьетнамской армии. Так откуда же взялась эта часть? В этот момент Пуллер хорошо понимал, как чувствовал себя генерал Кастер, когда вдруг узнал, что ему противостоят сотни, если не тысячи врагов.[33] И откуда, будь она проклята, взялась эта чертова погода, и откуда мог с такой скоростью примчаться этот вонючий, крутой как дерьмо батальон?

«О, они хотят с нами разделаться. Они чуют нашу кровь; они жаждут ее».

Противником Пуллера был ловкий тактик по имени Хуу Ко Тсан, по званию – старший полковник, командир 3-го батальона 803-го пехотного полка 324-й пехотной дивизии 5-й Народной ударной армии. Пуллер видел его фотографию и знал его биографию: происходит из богатой, образованной индо-французской семьи и даже успел закончить в Париже «Эколь милитэр», а потом в 1961 году сбежал на север, возненавидев пороки и эксцессы режима Дьемов. Там он стал одним из лучших полевых военных командиров и имел все задатки для того, чтобы стать хорошим генералом.

Мина упала где-то неподалеку, командный пункт сотрясся, со стропил поднялась туча пыли.

– Кто-нибудь пострадал? – громко спросил он.

– Нет, сэр, – донесся ответ его сержанта. – Ублюдки промазали.

– Есть сведения о Мэтьюзе?

– Нет, сэр.

Майор Ричард У. Пуллер натянул на голову полевое кепи, выбрался из низенькой двери в траншею и обвел взглядом свою шатающуюся империю. Это был тощий, отчаянно смелый человек с головой, покрытой жесткой седой щетиной. В Пятом корпусе Специальных сил он служил с 1958 года, если считать службу в полку британских Специальных авиационных сил – он даже принял тогда некоторое участие в боевых действиях против мятежников в Малайзии. Он прошел впечатляющую школу: был воздушным десантником, рейнджером, воевал в джунглях, закончил Национальную военную академию и Командно-штабную академию в Ливенуорте. Пуллер умел пилотировать вертолет, говорить по-вьетнамски, чинить рации и стрелять из РПГ. Это была не первая осада, которую ему приходилось выдерживать. В 1965 году в Плейку он больше месяца пробыл в окружении и подвергался серьезным бомбардировкам. Тогда же он был ранен выпущенной из китайского пулемета пулей калибра 0,51. Мало кто выживал после такого попадания.

Он ненавидел войну, но при этом любил ее. Он всерьез боялся, что она убьет его, но какая-то часть его существа хотела, чтобы война продолжалась вечно. Он любил свою жену, но имел множество любовниц – китаянок и евразиек. И армию он тоже любил и одновременно ненавидел: любил за суровость, мужество и профессионализм, а ненавидел за ее косность и стремление всегда, вести следующую войну, пользуясь тактикой, применявшейся в предыдущих войнах.

Но что Пуллер ненавидел больше всего, так это то, что его поимели. Его на самом деле поимели, поставили на карту жизни его парней и всех бывших с ним туземцев, положившись на то, что северяне не смогут найти уязвимые места в его обороне, и проиграли. Но ответственность за это нес он, и никто другой: все это случилось с ними, потому что случилось с ним. И никто не мог снять петлю с его шеи.

Главные ворота были снесены, там, где прежде находился склад боеприпасов, клубился густой дым, сливавшийся с нависавшими над самой землей облаками. Оружейный склад превратился в развалины, как и большая часть хижин, в которых жили солдаты: прошлой ночью в лагерь пробралась группа вьетконговских саперов, которые напрочь уничтожили жилище третьего взвода и во время состоявшейся уже на рас свете рукопашной схватки сровняли с землей остатки командирской лачуги. В лагере не осталось ни одного целого строения, большая часть заграждений из колючей проволоки еще стояла, но по ним исправно лупили минометы. Было совершенно ясно, что осаждавшие намеревались пробить широкие проходы в остатках оборонительных сооружений, чтобы Хуу Ко с его батальоном мог с ходу ворваться в лагерь, имея за спиной поддержку своих минометов и другого тяжелого оружия.

Пуллер взглянул вверх – ему сразу же попала в глаз дождевая капля – и почувствовал лицом холодную влажность тумана. Надвигалась ночь. Интересно, придут они за ночь или нет? Конечно, они будут передвигаться в темноте, но вряд ли предпримут атаку. По крайней мере, не всеми силами: они могут устроить разведку боем, начать обстрел, заставить «Аризону» тратить свои скудные запасы боеприпасов для стрельбы по малозаметным целям, хотя главным образом вся эта активность будет нужна для того, чтобы заставить обороняющихся как можно сильнее изнервничаться и устать к приходу 3-го батальона.

Может быть, погода все-таки изменится? Прогнозы армейских метеорологов, которые ему удалось поймать по рации, ничего хорошего не обещали, но Пуллер знал, что люди там, в тылу, будут крутиться, как ужи на горячей сковородке, и если можно будет оторвать птичек от земли, они ни за что не упустят такой возможности. Хотя, впрочем, могут отказаться пилоты: кому охота лететь в кромешный ад, под яростный обстрел, чтобы сжечь напалмом еще нескольких узкоглазых, когда война вот-вот закончится? Кому охота умирать сейчас, когда уже рукой подать до самого конца всей этой пакости, растянувшейся на годы и закончившейся ничем? Он даже не знал, как сам ответил бы на этот вопрос.

Пуллер посмотрел вперед, туда, где простиралась долина. Конечно, он ничего не мог рассмотреть во мраке, но там проходило шоссе и Хуу Ко со своим отрядом сейчас мчится по нему ускоренным маршем, чувствуя себя вольготно, как жирный кот на сиденье лимузина, и зная, что им не грозит ни малейшая опасность от американских «фантомов» или боевых вертолетов.

– Майор Пуллер, майор Пуллер! Подойдите сюда, вы должны это видеть!

Это был сержант Блэс, один из его мастер-сержантов, работавший с горцами, суровыми коротышками с острова Гуам, которым довелось повидать много всякой всячины в слишком уж большом количестве операций и которые тоже не заслуживали того, чтобы сгинуть в такой вонючей дыре, как БПО «Аризона», под самый занавес проигранной бесплодной войны.

Блэс торопливо вел его по траншеям к западной стороне периметра, он то и дело втягивал голову в плечи, когда над ними со свистом пролетала очередная мина. В конце концов они добрались до парапета, и вооруженный карабином горец протянул Пуллеру бинокль.

Пуллер высунулся из-за мешков с песком, настроил окуляры по глазам и увидел возле деревьев, поднимавшихся в трехстах метрах от того места, где он находился, нечто такое, что сначала показалось ему совершенно непонятным; впрочем, присмотревшись, он различил детали и понял, что это.

Это был кол, а на кол была насажена голова Джима Мэтьюза.

* * *

Три быстрых и одно медленное. Три сильных. Это был ритм, ровный устойчивый шаг, выработанный за долгие годы, полные бесконечного кровопролития. Теперь он испытывал нажим, серьезный нажим в связи с одним последним быстрым движением. Где-то очень далеко разговаривали дипломаты. Скоро должен был наступить мир, и чем большую территорию они будут контролировать, когда этот мир будет подписан, тем больше они сохранят потом и тем больше смогут построить в будущем, которого, он знал, ему так и не придется увидеть, но у его детей был очень весомый шанс.

Он знал, что ему не суждено выжить. Его детям предстояло стать его памятником. Он должен был оставить им новый мир, сделав свой вклад в разрушение ужасного старого. Это было достаточно для любого отца, а его жизнь на самом деле не имела особого значения. Он посвятил себя борьбе, будущему и девяти заповедям солдатской жизни:

1. Защищай Родину; борись, не щадя жизни, за дело Народной революции.

2. Повинуйся полученным приказам и выполняй солдатский долг.

3. Стремись воспитывать в себе лучшие качества солдата Революции.

4. Учись, чтобы самому стать лучше и создать мощную революционную армию.

5. Выполняй другие задачи, стоящие перед армией.

6. Помогай крепить внутреннее единство.

7. Сохраняй и приумножай народную собственность.

8. Работай ради укрепления единства между армией и народом.

9. Береги честь и достоинство солдата Революции.

Теперь осталась одна последняя работа – лагерь американских «зеленых беретов» в Кхамдуке, на краю долины Анлок, который нужно уничтожить, чтобы захватить побольше земли, прежде чем будут подписаны документы.

Три быстрых, одно медленное, три сильных.

Медленное планирование.

Быстрое передвижение.

Сильный боевой дух.

Сильная атака.

Сильная погоня.

Быстрая зачистка.

Быстрое отступление.

Он разрабатывал этот план на протяжении трех с лишним военных лет, получая постоянные разведывательные данные о секторе Е5 административного отдела МР-7, хорошо зная, что, как только война подойдет к концу, настанет и его время. В вышестоящем штабе ему объяснили – впрочем, он и сам хорошо это понимал, – что нужно будет устроить примерный разгром одного из лагерей.

Быстрое передвижение. Именно его в данный момент и осуществлял 3-й батальон. Люди были опытными – ветераны ожесточенных кампаний с большой боевой практикой. Они быстро шли от своей святыни, находившейся в Лаосе, и теперь находились менее чем в двадцати километрах от цели, которую, согласно полученному из Ханоя приказу, уже атаковали местные отряды Вьетконга. От этого отряда Хуу Ко получал по радио разведдонесения.

Колонна шла классическим порядком, принятым для быстро перемещающейся воинской силы. Этот порядок был установлен великим Жиапом, создателем армии, хотя истинным его изобретателем нужно было считать французского гения Наполеона, который первым в истории после Александра Великого понял значение быстроты и, руководствуясь этим принципом, стремглав промчался через половину мира.

Поэтому Хуу Ко, старший полковник, выдвинул часть своих лучших солдат, своих саперов, в боевое охранение на фланги – с обеих сторон в полутора километрах от колонны шли патрули по двенадцать человек; вторая часть лучших солдат, тоже саперы, образовывали голову колонны и задавали темп. Они были вооружены автоматами и РПГ и были готовы в любой момент обрушить шквал пуль и гранат на любое препятствие на своем пути. Остальные роты, выстроенные в колонну по четыре, передвигались шагом-бегом. Тяжелые минометы все время передавали из одного взвода в другой, так что ни в одном из подразделений солдаты не могли устать заметно сильнее, чем во остальных.

К счастью, было прохладно. Дождь же ни в коей мере не был помехой для отряда. Превосходно обученные люди, среди которых после долгих лет боев не осталось ни одного лентяя или труса, были неутомимы. Кроме того, они были приятно возбуждены тем, что стояла дождливая погода с низкой облачностью и густыми туманами: нигде не было видно их самого страшного и ненавистного врага, американских самолетов. Это было просто прекрасно – двигаться свободно, словно в прошлом веке, без страха перед «фантомами» или «скайхоуками», которые с яростным визгом обрушивались с неба, чтобы скинуть свой напалм и белый фосфор. Именно за это он с такой силой ненавидел американцев: они сражались при помощи огня. Не испытывая никаких угрызений совести, они жгли его людей, как саранчу, пожирающую урожай. Зато те, кому удавалось выстоять против пламени, приобретали крепость, превосходящую всякое воображение. Тот, кто смог выстоять против пламени, уже не боится ничего.

Хуу Ко, старшему полковнику, было сорок четыре года. Иногда перед его мысленным взором проплывали картины прежней жизни: Париж конца сороковых – начала пятидесятых годов, когда его декадент-отец отправил его к французам, под чьим покровительством он старательно учился. Но Париж, прелести Парижа – разве можно забыть такое место? Это был революционный город, там он впервые закурил «Голуаз», начал читать Маркса и Энгельса, и Пруста. И Сартра, и Ницше, и Аполлинера, там его чувство принадлежности к старому миру, миру его отца, дало первые трещины. Изначальные причины были очень мелкими, чуть ли не лишенными смысла. Должны ли французы ощущать отвращение к своим желтым гостям? Неужели они получают такое удовольствие от своей белизны, хотя и проповедуют равенство всех людей перед Богом? А может быть, им нравится спасать цветных индокитайцев, таких, как он сам, от их желтизны?

И теперь он время от времени спрашивал себя: а выбрал бы он тогда этот путь, если бы знал, насколько трудным он окажется?

Старший полковник Хуу Ко участвовал вместе с французами в семи сражениях и трех кампаниях первой Индокитайской войны. Он любил французских солдат, суровых, жестких, беспредельно храбрых людей, которые искренне верили в то, что имеют права на колонизированную ими землю. Если бы кто-нибудь сказал им, что это не так, они просто не поняли бы этого человека. Он лежал вместе с ними в грязи в Дьенбьенфу в 1954 году – восемнадцать лет назад – и так же, как и они, молился, чтобы пришли американцы с их могущественной авиацией и спасли их.

Старший полковник Хуу Ко узнал от них католического Бога. Он отправился на юг и сражался за братьев Дьем, выступивших оплотом против безбожного Дядюшки Хо. В 1955 году, во время ожесточенных уличных боев, он вел пехотный взвод против Бин Key Йена, затем против культа Хоа Хао в долине Меконга и присутствовал в 1956 году при казни лидера культа Ба Куга. Большая часть убийств, которые ему доводилось видеть, совершалась индокитайцами, и от рук их гибли тоже индокитайцы. Такое положение дел было ему глубоко противно.

К тому же Сайгон ни в коей мере не был Парижем, хотя в нем имелись и кафе, и ночные клубы, и красивые женщины; это был город коррупции, проституток, азартнейшей карточной игры, преступлений, наркотиков, и все это Дьемы не только поощряли, но даже получали от этого доход. Как он мог любить Дьемов, если они любили шелка, духи, роскошь и свою собственную власть куда больше, чем людей, которыми управляли, которых они не желали знать и над которыми они считали себя вознесенными неизмеримо высоко? Его отец советовал ему прощать им надменность и чванство и относиться к ним как к орудию Божьей воли. Но его отец никогда не желал замечать грязной политической кухни, коррупции, ужасного обращения с крестьянами, полнейшего нежелания хоть как-то считаться с людьми.

Хуу Ко отправился на север в 1961 году, когда разложение режима Дьемов достигло поистине эпического размаха и страна вполне могла сравниться по глубине падения с библейским разрушенным городом. Он отказался от своей католической веры, от унаследованного богатства и от отца, которого, несомненно, никогда больше не увидит. Он знал, что Юг потонет в предательстве и спекуляции и навлечет на себя пламя возмездия, как это и получилось на самом деле.

Он стал скромным рядовым Народной революционной армии. Человек, сидевший в парижских кафе и однажды встретившийся с великими Сартром и де Бовуаром в «Де Магго» в Четырнадцатом округе, майор армии Республики Южного Вьетнама, стал непритязательным рядовым, таскавшим на себе снаряжение и не стремившимся ни к чему, кроме выполнения своего долга перед родиной и будущим и душевного очищения, но его дарования всегда выдавали его.

Он всегда был лучшим среди остальных солдат и поэтому рос в служебном отношении, не прилагая к тому никаких усилий и не питая ни малейшей амбиции: через два года, после многочисленных стычек с противником на западе и на юге, он был зачислен на офицерские курсы и прошел шестимесячную переподготовку в лагере поблизости от Ханоя, где выдержал поистине варварское отношение к себе и прошел искупление для дальнейшей революционной борьбы. И все это только ожесточило его и ожесточало все сильнее на протяжении последовавшей затем десятилетней войны.

Сейчас он чувствовал, что устал. Он находился на войне с 1950 года; двадцать два года непрерывной войны. Впрочем, она уже почти закончилась. И впрямь, оставался только лагерь по имени «Аризона», и между полковником и лагерем не стояло ничего, никакой воинской части, никаких самолетов, никакой артиллерии. Он сокрушит этот лагерь. Ничто не в состоянии остановить его.

Глава 12

Во сне он получил прекрасный пас от боковой линии, и, когда рванулся вперед, в сторону зачетного поля соперников, все блокирующие преотличнейшим образом посбивали своих противников с ног и защитники повалились, как кегли, открыв свободные проходы до самого конца зоны. Это было нечто наподобие геометрического построения или, по крайней мере, физической проблемы, сведенной к абстрактной формулировке, нечто очень приятное и далекое от действительности, которая заключалась в том, что ты бежал, движимый исключительно инстинктом, и совершенно не помнил подробностей того, что происходило с тобой во время прорыва. Он все-таки прорвался в зачетное поле, люди приветствовали его, и это было так тепло и хорошо. Джулия обнимала его. Его отец тоже был там и плакал от радости. Там был еще и Триг, неистово подпрыгивавший на месте, а рядом с ним точно так же подскакивал и сержант Боб Ли Суэггер, бог среди снайперов, воплощение нелепой радости; он выделывал пируэты, весь увешанный оружием и одетый в свой пестрый грязный камуфляж.

Это был такой отличный сон. Это был самый лучший, самый счастливый, самый прекрасный сон из всех, какие ему когда-либо приходилось видеть, и вот он рассеялся, как это всегда бывает с подобными вещами, подчиняясь непреклонному нажиму чьей-то руки, потряхивавшей его за плечо; на смену сну пришло ошарашивающее понимание того, что находишься не там, а здесь.

– А?

– Пора за работу, Свинина.

Донни заморгал, вдохнул влажный запах джунглей, влажный запах дождя и почувствовал влажный холод. Суэггер уже отвернулся от него и занялся своими загадочными приготовлениями.

Рассвет прибыл в виде чуть различимого светового пятна, показавшегося над горами с другой стороны долины.

Как ни странно, в этом слабом пятичасовом свете окружающий ландшафт казался очень даже красивым: клубы тумана стелились по влажной земле в долинах, прогалинах и ущельях, плотно окутывали деревья, и хотя дождь на время утих, он, несомненно, должен был очень скоро начаться заново, так как было видно, что нависавшие над самой землей облака разбухли от влаги. И все равно окружающее казалось таким тихим, таким спокойным, таким древним.

– Шевелись, – прошептал Суэггер в самое ухо Донни Фенну.

Донни встряхнул головой, отгоняя сон, отодвинул видение Джулии в сторону и вернулся к своему насущному бытию. Он находился в густом лесу на склоне холма над долиной Анлок, неподалеку от границы с Лаосом и совсем рядом с Кхамдуком. Впереди ждал еще один дождливый день, и погода не обещала перемен, так что авиация работать не будет.

– Нам нужно спуститься пониже, – сказал Боб. – Отсюда стрелять совершенно невозможно.

На сей раз сержант повесил автомат М-3 за спину, а в руках нес снайперскую винтовку М-40, неуклюжий «ремингтон» с толстым дулом и массивным деревянным прикладом уныло-коричневого цвета. Ружье было снабжено оптическим прицелом «Редфилд». Оружейники Корпуса морской пехоты немало потрудились над оружием: подвижный ствол ходил идеально свободно, стебель затвора не имел ни малейшего люфта, деревянные части тщательнейшим образом подогнаны под механизм, все болты затянуты не сильнее и не слабее, чем это нужно для безотказной стрельбы, и все равно винтовка нисколько не походила на те изящные карабины, с которыми солдаты почетного караула так грациозно выполняют ружейные приемы: она была сделана только для эффективной работы, а никак не для красоты.

Боб мазал лицо жирным красящим кремом, и из-под обвисших полей его тропической панамы виднелась прямо-таки гнусная рожа; он казался существом, выскочившим из чьих-то отвратительных ночных кошмаров, каким-то атавистическим порождением воинственных обитателей древних джунглей, обвешанным пистолетами и гранатами. Он густо намазал себе все лицо, так что даже белки глаз каким-то образом потускнели.

– Вот, давай раскрашивай свой портрет, и мы выходим, – сказал он, протягивая тюбик с камуфляжным кремом.

Донни поспешно вымазал себе лицо, поднял с земли М-14 и немыслимо тяжелую рацию РКС-77, своего главного и самого настоящего врага, и, крадучись, двинулся вниз по склону рядом с Бобом.

Казалось, что они погрузились в облака, словно ангелы, снисходящие на землю. Туман не поднимался и не расползался клочьями, а цеплялся за почву долины, как будто намереваясь еще больше сгуститься и покрыть землю слоем эмали. Никакому солнцу не было под силу разогнать его, уж по крайней мере сегодня.

Время от времени раздавались крики каких-то, судя по голосу, крупных лесных птиц, то и дело из густого подлеска доносились шорохи, выдававшие присутствие невидимых животных, а вот о присутствии человека не говорило ничего, не было слышно никаких металлических звуков, не замечалось ничего упорядоченного. Донни смотрел налево, Боб смотрел направо. Они двигались очень медленно, неестественно медленно, тщательно выбирая дорогу, пока в конце концов не оказались почти на дне долины, заросшей невысокой – всего лишь по пояс – травой, а посреди долины извивалась широкая тропа, вытоптанная не то людьми, не то буйволами, не то слонами, не то еще невесть кем.

И наконец-то издалека донеслись какие-то неестественные звуки. Донни в первый момент не понял, что это такое, но потом до него дошло: этот шум могли издавать только люди – ничего определенного, никаких разговоров в нарушение дисциплины, звуки дыхания, движения, издаваемые человеческим стадом. Это был 3-й батальон, все еще находившийся на расстоянии в несколько сотен метров, настроившийся на то, чтобы совершить последний форсированный переход в шесть или чуть побольше километров и оказаться возле базы, ожидавшей их нападения.

Боб поднял руку, приказывая остановиться.

– Ну вот, – сказал он, – все в сборе. Ты знаешь координаты?

Донни знал: он накрепко запомнил их.

– Квадрат «виски-дельта» 5120-1802.

– Вот и прекрасно. Если все-таки небо расчистится и прилетят птички, ты сможешь вовремя заметить их, выйти на частоту ВВС и потолковать с ними. У них все равно не будет хорошей видимости. Ты скажешь им, чтобы они обратили внимание на долину и как следует намазали там пол своей мастикой.

– А как же ты? Ты будешь...

– Обо мне не беспокойся. Ни один из этих безмозглых индюков с «фантомов» не сможет спалить меня, даже если очень захочет. Я сам смогу позаботиться о себе. А теперь слушай, какая будет твоя чертова работа. Ты будешь играть им на своей дудочке. Ты – это глаза. Не вздумай переться вслед за мной, понял? Ты можешь услышать перестрелку, ты можешь услышать очереди; пусть все это тебя нисколько не волнует. Это моя работа. А твоя – оставаться здесь и говорить с летунами. После того как летуны уберутся, ты должен суметь пробраться в лагерь к этим пожирателям червей. Ты свяжешься с ними по рации, сообщишь о том, что идешь к ним, зажжешь дымовую шашку и пролезешь к ним сквозь дым, чтобы они точно знали, что это ты, а не какой-нибудь герой из армии северовьетнамцев. Тебе ясно? Если я смогу хоть ненадолго задержать этих дрянных мальчиков, с тобой все будет в порядке.

– Ну а как насчет твоего прикрытия? Твое прикрытие – это я. Моя работа заключается в том, чтобы защищать твою чертову задницу. А сидя здесь, я не смогу сделать ровно ничего полезного!

– Послушай, Свинина, я сделаю первые три выстрела, как только увижу их. Затем я перебегу назад и направо на пару сотен метров, потому что они сразу же попытаются засыпать меня дерьмом. С нового места я постараюсь сделать еще два, три, может быть, четыре выстрела. Так и играют в эти игры. Я уложу парочку и отползу назад. Ну а предположим, что-то сложится не так и я после третьей серии, вместо того чтобы отступить, продвинусь вперед? Потому-то я и хочу, чтобы ты сидел именно здесь. Я тоже не стану слишком удаляться от этого места. Я не хочу, чтобы они догадались, сколько народу воюет против них, смогли подобраться ко мне с фланга или даже вовсе окружить меня. Я тебе гарантирую, что у них найдутся знающие, опытные, умеющие быстро бегать дозорные, поэтому ты должен будешь спрятаться в укрытие не позже чем через двадцать минут после того, как я сделаю первый выстрел. Они могут подойти совсем близко к тебе, поэтому заройся в землю, укройся листьями, сделай так, чтобы тебя не было, и все будет в порядке. Главное, не пропусти патрули; я точно знаю, что они их вызовут. Тех самых ребятишек, которых мы с тобой видели вчера вечером. Они вернутся, можешь мне поверить.

– Тебя убьют. Говорю тебе, тебя прихлопнут. Ты не можешь...

– Я даю тебе прямой приказ, и ты будешь выполнять его. И не устраивай мне никаких младенческих истерик. Я говорю тебе, что ты должен делать, и, клянусь, ты будешь это делать, или же я это не я, а старый облезлый безрогий козел. Тебе все ясно, ланс-капрал Фенн?

– Я...

– Ты будешь исполнять то, что я говорю! Черт тебя возьми, Фенн, ты выполнишь приказ, и никаких разговоров. Или же я отдам тебя под трибунал и ты, вместо того чтобы вернуться домой, отправишься прямиком в Портсмут.

Конечно, эта угроза не стоила и цента, и Донни сразу же это понял. Она не стоила ни цента, потому что если Суэггер отправится в долину без прикрытия, то он не вернется. Его просто не будет. Так утверждали законы физики огневого боя, а физика огневого боя была непререкаемой, железной реальностью войны. И она не оставляла для данного случая никакой надежды.

Он жертвовал своей жизнью ради нескольких незнакомых ему парней из лагеря, который он никогда не сможет увидеть. Он знал это, знал совершенно точно. Таким был его путь, очень похожий на путь Трига: он жаждал смерти, потому что война засела в нем очень глубоко и он знал, что не сможет жить без нее. У него не было никакой жизни, ради которой стоило бы возвращаться домой. Он безжалостно муштровал себя ради как раз такого безумного момента, когда он сможет выйти против батальона с одной лишь винтовкой и раз ему не суждено выжить, то совершенно ясно, что он будет сражаться до самого конца. Было похоже, что он знал в любом другом мире для воинов не будет места, и поэтому предпочитал принять свою судьбу, а не играть с нею в прятки.

– Ради Христа, Боб...

– Тебе все понятно?

– Да.

– Ты хороший мальчик. Ты вернешься в мир, к своей красивой девочке. Ты придешь к ней, оставишь все это поганое дерьмо в прошлом и никогда не будешь вспоминать о нем. Тебе понятно?

– Понятно.

– Вот и чудненько. Пора открывать охоту. «Сьерра-браво-четыре» ведет последнюю передачу и закрывает связь.

И, двигаясь со своими прирожденными легкостью и изяществом – бесценный дар для снайпера, Боб, казалось, пропал из глаз. Не оглянувшись назад, он скользнул вниз с холма и канул в неподвижный туман.

* * *

Боб пробирался сквозь густую листву, точно зная, что направляется туда, куда нужно. Так что все другие мысли нужно отбросить. В голове не должно быть ничего, кроме задания, никаких воспоминаний или размышлений, никаких колебаний и сомнений, которые могли бы взбудоражить его нервы перед стрельбой. Он постарался погрузиться в военную составляющую его существа, в некотором роде самому стать войной. Это был дар, которым были наделены мужчины в его роду; его отец получил Почетную медаль во время большой войны против японцев, участвовал в грязных делах на Иводзиме, а затем вернулся домой, чтобы получить синюю орденскую ленточку от Гарри Трумэна и десятью годами позже оказаться убитым какой-то поганью посреди кукурузного поля. В роду были и другие солдаты, суровые гордые люди, истинные сыновья Арканзаса, имеющие два дара: метко стрелять, не испытывая излишних переживаний при виде смерти жертвы, и уметь работать как проклятые на протяжении всего длинного жаркого дня. Так что не слишком-то много они и имели. Впрочем, присутствовала в роду еще и меланхолическая тень, она то проявлялась, то исчезала и брала свое начало в давно ушедших поколениях Суэггеров, от того странного парня и его жены, которые неведомо откуда появились в Теннесси в 1786 году, и от них пошла череда убийц и просто одиноких людей, изгнанников. В их душах властвовала чернота. Боб видел ее в своем отце, который никогда не говорил о войне и был столь же уважаем в том болоте, которое представлял собой городок Блу-Ай в штате Арканзас, как и Сэм Винсент, окружной прокурор, или Гарри Этеридж, известный конгрессмен, а то и поболее, чем они оба. Но у его отца бывали дни хандры, а вернее сказать, черной тоски. В такие дни он почти не двигался и редко когда произносил хотя бы слово; он сидел в темноте и молча смотрел в пространство. Что его терзало? Война? Ощущение его собственной удачливости? Понимание ее недолговечности? Воспоминание обо всех пулях, которые были выпущены в него, обо всех снарядах и о том, что ни одна из этих железяк не смогла причинить ему серьезного вреда? Удача такого рода должна была когда-нибудь иссякнуть, и отец понимал это, но все равно выходил навстречу опасностям, и это его в конце концов убило.

Как уйти от судьбы?

Никак. Если уж карта выпала, то, ей-богу, она выпала, и отец знал это, и смело смотрел в лицо судьбе, как это подобает мужчине, и плевал на всех черных котов, пока судьба наконец не повернулась к нему задом и не прикончила его в кукурузном поле возле границы округа Полк.

Никуда от судьбы не уйдешь. Боб прибавил шагу, уходя все дальше в туман. Удивительно, но этот туман цеплялся за одежду, словно влажная шерсть; Бобу никогда еще не приходилось видеть что-либо подобное, а ведь он в 'Наме уже третий раз.

Как и всегда, он почувствовал, что в нем пробуждается страх. Некоторые дураки заявляли, что он вовсе не знает страха, такой он герой, но это доказывало лишь то, что они очень мало знали. Страх был похож на большой кусок холодного сала в желудке, твердый, сырой и скользкий, и это ощущение было отлично знакомо Суэггеру: он испытывал его каждый раз. Его нельзя отогнать, на него нельзя не обратить внимания, и любой, кто говорит, что это возможно, просто дурак и еще хуже, чем дурак. «Валяй, бойся, – приказал он себе. – Все может быть». Но была одна вещь, которая пугала его больше всего, и это была на самом деле вовсе не смерть, это была мысль о том, что он не сможет выполнить свою работу. Вот чего он боялся в самой глубине сердца. Он сделает свое дело, Бог свидетель, он справится.

Деревья. Он скользил сквозь их лес от ствола к стволу, его глаза неустанно изучали окружающее, а мысли сравнивали, оценивали, анализировали возможности. Какое здесь укрытие? А путь отхода? Не попадает ли его дальнейший путь на линию огня? А хорошая ли здесь зона обстрела? Проклятый туман, сможет ли он вообще разглядеть их? Удастся ли разглядеть знаки различия при стрельбе издалека? Искать укрытие или ограничиться маскировкой? Где же солнце? А-а, ладно, это неважно.

Заморосил мелкий редкий холодный дождик. Как это повлияет на траекторию? А какой ветер, влажность? Сильно ли отсырела ложа винтовки? А что, если она разбухла и сейчас какой-нибудь маленький, невидимый глазом изгиб тайно ото всех трется о ствол, смещая к чертям точку попадания? А вдруг прицел разгерметизировался и представляет собой никчемную трубу с парой запотевших стекол, не оставляя ему никаких надежд?

И еще одно немаловажное дело: далеко ли от него вьетнамцы? Не услышали ли они его шаги? Может быть, они сейчас посмеиваются про себя и ждут, когда же он наконец подойдет поближе? Может быть, они уже прицеливаются на звук, пока он гадает о своих возможностях? Боб постарался изгнать из мыслей страх, как он уже изгнал свое собственное прошлое и будущее, и сосредоточиться на чисто практических соображениях о том, как он будет использовать свои навыки, как побыстрее перезарядить ружье, если до этого дойдет, ведь у «ремингтонов» не используются обоймы и поэтому патроны М-118 приходится закладывать по одному. Стоит ли ему выставить две имеющиеся у него клейморовские мины, чтобы хоть немного подстраховать себя с флангов? Нет, подумал он, времени на это, пожалуй, не хватит.

«Помоги мне», – взмолился он к Богу, в существовании которого не был уверен; может быть, на небе, за облаками, просто сидит какой-нибудь старый стрелок, который ничего не делает, а только смотрит, как плохие парни, вроде него самого, делают безнадежную работу для людей, которые даже не знают их имен.

Боб остановился. Он находился среди деревьев, это было хорошее укрытие и хороший туман, в котором можно было отступить к вершине пригорка, а оттуда перейти в любом другом направлении. Глазом профессионала он видел, что это именно то, что ему требовалось: ключевая позиция, цели на открытом месте, туман, скрывающий его местонахождение, большое количество боеприпасов. Нечасто удается подобраться к солдатам СВА – северовьетнамской армии, когда они находятся на виду.

«Если и может быть подходящее место, то, клянусь богом, это оно и есть», – думал он, устраиваясь за поваленным деревом, буквально просачиваясь в кусты, чтобы найти удобное положение. Он сумел лечь наземь и хотя и не смог вытянуть, как полагается, одну ногу – очень уж мешал какой-то камень или пень, но все же приник почти всем телом к земле. Предплечье левой руки, охваченное ремнем винтовки, без напряжения опиралось на бревно, ложа уверенно лежала на ладони, приклад плотно прижимался к плечу. Правая рука обхватила шейку приклада; палец пока что не прикасался к спусковому крючку. Дыши ровно, приказал он себе, постарайся полностью успокоиться. Очередной рабочий день в офисе. Он устроился так что можно совершенно не волноваться из-за бликов от объектива прицела. Окружающие деревья должны были приглушить и рассеять звук выстрелов. Во всяком случае, в первые минуты никто не сможет определить, откуда ведется стрельба.

Он пошевелил головой, находя необходимое расстояние – восемь сантиметров – от глаза до окуляра. Ничего. Все равно что смотреть в чашку со сливками. Клубящаяся белизна, темные контуры двух или трех низкорослых деревьев, нет даже намека на холмы по другую сторону долины; небольшое понижение рельефа казалось головокружительной бездной. Не было видно ни одного предмета, по которому можно было бы прикинуть расстояние.

Боб посмотрел на часы: 7.00. Они должны были вот-вот появиться; конечно, из-за тумана они идут не очень быстро, но спокойно и уверенно, так как знают, что непогода их защищает и уже через считанные часы они смогут завладеть «Аризоной».

Ну, идите, ублюдки.

Чего вы ждете?

И тут он увидел первого. По его телу пробежала нервная дрожь, которую испытывает каждый охотник после долгой засидки, наступил тот волшебный момент, когда впервые возникает связь между охотником и его жертвой, связь, хрупкая, как фарфоровая лошадка. Кровь забурлила в жилах: извечная лихорадка самца-добытчика. Ее не может не испытывать ни один охотник, когда видит животное, которое собирается убить и съесть; эта лихорадка стара, как мир.

«Я не стану есть вас, – думал он, – но, клянусь Богом, я буду убивать вас».

А из тумана возникали все новые и новые солдаты. Господи... Впереди тонкая цепочка саперов в матерчатых шляпах, утыканных ветками со свежими листьями, винтовки наперевес, глаза шарят по сторонам дороги – полная боевая готовность. Следом плотной колонной пехотный взвод, тоже готовый в любой момент вступить в бой; солдаты в фуражках и плетеных шляпах, с нагрудной амуницией, в зеленых чехословацких ботинках «батя», с автоматами АК-56 и без всяких других отличительных признаков. Командиры взвода идут впереди, следом за ними, сбившись в тесную кучку, поспешает группа управления; знаки различия на грязном обмундировании не разглядеть.

Такого вы никогда не видали. Северовьетнамский пехотный батальон идет вперед быстрым шагом, почти бегом, минуя ключевую местность, идет в сомкнутом строю, не растягиваясь на четыре тысячи метров, не бросаясь на землю, чтобы поспешно выкопать окопы, в которых можно будет отсидеться до темноты. Пилоты никогда такого не видели, фотографы никогда этого не снимали. СВА, черт бы побрал их холодные профессиональные души, достаточно быстры, достаточно ловки, достаточно дисциплинированны и умны для того, чтобы так передвигаться. Они передвигались по ночам, маленькими отрядами, которые потом собирались вместе, они передвигались по туннелям или свободным от бомбежек территориям Камбоджи или Лаоса, всегда очень осторожно, ничем не рискуя, зная наверняка, что чем дольше они будут пускать кровь американскому зверю, тем лучше будут становиться их шансы. Возможно, такого зрелища еще не видел ни один американец.

Командир изо всех сил подгонял их, делая упор на то, что они смогут выдержать непогоду, стереть с лица земли «Аризону» и спокойно уйти восвояси. Скорость была его самым главным союзником, а вторым – холодная дождливая погода. Дождь начал усиливаться, под ногами снова зачавкала жидкая скользкая грязь, но это не останавливало северовьетнамцев, которые как будто вовсе не замечали этого. Не сбавляя шага, они шли вперед.

Боб немного приподнял голову в своем укрытии и принялся высматривать через прицел офицера, радиооператора, гранатометчика с РПГ, сержанта, командира пулеметного расчета. Цели одна за другой проплывали перед ним, разрезанные на четыре части перекрестьем прицела. Его никогда не тревожила мысль о том, что он собирается убивать людей: его образ мышления сложился таким образом, что он думал лишь о том, что готовится стрелять.

Наконец выбор был сделан: ты, братец. Офицер, моложавый, с тремя звездочками капитан-лейтенанта, идущий во главе пехотного взвода. Он будет первым номером, следующий выстрел в радиста, а затем податься влево, одновременно передергивая затвор, поймать парня в сбруе «чи-ком»[34] и с РПД-56 на плече, свалить его и сматываться. Таков был план, а любой план лучше, чем отсутствие плана.

Перекрестье редфилдовского прицела чуть заметно опустилось, затем медленно поползло вверх, ухватило первую мишень и уже больше не отпускало его, а стрелок сделал глубокий вдох, медленно, сквозь зубы, выпустил из груди половину воздуха, дал винтовке замереть в полной неподвижности, еще раз напомнил себе о том, куда он переведет прицел после выстрела, попросил Бога смилостивиться над всеми снайперами и почувствовал, как спусковой крючок легко и плавно подался под указательным пальцем правой руки.

Глава 13

– До-о-о-о-оброе у-у-у-утро, Вьетнам, – донесся бодрый мужской голос из портативного приемника капитана Тэни, – и привет всем вам, парни, находящиеся под дождем. Должен признаться, друзья, что у меня есть для вас кое-какие не слишком хорошие новости. Похоже, что старый мистер Солнце все еще не собирается возвращаться из самоволки. Так что погода в самый раз для вас, кожаные шеи.[35] Сегодня никто не намерен прекращать дождь. Впрочем, это будет очень полезно для цветов, и, возможно, мистер «Виктор Чарльз» сегодня останется дома, потому что вряд ли мама выпустит его в такую погоду играть на улице.

– Ну и идиот, – сказал капитан Тэни, заместитель командира «Аризоны».

– Погода должна перемениться вечером или ночью, потому что зона высокого давления, образовавшаяся над Японским морем, похоже, мчится к нам как...

– Дело дрянь, – сказал Пуллер.

Зачем он заставил себя слушать все это? Когда переменится, тогда и переменится.

Стоя у парапета возле своего командирского блиндажа, он поглядел вокруг на серый в слабом свете туман, который, клубясь, заполнял всю долину, сколько хватал глаз.

Может быть, ему следовало поставить там наблюдательный пост, чтобы узнать заранее о подходе 803-го?

Но он больше не контролировал холмы, так что поставить наблюдательный пост значило бы послать людей на верную смерть.

Снова заморосил мелкий и холодный дождь. Вьетнам! Почему здесь так холодно? За минувшие восемь лет он провел в сельских местах немало дней, но никогда еще не чувствовал такого холода, как сейчас.

– Неважные дела, сэр, – сказал Тэни.

– Да, Тэни, хуже некуда.

– Как вы думаете, когда они доберутся сюда?

– Вы имеете в виде Хуу Ко? Да он уже здесь. Он наверняка гнал их без остановки всю ночь под дождем. Он совсем не дурак. Он хочет разделаться с нами прежде, чем заработают наши с воздуха.

– Да, сэр.

– Вы подготовили рапорт о боеприпасах, капитан?

– Да, сэр. Мейхорн только что закончил подсчеты. У нас осталось двенадцать тысяч патронов 5,56 миллиметра, еще пара тысяч 0,30-дюймовых патронов для карабина. Очень мало гранат, семьдесят девять лент 7,62-миллиметровых патронов для пулеметов. И ни одной клейморовской мины.

– Бог ты мой.

– Я приказал Мейхорну раздать 7,62-миллиметровые пулеметные ленты, но пулеметов у нас всего пять, и я не могу как следует прикрыть ни одно из направлений. Мы можем сформировать резервную группу с одним из пулеметов, чтобы можно было быстренько подскочить в атакуемый сектор, но если он навалится сразу в двух или более местах то собачке конец.

– Так он и поступит, – холодно сказал Пуллер. – Именно так он и действует. Собачке и впрямь конец.

– Вы знаете, сэр, у некоторых из коротышек здесь, в лагере, семьи. Я думал...

– Нет, – перебил его Пуллер. – Если вы сдадитесь, Хуу Ко убьет их всех. Именно так он и действует. Так что нам остается держаться, молиться о перемене погоды и, если не будет другого выхода, идти врукопашную с этими подонками.

– А что, сэр, в шестьдесят пятом тоже было так плохо?

Пуллер взглянул на Тэни; тому было около двадцати пяти лет, хороший молодой капитан Специальных сил, уже отбывший здесь один полный срок. Но в шестьдесят пятом году он был всего лишь школьником-хулиганом. Как ему рассказать? Да и вообще, кто помнит, что и как тогда происходило?

– Так плохо никогда не было, потому что нас всегда прикрывали с воздуха, а вокруг торчало множество артиллерийских баз. До сих пор мне никогда не приходилось чувствовать, что меня поимели, да еще в настолько извращенной форме. То же самое получится, если хоть кто-нибудь из людей с той стороны доберется до вас, капитан. Так что пусть это будет уроком. Убирайтесь отсюда и уводите своих людей. Вам понятно?

– Мне понятно, сэр.

– Ладно, тогда соберите командиров взводов и пулеметных команд на мой командный пункт к пятнадцати часам и...

И тут они оба что-то услышали.

– Что это такое?

– Это похоже на...

Тот же звук раздался снова. Одиночный винтовочный выстрел, громкий, очевидно калибра 0,308, несколько раз прокатился эхом по долине.

– Что за черт? – удивился Тэни.

– Это снайпер, – отозвался Пуллер.

Они ждали. Все было тихо. Потом послышался третий выстрел, и Пуллер сумел определить вид оружия:

– Стрельба слишком редкая для М-14. Он стреляет из магазинной винтовки, а это значит, что он морской пехотинец.

– Морской пехотинец? Но какого черта он делает здесь, на индейской территории?

– Я не знаю, кто этот парень, но похоже, что он занят добрым делом.

И тут раздался дикий треск автоматов, сухой стрекот «чи-ком» 7,62 х 39 миллиметров то и дело прорезали очереди АК.

Через некоторое время пальба стихла.

– Паршиво, – сказал Тэни. – Такое впечатление, будто они его прижучили.

Снайпер выстрелил снова.

– Давайте-ка включим PRC-77 и попробуем что-нибудь узнать из их переговоров, – сказал Пуллер. – Они должны вопить об этом, как сумасшедшие.

Пуллер, его заместитель, сержант Блэс, а с ними И Док, предводитель южновьетнамцев, спустились в блиндаж.

– Камерон, – окликнул Пуллер своего штабного сержанта, – как ты думаешь, в PRC-77 осталось еще хоть немного сока?

– Да, сэр.

– Давай-ка быстренько пробежимся по эфиру. Постарайся подцепить вражеские частоты. Они совсем рядом, так что у тебя не должно быть проблем.

– Есть, сэр. Только, сэр, если появятся самолеты и нам нужно будет с ними разговаривать...

– Самолеты сегодня не появятся, Камерон. Сегодня точно. Зато, может быть, появится кто-то другой.

Камерон присоединил к PRC-77 антенну, высунувшись из двери, быстрым движением закинул ее на земляную крышу, щелкнул выключателем и начал крутить настроечные диски.

– Они обычно работают на двенадцати сотнях, – сказал он, торопливо пробираясь через эфир, но пока что не поймал ничего, кроме треска статических разрядов да осточертевшей военно-морской радиостанции, громко восторгавшейся тем, как флотская команда расколошматила в баскетбол Академию военно-воздушных сил и...

– Вот оно!

– Да, – согласился Пуллер, наклоняясь поближе. – А ты не мог бы сделать немного погромче?

– Это они, сэр, ведь правда? – спросил Тэни.

– О да, да-а, да-а, – сказал предводитель И Док. Он был одет в форму майора южновьетнамской армии с одним отличием – красным племенным шарфом на шее. – Етта о'ни, о'ни! – Это был веселый маленький человек с почерневшими зубами и неистощимым стремлением к войне, не боявшийся буквально ничего.

– Док, вы разбираете, что они говорят? – спросил Пуллер. Он неплохо понимал по-вьетнамски, но все-таки недостаточно. Он улавливал отдельные слова: «атака», «мертвый», «остановка», но никак не мог проследить за спряжениями и временами глаголов; они, казалось, описывали мир, который он не мог себе представить.

– О, он говорит, что их атакует стрелковый взвод. Снайперы. На них напали снайперы. Ма ми, мериканские призраки. Он говорит, большинство офицеров есть мертвые, и большинство пулеметных к'мандиров тоже... О! Теперь он тоже есть мертвый. И Док слышал, как пуля попасть прямо в него, когда он говорить. Это есть отлично, сказать вам, майор Пуллер, что так много смертей есть у них, о, очень хорошо, что много смертей.

– Взвод? – переспросил Тэни. – Ближайшая база морской пехоты находится километрах в сорока отсюда, если ее еще не расформировали. Как они могли так быстро прислать сюда взвод? И почему только взвод?

– Это не взвод, – отозвался Пуллер. – Они не могли... нет, только не посуху, не по этим местам... нет, без заброски с воздуха они не могли бы попасть сюда. Это просто команда.

– Команда?

– Снайперские команды морской пехоты состоят из двух человек. Они могут мчаться, как черти, если очень приспичит. Господи Иисусе, Тэни, прислушайтесь – и вы поймете, при каком событии вам выпала честь присутствовать. То, что вы слышите, – это бой, который один человек с винтовкой ведет против целого батальона, добрых трех сотен человек.

– О'ни говорить, что о'ни разделаться с ним, – сказал И Док.

– Проклятье! – воскликнул Тэни.

– Да благословит его Бог, – сказал Пуллер. – Он выдержал адский бой.

– О'ни говорить, мериканец мертвый, и главный человек говорить: вы, друзья, идти до конца долины, и офицер говорить: да, да, он хотеть... О! 0-хо-хо-хо-хо! – Он визгливо расхохотался, показывая черные мелкие зубы. – Нет! Нет, нет, нет, нет. Это он разделаться с ними. О да, он убить человек на радио! Я слышать крик. О, этот человек знать, как воин вести себя! Он дать много смерти, очень много хорошие смерти! Он давать и еще давать!

– Не могли бы вы повторить это еще раз? – попросил Пуллер.

Глава 14

В тот самый миг, когда Боб нажал на спусковой крючок, капитан-лейтенант из Северного Вьетнама повернулся, будто хотел перед смертью хоть раз взглянуть на своего убийцу. На секунду он застыл на месте, маленький даже по вьетнамским меркам человек с биноклем на груди и с пистолетом на поясе. Только что он был полон жизни и энтузиазма. Но едва пуля поразила его, он мгновенно утратил эти качества и застыл в печально торжественной позе, а на его лице не осталось никакого выражения, ибо его вдруг покинули все надежды и мечты. Если он обладал душой, то как раз сейчас она отлетала в те небеса, которые готовы были ее принять. А потом все закончилось, и он не сгибаясь, всем телом повалился вперед с таким видом, будто выполнял важное церемониальное действо.

Боб быстро передернул затвор, выкинув стреляную гильзу. При этом он не отрывал глаза от окуляра прицела – очень полезный навык, но, чтобы овладеть им, требуется чуть ли не целая жизнь. В идеально круглом окошке он видел увеличенных в девять раз людей – свои цели, – смотревших друг на друга в полном изумлении. В выражении их лиц не было ничего неожиданного для него: они были совершенно ошеломлены, потому что никак не предвидели ничего подобного: против такого события были и дождь, и туман, и абсолютная свобода выбора времени и места атаки, и их безостановочный ночной переход, и их хорошая дисциплина, и их боевая выучка, и их убежденность. Они попросту не могли сразу же понять и объяснить случившееся. Нет, это было невозможно.

Боб повел стволом винтовки в сторону, нашел новую цель и снова почувствовал толчок отдачи. Двести метров, две десятых секунды и 173-грановая пуля, летящая со скоростью семьсот метров в секунду. Таблицы утверждают, что при такой дистанции и скорости она развивает энергию чуть ли не в три тонны на метр, и вот с этой самой энергией пуля сейчас вонзилась в человека, командира пулеметной команды, стоявшего рядом со своим уже мертвым командиром: она угодила ему в низ живота, разворотив все внутренности. Именно таким было действие этих больших пуль: они буквально взрезали человека, открывая всем находившимся поблизости самые интимные тайны его биологии; такой выстрел если и не убивал сразу, то приводил к смертельной потере крови за считанные минуты.

Боб моментально нашел следующую цель и за время, которого вряд ли хватит, чтобы мигнуть, выстрелил третий раз; еще один человек повалился наземь.

Северовьетнамцы не впали в панику, хотя у них не было шансов разглядеть Боба в тумане; звук выстрела гулко разносился над долиной и тоже не помогал точно определить местонахождение стрелка. Они знали только одно: он находится где-то справа. Кто-то спокойно отдал приказ, цепь рассыпалась, и люди начали высматривать цель. От колонны тут же отделилась группа, направившаяся вправо, чтобы обойти противника. Для подразделения, обладавшего опытом и профессионализмом, это было стандартное боевое действие.

Но Боб уже неслышно покинул свою огневую позицию, отполз в сторону, а когда почувствовал, что туман надежно скроет его, выпрямился во весь рост и пустился бежать. Он точно знал, что у него есть лишь несколько секунд на то, чтобы перебраться на новое место. Как они поведут себя? Смирятся с потерями и продолжат переход? Или выпустят отряды, чтобы усилить фланговое охранение? Или решат остановиться и потратить время на разворачивание минометов? Он не мог предсказать их дальнейших действий.

Он быстро пробежал сотню метров, на ходу засунув в патронник три новых патрона. Он не желал впустую тратить время, когда у него было столько целей. Это время было поистине драгоценным. Сбежав вниз по склону, он оказался на дне долины и побежал, пригибаясь, через заросли слоновой травы; это было странное, не принадлежавшее миру людей место, со всех сторон огороженное стеной испарений. В конце концов он оказался прямо на середине тропы, где не росла трава и потому был отличный обзор. Боб находился в трехстах метрах от головы колонны и различал в тумане только смутные тени. Быстро опустившись на одно колено, он навел прицел на эти тени, поместил одну из них в перекрестье прицела, немного приподнял перекрестье, чтобы дать поправку на расстояние, и нажал на спуск. Вполне возможно, что он стрелял в пень. Но тень упала, и другая, в которую он выстрелил долю секунды спустя, тоже упада. Он сделал еще два выстрела, а затем тени исчезли: или залегли в траве, или отступили, – он не мог разглядеть их действий.

И что дальше?

Возвращаться назад.

Фланговые уже вышли, но они будут продвигаться медленно, опасаясь встречи с большим отрядом.

Даже не пригибаясь, Боб со всех ног бежал сквозь туман. Внезапно в разрыве испарений появились солдаты Северного Вьетнама, и он рухнул на землю. Однако шквал огня не обрушился на него тут же: стрельба явно велась наугад, туда, где он, по догадкам стрелков, должен был находиться. Он видел, как трассирующие пули пролетали в доброй сотне метров за его спиной; расплывчатые, похожие на неоновый свет вспышки в тумане мелькали так быстро, что казались обманом зрения. Когда же пули вонзались в землю, они вздымали фонтанчики бурой воды. А затем стрельба прекратилась.

Он пополз дальше и, сделав крюк, добрался до очередного дерева. Быстро вставил еще четыре патрона в патронник М-40. Последний патрон он с силой прижал пальцем и задвинул затвор с таким чувством, будто закрывал дверь склепа.

Приклад винтовки снова прижался к щеке, а тут еще и немного посчастливилось: туман слегка разошелся, и он смог хорошо разглядеть противника. Офицер разговаривал по радиотелефону, а солдаты рассыпались цепью вокруг него. Боб убил офицера, убил двоих солдат. Затем у него получился прямо-таки прекрасный выстрел: он увидел пригибавшегося в поисках укрытия бойца с четырьмя зарядами для РПГ на спине, навел прицел на боеголовку и выстрелил. Эффект получился очень впечатляющий: от детонации взорвались все четыре реактивные гранаты, и в земле образовалась солидная воронка. Солдат разбросало по сторонам, несколько человек, возможно, были убиты взрывом.

Боб не тратил время на подсчет убитых, даже на то, чтобы быстрым взглядом оценить результаты стрельбы. Он снова полз через высокую слоновую траву, пот крупными каплями стекал по лицу. На этот раз он полз, как ему показалось, очень долго. Над ним свистели безадресно выпущенные трассирующие пули; сбивая высокую траву и яростно взвизгивая, проносились пули из автоматов. Однажды, когда стрельба на мгновение стихла, ему показалось, что он ощущает рядом с собой присутствие людей, и он замер, но ничего не произошло. Когда в конце концов он нашел несколько деревьев и смог вернуться к своей работе, то обнаружил, что ушел далеко за хвост колонны. Сквозь клубы тумана он смог разглядеть перед собой несколько человек, которые напоминали не столько солдат, сколько вьючных животных, так они были нагружены всяким снаряжением. Это было простое убийство; он не испытывал от этого никакого удовольствия, но и нисколько не стыдился своих действий. Есть цели? Сбивай их, вали их, устраняй их. Отрешившись от любых чувств, он делал то, что было необходимо.

* * *

Перед Хуу Ко, старшим полковником, возникла проблема. Дело было не в огневой мощи: ее, можно считать, и не было. Дело было в меткости.

– Брат полковник, – обратился к нему офицер, – когда он стреляет, он убивает нас. Он похож на призрак. Люди падают духом.

Хуу Ко внутренне кипел, но все понимал. При лобовой атаке его люди стойко сопротивлялись бы, отвечая огнем или кидаясь навстречу противнику. Это было бы сражение. А сейчас происходило нечто иное: ужасный туман, таинственные пули, которые со звонким свистом вылетали из-за белой завесы и с безошибочной меткостью находили офицеров и командиров, убивали их, а потом... а потом тишина.

– Может быть, их несколько? – предположил кто-то.

– Уверен, что их по меньшей мере десять человек, – подхватил другой.

– Нет, – отрезал Хуу Ко, – здесь только один человек, и у него только одна винтовка. Это магазинная винтовка, значит, это американский морской пехотинец, потому что их армия больше не пользуется магазинными винтовками. Это легко понять по времени, которое проходит между выстрелами, по отсутствию двойных выстрелов или очередей. Вы должны сохранять спокойствие. Он рассчитывает на то, что вы испугаетесь. Именно так.

– Он что, может видеть сквозь туман?

– Нет, сквозь туман он видеть не может. Совершенно ясно, что он находится в холмах справа от нас и, все время меняя позицию, выискивает разрывы в тумане. Там, где туман реже, он видит нас и стреляет. Прикажите людям залечь в траву; если они будут стоять, то погибнут.

– Брат полковник, может быть, нам лучше двигаться дальше? Сколько он сможет убить? Наша цель находится в конце долины, а не здесь.

Это был вполне резонный вопрос, и его с полным правом задал комиссар Тьен Фук Бо, замполит. Действительно, при некоторых обстоятельствах долг требовал от офицеров и солдат не обращать внимания на потери, если речь шла о выполнении задания. Заповедь номер один: защищай Родину; борись, не щадя жизни, за дело Народной революции.

– Но сейчас положение иное, – ответил Хуу Ко. – Дело в тумане и в меткости его стрельбы. Неприцельный огонь можно с полным основанием рассматривать как первый шаг к проигрышу сражения. Снайпер ведет бой, исходя из совсем иных принципов, как философских, так и тактических. Если отдельно взятый солдат чувствует себя мишенью, это заставляет его чрезмерно нервничать и лишает его уверенности в себе. На Западе это состояние называют паранойей, очень полезное слово, означающее болезненно чрезмерную боязнь за свою жизнь. Отвлеченно рассуждая, солдат пожертвует собой вместе с другими ради общего дела, идеи или судьбы задания, но не станет жертвовать собой как отдельно взятым человеком. Это слишком лично, слишком интимно.

– Хуу Ко прав, – поддержал командира его заместитель Нхоунг. – Мы не можем так просто смириться с потерями во время перехода, потому что это очень тяжело скажется на людях и к тому времени, когда мы доберемся до цели, они окажутся полностью удручены. Чего мы в таком случае сможем добиться?

– Вам решать, – сказал Фук Бо. – Но вы можете позднее подвергнуться критике и будете с прискорбием вспоминать об этом еще много-много лет.

Хуу Ко отлично понял намек: ему уже пришлось в течение девяти долгих месяцев подвергаться критике, когда он в 1963 году находился в лагере переподготовки, а подвергаться критике в вьетнамском значении этого выражения означало терпеть истязания.

Тем не менее, он смело продолжал гнуть свое:

– Такой человек может причинит нам невероятно большие потери, особенно среди офицеров и сержантов, сердца армии. Без командиров люди пропадут. Он может выбить по одному всех наших командиров, если мы немедленно и решительно не разделаемся с ним. Я хочу, чтобы второй взвод развернулся справа и имел на обоих флангах по пулемету, чтобы подавить его огнем. Они должны прочесать местность, в то время как остальной личный состав будет укрываться в высокой траве. Я хочу связаться по радио с саперной ротой номер два, отозвать ее назад и поручить им блокирование. Они должны действовать как можно быстрее. Судя по самым последним сообщениям, погода в ближайшее время не должна измениться. У нас есть некоторый запас времени, и я безусловно считаю, что гораздо важнее сейчас обеспечить безопасность подразделения, чем, продолжая нести потери, двигаться дальше. Мы скоро захватим его. Терпение во всем – вот наш путь. Свяжитесь с вашими командирами и бойцами. Сейчас не время для опрометчивых действий; это испытание нашей дисциплины и силы духа.

– Все понятно, командир.

– Тогда давайте вернемся к исполнению своих обязанностей, братья. Я рассчитываю, что все будет успешно закончено в течение часа, и знаю, что вы меня не подведете.

* * *

Донни лежал в высокой траве, прижимая к глазу корректировочную трубу. Но расстояние было слишком велико, не менее четырехсот метров, так что он не видел в долине ничего, кроме клубящегося тумана, зато хорошо слышал перестрелку.

Он отложил трубу и уставился вниз невооруженными глазами. Увы, так тоже ничего не разглядеть. Стрельба то усиливалась, то утихала, снова усиливалась и снова утихала да время от времени сквозь автоматный треск два-три раза громко крякала винтовка – это были выстрелы Боба. Однажды раздалось подряд несколько довольно сильных взрывов. Может быть, Боб взорвал клейморовскую мину? Донни не знал, хотя и считал, что вряд ли у снайпера, который мечется по холмам, хватит на это времени.

Донни занимал очень хорошую позицию: на середине склона холма, немного выше верхней кромки тумана, наполовину зарывшись в густом кустарнике. Он имел хороший обзор справа и слева и не думал, что кто-нибудь сумеет застать его врасплох. Он знал точное компасное направление на лагерь Специальных сил в Кхамдуке и знал, что, если придется, он сможет, напрягая все силы, добраться туда за два или три часа. Он сделал глоток воды из единственной оставшейся у него фляги. Все отлично. Единственное, что он должен был делать, это сидеть здесь, поджидая птичек, указывать птичкам, куда лететь, а затем уносить ноги быстрее собственного визга. Если птички так и не прилетят, то ему следовало убраться отсюда с наступлением сумерек. Он не должен был спускаться в долину.

Он подумал о надписи несмывающимися чернилами, которую можно было увидеть на каске или бронежилете чуть ли не у каждого морского пехотинца: «Пусть я гуляю в Долине Смерти, но мне никто не страшен, потому что я самый главный подонок из всех, кто там водится!» Бравада, откровенная наглая бравада, словно колдовское заклинание, должна была прогнать Костлявую прочь.

«Я не гуляю в Долине Смерти, – сказал себе Донни. – Мне это не было приказано. Я выполнял приказы, я делал все, что мне приказывали, а мне было определенно запрещено входить в Долину Смерти».

Он воспринимал происходившее, как с моральной, так и с тактической стороны, согласно приказу его непосредственного командира. Ни один солдат не имел права оспаривать приказ, или хотя бы желать этого, или пытаться это сделать.

"Я в полном порядке, – сказал он себе. – Я в полном порядке и скоро вернусь домой, мне осталось всего три месяца и несколько дней до ПСВОСР. Передо мной вся моя проклятущая жизнь, и ни один человек не может сказать, что я прятался, или увиливал, или уклонялся. Никто никогда не спросит, на чем основаны мои убеждения: на моральной логике или моей собственной трусости. Я не должен никому ничего доказывать.

Тогда почему я чувствую себя настолько дерьмово?"

Это было правдой. Его прямо-таки тошнило, он до омерзения злился на себя. Там внизу Суэггер, по всей вероятности, жертвовал своей жизнью, и Донни, по тем или иным причинам, не участвовал в представлении. Все о нем заботились. Триг тоже заботился о нем. Что в нем было такого особенного, что он должен был остаться в живых? Он не имел писательского дарования, не владел ораторским искусством, не был наделен ни особым обаянием, ни божественным вдохновением, ни какой-либо харизмой; никто не станет его слушать, и никакой свидетель из него не выйдет.

"Почему я?

Чем моя задница лучше всех остальных?"

Он услышал их раньше, чем увидел. Это было «топ-топ-топ» людей, уверенно бегущих вверх по склону. Он не стал дергаться или пытаться укрыться получше и очень обрадовался этому, потому что именно такие внезапные движения и выдают прячущегося.

Они прошли примерно в двадцати пяти метрах перед ним, держась в затылок друг другу, подвижный отряд, без касок, рюкзаков и даже фляг, торопившийся вступить в бой и исполнить свой долг. Это был вчерашний фланговый патруль из двенадцати человек, вызванный по радио, чтобы обойти снайпера с тыла.

Он представлял себе, как они будут действовать. Они рассыплются в цепочку, и фланговые оттеснят Боба на них, или же они навалятся на него сзади. В любом случае Боб был обречен.

Будь у Донни автомат, он мог бы положить всех двенадцать одной очередью. Хотя вряд ли: очень сложно точно стрелять очередями в таких условиях. Если бы он заранее поставил клейморовские мины, то тоже мог бы рассчитывать на то, что сумеет справиться с ними. Но он недоделал этого. У него была только его М-14.

Он провожал их глазами, а они тяжело топали вверх по склону, и все равно в их движениях было определенное изящество, расчет и сила. Вот они скрылись в тумане.

«У меня приказ», – подумал он.

«Моя работа – это наблюдение за воздухом», – подумал он.

А потом он подумал: «Да пропади оно все пропадом!» – и вскочил, чтобы напасть на них сзади.

* * *

Они появились именно так, как он ожидал: числом около взвода, опытные, хорошо обученные люди, стремящиеся убивать, пробирались через высокую траву, развернувшись в частую цепь. Боб сумел рассмотреть в тумане темные бесформенные пятна; он думал об олене, которого однажды видел сквозь туман посреди кукурузного поля – это было давным-давно, в Арканзасе, – и о старом Сэме Винсенте, который пытался заменить ему отца, после того как его родного отца не стало, о том, как Сэм советовал ему бороться с охотничьей лихорадкой, сохранять спокойствие и холодную голову.

И теперь он, как наяву, слышал Сэма:

«Будь сдержаннее, малыш. Не дергайся. Как только начнешь дергаться, все пропало и назад уже не вернешь».

И поэтому он был спокойным, он был смертоносным он был из тех охотников, кто стреляет наверняка и кому не приходится гоняться за подранками по кровавому следу, кто сам является частью природы.

Но он таким не был.

Он был воплощением войны в ее самом жестоком виде.

Никогда прежде Боб не ощущал этого чувства. Оно напугало его, но одновременно и подбавило возбуждения.

«Я война, – думал он. – Я заберу их всех. Я заставлю их матерей рыдать. Я не знаю милосердия. Я война».

Это была лишь случайная мысль, промелькнувшая в его сознании и сразу же вытесненная напряжением боя, но ее никак нельзя было позабыть.

Командир взвода будет слева, а не впереди, он будет разговаривать со своими людьми, заставляя их держаться вместе.

Боб начал охоту на говорящего человека и когда нашел его, то всадил ему пулю в рот и навсегда заставил умолкнуть.

«Я война», – думал он.

Он быстро взял на прицел человека, подбежавшего к упавшему офицеру, и чуть не застрелил его, но сдержался, выждал лишнюю секунду, пока к первому не присоединился другой, который на мгновение склонился над упавшим, принял на себя командование и повернулся, чтобы отдать приказ. Сержант.

«Я война».

Он пристрелил сержанта.

Солдаты уставились друг на друга – для него они были уже мертвыми целями – и после мгновенного приступа паники совершили единственно верный поступок.

Они кинулись к нему.

Похоже, что ему не удалось бы разделаться со всеми ими или хотя бы с половиной; он не мог убежать от них или скрыться. Ему оставалось только одно.

Он поднялся, охваченный безумием боя, с лицом, черно-зеленым от краски, с выпученными от ярости глазами, и заорал:

– Ну, подходите, вы, подонки! Я хочу еще немного подраться! Подойдите и попробуйте взять меня!

Они увидели, как он появился на склоне над ними, и чуть ли не все уставились на него, застыли на месте, глядя на это безумное чучело со смертоносной винтовкой, которое стояло на травянистом пригорке и не боялось их. Неведомо почему, ни один из них даже не подумал начать стрелять.

Мгновение затянулось, вся ситуация уже ощутимо отдала безумием в какой-то особенно утонченной форме.

А потом они все побежали к нему.

А он рухнул на землю и пополз в том единственном направлении, на которое они никак не могли рассчитывать.

Им навстречу.

Боб полз, напрягая все силы, огибая пучки густой травы, и в конце концов они начали стрелять.

Они остановились лишь в нескольких метрах от своего врага и открыли стрельбу от бедра, как будто участвовали в каком-то ритуале, где насмерть перепуганные люди пытаются убить дьявола. Свинцовый шквал несся в воздухе прямо над его головой, скашивая стебли травы и падая где-то далеко за его спиной. Это казалось ритуалом разрушения. Они стреляли и стреляли, вставляли полные магазины и, пытаясь убить его, снова сыпали пулями с таким ожесточением, словно старались напрочь снести вершину холма.

Он полз вперед, пока не увидел перед собой ноги и целые кучи стреляных гильз.

Стрельба прекратилась.

Боб услышал, как кто-то крикнул по-вьетнамски:

– Братья, американец мертв. Идите и разыщите его тело, товарищи.

– Сам иди и ищи его тело.

– Говорю вам, он мертв. После такого ни один человек не уцелеет. А даже если он еще жив, то все равно больше не сможет стрелять в нас.

– Вот и прекрасно, иди отрежь ему голову и принеси нам.

– Папа Хо желает, чтобы я оставался здесь. Кто-то должен командовать.

– Я останусь здесь, брат. Позволь, я уступлю тебе честь осмотреть тело.

– Дураки, мы пойдем все вместе. Перезарядите автоматы, будьте начеку и стреляйте во все, что шевелится. Убьем американского демона!

– Убьем демона, мои братья!

Он смотрел, как ноги начали приближаться к нему.

«Стань маленьким, – приказал себе Боб. – Будь очень, очень маленьким!»

Он сжался в комок, стремясь сделаться настолько неподвижным, что это сошло бы за настоящую смерть. Это был талант, которым он обладал, истинная мечта охотника – делать так, чтобы его тело врастало в землю, а не лежало на ней. Он беспокоился только из-за запаха своего пота, насыщенного американскими жирами, что могло бы насторожить самых внимательных из них.

Ноги подошли совсем близко.

Он видел перед собой парусиновые ботинки и пару купальных шлепанцев.

«Они выиграли эту проклятущую войну, победили нас в купальных шлепанцах!»

Две пары ног раздвигали траву, и каждая была неповторима в своей исключительности. У человека, обутого в купальные шлепанцы, были маленькие грязные, заскорузлые ноги. Шлепанцы были, вероятно, только случайной деталью его обмундирования; он вполне мог бы воевать босиком в снегу или на острых камнях. У второго ботинки были дырявыми, вернее, изодранными в клочья и держались только на веревке, которая связывала верх с подошвой, – обувь для комического бродяги, нечто такое, в чем вполне мог бы щеголять Клем Кадиддлхоппер из Ред-Скелтона. В следующее мгновение ботинки двинулись дальше, прошлепали мимо, а Боб пополз вперед, стараясь не шевелить траву, пока не перевалил через высокую кочку. Там он поднялся, осмотрелся вокруг и, не увидев ничего в тумане, рысцой побежал направо, вниз по склону, к колонне, которая, вероятно, уже снова двинулась в сторону «Аризоны».

И столкнулся с солдатом.

Солдатом северовьетнамской армии.

Первое мгновение Боб и этот балбес, по-видимому отставший из-за того, что пялился по сторонам, просто смотрели друг на друга. Человек открыл рот, собираясь закричать, и одновременно завозился, пытаясь вскинуть свой АК, но Боб кинулся на вьетнамца в зверином прыжке, взорвавшись вспышкой ничем не приукрашенной дикой жестокости, разбил ему рот головой и подмял его под себя, прижимая автомат противника к его груди всем своим весом. Левой рукой он обхватил горло вьетнамца и принялся сдавливать его, все сильнее наваливаясь на противника, а правой пытался нащупать свой нож «рэндолл».

Вьетнамец отчаянно извивался, корчился и колотил Боба по шее и голове. Потом одна рука опустилась, вероятно, он тоже вспомнил о ноже, но Суэггер немного откатился налево, поджал колено и со всей силой, на которую был способен, вонзил его в пах противнику. Он услышал, как у того перехватило дыхание, а все тело содрогнулось от дикой боли.

Ну а в следующее мгновение у Боба в рук оказался нож, и никакие гуманные порывы его не сдерживали. Он вонзил оружие в живот врагу, повернул так, что острый край врезался в кишки, и сильно дернул влево. Человек спазматически задергался, испытывая непреодолимую боль, вцепился обеими руками в запястье Боба, из стиснутого большой ладонью горла вылетели чуть слышные хриплые звуки. Боб выдернул нож и нанес удар вверх, почувствовав, как тяжелый клинок вошел в гортань. Он оттолкнулся от умиравшего солдата, приподнялся и еще два или три раза вонзил нож в часто-часто вздымавшуюся грудь; после каждого удара тело судорожно выгибалось.

Он сел. Осмотрелся вокруг и увидел в полутора метрах от себя «ремингтон». Вытер лезвие «рэндолла» о свои камуфляжные брюки и засунул его в косо нашитый на грудь карман-ножны. Быстро проверил свое снаряжение: два пистолета, фляга. Подобрал «ремингтон», но на то, чтобы искать потерянную во время схватки шляпу, времени уже не оставалось. Облизал губы. Он рассек кожу на макушке, когда боднул северовьетнамца, из ссадины вытекло немного крови, и струйка дотянулась до уголка рта; соленый вкус потряс его. Боб повернулся и посмотрел на убитого.

Почему это оказалось настолько легко? Почему этот человек оказался таким слабым?

Ответ был очевиден: солдату исполнилось от силы лет четырнадцать. Он еще никогда в жизни не брился. Его мертвое лицо было очень грязным, но в общем-то безмятежным. Раскрытые глаза были яркими, но совсем пустыми. Белые зубы. Прыщи на лбу и щеках.

Боб смотрел на окровавленную кучу, которая только что была мальчиком, и на него нахлынуло непреодолимое отвращение. Он согнулся, его затошнило, он срыгнул несколько комьев не успевшего перевариться сухого пайка, перевел дыхание, вытер кровь с рук и повернул обратно на предстоявший ему путь, путь, который вел к вражеской колонне.

«Я война, – думал он, – и это моя работа».

* * *

Фук Бо, политический офицер батальона Хуу Ко, был непреклонен. Коренастый низкорослый человек, обучавшийся в русском штабном училище, Фук Бо обладал тупой напористостью партийного аппаратчика; этот человек жил и дышал ради дела партии и был виртуозом диалектики.

– Брат полковник, вы должны двигаться дальше, чего бы это ни стоило. Тратить впустую время означает лишиться нашего драгоценного преимущества. Сколько народу может убить один человек? Ну, допустим, сорок, пусть даже пятьдесят! Это примерно двадцатипроцентные потери, с точки зрения Партии они вполне допустимы. Иногда бывает необходимо жертвовать жизнью бойцов, чтобы выполнить задание.

Хуу Ко задумчиво кивнул. Впереди опять послышался частый огонь, и колонна снова остановилась. Никаких сообщений от фланговых патрулей и от отозванных назад саперов пока что не поступало. А американец продолжал атаковать их точными прицельными выстрелами, безошибочно выбирая командиров.

Как он их узнавал? Кадровые командиры не имели никаких броских знаков различия, наподобие хлыстов для верховой езды, сабель или особых головных уборов. Командиры ничем не отличались от рядовых бойцов и согласно партийной теории, и на практике. И все же этот американец как-то инстинктивно угадывал их и когда стрелял, то выбивал лидеров. Пусть это происходило не каждый раз, но все равно достаточно часто для того, чтобы нанести непоправимый урон.

– Он выбивает наши кадры, брат политический офицер. И что будет, если мы пойдем дальше, а он будет продолжать расстреливать нас на всем протяжении нашего пути? И когда мы доберемся до цели, то останемся без командиров и наша атака закончится неудачей? Что тогда скажет партия? Кто подвергнется тогда самой громкой критике?

– Наши бойцы могут сами выдвигать командиров из своей среды. В этом наша сила. В этом наша мощь.

– Но командиров необходимо обучать, а потеря подготовленных командиров ради самолюбия политического офицера, который хочет обрести славу на том, как его колонна уничтожит американский форт в самом конце уже выигранной войны, может само по себе рассматриваться как поступок, требующий определенных выводов.

– Я все думаю, дорогой брат полковник: не осталось ли в вашей душе следов западного гуманизма, этого отброса упаднического обреченного общества? Вы слишком уж сильно переживаете по поводу таких вещей, как малозначащие отдельные жизни, тогда как ваши мысли должно занимать движение масс, соотношение исторических сил, наши великие цели.

– Я склоняю голову перед тонким и проницательным критическим анализом, который проделал мой брат, – ответил полковник. – Но все равно продолжаю верить в то, что терпение является залогом успеха долгого пути, и в то, что упорство есть добродетель.

– Любезнейший полковник, – сказал политический офицер, побагровев, – я поклялся комиссару, что американский форт будет взят. И поэтому я требую, чтобы приказали двигаться дальше, невзирая на...

Фук Бо внезапно умолк. Трудно говорить, когда у тебя нет нижней челюсти и языка. Он попятился. Из безобразной дыры, возникшей там, где только что был рот, с бульканьем полилась кровь, хлынула яркими струями на грудь. Похоже, что он все еще пытался продолжать говорить, но его аргументы звучали так невнятно, что при всем желании полковник не мог бы понять их и последовать им. А в следующее мгновение глаза Фук Бо потускнели, обретя цвет старых двухфранковых монет. Он умер, стоя на ногах, и уже мертвый упал навзничь, примяв высокую траву, и его падение на мокрую землю сопровождалось всплеском грязной воды.

Люди, окружавшие старшего полковника, поспешно попадали на землю в поисках укрытия, но старший полковник чувствовал, что американец не станет стрелять в него. Он знал, что на этот раз уцелеет. Ему стало ясно, что американец не просто снайпер, но еще и психолог и стремится удалить из массы людей самых важных с виду, кичливых, властных. Политический офицер Фук Бо был вспыльчивым человеком и говорил со своим старшим полковником настойчиво, с оживленной, почти драматической жестикуляцией, говорил громко и злоупотреблял повелительными жестами. Присмотревшись к его поведению, американец решил, что это и был командир, распекавший своевольного подчиненного. Так что полное отсутствие у старшего полковника тщеславия и напыщенности сделало его как бы невидимым в снайперском прицеле.

Прогремел еще один выстрел; в изрядном отдалении от командира вскрикнул и повалился сержант.

Старший полковник отвернулся от невидимого стрелка – единственный человек, стоявший во весь рост среди залегших в траву солдат, – и спокойно, будто рассуждая на отвлеченную тему, сказал своему заместителю:

– Нужно выслать еще один взвод: боюсь, что от первого нашему противнику удалось ускользнуть. И прикажите всем укрыться в траве. Мы вовсе не обязаны погибать из-за излишнего самолюбия хоть партии, хоть какого-то американского охотника за славой. Приказ был немедленно передан. Старший полковник снова повернулся к холмам, откуда американец все еще продолжал охотиться на них.

«Да, мсье, – подумал он на языке своей молодости, почти забытом за минувшие годы, – вы, мсье, tres formidable».[36] Потом он вернулся к размышлениям о том, как покончить с этим человеком.

* * *

Пуллер последними словами ругал тучи, которые нависали низко над землей, были напитаны влажностью, густы и казались темнее, чем кровь на полу палатки, куда складывали раненых, а тучи ответили на его гнев новым ливнем струи которого, падая в жидкую грязь, словно пули, вздымали жидкие фонтанчики.

Никаких самолетов.

Нет, сегодня они не прилетят, только не сегодня, когда это небесное дерьмо прямо-таки придавило землю. Он окинул взглядом свою погибающую империю из грязи, неряшливых блиндажей, развалившихся хижин командиров и разбитых нужников, вокруг которых все было засыпано разбросанным взрывами содержимым выгребных ям. Над тем местом, где находился взорванный вчера склад боеприпасов, все еще курился легкий дымок. Вьетнамцы и американские солдаты сидели за валами или, низко пригибаясь, перебегали с места на место, с великой опасностью для жизни выглядывали из-за заграждений и стреляли из винтовок. Грязь воняла буйволиным навозом, кровью, но все это забивал резкий острый запах пороха.

Неподалеку взорвалась мина, и майор поспешил укрыться за парапетом. Тут же раздались крики:

– Врача, черт возьми, врача!

Но ни врача, ни хотя бы санитара не было. Джек Димс, бывший с майором с шестьдесят пятого года и хорошо владевший как приемами оказания первой помощи, так и подрывными работами – на самом деле очень хороший профессиональный солдат, – вчера был убит пулей, попавшей в грудь. Истекая кровью, он громко призывал своих детей.

Пуллер содрогнулся.

Взорвалась еще одна мина. Слава богу, у вьетконговцев были только 60-миллиметровые минометы, которые швыряли в «Аризону» мины размером не больше ручной гранаты; такие мины могли убить человека только при столь редкой удаче, как прямое попадание, или если бедняга во время разрыва оказывался под открытым небом и принимал на себя смертоносный град осколков. А вот когда заявится старший полковник Хуу Ко со своими гадкими мальчишками... У него будет с собой целый взвод минометов «чи-ком-53» с трубой аж в 82 миллиметра, а это совсем другое дело. Если они решат не кидаться с ходу в атаку, то могут своими камушками разнести «Аризону» на мелкие кусочки, а потом без помех войти и добить раненых. Да, так оно и будет, а потом они бесследно скроются в холмах. Так можно было бы переместить на другое место всю линию фронта. Получился бы очень изящный план, особенно сейчас, когда американские силы тают прямо-таки на глазах, но у армии ДРВ не хватает уверенности в себе, зато искушение слишком велико, чтобы от него отказаться, и потому они, впервые с шестьдесят восьмого года, все же отказались от своей обычной оборонительной стратегии.

Пуллер снова всмотрелся в глубину затянутой туманом долины и почувствовал озноб, будто ему за шиворот засунули большой кусок льда. Он вглядывался вдаль, как будто мог проникнуть взором сквозь эту клубящуюся ватную, но все равно пустую мглу, но, увы, был не в состоянии сделать это.

Время от времени оттуда доносились один-два выстрела – надсадные хлопки винтовки морской пехоты калибра 0,308, и в ответ всегда раздавалось нервное стрекотание множества автоматов. Значит, морпех все еще находился в игре.

«Парень, да ведь ты тигр, – подумал майор. – Я не знаком с тобой, братец, но ты самый настоящий чертов тигр. Ты один стоишь между нами и этой сворой псов».

– О'ни не добраться до него, – сказал И Док.

– Нет, – отозвался Пуллер. Ему очень хотелось взять отряд, отправиться на помощь снайперу и привести его сюда, но он знал, что не может этого сделать, что любая попытка не приведет ни к чему, кроме тяжелейших потерь. – Пока нет, но они все-таки до него доберутся, будь они прокляты.

* * *

Теперь они все-таки добрались до него.

Они собирались взять его, и весь вопрос состоял в том, раньше или позже у них это получится.

Откуда же подбираются эти парни?

И в следующее мгновение он это узнал.

Это скорее всего было саперное подразделение, то самое, которое шло во фланговом охранении, поспешно вернувшееся оттуда, где они были. Вероятно, лучшие солдаты Хуу Ко, настоящие профи.

Боб лежал ничком на вершине небольшого пригорка, все еще ощущая себя смертью, и жадно хватал ртом воздух. На земле под ним лежал его «ремингтон», и затвор снайперской винтовки сейчас безжалостно, словно желая проткнуть, упирался ему в живот. Неудобно изогнувшись, он видел через подпрыгивавший в такт дыханию оптический прицел, как они подкрадывались к нему.

Они откуда-то знали, что он сидел именно на этом холме; здесь, наверное, сработал инстинкт очень хорошего охотника. Но потом он понял: «Они нашли в овраге мертвого солдата и выследили меня». Пробираясь через мокрую слоновую траву, он наверняка стряхнул с нее росу, где-то примял ее, а где-то наступил на голую землю, оставив отпечаток подошвы. Для понимающего человека этого было больше чем достаточно.

И теперь они обложили его на этом проклятом холме, и все будет кончено через несколько минут. О, эти парни знали толк в своем деле.

Они рассыпались широкой цепью и очень грамотно взбирались вверх: два-три человека делают несколько шагов, еще двое их прикрывают. Одновременно можно было разглядеть не больше трех человек, державшихся друг от друга на слишком большом расстоянии для того, чтобы их можно было снять одной серией выстрелов, да и показывались они лишь на считанные секунды. Они были готовы пожертвовать одним из своих, чтобы определить, где он прячется, и взять его. Солдаты.

Боб знал, что ему придется пустить в дело свой пистолет-пулемет; когда они подберутся поближе, то он со своим «ремингтоном», пригодным только для одиночных выстрелов, после каждого из которых приходится передергивать затвор, не сможет даже толком оказать сопротивления.

Теперь настала его очередь повернуться, причем сделать это как можно медленнее и совершенно бесшумно.

«Учись у них, – наставлял он себя. – Вспомни их уроки: терпение, осторожность, спокойствие, свобода от страха, но прежде всего – дисциплина медленного движения». Ему предстояло сложное дело: он должен был, не издав ни звука, просунуть руку под капюшон, расстегнуть ремень М-3, вытащить автомат, прижимая его к телу, откинуть крышку затворной коробки и перевести затвор в боевое положение. Хоть какой-то шанс у него оставался лишь в том случае, если удастся все это сделать, но на это требовалось несколько невероятно длинных минут.

Моросивший до тех пор дождь превратился в ливень, и его шум хоть самую малость скрадывал те звуки, которые он издавал. Но на него охотились опытные, хорошо обученные люди: их уши должны были уловить шорох материи, трущейся о кожу, или металла, прикасающегося к телу, а может быть, они уловят резкий и не похожий ни на что другое запах его страха, а может быть, засекут его движение, слишком стремительное в сравнении с более спокойными ритмами природы.

Самым медленным движением, на какое был способен, Боб перекатился с живота на бок, перемещаясь не более чем на два-три сантиметра за один прием, и засунул руку за шиворот за спиной. Теперь он уже слышал, как они перекликаются между собой: они говорили птичьим языком.

– Ку! Ку! – донеслось воркование голубя с юга, где никаких голубей не водилось.

– Ку! – послышался ответ справа.

– Ку! – раздалось сзади.

Теперь они точно знали, что он находится здесь, так как след вел на холм, но не спускался с него; они специально искали обратный след и не нашли. Боб окончательно попался. Полное ку-ку!

Его пальцы коснулись металла. Они проползли по плечевому упору пистолета-пулемета, немного пошарили, добрались до круглой ствольной коробки, наконец-то нащупали ремень, пропущенный через пряжку, и принялись открывать застежку.

«Ну, шевелись», – молил он про себя.

Эта мелкая пакость может оказаться очень тугой, ее детали могут приржаветь одна к другой или просто оказаться слишком сильно сдавленными, так что без инструмента не подденешь.

«Почему ты не проверил застежку? Э-эх, бестолочь!»

Он приказал себе тысячу раз проверить все застежки на оружейных ремнях, так что, если только ему удастся выбраться из этой переделки, он никогда больше не забудет это сделать.

«Давай, детка? Ну прошу тебя, поддайся».

Изо всей силы напрягая пальцы, упираясь большим пальцем, Боб пытался одолеть эту ерунду. Она была такая маленькая, и все это было просто-таки абсурдно: в двадцати пяти метрах от него находились двенадцать человек, ведущих на него охоту, а он развалился тут на холодной промокшей земле и пытается совладать с какой-то чертовой маленькой...

Ух!

Застежка открылась с металлическим щелчком, который, кажется, могли услышать даже в Китае.

Но никто не закуковал, и в Боба не ударил шквал пуль, чтобы подбросить его над землей и распотрошить на месте. Ремень выскользнул из застежки, и оружие сползло по его спине, но он быстро схватил его рукой и начал вытаскивать. Он делал это очень медленно, протаскивал автомат вокруг тела, прижимая его к себе, словно тот был женщиной, с которой он надеялся найти свое счастье на всю оставшуюся жизнь. Он обонял великолепный маслянистый запах, ощущал жестяную царственность. Надежная уродливая железяка, одна из тех скороспелых импровизаций, на которые была так богата Вторая мировая война; она, вероятно, стоила в производстве доллара полтора и делалась из колесных колпаков, детских санок и велосипедов и прочего металлолома, собранного на улицах и сметенного с полов заводов, изготавливавших станки и пароходы в сороковых годах. Именно поэтому автомат казался ему дешевой игрушкой, чем-то вроде погремушки. Пальцы ловко отжали замок на крышке затворной коробки, Суэггер всунул указательный палеи в открывшееся отверстие, отодвинул затвор, почувствовал, как механизм встал на место, и позволил ему вернуться вперед. Потом повернулся на живот, и взял автомат в обе руки.

– Ку! Ку!

Глава 15

Рация, находившаяся во временном командном пункте, вырытом на скорую руку в склоне холма, приняла телефонное донесение от патруля саперов с правого фланга.

– Брат полковник, – задыхаясь, сообщил сержант Ван Транг, – мы нашли американца на холме в полукилометре к западу. Сейчас мы заканчиваем окружение и разделаемся с ним не позже чем через четверть часа.

Хуу Ко кивнул. Ван Транг был маленьким щуплым крестьянином с севера, но обладал сердцем льва. Если он говорил, что что-то произойдет, то так обязательно и случалось.

– Превосходно, – сказал полковник. – Мы выходим.

– Больше нет выстрелов, – сказал ему заместитель. – С тех самых пор, как погиб несчастный Фук Бо.

Хуу Ко задумчиво кивнул.

Да, теперь он располагал временем. Даже если бы ему не удалось довести до места весь батальон, все равно людей с лихвой хватило бы для того, чтобы разгромить «Аризону». Но он глубоко доверял Ван Трангу и его саперам. Они были самыми образованными, самыми подготовленными, самыми опытными. Если им удастся изловить американца, то инцидент будет исчерпан до конца.

– Ладно, – сказал он, – отправьте посыльных в первую, вторую и третью роты. Пусть поднимают людей из травы и начинают движение. И быстрее, быстрее, быстрее. Теперь наступило время поторопиться. Из-за этого американца мы истратили впустую слишком много времени и энергии.

Заместитель быстро отдал приказы.

Хуу Ко вышел из укрытия. Повсюду вокруг него люди поднимались из травы, стряхивали с обмундирования воду и строились поротно.

Из головы колонны донесся громкий свист. За спиной Хуу Ко бойцы взвода боевого обеспечения с поразительной быстротой уничтожали только что отрытый командный пункт и, когда от окопа ничего не осталось, быстро встали в строй.

– Давайте двигаться, – сказал Хуу Ко и, окруженный толпой штабных, тоже побежал рысцой через туман и дождь в направлении конца долины, где находились осажденные американцы.

Длинная колонна быстро двигалась вперед, вытаптывая траву. Над головами все так же близко к земле висели благословенные густые тучи. Наверняка не будет никаких самолетов. Он подойдет к «Аризоне» в сумерках, даст людям несколько часов отдохнуть, затем выдвинет их на позиции и сразу после полуночи ударит всеми имеющимися силами одновременно с трех сторон. Дело будет сделано.

И наконец-то началось справа: внезапный шквальный огонь, несколько взрывов гранат, еще несколько выстрелов, а затем все стихло.

– Они разделались с ним, – сказал заместитель.

– Превосходно, – одобрительно заметил Хуу Ко. – Это все-таки сделано. Мы победили. Честно говоря, строго между нами, этот американец сослужил нам хорошую службу.

– Вы имеете в виду политического офицера, брат Ко? Я с вами полностью согласен. Он слишком сильно любил партию и слишком мало – бойцов.

– Такие люди необходимы, – сказал Хуу Ко. И добавил, чуть помолчав: – Иногда.

– Этот американец, – задумчиво промолвил заместитель. – Это был настоящий боец. Если бы они все были такими, то до завершения нашей борьбы было бы еще очень и очень далеко. Интересно, какие мотивы движут такими людьми?

Хуу Ко встречался с американцами в Париже в начале пятидесятых, а затем в Сайгоне в начале шестидесятых. Они казались ему наивными чуть ли не по-детски, невинными, исполненными удивления, неспособными к глубоким размышлениям.

– Они несерьезные люди, – сказал он. – Но я полагаю, что, по всей вероятности, время от времени среди них попадаются и такие.

– Наверное, так и есть, – согласился заместитель. – Впрочем, я рад, что мы его убили. Хороший американец – это мертвый американец.

* * *

Он лежал очень спокойно и пытался не слушать голосов ни сердца, ни рассудка, ни каких-то частей тела, прямо-таки вслух мечтавших о том, чтобы выжить. Он вообще запретил себе слышать внутренние голоса и пытался составить план.

«Они идут по твоим следам. Они выйдут прямо на тебя. Если ты позволишь им накинуться на тебя, то ты мертвец. Ты должен начать стрельбу первым, стрелять наверняка, решительно атаковать их. Если ты поведешь себя агрессивно, то сможешь ошеломить их. Они будут ожидать от тебя подавленности и страха. А вот агрессивность – самое последнее, чего они будут ожидать».

Он постарался обмозговать все это как можно тщательнее, так как давно и твердо знал, что любой план, даже плохой, все равно лучше, чем отсутствие всякого плана.

«Стрелять в видимых, поливать их, пока магазин не опустеет, затем бросить гранаты, оторваться налево, перебежать в лучшее укрытие среди деревьев. Но самое главное – убраться с этого бугра».

Они находились очень близко и, негромко переговариваясь между собой воркованием, сжимали кольцо. Они были терпеливы, спокойны, очень уравновешенны. О, они, пожалуй, были лучшими из лучших. Они вели себя настолько профессионально! Никаких проблем. Они просто выполняют свою работу.

Один из вьетнамцев внезапно оказался прямо перед ним. Это был человек лет тридцати очень сурового облика, но с ничего не выражавшим лицом. Он держал наперевес американский карабин. Казалось, он был не в состоянии заставить себя поверить в то, что у него под ногами лежит их неуловимый враг.

Боб выпустил короткую очередь из пяти патронов почти в упор, и человек рухнул. Боб вскочил на ноги, одновременно поворачиваясь всем телом, и в ту же самую секунду увидел почти всех остальных: они разворачивались в его сторону. Он повел стволом автомата, выпустив длинную смертоносную очередь. Было видно, как пули срезают верхушки стеблей, впиваются в тела его противников и валят их наземь. Из дырки в казенной части отштампованной из металлолома жестянки судорожно вылетали стреляные гильзы, и вскоре магазин опустел. В наступившей тишине он услышал щелчки срываемых чек гранат и отчаянным рывком бросился назад, перекатываясь по траве, ощущая, как она хлещет и цепляет его, и от души порадовался, что бросил рюкзак. Первая граната взорвалась примерно в десяти метрах от него, и он почувствовал боль: несколько осколков зацепили его руку и открытый бок. Но он продолжал катиться, и вторая граната взорвалась еще дальше от него, чем первая.

Он остановился, прислушался, услышал неподалеку топот ног, отцепил от пояса гранату, вырвал чеку и швырнул ее почти наугад, туда, где, по его расчетам, должны были находиться враги. Как только она взорвалась – неужели он на самом деле услышал крик? – он всадил в автомат новый магазин и, хотя не видел на сей раз ни одной цели, поддался безумному азарту пальбы. Он глупо, попусту расстрелял весь магазин одной длинной очередью; автомат дергался в его руках, пули веером улетали в траву, чуть ли не начисто скашивая верхушки, и, попадая в землю, выбивали из нее грязные фонтанчики.

Отстрелявшись, он покатился дальше, спускаясь с холма. Он позволил себе лишь одну остановку на считанные секунды, чтобы вставить новый магазин, но, не успев даже приподняться, чтобы высмотреть цель, услышал мягкий звук падения чего-то тяжелого поблизости, распластался, стараясь вжаться в землю, и в следующее мгновение рядом с ним взорвалась граната, взметнув в небо столб жидкой грязи. У Боба сразу же заложило барабанные перепонки, он временно оглох, в глазах у него затуманилось. К тому же он с трудом мог шевелить левой рукой: она сильно кровоточила и почти совсем онемела.

«Вот дерьмо!»

По нему открыли стрельбу с трех сторон: короткие профессиональные очереди из АК-47. Враги прочесывали пулями пространство, посылая очереди узким веером. Еще несколько человек наверняка должны были делать то же самое у него за спиной.

«Вот и все, – подумал он. – Конец. Все. Вот проклятье, а я так старался. Только бы не сдаться сейчас, в последний момент. О, умоляю, позволь мне сохранить смелость».

Но он больше не чувствовал в себе смелости. Его гнев иссяк. На него нахлынула глубокая тоска. Как же много ему не удалось сделать, как много он не повидал. Он почувствовал, как на него вновь навалилась тяжелая боль, которую он испытывал после смерти отца, и осознал, что теперь, когда его не станет, больше некому будет скорбеть и тосковать по Эрлу Суэггеру.

«Да помилует меня Бог, папа, я так старался, изо всех сил. Просто у меня не получилось».

Пуля ткнулась в землю прямо возле его лица, больно ударив в шею комочками грязи. Вторая просвистела совсем рядом. Теперь уже стреляли они все – все оставшиеся.

«Никакой я не герой, – подумал он. – О, прошу тебя, Боже, ну пожалуйста, не дай мне умереть здесь. О, я не хочу умирать, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Но никто ему не ответил, и никто его не слушал, и надеяться было не на что, и все было кончено. Пули свистели мимо или ударялись в землю совсем рядом, злобно выбивая из почвы фонтанчики мокрой грязи и густой глинистой жижи. Он хотел отползти, сжаться, превратиться в ничто, но все это было ему недоступно. Его глаза были плотно зажмурены. Они добрались до него. Следующая пуля будет...

Три подряд быстрых гулких выстрела, особенно мощных и тяжелых на фоне стрекота автоматов. Потом еще два.

Тишина.

– Суэггер? Боб Ли? Ты живой?

Боб поднял голову: примерно в сорока метрах от него из густой травы показался молодой морской пехотинец. Шляпа Донни слетела на спину, и его волосы сверкали золотом даже в сером свете туманного дождливого дня. Он стоял там – ангел с немыслимым черно-зеленым лицом – и держал в руках инструмент спасения своего сержанта, американскую винтовку М-14 под натовский 7,62-миллиметровый патрон.

– Ложись! – приказал Боб.

– Мне кажется, я разобрался со всеми.

– Ложись!

Не успел он договорить, как в Донни выстрелили сразу из двух автоматов, но обе очереди прошли мимо, выбив крупные комья грязи из почвы. Боб, резко повернувшись, успел заметить две фигуры, поспешно удиравшие в траве, и принялся палить по ним длинными очередями, пока движение не прекратилось. Он приподнялся, выжидая. Ничего. Ни звука, только в ушах, как удары молота, отдавалась работа его собственного сердца. В воздухе отвратительно смердело порохом.

Выждав несколько секунд, он подошел к ним. Один был мертв. Он лежал ничком, раскинув руки в стороны; вытекшая на землю кровь уже начала чернеть, сворачиваясь, обещая роскошное пиршество для муравьев. Второй, упавший несколькими метрами дальше, лежал на спине и все еще дышал. Его автомат АК-30 валялся всего лишь в полуметре от него: вьетнамец выронил оружие, когда в него попали пули, и пытался отползти подальше. Но теперь, лишившись последних сил, он глядел на Боба умоляющими глазами. Его лицо и рот были в сгустках крови, и, когда он с усилием втягивал воздух, Боб слышал, как кровь клокочет в глубине его легких.

Рука раненого чуть сдвинулась с места. Может быть, У него была граната, нож или пистолет, а может быть, он просил пощады или, наоборот, умолял избавить его от страданий. Боб понятия не имел, что означало это движение, да, впрочем, это было и неважно. Короткая, в три выстрела, очередь в середину груди. Все.

Донни подошел и встал у него за спиной.

– Мы разделались со всеми. Я даже не надеялся, что успею вовремя. Христос, я пристрелил троих парней за секунду.

– Великолепная стрельба, морпех. Клянусь Иисусом, ты сохранил и грудинку, и окорок вот этого старика, – сказал Боб и вытянулся на земле.

– Ты цел?

– В полном порядке. Только вот чуть-чуть зацепило.

Он поднял окровавленную левую руку; его бок тоже ныл от сотни, никак не меньше, мелких царапин. Как ни странно, но больше всего пострадала шея – попавшая в землю пуля вьетнамца прямо-таки вбила горсть мерзкой грязи в поры кожи и густую жесткую щетину, выросшую на нижней челюсти, и теперь все это чесалось, будто он лежал мордой в крапиве.

– О Христос, я уже думал, что меня вот-вот поджарят. Больше ни на что не надеялся. Сдерут шкуру, нашпигуют и поджарят. Дружище, я уже был самым настоящим трупом.

– Давай-ка уматывать отсюда.

– Погоди минутку. Я оставил винтовку наверху. Только переведу дух.

Широко раскрыв рот, Боб сделал несколько огромных глотков самого сладкого воздуха, который ему когда-либо доводилось вдыхать, и шаткой рысцой побежал вверх по склону. М-40 валялась на том самом месте, где он ее оставил, дуло воткнулось в травянистую кочку, а полуоткрытый затвор оказался забит землей.

Он схватил оружие и побежал обратно к Донни.

– Карту!

Донни выхватил карту из планшета и протянул ему.

– Отлично, – сказал Боб, – они наверняка уже пошли дальше. Мы тоже должны взять ноги в руки, обогнать их и ударить еще раз.

– Светлого времени уже маловато.

Боб взглянул на свои «Сейко». Господи, было уже без малого пять часов дня. Когда весело, время всегда летит быстро.

– Проклятье! – воскликнул он.

Им вновь овладел мгновенный приступ отчаяния. Не будет света – не будет и стрельбы. Они подойдут к месту атаки только в темноте, а тогда искусство всех снайперов мира не будет стоить и плевка.

– Проклятье, – повторил он.

Разум Боба был в такой степени затуманен горячкой боя, неимоверным выбросом адреналина и усталостью, что не мог работать должным образом. Суэггер смутно соображал, что упустил что-то из виду, как будто он оставил добрую половину своего IQ[37] на вершине этого отвратительного невысокого бугра. Это Донни, не говоря ни слова, передвинул вперед один из прицепленных к поясу подсумков, открыл его и вынул оружие, похожее на маленький детский пугач с толстым дулом, и пригоршню осветительных ракет «белая звезда» – подсумок был битком набит ими.

– Ракеты, – сказал он. – Ты сможешь стрелять при их свете?

– Если я что-нибудь увижу, – ответил Боб, – то попаду.

* * *

Они торопливо шли вперед в сгущавшихся сумерках сквозь слоновую траву, росшую среди невысоких пригорков, ни на мгновение не забывая, что движутся параллельно большому вражескому отряду, все время помня о том, что поблизости должны быть другие патрули. Как только северовьетнамцы выяснят, что их разведывательная группа погибла, они скорее всего тут же вышлют против американцев новый отряд, побольше.

Они двигались шаткой рысцой сквозь туман, становившийся гуще из-за усталости и боли. Рука Боба мозжила все сильнее, а у него не было не то что болеутоляющих средств, но даже простого аспирина. Голова у него болела, а ноги с каждым шагом все сильнее подкашивались. Они следовали компасным курсом, повторно проверяя азимут каждый раз, когда огибали очередной бугор. Слоновая трава была здесь очень высокой и хорошо укрывала их, зато резала беспощадно. Воды у них осталось совсем мало, зато Боб даже в густых сумерках видел, что тучи не думают расходиться и все так же нависают над самой землей. Вскоре хлынул яростный проливной дождь, и от первых же капель обоих пронзило лютым холодом. Очень скоро выяснилось, что они больше не могут бежать; теперь они, спотыкаясь и поскальзываясь, ковыляли вслепую, два голодных, смертельно уставших, с головы до ног перемазанных в грязи человека, движимых одной лишь верой и силой воли и стремящихся к цели, которой уже, возможно, не существовало.

Боб начал замечать, что его мысли разбегаются; он пытался сосредоточиться на предстоящей работе, но ему никак это не удавалось. Возле очередной кучки деревьев он остановился.

– Мне нужно передохнуть, – сказал он.

– Мы несемся, как угорелые, – согласился Донни.

Боб опустился в траву.

– Ты потерял много крови.

– Я в полном порядке. Просто мне нужно немного отдохнуть.

– У меня осталось немного воды. На, попей.

– А что ты будешь пить?

– Мне не придется стрелять. Я буду только пускать ракеты. А тебе предстоит стрельба. Так что пей.

– Кто бы подумал, что под этим чертовым дождем мы будем мучиться от жажды?

– У меня такое ощущение, будто я только что отыграл два футбольных матча без единого перерыва или тайм-аута. Просто два матча подряд.

– Ох, парень... – протянул Боб. Он взял у Донни флягу, набрал полный рот воды и проглотил, с наслаждением чувствуя, как холодная влага стекает по его пересохшему пылающему горлу.

– После этого я просплю целый месяц, – мечтательно сказал Донни.

– Нет, – ответил Боб, – после этого ты пойдешь на вокзал, сядешь в поезд и – ту-ту – поедешь к своей жене, пусть даже мне придется отправиться к какому-нибудь из этих проклятущих генералов и дать ему хорошего пинка под зад.

Уже почти стемнело. Где-то начали перекликаться птицы: джунгли начинались совсем неподалеку, сразу за грядой холмов. И все же можно было подумать, что в мире не осталось ничего живого; снова им казалось, что они одни во всем мире, затерянные среди холмов, застрявшие в этом скорбном ландшафте.

Внезапно Боба осенило.

– У меня идея! – воскликнул он. – Ты взял скотч? У тебя он с собой? Я, кажется, говорил тебе...

Донни сунул руку в объемистый карман своих камуфляжных брюк, немного порылся там и вытащил моток тёмно-серой матерчатой изоляционной ленты.

– Как, сойдет вместо скотча?

– Да, именно то, что нужно. Ладно... А теперь... теперь твою трубу. Черт возьми, только не говори мне, что ты бросил трубу. Ты ведь не оставил ее вместе со всем снаряжением?

– Не дождешься, – флегматично ответил Донни. – У меня с собой все, кроме вертолета. М-м-м... секундочку... ванна, палатка, бомбардировщик «фантом», батальонная столовая... Ах, да, вот она.

Он снял с плеча висевший на ремне зеленый трубчатый чехол с крышками с обеих сторон, в котором хранилась применяемая для корректировки стрельбы двадцатикратная подзорная труба М-49 и треножник, без которого пользоваться трубой было почти невозможно. Труба применялась для того, чтобы контролировать попадания в по-настоящему удаленные цели.

Донни протянул чехол с трубой Суэггеру.

– И что дальше?

– Ты только смотри; я все сделаю сам.

Боб алчно схватил футляр, отвинтил крышку и вытащил металлический телескоп уныло-зеленого цвета с приделанным к нему сложенным трехногим штативом. Все это устройство стоило Корпусу морской пехоты ровно тысячу долларов.

– Ведь правда, хорошая штука? – спросил Боб.

А в следующее мгновение он с силой трахнул тонкой линзой о дуло винтовки Донни; стекло тут же рассыпалось в алмазную пыль. Боб на всю длину насадил трубу на ствол винтовки, выдавив все находившиеся внутри нежные механизмы для фокусировки и остатки стекла, и несколько раз повернул. Отвинтил и выбросил треногу. Потом он взял парусиновый чехол, достал свой «рэндолл сервайвер» и принялся за дело.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Донни.

– Можешь не ломать голову. Лучше почисти, как следует, мою винтовку. На сегодня все правила отменяются. И торопись, Свинина, нам нужно очень и очень поторапливаться.

Донни быстро взялся за дело: прочистил ствол, забитый травой и землей, вынул затвор и тщательно обтер его от набившейся туда грязи. Не прошло и нескольких минут, как винтовка оказалась готова к стрельбе. Оглянувшись, он увидел, что Боб отделил один конец от чехла, а в крышке на другом конце прорезал небольшое отверстие. Получилась зеленая кишка длиной около тридцати сантиметров, в которую Боб вложил корпус от корректировочной трубы.

– Ну вот, а теперь подержи-ка эту проклятую конструкцию, – приказал он и, насадив корпус вместе с чехлом на конец дула своей винтовки, так что насадка выдавалась за дульный срез на целых двадцать сантиметров, принялся старательно скреплять части изолентой.

По виду это напоминало какой-то глушитель, но Донни понимал, что это вовсе не глушитель.

– Ну, и что это?

– Пламегаситель, сделанный из подручных средств, – объяснил наконец Боб. – Вспышка – это просто порох, сгорающий перед дулом. Если установить такой вот кожух, то порох будет сгорать внутри него, а не на открытом воздухе, где он сияет, как рождественская елка. Конечно, это все чертовски непрочно и выдержит не больше чем несколько дюжин выстрелов, но, ей-богу, я совсем не хочу, чтобы они засекли меня по вспышкам и закидали своими погаными минами. А теперь давай поскачем дальше.

* * *

Последний быстрый этап.

Войска шли вперед, и их подгоняли долг и судьба. Выдающееся достижение: дальний переход ускоренным маршем из Лаоса, столкновение со снайпером в долине, победа над этим человеком, и теперь они находились совсем рядом с лагерем «зеленых беретов» в Кхамдуке. Батальону номер 3 оставалось проделать всего лишь километр до места назначения; сохраняя должный порядок, он стремительно продвигался вперед.

Хуу Ко, старший полковник, поглядел на часы и увидел, что время подходит к полуночи. Они будут на месте меньше чем через час и смогут позволить себе немного передохнуть и оправиться. Затем штурмовые отряды займут свои места, минометный взвод установит свои 81-миллиметровки, и начнется последняя стадия. К рассвету все будет закончено.

Погода уже ничего не значила.

И все же она казалась ему прекрасной. В небе не было видно ни одной звезды, серые тусклые тучи висели над самой землей. Если бы он придерживался своего старого образа мыслей, образа мыслей человека Запада, то мог бы посчитать, что сам Бог желает, чтобы американцы ушли из этой страны. Все это выглядело так, будто Бог говорил: «Довольно, убирайтесь. Возвращайтесь в свои земли. Дайте этим людям жить своей жизнью».

Придерживаясь своего нового образа мыслей, он просто отметил, что удача не изменила ему и что удача порой бывает наградой за смелость. Родина оценила смелость и знания, он сыграл по-крупному и победил, и неизбежное падение лагеря Кхамдук должно было стать его наградой.

– Все хорошо, – сказал его заместитель.

– Да, – согласился Хуу Ко. – Когда все закончится, я...

Он не договорил, так как лицо Нхоунга внезапно озарилось ярким светом. Хуу Ко резко повернулся, чтобы выяснить, откуда взялось совершенно ненужное освещение.

В небе, озаряя темную ночь ярким заревом, висела под парашютом одна-единственная осветительная ракета. Когда она опустилась немного ниже, сияние стало еще ярче; был один момент, когда весь батальон, как один человек обернувшийся, чтобы взглянуть на эту неожиданную иллюминацию, оказался виден совершенно ясно и четко, не хуже, чем днем. Это было еще и очень красиво: батальон, залитый нежным и объемным белым светом, олицетворял собой волю народа, сконцентрированную и выраженную в его армии, одна из частиц которой находилась сейчас между придвинувшимися один к другому холмами и стремилась вперед, навстречу всему, что могло принести с собой завтра, стремилась решительно, героически, стоически, самозабвенно.

А потом прогремел выстрел.

* * *

Пуллеру приснилась Чинх. Это было во время его второй ходки. Он ничего такого не намечал, просто так случилось. Она была евразийка и жила в Чолоне, а он пробыл в боях одиннадцать месяцев и, полностью измотанный, был возвращен в Сайгон, где его направили на штабную работу – только для того, чтобы не дать ему повода застрелиться. Тогда, в шестьдесят седьмом году, за год до месяца тет,[38] это была совершенно безопасная служба, и однажды он познакомился с Чинх, дочерью француженки и врача-вьетнамца, такой красивой, что нельзя выразить словами. Была ли она шпионкой? Вполне возможно, но она мало что могла узнать: это было короткое, сильное, страстное наслаждение, а не тайные перешептывания. Ее муж, как сказала Чинх, был убит коммунистами. Возможно, так оно и было, а возможно, и нет. Это не имело никакого значения. Коммунисты убили ее однажды ночью на дороге, когда она возвращалась домой в своем «ситроене», после того как несколько часов занималась с ним любовью. Она угодила в засаду, которую они приготовили для важного правительственного чиновника Южного Вьетнама; после взрыва от нее ничего не осталось.

Еще ему приснилась его старшая дочь Мэри. Она ездила верхом и имела твердые убеждения. Она ненавидела армию, наблюдая в течение многих лет, как мать постоянно играет в одну и ту же игру, все время прозябая в таких поганых дырах, как Гемстадт или Беннинг, всегда устраивая прекрасный дом, всегда угождая женам командиров.

– У меня такого не будет! – заявила Мэри. – Я не стану так жить. Что это вам дает?

Его жена не могла найти ответа.

– Мы так живем, – сказала она в конце концов. – Твой отец и я. Мы оба служим в армии. Такова жизнь.

– У меня она такой не будет, – отрезала Мэри.

Пуллер очень надеялся на это. Она была слишком умна и хороша собой для того, чтобы в конце концов выйти замуж за какого-нибудь служаку из кадровых, какую-нибудь посредственность, которому не светит никакая карьера, да и на ней он женится только потому, что она дочь знаменитого Дика Пуллера, льва из Плейку, получившего в грудь пулю калибра 0,51 из «чи-кома», но отказавшегося от эвакуации и погибшего на вшивой крохотной базе передовых операций в Кхамдуке через год после того, как война была проиграна, отдав жизнь ни за что; а уж в этом и вовсе никто не усмотрит никакого смысла.

Пуллер открыл глаза. Было темно. Он потрогал часы на руке. Скоро все это начнется и скоро закончится. Он ощущал запах влажного песка, из мешков с которым был сложен блиндаж, запахи грязи и глины, оружейного масла, китайской кухни, крови, работы – всю сумму запахов, всегда сопровождавшую жизнь в полевой обстановке.

Но у него было какое-то странное ощущение: происходило что-то еще. Он взглянул на часы и увидел, что почти полночь. Пора вставать и...

– Сэр.

Это был молодой капитан Тэни, которому, вероятно, тоже придется этой ночью расстаться с жизнью.

– Да?

– Это... сэр... Ах, вы просто не поверите...

– Ну что? Не тяните!

– Он все еще там.

– Кто? – Пуллер, конечно, подумал о Хуу Ко.

– Он. Он! Этот чертов снайпер-морпех.

– Неужели он запасся прибором ночного видения?

– Нет, сэр. Вы сами увидите из-за вала. А слышно даже здесь. Он пускает ракеты.

* * *

У него почти не было хороших целей. Маловато света. Но в мерцающем сиянии проплывавших по небу осветительных ракет он видел вполне достаточно: движение – быстрое, испуганное, суматошное – отдельных смельчаков, оставшихся на ногах и старавшихся восстановить порядок, посыльного, отправленного в тыл, чтобы сообщить о происходившем командиру, пулеметный расчет, отделившийся от колонны, чтобы попытаться обойти его.

Ракетница издавала сухой приглушенный хлопок, который нельзя было спутать со звуком любого другого оружия, применявшегося во Вьетнаме. На высоте порядка ста метров ракета взрывалась яркой россыпью искр, в следующее мгновение раскрывался парашют, ловил ветер, и ракета начинала медленно дрейфовать, понемногу опускаясь и разбрасывая искры и пепел. Свет ракет был белым. И мир он окрашивал в белое. Чем ниже опускались ракеты, тем ярче становилось их сияние, зато когда они раскачивались на ветру, то мир превращался в суматошное скопище бунтующих теней, которые словно отталкивали и сбивали с ног одна другую в окуляре его прицела.

Но как бы там ни было, цели у него имелись. Он стрелял в то, что его инстинктами воспринималось как человек, что казалось неестественным в пляшущем свете, в россыпях искр, в сиянии, заполнившем мир и озарявшем толпу перепуганных людей, почувствовавших себя совершенно беззащитными под прицелом снайпера. Говорят, что ночь принадлежит «чарли». Только не эта ночь. Эта ночь принадлежала Бобу.

Они очень грамотно все устроили. Никакого перемещения – не в этих условиях. Сейчас слишком темно для того, чтобы переходить с места на место; они запутаются, потеряют друг друга, и это уже будет на самом деле все. Донни находился на вершине холма, Боб – на середине склона. Плохие парни проходили слева направо в сотне метров перед ними, а трава была совсем низенькой, и передвигаться, укрываясь за ней, было просто негде. Это была отличная зона поражения, и люди, шедшие во главе колонны, услышав первый же выстрел, мгновенно распластались на земле, уверенные в том, что если пойдут дальше, то погибнут, и это была чистая правда.

У них был четкий план, и, следуя ему, Донни пускал ракету и переходил на сотню шагов по гребню холма, а Боб выжидал, пока ракета опустится достаточно низко, чтобы можно было ясно различать движение. Пока свет был самым ярким, Боб делал два, если получалось, то три выстрела. Потом он перемещался в траве на те же самые сто шагов и занимал новую позицию.

Первый раз они переходили вперед, а в следующий – возвращались обратно. Они не могли видеть друг друга, но подчинялись единому ритму. Вьетнамцы снова вышлют против него людей, но это произойдет не сразу. К тому же они не смогут с уверенностью определить, откуда вылетают ракеты, потому что, благодарение Богу, эта пиротехника взлетала, не оставляя за собой светящегося следа.

Боб не мог даже разглядеть перекрестье прицела. Он лишь видел движение и знал, где окажется перекрестье, потому что оно могло быть только там, где находилось всегда, так что он нажимал на спуск, винтовка хрипло рявкала, а вспышка пропадала в стальной трубе, окружавшей дуло, хотя рано или поздно это устройство должно было отказать. Однако пока что никому не удалось разглядеть, откуда велась стрельба.

Яркая белая звезда, рассыпая искры, медленно проплывала низко под облаками. В ее свете Боб видел поспешно падающего в траву человека и всаживал в него пулю. Потом быстро передергивал затвор, выкидывая стреляную гильзу. В это время он успевал заметить другого солдата, бросившегося под ярким светом к своему упавшему товарищу, и следующим выстрелом убивал еще и его. Самым главным во всем этом деле был свет: ракеты должны были взлетать без всякого перерыва, потому что, как только выпадет несколько минут темноты, эти парни кинутся к нему, и тогда они окажутся слишком близко, все произойдет слишком быстро и надеяться будет совершенно не на что.

Все это продолжалось десять минут, а потом, как и было запланировано, Донни прекратил стрельбу, и Боб сделал то же самое. Они отошли назад, встретились на дальнем от колонны склоне холма и помчались бегом разыскивать другую позицию.

– Это их изрядно задержит. Еще минут десять им потребуется для того, чтобы понять, что мы смылись. Тогда они двинутся дальше. А мы должны быть готовы снова атаковать их. Теперь я хочу перейти на ту сторону. А ты следи за мной.

Донни шел, держа М-14 в положении «на руку», а Боб повесил винтовку на плечо и держал в руках М-3, хотя весь запас боеприпасов к автомату ограничивался теперь лишь двумя магазинами. Оба пистолета он снял с предохранителей и дослал в ствол патроны.

– Ладно. Ты готов?

– Похоже на то.

– Если по мне начнут палить, прикроешь меня.

– Будь спок.

Боб вышел из травяных дебрей на открытое дно долины.

Он чувствовал себя совершенно голым. Он находился в полном одиночестве. Ветер сердито свистел, а с темного неба вновь посыпался дождь. Северовьетнамцы сейчас должны были остаться сзади в полукилометре или чуть побольше. Внезапно небо в той стороне осветилось: это штурмовая команда бросилась в атаку на опустевший холм, с которого они вели огонь. Ночь сотрясали взрывы гранат, мелькали вспышки яркого света и чуть заметно дрожала земля. Потом раздалась яростная автоматная пальба: они снова вышли на бой, чтобы уничтожить демона.

Боб дошел до середины лощины, затем повернулся, держа автомат наготове, чтобы прикрывать напарника; настала пора вызвать Донни, чтобы тот присоединился к нему.

– Иди сюда! – негромко крикнул он.

Парень выскочил из травы на дно долины, не задерживаясь промчался мимо Боба и остановился, оказавшись на другой стороне. Боб, не мешкая, последовал за ним. Почти сразу же они нашли другой холм.

– Поднимешься туда, – сказал Боб. – Когда услышишь мой выстрел, пустишь первую ракету. Я собираюсь на этот раз устроиться немного подальше. А ты пока что поставь мины. Я сделаю выстрелов двадцать, а потом удеру. Если они полезут на нас, то задержатся на минах. Значит, ставь мины и будь готов пускать ракеты. Пароль... черт возьми, я не знаю; придумай пароль.

– Э-э-э... Джулия.

– Джулия? Как у «Битлз»? Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, Джу-ли-ия. Это?

– Совершенно верно.

– Значит, если ты слышишь чьи-то шаги и человек не горланит: «И я о любви тебе пою, Джулия»,[39] то ты подрываешь «клейморки», в суматохе отходишь подальше назад, находишь укрытие, дожидаешься утра и через некоторое время вызываешь птичку. Завтра птички должны наконец полететь. Врубился?

– Врубился.

– Если я не вернусь, поступай точно так же. Отступаешь, зарываешься в землю, вызываешь птичку. Завтра они расклюют всю эту зону в мелкие клочки, никаких проблем. Теперь, сколько ракет у тебя осталось?

Донни быстро покопался в подсумке.

– Похоже, штук десять.

– Ну что ж, когда кончатся, тогда и кончатся. Тогда и завяжем. Отступление, укрытие, птичка. Точно?

– Точно, – ответил Донни.

– Ты в порядке? У тебя вид какой-то не такой.

– Меня словно избили. Я устал. Я боюсь.

– Черт возьми, ты не можешь бояться. Я буду бояться за нас обоих. Меня давит весь страх, какой только есть в этом поганом мире.

– Я не...

– Еще одна, последняя заварушка, и мы уматываем отсюда, а потом я уж позабочусь о том, чтобы ты попал домой целый и не в мешке, даю слово. Ты свое дело сделал. Никто не сможет сказать: он в чем-то сплоховал. Ты уже десять раз выполнил свой долг. Клянусь, после того как это закончится, ты отправишься домой.

Его голос как-то странно дрожал; такого Боб никогда еще не замечал за собой. Откуда это взялось, он не знал. Но так или иначе, Бобу открылось нечто вроде озарения: будущая жизнь всего мира теперь почему-то зависит от того, попадет ли Донни домой целым и невредимым, и если он, Боб, допустит, чтобы парня убили здесь, ради всего этого никчемного дерьма, то ему придется держать ответ перед всей вечностью. Очень странно. Ни разу еще, ни на одном из многочисленных полей битвы, на которых ему пришлось побывать, он не чувствовал ничего подобного.

– Я в полном порядке, – сказал Донни.

– До скорой встречи, «Сьерра-браво-четыре».

Донни провожал взглядом удалявшегося сержанта. Этот человек походил на Марса, или Ахиллеса, или еще кого-то из той же компании и был настолько захвачен экстазом битвы, что, в общем-то, не хотел, чтобы она заканчивалась, не хотел возвращаться назад. У Донни снова возникло странное чувство, что он был предназначен для того, чтобы оказаться свидетелем всего этого и сообщить о случившемся.

Кому сообщить?

Кому есть до этого дело? Кто станет его слушать? Представление о солдатах как о героях полностью исчерпало себя. Теперь они превратились в убийц младенцев или же, в лучшем случае, в дураков, тупиц, безмозглых сосунков, которые не могут придумать, как разбить машину, в которой сами же и крутятся.

Так может быть, это была его обязанность – запомнить, что Боб Ли Суэггер существовал в этом мире, и, когда времена так или иначе переменятся, рассказать эту историю. О том, как один сумасшедший сукин сын из Арканзаса, ловкий как змея, тощий как палка, стойкий как горы, попер в одиночку против целого батальона и поимел его во все дыры, и сделал это, в общем-то, за просто так, если не считать того, что никто на свете не сможет сказать про него:

он не пришел нам на помощь.

Что сделало этого человека таким? Его тяжелое и жестокое детство? Корпус, ставший его домом, его любовь к драке, его представление о стране? Все это ничего не объясняло; он не поддавался объяснению. Откуда происходила его бессмысленная храбрость? Что заставило его так дешево ценить свою жизнь?

Донни быстро оказался на вершине холма. Это была весьма сомнительная с военной точки зрения высота, куда меньше, чем тот холм, на котором они обосновались в прошлый раз; просто бугор, за которым разворачивалась другая долина, гораздо более просторная, чем предыдущая. Здесь им и предстояло сражаться.

Он отцепил застежки минных сумок и вытащил три «клейморки», штатные мины направленного действия типа М-18А1.

Господи, какое же омерзение вызывали у него эти маленькие штучки. Примерно двадцать на двадцать сантиметров в длину и ширину и десять сантиметров в толщину, немного выпуклые, они казались безобидными пластмассовыми коробочками, только наполнены они были взрывчаткой С-4, а в пластмассу было вплавлено около семисот кусков картечи. Ты открываешь отделение сумки, извлекаешь оттуда сотню метров провода, разматываешь его до своего укрытия, а там присоединяешь к электрической подрывной машинке М-57, которая находится в особом подсумке и напоминает зеленый пластмассовый эспандер для тренировки пальцев. Когда ты стискиваешь эспандер в кулаке, электрический разряд идет по проводу к детонатору, семьсот граммов С-4 взрываются и из коробочки со скоростью три тысячи километров в час вылетает семьсот стальных шариков. Все, что оказывается в пределах пятидесяти метров, – человек, животное, овощ или минерал – в то же мгновение неизбежно превращается в спагетти. Идеальная вещь для людей, отбивающих атаки, устраивающих ночные засады, держащих круговую оборону, а также для нудных штабных совещаний, хотя в морской пехоте на корпуса мин заботливо наклеивали таблички с надписью «Сторона, обращенная к противнику», чтобы безмозглые новобранцы с перепугу не напутали и не пробили дыру в своей собственной обороне.

Донни развернул ножки у каждой мины, удостоверился в том, что к противнику обращена именно нужная сторона, и расставил три штуки на расстоянии двадцати метров. Теперь ему предстояло выполнить определенную техническую процедуру, в которую входило срывание защитных крышек, приведение детонаторов в боевое положение, вворачивание их в соответствующие отверстия, подсоединение проводов и тому подобное. Покончив со всем этим, он размотал провод назад и саперной лопаткой наскоро выкопал неглубокий окоп, хотя хорошо знал, что если дело дойдет до использования мин, то немало осколков полетит и в неположенную сторону, так что, переживет он устроенный собственными руками взрыв или нет, было до определенной степени спорным вопросом.

Донни опростал флягу – в ней оставалось всего полтора глотка воды – и отбросил ее в сторону. Хорошо бы сейчас закусить сухим пайком, подумал он, но еда осталась далеко отсюда, вместе со всем остальным снаряжением.

Впрочем, теперь он, вместо ставшей привычной за последнее время гнетущей тяжести, ощущал чуть ли не головокружительную легкость. У него не было ни пищи, ни воды, ни подзорной трубы, ни клейморовских мин. Единственным его грузом, помимо магазинов для М-14, оставалась проклятая рация PRC-77, висевшая за спиной на паре туго натянутых жестких лямок. Донни даже осмелился снять ее с плеч и опустить на землю и теперь чувствовал себя по-настоящему легко. Он двигался с изяществом танцора. Свобода от боли во всем теле, которую он испытывал, вступая в сражение с двадцатью семью килограммами груза, от которых потом осталось всего девять килограммов, а теперь и вовсе ничего, оказалась поразительной. Он уже приучился не обращать внимания на боль в спине; теперь она исчезла. «Вот здорово, – подумал он, – похоже, что я умру, в первый раз за все время, проведенное в 'Наме, не испытывая боли в пояснице».

А в следующий момент прогремел выстрел, и Донни поспешно схватил ракетницу, засунул ракету в патронник, закрыл затвор, поднял руку вверх и выстрелил. Ракетница издала хлопок наподобие игрушечного миномета, ракета вылетела из толстого ствола и, шипя, исчезла в темном небе. Прошла секунда, и ночь озарилась ярким светом; парашют раскрылся, и ракета медленно поплыла над долиной, рассыпая гроздья искр. Искры были белыми, как снег.

Боб уже стрелял.

Занавес поднялся, и последний акт начался.

* * *

Они оказались гораздо ближе, чем рассчитывал Боб. Он подкрутил прицел до всего лишь трехкратного увеличения получив очень широкое и ясное поле зрения. И все же они были для него не столько целями, сколько намеками на цели порывами движения, которые, обладая особым ритмом воспринимались на фоне гораздо более плавных природных движений принадлежащими человеку и превращались во все более неестественные мятущиеся тени по мере того, как ракета опускалась все ниже и ниже.

Он видел; он стрелял. Кто-то перестал шевелиться; может быть, люди просто залегли. У него было восемьдесят патронов, а осталось меньше двадцати. «Боже, я сегодня убил много мальчишек. Иисус, черт бы тебя взял, Христос, я учинил сегодня немало убийств. Сегодня я был смертью, я был самым лучшим порождением Корпуса морской пехоты, убийца с каменным сердцем, уничтожавший перед собой все, что двигалось».

Что-то пошевелилось в прицеле, он выстрелил, и движение прекратилось. Было ясно, что вьетнамцы не могли заметить его, хотя понимали, что он находится очень близко, и поэтому их главный босс решил продолжать движение, не считаясь с потерями, выйти на исходный пункт атаки на «Аризону», вести свое войско через минные поля, как это делали русские генералы.

Можно было подумать, что он говорил Бобу: ты не сможешь убить нас всех. Мы возьмем над тобой верх через нашу готовность принять смерть. Именно так мы выиграли эту войну; именно так мы выиграем это сражение.

Он четко слышал, как сержанты кричали: «Bi! Bi! Bi!», что означало: «Идите!», пытаясь заставить солдат сдвинуться с места, но они не могли разглядеть его благодаря его самодельному пламегасителю и, главное, из-за своего панического страха. Было ясно, что солдаты не хотели идти дальше. Он проник им в души; это было основным отличительным качеством снайпера, самым ужасным из всего того, что снайпер мог сделать. Он угрожал каждому лично, на что не способны никто и ничто из того, что убивает на войне; его бесчеловечность неизмеримо превышала бесчеловечность тех, кого он убивал, а это было самым невыносимым и страшным из всего, с чем мог столкнуться даже самый дисциплинированный солдат.

Уверенным движением Боб вставил патрон в патронник, выстрелил и успел заметить, как кто-то умер. Он быстро выстрелил еще раз в тускневшем свете, в следующее мгновение хлопнула новая ракета, над головой опять вспыхнул свет, и он увидел множество целей. Они находились так близко, что стрельба по ним была просто преступным убийством, но такой была его работа этой ночью: он стрелял, перезаряжал винтовку, перебегал через высокую траву в другое место и, как только загоралась очередная ракета, снова впивался взглядом в прицел и убивал еще несколько человек. Его "я" целиком растворилось в ярко-алом вопиющем азарте, полностью овладевшем его разумом, он был уже вовсе не человеком, а системой, предназначенной для убийства всего и вся, не знающей, что такое совесть, повинующейся лишь древнейшим инстинктам, в его мозгу звенела песня жажды крови. Как же это было легко!

* * *

Нхоунга, заместителя командира, больше не было в живых. Он лишился жизни за какую-нибудь секунду: пуля насквозь пронзила ему шею с тем звуком, который издает топор, рассекающий говяжью тушу. Нхоунг умер, стоя на ногах, и на землю упал его труп. Его душа отлетела, чтобы встретиться с предками.

– Мы погибаем! Он видит нас! От него никуда не деться! – вопил молодой солдат.

– Заткнись, ты, болван! – заорал в ответ Хуу Ко, которому больше всего хотелось достать до неба, погасить голыми руками эти богопротивные ракеты, а потом оторвать головы снайперу и его корректировщику.

– Теперь он слева от нас! – кричал полковник, успевший заметить, что его заместитель от удара пули повалился направо. – Он слева, братья, стреляйте туда из всех стволов, прикончите демонов!

Его солдаты принялись палить куда попало, даже не пытаясь целиться. Кружевные строчки трассирующих пуль рассекали тьму, как нити паутины, взрываясь тусклыми вспышками, когда попадали в стволы деревьев или толстые стебли травы. Впрочем, целью всей этой пальбы было дать солдатам успокоиться, а полковник за это время должен был решить, что же делать дальше.

Он стоял во весь рост. Свет вспыхнул, казалось, прямо у него над головой. Он, несомненно, четко выделялся среди всех окружающих, и ракета неспешно опускалась прямо к нему. Человек рядом с ним упал, сраженный пулей; в следующее мгновение упал человек, стоявший позади. Хуу Ко находился посредине светового пятна, он был мишенью. Впрочем, это было совершенно неважно. Его жизнь ничего не значила.

– Штурмовой взвод номер один, продвинуться на сто метров влево! Штурмовой взвод номер два, прикройте их огнем. Минометный взвод, выставить минометы в ста пятидесяти метрах на холме, направление на десять часов к нашему фронту. Пулеметный взвод, занять позицию в ста метрах правее!

Он ждал, когда снайпер убьет его.

Но вместо этого произошла удивительная вещь. Никакого выстрела не последовало.

Снайпер зажег факел и принялся размахивать им, как будто хотел сказать: «Вот он я! Приходите и убейте меня!» Хуу Ко отчетливо видел этого человека: тот находился удивительно близко и размахивал факелом.

– Вот он, убейте его! Вы его видите! Убейте его! – срывая голос, кричал Хуу Ко.

* * *

Как только Боб высунулся из травы, вспыхнула еще одна ракета, на сей раз низко, снова залив ночь белым светом. Зрелище, открывшееся ему в прицеле, увеличившем все происходящее в три раза, было устрашающим: он видел бегущих в панике людей, он видел, как они совершенно безадресно палят куда-то в его сторону, он увидел посреди этого мятущегося скопища людей отчаянно кричавшего человека.

Командир, подумал он.

– Ну, детка, если я уложу тебя, то смогу назвать этот день удачным!"

Стоявших было трое. Один из них въехал в середину прицела, и Боб нажал на спуск. Проклятье! – дернул, и пуля пошла выше. Он знал, что попал в шею; в круге прицела его жертва подалась назад, выпрямившись во весь рост, явно мертвая. Боб быстро передернул затвор, но ракета уже погасла. Он ничего не слышал. Очереди хлестали темноту во всех направлениях, наугад, как будто перепуганные люди решили устроить фейерверк, чтобы отогнать демонов.

Зажглась очередная ракета, низко и ярко, залив долину резким светом.

Боб мигнул, полуослепленный, увидел еще одного стоявшего, выстрелил и точно попал. Не успел убитый упасть, как он провел прицел мимо второго человека к третьему, быстро выстрелил и поразил его прямо в середину груди. После этого снова передернул затвор, одновременно прицеливаясь в третью из выбранных им жертв.

«Получи! Вот тебе! Тебя больше нет!»

Он вдохнул и выдохнул, заставив себя успокоиться. Ракета, похоже, спускалась прямо на этого храбреца, и Боб увидел, что, кем бы он ни был, это был он.

Теперь стоял на месте только один этот офицер, несомненно, полностью приняв на себя командование. Он выкрикивал приказания так громко и четко, что Боб мог разобрать протяжные вьетнамские слова даже сквозь стрельбу Ему было лет сорок, маленький, коренастый, на вид настоящий профессионал, и на его зеленой полевой форме были прикреплены три звезды старшего полковника; их удалось рассмотреть только потому, что снижавшаяся ракета очень ярко осветила этого человека.

Боб еще раз перевел дыхание и заметил, что от яркого освещения материализовалось даже бесполезное все это время перекрестье прицела; в кругу четко выделялись волосяные линии, резко и беспощадно пересекавшие грудь полковника, и в эту секунду Боб мягко, плавно нажал на спуск, крючок сдвинулся с места со слабым щелчком, какой издает сломанная веточка бальсового дерева, винтовка отдала в плечо, и смерть устремилась в свой недальний путь.

Но что-то пошло не так: вместо мельтешащих теней, среди которых возвышалась неподвижная фигура, Боб увидел яркие огни, скачущие пятна пламени, ослепившие его привыкшие к темноте глаза. Он замигал, пытаясь восстановить зрение, но мир так и оставался отгороженным от него огненной стеной. Происходило что-то загадочное.

Но уже в следующее мгновение он понял, что случилось. Его самодельный пламегаситель, закрепленный изолентой, в конце концов не выдержал сотрясений от выстрелов, сполз вниз, отклонив пулю от траектории, а парусиновый чехол, попав под вспышку, мгновенно загорелся. Винтовка превратилась в сигнальный факел, обозначивший его местоположение. Боб тупо смотрел на нее на протяжении целого мгновения, показавшегося ему очень длинным, а потом изо всех сил отбросил свое обезумевшее, предавшее его оружие в сторону.

Теперь у него не оставалось ничего, кроме почти неуловимого шанса выжить.

Едва он успел повернуться и броситься бежать, как вокруг засвистели, защелкали по стеблям пули. Его сильно ударило в спину, сшибло на землю. Боль была нестерпимой.

Он совершенно ясно понял: «Я погиб. Я умираю. Вот и все». Но почему-то перед глазами у него не развернулась панорама жизни, он не ощутил острого чувства потери, угрызений совести, а только сильную тупую боль.

Впрочем, протянув руку, он нащупал не горячую кровь, а горячий металл. Пуля должна была угодить ему прямо в позвоночник, но, к счастью, попала в перекинутый за спину автомат М-3, больно ударив его хозяина, но не причинив ему никакого серьезного вреда. Боб отбросил пришедшее в негодность оружие и стремительно, с невероятной скоростью перебирая руками и извиваясь, пополз по траве, а мир, казалось, непрерывно взрывался вокруг него.

Он не знал, какого направления ему следует придерживаться, а просто полз, напрягая все силы, дурак, отчаянно цепляющийся за жизнь, – его поведение было до смешного далеко от героизма – и, словно мантру, повторял только одну фразу: «Я не хочу умирать, я не хочу умирать, я не хочу умирать».

Он двигался без остановки, преодолевая ужас, и наконец оказался перед небольшой кучкой деревьев, в середину которых забился и замер. Вокруг него в темноте двигались люди, то и дело гремели одиночные выстрелы и очереди, но спустя бесконечно долгое время шум и суета передвинулись куда-то дальше, а он начал красться в другом направлении.

Все шло хорошо, а потом кто-то закричал и северовьетнамцы, будь они прокляты, начали пускать свои собственные ракеты. Ракеты у них были зелеными, не такими яркими, как американские, зато их было много, они заполнили небо, как множество солнц какой-то неведомой планеты, и, рассыпая зеленые искры, снижались к земле сквозь густой, сразу позеленевший воздух, словно дело происходило в гигантском аквариуме.

Пережив мгновение первобытного страха, Боб просто выпрямился и кинулся бежать. Он мчался, будто ему всадили шило в задницу. Он изо всех сил работал ногами и то и дело, как ненормальный, кидался из стороны в сторону, пытаясь избежать освещенных участков, но в те самые моменты, когда небо начинало чернеть, раздавались нестройные хлопки и над головой у него вспыхивал еще десяток или полтора зеленых ракет «чи-ком».

Вот, показалось ему, это должно быть то самое место. Выкрикивая срывающимся голосом: «Я... о... любви... тебе... пою... Джулия», он увидел, как прямо перед ним поднялся на ноги Донни; он стоял со своей М-14, уверенный, непоколебимый, мощный, и сразу же начал очень профессионально стрелять по преследователям своего командира.

Боб добежал до парнишки, ощущая за плечами все полчища ночи, и с ходу нырнул в отрытый Донни окопчик.

– Клейморки! – завопил он.

– Они еще слишком далеко! – ответил Донни.

Боб приподнялся и выглянул: в воздух взлетела новая порция ракет, в свете которых на них мчалась чуть ли не целая рота вьетнамцев, чтобы наверняка покончить с врагами.

– Давай! – выкрикнул Боб.

– Нет! – отрезал Донни, державший в руках сразу три подрывные машинки.

Где этот младенец набрался хладнокровия? Он держал их в руках, а по всему холму трещали выстрелы, в глазах рябило от трассирующих пуль, плыли к земле зеленые ракеты, все громче кричали подбегающие люди, и в конце концов он вытянулся в окопчике, улыбнулся и стиснул одновременно все три аппарата.

Глава 16

У Донни оставалось три магазина к М-14 по двадцать патронов в каждом. Боб имел семь патронов в своем 0,45-дюймовом кольте, плюс одну снаряженную обойму и семь патронов в 0,380-дюймовом кольте, к которому дополнительных обойм не было. У Донни оставалось четыре гранаты. Еще у Боба был его «рэндолл сервайвер», у Донни – штык.

Вот и все.

– Дерьмово, – заметил Донни.

– Похоже, что нас вот-вот подадут к столу, – согласился Боб.

– Дерьмово, – повторил Донни.

– Это я виноват, – сказал Боб. – Прости, Свинина. Я мог уволочь их куда-нибудь подальше. Не следовало мне возвращаться на этот холм. У меня мозги не работали.

– Брось, неважно, – ответил Донни.

Северовьетнамцы суетились вокруг подножья холма. Возможно, они подбирали своих убитых и раненых, но пока что не было ясно, каков будет их следующий шаг. Они больше не пускали ракет, но продолжали маневрировать возле самого пригорка. Для решающего штурма, предположил Боб.

– Может быть, они думают, что мы понаставили там еще мин, – предположил Боб. – Хотя вряд ли.

Было темно. У Донни не осталось ни одной ракеты. Они корчились в жалком окопчике на вершине холма, один лицом на восток, другой – на запад. Мертвые подрывные машинки М-57, от которых все так же тянулись провода, валялись здесь же. Зловоние взрывчатки С-4 со странной остротой стояло в воздухе, хотя со времени взрывов прошло уже около часа. Донни держал наизготовку свою М-14, Боб сжимал по пистолету в каждой руке. Они не видели ровно ничего. Поднялся холодный, порывистый, пронизывающий ветер.

– Они, вероятно, установят минометы, присмотрятся, где мы сидим, и раздолбают нас из них. Зачем им лишние потери? А потом спокойно отправятся дальше.

– Мы пытались, – ответил Донни.

– Мы дрались, как черти из самого адского пекла, – сказал Боб. – И сможем задержать их еще немного. Твой старик на небе, куда попадают рейнджеры, сейчас гордится тобой.

– Я только надеюсь, что наши тела найдут и сообщат моим оставшимся родственникам.

– Ты передал в штаб брачное свидетельство?

– Нет. Решил, что это неважно. В 'Наме ведь не разрешается жить на своих квартирах.

– Ну да, конечно. Но ты же хочешь, чтобы она получила за тебя страховку?

– О, она не нуждается в деньгах. У них хватает денег. А мои братья смогут учиться на мои гробовые. Так что с этим делом все в порядке.

Разговаривать им не хотелось. Они слышали движение у подножья холма, до них долетали отдельные непонятные команды, которые сержанты отдавали своим подчиненным.

– Я потерял карточку, – сказал Донни. – Вот это мне очень не нравится.

– Карточку Джулии?

– Да.

– Когда?

– Да этой ночью. Нет, скорее поздно вечером, когда потащился за этим фланговым патрулем. Я не помню. С меня слетела шляпа.

– А она была у тебя в шляпе?

– Ну да.

– Ладно, тогда я тебе вот что скажу. Допустим, я не могу вытащить тебя отсюда и не могу пришпилить тебе Почетную медаль, которую ты заслужил, но если бы я смог вернуть тебе твою шляпу, то сказал бы ты, что я с тобой хорошо обращаюсь?

– Ты и так всегда хорошо обращаешься со мной.

– Да? Ну, раз уж ты так считаешь... Твоя шляпа и впрямь слетела с головы, но ты был так озабочен, а теперь так устал, что у тебя напрочь вышибло из памяти, что ты ее привязал шнуром к подбородку, чтобы дождь не намочил темечко. Так вот, шнур все еще на месте. А шляпа висит у тебя на спине.

– Боже!

Донни пощупал шею, обнаружил там шнур и, потянув за него, достал из-за спины шляпу.

– Вот дерьмо, – сказал он, потому что это было единственное слово, которое пришло ему на ум.

– Ну, – сказал Боб, – вот тебе твоя жена. Посмотри на нее.

Донни подцепил подкладку, вытащил оттуда целлофановый пакетик. Развернув целлофан, он достал немного помятую и слегка испачканную фотографию.

Он смотрел на нее, и, хотя не мог разглядеть в темноте ровно ничего, ему становилось легче.

В своих мыслях он был там, вместе с нею. Еще раз. Ему хотелось заплакать. Она была так хороша, и он в подробностях запомнил те три дня, которые им выпали. Они поженились в Уоррентоне, в Вирджинии, приехали в Скайлайн-драйв и сняли домик в одном из парков. Каждый день они совершали долгие прогулки. Там были проложены дорожки, тянувшиеся вдоль склонов гор, и можно было рассматривать долину Шенандоа или, если вы находились по другую сторону, то Пьедмонт. Там расстилались зеленые холмистые земли, покрытые, насколько хватал глаз, клетками ферм; очень красиво и хорошо.

Может быть, так получилось только в его воображении, но погода стояла идеальная. Была весна, начало мая, и жизнь с яростной силой проламывалась сквозь корку земли; повсюду торчали зеленые ростки и почки. Порой казалось, что в мире существовали только они вдвоем, а вся остальная земля пребывала где-то там, далеко внизу. А может быть, всем солдатам их последний отпуск представляется как необыкновенно чудесный и прекрасный?

– Вот, посмотри, – сказал Донни.

– Слишком темно.

– Говорю тебе, посмотри, – рявкнул он, впервые позволив себе резко заговорить со своим сержантом.

Суэггер смерил его печальным взглядом, но фотографию взял.

Он смотрел на Джулию, но не видел ничего. Впрочем он и так помнил этот снимок. Он был сделан где-то в лесу весной; ветер и солнце играли с волосами девушки. Она была одета в водолазку и улыбалась той улыбкой, при виде которой человека пронзает сладкая боль. Она казалась как-то особенно, необыкновенно чистой. Светло-соломенные волосы, белые ровные крепкие зубы, загорелое до смуглоты лицо, лицо человека, проводящего большую часть жизни на свежем воздухе. Она была очень красивой, эта девочка, не хуже любой фотомодели или кинематографической красотки. Боб почувствовал нечто похожее на потрясение, когда подумал о том жестоком факте, что никто и нигде не любил его, никто не будет горевать по нем и даже не испытает хоть какого-нибудь чувства, узнав о его смерти. У него никого не было. Впрочем, один престарелый адвокат из Арканзаса мог бы обронить пару слезинок, но у него были свои собственные дети и своя собственная жизнь, да и вообще старик, по всей вероятности, будет куда больше скорбеть об отце Боба, чем о самом Бобе. Вот такие дела...

– Потрясающая женщина, – сказал Боб. – Я могу открыть тебе секрет: она очень любит тебя.

– Наш медовый месяц. Скайлайн-драйв. Мой старый капитан дал мне аж шесть сотен долларов, чтобы я куда-нибудь уехал с нею, прежде чем придет приказ на меня. Выбил мне экстренный отпуск. На три дня. Он был великий парень. Я пытался вернуть ему деньги, но письмо вернулось назад с пометкой, что он, мол, оставил службу.

– Это паршиво. Похоже, что он был хорошим человеком.

– Его тоже достали.

– Так ведь все рано или поздно уходят со службы.

– Нет, я имею в виду совсем не то. Ему помог совершенно определенный парень, обладающий немалым влиянием, который вознамерился очистить мир. И мы попались под его метелку. Мне, несмотря ни на что, очень хотелось бы с ним повидаться. Коммандер Бонсон. Так вот вам, коммандер Бонсон, ваша маленькая победа. Вы в конце концов победили. Такие, как вы, всегда побеждают.

Вспышка. Зеленая, высоко. А затем по черному небосводу поплыли, снижаясь, еще два или три зеленых солнца.

– Приготовься, – скомандовал Боб.

Они услышали негромкое «понк-понк-понк»: это в нескольких сотнях метров от них в трубы опустили три 81-миллиметровые мины. В следующее мгновение они со слабым посвистыванием взлетели в воздух, достигли апогея и начали по крутой кривой падать на землю.

– Прячься! – крикнул Боб.

Оба вжались в грязь на дне мелкого окопа. Три мины упали метрах в пятидесяти от них и взорвались почти одновременно. Грохот сотряс воздух, а двоих морских пехотинцев подбросило над землей.

– Ах Христос!

Прошла минута.

Взлетели еще три ракеты, осыпая искрами всю округу. Они казались не просто зелеными, но даже какими-то влажными на вид.

Боб подумал, что в этом свете тоже вполне можно было бы целиться, но, черт возьми, что бы это дало сейчас? Он валялся мордой в грязи, ощущая этой самой мордой вещество, из которого состоял Вьетнам, обоняя его запахи и зная, что никогда больше не увидит ни одного рассвета.

«Понк-понк-понк».

Мины вылетели из труб, шепотом напевая свою песенку о смерти и конце всяких надежд, и начали опускаться вниз.

«О Иисус, – взмолился про себя Боб, – о дорогой Иисус, позволь мне жить, пожалуйста, позволь мне жить».

Мины взорвались примерно в тридцати метрах; тройное сотрясение, громкое, как адский гром. В плече у него заныло даже прежде, чем он, подброшенный силой взрыва, снова рухнул на землю Вьетнама. Резкий дым китайской взрывчатки щипал глаза и ноздри.

Боб знал, как это происходит. Где-нибудь сидит корректировщик, который диктует поправки. Пятьдесят назад пятьдесят вправо... И рано или поздно, как правило рано эта гадость плюхнется тебе прямо на голову.

О, это было очень, очень близко.

– Я был плохим сыном, – всхлипнул Донни. – Мне так жаль, что я был плохим сыном. О, умоляю, прости меня за то, что я был плохим сыном. Я не смог заставить себя навестить папу в больнице: у него был такой страшный вид. О, папа, я так раскаиваюсь...

– Ты был хорошим сыном, – шепотом прокричал Боб. – Твой папа все понял, так что не переживай из-за этого.

«Понк-понк-понк».

Боб думал о своем собственном отце. Ему тоже хотелось сейчас, чтобы тогда он был лучшим сыном. Он помнил, как отец тем последним вечером, уже в сумерках, отъезжал на своем полицейском автомобиле. Кто тогда мог знать, что это было в последний раз? Его мать при этом не присутствовала. Отец высунул руку в окно, помахал Бобу, а потом свернул налево, в сторону Блу-Ай, а оттуда он должен был поехать по 71-му федеральному шоссе на рандеву с Джимми Паем и своей и Джимми смертью, в поле, которое походило на любое другое поле в мире.

Взрывы снова подбросили их в окопчике; чуть ли не все тело Боба онемело, а потом больно заныло. Эти три залпа обозначили вилку. Теперь все. Они добрались до них. Теперь им оставалось лишь опустить в стволы минометов еще несколько снарядов, и, по правилам статистики, последует прямое попадание и все закончится. Огонь на поражение.

– Я так раскаиваюсь, – всхлипывал Донни.

Боб обнял его; он чувствовал его молодой животный страх, знал, что впереди не будет никакой славы, а только конец всему и прощение; и кто мог знать о том, что они жили, или умерли, или сражались здесь, на этом холме?

– Мне так жаль... – Донни уже почти рыдал.

– Ну-ну, – проговорил Боб.

Кто-то зажег на горизонте оранжевую вспышку. Она была очень большой, она висела там непостижимо долго, и лишь спустя гораздо больше времени, чем потребовалось бы нормальным, разумным людям, они поняли, что видят свой последний в жизни рассвет, что это вовсе не вспышка, а солнце.

А вместе с солнцем появились «фантомы».

«Фантомы» шли с востока низко и точно по оси долины, их двигатели гремели, с оглушительным шумом заглатывая воздух и, казалось, разрывая его в клочья. Они скидывали длинные трубы, которые, крутясь в воздухе, падали в долину и там распускались цветами, более оранжевыми, чем солнце, и более горячими, чем любое солнце, так как эти цветы порождала мощь тысяч килограммов сгущенного бензина.

– Боже! – визгливо закричал Боб. – Воздух! Воздух!

Самолеты отвернули, заложив почти вертикальные параллельные виражи, и тут же пошли на второй заход, заполняя долину очистительным пламенем.

А потом настала очередь боевых вертолетов.

«Кобры» походили не на змей, а на жужжащих насекомых, тонких и ловких в воздухе: они приближались с сухим треском роторов, их мини-пушки звенели, словно электропилы, расчленяющие древесный ствол, поливая долину множеством снарядов.

– Радио, – сказал Боб.

Донни повернулся спиной и сбросил PRC-77 на руки Бобу, а тот стремительным движением включил рацию и принялся искать частоту, на которой поддерживалась связь земли с воздухом.

– Восьмерка, включи восьмерку! – крикнул Донни, и Боб сразу же нашел ее, повернул и немедленно наткнулся на разыскивавших его людей.

– ..."Браво-четыре", «Сьерра-браво-четыре», ответьте, пожалуйста, ответьте немедленно. «Сьерра-Браво-четыре», где вы? Это «Янки-девятка-папа», «Янки-девятка-папа». Я армейский авиакорректировщик в дальнем конце долины; мне немедленно нужна ваша позиция.

– «Янки-девятка-папа», это «Сьерра-браво-четыре». Черт возьми, парни, мы вас не видим!

– «Сьерра-браво-четыре», где вы? Прием.

– Я нахожусь на холме приблизительно в двух кликах[40] от «Аризоны» на восточной стороне долины. Э-э... Я не знаю его обозначения, у меня нет карты, я...

– Дым, «Сьерра-браво-четыре», пусти дым.

– «Янки-девятка-папа», есть, пускаю дым.

Боб сорвал с пояса дымовую гранату, выдернул чеку и метнул гранату недалеко от себя. Граната со злобным шипением завертелась на месте и извергла из себя клубы густого желтого тумана, которые слились в высокий клочковатый столб, четко вырисовавшийся на фоне рассвета.

– «Сьерра-браво-четыре», вижу простым глазом ваш желтый дым.

– «Янки-девятка-папа», все верно. Кстати, у меня в огороде полным-полно плохих парней. Мне немедленно, повторяю, немедленно нужна помощь. «Янки-девятка-папа», не могли бы вы прополоть огородик для меня? Прием.

– Понял вас, «Сьерра-браво», понял вас. Продержитесь еще немного, а я пошлю птичек прямо к вам. Сидите около своего дыма. Связь кончаю.

Уже через несколько секунд «кобры» свернули к невысокому холму, на котором укрылись Боб и Донни. Мини-пушки выли, ракеты взвизгивали, а потом боевые вертолеты все разом отлетели далеко в сторону, и прямо перед Бобом и Донни очень низко и быстро промелькнуло звено «фантомов»; ярким мечущимся пламенем расцвел напалм. Воздух наполнился запахом бензина.

Очень скоро все стихло.

– «Сьерра-браво-четыре», это «Янки-зулу-девятнадцать». Я иду за вами.

Это была птичка, «хью», выкрашенная в армейский защитный цвет; она молотила роторами с такой яростью, словно намеревалась изрубить на части самого дьявола, и она устремилась к ним, поднимая над землей водяную пыль и пригибая траву. Боб хлопнул Донни по загривку и подтолкнул к «птице»; они пробежали метров семь, отделявших их от открытого люка, а там их подхватило несколько рук, подтянувших их в кабину, прочь с Дурной Земли. Вертолет резко пошел вверх, навстречу восходящему солнцу.

– Эй, – крикнул Донни, перекрывая рев винтов, – а ведь дождь-то перестал.

Глава 17

Старшего полковника Хуу Ко начали критиковать еще во время его пребывания в госпитале. Критика была беспощадной. Она была непрерывной. Она была жестокой. Каждый день в десять часов его отвозили на кресле-каталке в зал, где заседал комитет. Его страшно обгоревшая левая рука, замотанная бинтами, висела на перевязи, он чувствовал себя сонным и отупевшим от болеутоляющих лекарств, а в голове звенели революционные афоризмы, которыми его беспрестанно потчевали медсестры и врачи.

Он сидел в неловкой позе, раскрасневшийся от нескончаемого жара, ожидая, когда действие обезболивающих средств начнет проходить, а перед ним сидели обвинители, лиц которых он не мог рассмотреть, так как лампы были направлены ему в лицо.

– Старший полковник, почему вы отказались продолжать движение, невзирая на потери?

– Старший полковник, кто надоумил вас прекратить движение и отправить отряды на розыски американского снайпера?

– Старший полковник, может быть, вы подвержены заразе самолюбия и самомнения? Или вы не доверяете Родине и ее движущей силе, Партии?

– Старший полковник, почему вы потратили впустую время на разворачивание минометов, когда одно подразделение могло бы заблокировать американцев в их укрытии и вы могли бы успеть атаковать лагерь «Аризона» до наступления рассвета?

– Старший полковник, правда ли, что политический комиссар Фук Бо перед своей геройской смертью рекомендовал вам выбрать иной, лучший образ действий, и если так, то почему вы пренебрегли его советом? Разве вы не знали, что он говорил от имени Партии?

Вопросы были бесконечными, как и его боль.

Самое главное, что все обвинения по сути своей были справедливыми: он вел себя непрофессионально, поддался западным демонам самолюбия, яд которых, судя по всему, глубоко проник в его душу и так и не успел выветриться за годы суровой аскетической жизни. Он поступал так, будто все случившееся было личным поединком между ним и американцем, который сумел до такой степени вывести его из равновесия. Он сорвал выполнение задания ради того, чтобы убить американца, и, если верить разведывательным донесениям, в этом тоже не смог добиться успеха.

Он был опозорен. Теперь у него не могло быть никакого достойного будущего. Он потерпел полную неудачу, потому что его сердце оказалось слабым, а характер – никудышным. Все, что о нем говорили, было совершенно верным, а критика, которой его подвергали, и близко не походила на наказание, какого он заслуживал. Никто не мог покарать его строже, чем он сам карал себя. Он заслужил адские муки, он заслужил забвение. Он был тараканом, который...

Но однажды произошло чрезвычайно странное событие. Прямо во время очередного заседания, когда непреклонная воля политических офицеров вдребезги сокрушала остатки его жалкой никчемной личности, двери без стука отворились и в помещение стремительно вошли два курьера из Политбюро. Они подали старшему дознавателю конверт, который тот поспешно вскрыл и пробежал глазами депешу.

В следующий момент его лицо расплылось в широкой улыбке, полной любви и сострадания. Он смотрел на Хуу Ко так, будто перед ним находился собственной персоной спаситель человечества, покойный, но вечно живой великий Дядя Хо.

– Ах, полковник, – взревел он голосом, исполненным такой липкой сладости, что это казалось почти неприличным, – ах, полковник, мне кажется, что вы чувствуете себя так неудобно в этом кресле! Уверен, что вы не отказались бы от чашки чаю! Тран, окажите любезность, сходите на кухню и принесите полковнику чашку чаю. И каких-нибудь хороших конфет. Цукаты из свеклы? Или американский шоколад? Ах да, «Херши», у нас же есть «Херши» с... если не возражаете, то я предложил бы с... с миндалем.

– С миндалем? – переспросил полковник, мысли которого пребывали очень, очень далеко от «Херши» с миндалем.

Тран, который лишь минуту назад на все корки честил полковника, браня его за глупость, с готовностью вскочил и, как лакей, помчался исполнять поручение. Буквально через несколько секунд он вернулся с подносом, на котором стояли чайник, тонкая фарфоровая чашка и блюдечко с плитками шоколада «Херши», густо напичканными миндалем, и подал все это новой знаменитости. Тут же весь комитет собрался вокруг своего нового большого друга и революционного героя полковника, а через несколько минут старый Тран собственноручно отвез сидевшего в инвалидном кресле полковника в автомобиль, с непритворной теплотой расспрашивая по пути, как поживают прекрасная жена полковника и шестеро его чудесных детей.

Комитет в полном составе стоял у дверей и приветливо махал руками полковнику, отъезжавшему в сверкающем «ситроене» в обществе двух порученцев из Политбюро, которые ничего не стали ему объяснять, а лишь предложили сигареты, термос чая и вообще делали все, чтобы ему было удобно и спокойно.

– Почему меня столь внезапно реабилитировали? – поинтересовался он. – Ведь я классовый предатель и трус. Я саботажник, обструкционист, ревизионист и тайный шпион Запада.

– Ах, полковник! – воскликнул старший из сопровождающих и принужденно захохотал. – Вы шутите! Как вы забавно сказали! Правда, он великий остряк? Я и забыл, полковник, что о вашем остроумии рассказывают легенды!

И Хуу Ко понял, что этот человек, ко всему прочему, напуган. Что же такого могло случиться?

А в следующее мгновение ему все стало ясно. В Демократической Республике Вьетнам имелась только одна сила, которая могла вот так внезапно все изменить, – русские.

* * *

В своем военном представительстве советские эксперты из ГРУ – Главного разведывательного управления – долго и настойчиво допрашивали его, не пытаясь, впрочем, определить его вину. Эти люди были одновременно отчужденными и внимательными, все одетые в черную боевую униформу спецназа без знаков различия, хотя по поведению все же можно было различить старших и младших по званию. Они ни разу не упомянули ни о политике, ни о революции. Хуу Ко четко осознал, что это не следствие с целью предать его суду, а разведывательная операция.

Они были очень скрупулезны на свой западный манер. Хуу Ко неторопливо рассказал обо всем, что было, сначала указывая все по карте, а потом, на второй день, на масштабной модели долины, ведущей в Кхамдук. Его поразило, как быстро была сделана эта модель и как точно были переданы на ней все детали, вплоть до раскраски. Все беседы велись по-русски.

– Вы были...

– Вот здесь, когда раздались первые выстрелы.

– Сколько их было?

– Он выстрелил три раза.

– Полуавтомат?

– Нет, винтовка с затвором. Он стрелял недостаточно быстро для полуавтомата, хотя и с таким оружием был очень, очень хорош. Пожалуй, я не только не видел, но даже и не слышал о человеке, который мог бы так быстро действовать оружием с ручным затвором.

Русские слушали его внимательно, но было ясно, что их интересовал не только снайпер. Нет, они изучали весь ход операции, гибель саперной команды, звуки выстрелов с правого фланга, использование ракет. Ракеты почему-то особенно привлекли их внимание.

– Ракеты. Вы можете описать их?

– Да, конечно, товарищ. Они, как мне показалось, были стандартными американскими боевыми осветительными ракетами, ярко-белые, более мощные, чем наши зеленые китайские. Они висели в воздухе приблизительно две минуты и становились ярче по мере снижения.

Они слушали, делали записи, составляли сложные диаграммы и хронологические таблицы, стараясь восстановить ход событий в мельчайших подробностях. Было совершенно ясно, что, прежде чем взяться за него, они уже расспросили других участников сражения в Кхамдуке.

Они не вынуждали его делать какие-либо заключения, напротив, вели себя как помощники, старающиеся вместе с ним добиться полной ясности.

– А теперь, полковник, – сказал руководитель группы, маленький желчный человек, почти непрерывно куривший «Мальборо», – исходя из того, что мы выяснили, хотелось бы узнать, каковы ваши предположения по поводу того, что случилось. Какое значение имели ракеты, особенно с учетом их местоположения относительно основных направлений стрельбы, которая велась против вас?

– Совершенно ясно, что там был еще один человек. Это снайперская команда американских морских пехотинцев, а они почти всегда действуют по двое.

– Да, – согласился руководитель группы. – Мы считаем точно так же. И что интересно, баллистический анализ в целом подтверждает ваш вывод. Часть людей была убита 173-грановыми пулями, которые используются американцами в качестве особо прицельных боеприпасов, следовательно, ими стрелял снайпер. Но мы также обнаружили тела со 150-грановыми пулями, а это стандартный боеприпас для М-14. Отсюда ясно, что одна из винтовок была магазинным «ремингтоном», а вторая – М-14. Конечно среди жертв было легко выделить убитых из автомата сорок пятого калибра. Мы полагаем, что это запасное оружие снайпера.

Полковник был поражен: они копались во всем этом с такой тщательностью, словно проводили вскрытие трупа, словно рассчитывали раскрыть самые заветные тайны. Это было настолько важно для них, как будто опасности подвергалось их самое ценное достояние и они полностью посвятили себя предотвращению угрозы.

– Вы хотели бы узнать, кто были эти люди?

Да, полковник хотел этого. Но ему следовало смирить самолюбие, поскольку познакомиться, пусть даже заочно, с людьми, погубившими его батальон, его репутацию и его будущее, значило бы еще больше персонализировать коллизию, превратить ее в частное событие, в некое осложнение, может быть, даже наваждение, имеющее отношение к его собственной жизни, как будто он являлся, жертвой этого события, а не его причиной.

– Нет, пожалуй. Меня не интересуют конкретные люди.

– Хорошо сказано. Но, увы, теперь вам придется это сделать. Это впрямую входит в ваше новое назначение.

Очень любопытно! Новое назначение под патронажем русских. Но что же это могло означать?

Вот при каких обстоятельствах ему довелось впервые познакомиться со своим главным противником, человеком по имени Суэггер, сержантом, который однажды выиграл крупные соревнования по стрельбе, принес много вреда Родине за время трех сроков службы во Вьетнаме и даже теперь бродил по лесам и полям, выслеживая новые жертвы.

Суэггер был изображен на фотографии из журнала для морских пехотинцев и оказался именно таким, какого ожидал увидеть полковник. Он помнил американцев по Парижу и по времени, проведенному им в Сайгоне с тамошними марионетками. Этот принадлежал к знакомому типу, правда, имел несколько утрированный облик. Тощий, крепкий, ловкий, энергичный, более храбрый, чем даже французы, столь же храбрый, как любой немец из Иностранного легиона. Хитрость, дополненная тем специфическим качеством мышления, которое позволяет ему инстинктивно угадывать слабые места и решительно атаковать их. Дисциплинированный до такой степени, какая почти никогда не бывает доступна американцам. Из него получился бы прекрасный, просто редкостный партийный функционер, настолько четким и целенаправленным было его мышление.

В общем-то, на снимке был запечатлен молодой человек с выступающими скулами и прищуренными глазами, его обветренное лицо освещалось усмешкой. В руках он держал какой-то несуразный приз, а рядом с награжденным стоял человек, казавшийся его постаревшей копией: те же самые глаза-щелки и коротко подстриженные волосы, разве что на груди старшего больше орденских ленточек. «Сержант Суэггер принимает поздравления командира после победы в соревнованиях, проводившихся в Кэмп-Перри» – гласил заголовок в переводе на вьетнамский. Полковник понял выражение лица с фотографии – это было ликование воина, и он увидел в этих сощуренных глазах множество смертей и безжалостность палача всех тех убитых.

– Для такого, – сказал он, – война не повод для убийств, а просто их оправдание.

– Возможно, – ответил руководитель русских разведчиков. – Возможно, что война позволила ему в полном объеме почувствовать свою незаурядность, даже величие. Но вам не кажется, что он обладает определенной дисциплиной? Он не развратник, он нисколько не похож на известных американских преступников. Он никого не насиловал, никого не убивал, кроме как в бою. За ним не замечено никаких сексуальных отклонений или странностей, связанных с психопатией.

– Нет, он не психопат, – сказал Хуу Ко. – Он герой, хотя граница между тем и другим достаточно тонкая, пожалуй, даже хрупкая. Ему необходимо дело, чтобы найти свое истинное "я", вот что я хочу сказать. Он из тех, кто не способен жить без обоснования жизни. Ему постоянно требуется нечто, чтобы он мог оправдаться перед собой. Отнимите у него это нечто, и у него не останется ничего.

– Очень хорошо. А теперь посмотрите это, здесь есть кое-что еще.

В большом конверте содержалось много сведений о Суэггере, собранных в основном по разным газетам. Однако среди них попадались и материалы из внутренних документов Корпуса морской пехоты, добытые, вероятно, каким-то чрезвычайно тайным агентом.

– Н-да!

– Изучите этого человека. Разберитесь во всем как следует. Поймите его. Он и есть ваше новое назначение.

– Да, конечно. Я понимаю. Но какова окончательная цель проекта?

– Что значит «какова»? Его смерть, конечно. Его, а также и второго. Они оба должны умереть.

Он засыпал с мыслями о Суэггере, он видел Суэггера во сне, он читал о Суэггере, он ел, не чувствуя вкуса и думая только о Суэггере. Суэггер захватил и подчинил себе всю западную часть его сознания: Хуу Ко напрягал все свои силы для того, чтобы воспринять такие принципы, как гордость, честь и доблесть, и понять, каким образом их наличие поддерживало существование коррумпированного буржуазного государства. Ибо подобное государство не могло существовать без чистого огня души таких центурионов, как Суэггер, стоящих на страже и готовых принять смерть на рубежах своей империи.

– Но почему я? – спросил он у русского. – Почему не кто-то из ваших собственных аналитиков?

– Да что могут знать наши аналитики? Вы воюете против этих людей с тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.

– А вы – с тысяча девятьсот семнадцатого.

– Но наша война бескровная, теоретическая. А ваша самая настоящая, пахнущая кровью, дерьмом и мочой. Это опыт, который трудно купить, который заслуживает величайшего уважения.

Один из следующих дней принес новую неожиданность – разведывательные фотографии, сделанные с какого-то высотного летательного аппарата. То, что было на этих фотографиях, судя по всему, являлось полевой базой морской пехоты и находилось в джунглях какого-то района его собственной страны.

– Первый корпус, – объяснил русский. – Примерно в сорока километров от Кхамдука. Одна из последних американских полевых баз, оставшихся в зоне. Они называют ее огневой базой Додж-сити. Гарнизон – морские пехотинцы. Именно отсюда этот американец, Суэггер, и его корректировщик совершают свои вылазки.

– Неужели?

– Точно. В общем, если мы будем брать его, это произойдет на его территории. У него всегда будет преимущество, если, конечно, мы не сможем изучить ландшафт так же хорошо, как и он сам.

– Несомненно, местные кадры...

– Э-э, погодите-погодите, здесь складывается чрезвычайно любопытная ситуация. Местные кадры в данном районе полностью бездействуют уже несколько месяцев. Этот Суэггер наводит на них ужас. Они называют его quan toi.

– Гвоздильщик?

– Совершенно верно, гвоздильщик. Как лудильщик или точильщик. Он расстреливает их, словно вбивает гвозди. Во всяком случае, на местном уровне активность почти полностью прекратилась. Именно поэтому огневая база Додж-сити все еще существует, тогда как очень много морских пехотинцев уже отправились домой. Гвоздильщик прибил своими гвоздями столько народу, что никому не хочется работать в его зоне. Можно, конечно, спросить: ну и что из того? Война скоро завершится, он будет отозван, и на этом все кончится. Но мы не можем допустить такого исхода, не так ли?

Но как Хуу Ко ни старался, он не мог заставить себя ненавидеть американца. Это казалось ему бессмысленным. Этот человек не относился к числу зачинщиков войны, он не разрабатывал ее стратегию, у него определенно не было никаких садистских наклонностей, никакой тяги к злодейству. Он был просто превосходным профессиональным солдатом из тех, на которых уже не одну тысячу лет держатся все армии. Он имел какой-то лишний ген, определяющий агрессивность, и еще один лишний ген для изумительной меткости, вот и все. Он был верующим, хотя, возможно, и нет. Полковник помнил, как в его другой жизни один француз по фамилии Камю сказал: «Когда люди действия теряют веру в свое дело, у них остается вера только в действие как таковое».

Впрочем, все это не имело значения. И точно так же не имели никакого значения вопросы о причине задержки, которые он задавал самому себе. Почему русские не предпринимали никаких действий, если это настолько важно? Почему они ждали и чего они ждали? Хуу Ко решил подчиниться ходу событий и взялся за изучение ландшафта в окрестностях базы Додж-сити.

Она была расположена на холме, на тысячу метров вокруг которого американцы уничтожили лес своим «эджент орандж». Лагерь был самым обычным (за долгие годы войны Хуу Ко приходилось видеть сотни таких), и его тактические проблемы тоже были типичными. Во многих отношениях этот лагерь походил на непокоренную армейскую базу «Аризона». Тактика борьбы против таких баз была примитивной, но обычно оказывалась вполне эффективной: незаметно подойти ночью, изготовиться к атаке в темноте, пустить вперед саперов, чтобы подорвать заграждение из колючей проволоки, и тут же атаковать всеми силами. А вот для уничтожения одной снайперской команды требовалась совсем иная тактика, и здесь все было не так просто. Команда, по всей вероятности, выходила в рейды по ночам, если, конечно, ее не забрасывали вертолетом. Загвоздка состояла в том, чтобы узнать, через какой участок периметра они выходят и каков их обычный маршрут прохода через открытую зону. Поэтому надеяться перехватить их можно было, лишь отлично зная ландшафт и понимая образ мышления Суэггера.

Изучая фотографии, Хуу Ко заметил три естественных пути выхода из лагеря, изобилующих овражками, проходами, ложбинками, по которым люди могли передвигаться, не рискуя быть обнаруженными. Да, в таких местах вполне можно устроить засаду, и не исключено, что она окажется эффективной: в дальних рейдах удаче принадлежит далеко не последняя роль. Но если по каким-то причинам американцам пришлось бы выйти из лагеря в течение дня, скажем с первыми проблесками рассвета, то у хорошего стрелка был шанс застрелить их с вершины холма, находившегося на расстоянии около полутора тысяч метров. О, это был бы дальний, отчаянно дальний выстрел, но умелый человек вполне мог бы выполнить его намного эффективнее, чем, скажем, засадная группа, которой могло повезти, а могло и не повезти.

Но где взять нужного человека? Хуу Ко точно знал, что среди северовьетнамцев такого, конечно же, нет. Честно говоря, такого человека, такого специалиста могло и вообще не существовать, по крайней мере среди действующих стрелков. Хуу Ко ничего не говорил о своих умозаключениях, а русские его не спрашивали. Но однажды ночью его бесцеремонно разбудили спецназовцы и сообщили, что он должен куда-то ехать.

Одетый в повседневную форму, он влез в сверкающий черный лимузин «ЗИЛ», где уже сидели четверо или пятеро русских. Они оживленно разговаривали между собой и громко смеялись. Хуу Ко они игнорировали.

Лимузин въехал в Ханой и помчался по затемненным улицам и широким, но теперь опустевшим бульварам, через церемониальные площади, где были выставлены сбитые американские «фантомы». Ветер колыхал многочисленные транспаранты: «ВПЕРЕД К ПОБЕДЕ, БРАТЬЯ», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ РОДИНА» и «ЗА НАШЕ РЕВОЛЮЦИОННОЕ БУДУЩЕЕ». Русские не обращали на окружающее никакого внимания, они смеялись, говорили о женщинах и о выпивке и курили американские сигареты; они во многом, походили на американцев: не почтительные законопослушные люди, но люди, настолько уверенные в своем предназначении, что это частенько раздражало.

Вскоре Хуу Ко понял, куда они направлялись: к аэродрому имени Народной революции, находившемуся севернее Ханоя. Машина, почти не снижая скорости, миновала ворота в проволочном заграждении и сторожевые посты – пассажир, сидевший на переднем сиденье, помахивал пропуском, открывавшим дорогу везде и всюду, – и направилась не к главному зданию, а к стоявшему на отшибе корпусу, усиленно охранявшемуся белыми людьми, одетыми в боевую форму спецназа и с автоматами в руках. Это были профессиональные головорезы, которые осуществляли все самые сложные операции, а кроме того, обучали северовьетнамцев некоторым искусствам, необходимым для осуществления темных тайных дел.

«ЗИЛ» остановился, его пассажиры высадились и вместе с Хуу Ко прошли внутрь. Там обнаружился чрезвычайно уютный уголок России, оснащенный телевизорами, баром, обставленный роскошной западной мебелью и все такое прочее. Повсюду валялись затрепанные и не очень номера «Плейбоя» и пустые пивные бутылки, а стены были обильно украшены изображениями обнаженных блондинок с колоссальными грудями, дерзко бросавшими вызов земному притяжению, и гладкими, без единого волоска, лобками.

Русские, подумал Хуу Ко.

Через некоторое время небольшая группа вышла на асфальтированную дорожку, заканчивавшуюся у края рулежной полосы, и стала дожидаться какого-то человека, которого называли Соларатов. Была ли это его настоящая фамилия или псевдоним, Хуу Ко не сказали. Не назвали также его звания или должности, даже имени. Просто Соларатов, как будто сама фамилия содержала исчерпывающую информацию. И на том спасибо.

Погода снова была холодной, хотя и без дождя. Русские тяжело переносили жаркий период, но он пока еще не наступил. В сером свете нарождающегося дня Хуу Ко стоял немного в стороне от непристойно ругавшихся и громко хохотавших русских разведчиков и спецназовцев, одинокий среди них человек, непричастный к их товариществу и безуспешно пытавшийся понять, для чего потребовалось его присутствие. Было совершенно ясно: они хотели, чтобы он был здесь; он видел вещи, не открывавшиеся, вероятно, ни одному северовьетнамцу ниже уровня работников Политбюро. Зачем это было нужно? Какой был во всем этом смысл?

Издали донесся звук тяжелого реактивного самолета; сначала чуть слышный, он становился все громче и сильнее. Самолет уверенно приближался с востока, со стороны солнца. Вскоре он промелькнул почти над головами. В утреннем свете было легко узнать туполевский «Ту-16», или, как его называли американцы, «барсук», – двухмоторный бомбардировщик с экипажем из трех человек, с каплевидным штурманским фонарем и сверкающим пластмассовыми фасетчатыми окнами носовым блистером. Он был окрашен в маскировочный цвет, и красные звезды отчетливо выделялись на зеленом фоне. Выпустив закрылки, самолет проплыл на запад, сделал пологий вираж, вышел на посадочную глиссаду и коснулся главной взлетно-посадочной полосы. Пробежав положенное расстояние, он остановился, а затем свернул на рулежную дорожку и тяжело покатил к небольшой группе людей.

Поравнявшись с ними, он застыл на месте, реактивные турбины в последний раз взвыли и стихли. Открылась овальная дверь люка, расположенного сзади и немного ниже фонаря пилотской кабины, сразу же за носовой стойкой шасси, оттуда выдвинулся легкий трап, по нему спустились два летчика, помахали встречавшим и, не подходя к ним, уселись в приехавший за ними небольшой автомобиль. Русская наземная команда техников немедленно принялась возиться с самолетом.

– Ну, он, конечно, заставить нас подождать, – заметил один из русских.

– Ублюдок. Ему никто не велит поторопиться. Он может заставить ждать себя даже секретаря ЦК, если такая гребаная мысль вдруг взбредет ему в голову!

Раздались сдержанные смешки, однако совсем немного погодя в люке показалась еще одна фигура. Человек неторопливо спустился по трапу и остановился на асфальте. Одет он был в черный высотный костюм летчика, хотя было видно, что он совсем не летчик. В руке он держал неуклюжий длинный плоский футляр, наподобие тех, в каких носят музыкальные инструменты.

Он повернулся к встречавшим, и почему-то все сразу замолчали.

Это был неприветливый невысокий человек лет под сорок, с щеткой седых волос и толстой короткой бычьей шеей. Его глаза напоминали голубые бусины, вставленные в сделанную из обветренной кожи маску – его холодное мрачное лицо. Кисти его рук казались огромными, и Хуу Ко заметил, что он чересчур мускулист для такого маленького человека и обладает широкой грудью и пружинистой силой, ощущавшейся в каждом движении.

Не было никаких приветствий, никакого обмена воинскими салютами. Если вновь прибывший и знал кого-то из встречавших, то он никак не дал этого понять. В нем не было видно проявления каких-либо эмоций, и, похоже, он не считал нужным соблюдать какие-либо церемонии.

Один из встречавших поспешил к нему, чтобы забрать поклажу.

Коротышка лишь молча взглянул на него, и сразу стало понятно, что свой багаж он не доверит никому, а желавший услужить бедняга, почувствовав всю серьезность этого безмолвного отпора, сконфуженно замер на месте.

– Соларатов, – нарушил молчание руководитель русских разведчиков, – как прошел полет?

– Тесно, – ответил Соларатов. – Мне следовало предупредить, что я летаю только первым классом.

Послышались нервозные смешки.

Соларатов прошел мимо полковника, не обратив на него ни малейшего внимания, в сопровождении подхалимов, готовых вылизывать ему ботинки языком. Глядя на него, Хуу Ко вспомнил другого человека, которого ему показывали в конце сороковых годов в Париже, еще одного человека, пребывавшего в ледяной отстраненности от людей, способного взглядом заставить любого умолкнуть и несмотря на это – а может быть, как раз поэтому – окруженного легионами подхалимов, на которых он не обращал ни малейшего внимания; человека, чья репутация была подобна айсбергу из голубого льда, который словно бы окружал его. Звали этого человека Сартр.

Глава 18

Вьетнам выскочил ему навстречу, будто из сновидения: зеленый, бескрайний, пересеченный горными хребтами, чувственный и переполненный насилием, уродливый и прекрасный одновременно. Дурная Земля. Но в чем-то и Хорошая Земля.

«Тут я воевал, – думал Донни. – Тут я сражался бок о бок с Бобом Ли Суэггером».

Это было вовсе не сновидение и никогда им не было. Это была самая реальная реальность, стоило лишь бросить взгляд через грязный пластмассовый иллюминатор самолета, снижавшегося после рейса с Окинавы и доставлявшего обратно в 'Нам солдат, побывавших в краткосрочном отпуске. Впереди виднелась Обезьянья гора, возвышавшаяся над Китайским берегом на причудливом полуострове, а дальше открывалась картина, чем-то схожая с деловым центром Дейтона: многоцелевая воинская база и просторное летное поле аэродрома Дананг, окруженное ровными, как квадраты шахматной доски, кварталами зданий, улицами и дополнительными взлетно-посадочными полосами. А позади всего этого пыльными бородавками возвышались холмы, обозначенные на картах числами 364, 268 и 327.

«С-130» миновал береговую линию, пронзил низкие облака, окунулся в тропический туман и приземлился в заброшенном городе, который не так давно был одним из наиболее густонаселенных городов мира, столицей страны 1-го корпуса морской пехоты, местом, откуда осуществлялось Управление войной морской пехоты, ее 3-м водно-десантным соединением.

Пальмы все так же раскачивались на ветру, все так же вокруг теснились горы в великолепном уборе тропической зелени, но город уже был почти пуст. Все его главные заведения стеснились в несколько временных строений – опустевшая или, по крайней мере, «вьетнамизированная» столица. Несколько управлений все еще были укомплектованы, в нескольких бараках все еще шла жизнь, но и техники, и штабные работники, и эксперты, которые руководили военными действиями во Вьетнаме, пребывали теперь в полной безопасности у себя дома, и здесь оставались лишь отдельные части, например парни из огневой базы Додж-сити и несколько других, по воле случая замыкающих процесс эвакуации 1-го корпуса.

Самолет долго бежал по полю и наконец докатился до своей стоянки. Газотурбинные моторы тонко заскулили, извещая о прекращении подачи топлива, четыре пропеллера замедлили вращение. Самолет затрясся, дернулся, как огромное животное, и замер. Спустя несколько секунд задняя дверь открылась, и пассажиры – Донни и еще около двадцати отпускников – почувствовали, как на них пыхнуло жаром, словно из печи, потянуло горящим навозом, и это означало, что они вернулись обратно.

Донни ступил на летное поле, озаренное солнечным светом, и-почти что физически почувствовал удар солнечных лучей по всему телу.

– Эта поганая дыра меня все равно достанет, – сказал чернокожий ветеран-моряк с дюжиной нашивок на рукаве и, судя по количеству ленточек, таким множеством ранений, что их хватило бы, чтобы обескровить целый взвод.

– А разве тебе так много осталось? – удивленно спросил кто-то.

– Да уж побольше, чем ланс-капралу, – ответил тот, подмигнув Донни, над которым беззлобно подтрунивал с того момента, как самолет поднялся с аэродрома базы военно-воздушных сил Кадена на Окинаве. – Если бы мне оставалось столько, сколько ему, я прямо на трапе подвернул бы себе лодыжку, да хоть бы и голову свернул, лишь бы угодить прямиком в госпиталь.

– Он герой, – сказал другой кадровый. – Он не прячется по госпиталям.

Пожилой чернокожий сержант взял Донни за рукав и отвел в сторону.

– Не вздумай больше испытывать судьбу в джунглях, ты понял? – грозно сказал он. – Два месяца и считанные дни, Фенн? Черт бы тебя побрал, не испорти все в последний момент. Оно того не стоит. Эта говенная дыра не стоит и плевка, если только ты не хитрожопый карьерист, готовый еще раз наудачу вытянуть билетик. Не давай Большому брату раздавить тебя.

– Вас понял.

– Тогда закрывай связь и тащи свою пехотную задницу куда-нибудь в хорошее укрытие.

– Мир, – сказал Донни и изобразил пацифистский знак. Сержант осмотрелся, не увидел никого подслушивавшего или наблюдавшего за их беседой и ответил тем же знаком.

– Мир, свобода и вся прочая фигня, братишка, – сказал он и подмигнул.

Донни взял свою сумку и отправился в комендатуру аэродрома, чтобы найти пристанище на ночь и выяснить, когда вылетает ближайшая вертушка в Додж-сити.

Ему было... хорошо. Неделя на Мауи с Джулией – о Христос, разве можно было пожелать чего-то лучшего? Да разве могло быть лучше? Когда он садился в вертолет после всех докладов и отчетов, Суэггер сунул ему конверт, в котором Донни с невероятным изумлением обнаружил тысячу долларов наличными и записку с суровым приказом не привозить назад ни одного. С какой стати Суэггер выкинул такую штуку? Впрочем, эта щедрость с его стороны казалась совершенно естественной – просто он имел обыкновение совершать такие вот странные поступки.

Это было... Ну как же, молодой человек, вернувшийся с войны, отдыхающий со своей прекрасной молодой женой в гавайском раю под жарким целительным солнцем, с карманами, набитыми деньгами, и с неограниченными возможностями, человек, которому осталось служить всего ничего:

после трех лет, девяти месяцев и нескольких дней он уже видел завершение своей службы. Видел! «Я справился! Я свободен!»

– Мне иногда кажется, что это чуть ли не жестокость, – сказала Джулия. – Вот сейчас у нас с тобой все это происходит, а ведь потом тебя могут убить.

– Нет. Такого не будет. СВА, то есть северовьетнамская армия, устраивает наступления два раза в год, весной и осенью. Она уже провела большое весеннее наступление, а теперь застряла около Анлока, пытаясь разбить южновьетнамские части, преграждающие путь к Сайгону. Мы находимся далеко оттуда. В нашем квадратике ничего не произойдет. Мы будем отдыхать после трудов. Уверяю тебя, самым трудным будет справиться со скукой.

– Мне кажется, что я этого не выдержу.

– Тебе совершенно не о чем волноваться.

– Ты говоришь как один из тех парней из кинофильмов про войну, которые всегда гибнут.

– Кино про войну больше не снимают, – ответил он. – Эти фильмы никто не смотрит.

А потом они снова занимались любовью, возможно, в двадцативосьмитысячный раз. Он находил все новые и новые позы, в которых мог любоваться ею, новые положения в ней, новые ощущения, новый экстаз.

– Лучше просто ничего не может быть, – сказал он в конце концов. – Боже мой, Гавайи. Мы вернемся сюда на пятидесятую годовщину нашей...

– Нет! – внезапно перебила его Джулия. Она была такая же потная, как и он, такая же раскрасневшаяся. – Не говори так. Это плохая примета.

– Любовь моя, я не верю в приметы. За моей спиной Боб Ли. Он сам по себе такая примета, что лучше не бывает.

Но это было тогда, и с тех пор прошло время, и сейчас Донни стоял перед барьером из нескольких столов в большой, освещенной люминесцентными лампами комнате с выкрашенными в зеленый свет стенами. В конце концов щеголеватый сержант заметил его, положил телефонную трубку и указал на стоявший напротив него стул.

Донни сел и протянул свои документы.

– Привет, я Фенн, «Два-пять-отель», только что прилетел из краткосрочного отпуска. Вот документы. Мне нужно где-нибудь перекантоваться ночь и с шестичасовым бортом подскочить в Додж-сити.

– Фенн? – переспросил сержант, разглядывая отпускное свидетельство. – Ладно, все вроде в порядке; сейчас проверю... Ты что, один из тех парней, которые нашумели в Кхамдуке?

Он вписал фамилию Донни в регистрационную книгу, поставил печать, ловко изобразил капитанскую подпись и вернул бумаги Донни.

– Да, это я. Мой сержант оказался в милости у начальства и выпросил для меня отпуск на десять дней.

– Тебя представили к «Морскому кресту».

– О господи!

– Хотя ты его не получишь. Больших орденов теперь не дают.

– Ну, вообще-то, мне все это до... – Он махнул рукой.

– Так что тебе скорее всего прицепят «Звезду».

– У меня уже есть «Звезда».

– Нет, серебряную.

– Ничего себе!

– Герой. Плохо только, что там, в мире, это ничего не значит. В старые времена ты стал бы кинозвездой.

– Единственное, что мне нужно, это возвратиться домой на своих ногах. А кино я вполне могу посмотреть из зала. Ближе к Голливуду меня совершенно не тянет.

– Ладно, Фенн, в таком случае у меня есть для тебя хорошая новость. Ты получил новое назначение. Твой перевод утвержден.

В первое мгновение Донни подумал, что произошло недоразумение.

– Какого!.. Я хочу сказать, что тут, вероятно, какая-то путаница. В смысле, с переводом. Я не просил никакого перевода. Я не понимаю, что...

– Вот он, приказ. Подписан три дня назад. Тебя перебросили в «Один-три-чарли» и включили в батальон S-3, то есть к нам, в Дананг. Это наш батальон управления, все, что осталось от морской пехоты. Я думаю, что ты будешь заниматься строевой подготовкой и накачивать мускулы здесь, в Дананге, еще пару месяцев, а потом придет твой ПСВОСР, ты сядешь на большую птицу и помчишься домой. И ползать по кустам тебе больше не придется. Поздравляю тебя, пехотинец. Можешь считать, что ты уже едешь домой, если, конечно, тебя не задавит грузовик по пути в сортир.

– Но поймите, я же не...

– Отправляйся в батальон, отметься у дежурного сержанта, он все устроит и покажет, где ты будешь жить. Тебе так повезло, что ты просто не поверишь. Нас переселили из старых казарм в освободившиеся казармы летунов, которые переехали поближе к аэродрому. Там стоят кондиционеры, Фенн. Понимаешь, кондиционеры!

Донни молча смотрел на него, как будто тот сказал какую-то совершенную бессмыслицу.

– Фенн, у нас здесь служба – не бей лежачего. Ты заслужил того, чтобы отдохнуть в тенечке. Говорю тебе, служба такая, что закачаешься. Будешь работать на ганни[41] Баннистера. Между прочим, отличный человек. Наслаждайся жизнью.

– Я не хочу никакого перевода, – заявил Донни.

Сержант внимательно посмотрел на него. Это был уравновешенный терпеливый человек с волосами цвета светлого песка, один из тех сухарей, профессиональных бюрократов из тыловых служб, благодаря которым вся машина работает без единого сбоя.

Наконец он чуть заметно улыбнулся.

– Фенн, – назидательно сказал он, – тебе следует понять, что Корпусу морской пехоты ни в коей мере не важно, хочешь ты, чтобы тебя перевели на другое место, или нет. В своей бесконечной военной мудрости Корпус решил, что ты будешь вести занятия по физической подготовке с толстозадыми тыловыми засранцами вроде меня до тех пор, пока тебя не отправят домой. Тебе не придется даже увидеть ни одного вьетнамца. Ты будешь спать в здании с кондиционированным воздухом, принимать душ два раза в день, носить выглаженную форму, отдавать честь каждому встречному офицеру, как бы глупо это ни казалось, делать вид, что ты занимаешься делом, нажираться до свинского состояния или обкуриваться травой и вообще вести отличную жизнь. Трехдневные уик-энды на Китайском берегу. Вот какой на тебя вышел приказ. Между прочим, он куда лучше тех, по которым некоторые бедняги отправляются в демилитаризованную зону или на высоту 553. Так или иначе, но таков приказ. Тебе все ясно, Фенн?

Донни глубоко вздохнул.

– А откуда он пришел?

– С самого верха. Подписан твоим командиром и твоим сержантом.

– Нет, я хочу знать, кто все это затеял. Ну, не темните, вы же должны знать.

Сержант снова посмотрел на него.

– Я должен это узнать. Я входил в «Сьерра-браво-четыре». Снайперская команда. Я не хочу терять эту работу. Это самая лучшая работа, какая здесь имеется.

– Сынок, ты должен считать самой лучшей любую работу, которую тебе дает Корпус морской пехоты.

– Но не могли бы вы все-таки это выяснить? Вы же знаете, как найти место, откуда ноги растут. Я имею в виду, что это действительно необычно: парня с неплохим опытом действий в джунглях внезапно выпихивают с полевой базы и переводят на какое-то надуманное непыльное занятие. Вы со мной согласны, сержант?

Сержант глубоко вздохнул и снял телефонную трубку. Он бросил несколько игривых фраз собеседнику на другом конце линии, немного подождал, пару раз сострил, потом кивнул, поблагодарил и повесил трубку.

– Твоего сержанта зовут Суэггер?

– Да.

– Так вот, Суэггер неделю назад прилетел сюда на вертолете, чтобы встретиться с командиром. Нет, не командиром батальона, а куда выше, с тем, у которого три звезды на воротнике. На следующий день вышел твой приказ. Он решил спровадить тебя оттуда. Суэггер не хочет, чтобы ты и дальше вместе с ним обдирал шкуру по тамошним кустам.

* * *

Донни прибыл в «Один-три-чарли», отметился у дневального рядового первого класса, получил койку и шкафчик в старых казармах военно-воздушных сил, которые скорее походили на общежитие колледжа. На это у него ушел примерно час. В окно не было видно ни единой пальмы, вообще ни клочка зелени – только асфальт и здания казенного вида. Точно так же выглядел и Хендерсон-холл в Арлингтоне, и Камерон-стэйшн, многоцелевая база в Бэйли-кросс-роуд. Нигде не было ни одного желтого человека: всю работу здесь делали американцы.

Затем Донни поплелся на склад и получил комплект снаряжения М-782 и обмундирование для джунглей. Потом он вознамерился сдать казенную сумку, которая была выдана ему для отпуска, но оказалось, что этот склад уже закрыт, так что пришлось отволочь свое барахло в шкафчик. Он отправился в ротную канцелярию, чтобы представиться командиру и ганнери-сержанту, но ни того, ни другого на месте не оказалось – все уже разошлись. Он прошел мимо штаба батальона S-3 – оперативная работа и обучение – в надежде встретить Баннистера там, и обнаружил, что штаб тоже пуст, а Банннистер давно отправился в клуб для старших сержантов. Тогда Донни вернулся в казарму. Там многие парни собирались в кино – сегодня показывали «Паттон», фильм двухлетней давности, а после сеанса – в ночной клуб «1-2-3», где солдаты пытались залить тоску дешевым «Будвайзером». Они выглядели и, конечно же, были хорошими молодыми парнями, им определенно было известно, кто такой Донни, и они жаждали познакомиться с ним поближе, но он, сам толком не понимая почему, держался с ними очень сухо.

Он чувствовал себя усталым, поэтому рано улегся в койку и завернулся в чистые новые простыни, ощущая под собой упругую сетку. Установка для кондиционирования воздуха чуть слышно гудела, загоняя в помещение галлоны сухого холодного воздуха. Донни задрожал и поплотнее укутался в простыни.

Этой ночью не было никаких тревог, никаких происшествий. Их не бывало здесь месяцами. В час ночи его разбудили пьяные салаги, вернувшиеся из клуба «1-2-3». Но когда он вспылил, они быстро затихли.

Донни лежал в темноте среди спящих и слушал рокот кондиционера.

«Я это сделал, – сказал он себе, – Я выбрался. Я жду свой ПСВОСР. Меня задвинули в тень, я счастливчик».

Он грезил об округе Пима, о Джулии, о размеренной, спокойной и рациональной жизни. Он грезил о любви и уважении. Он мечтал о сексе; он мечтал о детях и хорошей жизни, на которую все американцы имеют полное право, если достаточно усердно трудятся.

За полчаса до рассвета Донни бесшумно поднялся, умылся в темноте, облачился в полевую форму, собрал 782-й комплект и отправился на вертолетную площадку. Это оказалась долгая прогулка. Темные здания, над которыми раскинулась бездонная россыпь звезд, были горбатыми, высокими, разделялись прогалами и напоминали горную цепь. Время от времени откуда-то из глубин раскинувшейся вокруг темной земли долетал отдаленный неестественный звук орудийного выстрела. Кое-где на горизонте играли зарева ракет. Где-то что-то взрывалось.

Вертолеты прогревали моторы. Он сунулся в будку диспетчера, перекинулся несколькими словами с другим ланс-капралом и зарысил к серовато-зеленому «хью», который уже запустил винты. Донни заглянул в кабину, и командир экипажа вопросительно взглянул на него.

– Это «Виски-ромео-четырнадцать»?

– Он самый.

– Собираетесь в Додж-сити?

– Ты угадал. А ведь ты Фенн, верно? Ты летел с нами оттуда две недели назад. Отлично вы поработали в Кхамдуке, Фенн.

– Можете закинуть меня в город? А то уже пора домой.

– Залезай в тачку, сынок. Нам с тобой по пути.

Глава 19

– Вам придется ползти всю ночь, – сказал Хуу Ко, обращаясь к русскому, – В любом другом случае они утром увидят вас и убьют.

Если он ожидал какой-то ответной реакции, то зря. Русский ничего не ответил. Он вообще не казался человеческим существом. Или, по крайней мере, нисколько не нуждался во многих необходимых для людей вещах: в отдыхе, общении, разговоре да и вообще во всем человечестве. Он все время молчал. Он казался настолько флегматичным, что этому его свойству могло бы позавидовать даже растение. Но при всем при том он никогда не жаловался, не проявлял усталости, не выказывал намерений подчинить себе Хуу Ко и отборных коммандос из 45-го саперного батальона на всем протяжении их долгого путешествия по Дороге Длиной В Десять Тысяч Миль, по которой они добирались сюда с Севера. В его поведении ни разу не проявились такие чувства, как страх, скука, жажда, ощущение неудобства, юмор, гнев или сострадание. Он, казалось, мало что замечал и почти ничего не говорил, а если и заговаривал, то обходился в основном междометиями.

Он был закрыт от всех, непроницаем, возможно, внутренне опустошен. В армии Хуу Ко герои, убившие десять американцев, получали почетное звание «Брат десяток». Этот человек, насколько понимал Хуу Ко, должен был именоваться «Брат пять сотен» или как-то в этом роде. Он не имел никакой идеологии, им не двигал никакой энтузиазм; он просто существовал. Соларатов. Созвучно с английским «solitary» – «одиночество». Одинокий человек. Это очень хорошо определяло его сущность.

Русский внимательно изучал местность, разглядывая пространство в полторы тысячи метров выровненной земли, раскинувшееся между ним и вражеской базой морской пехоты, которую американцы называли Додж-сити. Туда невозможно было подобраться никаким другим способом, кроме как проползти все это длинное, очень длинное расстояние по-пластунски.

– Наверное, вы могли бы выстрелить с этого холма?

Русский ненадолго задумался.

– Да, я могу застрелить человека с этой позиции, – сказал он в конце концов. – Но откуда я буду знать, что это нужный человек? С такого расстояния я не могу разглядеть лицо. Я должен убить именно того, кого нужно, вот в чем все дело.

Против такого аргумента возразить было нечего.

– Но в таком случае... Вам придется ползти.

– Я умею ползать.

– А как вы выберетесь, если убьете его?

– На этот раз будет только рекогносцировка. Но когда я застрелю его, то буду ждать, пока не стемнеет, а потом вернусь тем же путем, которым добирался туда.

– Но они пустят в дело минометы, артиллерию, возможно, даже напалм. Это их обычный образ действий.

– Да, я могу погибнуть.

– Сгореть в напалме? Это неприятно. Мне пришлось услышать много криков, пока этот дьявольский студень сжигал мясо прямо на костях. Это длилось всего один момент, но у меня сложилось впечатление, что это был очень продолжительный момент.

Русский лишь пристально взглянул на него, как будто не узнавая, хотя они прожили бок о бок целую неделю, а до того детально изучали вместе фотографии и макет Додж-сити.

– Мой совет, товарищ брат, – сказал Хуу Ко. – Вам стоит воспользоваться этой ложбиной; она тянется примерно на триста метров. Вам придется передвигаться в темноте, со всей возможной маскировкой. У них есть приборы ночного видения, и они будут следить за подступами к базе. Но эти приборы, к счастью, не дают стопроцентной видимости. Это будет долгая охота, тяжелая охота. Я могу только надеяться на то, что она будет вам под силу и что ваше сердце окажется достаточно сильным и чистым, чтобы выдержать все это.

– У меня нет сердца, – ответил одинокий человек, – Я снайпер.

* * *

На первую рекогносцировку Соларатов не взял свой футляр, в котором, как всем теперь было ясно, хранилась его винтовка. Он не взял вообще никакого оружия, кроме спецназовского кинжала, черного, тонкого и зловещего.

Он ушел с наступлением сумерек, облаченный в пестрый камуфляж, и походил больше на ходячую болотную кочку, чем на человека. Саперы за глаза называли его не Одинокий и не просто Русский, но, с извечной солдатской непочтительностью ко всему на свете, Человек-лопух, потому что он выбирал для маскировки мясистые плотные листья, которые должны были нескоро увянуть. Он скользнул в заросли слоновой травы и уже спустя несколько секунд стал невидим.

Хуу Ко отметил про себя, что его техника была совершенно исключительной – мастерство в чистом виде. Он двигался чрезвычайно медленно и плавно, передвигал каждую часть тела по отдельности, причем таким образом, что само передвижение было практически, незаметно. Да разве могло обычному человеку хватить терпения для того, чтобы совершить такое путешествие?

– Он сумасшедший, – шепнул один из саперов другому.

– Русские все безумцы, – ответил тот, – Это видно по их глазам.

– Но этот по-настоящему сумасшедший, – настаивал первый. – У него мозги набекрень!

Саперы тихо сидели в подземелье; это была сложная система туннелей, выстроенных в год Змеи, 1965 год по счету европейцев. Они готовили пищу, с наслаждением купались под устроенными на скорую руку душами и воспринимали происходившее с ними как своеобразное увольнение. Это было прекрасное время для людей, которым приходилось участвовать в тяжелых боях и которые имели по несколько ранений каждый. По крайней мере шестеро из них имели звание «Брат десяток». Это были тренированные опытные профессионалы.

Хуу Ко в это время изучал фотографии или сидел в траве на вершине холма и рассматривал в подзорную трубу лежавший в полутора тысячах метров от него уродливый форт, такой чужеродный на земле его любимой страны, насильно всаженный сюда пришедшими из-за моря людьми с совершенно иным образом мышления, строем чувств и полным отсутствием ощущения истории.

Он ждал, разглядывая травяное море. Рука сильно болела, он с трудом мог шевелить пальцами. Когда созерцание надоело ему, он вынул из кармана кителя книгу на английском языке. Это был «Властелин колец» Дж. Р. Р. Толкиена, очень занимательная книга. Она позволяла ему на время позабыть о реальном мире, но когда ему все же приходилось отвлекаться от приключений Фродо, он вновь возвращался к огневой базе Додж-сити и самому главному вопросу: когда же вернется снайпер?

* * *

Огненные муравьи были только первой из многих напастей. Привлеченные запахом пота, они протискивались в складки кожи на его шее, яростно кусали и пировали его кровью. Он являл собой неожиданный банкет для мира насекомых. После муравьев появились и другие. Москиты, крупные, как американские вертолеты, зудели ему в уши, липли к лицу, неслышно кусали и улетали с раздутыми брюшками. Что еще? Пауки, клещи, травяные блохи, стрекозы, целое многоногое войско, примчавшееся на запах испарений, которые испускает душным тропическим утром потеющий человек. Но не мухи. Мухи – для мертвых, к тому же, возможно, мухи питали к нему своеобразное уважение. Он не был мертвым и, кроме всего прочего, за время своей жизни предоставил им немало пищи. И поэтому они не трогали его.

Не то чтобы Соларатов ничего этого не чувствовал. Нет он чувствовал все это очень хорошо. Он чувствовал каждый укус и каждый укол; все его волдыри и опухоли зудели и чесались точно так же, как и у любого другого человека. Но он, в отличие от всех остальных, умел не допускать сигналы приходящие от органов чувств, до головного мозга. Этому можно научиться, а на высшем уровне мастерства, в среде людей, не просто выделяющихся своей смелостью, силой воли или навыками, но и на самом деле лучших в мире, сверхъестественные умения являются самой обычной вещью.

Сейчас он лежал в слоновой траве примерно в сотне метров от выложенного из мешков с песком оборонительного периметра базы Додж-сити, как раз перед двойным ограждением из размотанной в спираль колючей проволоки. Он четко видел выставленные со всех сторон клейморовские мины и наполовину засыпанные землей взрыватели мин большей мощности. Он также хорошо слышал американский рок-н-ролл, ревущий из транзисторных радиоприемников, которые, кажется, таскали с собой все молодые солдаты, и слушание этой музыки было его единственным развлечением.

«Не могу я, не могу я, не могу найти удовлетворенья»,[42] – громко и надрывно вопил кто-то, и Соларатов понимал, что ему тоже не приходится рассчитывать на какое бы то ни было удовлетворение.

Морские пехотинцы выглядели невыносимо неряшливыми. Во время своих операций ему доводилось видеть в непосредственной близости и израильтян, и представителей специальньк авиационно-десантных сил британской армии, и даже легендарных американских «зеленых беретов»; все они выглядели, как и подобало нормальным войскам. А эти мальчишки считали, что для них война уже закончилась; они были хуже, чем кубинцы или ангольцы. Они слонялись по лагерю, загорали, играли в свой футбол, больше похожий на драку, чем на спортивное соревнование, или бейсбол, или баскетбол, украдкой курили коноплю, дрались между собой и даже напивались. Часовые по ночам спали. Офицеры не утруждали себя бритьем. Никто не ходил в чем-то хоть сколько-нибудь похожем на обмундирование, а большинство целыми днями шлялось в шортах, нижних рубашках (или вовсе без рубашек) и купальных тапочках.

Даже выходя в боевое патрулирование, они вели себя глупо и шумно. Головной дозорный не смотрел себе под ноги, фланговое охранение жалось вплотную к колонне, ленты у пулеметчика путались, а его помощник со вторым боекомплектом плелся на таком расстоянии от своего командира, что наверняка не смог бы оказать ему хоть какую-то помощь в бою. Было ясно, что они уже несколько месяцев не участвовали ни в каких боевых действиях (если вообще когда-либо участвовали) и что не ожидают боев и в будущем, поскольку рассчитывают со дня на день получить приказ об эвакуации из страны.

Однажды патруль чуть не наткнулся прямо на Соларатова. Пять человек брели через слоновую траву, направляясь на ночной пикет. Они прошли так близко от него, что, будь кто-нибудь из них хоть чуть-чуть настороже, они, несомненно, без труда убили бы его. Он видел их тропические ботинки, казавшиеся большими, как горы, в считанных сантиметрах от своего лица. Но двое слушали радио, один, судя по всему, до одури обкурился наркотиков, один, самый молодой, видимо попавший сюда сразу по окончании школы, казался насмерть перепуганным, да и сам командир патруля, которому навязали этих глупых юнцов, похоже, изрядно трусил. Соларатов точно знал, что будет дальше: патруль отойдет на тысячу метров, а там сержант прикажет им расположиться в высокой траве, где они просидят всю ночь, покуривая, болтая между собой и притворяясь что они находятся вовсе не на войне. Утром сержант отведет их обратно, напишет рапорт о том, что «никакого контакта не было», и другой сержант подошьет его в папку. Эту войну вели люди, которые предпочли бы оказаться где угодно только не на войне.

С наступлением темноты Соларатов справлял нужду, закапывая руками свои испражнения, пил из фляги и медленно, чрезвычайно медленно менял позицию. Его совершенно не интересовало, что происходило на базе, но он должен был досконально выяснить, какими маршрутами пользуются опытные солдаты, отправляясь на охоту за людьми. Вместе или порознь ходит снайпер со своим корректировщиком? Через какую часть вала из мешков с песком они перелезают и откуда она доступна для винтовочного выстрела?

Соблюдая величайшую осторожность, он делал пометки на схеме, обозначая восемь или девять мест, где, как ему казалось, имелись проходы через колючую проволоку и минные поля, которыми с успехом мог бы воспользоваться опытный человек; разумеется, основная масса морских пехотинцев и понятия не имела об этих участках. Он читал землю как книгу, выискивая лощины, соединявшие лагерь со стоявшими поодаль деревьями, или же, напротив, какие-нибудь возвышенности, скрываясь за которыми два человека могли быстро выбраться на простор и взяться за свою работу. Эти двое были здесь единственными, кто все еще продолжал воевать; только благодаря им это место все еще существовало. Интересно, знали ли об этом другие солдаты, подумал Соларатов. Скорее всего, нет.

Дважды он видел Суэггера и чувствовал горячий стремительный прилив того волнения, которое ощущает охотник, когда видит, что его добыча вступает в пределы дальности выстрела. Но он каждый раз сдерживал себя, убеждал не торопиться, не поддаваться возбуждению, потому что именно оно всегда оказывается причиной ошибок.

С этого наблюдательного пункта Суэггер казался высоким худощавым крепким человеком, который даже в камуфляжном костюме выглядел одетым аккуратно, как для строевого смотра. Соларатов угадывал в нем презрение к мальчикам, составлявшим большую часть населения Додж-сити, но также и его отстраненность от всех, поглощенность собственными обязанностями, заставлявшими его постоянно оставаться на отшибе. Да, он был одинок, и ему предстояло оставаться одиноким – такова жизнь снайпера; Соларатов очень хорошо это знал. Он также заметил, что, когда Суэггер проходил по территории лагеря, даже самые разболтанные и крикливые из морских пехотинцев сразу стихали и поспешно делали вид, что заняты делом. Он упражнялся молча и передвигался без малейших затрат силы и энергии. Но все это время он не выходил на задания и проводил большую часть времени в помещениях, в частности в одном из бункеров, где, вероятно, размещался какой-то отдел штаба или узел связи.

В последний день Соларатов увидел снайпера снова, с еще более близкого пункта. Соларатов крался вперед, пока не оказался всего лишь в пятидесяти метрах от группы построек, где Суэггер, как ему казалось, бывал чаще всего. Он наделся как следует рассмотреть лицо человека, которого ему надлежало убить. Теперь он действовал довольно-таки нахально, убежденный в том, что морские пехотинцы слишком поглощены собой и своими собственными делами и не заметят его присутствия, даже если он встанет и объявит о своем прибытии через рупор.

Это произошло сразу же после прибытия ежедневного вертолета. «Хью» ловко шлепнулся посреди вертолетной площадки, и из машины, не дожидаясь, пока остановятся роторы, вздымавшие густые клубы пыли, выскочил молодой человек и сразу же побежал к домикам. Спустя немного времени Соларатов снова увидел его, на сей раз в обществе Суэггера. Впечатление было такое, что они вот-вот подерутся. Стоя поодаль от всех остальных, они размахивали руками и кричали друг на друга. Будь у него с собой оружие, он наверняка сумел бы уложить их обоих, но отсюда не было никакого пути отступления для него самого: если бы он выстрелил, то даже эти ребячливые солдатики сумели бы обрушить на него мощный огонь и прикончить наверняка. А это было совершенно ни к чему; это задание он не обязан был выполнять любой ценой, даже ценой собствен ной жизни. Он вовсе не намеревался жертвовать собой ради успеха, разве что у него не оказалось бы никакого иного выхода. Но в таком случае и объект должен был представлять собой нечто связанное с его продуманными и прочувствованными устремлениями, а не являться случайным заказом соседнего отдела, насчет которого он даже все еще не решил, с чего начать.

Так что он только слушал и наблюдал. Эти двое выясняли между собой отношения. Сцена походила на столкновение между гордым отцом и его непочтительным сыном или, напротив, возгордившимся сынком и разгневанным папашей. В голосах ссорившихся он угадывал гнев, обиду и даже обвинения в предательстве.

– Какого дьявола, что тебе еще не так?! – кричал старший по-английски; русский изучал этот язык много лет.

– Ты не можешь так поступить со мной! У тебя нет на это морального права! – орал в ответ младший.

Этот обмен репликами повторялся снова и снова, как в одном из длинных диалогов Достоевского. И кстати, эта сцена давала понять, насколько велико уважение, которым оба собеседника пользуются со стороны своих сослуживцев: никто не стоял, слушая их перебранку, ни один офицер не попытался вмешаться, и даже молодые морские пехотинцы, обычно старательно загоравшие в это время, убрались из пределов видимости.

В конце концов эти двое все же пришли к какому-то соглашению. Они возвратились в штабной бункер, а через некоторое время молодой человек вышел оттуда один и перешел в другое помещение, где, по всей видимости, ему предстояло проживать. Он появился примерно через час, уже полностью облаченный в боевое обмундирование, с винтовкой, в бронежилете, и вернулся в штабной бункер.

«Наконец-то корректировщик вернулся», – понял Соларатов.

Никаких других открытий в этот день не последовало, и с наступлением сумерек Соларатов допил остатки воды из последней фляги, повернулся спиной к американскому лагерю и начал свое долгое путешествие ползком к комплексу туннелей, пронизывавших землю под деревьями, возвышавшимися в тысяче метров от того места, где он находился.

* * *

– Старший полковник, Человек-лопух вернулся!

Громкий шепот сержанта пробудил Хуу Ко от сна. Впрочем, это произошло очень кстати. Как и в большинстве ночей, он вновь переживал тот момент, когда американские «фантомы» со скрежещущим воем пронеслись над долиной и из-под их крыльев, лениво кувыркаясь, посыпались бочки с напалмом. Они падали наземь приблизительно в пятидесяти метрах от его передовой линии в долине, величественно подскакивали и оставляли за собой завесу все яростнее разгоравшегося пламени.

Он стремительно поднялся и обнаружил русского, который с величайшей жадностью и без каких-либо претензий на благовоспитанность утолял голод в отведенном под столовую зале туннеля. Русский пожирал все, что видел, в том числе лапшу, суп из рыбьих голов, куски сырой тыквы, говядину, свинину, требуху. Он ел руками, которые теперь были густо покрыты жиром; он был целиком и полностью поглощен процессом еды и отрывался от него лишь на мгновения, для того чтобы удовлетворенно рыгнуть или обтереть сальные губы тыльной стороной ладони. При этом он стакан за стаканом пил чай и воду. Наконец, покончив с едой и питьем, он потребовал водки, которая была немедленно подана – маленькая русская бутылочка. Он опорожнил ее одним глотком.

После этого он отвернулся от стола и посмотрел на старшего полковника.

– Теперь я буду мыться, а потом спать. Возможно, просплю сорок восемь часов. А на третий день выйду.

– У вас есть план?

– Я знаю, когда и где он пойдет и как будет двигаться. Это все записано на земле. Если вы умеете читать землю, то сумеете прочесть и мысли другого человека. Я убью их обоих через три дня, считая с этого момента.

Впервые с тех пор, как он вышел из самолета, Соларатов улыбнулся.

Глава 20

«Хью» вертикально пошел вниз, скрылся в густом облаке пыли и коснулся поля. Не останавливая роторы, командир экипажа быстро выкинул на землю доставленные припасы: пару ящиков с пулеметными лентами, набитыми натовскими 7,62-миллиметровыми патронами, еще пару ящиков с натовскими 5,56-миллиметровыми патронами для М-16, большой картонный ящик с медикаментами, брезентовый мешок с бумагами для разведчиков, такой же мешок с бумагами для командования – ничего серьезного, рутинные военные перевозки – и Донни. Покончив с разгрузкой, вертолет прибавил оборотов и взмыл вверх, оставив на земле задыхавшегося от пыли Донни.

– Господи помилуй, ты вернулся!

Это был ланс-капрал из другого взвода, с которым Донни был шапочно знаком.

– Да, они попытались сбагрить меня. Но я так полюбил это место, что не мог не возвратиться.

– Боже, Фенн, ну ты даешь! Никому еще не удавалось выбраться отсюда раньше срока. Дружище, тебя отсылают в мир, а ты возвращаешься в эту дерьмовую дыру, хотя тебе и служить-то осталось всего ничего. Парень, тебя определенно трахнули по башке!

– Ну, пожалуй, что так.

– Герой, – насмешливо бросил ланс-капрал, перекинул мешки с почтой через плечо и отправился разносить почту, оставив боеприпасы валяться посреди вертолетной площадки, пока кому-нибудь не придет в голову оттащить их на место.

Донни поморгал и решил выждать долю секунды, чтобы подумать, как ему поступить. Он знал, что ему следовало держаться подальше от командирского бункера и от самого старика: официально он не имел никакого права находиться здесь, и ему совершенно не хотелось лишний раз окунаться в дерьмо, пока он не встретится со Суэггером. Поэтому он сразу же направился в расположение взвода разведчиков-снайперов, где Боб был королем. Но когда он добрался туда, двое других сержантов сказали ему, что Боба теперь следует искать в бункере разведчиков и поэтому будет лучше, если он поживее уберется отсюда. Один из сержантов не преминул напомнить, что Донни, как ни посмотри, смылся сюда в самоволку со своего нового места службы, находящегося в центре Дананга, и здесь ему совершенно нечего делать.

Донни пробрался через центральную часть базы, где теснилось множество сооруженных из мешков с песком бункеров (возле входа в каждый торчала табличка с коряво намалеванной надписью), и в конце концов нашел бункер S-2 – находившееся совсем рядом с командирским блиндажом приземистое сооружение, над которым развевался американский флаг. Он нагнул голову и нырнул в тень, сразу же почувствовав, что температура здесь, в густом полумраке, на несколько градусов ниже, чем на улице. Прежде всего он ощутил кислый запах гнилой мешковины, исходящий от стен бункера, а в следующее мгновение увидел карты и фотографии, развешанные на большой доске, и двоих людей, сгорбившихся над столом. Один из них был, несомненно, Суэггер, а второй – первый лейтенант по имени Брофи, командир разведроты и главный заказчик снайперов.

Суэггер поднял голову, потом быстро взглянул на стол и зачем-то оглянулся.

– Какого черта ты здесь забыл? – яростно спросил он.

– Я вернулся, готов приступить к исполнению обязанностей. Да, очень благодарен. Замечательно провел время. Но у меня еще не закончился срок, и я прибыл, чтобы провести здесь оставшееся время.

– Лейтенант, вот этот мальчишка самовольно явился из Дананга. Будет лучше всего, если он как можно скорее вернется туда, если только ему не хочется провести все оставшееся время на гауптвахте. Включите его в рапорт, иначе это сделаю я. Я хочу, чтобы он убрался отсюда.

Суэггер почти никогда не разговаривал с офицерами таким тоном; как и многие другие сержанты, он предпочитал оставлять у них иллюзию о том, что они и на самом деле имеют какое-то отношение к управлению ходом войны. Но сейчас он не думал о соблюдении приличий, и офицер, который был вполне приличным парнем, но понимал, с кем имеет дело, и не собирался меряться силами с живой легендой, предпочел осторожно отступить, не проявляя ненужной доблести.

– Я думаю, будет лучше, если вы сами разберетесь с ним, сержант, – сказал он и поспешно ретировался.

– Фенн, я хочу, чтобы ты убрался отсюда, – прорычал Суэггер.

– Черта с два!

– У тебя осталось слишком мало времени. Ты будешь думать только о том, как получше вдуть своей красотке, а не о том, как лучше позволить Первому корпусу вдуть тебе, и в результате и сам утонешь в дерьме, и меня утопишь. Я видел такое уже добрую сотню раз.

– Ведь ты же сам представил меня к Военно-морскому Кресту! А теперь гонишь меня?

– Я посоветовался с моим самым близким приятелем, неким Бобом Ли Суэггером, и он мне сказал, что ты в боевой обстановке хуже любой отравы. Я хочу, чтобы ты где-нибудь вел занятия по физподготовке, а потом отправился домой, убрался наконец из Вьетнама. Я уволил тебя отсюда. Ты морской пехотинец и должен выполнять приказы, а это твой приказ!

– Но почему?

– Потому что я так сказал, вот почему. Я командир группы снайперов и сержант взвода разведчиков-снайперов. Это не твой запрос, а мой. Я не нуждаюсь в твоем разрешении.

– Почему?

– Фенн, ты чертовски сильно испытываешь мое терпение.

– Я не уйду, пока ты не скажешь мне причину всего этого. Черт бы тебя побрал, неужели я не заслужил того, чтобы знать, в чем дело?

Глаза Суэггера сощурились и стали точь-в-точь как прорези для монет в автомате по продаже кока-колы.

– Что с тобой происходит? – спросил он после долгой паузы. – У меня до твоего появления было три корректировщика, все трое отличные парнишки. Но такого, как ты, еще не было. Ты знать не хотел никаких пределов. Ты готов был сделать любую дрянь, какая только ни взбрела бы мне в голову. Мне это не нравится. У тебя, похоже, вовсе нет мозгов. Если бы мне нужно было думать об этом, то я сказал бы, что ты пытаешься сделать так, чтобы тебя убили. Или пытаешься что-то доказать, а такое доказательство может привести только к тому же самому результату. Ну а теперь давай-ка начистоту, черт бы тебя побрал! Что творится в твоей дурной башке? Какого черта тебя принесло сюда?

Донни отвел взгляд.

Некоторое время он мялся, не зная, с чего начать, а потом решил вывалить все как есть.

– Ладно, я скажу тебе. Только ты никому больше не передавай. Это строго между нами.

Суэггер пристально посмотрел на него.

– Я был знаком с парнем по имени Триг. Я как-то говорил тебе о нем. Ладно, он был пацифист из самых прославленных, но был по-настоящему отличным парнем. Тоже героем. Он был готов отдать жизнь, чтобы остановить войну, и в конце концов отдал. Да, я тоже ненавижу войну. Не только из-за всех тех причин, о которых все знают, но еще и потому, что она убивает таких людей, каких мы не можем позволить себе терять. Таких, как Триг. Она убьет и тебя, сержант Суэггер. И поэтому я собираюсь остановить ее. Если понадобится, я прикую себя цепью к воротам Белого дома, если понадобится, швырну свои медали на ступени Сената, если понадобится, взорву себя в каком-нибудь доме. Это настолько кошмарное зло – то, что мы делаем этим людям, да и самим себе тоже. Но я не могу допустить, чтобы хоть кто-нибудь сказал, что я увильнул, что я спрятался, что я не до конца исполнил свой долг. Никто не должен иметь никаких сомнений относительно меня. И поэтому я буду сражаться на войне до самого последнего дня, до того дня, когда мне прикажут грузиться в самолет и лететь домой, а там я буду до последнего дня своей жизни сражаться против войны!

Последние слова он выкрикивал во весь голос, обливаясь крупными каплями пота, как безумный. Он весь кипел, большой, как сама жизнь, больше, чем Боб, и сильнее. Донни впервые повысил голос на своего командира, и в это нельзя было поверить до тех пор, пока это не произошло. Наконец он отступил на шаг и расслабился.

– О господи! – воскликнул Суэггер. – Неужели ты думаешь, что меня хоть сколько-нибудь колышет то, что ты думаешь насчет войны? Да я не плюну лишний раз ради всей этой политики! Я морской пехотинец. И больше мне ни до чего нет дела.

Он сел.

– Ладно, так и быть, я скажу тебе, что здесь происходит. Ты действительно заслужил это. Я тебе признаюсь, почему мне хочется, чтобы ты оказался подальше отсюда. Там кое-кто есть.

– Ха! Там? Где это – там?

– Там, в кустах, поселилась одна новая птичка. Именно поэтому я и торчу здесь с Брофи. Кое-что сбросили из штаба. В лесу сидит парень, и он охотится на меня. Мы думаем, что он русский. У израильтян есть очень хорошие источники в Москве, и им удалось сфотографировать одного парня, который забирался в «Ту-16», совершавший обычный разведывательный рейс до Ханоя. Они узнали его, потому что он обучал арабских снайперов в долине Бекаа. Израильтяне пару раз пытались разделаться с ним там, но он оказался чертовски ловок. Наши люди думают, что он работал еще и в Африке, да, по большей части в Африке. Возможно, он побывал еще и на Кубе. Везде, где русским нужно было разгрести дерьмо, этим занимался он. Его имя вроде бы сходно по звучанию с нашим словом «solitary» – одиночество. Тогда это может быть Т. Соларатов, знаменитый стрелок, выигравший золотую медаль в стрельбе из винтовки лежа на Олимпийских играх шестидесятого года. А неделю или две назад Агентство национальной безопасности получило радиоперехват. Один из региональных командующих СВА разговаривал с другим насчет Ahn So Muoi, как они его называли. У них есть такое понятие «Брат десяток» – это и почетное звание, и прозвище для человека, который убил десять американцев. На их языке это, между прочим, звучит очень сходно со словом, которое обозначает снайпера. Так или иначе, но в этом перехваченном разговоре офицеры болтали о том, что «Белый брат десяток» отправляется в наш район. Другими словами, белый снайпер. Они вызвали специального парня, этого русского, и он прибыл сюда за мной и любым, кто окажется рядом со мною.

– Иисусе, – пробормотал Донни, – вот ведь до какой степени ты их достал!

– Ну и приклад им в задницу, если они шуток не понимают, – ответил Боб. – А у меня есть одна новая шутка. Я намерен разделаться с этим парнем. Я собираюсь всадить ему гвоздь между глаз и послать записочку: ведите себя прилично с Корпусом морской пехоты Соединенных Штатов.

– Это же ловушка! – внезапно воскликнул Донни. – Ловушка!

– Совершенно верно. Я собираюсь поиграть с ним в кошки-мышки, только он думает, что он кошка, а на самом деле он мышь. Пусть эту птицу раздует от самодовольства, как индюка на заборе. Это будет большое фальшивое шоу для того, чтобы убедить его, что он сможет достать меня таким-то и таким-то образом, но я-то на самом деле не буду там, где он станет меня ждать, я в это время тихонечко подберусь к нему сзади и натяну его по самые уши. А если мне не удастся продырявить его, то я вызову боевые вертолеты и они устроят там такой костер, что не останется ничего, кроме золы. Так вот, эта работа довольно опасна и, как мне кажется, имеет мало общего с обычными действиями пехотинца во Вьетнаме. Вот почему я хочу, чтобы твоя юная задница сидела на другом стуле, где-нибудь подальше отсюда. Тебе вовсе незачем встревать в такие личные разборки. Это касается только меня и этого Одинокого человека. Вот и все.

– Нет. Я хочу участвовать.

– Не получится. Ты здесь совсем ни при чем. Это не твое шоу. Все это дело касается только меня.

– Нет, это касается Кхамдука. Я был в Кхамдуке. Он приехал, чтобы отомстить нам за Кхамдук. Тогда никуда не деться, он захочет добыть и меня. Я выйду против него. Я его не боюсь.

– Значит, ты самый настоящий идиот. Я его боюсь до такой степени, что в кишках знобит.

– Да нет же, у нас есть преимущество.

– Ну а если он пристрелит меня в кустах и ты останешься один? Ты один против него в этих гнусных, поганых кустах? Суть в том, что у тебя есть жена, что перед тобой большое будущее, ты отвоевал большую войну, выполнил свой долг, заслужил несколько медалей, и все это – не кот начихал. А ему до этого нет никакого дела. Он хочет только одного: прикончить тебя.

– Нет, я буду там. Забудь обо мне. Ты не обойдешься без напарника. Кого ты можешь взять? Брофи? Брофи не настолько хорош, и никто не настолько хорош. Я лучший из всех, с кем ты работал, и я пойду с тобой, и мы будем воевать до самого конца, и никто не сможет сказать обо мне, что, мол, у него были связи, он легко отделался, его сержант пропал ни за что, а он устроился на непыльную работенку в комнате с кондиционером.

– Ты просто избалованный упрямый ребенок. Что я скажу Джулии, если ты погибнешь?

– Это ничего не значит. Ты сержант и не должен думать о таких вещах. Думай только о своем задании, ладно? Это твоя работа. А мое дело – прикрывать тебе спину. Таскать рацию и смотреть, чтобы тебя никто не стукнул по башке из-за угла. Мы добудем эту задницу, а потом отправимся домой. Пора на охоту.

– Сам ты задница. Значит, ты уверен, что хочешь познакомиться с этим парнем? Ладно, тогда пошли со мной. Вперед, я покажу тебе парочку ребят.

Суэггер выволок его из бункера S-2, и они оба направились к периметру.

– А теперь давай покричи немного на меня!

– Чего?

– Покричи на меня, говорю! Чтобы он наверняка заметил нас и отложил в глазу. Я хочу, чтобы он знал, что наша группа вновь в полном составе и завтра мы выходим на работу.

– Я не по...

– Он здесь. Уверяю тебя, он сейчас сидит в траве не более чем в сотне метров отсюда. Только не пытайся разглядеть его.

– Но он может...

– Да ни хрена он не может. Если он выстрелит отсюда, сблизи, мы закидаем его снарядами и зальем напалмом. Его окорок поджарится лучше, чем в самом дорогом ресторане, и он это знает. Он снайпер, а не камикадзе. Дело не только в том, чтобы пристрелить меня, нет! Дело в том, чтобы пристрелить меня, а потом вернуться в Ханой, поесть жареной свинины, трахнуть хорошую девочку и семичасовым рейсом вернуться в Москву. Вот он и сидит здесь, думает, планирует. Изучает рельеф, готовясь встретить нас, вычисляя, как лучше нас сделать, ублюдок. Ну а мы собираемся разодрать ему задницу. А теперь давай кричи на меня.

Донни послушно принялся браниться. Он оказался вновь включен в программу.

Глава 21

Русский наконец-то открыл свой футляр и принялся быстро и умело, с масляным клацаньем соединять между собой части, пока не собрал то, что по всем признакам было винтовкой.

– Дракон, – сказал он.

Хуу Ко подумал: он что, считает меня крестьянином с юга, не видевшим ничего, кроме воды на рисовых плантациях да буйволиного навоза?

Конечно же, он сразу узнал новую винтовку конструкции Драгунова, снайперское оружие, недавно появившееся в советском блоке и пока еще малоизвестное во Вьетнаме. Это было полуавтоматическое оружие под старый калибр «Мосин-Наган» 7,62 х 54 с десятизарядным магазином; основой его механики был затвор автомата АК-47, но в отличие от него винтовка имела длинный изящный ствол. Она была снабжена пустотелым прикладом, приделанным к пистолетной рукоятке. Над патронником был закреплен короткий четырехкратный оптический прицел с электрической подсветкой.

Снайпер зарядил патроны из обоймы в магазин и присоединил магазин к винтовке. Затем с отчетливым звуком передернул затвор, дослав патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель, положил оружие и принялся тщательно обвертывать винтовку толстой лентой, чтобы полностью исключить блики света на металле и упрятать четкие изящные контуры оружия. Пока он занимался этим, Хуу Ко расспрашивал его.

– А разве вам не нужно пристрелять винтовку?

– Прицел никогда не отделяется от корпуса, так что необходимости в этом нет. В любом случае по моему плану это будет не такой уж далекий выстрел. Ну, может быть, двести метров, не больше. Винтовка уводит на десять сантиметров на каждые двести метров, к тому же я всегда стреляю в грудь, никогда в голову. Выстрел в голову слишком труден для боевой обстановки.

Снайпер был полностью одет. Он обрядился в маскировочный костюм собственного изготовления, тщательно раскрашенный бежевыми полосами, неотличимыми по цвету от слоновой травы. Шляпа была разукрашена такими же полосами, а лицо он размалевал боевой трехцветной раскраской: пятнами охряного, черного и бежевого цветов.

– Закат, – послышался крик сверху.

– Пора, – сказал Хуу Ко.

Снайпер поднялся, надел на спину большой рюкзак, винтовочный ремень по диагонали перекинул через плечо и плавно помахивая множеством нашитых на одежду веток, делавших его похожим на какую-нибудь экзотическую птицу, направился к лестнице и выбрался из туннеля.

Он вышел наружу, где уже сгустились сумерки, а Хуу Ко последовал за ним. Отсюда было всего лишь несколько десятков метров до перелеска, а оттуда предстояло долго и осторожно ползти по ложбинке к американской базе.

– Вы составили план операции? – спросил Хуу Ко. – Я должен знать это для рапорта.

– Составил, и весьма подробный, – ответил русский. – Они выйдут перед самым восходом солнца через свой вал и колючую проволоку. Я могу точно сказать вам, где это случится, так как это единственное место, где периметр выше, чем где бы то ни было, – там нет никаких холмов и пригорков. Пока солнце еще не взойдет, они будут двигаться в северо-северо-западном направлении, а потом повернут на запад. Когда солнце наконец появится из-за горизонта, им останется пройти последние несколько сотен метров по траве к северу. Я изучал их собственные донесения о выполнении операций. Суэггер выходит на свои операции всегда в одно и то же время; меняется лишь место проведения этих операций. Если он направится на юг, в сторону Контума, то должен будет идти к реке Санквит. Если на север, к полуострову Хайвань, то ему придется пройти через Хойан. И так далее. Но куда бы он ни направился, он не пройдет мимо вон того маленького пригорка. Куда он пойдет потом? Готов держать пари, что на север, потому что в прошлый поиск, когда он оказался в Кхамдуке, он ходил на запад. Так что сегодня очередь севера. Я устроюсь у него за спиной, то есть между ним и базой. С этого направления он никак не будет ожидать нападения. Я подловлю их обоих, когда они выйдут из-за холма. Все пройдет почти мгновенно: по два быстрых выстрела на каждого и еще два контрольных. Никто из лагеря не сможет догнать меня на обратном пути, а уж на самый крайний случай у меня есть аккуратный маршрут для отступления с двумя вариантами отхода.

– Хорошо обдумано.

– И так же будет выполнено. Так я работаю. Говорить было больше не о чем. Саперы собрались вокруг коротышки-русского, похлопывали его по спине, даже обнимали. Ночь сгущалась очень быстро, все было тихо, а вдалеке, словно нарыв на боку женщины, торчала американская база.

– За Родину, – сказал Хуу Ко.

– За Родину, – чуть слышно повторили его суровые саперы.

– За то, чтобы уцелеть, – сказал снайпер, который лучше понимал происходившее.

* * *

Последнее совещание проходило на закате. Донни смотрел на самого себя. Или, вернее, на человека, который должен был изображать его самого: ланс-капрала по имени Физерстоун, более или менее походившего на него фигурой и мастью. Физерстоуну предстояло надеть камуфляжный костюм Донни, взять его полный 782-й комплект, клейморовские мины, корректировочную трубу М-49 и единственную М-14, которую удалось найти в лагере. Физерстоун и Брофи, замаскированный под Боба Ли Суэггера, должны были послужить приманкой.

Физерстоун, крупный медлительный мальчонка, вовсе не выглядел счастливым и гордым от выпавшего ему задания. Оно досталось ему исключительно благодаря его внешнему сходству с Донни. Теперь он сидел с очень испуганным видом в бункере S-2, среди толпившихся там офицеров и гражданских, одетых в самые разнообразные облачения. Все, кроме Физерстоуна, казались очень возбужденными. В сложенном из мешков с песком строении царила атмосфера, схожая с вечеринкой, очень давно не появлявшаяся на базе Додж-сити.

Как только все расселись, Боб вышел вперед. Он обращался к главным игрокам, которыми были капитан Фимстер, командовавший базой Додж-сити, майор из разведки, который представлял высшее командование Корпуса морской пехоты из Дананга, прилетевший на вертолете армейский полковник, офицер связи военно-воздушных сил и некий гражданский человек в летном костюме со шведским автоматом "К" – от него прямо-таки разило Центральным разведывательным управлением. На карте зоны действий, разложенной на большом листе картона, расчищенная территория вокруг Додж-сити сводилась к контурам и нескольким отметкам высот, а сама база была обозначена большим знаком "X" в самом низу.

– Что ж, джентльмены, – заговорил Боб, и ни один из присутствовавших в помещении офицеров не почувствовал ничего странного в том, что инструктаж проводит стафф-сержант или, по крайней мере, этот стафф-сержант. – Давайте еще разок пробежимся по плану, чтобы удостовериться в том, что мы все поем одни и те же псалмы. Игра начинается в 22.00, когда Фенн и я, одетые в черное и раскрашенные, как чернокожие шлюхи, выйдем наружу. Это произойдет приблизительно в тысяче трехстах метрах от места, которое я обозначил как «Зона-1». Я предполагаю, основываясь на изучении рельефа и привычек этого парня, насколько о них извещают пришедшие из Вашингтона документы, что он намеревается работать отсюда. Фенн и я расположимся приблизительно в трехстах метрах от наиболее вероятной для него зоны стрельбы. Я не хочу подбираться слишком близко, так как эта птица, похоже, имеет обостренное чутье на всякие неприятности. В 5.00 лейтенант Брофи и ланс-капрал Физерстоун перелезают через периметр в месте, которое я обозначил как «Роджер-1».

Он указал это место на карте.

– Почему там, сержант?

– Этот парень изучил Додж-сити, уж поверьте мне на слово, и, возможно, с расстояния как до соседнего бункера. Он облазил все кругом. Он знает, где находится лучшее место, позволяющее быстро добраться вот до этой небольшой впадины, – он постучал пальцем по карте, – которая предоставляет вам около полумили почти полностью непросматриваемого ландшафта.

– Вы знаете это наверняка? – спросил пехотный полковник.

– Нет, сэр. Но задолго до возникновения этой проблемы я в девяти случаях из десяти выводил свою команду именно там, если, конечно, нас не вывозили вертолетом. Он, несомненно, должен был это понять.

– Продолжайте, сержант.

– Оттуда лейтенант и Физерстоун следуют по маршруту, который я указал. – Теперь он обращался к этим двоим. – Очень важно, чтобы вы не отклонялись от него. Снайпер не сможет вести по вам прицельную стрельбу, потому что ему не удастся подобраться достаточно близко, но он будет знать, что вы находитесь там. Он начнет выслеживать вас с расстояния примерно в пятьсот метров, но вы все еще будете находиться слишком далеко для того, чтобы стрелять. У него нет винтовки, на которую он сможет полностью положиться при таком дальнем выстреле, плюс к тому, и это, наверное, самое главное, он не захочет стрелять в вас прежде, чем вы выйдете из поля зрения лагеря, так как, в противном случае, у него не будет времени для отступления.

– Откуда мы можем знать, что он не решит быстро выстрелить и исчезнуть? – спросил майор из ВВС.

– Конечно, сэр, мы не можем быть в этом уверены. Но я хорошо изучил весь этот участок. Я не думаю, что он сможет прицельно выстрелить, пока они будут оставаться в ложбине. Именно поэтому они должны вести себя крайне осмотрительно, не высовываться оттуда и двигаться медленно. Приблизительно в тысяче метров оттуда мы имеем этакий пригорочек. Это высота пятьдесят два, и ее название означает, что в ней кое-как набирается пятьдесят два метра. Это даже не титька. Вряд ли кому-нибудь из вас захотелось бы ее потискать субботней ночью.

– Я бы не отказался, – возразил капитан Фимстер, и все рассмеялись. – Если честно, то я могу пойти и заняться этим прямо сейчас!

После того как все успокоились, Боб продолжил:

– Сэр, как только вы перевалите через этот холм, то сразу же заляжете. Я имею в виду, что вы окопаетесь и будете сохранять неподвижность. Он намерен проследить ваше появление, он займет позицию с другой стороны, с той, куда вы должны выйти, чтобы оказаться на возвышенности и выбрать сторону, в которой будете работать. Вам придется неподвижно лежать на месте. Это может продолжаться довольно долго. Птичка у нас терпеливая. Но после вашего внезапного исчезновения он начнет волноваться, а потом наверняка встревожится. Он начнет шевелиться. Может быть, лишь один раз, почти незаметно, но все равно, стоит ему пошевелиться, как мы засечем его, я выцелю его и всажу в него гвоздик.

– Сержант Суэггер? – Это был Брофи.

– Сэр?

– Вы хотите, чтобы мы вышли вам на помощь после того, как вы вступите с ним в огневой контакт?

– Нет, сэр, я не хочу, чтобы в зоне были какие-нибудь другие цели. Если я замечу движение, мне, вероятно, придется стрелять без всякого предупреждения. Мне было бы крайне неприятно, если бы это оказались вы или Физерстоун. Вам следует только залечь, как только вы минуете этот холм, и лежать неподвижно, а затем возвращаться назад под прикрытием вертолетов, если нам придется вызывать вертолеты.

– Звучит, конечно, хорошо.

– Ох, и стрёмно мне, – совершенно потерянным голосом прошептал Физерстоун на ухо Донни. – Мне подпалят шкуру, я точно знаю. Это несправедливо. Я не подписывался на такое дерьмо.

– С тобой все будет в порядке, – ответил Донни перепуганному юноше. – Тебе нужно только немного пройти, потом окопаться и ждать помощи. Суэггер все это подробно рассказал.

Физерстоун кинул на него взгляд, исполненный неприкрытой ненависти.

– В любом случае, – продолжал Суэггер, все так же стоявший у стены бункера, – я достану его, когда он приподнимется, чтобы двигаться. Если мне не удастся с первого выстрела уложить его насмерть или если я промажу, то я подам сигнал Фенну, который будет сидеть на PRC-77. Ты проверил рацию?

– Конечно, – ответил Донни.

– Как только я подам сигнал, Фенн выходит на связь с вами, воздушными мальчиками.

Настала очередь майора военно-воздушных сил.

– Мы заказали «Геркулес С-130», позывные «Ночная ведьма-три», он будет барражировать по кругу радиусом примерно в пять кликов сразу же за Таннуком. Так что «Ночная ведьма» сможет оказаться здесь секунд через тридцать после вызова. Она сможет как следует обоссать все эти места: у нее на боках четыре 20-миллиметровые мини-пушки «вулкан» и еще четыре натовские 7,62-миллиметровые мини-пушки. Она может вывалить четыре тысячи снарядов менее чем за тридцать секунд и превратить в рубленый гамбургер все, что имеется на площади в тысячу квадратных метров.

– Скажите, сэр, это лучше, чем напалм или «отель „Эхо“»?

– Намного лучше. Гораздо точнее и позволяет лучше учитывать рельеф местности. К тому же эти парни на самом деле очень хороши. Они специализируются на миссиях подавления уже несколько лет. Они могут кружить над зоной чуть ли не на скорости сваливания, точь-в-точь как чайка, летающая над пляжем. Только при этом они густо посыпают все свинцом. Дым после них остается просто невероятный. Поедатели змей их обожают. Вы же знаете, в чем проблема с напалмом. Он может пойти в любом направлении, а если ветер переменится и понесет его в вашу сторону, то у вас могут возникнуть проблемы.

– Звучит многообещающе, – сказал Боб.

– Сержант Суэггер!

Это был человек из ЦРУ, доставивший документы на Соларатова.

– Да, мистер Николс, сэр?

– Я хочу лишь спросить: имеется ли хоть какой-то мыслимый способ захватить этого человека живьем? Он был бы бесценным источником сведений.

– Сэр, обещаю, что буду стараться изо всех сил, как и мои друзья, которые будут помогать нам. Но этот ублюдок необыкновенно хитер и опасен, как порождение ада. Если я увижу его в прицел, то должен буду завалить его. Если он уйдет, то мы вызовем вертолеты. Вот и все.

– Я ценю вашу прямоту, сержант. Операцию проводите вы. Но позвольте мне сообщить вам еще одну вещь. У Советов появилась новая снайперская винтовка системы Драгунова, сокращенно «СВД». Он вполне может иметь такую.

– Я слышал об этом оружии, сэр.

– Мы должны постараться как-то раздобыть ее. Даже израильтянам это не удалось. Было бы очень хорошо, если бы вы смогли добыть ее в действующем состоянии.

– Я приложу для этого все усилия, сэр.

– Вот и отлично.

* * *

Донни намеревался поспать несколько часов, прежде чем приступить к сборам, но, конечно, не смог. В его мозгу, сменяя друг друга, с лихорадочной быстротой мелькали различные мысли, а он лежал на койке в бункере и слушал музыку, негромко доносившуюся из солдатских помещений, находившихся на расстоянии в несколько десятков метров.

Кто-то крутил на магнитофоне запись «Криденс». Песня показалась Донни знакомой. Он прислушался.

Сколько себя я помню, льется с небес вода. Тучи, полные тайны, страх на земле всегда. Добрые люди веками тщатся увидеть свет, А я гадаю, я все гадаю; кто остановит дождь?[43]

Он знал, что эта песня тоже была в известном смысле антивоенной. Дождь означал войну или должен был превратиться в войну. Некоторые из этих юнцов не знали ничего, кроме войны: она началась, когда им было по четырнадцать лет, а теперь им было по двадцать и больше, а она все еще продолжалась. Она приближалась к ним, их поливало дождем, и именно поэтому песня была так популярна среди них. В прошлом году молодежь распевала ее в округе Колумбия, и она была повсюду. Он знал, что коммандер Бонсон тоже слышал ее.

И сейчас Донни думал о Бонсоне.

Бонсон явился к нему. Парень из военно-морского флота, чопорный, будто накрахмаленный с головы до ног, одержимый чувством долга, несгибаемый черно-белый Бонсон. В своем летнем мундире хаки. С темным подбородком, с туго натянутой белой кожей, с горящими глазами, в которых отражались его принципы.

Донни помнил, каким было лицо Бонсона, когда он сказал, что не собирается давать показания против Кроу. «Люди, это наверняка того стоило, этот единственный момент, пусть даже Соларатов сейчас трахнет меня в задницу, но это того стоило: то, как у него отвисла челюсть, то, как его глаза наполнились смятением... нет, не только смятением, но еще чем-то невыразимым. Он не мог совладать с этим. Он не мог смириться с тем, что кто-то сорвет его небольшой план. Что кто-то прямо в лицо скажет ему, чтобы он проваливал куда подальше, и пустит под откос весь его поезд».

Донни с удовольствием представил себе этот момент, ощущение триумфа, которое он тогда чувствовал.

«О, это только начало, – думал он. – Я вернусь в мир, и тогда посмотрим, что получилось из коммандера Бонсона, куда он зашел в своем крестовом походе. Что изменилось к лучшему, а что, напротив, стало еще хуже. Вы заливаете этот мир дерьмом, так вот, вам все равно придется так или иначе убирать его». Донни был уверен в этом.

Нет, спать было невозможно. Он поднялся встревоженный, обливаясь потом. Ему нужно было еще как-то убить целых три часа, прежде чем начнут вставать все остальные.

Он вышел из бункера и немного побродил по лагерю, не зная толком, куда идет, но вскоре понял, что у него была цель. Он находился в городке пехоты, среди полевых казарм морских пехотинцев, чернорабочих базы «Два-пять-отель» – таким было официальное название Додж-сити.

Он заметил невдалеке тень.

– Не знаешь, где найти Физерстоуна?

– Третья хижина отсюда. О, это ты, герой! Да, он сидит там, готовясь к тому, чтобы подставить лоб под пулю в этой поганой траве.

Ярость, которую почувствовал Донни, изумила его. Что, черт возьми, все это означало? Почему все ведут себя так, словно ненавидят его? Что он такого им сделал?

Донни вернулся назад и спустился в бункер, на который ему указали. Четыре койки, нищее братство молодых людей, живущих вместе, вонь гниющей мешковины, блестящие портреты бесчисленных «мисс месяц такой-то» из «Плейбоя», прикрепленные к каждой поверхности, куда можно было воткнуть гвоздь, и, конечно, густой сладкий запах марихуаны.

Физерстоун сидел в полутьме, окруженный кольцом своих товарищей-мучеников, которые казались вдребезги обкуренными. Он был совершенно неподвижен и, даже с виду, настолько подавлен, что казался почти мертвым. Впрочем, было ясно, что заводила здесь вовсе не он: всем разговором управлял другой морской пехотинец, сыпавший ожесточенными напыщенными фразами насчет того, что «все мы стоим не больше дерьма», «это все игры», «долбаные контрактники только и знают, что выслуживаются» и тому подобное.

Донни бесцеремонно перебил его:

– Эй, Физерстоун, лучше бы тебе сейчас обойтись без дури. Завтра тебе наверняка придется быстро бегать. Ты же не хочешь, чтобы твоя голова была полна этого дерьма?

Физерстоун как будто не слышал его. Он даже не поднял головы.

– Он собирается завтра стать покойником, – ответил за него разговорчивый. – Так что никакой разницы не будет. И вообще, кто звал тебя сюда?

– Я зашел только для того, чтобы проверить, в каком состоянии Физерстоун, – сказал Донни. – Он должен стряхнуть с себя эту блажь, иначе он и впрямь пропадет, а вы, парни, раз уж называете себя его корешами, должны помочь ему.

– Завтра его так или иначе прикончат. А мы, не идущие на смерть, приветствуем его.

– Ничего с ним не случится. Ему нужно будет только немного прогуляться, а потом спрятаться в кустах. Потом прилетит самолет и выкосит все, что окажется в зоне на двести пятьдесят метров перед ним. А потом он, скорее всего, получит Бронзовую звезду и возвратится в мир героем.

– Там, в мире, никому нет дела до героев.

– Ну так он все равно должен держать голову высоко. Это...

– Ты хотя бы знаешь, для чего все это затевается?

– Да.

– И для чего же?

– Я не могу об этом говорить. Дело засекречено.

– Нет, только не надо всего этого дерьма насчет русского снайпера. Это все для дураков. Ты знаешь, для чего все это устраивается на самом деле?

– Не пойму, о чем ты говоришь.

– Это просто соревнование.

– Что-что?

– Соревнование, – повторил солдат, уставившись в лицо Донни мрачным злым взглядом.

– Какое такое соревнование?

– Снайперов.

– Ничего не понимаю.

– В шестьдесят седьмом году один ганни по имени Карл Хичкок отправился домой с девяносто тремя убитыми. До сих пор его никто не догнал. А теперь появляется этот парень, Суэггер. До той штуки, которую вы устроили в долине, за ним числилось с полсотни человек. Там у него прибавилось сразу тридцать с лишним трупов. Я слышал, что он за один раз догнал аж до восьмидесяти семи. Теперь, если он добудет еще шестерых, то он сравняется с Хичкоком. А если уложит семь человек, то станет чемпионом. Для меня все это не значит ни хрена, и для всего мира это не значит ни хрена, зато, да будет тебе известно, для этих поганых кадровых это значит, что ты высунулся на голову дальше всех остальных и закончишь службу не просто долбаным сержант-майором, а комманд-сержант-майором всего Корпуса морской пехоты Соединенных Штатов. Ну и что из того, что пара солдат пропадет ни за цент? Зато ты сможешь прибавить на свой счет еще несколько трупов. Кому до этого какое дело?

– Это все дерьмо, – ответил Донни. Он посмотрел на нашивку на мундире своего противника – его фамилия была Махоуни – и тут же вспомнил другого Махоуни, еще одного парня из колледжа, который всегда пер напролом, ни с чем не считался, все время залетал по 15-й статье, озлобленный, во всем разуверившийся и отчаянно стремившийся только к тому, чтобы выбраться отсюда.

– Это вовсе не дерьмо. Это форма существования военной культуры, если ты когда-нибудь слышал о такой.

– Я шлялся со Суэггером по кустам целых шесть месяцев. Я никогда, никогда не замечал, чтобы он придавал убийствам какое-то значение. Я записывал каждого убитого в книгу, как полагается по уставу. Я обязан делать это, таков закон. Офицер, командующий снайперами, ведет учет убитых. Я записываю только то, что вижу своими глазами. Суэггер ни разу не просил меня приписать ему хотя бы одного или двоих убитых. Он ни во что не ставит все эти подсчеты. А если уж говорить о тридцати семи достоверных, то у него было при себе восемьдесят патронов, из которых он расстрелял семьдесят пять. Не мог же он все остальные просадить мимо. Ни о каких рекордах и речи быть не может. И все, что ты наговорил, это куча дерьма.

– Ему просто нравится убивать. Послушай, парень, он наверняка любит нажимать на этот маленький спусковой крючок и следить за тем, как какой-то желтомазый валится замертво. Это означает стать чуть ли не самим Богом. В этом есть какая-то психическая патология, ты...

Донни с силой ударил его по левой стороне лица. Это было очень глупо. Через считанные секунды его повалили, прижали к полу, кто-то пнул его по голове ногой, и из глаз посыпались звезды. Он отбивался и кричал, но на него сыпались все новые и новые сокрушительные удары, он чувствовал, как множество рук прижимало его к полу и его продолжали бить. Но в конце концов кто-то оттащил его противников. Конечно же, это был пацифист Махоуни.

– Эй, уймитесь, – кричал Махоуни. – Парни, если сюда припрутся контрактники, то нам конец!

Голова Донни гудела. Кто-то на самом деле здорово врезал ему.

– Вы засранцы, – сказал он. – Вы долбаные засранцы, плаксивые младенцы, решившие впустую похоронить вашего приятеля только ради того, чтобы лишний раз почувствовать себя жертвами. У вас нет ничего, о чем стоило бы пожалеть. Вы сделали это. Вы все из чистого золота.

– Ладно, ладно, – перебил его Махоуни, прижимая ладонь к стремительно надувавшейся на скуле опухоли. – Ты врезал мне, они врезали тебе, так что будем считать, что мы в расчете. Незачем кому-нибудь из штаба слышать об этом.

– Парень, моя гребаная голова зверски болит, – сказал Донни, с усилием поднимаясь на ноги.

– Но ведь ты же никому не скажешь, правда, Фенн? Это все из-за нервов. Нас всех поставят раком, если ты кому-нибудь скажешь.

– Иди в задницу, – ответил Донни. – Моя голова чертовски болит.

– Найдите ему аспирин. А хочешь пива? У нас есть немного вьетнамской дряни, но думаю, что где-то заначена пара-другая «Будвайзера». Дайте ему «буд». Хороший холодный «буд».

– Нет, я уже в порядке.

Он посмотрел на них и увидел только темные лица и светящиеся белки глаз.

– Знаете что, давайте забудем обо всей этой ерунде, но только проследите, чтобы он... – Физерстоун все так же неподвижно, словно зомби, сидел на своей койке, – чтобы он завтра был в порядке. Ладно? Если он там сваляет дурака, то его не зацепит, его убьют насмерть.

– Да, Фенн, будь спокоен, никаких проблем.

– И еще, парни, позвольте мне кое-что сказать вам. Вы уже выколотили из меня дерьмо, так что теперь послушайте.

В полумраке несколько пар глаз сверкнули на него гневом, но большая часть присутствовавших смотрела в сторону. Было жарко и густо воняло потом, пивом и марихуаной.

– Вы, парни, имеете право говорить, что Суэггер психопат, что он любит убивать, и всякую прочую чушь. Ладно, отлично. Но вам приходилось обращать внимание на то, что в нас не стреляют и что на наши патрули никогда не нападают? Вы замечали, что у нас по целым месяцам нет боевых потерь? Вы обращали внимание на то, что все наши раненые пострадали от мин-ловушек, которые почти никогда не наносят смертельных ранений, и что на вас не устраивают засад? Засад не было уже многие месяцы, возможно, даже несколько лет. А знаете почему? Может быть, потому, что они любят вас? Или вы думаете, им известно, что вы все убежденные пацифисты, курите дурь, показываете пацифистские знаки и ваша любимая фраза: дайте миру шанс? Неужели поэтому?

Никто не ответил. Его голова на самом деле изрядно болела. Ему крепко заехали. Перед глазами все расплывалось.

– Нет. К вам все это не имеет никакого отношения. Ради вас никто и почесаться не захочет. Нет, это из-за него, Суэггера. Из-за того, что и северовьетнамцы, и «Виктор Чарльз» боятся его. Они боятся его прямо-таки до смерти. Вы говорите, что он психопат, но каждый раз, когда он убивает одного из них, вы извлекаете из этого выгоду. Вы живы. И будете жить дальше. Все время, которое вы спокойно выживаете здесь, дарит вам он, обдирая в кровь задницу о колючие кусты. Он ваш ангел-хранитель. И его всегда будут презрительно называть убийцей, человеком с ружьем, в то время как вы, парни, пользуетесь роскошью пачкать ваши изящные маленькие ручки. Он всегда будет отверженным из-за того, что убивает. Он берет на себя ответственность, он живет с этой ответственностью, а вы, засранцы, не стоящие и цента за пучок, вы благодаря этому вернетесь в мир, и все, на что вы способны, это называть его психопатом. Парни, вы когда-нибудь слышали такое слово: стыд? Так вот, вам должно быть стыдно.

Он повернулся и выбрался из бункера в темноту.

* * *

Русский неподвижно лежал в высокой траве на небольшом пригорке примерно в тысяче двухстах метрах от базы. В темноте он почти ничего не видел, только непрерывные вспышки ракет в районе сторожевых постов – их выпускали каждые три или четыре минуты, – случайные передвижения морских пехотинцев среди хижин да смену часовых. Никакого ощущения, будто что-то идет не так, как надо, у него не возникало.

Он все еще ощущал усталость после без малого пяти часов передвижения ползком, но уже чувствовал, как к нему начинает возвращаться энергия. Он посмотрел на часы: 4.30. Винтовка Драгунова лежала перед ним в траве. Приближалось время действовать.

Он ловко повернулся на четверть оборота, не отрывая туловища от земли, отстегнул лямки рюкзака, стянул его со спины на землю и открыл. Оттуда он извлек большой цилиндрический предмет – оптическое устройство, богато оснащенное электронной начинкой. Это был телескоп ночного видения ППВ-5, советская разработка, слишком неуклюжая для того, чтобы ее можно было присоединить к винтовке, но очень хорошая для стационарного наблюдения. Он установил прибор на землю перед собой и нащупал пальцами выключатель. Как правило, он не доверял этим вещам: слишком хрупкие, слишком неудобные, слишком тяжелые, и это еще не самое худшее. Он знал, что один человек настолько пристрастился к их использованию, что лишился таланта и инициативы, а с другим случилось еще хуже: он утратил собственное ночное зрение.

Но в данном случае устройство прекрасно подходило для решения тактической проблемы. Соларатов был хорошо укрыт, но у него был слишком уж большой выбор возможных вариантов развития операции; он должен был безошибочно заметить появление снайперской команды, которое, как он ожидал, произойдет за час до рассвета, чтобы вовремя перебраться на свою огневую позицию и встретить их, как только они появятся из-за холма. Если же они не придут, он просто проведет там день, терпеливо ожидая их появления. В рюкзаке у него было достаточно воды и продовольствия, чтобы продержаться чуть ли не неделю, хотя, конечно, с каждым днем ему предстояло немного слабеть. Но сегодня он чувствовал себя прекрасно.

В зеленом туманном кружочке окуляра устройства, которое грубо усиливало рассеянный ночной свет, он на удивление детально видел лагерь. Он видел горящие сигареты часовых, он видел, как они осторожно уходили со своих постов, чтобы покурить марихуаны, или выпить чего-нибудь, скорее всего пива, или просто посетить отхожее место. Но он знал, куда смотреть. Под стеной, сложенной из мешков с песком, совсем рядом с бункером разведчиков в подножье холма имелась ложбинка, протянувшаяся прямо к нему. Он мог даже указать на резкий изгиб в проволочном заграждении, на узкий проход через пояс плотно установленных клейморовских мин, тянувшийся дальше, сквозь поле более мощных противопехотных мин, защищавших ближние подступы к базе. Это был четко очерченный путь, по которому могли проходить люди. Если кто-нибудь выйдет из лагеря, то он воспользуется именно этим путем.

Первым сигналом явилась всего лишь краткая, но яркая вспышка – это на мгновение открылась дверь бункера, и горевший внутри свет тут же был уловлен линзой, в которую смотрел Соларатов. Снайпер глубоко вздохнул, и в следующую секунду сверкнула вторая вспышка. В свой прибор он видел, как два тяжело нагруженных человека подошли к краю периметра и замерли на месте.

Он наблюдал за ними. Он ждал. Если бы только у него была винтовка, обладающая убойной силой на расстоянии полторы тысячи метров! Он мог бы сделать два выстрела прямо сейчас и покончить со всем этим делом. Но такого оружия не существовало ни в его собственной стране, ни тем более в той стране, где он сейчас находился. Наконец один из американцев выпрямился, посмотрел через ограждение, перелез через него, спрыгнул с высоты в один метр на узкую полоску земли и съехал на заду на дно оврага. Чуть погодя следом за ним полез и второй морской пехотинец. Он был заметно более крупным и грузным человеком и спрыгнул вниз совсем уж неловко, но, скатившись по земляному откосу, сразу же присоединился к своему командиру.

Здесь эта пара снова приостановилась, осматриваясь, выжидая. Лидер взял в руки винтовку – да, на ней был оптический прицел – и внимательно осмотрел горизонт в поисках признаков засады. Ничего не заметив, он опустил оружие и что-то сказал помощнику. Тот неуклюже поднялся с земли и пошел – очень медленно и осторожно! – через минное поле, подошел к разрыву в проволочном заграждении как раз там, где ему и следовало быть, и проскользнул на другую сторону. Его командир следовал за ним, а когда они миновали зону ближних подступов к базе, вышел вперед и зашагал неторопливым размеренным шагом, слегка пригибаясь под тяжестью рюкзака. Соларатов следил за ними, пока они не скрылись из виду.

Ну вот, они пошли, подумал он.

Он выключил прибор ночного видения и ловко заскользил через траву к своей огневой позиции.

* * *

Примерно в 6.30 из за горизонта показались солнца. Их было два, оба оранжевые, оба мерцающие, оба выкатывались из-за края земли как раз над отдаленными деревьями. Донни зажмурил глаза, открыл, снова зажмурил. У него болела голова.

– Ты в порядке? – чуть слышно прошипел Суэггер, лежавший рядом с ним.

– В полном, – солгал Донни.

– Ты все время моргаешь. Что, черт возьми, происходит?

– Я в полном порядке, – продолжал настаивать Донни, но Суэггер оглянулся назад и вгляделся в пятно желтой травы, которой поросла гряда бугров, обозначенная им на карте как Зона-1.

Конечно, Донни был далеко не в полном порядке. Он вспомнил когда-то прочитанную им книгу о пилотах бомбардировщика времен Второй мировой войны – там был солдат, у которого в глазах все двоилось. Вот и у него в глазах все двоилось. Но он не кричал «Я вижу всех по двое!», как тот парень.

У него было всего лишь легкое сотрясение мозга, которое не могло бы послужить причиной для того, чтобы его уложили в госпиталь или хотя бы освободили от наряда. Он годился для любой работы, которая могла найтись в Корпусе, – за исключением, конечно, этой. Корректировщик – это глаза, и ничего больше.

– Что за чертовщина с тобой приключилась?

– А?

– Что, черт бы тебя подрал, с тобой случилось. У тебя рожа распухла, как грейпфрут. Тебя что, били?

– Я упал. Споткнулся о бочку. Это все пустяки.

– Черт бы тебя побрал, Фенн, это единственный долбаный день в твоей жизни, когда ты не имел права падать. О господи! У тебя двоится в глазах? Ощущаешь боль? Есть слепые пятна в поле зрения?

– Повторяю, я в полном порядке. Готов работать.

– Дерьмо собачье. Будь оно все проклято.

Суэггер с яростным выражением на лице повернулся обратно, но тут же полностью отключился от всего и принялся изучать в бинокль Зону-1; его снайперская винтовка лежала перед ним на земле. Донни несколько раз мигнул – жаль, что у него не было с собой ни одной таблетки этого проклятого аспирина, – и прильнул глазом к корректировочной трубе М-49, стоявшей перед ним на треноге.

Использование одного глаза решило проблему с двойным изображением, но не проблему с пятном. Хотя Донни смотрел своим лучшим глазом, все равно перед ним мелькали только "расплывчатые тени, чем-то похожие на тот «снег», который показывает телевизор, если выдернуть из него антенну.

Правильнее всего было бы сказать: «Сержант, я ни черта не вижу. Прости, но я сейчас вовсе не гожусь для этой работы. Давай объявим отбой, пока они не вылезли на горку, и...»

– Вот дерьмо! – пробормотал Боб. – Они движутся слишком быстро. Похоже, что они запаниковали и окажутся здесь через десять секунд.

Донни оглянулся назад и увидел четыре – на самом деле две – камуфляжные шляпы, чуть показавшиеся над краем ложбинки, по которой скрытно пробирались их помощники. Что-то здесь было не так. Да, они двигались слишком быстро, почти бегом. Предчувствие того, что им придется пробыть несколько секунд под прицелом снайпера, вывело их из равновесия. Они неслись, как бегуны на полумильную дистанцию, направляясь по прямой линии к холмам и покою и безопасности, которые, как они считали, эти холмы могли предоставить.

– Будь оно все проклято! Он поймет, что это не я.

– Что же нам делать? – спросил Донни, мучительно осознавая, что ситуация полностью вышла из-под его и без того ограниченного контроля, и живо представляя перепуганного Физерстоуна, которому приказали стать героем исключительно из-за их внешнего сходства, и вот теперь он несется вперед и валит на бегу прямо в штаны, а несчастный лейтенант, который не может даже крикнуть на него, бежит следом и пытается остановить его, зная, что, если он позволит парню выскочить на открытое место, Соларатов уложит его в ту же секунду.

– Ни хрена тут не сделать, – горько проговорил Боб. – Смотри в трубу. Может быть, он все-таки решится укусить.

* * *

Н-да-а. Снайпер задумался.

Почему они передвигаются так быстро? Им предстоит далекий путь, к тому же они должны знать, что гораздо труднее заметить того, кто движется неспешно, чем того, кто бежит.

Он следил за ними теперь с расстояния около пятисот метров, а они неровными, явно нервными шагами неслись по оврагу.

«Может быть, они хотят укрыться под защиту деревьев до того, как полностью рассветет? Нет, нет, это невозможно: прежде они никогда так не поступали. Поэтому остаются только две возможности: а) они знают, что здесь их подстерегают, и боятся засады, или б) это приманка, эти люди просто изображают собой снайперскую группу, а настоящий снайпер уже сидит где-нибудь неподалеку, смотрит в мою сторону и ждет, чтобы я пошевелился, а он в тот же миг всадит в меня пулю, которая закончит мою карьеру».

Снайпер не знал, какая из этих двух возможностей более вероятна. Он вообще никогда не обдумывал ситуацию слишком подолгу. Всегда надо выбирать наихудший из возможных путей развития событий, считать его вероятным и принимать контрмеры.

«Следовательно, на меня ведут охоту. Тогда где должен находиться человек, рассчитывающий произвести по мне хороший выстрел?»

Он повернулся к востоку и там, приблизительно в трехстах метрах от себя, обнаружил на фоне восходящего солнца невысокий пригорок, небольшой, но вполне достаточный для того, чтобы дать стрелку хороший обзор здесь, в зоне, полностью очищенной от деревьев и кустов.

Соларатов посмотрел на солнце: он сам укрылся бы под солнцем, чтобы не пускать солнечные зайчики объективом прицела. Следовательно, они на этом пригорке.

Но если он повернется в ту сторону и попытается целиться, то его собственный прицел даст очень яркий блик, а в следующее мгновение он, несомненно, получит пулю. Поэтому ему необходимо перебраться на север или на юг и стрелять в них сбоку.

Очень медленно он пополз в сторону.

– Черт возьми, – сказал Боб.

– Что?

– Он не будет стрелять. По крайней мере, в этих двух пташек. Вот дерьмо!

Он замолчал и задумался.

– И что же нам теперь, отступать?

– Да как же ты не понимаешь? Теперь уже не мы на него охотимся. Это он охотится на нас!

Эта информация заставила Донни занервничать. Он почувствовал, как у него из подмышек потекли струйки пота, и огляделся по сторонам. Мир, который всего лишь секунду назад казался таким уютным, теперь, несомненно, был полностью пропитан угрозой. Они были одни в море травы. И если Боб больше не считал, что снайпер находится в Зоне-1, то он мог находиться в любом другом месте и прямо сейчас подкрадываться к ним.

Хотя еще нет. Потому что если он и распознал фальшивую снайперскую команду по слишком быстрому движению, то у него все равно не было времени отреагировать и переменить позицию. А чтобы переползти по-пластунски, ему понадобится не меньше часа.

– Дерьмо! – пробурчал Боб. – Куда же он отправится?

– Хмм... – промычал Донни, у которого не было никаких догадок по поводу того, как поведет себя их противник.

– Если он понял, что парни не те, которые ему нужны, и осмотрелся вокруг, то единственное место, откуда мы сможем всыпать дроби ему в задницу, будет здесь, на этом самом бугре.

– Да?

– Да, а поскольку он хочет сделать то же самое, что и мы, то что он станет делать? Он попытается обойти нас с правого или левого фланга, верно? А ты как думаешь?

– Донни никак не думал. Но в следующий момент его осенило:

– Где легче всего укрыться? В деревьях. Значит, он направится как раз в ту сторону. Направо от его нынешней позиции. Он будет подбираться поближе к деревьям и подальше от Додж-сити.

– Но ведь возможно, что он считает, что мы будем думать именно так, и поэтому отправится в другую сторону.

– Вот дерьмо! – выругался Донни.

– Нет, – сказал Боб. – Нет, ты все-таки прав. Ты не забыл, что он ползает на животе? А это, должен тебе заметить, ужасно утомительное занятие. И сейчас ему нужно выбрать одно из двух: час ползания под жарким солнцем или же два часа. К тому же находиться в получасе пути ползком от деревьев несравненно лучше, чем в трех часах от них. Он должен направиться на запад, правильно? – Он говорил так, будто уговаривал сам себя. – Здесь потребуется прямо-таки чертовская профессиональная дисциплина, – продолжал он спор с самим собой. – Ему необходимо изменить свой план и отказаться от атаки против единственных целей, которые у него были. Дружище, если этот парень смог принять такое решение, то в голове у него отнюдь не солома.

Еще некоторое время он пытался сопротивляться очевидному, а потом сказал:

– Ладно. Зоны-1 больше не существует. Отметь на своей карте Зону-2 с координатами пятьсот на пятьсот по квадратам на тысячу метров с левой руки. С его левой руки. Вытяни на северо-северо-восток. И дай мне координаты.

Донни повозился, вытаскивая карту, а затем принялся сражаться с арифметикой. Он вычислил новые координаты для миссии огневой поддержки и, надеясь про себя, что цифры, пляшущие перед его глазами, верны, нацарапал их на полях карты. При этом он испытывал гнетущее ощущение, что провалил математический тест, к которому совершенно не готовился.

– Вызывай их. Вызывай сейчас, чтобы нам не пришлось долбаться с этим делом позже.

– Ага.

Донни поднял антенну в вертикальное положение, вынул телефонную трубку из зажимов, включил питание и быстро убедился в том, что заранее выставленная частота никуда не делась.

– «Фокстрот-сэндмен-шесть», это «Сьерра-браво-четыре», прием.

– «Сьерра-браво-четыре», это «Фокстрот-сэндмен-шесть», слушаю ваши приказания.

– Э-э, «Фокстрот», мы собираемся перейти из Зоны-1 на новую цель, обозначенную как Зона-2.

– «Сьерра», что за чертовщина, повторите еще раз.

– «Фокстрот», повторяю, мы считаем, что наша птичка перелетела на другое гороховое поле, которое мы назвали Зона-2.

– «Сьерра», вы можете в конце концов назвать новые координаты? Прием.

– Прошу прощения, «Фокстрот». Новые координаты: браво-ноябрь-два-два-три-два-два-семь к ноль-один-три-пять-зулу-июль-восемь-пять. Прием.

– Вас понял, Ромео. Я все записал, – и «Фокстрот» без единой ошибки повторил цифры, которые назвал Донни.

– Все верно, «Фокстрот». По нашему запросу дайте огневую поддержку. Связь кончаю.

– Вас понял, «Сьерра», связь кончаю, – ответило радио.

Донни щелкнул выключателем.

– Отлично, – сказал Боб, возившийся в это время с компасом. – Я намерен перебраться примерно на пятьсот метров к вон той кочке. Тогда мы окажемся у него на фланге. Если, конечно, он направился по тому пути, по которому, я считаю, он должен был отправиться.

– Понял тебя.

– Не забудь оружие.

Донни схватил свою винтовку, которая была на этот раз не М-14 и даже не М-16 и не автомат. Поскольку операция была подготовлена в чрезвычайно сжатые сроки, ему досталась единственная винтовка с оптическим прицелом, которую удалось быстро раздобыть, старая винтовка «Винчестер М-70» калибра 0,30-06 с толстым стволом и столь же старым разболтанным прицелом «Юнертл», валявшаяся на оружейном складе в Дананге с середины шестидесятых.

– Двинулись, – сказал Боб.

Глава 22

Только ярко-синее небо наверху да колышущиеся стебли травы. Русский полз, не поднимая головы, доверяя навыку, для развития которого потребовался не один год. Он передвигался в ровном темпе, винтовка плавно покачивалась у него за спиной. Часы «Космос», надетые на запястье, показывали 7.30. Его не мучила жажда, он не злился и не был напуган. Единственное, что занимало его мысли, было то дело, которым он занимался здесь и сейчас. Забраться на пригорок в пятистах метрах справа. Обнаружить слева цели, которые, в свою очередь, будут искать свои цели прямо перед собой. Их двое; два человека, почти таких же, как и он сам, способных проводить немалую часть своей жизни, лежа на животе, умеющих далеко и неутомимо ползать, умеющих ждать, не обращая внимания на голод и жажду, холод и сырость, собственные кал и мочу. Снайперы. Убить снайперов.

Через некоторое время он добрался до маленького холмика. По дороге он считал: он совершил две тысячи рывков. То есть две тысячи движений через траву по полметра каждое. Его голова болела, руки болели, живот болел. Но он не обращал на это внимания, как будто ничего и не было. Две тысячи рывков означали одну тысячу метров. Он был на месте.

По-змеиному извиваясь, Соларатов вскарабкался на бугор – скорее кочку высотой не более метра. Он устроился очень тщательно, плоско вытянувшись на макушке бугра, огороженный пучками травы. Он проверил положение солнца, Удостоверился, что оно уже не находится прямо перед ним и не будет отражаться от линзы его прицела. Он отцепил ремень «драгунова», положил винтовку в траву справа от себя и немного спереди, чтобы ее можно было, не теряя ни секунды, схватить и приложить к плечу. Потом открыл футляр и вынул оттуда отличный двадцатипятикратный бинокль, сделанный в Западной Германии. Расслабленно вытянувшись на земле, он приложил окуляры к глазам и начал исследовать мир, бывший в двадцать пять раз больше чем тот, который остался у него позади.

День был ясным, и благодаря особенностям развития растительности в районе применения дефолиантов, а также неровностям ландшафта русский видел только океан желтой слоновой травы. В одних местах она была повыше, в других пониже и пореже, а кое-где проглядывали пятна голой земли. Он на мгновение почувствовал себя так, будто находился на плоту в Тихом океане: бесконечные волны и колебания, бесконечное мелькание теней, бесконечная тонкая игра цвета – все бесконечное, бескрайнее.

Он вел поиск систематически, не перескакивая с места на место, не прислушиваясь к догадкам, не повинуясь импульсам. Его инстинкт и мозг говорили ему: морские пехотинцы будут на склоне в пятистах метрах перед ним. Они должны были выбрать для себя возвышенное место; четко очерченные стволы их винтовок, лежащие горизонтально, будут резко выделяться на фоне вертикальной организации окружающего мира. Он нашел невысокую вытянутую возвышенность, на которой, согласно всем профессиональным правилам, они должны были расположиться, и начал медленно изучать ее. Двадцатипятикратные линзы великолепно раскрывали перед ним мир: он видел каждый прутик, каждый полузарытый в землю камень, каждое чахлое деревцо, каждый пень, уцелевший после проведенной несколько лет назад химической обработки, каждую кочку. Все, кроме морских пехотинцев.

Снайпер опустил бинокль. На мгновение в его сознании мелькнула легкая вспышка паники:

«Не там. Они не там. Тогда где же они? Почему их там нет?»

Он подумал о том, чтобы отступить и попробовать повторить охоту в другой день. Ситуация, кажется, становилась неуправляемой.

Нет, резко одернул он себя. Нет, нужно оставаться здесь и сохранять терпение. Они думают, что ты находишься там, а ты уже здесь. Они немного подождут и не смогут дольше бороться с любопытством. Ведь это американцы, дерзкие безрассудные люди, привыкшие к активности, любящие действие, сенсации и тому подобное. Они не способны надолго увлечься каким-то одним делом.

«Он начнет двигаться, – думал он. – Он высматривал меня, не нашел и решит переменить позицию».

Черное пятно.

На самом краю поля зрения мелькнуло черное пятно.

Соларатов не стал поворачиваться, чтобы рассмотреть его. Нет, он продолжал смотреть в ту же точку, борясь с искушением устремить взгляд на мелькнувшую тень, приглядеться к ней повнимательнее. Он хотел довериться не глазам, а своему очищенному от всяких мыслей сознанию, которое, повинуясь инстинкту, гораздо лучше справится с делом.

Снова чернота.

Он нашел его.

Справа, почти в трехстах метрах от него. «Конечно же. Он хочет обойти меня справа».

Очень медленно он повернул голову; очень медленно поднял бинокль.

Ничего. Движение. Ничего. Движение.

Он пошевелил фокусировочный винт.

Неестественное черное пятно было лицом. Американский снайпер зачернил его для того, чтобы пройти ночью на свою позицию. Он избавился от черной одежды, и теперь на нем был пятнистый камуфляжный костюм, но он допустил ошибку – забыл стереть краску с лица. И теперь оно выделялось чуть заметным черным пятном на коричневато-желтом фоне слоновой травы.

Соларатов наблюдал за ним, как зачарованный. Человек проползал два шага и замирал. Ждал секунду или две, потом перемещался еще на два рывка. Лицо его, с плохо различимыми из-за краски чертами, было воплощением воинской сосредоточенности – напряженное, перекошенное от усилий. Винтовку, тоже раскрашенную разноцветными полосами для маскировки, он забросил на спину.

Несмотря на то, что Соларатов стремился подавить в себе всякие эмоции, он все же почувствовал, как на него нахлынуло удовольствие, равное которому ему приходилось испытывать крайне редко.

Он положил бинокль и поднял винтовку к плечу, инстинктивно найдя единственно правильное положение: ложа в ладони левой руки, локоть намертво упирается в землю, правая рука нашла пистолетный упор, пале