Book: Королевские бастарды



Королевские бастарды

Поль Феваль

Королевские бастарды

Пролог

ГОСТИНАЯ В ЧЕТЫРЕ ОКНА

I

НА УЛИЦЕ КУЛЬТЮР

Промозглым зимним вечером 1840 года в караульное помещение на улице Культюр-Сен-Катрин заглянул и попросил разрешения обогреться продрогший прохожий. Это был мужчина с простодушным, немного удивленным лицом. Потертую одежду прохожего почти полностью скрывал огромный передник, какие обычно носят подручные аптекарей, а из кармана, который сильно оттопыривался на животе, выглядывал объемистый пакет из плотной бумаги.

Человеку в фартуке охотно позволили погреться, и он пристроился у печки.

На улице пока лишь смеркалось, но в караульном помещении было темно, как ночью, поскольку ламп здесь еще не зажгли.

Вскоре незнакомец ушел, и никто не заметил, что сверток больше не оттягивает ему кармана.

На этой же улице в нескольких шагах от караульного помещения стоял за глухой стеной величественный и мрачный особняк, известный в округе как родовое гнездо Фиц-Роев. Последний герцог де Клар, он же – последний принц де Сузей, жил в нем недолгое время со своей супругой, с которой, по слухам, потом расстался.

Со дня их отъезда особняк пустовал, а уж после того, как умер старик-привратник, живший при доме, словно дворовый пес в конуре, никто вообще не видел, чтобы, заскрипев на петлях, отворились массивные ворота.

Зимой и летом крепкие ставни заслоняли веселый блеск оконных стекол; казалось, покинутый дом отбрасывает мрачную тень на весь квартал. Окрестные лавочники имели все основания жаловаться:

– У нас посреди улицы стоит склеп – прямо как на кладбище. Хоть бы уж продали этот дом или пустили туда жильцов. Там хватило бы места доброй дюжине семей. А еще в этом здании можно было бы открыть фабрику бронзовых изделий, то-то бы торговля шла бойко!

Так вот как раз напротив этого мрачного особняка, в узкой темной аллее и спрятался покинувший караульное помещение человек в аптекарском фартуке. Может, конечно, мужчина спасался под деревьями от дождя, поскольку в тот день лило, не переставая, но мы все же позволим себе заметить, что, укрывшись в глубокой тени, этот тип больше напоминал охотника, притаившегося в засаде.

Добавим еще, что человек в фартуке был не одинок: в соседней аллее, тоже узкой и темной, но начинавшейся чуть подальше, за особняком Фиц-Роев, прятался от дождя еще один мужчина. Он покуривал тоненькую сигарку; серая залоснившаяся шляпа, щегольски надетая набекрень, съезжала к уху с его прилизанных волос соломенного цвета, а редингот покроя «элегант» был так изношен, что мало чем отличался от старой ветоши. Различить все эти детали позволял свет фонаря, раскачивавшегося под порывами ветра прямо над головой незнакомца.

Но рассмотреть этого человека получше нам не удалось. Мужчина в аптекарском фартуке издалека подал ему знак, и оба они нырнули в темноту своих не слишком надежных укрытий.

Прошло минут пятнадцать, и из-за угла улицы Сент-Антуан показался мокрый зонт. Зонт этот – худо ли, хорошо ли – защищал от дождя скромного на вид немолодого человека, который вел за руку маленькую девочку.

Серая шляпа присвистнула и тихонько позвала:

– Эшалот!

Фартук свистнул в ответ и громко прошептал:

– Я здесь, Амедей! На своем посту – до последнего вздоха!

Мужчина и девочка под зонтом, проходя мимо караульного помещения, попали в полосу света, лившегося из окна: стражи порядка наконец зажгли лампу. Оказывается, девочка была вся в черном, немолодой человек – тоже. Прижавшись к отцу, малышка что-то лепетала, не обращая внимания на холод, от которого раскраснелись ее щечки.

Эшалот – уже знакомый нам мужчина в аптекарском фартуке – с младенческим простодушием залюбовался прелестным ребенком.

– Когда подрастет наш Саладен, он будет не хуже – а то и лучше, – пробормотал этот человек. – Стоп! Куда подевался Амедей? Боже мой! Да ведь это папаша Моран с малышкой Тильдой!

И Эшалот живо юркнул в густую тень.

Отец с дочкой как раз подошли к воротам особняка и остановились перед ними.

Вот тогда-то и случилось то, что можно счесть величайшим событием в истории квартала; событие это выманило бы на улицу всех окрестных лавочников, если бы только им было известно, что происходит.

Но улица была пуста, поскольку никто ничего не знал.

Папаша Моран, как назвал его Эшалот, передал зонтик малышке со словами:

– Будьте умницей-разумницей, мадемуазель Тильда, постарайтесь не промокнуть.

Глядя на Тильду, он вытащил из кармана два огромных ключа и одним из них тут же принялся отпирать ворота. Но дело застопорилось. Эшалот, который с жадным любопытством наблюдал за происходящим, резонно заметил:

– Да замок-то за столько лет небось проржавел насквозь!

В самом деле, дрожащая рука немолодого мужчины никак не могла повернуть в скважине ключ.

– Просто так тут не справишься, – бормотал тем временем Эшалот. – О, идея! Надо просунуть в головку ключа какой-нибудь штырь!

Будто услышав эту тихую подсказку, Моран вложил второй ключ в головку первого, нажал двумя руками на получившийся рычаг – и замок наконец сдался.

– Браво! – одобрил Эшалот. – Теперь давай отпирай маленький!

А Моран уже нащупывал вторым ключом скважину маленького замка. Тот не упрямился – открылся легко и быстро. Тяжелая створка ворот со стоном повернулась на массивных петлях. Образовавшийся проем зиял немой чернотой – точно вход в бездну.

– Пошли быстрее, – заторопил Моран девочку. – Времени у нас в обрез.

Но малышка вместо того, чтобы послушаться отца, в испуге отпрянула от ворот.

– Не пойду, я боюсь, – прошептала она.

– Чего ты боишься, глупышка? – ласково спросил Моран.

– Откуда я знаю? – пожала плечиками Тильда. – Привидений!

– Черт побери! – воскликнул Эшалот. – Место и впрямь в самый раз для призраков!

И он невольно вздрогнул, но тут же прибавил:

– Скажет тоже! Покойники – они ведь лежат! Так как же им ходить?!

Моран, явно обеспокоенный и встревоженный, схватил девочку за руку и потянул вперед. Тильда вскрикнула.

– Помолчи! – одернул малышку отец. – Нас даже не заметили, – шепнул он уже во дворе, вытирая под ледяным дождем потный лоб.

Но мы-то знаем, что Моран заблуждался. Как только ворота особняка затворились, из своего укрытия выбежал незнакомец в серой шляпе. Он был как раз из тех, кого обычно называют людьми подозрительного вида: претензию на элегантность теснила тут бедность, самодовольство уживалось в облике сей личности с пороком – в общем, перед нами был денди, но в грязи по самые уши. Париж изобилует подобными перлами, а на самом его дне таится абсолютнейшее из всех воплощений Дон-Жуана – уродливое, оборванное, но всегда победоносное и неотразимое.

Эшалот тут же двинулся навстречу своему товарищу и сердечно протянул ему руку:

– Как дела, Амедей? Мы ведь не виделись добрых три дня…

Симилор (такова была фамилия Амедея) снисходительно подал Эшалоту два пальца. Подумать только, этот оборванец был еще и в перчатках!

– Ты узнал его, это точно он? – осведомился немытый франт.

– Еще бы не узнать! – отозвался Эшалот. – Да он уже приходил сюда на рассвете, притащил деревянную кровать, матрасы и две корзины с вином и едой. А почему ты не спрашиваешь, как Саладен?

Симилор пожал плечами.

– Я доверил его тебе, ибо сейчас он нуждается в чисто физической опеке, а ты как раз для этого годишься. Меня волнует только его будущее. Когда дело дойдет до образования, я сам займусь малышом!

– Знаешь, где я его оставил? – спросил Эшалот.

– Понятия не имею. Какое мне дело? – пожал плечами Симилор.

– У тебя совсем нет отцовских чувств, Амедей, он же твой сын, пусть и незаконный, – с упреком проговорил Эшалот, – а я всего лишь его кормилица и опекун. Я оставил его в нежных объятиях городских властей, а ты вместо того, чтобы дымить сигарами, как паровоз, мог бы выделить мне несколько су на молоко. Тебе ли не знать, что я – не миллионер!

– Ах, вот ты о чем! – воскликнул Симилор. – Ну так записывай свои расходы, я потом все оплачу. Я не привык забивать себе голову всякими хозяйственными мелочами. И поговорим-ка лучше о деле: ты будешь стоять здесь до тех пор, пока не поступит нового приказа.

– Объясни хотя бы, что происходит, – взмолился Эшалот. – Неужели и впрямь Черные Мантии?!

Симилор поспешно зажал ему рукой рот.

– Несчастный! – воскликнул Амедей. – Разглашать такую тайну посреди улицы!

– Я же не нарочно! Вырвалось – и все! – пролепетал Эшалот.

– Ну так и быть, на первый раз прощаю, – смилостивился Симилор. – Но впредь будь осторожнее!!! – Интонацию Симилора можно передать лишь тремя восклицательными знаками. – Пойду загляну в «Срезанный колос», – продолжал он, – и скажу господину Тюпинье, что Моран с девочкой уже в доме. Господин Тюпинье дорожит моей дружбой, высоко ценя мои многочисленные таланты, хотя ему не всегда приятно, что дамы ко мне благосклоннее, чем к нему.

– Не так-то легко отыскать человека с твоими способностями, – сказал Эшалот с искренним и глубоким восхищением. – Ах, Амедей, если бы ты был хоть чуть-чуть подобрее ко мне, твоему лучшему другу, и к своему собственному сыну, которого я ращу…

Когда речь заходила о чувствах, Эшалот становился на редкость многословным, но, хлопнув приятеля по плечу, красавец Амедей резко оборвал его:

– В общем, стой здесь, дружок, и как только покажется карета, беги в «Срезанный колос» и спроси…

– Господина Тюпинье, ясное дело! – закивал Эшалот.

– Еще чего! – скривился его собеседник. – Меня, Амедея Симилора! Авторитет мой возрастает с каждым днем, усвой это наконец! Когда наша с тобой фамильярность станет уже совершенно неуместной, я дам тебе это понять, и мы перейдем на «вы».

Закончив свою речь, блистательный Амедей повернулся к своему другу спиной и направился в сторону бульвара.

Эшалот провожал Симилора восхищенным взглядом, пока оборванный денди не скрылся за углом.

– Одевается великолепно, – шептал Эшалот, меланхолично покачивая головой, – говорит – заслушаешься, фантазия безудержная, цвет волос самый модный – и никакой робости перед слабым полом. Истинный Адонис[1]! Такому не захочешь, а позавидуешь! М-да, жилет-то ослепителен, а вот в груди – пустота! Ни малейшей тяги к семье, к домашнему уюту. Впрочем, может оно и к лучшему, раз Амедей избрал стезю богатства и успеха. А вот мне никакая слава и никакие деньги.не заменят тихих радостей любви и дружбы, столь необходимых чувствительному сердцу. Мне дорог наш Саладен – и я вскормлю и взращу его!

Эшалот вернулся в караульное помещение. Пакет в плотной бумаге по-прежнему лежал в уголке на лавке. Эшалот взял его, осторожно приоткрыл сверху, как отгибают край у кулечка с перцем, – и тут же в свертке что-то зашевелилось и запищало.

– Заткнись, Саладен, замолчи, негодник, – с материнской нежностью проворковал Эшалот. – Нашел время пищать. Я ведь тебе поесть принес.

Эшалот вытащил из кармана своего передника рожок с молоком, и младенец, который до этого широко открывал рот, жадно ухватил его и начал сосать.

Итак, в свертке был Саладен, внебрачный сын Симилора и приемное дитя Эшалота.

Стражи порядка с любопытством столпились вокруг удивительной кормилицы.

Тем временем во дворе особняка Фиц-Роев господин Моран всячески пытался успокоить малышку Тильду, но девочка все плакала и плакала, не в силах преодолеть тех мучительных детских страхов, которые легко разгоняет веселый дневной свет. Собственно, вокруг не было ничего такого, что могло бы напугать ребенка. Заросший травой двор напоминал лужайку; справа от ворот стоял домик привратника, слева – конюшни, а прямо перед вошедшими возвышался сам особняк, крыльцо которого так густо оплетал сухой плющ, что даже не было видно ступенек.

Моран исчез в привратницкой и долго что-то искал впотьмах под горький плач дрожавшей от ужаса девочки. Наконец на полу возле камина Моран обнаружил большой вожделенный фонарь; чиркнув спичкой, отец Тильды зажег его и осветил совершенно пустую, без всякой мебели, комнату.

Малышка примолкла, но по-прежнему прижималась к отцу, обводя диковатым, испуганным взглядом незнакомое помещение.

– Видишь, нет здесь никаких призраков, – сказал Моран со слабой улыбкой.

– А в темноте были! – ответила Тильда.

Выйдя из привратницкой, Моран шагнул под дождь, который лил все сильнее. С раскрытым зонтиком в одной руке и с зажженным фонарем в другой мужчина направился к дому. Маленькая Тильда, уцепившись за полу отцовского пальто, семенила за Мораном. Девочка то и дело спотыкалась о пучки увядшей травы, покрывавшей двор. Добравшись до крыльца, отец и дочь раздвинули сухие плети плюща и поднялись по шатким скрипучим ступеням. Старик, выбрав нужный ключ из большой связки, висевшей у него на поясе, отпер входную дверь, и в следующий миг они очутились в темной сырой передней. Здесь было пусто, лишь у порога что-то белело. Вглядевшись, девочка в ужасе вскрикнула.

На полу лежал скелет левретки. Оказалось, что время – великолепный препаратор: его произведение красовалось теперь на черно-белых плитках в двух шагах от входа.

– Нужно бы убрать Цезаря с дороги, – спохватился Моран.

Он закрыл зонт, поставил фонарь на пол и перенес несчастного Цезаря в угол потемнее.

– Не капризничайте, мадемуазель Тильда, – сказал Моран дочери. – Умниц-разумниц Цезарь никогда не обижал. Он был очень доброй и красивой собакой. Правда, потрепал однажды снегиря мошенника Жафрэ. Наверное, Жафрэ его здесь и запер… Сколько же воды утекло с тех пор, Господи Боже мой!..

Моран поднял фонарь и стал неспешно подниматься по лестнице. Фонарь осветил его лицо, и тут выяснилось, что этому мужчине не так уж много лет; вот только походка у него была тяжелая, стариковская. Лицо же его было кротким и вместе с тем упрямым, а вот глаза казались чуть-чуть безумными.

Маленькая Тильда, по-прежнему дрожа от страха, поднималась следом за отцом. Она больше не жаловалась, но по ее умненькому личику было видно, до чего ей не по себе в пустом заброшенном доме.

Дом и впрямь казался мертвым, и о безнадежном отчаянии этого покинутого жилища красноречивее всего свидетельствовали останки Цезаря, верного друга хозяев.

Девочка и ее отец миновали анфиладу комнат – нежилых, без мебели, с клочьями обоев на стенах, – оставляя за собой цепочку следов на толстом слое пыли, покрывавшем пол. Несмотря на запертые ставни, по комнатам гулял ветер, врываясь в дом сквозь разбитые стекла. Двери же в этом царстве запустения были гостеприимно распахнуты настежь, позволяя беспрепятственно продвигаться вперед.

На втором этаже, в четвертой по счету комнате господин Моран наконец остановился перед первой закрытой дверью. Ища нужный ключ в своей связке, он ласково сказал дочери:

– Тут вам не будет страшно, мадемуазель Тильда! Вас обогреет добрый огонек, а если вы мне улыбнетесь, то получите даже пирожное.

Он распахнул дверь. К великому сожалению, слабый свет фонаря не позволял толком разглядеть новую комнату, а она между тем ничуть не походила на все те помещения, которые только что миновали наши друзья. Комната эта оказалась просторной гостиной в четыре окна с мрачноватыми, но очень эффектными шторами. Вдоль стен, отделанных изумительными резными панелями, выстроились старинные высокие стулья. Из потускневших золоченых рам смотрели потемневшие от времени портреты, а над ними в лепных картушах красовались гербы, которые, впрочем, едва можно было различить в тусклом мерцании фонаря, явно не способного разогнать тьму.

В глубине гостиной виднелось венецианское зеркало в тяжелой узорной раме, а под ним в огромном беломраморном камине едва теплился обещанный «добрый огонек», который еще совсем недавно наверняка горел весело и ярко.

От каждого предмета в этой комнате веяло величием прошлого, и тем более странно смотрелись среди былого великолепия две вещи нашего века: плохонькая кровать красного дерева, будто доставленная из дешевого магазина на улице де Клери, и такой же жалкий столик на одной ножке, тоже сделанный из красного дерева и отмеченный печатью неизбывного мещанства. На столике вошедшие увидели поднос с чайником, чашки, блюда с холодной дичью и пирожными, графин и несколько бутылок.

Как только господин Моран переступил порог этой гостиной, живо напомнившей о давних временах, лицо его стало благоговейным. Очутившись в комнате, он медленно перекрестился – словно стоял под сводами храма.

– Ну что, плутовка, нравится тебе здесь? – спросил Моран Тильду.

Девочка смотрела вокруг широко раскрытыми главами – удивленными, но отнюдь не восторженными. Мысленно она одобрила лишь блестящее дерево кровати и столик. А на пирожные малышка даже не взглянула.

Господин Моран подхватил дочь на руки и усадил в необъятное кресло, где она исчезла, будто крошечный жаворонок, которых, бывало, подавали на пиршественный стол на серебряных блюдах размером с рыцарский щит; таковы были вкусы наших пращуров. Господин Моран пододвинул кресло к столику, подсластил вино в стакане и предложил девочке пирожные.



– Перекуси, если проголодалась, пока я займусь делом, – проговорил он.

И засучив рукава, Моран и впрямь принялся за работу.

Перво-наперво он подбросил в камин дров, и огонь ярко и весело вспыхнул. Затем Моран взялся за веник и тщательно подмел паркет, а потом вытер пыль с мебели. Лоб его блестел от нота, но Моран этого не замечал; он трудился и тихонько бормотал себе под нос:

– Приятно полюбоваться гербом де Клар! Откуда малышке знать, что такое золотое солнце на лазоревом поле? Однако она здесь у себя дома, с портретов на нее взирают ее предки. А мне вот стыдно смотреть на них… Ведь потомки королей нынче недорого стоят!..

Мужчина горько рассмеялся и принялся застилать кровать, подняв тяжелый матрас с легкостью, свидетельствовавшей о недюжинной силе, которую никак нельзя было заподозрить в этом худом изможденном теле.

– Фиц-Рой, Фиц-Рой, – бормотал он прерывающимся от волнения голосом, – это же значит «сын короля»! Вот какая у нас с Тильдой фамилия. Чего ж ей, спрашивается, бояться в доме своих предков? А я даже места привратника, чтобы заработать ей на хлеб, не мог найти. «Сын короля»! Фиц-Рой! А когда-то мы были богаты, были могущественны!

Моран зажег свечи в шандалах и в люстре, и в гостиной, словно выйдя из нарядных рам, заулыбались великолепные сеньоры, опирающиеся на шпаги, и прекрасные дамы – одни с розами, другие – с веерами в руках. Все ожило, как только комнату залил золотистый вечерний свет; засверкала парча обивки, а ясное солнце на гербе, повторявшееся на стенах и стульях, казалось, весело встряхнуло яркой гривой своих лучей. Завел Моран и великолепные стенные часы; стрелки он поставил, сверившись со своей бедной серебряной луковицей: ровно восемь.

Покончив с уборкой, господин Моран стряхнул пыль с одежды и, обведя взглядом гостиную, воскликнул:

– Все как в прежние времена! Можете приезжать, господин герцог!

Только теперь этот человек вспомнил о девочке и, увидев, что она так и не притронулась ни к подслащенному вину, ни к пирожным, рассердился и довольно грубо сказал:

– Почему же ты ничего не съела, дурочка?!

На глаза испуганной Тильды навернулись слезы.

– Холод здесь до костей пробирает, – пожаловалась она, – пойдем быстрее домой, у нас на чердаке так уютно…

Как раз в это самое время в караульном помещении на улице Культюр Эшалот вытащил опустевший рожок из «клювика» насытившегося Саладена. Стражам порядка, которые с любопытством окружили мужчину с младенцем, Эшалот добродушно говорил:

– Понятное дело, коли оставил я свой пакет на милость господ караульных, то должен был бы предупредить господина капрала. Не дай Бог, сел бы кто ненароком на моего мальца, а он ведь живой…

– Распищался, как мышь, безобразник! – прервал его капрал. – У нас что тут, приют?

Эшалот между тем старательно закалывал пакет булавками, от которых бумага уже вся была в крошечных дырочках.

– Отверстия – это чтобы дышал, – пояснил опекун Саладена. – И должен вам сказать, что малыш, которого вы сейчас видите перед собой, станет однажды маркизом или герцогом – такая уж у него судьба, и бумаги есть соответствующие, а хранятся они в тайнике, потому как большие беды выпали на долю несчастных предков этого карапуза. И есть злые люди, мечтающие о том, чтобы омрачить юные дни молодого господина; негодяи предлагали мне целое состояние, лишь бы я добавил три капли крысиного яда ему в молоко, но я скорее умру, чем…

Служивые – они все в душе романтики, вот и слушали Эшалота, затаив дыхание. Однако капрал строго спросил:

– А вы-то сами чем занимаетесь, любезный? Вид ваш не внушает большого доверия.

Эшалот, уложив аккуратно зашпиленный пакет в карман на животе, ответил:

– Я вскармливаю Саладена, вожу дружбу с господином Симилором, с которым мы – как Орест и Пилад[2], а кроме того, без малейшего урона для своей чести занимаюсь еще кое-какими секретными делами.

Знаменательные эти слова Эшалот произнес с самым скромным видом. Присутствующие переглянулись, а капрал, постучав пальцем по лбу, шепнул:

– Похоже, он говорит правду.

Все рассмеялись. Это очень обидело Эшалота. Простодушно-удивленное лицо его выразило живейшее негодование, и он уже собрался ответить с видом глубоко оскорбленного достоинства, но тут на улице послышался стук колес.

Эшалот со всех ног бросился к дверям.

– Меня призывает долг, – обернувшись, заявил он, – а на вас я зла не держу: вам не понять моих забот и тревог! Счастливо оставаться! Если я вдруг опять окажусь в здешних местах, непременно загляну поприветствовать вас от имени Саладена – очень ему пришелся по сердцу ваш уютный уголок.

Стоило Эшалоту выскочить на улицу, как господа караульные в один голос спросили:

– Что это за птица?

И капрал снисходительно проронил:

– Ясно только, что не государственный преступник!

Колесами стучала вместительная карета, запряженная четверкой лошадей. Она остановилась у особняка Фиц-Роев, и кучер крикнул:

– Отворяй ворота!

Эшалот к тому времени уже успел занять свой наблюдательный пост в аллее напротив дома.

Ворота медленно распахнулись. Экипаж въехал во двор, где его встретил господин Моран с фонарем в руке.

Лакей в темно-коричневой ливрее спрыгнул с запяток, двое других слуг в таких же ливреях выбрались из кареты и с немалым трудом извлекли из нее бледного как смерть и, видимо, больного человека.

Ему-то и поклонился с величайшим почтением Моран.

– Приветствую вас, господин герцог, добро пожаловать в ваш дом, – проговорил отец Тильды.

Больной ответил ему едва заметным кивком.

Моран присоединился к слугам; все вместе они водрузили матрас, на котором лежал герцог, на носилки и, подхватив их, стали подниматься по ступенькам крыльца.

Малышка Тильда фонарем освещала им путь.

II

ВХОДИТЕ, МАДАМ!

Кучер тем временем закрыл ворота.

Их створки захлопнулись, и из кустов вынырнул ошеломленный Эшалот. С минуту смотрел он на запертые ворота, не в силах опомниться от изумления, а затем воскликнул:

– Хорошо быть ловкачом, я всюду успел, все увидел, но что это значит – хоть убей, не понимаю! Есть в мире, друг мой Саладен, такие тайны, в которых и сам черт не разберется! Нам вот, к примеру, известно, что породили тебя на свет Амедей и Ида, которую я почтительнейше обожал до самой ее безвременной кончины! И что же? А то, что твой распрекрасный отец оказывается вдруг среди этих людей, и ты получаешь право на богатое наследство. В основе любой тайны лежат деньги, но если неумело ими воспользоваться, то найдешь не счастье, а погибель. Ну, бежим отчитываться. Увидишь, какая каша заварится сейчас в «Срезанном колосе»!..

И Эшалот, которого не страшила никакая грязь, пустился со всех ног к Королевской площади.

Пустынную улицу Культюр все поливали и поливали струи ледяного дождя. Тускло светились витрины маленьких магазинчиков; заглянув в любой из них сквозь стекло, можно было увидеть такую картину: за прилавком застыла барышня, нет ни одного покупателя, а за приоткрытой дверью, в жилой комнате стеснились вокруг едва тлеющего камелька остальные домочадцы.

Говорят, что и в околотке Марэ можно заработать торговлей немалые деньги, но окружающая скудость убеждает скорее в обратном.

Зато известно, что жители Марэ настолько же любопытны, насколько унылы, и если бы отыскался благодетель, который взял бы на себя труд взорвать толщу серой скуки, царящей в этом несчастном квартале Парижа (кажется даже, что он и не в Париже вовсе, а в доброй сотне лье от него), ну так вот, возьми кто-нибудь на себя труд приоткрыть дверь каждого дома и сообщить его обитателям потрясающую, таинственную новость: мол, в вечерних сумерках живые вошли в мертвый дом! – тогда никто не испугался бы ни холода, ни дождя, и улицу мгновенно запрудила бы огромная толпа, словно опять началась революция. Из глубин темных переулков потекли бы люди-муравьи, пропахшие затхлой плесенью, шумливые, болтливые, но невольно умеряющие свое возбуждение, поскольку им неуютно на улице и непривычен свежий воздух.

Я уже видел такое, когда в Париже гремели пушки, видел в праздничный день и в день битвы; такое было, когда сообщили о часе появления хвостатой звезды, и еще тогда, когда первая весть о деле Тропмана всколыхнула даже тех горожан, которым не по карману даже самая дешевая газетенка. Так вот, в те дни казалось, что ни в одном районе Парижа не живет столько народа, сколько в нашем обычно пустынном квартале Марэ. Мне пришлось наблюдать, как разом распахивались все окна домов – на всех этажах, сверху донизу, выставляя на всеобщее обозрение неописуемую коллекцию мужских, женских, детских голов, настолько причудливую и неправдоподобную, что даже журнал «Вокруг света» не решился бы воспроизвести ее на своей гравюре.

Но в обычное время весь этот людской муравейник ведет себя тихо, мирно, скромно, можно сказать, ханжески, как будто железный закон, требующий от граждан соблюдения благопристойности и преследующий беспорядки, сковал именно квартал Марэ, который дремлет, скучая, между шумной площадью Бастилии, веселой страной школяров и вечной суетой Бульваров.

«Счастье приходит во сне», гласит пословица, но чтобы не упустить его, нужно пробудиться. Я не знаю, какая хвостатая звезда, какая революция и какое судебное дело взволновало бы улицу Культюр больше, чем загадка, вот уже много лет не дающая покоя здешним умам: почему пустует этот огромный дом, бросая изо дня в день, с утра до ночи, вызов всеобщему неутолимому любопытству?

И вот – ну надо же! – ключ к разгадке только что прокатил по улице в виде кареты, запряженной четверкой лошадей, и никто, никто этого не заметил! Вечно закрытые ворота (сколько любопытных взглядов обычно скользят по ним), распахнулись – и никто, никто не узнал об этом! Бестолковые караульные даже не подумали разослать повсюду своих людей, чтобы те, трубя в рожки, оповестили о сенсационной новости всех и каждого! Экипаж, запряженный четверкой лошадей, въехал во двор, тяжелые створки ворот опять сомкнулись, и тайна осталась неразгаданной. Из-за холода, дождя, дремотной лени зимнего вечера ни один обитатель и ни одна обитательница улицы Культюр не узнали, что счастье было совсем близко! Шарада, загадка, ребус могли разрешиться! И еще можно было бесплатно поглазеть на развязку душераздирающей драмы – а драма эта была, между прочим, поинтереснее тех, что показывают в театре за деньги.

На колокольне храма Святого Павла пробило девять, и жители Марэ еще немного посуетились, запирая на замки и засовы последние открытые лавочки. Монотонно и непрерывно лил все тот же ледяной дождь, и ничто не говорило о трагедии, происходившей за глухими стенами особняка Фиц-Роев. Этим вечером, как, впрочем, и всегда, он, казалось, спал подобно всем другим домам…

В просторной гостиной с четырьмя окнами на убогой кровати без балдахина и без полога, поставленной поближе к камину, лежал больной, которого привезли в карете. Возле кровати на ночном столике стояла открытая шкатулка; она была пуста.

Люстру погасили, без сомнения, по приказу больного, а шандалы затенили выцветшими ширмами.

Герцог лежал в полумраке.

Этот человек был еще молод; густые темные кудри, разметавшиеся по белоснежной подушке, подчеркивали бледность его надменного воскового лица с правильными чертами. Иссушающая, неправдоподобная худоба невольно наводила на мысль о близкой кончине больного.

Опущенные углы рта и поджатая нижняя губа говорили о том, что герцога снедает мучительная тревога, но глаза его, окруженные синевой и казавшиеся от этого еще больше, были спокойны, как стоячая вода.

Умирающий (ибо нам трудно назвать его иначе) носил имя Вильям Генри Фиц-Рой Стюарт герцог де Клар, принц де Сузей. Ему не было еще и тридцати. Герцогом де Кларом он стал лишь несколько месяцев назад, после того, как умер пэр Франции, носивший этот титул и являвшийся главой знатного семейства, предки которого перебрались во Францию после падения короля Якова Стюарта[3], чьим незаконнорожденным сыном был первый Фиц-Рой.

Прошло уже не менее получаса с тех пор, как его светлость герцога де Клара пронесли по запущенным комнатам и опустили на кровать. Он лежал неподвижно, устремив в пространство взор широко раскрытых глаз.

Слуг отослали, и в гостиной оставались только господин Моран и маленькая Тильда.

Не в силах совладать ни со своим страхом, ни с любопытством, Тильда спряталась за штору самого дальнего окна и испуганно выглядывала из своего укрытия.

Начали бить висевшие на стене часы. Искорка жизни вспыхнула в мутных зрачках больного. Он принялся считать удары: девять!

– Время! – проговорил герцог замогильным голосом, от звука которого вздрогнули и девочка за шторой, и мужчина в кресле.

Это были первые слова, произнесенные герцогом де Кларом, принцем де Сузеем.

– Она вот-вот придет – ждать недолго, – добавил он.

Моран встал и приблизился к кровати, смиренно и печально глядя на герцога; тот посмотрел на отца Тильды ласково и благосклонно.

– Кузен, – заговорил больной, – я много страдал и скоро умру, но это не оправдывает меня. Я стыжусь, что смел позабыть о вас.

– Принц, – ответил Моран, с почтительной нежностью целуя бледную руку больного, – вы ничего мне не должны и я ни на что не жалуюсь.

– Все так, Стюарт, но мы в родстве, а вы совсем не богаты, – прошептал герцог. – Когда я был ребенком, вы любили меня.

– Люблю и теперь, принц, люблю от всего сердца! – вскричал его собеседник.

– Надеюсь, что так, – вздохнул больной. – У вас, кажется, дочка, Моран? – спросил он.

Малышка Тильда еще плотнее завернулась в штору, а ее отец ответил:

– Да, слава Богу, дочка, принц. Кроме нее у меня больше никого не осталось на свете.

Задумавшись, умирающий опустил тяжелые темные веки.

– Она будет богатой, – прошептал он снисходительно. – Она Стюарт де Клар, как и я. Я хочу, чтобы она жила, как подобает всем представителям нашего рода.

И уже громче произнес:

– У меня ведь тоже есть сын!

– Да, я знаю, кузен, – кивнул Моран и хотел добавить что-то еще.

Но больной остановил его слабым движением руки и едва слышно спросил:

– А есть ли у меня сын?

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Больной закрыл глаза; он тяжело, с трудом дышал. Но через секунду герцог повторил:

– Есть ли у меня сын? – И обратился к Морану: – Кузен, сколько минут прошло после девяти?

Моран обогнул ширму, посмотрел на часы и ответил:

– Пять…

– Она опаздывает, – пробормотал больной, – а я слабею…

– Может, выпьете капельку вина, принц? – предложил Моран.

– Нет, благодарю… – прошептал умирающий. Его губы продолжали медленно шевелиться, но с них не слетало больше ни звука.

Морану показалось, что герцог зовет доктора.

– У нас тут есть по-соседству врач, – торопливо произнес отец Тильды. – Про него говорят, что он и святой, и ученый, зовут его Абель Ленуар, но я его никогда не видел.

Имя врача подействовало на больного, точно удар хлыста. Герцог резко приподнялся на постели, и бледное лицо его исказилось столь ужасно, что бедняжка Тильда прижалась к стене и тихонько вскрикнула от страха.

– Простите меня, – залепетал Моран, – я не хотел…

– Есть ли у меня сын? – спросил больной в третий раз, без сил откинувшись на подушки.

В следующий миг он вновь осведомился:

– Сколько минут прошло после девяти?

– Восемь, – сообщил Моран.

– А вы позаботились, чтобы садовая калитка была открыта? – заволновался больной.

– Да, принц, позаботился, – успокоил его отец Тильды.

– Восемь минут, – повторил больной, – а ведь я написал ей, что умираю…

Он замолчал и прислушался.

– Что это? – внезапно вздрогнул герцог. Моран насторожился, но в доме было тихо.

– Вам можно и не слышать, вы ведь не умираете, – с угрюмой улыбкой сказал герцог де Клар. – Идите, но только не в соседнюю комнату. Лучше спуститесь на первый этаж. Я не хочу, чтобы кто-нибудь присутствовал при нашем разговоре.

– Но если вам что-то понадобится… – попытался возразить Моран.

У камина висел шнурок звонка и герцог де Клар потянулся к нему, показывая, что в случае нужды сможет вызвать кузена в гостиную.

Моран вышел, и Тильда, вырвавшись из своей тюрьмы, быстро помчалась за ним.

Оставшись в одиночестве, его светлость герцог де Клар вновь прислушался, и хотя вокруг по-прежнему царила гробовая тишина, он, возвысив голос, произнес:

– Войдите, мадам!

И тут же дверь, располагавшаяся напротив той, за которой скрылся Моран, отворилась.

III

АНЖЕЛА

На пороге стояла женщина; замерев, она оглядывала гостиную. Посетительница была высока, стройна и удивительно грациозна; узкое облегающее платье подчеркивало изящество ее фигуры. И хотя черная кружевная вуаль скрывала лицо женщины, в угрюмой сумрачной комнате вдруг повеяло счастливым дыханием молодости и красоты.

«Венере не спрятаться, – говорил латинский поэт, – богиню ты узнаешь сразу, ее выдаст походка, обнаружит прелесть движений». Не утаить и совершенства Божьего творения. Спрячьте розу – и ее тут же найдут по аромату.



Но в стихах Виргилия Венера идет, и ее узнают по божественной поступи, а эта женщина застыла в проеме двери, и неодолимое очарование источает сама ее неподвижность.

– Анжела! – прошептал больной; в глазах его затеплилась жизнь, щеки порозовели. – Подойдите ко мне. Я благодарен вам за то, что вы откликнулись на мой зов.

Не проронив ни слова, бесшумным легким шагом женщина пересекла комнату. Так ходит на бархатных лапах пантера, существо восхитительное и пугающее. Герцог, вздрогнув, замер, как замирают дети, страстно мечтавшие о чудесной игрушке и вдруг увидевшие ее перед собой.

Женщина остановилась у изголовья мужа (ибо это и была принцесса де Сузей, герцогиня де Клар), остановилась на том самом месте, где только что переминался с ноги на ногу Моран.

Она не произнесла еще ни единого слова, но каждое ее движение говорило, какая мучительная тревога терзает ее душу.

– Анжела! – повторил больной так, словно, произнося это имя, он испытывал и величайшее счастье, и несказанную муку; казалось, звуки эти и воскрешали герцога, и убивали. – Подойдите поближе.

Женщина послушно шагнула к изголовью кровати.

– Дайте мне вашу руку, – прошептал больной.

С той же покорностью женщина исполнила его просьбу, но, когда герцог хотел поцеловать пальцы жены, она отдернула руку, простонав:

– Не делайте этого, ваша светлость!

Он ответил ей голосом, полным мольбы:

– Разве вы не видите, что я умираю?

Черный муар платья и кружевная вуаль затрепетали.

– Я хотела бы, – прозвучал низкий певучий голос, – отдать свою жизнь – лишь бы продлилась ваша.

Губы де Клара искривила недоверчивая улыбка.

– Став вдовой, вы будете свободной, – прошептал он.

Женщина опустила голову и не проронила ни слова.

– Я хочу вас видеть. В последний раз, – произнес герцог.

Она подняла вуаль.

Будто поток ослепительного света хлынул в угрюмую комнату: облако золотых волос удивительного оттенка, что холодят и обжигают губы, стоит приникнуть к ним в поцелуе, высокий, по-девичьи чистый лоб и женский взгляд, вкрадчиво-пронзительный, будто дамасский клинок, в матовой стали которого искрят крупинки золота, прямой нос с красиво очерченными ноздрями, строгий рот, намекающий на чарующую улыбку, гибкая длинная шея – и вдобавок какая-то дивная, неуловимая прелесть цветения, уже щедрого, но еще юного, расточающего сокровища первых своих ароматов.

Возраст? Старшему из сыновей герцогини давно исполнилось двенадцать, но совершенной красоте сопутствует чудо вечной молодости. А эта женщина была «хороша до безумия», как сказал принц де Сузей, когда не был еще герцогом де Кларом и увидел ее в первый раз.

В ее внешности сочетались все типы красоты – от строгой до смешливой и пикантной; Анжела могла быть горделивой и приветливой, холодной и улыбчивой, высокомерной и нежданно покорной, в ней было все, вплоть до мягкой услужливости, которой от нее, казалось, невозможно было ожидать.

Женщина подняла вуаль, и две слезы скатились с длинных ресниц на побледневший бархат щек.

Герцог тихонько застонал; мучительная радость, которую он испытывал при виде Анжелы, была выше его слабеющих сил, и он невольно прикрыл глаза.

– Вы прекраснее самых счастливых воспоминаний! – сказал больной растроганным, восторженным голосом. – Я часто упрекал себя за свою безумную любовь к вам. Но как можно вас не боготворить?

На мгновение он умолк.

– Вы ведь страдали, Анжела, – проговорил он, вновь вглядываясь в ее лицо.

– Да, – отозвалась женщина, – страдала и, уверяю вас, страдаю до сих пор.

– Станет ли ваша боль меньше, если я прощу вас, лежа на смертном одре? – тихо спросил герцог.

Быстрым, я сказал бы, молниеносным движением Анжела склонилась к руке мужа и поцеловала ее. Больной, чьи силы иссякали, не выдержал сердечного волнения; на глазах его выступили слезы.

– Если бы вы мне доверились, как бы мы были счастливы! – с трудом проговорил он. Язык уже отказывался ему повиноваться…

Женщина распрямилась, как пружина; лицо ее стало гордым и суровым.

– Я никогда не обманывала вашу светлость, – холодно отчеканила она, – и если принимаю ваше прощение с благодарностью, то лишь потому, что невольно принесла вам несчастье, но, поверьте, непреднамеренно.

Больной снова закрыл глаза.

– Мой сын жив? – прошептал он минуту спустя.

– Жив, – кивнула Анжела.

– А ваш? – осведомился больной.

– Жив! – резко бросила женщина.

Ответ на оба вопроса был одним и тем же, но как различалась интонация!

Безнадежная грусть камнем легла на сердце герцога де Клара.

– Я позаботился о судьбе вашего сына, мадам, – тихо проговорил он.

– Я ничего для него не просила! – надменно ответила Анжела.

– Верно! – горько вздохнул герцог. – Вы им очень гордитесь. Вы его любите, а другого… Мой сын обречен… У него не будет отца, нет и матери! Анжела! Я ненавижу и проклинаю вас!

Женщина не плакала; опустив голову, она стояла в глубокой задумчивости.

– Принц, – наконец сказала Анжела, – что вы знаете обо мне? Ваш сын – это ведь и мой сын, и, Бог мне свидетель, я счастлива, исполняя свой материнский долг. Вы заблуждаетесь, полагая, что ненавидите меня, и не имеете никаких оснований проклинать!

Эти слова герцогиня произнесла с высокомерным видом, но бархатный льющийся голос смягчал резкость высказывания. И вдруг она опустилась на колени у изголовья больного. Он не ждал этого, запротестовал, но она прикрыла ему рот рукой, и герцог невольно начал страстно целовать эту нежную душистую ладонь.

– Вильям, – продолжала Анжела, – я стою на коленях не потому, что молю вас о прощении, а потому, что хочу сама простить вас. Так мы ближе друг к другу, так вы лучше услышите меня и сможете глубже заглянуть мне в душу. Да, я была невестой человека, который страстно обожал меня и которого, как мне казалось, любила я. Перед Богом я стала его женой, и если я виновата, то только перед этим мужчиной, ведь у нас был сын. Человек, о котором я говорю и чье имя вам было столь ненавистно…

– Абель Ленуар, – прервал ее с горечью де Клар.

– Да, Абель Ленуар, – подхватила Анжела, – и он не предавал нашего союза. В душе Ленуара живет чувство большее, чем страсть к женщине, – чувство долга.

– Вы любили его! – ревниво вскричал герцог.

– О, если бы Бог помог мне любить его так, как Абель заслуживал! – воскликнула Анжела. – Но я – всего лишь суетная женщина, и, видимо, привязанность к человеку с чистым сердцем, не ведающим ни эгоизма, ни тщеславия, оказалась для меня непосильной ношей…

– Так кого же вы любили? – в волнении спросил больной.

– Моего сына, – ответила герцогиня, потупив глаза, – дитя, что лежало между нами в колыбели.

– Но его отца вы оставили, – вскричал де Клар. Он приподнялся на локте, негодование придало ему сил и вернуло голос.

Анжела виновато опустила голову. Женщине было больно и стыдно, искренность ее раскаяния не вызывала сомнений. При этом герцогиня была так божественно красива, что больной откинулся на подушки, изнемогая от любовной тоски.

– Да, – подтвердила Анжела, – я перед ним виновата, и только он один имеет право проклинать меня…

– Мне нет до него дела! – воскликнул герцог. – Я его ненавижу. Вы с ним встречаетесь? – резко осведомился больной.

– Никогда, – твердо ответила Анжела. – Но я пришла сюда говорить вовсе не о нем, а о вас. Вспомните, Вильям, вы появились передо мной в ореоле красоты, блистательного изящества и того безумия страсти, что так притягательно для нас, женщин. Знатностью вы могли поспорить с королем, а богатством – со сказочным принцем! И все-таки вспомните, Вильям, о чем я вас предупредила, когда наша несчастная судьба свела нас вместе?

Герцог молчал.

– Неужели вы забыли? – горестно воскликнула Анжела. – Ну так я вам напомню. Я повторяла вам раз сто, а может быть, и больше, что у меня есть тайна, которая обрекает нас на вечную разлуку.

– Я полагал, что таким образом вы просто пытаетесь избавиться от меня, – пробормотал герцог. – Я так боялся, что вы меня не любите!

– Я любила вас, Вильям, – вздохнула Анжела, – любила – как бы вам это объяснить – совсем другой любовью, возможно, гораздо более земной, чем та, что я испытывала к Абелю. Мне же едва исполнилось шестнадцать. Я была тогда совсем ребенком. Вы ослепили меня, словно солнце. Но и зачарованная сиянием, которое, казалось, окружало вашу светлость, я не утратила понятия о долге. Вы разбудили во мне любопытство и жажду жизни, присущие юности наравне со страхами и опасениями. И все-таки – вы должны поверить мне – я никогда не вышла бы за вас замуж, если бы не маркиз…

– Ваш отец, – с нескрываемым презрением проронил герцог.

– О нет! – твердо сказала Анжела, поднимаясь с колен; в голосе ее прозвучали ужас и отвращение.

– Как? – изумился де Клар. – Разве маркиз де Тюпинье вам не отец?

– Слава Богу, я избавилась хоть от этого позора, – воскликнула женщина.

– Но я был уверен… – прошептал в изумлении герцог. – Как же так?

Анжела готова была все объяснить, ей дали возможность оправдаться, и она не сомневалась в своей победе, однако, пристально взглянув на больного, женщина с беспокойством заметила, что тот слабеет на глазах.

– Может, вы отдохнете, ваша светлость? – предложила она. – Вы же изнемогаете от усталости.

– Я вас слушаю, – тихо ответил герцог де Клар. Казалось, голос больного вот-вот угаснет вместе с ним самим. – И раз у меня так мало времени, не тратьте его на ложь.

Анжела взяла себя в руки, сосредоточилась и заговорила:

– Вы узнаете обо мне все, но я постараюсь, чтобы рассказ мой был как можно более кратким, ибо я пришла сюда не ради себя.

– Неужели ради меня? – горько усмехнулся герцог.

– Вы мой муж, ваша светлость, – спокойно промолвила женщина, – и вопреки вашим заблуждениям, я сохраняю к вам почтительную привязанность. Но я не буду лгать, поспешила я сюда не ради вас, а ради сына, ради того из своих сыновей, в жилах которого течет и ваша кровь и который должен стать принцем де Сузеем, герцогом де Кларом.

IV

КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ АНЖЕЛЫ

– Когда мы встретились, вы говорили мне только о любви, – продолжала Анжела. – И вот однажды я наконец согласилась следовать за вами в Шотландию, где мы и обвенчались вопреки воле вашей семьи. Вспомните, всякий раз, когда я пыталась объясниться с вами до нашей свадьбы, вы не давали мне вымолвить ни слова, считая, что я ищу предлог, чтобы отказаться от брака с вами. Маркиза Тюпинье я и правда звала отцом, но он – мой крестный. Этот человек действительно крестил меня. Полагаю, вам он заявил, что я – его родная дочь…

– Да, это так, – подтвердил герцог.

– И догадываюсь, почему… – вздохнула Анжела. – Он не просчитался – и выкачал из вас немало денег…

– Оставим, он – просто ничтожество! – сердито воскликнул больной.

– Он хуже, чем вы думаете. Он – мерзкое ничтожество, – грустно усмехнулась женщина. – К нему в дом меня привезли, забрав из монастырского пансиона после смерти моих отца и матери. Мне тогда исполнилось десять лет, и с тех пор у меня не было другой семьи, кроме маркиза. Абель хотел спасти меня, попытавшись избавить от пагубного покровительства господина Тюпинье. Не будь маркиза, я стала бы женой Ленуара…

– Счастливой женой, – с горечью добавил герцог.

– Возможно… – задумчиво проговорила Анжела. – Маркиз ненавидел Абеля и за бедность, и за доброту, и за мужество. Абель внушал господину Тюпинье страх, а мой брак с Ленуаром не сулил маркизу никакой выгоды. Вас маркиз тоже боялся и тоже ненавидел, но вы были богаты, и его алчность избрала вас мне в мужья.

Вам известно, что мы – представители древнего рода. Маркиз появился на свет во дворце, а позже унаследовал немалое состояние и безупречное имя. Он связан кровными узами с самыми знатными семьями Европы; вы ведь тоже – наш кузен, ваша светлость.

Ко времени нашего брака от дворянской чести маркиза осталась лишь видимость, которая мало кого обманывала; я не сомневаюсь, что и вы заблуждались на сей счет по собственной воле. Маркиз низко пал, но с тех пор сумел скатиться еще ниже. Не спрашивайте меня, какой из пороков его сгубил, он – раб всех пороков; если понадобится, он, не задумываясь, пойдет на преступление. Грязь этой подлой души замешана на крови. Осуществляя свои мерзкие замыслы, он пользовался любыми средствами.

Но когда я была маленькой, он был необыкновенно добр ко мне, и сознаюсь, я с радостью покинула монастырь и поселилась у него в доме. Я очень любила маркиза, а он баловал меня. Но узнав о трогательной любви моей юности, он впал в страшную ярость; его негодование поразило меня в самое сердце. Но он пошел дальше и послал Абелю от моего имени подложное письмо, в котором я гнала Ленуара от себя, упрекая в том, что он коварно воспользовался моим неведением и моей невинностью. Абель поверил этому письму и исчез; он совсем перестал бывать у нас, и тогда маркиз обвинил его в предательстве и измене.

Когда я впервые увидела вас, я считала себя покинутой. И не могу передать, как я была благодарна своему крестному, своему опекуну, человеку, который заменил мне отца, за поддержку, нежность и снисходительность. Я доверяла ему. А он твердил: «Дело моей жизни – восстановить твое доброе имя. Прислушивайся к моим советам, и твое прошлое будет похоронено. Более того, я помогу тебе выйти замуж за порядочного человека, рядом с которым и ты, и твой сын будете счастливы».

Нет, я не защищаю себя! Пылкая, всепоглощающая любовь, которую я читала в ваших глазах, влекла меня к вам, словно волшебный напиток. Вы очаровали меня силой своей страсти. И еще… Я признаюсь и в этом: да, мне хотелось стать герцогиней. Блеск и пышность вашей жизни неудержимо манили меня…

Однажды вечером маркиз вернулся домой пьяным и попытался овладеть мной… С тех пор его дом внушал мне ужас, а ваш показался мне надежным убежищем.

Взглянув на маркиза новыми глазами, я перестала доверять его советам, мне захотелось излить вам душу, но он и вас оплел своей паутиной, сумел внушить вам страх перед любыми объяснениями, любой отсрочкой. Боялась промедления и я; ведь если бы я тогда лишилась вас, то полностью оказалась бы во власти маркиза.

Шотландский священник обвенчал нас, и на следующее утро мой крестный бесстыдно потребовал с меня платы за удачно провернутое дело…

Ужаснитесь, Вильям, плата должна была быть двойной. Я и теперь вижу, как он говорит мне с наглой улыбкой: «Всего-навсего два ключика, душенька-герцогиня: от твоей спальни и от его шкатулки с деньгами, иначе пеняй на себя!»

Я бросилась к вам, я все вам рассказала, но было поздно. Вы уже знали мою историю…

– Он выложил мне ее, – прошептал герцог, – но я не поверил…

Страдание исказило его черты, но душевные муки отняли последние силы де Клара – по мертвенно-бледному лицу герцога заструился холодный пот.

Анжела наклонилась над мужем и вытерла благоухающим платочком эти крупные капли, так красноречиво свидетельствующие о близости смертного часа.

Герцог обеими руками схватил платок и жадно вдохнул его аромат, пугая и вызывая жалость безумием своей страсти.

– Я умру, обожая тебя, – прошептал он.

И переведя дыхание (а дышал больной с трудом), он простонал:

– О, если бы ты любила меня, Анжела, мечта моя, услада моего сердца, безумие страсти, солнце моей души! Если бы ты только меня любила!

Женщина побледнела, подумав: «Сейчас он умрет».

Но она вновь продолжила все тем же ласковым и вместе с тем отстраненным тоном, каким начала этот разговор:

– Вы требовали того, чего у меня не было, вы были безжалостны…

– К себе больше, чем к вам, мадам, – закончил герцог, словно пробуждаясь от волшебного сна. – Я покинул дом, который выбрал, мечтая сделать его раем, а швырнул свою жизнь в адское пламя оргий, и она наконец сгорела дотла. Этот способ самоубийства занял некоторое время…

– Вы так молоды, – горько вздохнула Анжела, и голос ее невольно дрогнул, – так сильны, так хороши собой!..

Больной молитвенно сложил руки и, едва сдерживая рыдания, произнес:

– Так ответьте мне, прошу вас от всего сердца, которое вот-вот перестанет биться и которое билось лишь ради вас! Ответьте мне прямодушно и честно, почему вы не могли любить меня?

Анжела смешалась, щеки ее порозовели.

– Почему? – переспросила она.

– Правду, только правду, – умолял больной, пожирая женщину взглядом.

Живое страдание в глазах, горящих на бледном помертвевшем лице, внушало боль и жалость; впрочем, пламя во взгляде уже угасло, но все еще продолжали светиться две последние, самые яркие точки в глубине темных зрачков…

– Я никогда не задумывалась над этим, – заговорила Анжела, – потому сейчас и медлю. Я вопрошаю свою совесть, чтобы ответить вам чистую правду, раз только ее и жаждете услышать. Я не любила Абеля больше вас, я утверждаю это, и возможно, к вам я относилась лучше, чем к нему.

– Так кого же вы все-таки любили? – лихорадочно вскричал герцог. – Кого?!

И Анжела заявила решительно и без колебаний:

– Никого.

Сама красота этой женщины, холодная и безупречная, подтвердила: никого.

– Вы мне не верите? – спросила герцогиня, и ее прекрасные губы изогнулись в подобии меланхолической улыбки. – Я редко оглядываюсь на прошлое, оно безотрадно. Нет, в том смысле, какой вы вкладываете в это слово, я не любила ни великодушного Абеля, от встреч с которым у меня остались самые нежные, самые прекрасные воспоминания, ни вас, который прежде всего воспламенил мою фантазию, явившись принцем из волшебной сказки. Абель был мне другом, а вы до того, как бросили меня – меня, ставшую во второй раз матерью! – были распростертым у моих ног рабом!

– Что же было дальше? – шепотом спросил герцог.

Улыбка Анжелы стала горделивой.

– Любовь к моему сыну, – ответила женщина.

– К которому из двоих? – осведомился больной.

– К моим детям, – чуть смутившись, поправилась Анжела.

– Так к какому же? – настаивал на ответе герцог де Клар, не сводя с жены пристального взора. – О каком из них вы сказали: «любовь к моему сыну»?

Женщина немного помолчала и, набравшись смелости, промолвила:

– Я говорю о том ребенке, который принадлежит только мне, у которого нет никого, кроме меня, о своем первенце, своем старшем сыне… Вдруг она осеклась, а потом добавила:

– Знаете, в чем, оказывается, мой секрет? Я не могла его вам открыть, потому что сама только-только поняла это. Я способна любить лишь господина и повелителя. Сын командует мной, как хочет, я же повинуюсь ему и обожаю его!

Больной нахмурился. Казалось, ему стоило большого труда задать следующий вопрос:

– Младший тоже ему повинуется?

– Они любят друг друга, – ответила Анжела, – они будут хорошими братьями.

Герцог де Клар, лежавший в это время неподвижно, в волнении повернулся на кровати.

– Вы любите лишь одного из ваших сыновей, мадам, – произнес он с глухим гневом. – Вы – плохая мать!

– Но здесь я ради второго, – проговорила она почти униженно, – ради того, которого, как вам кажется, я не люблю и который не нуждается в любви, имея все, чего лишен мой первенец; у нашего сына есть громкое имя и богатство. Ему уготована счастливая, славная жизнь, если тодько отец, умирая, не оставит его, как оставил меня при жизни муж. Но я обидела вас, ваша светлость, – хотя бы тем, что слишком поздно открыла вам правду. Ваш же сын невиновен.

Анжела больше не видела лица больного. Он отвернулся к стене и мрачно молчал.

– Я ничего не прошу для себя, – заговорила она снова, – и ничего не прошу для первого моего сына. Но второй мальчик – законный наследник вашего титула и состояния, если только вы не обошлись со мной недостойно и я – все еще ваша жена. Я пришла за своим брачным свидетельством, выправленным в Шотландии, и за метрикой вашего ребенка. Эти документы у вас?

– У меня, – ответил больной.

– Дайте их мне, – протянула руку Анжела.

И на эту просьбу герцог де Клар ответил молчанием.

– Дайте их мне, – повторила женщина, – если не хотите, чтобы ваше родное дитя и его мать остались без средств к существованию, без имени, без всяких прав!

Тело больного сотрясла судорога.

– Моран! Кузен Моран! – позвал он слабеющим голосом.

И прибавил, тщетно пытаясь приподняться на локте:

– Все кончено! Я умираю…

– Вильям! – в ужасе вскричала Анжела. – У вас есть лекарство? Микстура? Скажите, что вам дать?!

Похоже, больной что-то искал глазами, озирая комнату. Из груди его рвался хрип. В следующий миг герцог так резко повернулся на кровати, что Анжела вынуждена была подхватить его, иначе он скатился бы на пол.

Больной с ужасом оттолкнул ее.

– О муки ада! – пронзительно воскликнул он, как иной раз кричат умирающие в агонии. – Моран! Тарденуа! Ларсоннер! Жафрэ! Идите сюда! Прогоните эту женщину! Пусть она не прикасается ко мне! Ее слова раздирают мне сердце! Поджаривают на медленном огне! Я не видел своего сына! Я не знаю, действительно ли у меня есть сын?! Где он?

– Я укрыла его в надежном месте… – еле слышно прошептала Анжела.

– Может, собираясь ограбить… – продолжал больной.

– Вильям! – возмущенно воскликнула герцогиня.

– Мой сын! – стонал де Клар. – Где мой сын? Врача! Умираю!

– Я привезу мальчика! Я успею! – Анжела, как безумная, бросилась к двери. – Врача! Врача! – в отчаянии кричала красавица.

Герцог де Клар лежал безгласный и недвижимый… Анжела распахнула дверь, в которую недавно вошла. За дверью стоял человек и, похоже, подслушивал.

– Маркиз! – пролепетала женщина, отшатываясь, словно получила пощечину. – Крестный!..

– Душенька! – проговорил маркиз с циничной усмешкой человека, давно не страшащегося никакого позора. – Ты звала врача, он к твоим услугам! На старости лет я заделался доктором. И давай поздороваемся как следует!

Он обхватил крестницу за талию и громко чмокнул в губы.

V

ДВА ЛИСТОЧКА БУМАГИ

Пришла пора и нам познакомиться с маркизом: среднего роста, немолод, худ, одет как горожанин среднего достатка, на орлином носу – круглые очки. Несведущие люди считают орлиный нос признаком породы, но маркиз был скорее из породы стервятников, и во взгляде его круглых глаз было что-то отталкивающе циничное. Вдобавок этот человек был совершенно лыс, судьба лишила его даже венчика седых волос, который виднеется обычно из-под шляпы. Голый, блестящий череп маркиза только усиливал сходство со злобной хищной птицей.

Знаем мы и имя этого господина, оно не раз мелькало на предыдущих страницах. Маркиз де Тюпинье – так оно звучало, но его обладатель не слишком походил на дворянина – несмотря на свой аристократический нос.

Маркиз не только позволил себе осквернить неуместным поцелуем прелестные уста герцогини де Клар, он, все еще держа Анжелу за талию, принялся вальсировать, увлекая ее в соседнюю комнату. Оказавшись там, маркиз закрыл дверь.

– Козочка моя, – проговорил он наиблагодушнейшим тоном, – как славно ты придумала прийти его навестить, черт побери! Самое время, самое время! Но я должен и пожурить тебя! Почему ты не предупредила своего крестного? Разлюбила? И вдобавок заперла на замок садовую калитку! Пришлось мне перебираться через стену, влезать в окно… Это в мои-то годы!

И маркиз показал пальцем на пустой квадрат в оконном переплете. Стекло было вырезано, в дыру задувал ледяной ветер.

Анжела стояла перед маркизом растерянная и ошеломленная.

– Тебе любопытно знать, кто предупредил твоего крестного, так ведь, сокровище мое? – насмешливо спросил господин де Тюпинье. – Имей в виду, у меня своя полиция. Так что поговорим лучше о твоем карапузе, он теперь у нас – прямо-таки золотой мальчик! Я постоянно следил за ним и, по-моему, он просто душка! А что, ты в экипаже?

– Да, – машинально ответила Анжела.

– Ну и прекрасно, – обрадовался маркиз. – Так едем же! Я знаю, он тут недалеко, у камнереза на Бульварах.

– Вы намерены отправиться туда со мной? – изумилась женщина.

– Я теперь всегда буду с тобой, козочка! – с ухмылкой заверил ее крестный.

– Но… – начала было герцогиня. Маркиз перебил ее:

– Слава Богу, ты не растерялась! Конечно, мы поспешим за малышом, а то его светлость может вот-вот дать тут дуба! Но знаешь, и тогда для нас не все потеряно. У меня, видишь ли, свои средства, и этим делом я занимаюсь не первый день.

– Кого же позвать на помощь? – подумала вслух Анжела.

– Да! Кого позвать! – подхватил маркиз. – Первую партию ты проиграла и не хочешь, чтобы он смылся на тот свет, не начав второй… Знаешь, я ведь стоял тут и слышал весь ваш разговор. Меня ты разделала под орех, но я на тебя не в обиде. А свою роль ты исполнила хуже некуда. Дразнить лакомым кусочком хорошо, когда человек в добром здравии, а умирающего нужно нежить, гладить…

– Нет, бежать вниз за слугами я не могу, – проговорила герцогиня.

– Конечно, не можешь, – кивнул господин де Тю-пинье. – Они сразу заинтересуются, как ты тут очутилась. Их здесь трое или четверо. Я узнал честного Тарденуа, любителя птиц добряка Жафрэ, Ларсоннера… И на улицу в туфельках не выскочишь…

Анжела нерешительно двинулась к двери, по-прежнему пребывая в полной растерянности. Маркиз остановил красавицу:

– Не надо. Лучше позвони из гостиной. В этом доме сонетки[4] есть не во всех комнатах. Так что воспользуйся той, что у камина.

Они вновь перешли в гостиную, и маркиз два раза дернул за шнурок звонка.

– А теперь идем! – скомандовал де Тюпинье. – Не сомневаюсь, что Тарденуа и господин Моран уже мчатся со всех ног по парадной лестнице. Ну, пошли же!

Анжела покорно позволила взять себя под руку. Через минуту они уже сидели в экипаже герцогини, где вдруг пренеприятно запахло водкой и трубочным табаком – любимыми ароматами маркиза. Кучеру уже приказали:

– На кладбище Монмартр!

И лошадь припустила рысью по улице Сент-Антуан.

Анжела молча забилась в угол кареты, зато маркиз разглагольствовал за двоих:

– Я не осуждаю тебя за то, что ты отдала маленького герцога в ученики к кладбищенскому камнерезу, оставив старшего при себе. Это естественно, у мамаш всегда есть любимчики. Но я не понимаю, почему ты не привела ребенка Абеля к господину де Клару и не сказала ему: «Вот ваш сын!». Умирающему уже все равно. Я было подумал, что ты так и хотела поступить!

Анжела закрыла лицо руками.

– Я уже приготовился – даже не пикнул бы, – продолжал маркиз. – Мне ведь в этой истории тоже кое-что причитается. О, я никогда не поставил бы тебя в неловкое положение! Сама жизнь толкала тебя на этот шаг! Да что же еще делать, если герцог де Клар не знает ни того, ни другого?!

Из темноты послышались глухие рыдания. Несчастная герцогиня хотела – и не могла совладать с нахлынувшим на нее отчаянием. На снисхождение маркиза она не надеялась.

– Я люблю обоих своих детей, – пролепетала женщина. – Я – совсем одна, и некому подать мне добрый совет. И если я спрятала одного из моих сыновей…

Маркиз расхохотался:

– Ах, вот оно что? Значит, это ты его так прячешь? А от кого? Уж не от меня ли, козочка? Бедная детка! Да разве тебе справиться со своим крестным?

Де Тюпинье помолчал и добавил:

– А что, если ты не найдешь своего крошку-герцога в мастерской, а, душечка? Об этом ты не подумала?

В передней особняка Фиц-Роев раздался звонок. Тарденуа, Жафрэ и остальные слуги герцога де Клара грелись у огня, ярко горевшего в камине. Несколько поодаль от них стоял господин Моран, а Тильда спала в уголке, завернувшись в кучерский плащ.

Услышав звонок, господин Моран встрепенулся и сказал:

– Друзья мои, господин герцог запретил входить к себе в спальню кому-нибудь кроме меня, но я прошу вас проводить меня до двери его светлости, чтобы я мог в случае нужды позвать вас на помощь. Что там происходит сейчас, я не знаю, но боюсь, этой ночью случится большое несчастье!

Он торопливо направился к лестнице, и слуги поспешили за ним.

Господин Моран один вошел в гостиную с четырьмя окнами и тут же в стращном волнении вновь выскочил в коридор.

– Врача! Немедленно! Любой ценой! – воскликнул отец Тильды.

Тарденуа бросился бегом вниз по лестнице.

– Идемте, вы мне поможете, – обратился господин Моран к остальным.

Постель герцога была пуста, сам он лежал на полу неподалеку от кровати, не подавая признаков жизни.

У стены гостиной стоял дорожный сундук, де Клар привез его с собой и распорядился поднять в верхнюю комнату. Пытаясь добраться до этого сундука, больной и потерял сознание. Господин Моран понял это с первого взгляда: правая рука герцога, судорожно сжимавшая ключ, все еще тянулась к замочной скважине сундука.

Больного подняли и уложили в постель. Он по-прежнему был без сознания. Стенные часы, которые не так давно заводил господин Моран, показывали без четверти десять.

Прошло еще минут двадцать, и на пороге появился Тарденуа.

– Привел! – радостно сообщил он и отступил в сторону, пропуская в комнату доктора.

Вошел врач, совсем еще молодой человек с необыкновенно серьезным, красивым и обаятельным лицом. Говорят, устав квакеров[5] предписывает: что бы ни случилось, смотреть открыто и прямо. Замечательное правило, безусловно заставляющее уважать квакеров. Так вот, именно такой прямой, открытый взор и был у молодого доктора, когда этот человек твердо, спокойно и ласково оглядел всех, кто находился в сумрачной гостиной.

Затем врач приблизился к кровати. Похоже, он был ровесником умирающего герцога.

Доктор осматривал больного внимательно и очень быстро, явно уверенный в своем искусстве врачевания. Все окружающие сразу это почувствовали – и всем стало легче.

– Пока еще жив, но часы его сочтены, – печально проговорил доктор, поднимая голову.

– А можно привести его в сознание? – спросил господин Моран.

– Надеюсь, – ответил врач. – Налейте в стакан воды, – распорядился он.

Потом доктор достал из кармана обтянутую кожей коробочку размером чуть больше табакерки; на крышке золотом было вытеснено по-латыни: «Подобноеподобным». Врач открыл коробочку, выбрал из лежавших в ней флаконов самый маленький хрустальный пузырек и вытащил из него притертую пробку. Все смотрели на этого человека с неподдельным любопытством: врач, который следует методе Самюэля Ганемана, и сейчас большая редкость, а уж в те времена – и подавно.

Пока крошечные шарики падали один за другим в стакан с прозрачной водой, Тарденуа шепотом рассказывал:

– Дома не застал ни одного врача, все в разъездах. Этого мне послало само Провидение. Он как раз возвращался из караулки, что у нас по-соседству, где отхаживал упавшую в голодный обморок несчастную. Согласился прийти и к нам.

Размешав лекарство в воде, которая осталась прозрачной, как слеза, доктор опустил стакан на ночной столик, а затем большим и указательным пальцами правой руки принялся слегка надавливать на виски больного, одновременно дуя ему в лоб.

Левую руку герцога врач сдвинул с одеяла, положив на солнечное сплетение. Через несколько минут тело больного расслабилось, и все услышали его глубокий вздох.

Доктор ложечкой зачерпнул из стакана лекарство и влил больному в полуоткрытый рот. В следующий миг герцог де Клар открыл глаза.

– Где она? – спросил больной тусклым безжизненным голосом.

– Кого он имеет в виду? – осведомился врач. Никто ему не ответил. Наклонившись к больному, доктор повторил свой вопрос:

– О ком вы?

Но герцог не произнес ни слова и опять прикрыл глаза.

Доктор собрался уходить и взялся за шляпу.

– Через каждые четверть часа давайте ему по ложечке этого лекарства, – распорядился он.

– И больше ничего? – удивился кто-то из слуг.

– Ничего, – сказал врач.

– А если нам понадобится ваша помощь? – осведомился господин Моран.

– Она не понадобится, – проговорил молодой человек.

– И все-таки… – настаивал отец Тильды.

Врач был уже в дверях. Обернувшись, он извлек из кармана бумажник и вынул из него визитную карточку. Протянув ее Морану, молодой человек попрощался и вышел. На карточке было написано: «Доктор Абель Ленуар».

Люди, столпившиеся в гостиной, переглянулись. Ни один из них не видел раньше этого человека, но все слышали о нем.

– Ушел? – едва слышно спросил больной. Получив утвердительный ответ, он тут же открыл глаза, увидел у своей постели слуг и, похоже, разгневался. Герцог приподнял руку, словно пытаясь указать всем на дверь.

– Его светлость хочет, чтобы мы покинули гостиную? – перевел этот жест на язык слов Тарденуа.

Де Клар одобрил перевод кивком головы.

– И никто не должен остаться с господином герцогом, даже я? – уточнил любимый камердинер герцога.

Больной с трудом выговорил:

– Никто, кроме кузена Морана.

Слуги тут же вышли из комнаты, и на изможденном лице больного отразилось облегчение. Он подозвал Морана поближе к себе.

– Пить, – попросил де Клар.

Моран поспешил наполнить ложечку лекарством, но больной отстранил ее.

– Вина… – прошептал герцог.

– А вы не боитесь, что… – начал Моран испуганно.

– Я уже ничего не боюсь! Вина! – повысил голос больной.

Бедный кузен не посмел ослушаться. Он подошел к столику, откупорил бутылку и налил немножко вина на дно стакана. Больному удалось приподняться на локте, хотя дрожь сотрясала его с головы до ног. Взглянув на стакан, герцог потребовал:

– Еще!

Моран добавил еще несколько капель.

– Еще! – повторил больной, дрожа и от лихорадки, и от нетерпения.

На этот раз Моран наполнил стакан до половины и шагнул с ним к кровати, бормоча:

– Я делаю это только потому, что не могу отказать вам, кузен.

Герцог трясущимися руками жадно схватил стакан и попытался поднести его ко рту. Стакан плясал, расплескивая во все стороны рубиновую влагу. Глядеть на это было невыносимо… Наконец герцогу все-таки удалось добиться своего, он вцепился зубами в край стакана, потом начал пить.

– А-ах, – тяжело вздохнул больной через минуту и, обессилев, выпустил из рук стакан, который скатился с одеяла и, упав на пол, разбился вдребезги.

Помолчав, герцог проговорил:

– Адски печет в груди…

Вдруг щеки его порозовели, и он сел на кровати.

– Ты сообщил о том, что я здесь, моему почтенному другу полковнику Боццо? – спросил де Клар.

– Да, – кивнул господин Моран.

– Он должен прийти? – осведомился больной.

– Обещал, – ответил отец Тильды.

– Может, он приходил, пока я был без сознания? – заволновался герцог.

– Нет, уверяю вас, он еще не появлялся, – успокоил больного Моран.

– Открой сундук! – распорядился де Клар.

Вынув ключ из похолодевших пальцев своего знатного родственника, когда тот лежал в обмороке, Моран до сих пор машинально вертел эту вещицу в руках.

Теперь отец Тильды опустился на колени и отпер сундук.

Сундук был наполнен тщательно сложенной одеждой.

– Вынь ее, – скомандовал больной окрепшим голосом, твердо и прямо сидя на постели, – теперь я и сам бы справился с этим, у меня довольно сил. Однако поспешим, бросай одежду на пол – кучей, как попало, ты же знаешь, мне ничего больше не понадобится.

Сундук был опустошен очень быстро. На дне его грудой лежали бумаги.

– Подай их мне, – приказал больной.

Моран подхватил все документы и перенес их на постель. С раскрасневшимися щеками, с лихорадочно блестящими глазами герцог принялся торопливо перебирать бумаги. Руки его были тверды, речь – тоже.

Скользнув глазами по первым листкам, де Клар отшвырнул их в сторону и коротко распорядился:

– Сжечь!

За первыми последовали многие, многие другие…

Моран подбирал бумаги с пола, относил к камину и бросал в огонь, где они мгновенно превращались в пепел. По большей части это были письма. Некоторые из них герцог прижимал к губам и тут же повторял:

– Сжечь! Сжечь! – И Моран жег…

Работа шла так споро, что через несколько минут все было кончено. От груды бумаг осталось лишь два пожелтевших листка, похожих на документы.

Герцог сказал:

– Если у меня есть сын, то здесь его имя, богатство и счастье. Выслушайте меня внимательно, кузен Стюарт: за всю свою жизнь я знал только одного человека, на которого мог положиться до конца. Поклянитесь мне, что если я умру или потеряю сознание раньше, чем придет этот человек, вы отдадите ему эти два листочка.

– Имя этого человека? – осведомился Моран.

– Полковник Боццо-Корона, – отчеканил де Клар.

Моран протянул вперед правую руку и произнес:

– Клянусь, что передам эти документы из рук в руки полковнику Боццо-Корона.

VI

МУМИЯ

Огонь, который ярко вспыхнул, пожирая бумаги, теперь опал и еле тлел под кучей бледно-серого пепла. Моран уже ничего не бормотал себе под нос, погрузившись в мрачное молчание. Мертвую тишину изредка нарушал лишь далекий шум проезжавших по улице Сент-Антуан экипажей.

С больным случилось то же, что и с огнем в камине: короткая вспышка сменилась быстрым угасанием всех сил; но в теле герцога все-таки еще теплилась жизнь. Ледяной холод, который потребовал вмешательства врача, теперь не сковывал де Клара.

– Спасибо вам, Моран, – сказал герцог кузену, – я знаю, что могу рассчитывать на вас. Полковнику Боццо известна моя последняя воля, он исполнит все, что я ему поручил. Сделает кое-что и для вас, я хочу, чтобы вы с вашей дочерью жили отныне в покое и довольстве… Вина, пожалуйста!.. Хочу пить…

Но прежде, чем Моран успел наполнить стакан, больной передумал.

– Впрочем, не стоит, – тихо проговорил он. – На что мне теперь силы?

Герцог вздохнул и взял с ночного столика шкатулку.

– Кузен Стюарт! – вдруг очень резко окликнул де Клар Морана. – Посмотрите на меня внимательно и ответьте: похож я на умирающего?

Моран пришел на миг в замешательство, а потом ответил:

– До появления врача мне казались, что вы умерли. Его питье совершило чудо. Если вы последуете совету доктора и будете пить каждые четверть часа по ложечке этого лекарства, то кто знает, как повернется дело…

– Замолчи, безумец! – вскричал герцог. – Мне помогло не его лекарство, а вино!

И продолжал с гневом:

– Она ничего не скрыла от меня! Она сказала все! И я не знаю, прямота это или бесстыдство! Я ненавижу ее всеми силами своей души и люблю любовью, которой не удостаивалась ни одна женщина! Я должен был забрать у нее моего сына. Я обезумел, слышишь? О, если бы я только сразу понял! Она презирает тех, кто коленопреклоненно обожает ее. Я был слишком добр, мне нужно было повелевать, она хотела иметь господина!

Два уцелевших листка герцог положил в шкатулку, запер ее и заговорил снова:

– Господин! Сын этого человека для нее – господин! Она послушно исполняет все его прихоти, он стал для нее тираном и идолом, и она его любит! Любит до безумия… Тебе ясно, да?

– Нет, – ответил Моран, – но вам вредно много говорить.

– Я был слишком добр! – в ярости вскричал герцог. – Вина! Подай мне вина! Мне нужны силы, хотя бы еще на час! Пусть она придет сюда! Я стану ее господином! Она почувствует всю тяжесть моей власти и полюбит меня!

Конвульсивно дергавшаяся рука герцога указала на откупоренную бутылку на столике. На бледном лице больного проступили красные пятна.

Перепуганный Моран постарался образумить де Клара, но тот, едва владея языком, прохрипел:

– Жизни, я прошу у тебя час жизни, ничтожество! Неужели ты хочешь меня убить?

Моран подбежал к столику, и наливая вино, дрожал, как осиновый лист, а герцог де Клар все повторял:

– Полнее стакан! Полнее! Я жажду сил! Жажду ненависти! Разве ты не догадался? Она привезет вместо моего сына своего! Кто видел обоих детей? Кто сможет обнаружить подмену? И мой сын останется обездоленным! А сын того, другого, станет герцогом де Кларом. Но к черту! Не хочу! Полнее стакан, кузен! Полнее!

Моран, боясь расплескать вино, обеими руками подал герцогу полный до краев стакан.

Обеими руками принял стакан и герцог де Клар.

И он вновь судорожно стиснул зубы, впившись в край стеклянного сосуда.

Герцог де Клар осушил стакан до дна и с широко распахнутыми глазами, с полуоткрытым ртом погрузился в какое-то сонное оцепенение.

Длилось оно, как и в прошлый раз, несколько секунд.

Потом восковые щеки де Клара вспыхнули, расширившиеся зрачки загорелись.

– Вот она, моя сила! – воскликнул он. – Я стану ее господином! А ты убирайся! Вон отсюда!

Герцог откинул одеяло и спрятал под него шкатулку.

– Видишь, я обо всем подумал, – с самодовольной улыбкой заявил больной. – Она ее не найдет. Я обману ее. А ты – вон! Вон отсюда! Она уже в саду, она бежит ко мне, своему повелителю! Убирайся немедленно!

Герцог схватил стакан и запустил им в Морана, тот метнулся к двери и захлопнул ее за собой, а стакан разбился о стену.

В ту же секунду распахнулась противоположная дверь. Прекрасная Анжела с искаженным от горя лицом, забыв опустить вуаль и застегнуть накидку, едва дыша и с трудом держась на ногах, вбежала в гостиную.

Взглянув на женщину, герцог торжествующе вскрикнул.

– Подойди! – властно проговорил он. – Я разучился умолять, я понял, что мое дело – приказывать, а твое – с обожанием взирать на меня.

Неверными шагами Анжела пересекла гостиную. Женщина не поняла слов герцога, она их не слышала. Рухнув у изножья кровати, голосом, полным страдания, невольно трогающим сердце, красавица произнесла:

– Они похитили моего сына! Вашего сына, Вильям! Виной всему – чудовище-маркиз!

Но и герцог не услышал, не понял слов Анжелы. Все с тем же выражением лица он бормотал:

– Как же ты хороша, ты стала еще прекраснее, распустив волосы, подойди же, поцелуй меня, ты должна это сделать, ты моя жена…

– Мой сын! Мой сын похищен! – рыдала герцогиня, протягивая руки к де Клару. – Наш ребенок – поистине золотой мальчик, сказал этот негодяй. Я прятала свое дитя.. Вы упрекали меня за то, что я не люблю его… Но посмотрите на меня, вы видите, как невыносимо я страдаю!

– Красавица! – шептал больной. – Ты никогда не была столь ослепительна! Я хочу умереть в твоих объятиях!

Продолжая бормотать, герцог попытался подняться с постели.

Анжела кинулась к нему, желая его поддержать, и он вцепился в нее. Руки его дрожали. Это была агония…

– Вам нельзя умирать, – в отчаянии вскричала женщина, пытаясь отстраниться от зловещего поцелуя, – а губы больного жадно искали в это время ее губ. – Вы должны жить, и я буду вас любить, Вильям. Вы богаты, вы могущественны! Вы можете поднять на ноги весь Париж, всех, кто способен кинуться на поиски – и найти нашего сына! О, Вильям, услышьте же меня! Верните мне мое дитя!

Эта страстная мольба, казалось, дошла до сознания герцога. Что-то забрезжило в хмельном мозгу умирающего.

Ибо герцог де Клар и в самом деле умирал. Искусственное оживление, которое пока поддерживало его силы, должно было вот-вот исчезнуть – и уже навсегда.

– Твой сын, – шептал больной, прижимая холодеющие губы к перекошенному рту Анжелы, – наш сын, маленький принц де Сузей, герцог де Клар! Он навеки связал нас. Ты видишь, я уже не прошу, я приказываю, я – твой господин! Люби же меня!

– Ты найдешь его? – спрашивала Анжела. Материнское горе было сильнее ужаса, который внушал ей этот живой труп.

Губы умирающего впились в уста красавицы.

Она приглушенно вскрикнула и отшатнулась, почувствовав леденящий холод. Тело мужа повисло тяжело и неподвижно, навалившись ей на плечи.

Анжела не могла удержать его, и оно упало поперек кровати, голова запрокинулась… Герцог был мертв.

Обезумевшая от страха женщина хотела было позвать на помощь, но тут оказалось, что дверь, в которую Анжела вошла, открыта, и возле кровати стоит маркиз де Тюпинье, умевший двигаться совершенно бесшумно.

– Вот все и кончилось, – заметил он и повторил: – Кончилось! И славно кончилось, ей-Богу! Милый мальчик испустил дух, целуя красавицу. Ну чем не Анакреонт[6]?

Герцогиня побежала к двери, которая выходила на парадную лестницу, но тут маркиз весь напружинился и одним махом преодолел расстояние, отделявшее его от крестницы. Это был прыжок тигра, прыжок акробата – и в следующий миг Тюпинье уже замер рядом с Анжелой, крепко держа ее за руки.

– К чему это, душенька? – протянул маркиз. – Парнишка, конечно, – золотой мальчик, но доказать это могут лишь два листка бумаги, за которыми вы и явились сюда. Я тоже не прочь заполучить их, раз уж ваш сынок у меня.

– И вы этого даже не скрываете? – с негодованием вскричала Анжела.

– А зачем мне что-то скрывать, милая моя крестница? «Чудовище», – произнес де Тюпинье, подражая той интонации, с которой Анжела сказала недавно это слово герцогу де Клару. – Крестный тебя обставил, козочка. В трудные минуты жизни и твой крестный делает надгробия, так что и ему может понадобиться подмастерье. А малыш Клеман такая лапочка! Что ж, душенька, герцог умер – да здравствует герцог! Если будешь умницей, я и тебе дам сладкий кусочек!

Анжела резко рванулась и почти высвободилась из рук маркиза, громко крикнув:

– Тарденуа! Ко мне!

Но позвать слугу во второй раз ей не удалось. Маркиз вцепился в нее с такой силой, словно имел дело не со слабой женщиной, а с крепким мужчиной; не разжимая рук, Тюпинье не дал красавице закричать, придавив ей губы собственным лбом, да так больно, что Анжела застонала.

– Кляп не хуже других, – хладнокровно сообщил маркиз, – но поскольку я не могу стоять так всю ночь, придется заткнуть тебе рот по-настоящему, верно, козочка? Какая ты, однако, сильная, и все же крестный посильнее тебя!

Анжела и впрямь оказалась отнюдь не слабенькой, завязалась настоящая борьба, и маркиз, не задумываясь, пустил в ход все свое боевое мастерство и бандитские ухватки. Он дрался всерьез, не щадя женщину и не деликатничая с ней. Из руки Анжелы капала кровь – «чудовище» укусило ее.

Наконец герцогиня сдалась – и стояла теперь с крепко связанными руками и ртом, затянутым шейным платком.

– Ну вот, – проговорил маркиз, закрывая на щеколду дверь, ведущую на лестницу, – ты стала пай-девочкой, и мы можем спокойно поискать то, что делает человека герцогом.

Тюпинье рыскал по комнате недолго: убедившись, что сундук пуст, и заглянув во все углы, он заметил шкатулку, которая обрисовывалась под одеялом. Маркиз тут же извлек ее из постели и открыл.

– Победа! – вскричал он. – Наконец-то талант вознагражден по заслугам.

Нежно обняв шкатулку и любовно прижав ее к груди, маркиз принялся вальсировать между мертвецом и связанной женщиной с кляпом во рту. Тюпинье уже не владел собой. Счастье опьянило его; он выглядел как человек, заполучивший несметное богатство.

Вдруг маркиз остановился. Колени у него подогнулись, будто сзади по ним резко ударили палкой.

– Так-так-так! – прозвучал за его спиной тихенький надтреснутый голосок. – Да тут, оказывается, танцует мой дружок Любимчик!

Тюпинье даже не обернулся. Он и так отлично знал, кто с ним разговаривает.

В проеме второй двери, той самой, через которую вошли и Анжела, и маркиз, стояло, опершись рукой о косяк, престранное существо. Выглядело оно жутко древним, словно возраст его измерялся не годами и десятилетиями, а веками. Это была настоящая мумия с желтым морщинистым лицом, обтянутым пергаментной кожей, которую, казалось, вот-вот проткнут кости. Но кости ничего такого не протыкали, и мумия улыбалась добродушно и насмешливо, что, по-видимому, должно было свидетельствовать о ее милейшем характере.

– Входите и вы, милый доктор! Входите, Самюэль, – пригласила мумия своего спутника, который пока скрывался за дверью. – Кажется, герцог де Клар уже не нуждается в ваших заботах, но вы сможете засвидетельствовать смерть.

После этих слов к странному обществу в гостиной присоединился человек лет сорока с суровым и серьезным лицом.

– Ах, Любимчик, – продолжала мумия, – как же дурно ты себя повел! Да, очень, очень дурно! А ведь параграф 37 нашего устава гласит, что братья первой и второй ступени, пренебрегшие интересами сообщества, караются за такой проступок смертью! Поставь-ка шкатулку на ночной столик и позвони: все надо делать как положено.

Маркиз повиновался, не проронив ни слова. Он был просто уничтожен.

Не дожидаясь слуг, тело герцога де Клара уложили на кровать, головой на подушку. Потом развязали Анжелу. Та была без сознания.

– Здравствуй, Моран, как поживает твоя девочка? – осведомилась мумия, когда в гостиной появились кузен и слуги де Клара, прибежавшие с первого этажа. – Здравствуй, Тарденуа, здравствуй Жафрэ, его светлость тихо скончался на руках милейшего маркиза. Герцогиня упала в обморок. Они с герцогом были образцовыми супругами!

Моран подошел к покойному и поцеловал его в лоб. Тарденуа заплакал.

– Я свидетельствую, – торжественно произнес Моран, – что последним желанием моего несчастного кузена было поговорить перед кончиной с полковником Боццо.

– А я передал полковнику предсмертную просьбу моего господина, – всхлипнул Тарденуа.

Мумия отерла слезу.

– И теперь я исполню последнюю волю герцога де Клара, – продолжал Моран, – и вручу полковнику Боццо эту шкатулку… Возьмите ее, полковник.

Живой скелет, который и был полковником Боццо, принял ларчик и спрятал его под плащом.

– Друзья мои, – промолвил сей почтенный старец, – я сделаю все, как хотел усопший. Вы – свидетели: шкатулка всегда будет в распоряжении властей. Я не сомневаюсь, что в ней лежит завещание. Но пока есть и более неотложные дела – надо позвать священника. Я оставляю здесь доктора Самюэля, он поможет герцогине и подпишет нужную бумагу. Что ж, до скорого свидания. Мы с маркизом едем за кюре.

– Конечно, конечно, – сразу засуетился господин де Тюпинье и предложил мумии руку.

Через четверть часа достойнейший полковник Боццо-Корона, единственный человек, которому полностью доверял герцог де Клар, сидел в своей закрытой карете вместе с маркизом де Тюпинье.

– Что, Любимчик, – окликнул старик маркиза после продолжительного молчания, – задремал, дружок?

– И не думал, – ответил Тюпинье.

– А о чем же ты думал? – осведомился полковник.

– О смертном приговоре, который вы мне вынесли, Хозяин, – мрачно проговорил маркиз.

– У меня шкатулка, мы с тобой одни, я – слабее мухи, а ты – самый жестокий убийца, которого я только знаю, а знаю я многих, очень многих головорезов. Так почему бы тебе не придушить меня, Любимчик? – спросил старик.

Руки маркиза невольно сжались, словно смыкаясь на горле жертвы, но Тюпинье ответил:

– К чему? Разве можно сладить с дьяволом?

Сухонький старичок издал короткий смешок, помолчал и заговорил снова:

– А если я дарую тебе жизнь, ты станешь моим верным слугой, Любимчик?

– Больше чем слугой! – вскричал маркиз.

– Рабом? – внимательно взглянул на него полковник.

– Собакой, Хозяин, – пылко произнес Тюпинье.

– Это хорошо, Любимчик, – ласково улыбнулся старик. – Собака мне нужна, я тебя прощаю.

Часть первая

ПОБЕГ И БРАЧНЫЙ КОНТРАКТ

I

ПОХОРОННЫЕ ДРОГИ БЕДНЯКА

В 1853 году строительные рабочие уже снесли все домишки вокруг тюрьмы де ла Форс, тоже обреченной на скорый слом. Пощадили один только старинный особняк на углу улицы Малер и Сент-Антуан; примыкавший к этому дому сад раскинулся недалеко от ворот храма Сен-Поль, а окна особняка смотрели на улицу Культюр-Сен-Катрин.

Здание это называли по-разному, иногда даже так, как и следовало бы: «Особняк Фиц-Роев», хотя чаще и охотнее именовали его «Птичьим домом».

После войны Париж мало изменился, но те, кому давно перевалило за двадцать, помнят пяток пыльных лет, когда сто тысяч каменщиков окутали все округа Парижа белым облаком известковой пыли. Словно по мановению волшебной палочки возникал тогда бульвар за бульваром. Коренные парижане спрашивали друг друга, как пройти туда-то и туда-то, блуждая в родном городе, точно в лесу. Столица была перестроена так быстро и так основательно, что мы и сегодня простодушно ищем порой знакомый дом; мы к нему привыкли, нам кажется, он высится на том же месте, что и вчера, а он давным-давно обратился в прах, будто принадлежал эпохе Карла Великого.

Уцелевший особняк смотрел теперь своими окнами прямо на тюрьму де ла Форс, которую раньше заслоняли от него здешние дома. Он мог смело претендовать на первую премию за тишину и спокойствие, оставив в этом смысле далеко позади все другие почтенные жилища, мирно дремавшие в квартале Марэ. Из этого дома никогда не доносилось ни малейшего шума; лишь в саду громко щебетали птицы, поскольку добрейший господин Жафрэ, который обитал в особняке, был покровителем и благодетелем всех воробьев Парижа. Два раза в день умиленные соседи наблюдали, как питался от щедрот этого человека птичий народец, стаей кружась над крыльцом.

Говорят, что любовь к птицам свидетельствует о добром сердце, хотя мне больше по душе, когда излишек хлеба отдают голодным людям.

У добрейшего господина Жафрэ висели вдобавок клетки с птицами на окнах, а в гостиной был целый вольер, возле которого хозяин и проводил каждую свободную минуту.

Жил он с женой и племянницей – или воспитанницей, точно никто не знал.

Жена была много старше Жафрэ и в его отсутствие гоняла, чертыхаясь, всех пернатых. Подозревали, что она даже ставит на них силки, поскольку на дорожке возле крыльца видели порой задушенных птиц.

Молоденькая хорошенькая воспитанница выходила из дома только в храм, что нисколько не мешало соседям живо сплетничать о ней. Звали ее Красоткой Тильдой, потому как именно Тильду окликал за закрытыми ставнями ласковый тенорок папаши Жафрэ или кисло-сладкий фальцет его «мадамы».

Честно признаемся, что и о самих супругах Жафрэ в квартале судачили, не переставая. Прихожан храма Сен-Поль очень интересовало, чем занята эта немолодая пара в своем огромном доме, где жили еще только племянница и двое слуг: кухарка, исполнявшая также обязанности горничной, и лакей.

Кухарке никогда и в голову не приходило вступать в разговоры с лавочниками, а лакей, мужчина лет пятидесяти, выглядел настоящим рантье, когда вечером читал «Конститюсьонель» в маленьком кафе на Королевской площади. Звали этого человека Лоран. И в кафе от него слышали только две фразы: первая – «Сударь, я буду иметь честь взять газету после вас», и вторая – после того, как Лоран получал газету: «Имею честь вас поблагодарить».

Нравы Марэ сродни провинциальным, и я, честно говоря, не знаю, где больше сплетничают, в Марэ или в Ромарене. Жафрэ были богаты, так, по крайней мере, утверждали, но говорили и совершенно противоположное. Они слыли замечательными людьми и одновременно считались тайными злодеями. Дом, в котором они жили уже давным-давно, принадлежал когда-то Фиц-Роям де Кларам, а потом его унаследовал полковник Боццо.

Нам сейчас некогда рассуждать о полковнике Боццо-Корона, знаменитом филантропе с улицы Терезы, столь чтимом при жизни, но обвиненном после смерти в чудовищных преступлениях. Недавний судебный процесс мало что прояснил в этой истории. Так и осталось загадкой: то ли полковник Боццо – оклеветанный святой, то ли – прикидывавшийся ангелом негодяй, который почти целый век командовал страшным сообществом грабителей и убийц, носящем название Черные Мантии.

До кончины полковника Боццо за особняком Фиц-Роев присматривал немолодой человек по фамилии Моран, который, кажется, доводился дальней и нищей родней богатому и могущественному семейству де Кларов. Жил он один с маленькой и очень хорошенькой девочкой по имени Клотильда, которую колотил самым недостойным образом.

Возмущенные соседи пытались образумить Морана, стыдя за варварское обращение с ребенком, но он отвечал им: «Я вбиваю в нее молитву». Ничего другого от него никто не слышал, он твердил одно и то же: «Я вбиваю и вобью в нее молитву!»

Два-три раза в год, даже в те не слишком спокойные времена, пустынный дом оживал. В сумерках к нему подкатывали кареты, и Моран, фанатичный приверженец постов и молитв, встречал гостей у ворот.

На этих вечерах девочка не появлялась.

Карета въезжала во двор, и ворота тотчас захлопывались. Те, кому все же посчастливилось заглянуть в них, утверждали, что гости всегда были одни и те же: пять-шесть элегантных мужчин, две красавицы-дамы и невероятно древний старичок, который едва передвигался и походил на не вполне воскресшего покойника.

Когда собирались гости, сквозь ставни четырех окон парадной гостиной пробивался яркий свет. Посетители, как правило, не нарушали обычной тишины особняка, но порой слышались и возбужденные голоса. Однако спорящих всегда успокаивал пронзительно дребезжащий старческий тенорок.

В полночь – и никогда ни минутой позже – Моран вновь распахивал ворота, и посетители уезжали. В гостиной гасили свет. Старинный особняк вновь погружался в дремотную тишину.

В ходе следствия по делу Черных Мантий многих жителей квартала Марэ вызвали в качестве свидетелей, но те не опознали ни одного из обвиняемых, из чего представители власти вполне резонно заключили, что на скамью подсудимых попали лишь пешки – главари же этой сумрачной армии зла словно растворились в воздухе.

Всем нам известно, что зачастую бывает именно так.

После смерти полковника Боццо, которого весь Париж провожал на кладбище Пер-Лашез, Моран и девочка исчезли и в доме поселилось семейство Жафрэ. Но вот что интересно: с тех пор, как хозяевами особняка стали супруги Жафрэ (никто доподлинно не знал, купили они его или сняли внаем), – вечерние приемы в гостиной продолжались по-прежнему. Все так же два-три раза в год распахивались скрипучие ворота – вот только в экипажах, въезжавших во двор, сидели теперь совсем другие люди.

И еще одна деталь, которую я мог бы и упустить. Прежде чем уехать с девочкой, Моран, который никогда не переступал порога храма, хотя и обучал ребенка латинским молитвам с помощью рукоприкладства, – так вот, Моран отправился к священнику храма Сен-Поль и долго-долго беседовал с этим человеком. Вернувшись к себе, Моран взял малышку за руку и отвел к дому священника, показал ей дверь и проговорил:

– Запомни, здесь живет священник. Когда придет срок, прочтешь ему молитву, которой я тебя научил.

Многие это видели, многие слышали, и, конечно же, тут крылась какая-то тайна.

Но и это еще не все. Вы только подумайте, пройдет несколько лет, и в особняке вновь поселится повзрослевшая и похорошевшая Тильда – и привезет ее туда господин Жафрэ! За три года ребенок сильно меняется, это ясно каждому. Тильда же стала просто неузнаваемой, и обитатели квартала Марэ поначалу не верили, что перед ними – их прежняя маленькая соседка. Долго убеждала их госпожа Жафрэ, которая не только не била девушку, но всячески ласкала ее и громко называла «голубушкой», стоя возле открытого окна.

Но мне бы еще хотелось, чтобы вы послушали историю, которую рассказывали, когда вернулась Тильда, а уж поверите вы ей или нет, это ваше дело. Откуда взялась эта легенда? Каким образом со всеми деталями и подробностями долетела из Сен-Дени до Марэ? На этот вопрос ответить я не смогу. Однако сообщу все же небезынтересный факт: на улице Пайен есть кабачок; держит его человек по имени Лапьер, бывший кучер фиакра. Так вот, из таверны Лапьера и вышла на свет Божий эта легенда – если не целиком, то на две трети.

Добавлю еще, что добрейший Жафрэ, пока жил по-холостяцки, был одним из вернейших завсегдатаев маленького кафе «Лавочка» на Королевской площади совершенно перестал заглядывать туда, едва госпожа Жафрэ осчастливила своим присутствием их гнездышко.

А когда вы бываете в кафе «Лавочка» каждый день, а потом больше не появляетесь там ни разу, то вместо вас за ваш прежний столик усаживаются слухи. Не забудем, что пищей для вечерних бесед пятидесяти, а то и шестидесяти окрестных семейств служат исключительно сплетни, родившиеся в кафе «Лавочка» на Королевской площади.

Так что легенда могла вылететь и из этого славного заведения. А я пересказываю ее в том виде, в каком она существует в приходе Сен-Поль, и не выдаю за большее, чем она есть. Ну так слушайте.

Зимним утром по дороге, которая ведет из Шапель-Сен-Дени в Сент-Уэн, огибая кладбище Клиньянкур, тащились нищие погребальные дроги: жалкая полудохлая лошаденка, простой сосновый гроб.

Вы ведь помните чудесную гравюру «Похороны бедняка»? Так здесь эта картина предстала перед случайными зрителями въяве. По безобразной пустынной местности, которую нельзя было признать ни городом, ни деревней, по дороге, покрытой густой грязью, кое-где присыпанной беловатым нерастаявшим снегом, тащилась убогая повозка, похожая на сундук. Она ехала в печальном и грустном одиночестве.

За дрогами не плелась даже собачка, как плетется она на картине, уныло понурив голову и вызывая щемящую жалость…

Вместо песика за гробом брела девочка, жалкая худышка в скверной одежонке – и все же прехорошенькая, с раскрасневшимися на морозе щечками и густыми растрепанными волосами.

Она провожала покойника в последний путь одна-одинешенька, точь-в-точь как собачка на картине, и шла, тоже опустив голову и дрожа от холода, но не плакала.

Кладбище было совсем новым, рабочие только-только заканчивали обносить его оградой, однако тут уже был свой мастер, изготовляющий могильные плиты; он расположился со своими инструментами в небольшой хибарке на обочине дороги, а на противоположной стороне уже строился другой сарайчик – свидетельство ежесекундно возрастающей конкуренции. Перед мастерской камнереза с вывеской «Кадэ, надгробия» хорошенький мальчик лет десяти играл с ошметками траурного венка. Парнишка взглянул на дроги – таких жалких он еще не видел – и весело рассмеялся: дети бедняков охотно потешаются над нищетой.

– А это уж и вовсе какое-то чучело, – заявил он, рассматривая девочку, – со всех сторон волосы, а лица нет.

Густые кудри упали бедняжке на лоб, и она их не убирала.

– До чего же ей холодно в холщовой-то юбке! Ой-е-ей! – поежился мальчик.

Он уже не играл и не смеялся, невольно провожая взглядом дроги, которые удаляясь, казались все меньше. Сам не зная почему, парнишка вдруг посерьезнел и помрачнел.

– Лоботряс! Иди забери завтрак и марш в школу! – послышался из домика глухой надтреснутьш голос. – А то смотри, заработаешь хорошую трепку! Папаша Кадэ ведь тут, поблизости!

Мальчуган подхватил корзинку с завтраком и бегом помчался в сторону Монмартра: где-то там и находилась его школа. На повороте дороги он оглянулся, посмотрел на движущееся черное пятнышко, вздохнул и пробормотал:

– Вот бедняга!

Люди, приехавшие хоронить усопшего, недолго задержались на кладбище: они помолились, опустили сосновый гроб в яму, бросили горсть земли – и священник с кучером ушли. Не знаю уж почему, но только девочка спряталась за одним из надгробий. Когда взрослые удалились, она вернулась и уселась на краю незасыпанной могилы, свесив вниз ноги.

Малышку нашел здесь все тот же паренек. Она замерла, опустив голову на грудь и сложив на коленях руки. Можно было подумать, что эта крошка спит, если бы не мелкая дрожь, сотрясавшая все ее хрупкое тельце. Мальчуган долго не решался приблизиться к девочке.

Он стоял, удивленно глядя на худенькую фигурку у могилы, – и из глаз у него вдруг хлынули непрошеные слезы.

Вздохнув, он снял с головы фуражку, словно пришел в Божий храм. Но почему этот мальчик оказался здесь, хотя должен был быть в школе?

Этого мы не знаем… Он помедлил еще немного и наконец тихо подошел к яме и встал рядом с девочкой, а та стремительно вскочила на ноги и удивленно посмотрела на него из-под копны спутанных волос.

– Как тебя зовут? – шепотом спросил парнишка. – Меня – Клеман, я из мастерской камнереза.

– А меня – Тильда, – ответила девочка.

– Отца что ли похоронила? – грубовато поинтересовался Клеман.

– Папашу Морана, – кивнула малышка.

– Ты очень его любила? – осведомился паренек.

– Не знаю, – пожала плечами Тильда.

– А кого ждешь? – не отставал от нее Клеман.

– Никого, – тихо проговорила девочка.

– А что тогда тут делаешь? – удивился парнишка.

– Ничего, – так же тихо произнесла Тильда. Она отвела рукой волосы с лица и добавила:

– Идти некуда.

По щекам Клемана опять потекли слезы.

– Ну и дела, – сказала Тильда, – ты ревешь, а я, хоть ужасно замерзла и страшно хочу есть, не плачу.

– Хочешь, возьми мой завтрак! – заторопился Клеман, поспешно открывая свою корзинку.

Тильда молча вонзила белоснежные зубки в кусок хлеба с маслом. На ее худом посиневшем от холода личике появилось слабое подобие улыбки. Девочка была хорошенькой просто до слез!

Увидев, с каким наслаждением она ест, Клеман почувствовал себя счастливым и улыбнулся.

А Тильда заговорила с набитым ртом:

– Папаша Моран был совсем не злой. И если меня поколачивал, то за дело. Я никак не могла выучить молитву.

– Он что, бил тебя? – с негодованием воскликнул мальчик.

– Так это же из-за молитвы, – объяснила Тильда. – Потом-то я ее вызубрила наизусть и теперь знаю всю от начала до конца. А тебя, выходит, не бьют?

– Нет, бьют, конечно, но я же мужчина! – с достоинством заявил Клеман. – А какую ты выучила молитву? – полюбопытствовал он.

– Прочесть? – спросила Тильда.

Она перестала жевать и скороговоркой принялась сыпать латинскими словами, начав с «оремус»[7] и кончив «аминь».

– Я катехтизис знаю, – задумчиво проговорил мальчик. – Ты прочла не «Отче наш», не «Богородицу» и не «Верую»… Странная какая-то у тебя молитва.

Тильда в ответ лишь сдержанно улыбнулась, как улыбаются люди, посвященные в великие тайны, и не скрывающие этого. Улыбнулась и снова принялась за еду.

– Это моя собственная молитва, и я должна повторять ее утром и вечером, чтобы не забыть, – все-таки снизошла девочка до объяснений, но потом вдруг замерла и подозрительно спросила: – А ты знаешь латынь?

– Нет еще, – ответил Клеман.

– Все равно я не должна была тебе ее читать, – вздохнула Тильда. – Больше никогда не буду этого делать! Вот исполнится мне пятнадцать лет, и тогда я пойду к священнику..Улицу я знаю, она прямо возле храма.

– Что за улица? – спросил Клеман, слушая слова Тильды, будто волшебную сказку. – Какой храм?

Тильда упрямо тряхнула головой, и волосы вновь упали ей на лоб.

– Я долго глядела на его дверь и отлично ее запомнила, – прошептала девочка. – Священник послушает мою молитву, поймет все, что нужно, и я стану принцессой. Только никому ни слова, ладно?

II

КЛАДБИЩЕНСКИЙ КАМНЕРЕЗ

Мальчик на миг растерялся: подумать только – «принцесса»! Но оглядев еще раз дрожащую от холода худышку в холщовой юбчонке, Клеман, человек ума живого и решительного, вдруг устыдился своей доверчивости.

– Глупости какие, – заявил он, – да старик над тобой просто-напросто посмеялся. Пошли к нам: папаша Кадэ вечно где-то шляется, а если матушка Кадэ не захочет взять тебя в дом, то мы уйдем оба.

Тильда не сводила с него внимательных глаз.

– Ты сильный, – проговорила она, – и ты мне нравишься. А эти Кадэ, они что – твои родители?

Клеман молча пожал плечами.

– Похоже, ты их не слишком любишь? – продолжала расспрашивать его девочка.

– Мать, пожалуй, люблю… немножко, – ответил паренек.

– И они тебя тоже поколачивают? – уточнила Тильда.

Клеман вспыхнул, глаза у него обиженно блеснули, он снова передернул плечами и сказал с пренебрежительной усмешкой:

– А что им еще делать? Матушка вечно болеет, а папаша бегает от полиции.

Для Клемана подобные взаимоотношения с полицией явно были более чем естественными. Но девочка смотрела на вещи по-другому. Она скорчила гримаску и проговорила:

– Знаешь, мне кажется, они – дурные люди, так что давай лучше уйдем сразу, а когда вырастем, поженимся, если захочешь.

Думаю, что и вы согласитесь: решение это было простым и мудрым. Однако тут на сцене появился новый персонаж и помешал детям немедленно начать новую жизнь.

Клеман и Тильда, крепко взявшись за руки, как раз выходили с кладбища, когда на дороге показался фиакр. Из его оконца выглядывал уже немолодой бледный человек, шея которого была обмотана вылинявшим голубым шарфом.

Этому мужчине было лет под шестьдесят, его толстые щеки обвисли, а маленькие бегающие глазки выцвели еще больше, чем голубой шарф. Сей господин зябко ежился от холода, но все-таки снял перчатку и кинул птичкам горсть хлебных крошек.

– Давай поглядим, – предложил Клеман, – как он поцелует сейчас ручку нашей двери! Папаша называет этого типа старым пустомелей!

Тильда тоже посмотрела на человека в фиакре.

– Да это же господин Жафрэ, воробьиный дед, – пробормотала она. – Он-то и выставил нас из дома. Ну, теперь я пропала!

Клеман покосился на господина Жафрэ.

– Всегда можно смыться, – утешил мальчик Тильду.

Но оказалось, что не всегда. Добрейший господин Жафрэ заметил девочку и послал ей воздушный поцелуй.

– Я приехал за тобой, милочка, – заявил он и обратился к Клеману: – А вы, молодой человек, будьте любезны передать вашему почтеннейшему папеньке, что я хотел бы с ним поговорить.

Из окна второго этажа на улицу смотрела женщина с изможденным лицом.

– Доброго здравия, милейшая госпожа Кадэ, – закричал Жафрэ, не выходя из экипажа, – вы выглядите куда лучше, чем в прошлый раз. Просто расцвели, как роза! Нам-то все нипочем, а вот Моран… Бедняга, я ведь еще на прошлой неделе толковал с ним… Видели, как его хоронили? Не по первому разряду, это уж точно! А девочку мы вырастим. За добро воздастся, так ведь, госпожа Кадэ? И скажите, могу я перекинуться словом с вашим мужем?

С трудом превозмогая приступ мучительного кашля, который явно свидетельствовал о том, что больной недолго осталось жить, несчастная женщина ответила:

– Мой муж в деревне.

Добрейший Жафрэ все же счел нужным открыть дверцу и выйти из фиакра. Этот человек был закутан в три пальто, одно поверх другого, и обут в сапоги на меху.

– Ступай в дом, милочка, поболтай пока со своим приятелем, – сказал Жафрэ дрожавшей на ветру Тильде. – Скоро мы тебя оденем как следует, ты не будешь больше ни голодать, ни холодать.

Дети послушно скрылись в доме.

Внутри это строение больше походило на склад, низенькие комнатки были завалены всевозможными вещами, инструментами и материалами. На второй этаж вела винтовая лестница, чуть в стороне от нее красовалось подобие могилы с готовым надгробием. Оно было огромным и казалось еще больше из-за того, что находилось в тесном помещении.

На черном мраморе сияли золотые буквы:

Здесь покоится полковник Боццо-Корона, родившийся в 1739 году,

умерший в 1841 году,

благодетель всех бедных.

Больше века он творил добро.

Молитесь Господу,

дабы упокоил Он его душу.

Ни в доме, ни во дворе не было видно ни одного работника.

Больная, надсадно кашляя и едва держась на ногах от слабости, спускалась вниз по лестнице.

– Не беспокойтесь, я сам к вам поднимусь! – крикнул Жафрэ и устремился к госпоже Кадэ.

На середине лестницы они встретились, и хозяйка шепнула гостю:

– Его нет. Предупредили с Иерусалимской улицы… Воскресают давно забытые истории, кругом так все подозрительно!

Вдруг послышался тихий свист. И на первом, и на втором этажах царила тишина. Кто и где свистел – было совершенно непонятно.

Услышав этот резкий звук, больная вздрогнула и спросила:

– А девочка с вами?

Получив утвердительный ответ, госпожа Кадэ крикнула:

– Дети, идите поиграйте в саду. Нам нужно поговорить о делах.

Лишь только за Клеманом и Тильдой закрылась дверь со множеством щелей, ведшая в так называемый сад, женщина шепнула:

– Похоже, он хочет вас видеть. Это он вам свистел. Идемте.

– А где же его рабочий кабинет? – осведомился Добряк Жафрэ, озираясь по сторонам.

Они спустились на первый этаж, и госпожа Кадэ двинулась прямиком к надгробию; подойдя к могильному камню, она постучала по нему ключом, который держала в руке.

– Экие церемонии! – проговорил сердитый голос. – Давай пускай его ко мне, дурища!

Госпожа Кадэ слабыми исхудавшими руками нажала на камень, и он сдвинулся, открыв что-то вроде подпола.

Там, внизу, в полутьме лежал на охапке соломы человек и с недовольным видом попыхивал трубкой.

Его костистое лицо с орлиным носом было гладко выбрито, круглые глаза, похожие на глазки хищной птицы, глядели мрачно и недобро.

– Вот оно как, воробьиный дед! – сказал мужчина с трубкой хрипловатым и вместе с тем странно пронзительным, почти старушечьим голосом. – Обложили меня со всех сторон, задурили голову, да вдобавок я еще и приболел, а тут старуха того и гляди отдаст Богу душу. Смешно, по-твоему? По-моему, нет.

Старуха, словно желая подтвердить, что может в любой момент покинуть сей бренный мир, зашлась в надсадном кашле, прижимая руки к груди.

– А что все-таки случилось, Любимчик? – спросил Жафрэ, дрожа в трех пальто – и, похоже, не от холода.

– Да вот, делал я тут вывеску для могилки нашего полковника – недурное будет произведение, так мне кажется… – ухмыльнулся человек с трубкой. – Работал, стало быть, тихо-мирно, и вдруг заявляется Маргарита с доктором Самюэлем, а тот держит под мышкой какой-то сверток. Еще не зная, в чем дело, я сразу говорю: «Маргарита! Мне лишние неприятности ни к чему!» Но Самюэль разворачивает бумагу, а в ней – сутана, и мне, конечно, становится весело. Ты меня знаешь, я люблю хорошие шутки!..

От улыбки Любимчика кровь стыла в жилах.

– Знаю я ваши шутки… Вам – смех, а кому-то – слезы, – вздохнула больная.

– Нет людей веселее могильщиков, – засмеялся Любимчик. – Озоруем, как воробышки на кладбище. В общем, речь шла о том, чтобы исповедовать старика Морана. Он ведь словно язык проглотил, затаившись у себя в норке на улице Маркаде. Вот я и согласился отправиться к нему в сутане, тем более что Моран, похоже, много чего знал. Полковник ушел в могилу застегнутым на все пуговицы, но пуговицы-то и у него порой терялись, не так ли? Вдобавок он умел завоевывать доверие честных людей. Сколько лет Моран был сторожевым псом господина Боццо на улице Культюр! И я частенько думал: «Судя по всему, Моран мог бы много чего порассказать о том, где лежит добро нашего старичка, и голову даю на отсечение, что этого обнищавшего аристократа придется долго щекотать, прежде чем он объяснит, куда полковник запрятал шкатулку… Ну, ты знаешь, ту самую, с двумя листочками бумаги… А эти документики дорогого стоят, так ведь, воробьиный дед, если знать, как ими распорядиться?

Жафрэ закивал.

– Можно было поставить десять против одного, – продолжал могильщик, – что Моран пожелает исповедаться, как-никак он из благородных и девчонку свою колотил, чтобы она «Отче наш» на латыни вызубрила, так что вряд ли ему хотелось сойти в могилу, не облегчив душу и не покаявшись в грехах. Ну вот, надел я сутану и все остальное, что положено. Неплохой из меня получился священник, а, старуха? Нет, она отвечать не будет, она у нас прямо-таки святоша. Ну, значит, вырядился я и пошел. Что Моран жил хорошо – не скажу, но лекарства у него были и даже врач сидел у постели. Догадайся, кто? Доктор Абель Ленуар!..

Добрейший господин Жафрэ никогда не сквернословил, но при имени «доктор Ленуар» у него вырвалось весьма крепкое выражение.

– Меня могли расколоть в ту же секунду, – продолжал Любимчик, – но, к счастью, доктор был при деле. Я держался как ни в чем не бывало, и он, я уверен, ничего не заподозрил. Зато Моран, крепкий орешек, послал меня подальше, стоило мне заикнуться об исповеди. Но вот что интересно: даже в агонии он повторял одно и то же… Кстати, как зовут его малышку?

– Тильда, – ответил Жафрэ.

– Вот-вот, Тильда, – закивал Любимчик. – Ну так он твердил, как попугай: «Не забудь свою молитву, не забудь свою молитву, не забудь свою молитву…» По-моему, стоит потолковать с малышкой, как считаешь?

– Она здесь, – заметил Жафрэ, – я как раз за ней и приехал.

Любимчик вскочил с соломы.

– По собственному почину? – заинтересовался он.

– Нет, по поручению графини Маргариты, – ответил Жафрэ.

– Вполне может быть, – вступила в разговор госпожа Кадэ, – что господин Моран не захотел тебе исповедаться, поскольку узнал тебя, и доктор Ленуар тоже. А иначе с чего бы к нам на следующий день нагрянула полиция?

Любимчик подмигнул Жафрэ.

– Нет у нас привычки откровенничать со старухами, – проворчал хозяин мастерской. – Я ведь дождался доктора Ленуара и проводил его немного. Думаю, он уже никогда ни на кого не донесет!..

Жест Любимчика не оставлял ни малейшего сомнения в том, какая судьба постигла несчастного Ленуара.

– Вот, значит, почему девчушка прибрела на кладбище одна? – мирно осведомился добрейший Жафрэ.

– Именно, именно, – отозвался камнерез. – Доктору было бы довольно затруднительно присутствовать на чужих похоронах.

И, повернувшись к жене, Любимчик распорядился:

– Малышку сюда! Живо!

Не прошло и минуты, как девочка стояла перед Кадэ.

– Я дам тебе новенькую монетку в десять су, – ласково сказал ей Любимчик, – если ты прочтешь мне свою молитву. Ну начинай, будь умницей!

Тильда бегала во дворе с Клеманом и влетела в дом улыбающаяся и раскрасневшаяся. Но стоило заговорить с ней о молитве, как девочка сразу помрачнела и насупилась.

– Я ее так и не выучила! – жалобно пролепетала она. – Вы меня тоже будете колотить, как папаша Моран?

Ничего другого от Тильды добиться не удалось.

– Жена! – скомандовал раздосадованный Любимчик. – Уведи ее и отправляйся к себе на второй этаж. Я останусь тут со своим добрым приятелем Жафрэ. А ты запри дверь.

Добрый приятель Жафрэ не слишком обрадовался оказанной ему чести, но делать было нечего, и он остался.

Примерно через час он снова вышел на крыльцо – однако в полном одиночестве. Усевшись в фиакр, Жафрэ поехал в сторону Парижа. Тильда осталась у кладбищенского камнереза вместе со своим новым приятелем Клеманом, который уже раз десять спросил ее, почему она не прочитала молитву папаше Кадэ? Он же тоже не знает латыни…

В тот вечер в кафе «Лавочка» на Королевской площади добрейший Жафрэ, которого все считали холостяком или, в крайнем случае, вдовцом, впервые заговорил о своей жене, сообщив, что та намерена вернуться к семейному очагу.

Похоже было, что сам Жафрэ от этого не в восторге.

На следующий день полиция устроила обыск в мастерской камнереза Кадэ. Перевернули вверх дном все – даже надгробия, простучали пол, но так никого и не нашли, только чахоточная лежала у себя в каморке на втором этаже и надсадно кашляла.

Папаша Кадэ, Тильда и Клеман исчезли.

С полицейскими был красивый и очень бледный молодой человек; кажется, он был ранен и страдал от мучительной боли.

Появление этого господина взволновало чахоточную, на лице ее отразились и стыд, и страх. С трудрм заговорив с раненым, она назвала его по имени: доктор Абель Ленуар.

После обыска, не принесшего никаких результатов, доктор Ленуар отвел в сторону начальника полиции и пообещал, что стражи порядка получат солидное вознаграждение, если разыщут обоих детей.

Но вознаграждение осталось невостребованным. Все поиски оказались напрасными.

Такова была легенда…

III

МАДЕМУАЗЕЛЬ КЛОТИЛЬДА

В этом волнующем предании наибольшее любопытство вызывала одна деталь – самая загадочная и таинственная. Мы, конечно же, имеем в виду латинскую молитву, которую в буквальном смысле слова вколачивал в ребенка изверг отец.

Все остальное не кажется таким уж захватывающим, напоминая множество подобных историй, происходящих в тех же парижских низах.

И, безусловно, именно молитва является ключом ко всем другим загадочным обстоятельствам этого дела. И не успели мы задуматься о нем, как у нас уже забрезжили какие-то давние смутные воспоминания…

Например, о тех днях, когда просторный дом стоял пустым, или о том зимнем утре, когда из ворот его вдруг выехал траурный катафалк – хоронили герцога де Клара, принца де Сузея, хотя ни окна, ни двери особняка Фиц-Роев не открывались добрый десяток лет.

Поэтому-то редкие соседи, которые заговаривали теперь с мадемуазель Клотильдой, едва удерживались, чтобы не спросить ее шепотом: «А молитва? Вы не позабыли свою молитву?»

Ведь мадемуазель Клотильда, как мы уже говорили, в один прекрасный день вернулась в старинный особняк, где жили когда-то папаша Моран и его маленькая дочка.

Но вернулась она через несколько лет после того, как разыгрались уже известные нам события на кладбище.

Тильду помнили в квартале милой несчастной крошкой, застенчивым диковатым заморышем.

Вернулась же она поздоровевшей и окрепшей, обещая скоро вырасти в настоящую красавицу. Глядя на эту цветущую девочку, одни соседи признавали в ней Тильду, другие – нет.

Неужели это и впрямь та самая Тильда, которая плакала в угрюмом доме за закрытыми ставнями? Бедная Тильда, героиня волнующей легенды?

Разумеется, мадемуазель Клотильду никто больше не бил, и она пела, как иволга, с утра до ночи.

Госпожа Жафрэ – на улице Культюр ее не без ехидства называли Аделью, больно уж не подходило мужиковатой старухе это нежное девичье имя – ласкала и баловала свою воспитанницу, а добрейший Жафрэ любил даже больше своих воробьев.

Особой набожностью семейство Жафрэ не отличалось, но к мессе эти люди ходили, и бывало, что кюре из храма Сен-Поль, человек в высшей степени достойный, тоже заглядывал к ним в гости. Особое расположение он питал к мадемуазель Клотильде, и когда ей должно было исполниться шестнадцать, девушке вдруг почудилось, что господин кюре хотел бы поговорить с ней наедине.

В день рождения священник подарил Клотильде чудесные четки.

Вручая их, он поцеловал девушку и тихо-тихо задал тот вопрос, который мучил всех обитателей квартала Марэ.

– Готов поспорить, – шепнул священник с несколько нарочитой веселостью, – что вы давно забыли свою молитву?

– Какую молитву? – удивилась мадемуазель Клотильда.

– Вы что же, и папашу Морана не помните? – шепотом продолжил разговор кюре, внимательно глядя девушке в глаза.

– Конечно, помню, – улыбнулась юная красавица.

И все-таки чуточку покраснела, отвечая на этот вопрос.

– Так вот, милая моя дочь, я имело в виду молитву, которой учил вас господин Моран, – негромко пояснил священник.

– Молитва со шлепками? – рассмеялась Клотильда. – Как же, отлично помню!

– Неужели отлично? – вскинул брови кюре.

– От зубов отскакивает! – грубо заверила его девушка.

На лице кюре отразилось глубочайшее волнение.

– Дитя мое, – сказал он необыкновенно серьезно, – я прошу вас прочесть мне эту молитву, но так, чтобы нас никто не слышал.

Тильда охотно согласилась и очень бегло прочитала «Отче наш».

Кюре нашел, что «Отче наш» она знает превосходно, и больше никогда не заговаривал о господине Моране.

В 1853 году мадемуазель Клотильде исполнилось восемнадцать лет, пора было выдавать ее замуж. Вы, наверное, догадались, что таинственные сборища в большой гостиной с четырьмя окнами и были семейными советами по поводу брака мадемуазель Клотильды. Что же до гостей господина Морана, приезжавших в своих экипажах, – столетнего старца, суетившихся вокруг него молодых людей и двух дам, похожих на герцогинь, – то вы можете думать о них все, что угодно.

Однако семейные советы собирались все реже по мере того, как мадемуазель Клотильда росла, а Жафрэ все больше сближался с многими известными и уважаемыми людьми. В круг его друзей входил доктор Самюэль, любимец обитателей Сен-Жерменского предместья[8], мэтр Изидор Суэф, нотариус, помогавший вести дела обладателям крупных состояний, граф де Комейроль, который, несмотря на свой титул, вкладывал немалые средства в промышленность, и несколько дам, в том числе – красавица графиня Маргарита дю Бреу де Клар; приятельствовал Жафрэ и с аббатом, а еще – с господином Бюэном, начальником тюрьмы де ла Форс, одним из самых честных и самых уважаемых людей Марэ.

Конечно, новость о предстоящем замужестве мадемуазель Клотильды в приходе узнали не от кухарки Мишель и не от лакея из «Птичьего дома», и тем не менее все горячо обсуждали эту животрепещущую проблему, можно сказать, с того самого дня, как о ней зашла речь в особняке; нам известно совершенно достоверно: в квартале между Ратушей и площадью Бастилии вопрос о замужестве Клотильды весьма взволновал две-три сотни молодых девиц и взбудоражил их почтеннейших матушек.

Разговоры продолжались не менее полугода, как вдруг распространился слух, что господин граф де Комейроль и мэтр Суэф выловили для питомицы Жафрэ преогромного кита. Конечно, когда за дело берутся такой нотариус и такой аристократ, подобной добыче удивляться не приходится. Все окрестные девицы поначалу понадеялись, что это какой-нибудь Жан-Дурачок из страны Дырляндии, но вот принц приехал с первым визитом – и обитательницы квартала Марэ прикусили язычки. А что поделаешь? Глядя на солнце, не скажешь, что это – кастрюля!

К Клотильде явился принц, причем самый настоящий.

И что еще обиднее, он был очарователен; возможно – немного слишком серьезен, но очень, очень мил!

И прикатил этот принц не откуда-нибудь из Валахии или России, где всяких князей хоть пруд пруди; он происходил из дома де Клар и носил чисто французское имя – Жорж де Сузей – плюс титул, плюс двадцать пять лет от роду, плюс не знаю уж сколько сотен тысяч ливров ренты.

Все девицы на выданье просто заболели от зависти.

Прошло три месяца, и ослепительный блеск жениха несколько потускнел в унылых потемках Марэ; теперь соседи обсуждали свадебные подарки, которые получила мадемуазель Клотильда.

А вам ведь и самим отлично известно, что значит обсуждать чужие свадебные подарки: тема животрепещущая, зудит, как комариный укус, – что кладут в корзинку, что из нее вынимают? Ах, это чудесное, болезненно мучительное перечисление всех вещей, предназначенных для другого человека, – ошибки, оговорки, преувеличения, преуменьшения… Ревнивые преуменьшали размер корзины, завистливые преувеличивали.

Позже пополз еще один слушок, выскользнув как раз из этой самой свадебной корзины, и облачко тумана вокруг хорошенького личика мадемуазель Клотильды несколько рассеялось. Ведь низкое происхождение семейства Жафрэ делало, казалось бы, совершенно неправдоподобным брак малышки с принцем. И нате вам!

Однако выяснилось, что Жафрэ тут вовсе ни при чем и мадемуазель Клотильда дождалась счастливой развязки, как героиня драмы из театра на мосту Сен-Мартен. Девушка оказалась богатой наследницей. Стало известно, что она… Но не будем торопить событий.

И тут вдруг принц перестал ездить к невесте. Такое случается, сами знаете… Женихи, они иногда пропадают так же внезапно, как и появились. Три месяца ни слуху ни духу! По кварталу пронесся вздох облегчения, все уже надеялись, что принц исчез навсегда, и вдруг – пожалуйста: у Жафрэ корзина с подарками! В общем, вышло большое огорчение, и все опять как-то приуныли.

И какая корзина! Охарактеризовать ее можно было одним-единственным словом: непозволительная!

Но на этом свете, слава Богу, самому ужасному огорчению всегда сопутствует хоть маленькое, да утешеньице. Удар, нанесенный жителям квартала свадебной корзиной, был несколько смягчен очередным слушком, ходившим сперва робко и опасливо, но очень скоро выросшим в прекрасную полноценную сплетню. Одним словом, говорили, что видели, как мадемуазель Клотильда выскальзывала вечером из дома одна – и не раз или два, а довольно часто. И выбиралась она из особняка не через главные ворота, а через маленькую калитку в ограде сада, ту, что ведет на пустырь со снесенными домами. А на углу возле тюрьмы девушку поджидал фиакр.

Куда она ездила? И главное, как и когда проникала обратно? Ведь свидетели ее уходов никогда не замечали ее.возвращений. Все эти вопросы оставались без ответа.

Как-то во второй половине апрельского дня в гостиной Жафрэ, где красовалась свадебная корзина, прикрытая наброшенной сверху муслиновой тканью, собралось небольшое общество. Добрейший Жафрэ в беседах посетителей участия не принимал, все его внимание поглотил десяток снегирей, которые скакали в хорошенькой клетке, сделанной в форме пагоды. Только поэт способен передать то младенческое простодушие, каким дышали выцветшие голубые глазки хозяина, его толстые обвисшие щеки и даже окаймленная пушком лысина. Говорить Жафрэ почти не говорил, но охотно насвистывал любезности своим птичкам, особенно Манетте и Жюлю, которых обожал.

Одет Жафрэ был в новый, с иголочки костюм, который, впрочем, сидел на нем как чужой. К жене своей хозяин дома обращался по имени и на «ты», но с почтительностью необыкновенной.

Уж почему этот милейший человек вызывал у людей недоверие, я не знаю, мне-то кажется, что он и мухи бы не обидел.

Что касается лет, то он был человеком без возраста. Адель говорила ему «вы».

Черты лица этой женщины были куда резче, чем у мужа, и к ее мощному крючковатому носу необыкновенно шли большие круглые очки в золотой оправе. Была она высокой, худой, смуглой, с проседью в волосах, и я же уже говорил, что эта особа убивала птиц!

Клялись, что порой от нее попахивает трубочным табаком, хотя никто не видел, чтобы она курила. Но не удивляйтесь, время от времени от нее крепко несло и водкой, хотя никто не замечал, чтобы она пила. Вот так-то!

На вид Адели можно было дать лет шестьдесят пять, а то и все семьдесят. Одевалась она несколько вызывающе и прическу украшала черной накладной косой.

Но, как вы сами понимаете, брак этот был счастливым. Как-то в минуту откровенности господин Жафрэ сказал мэтру Суэфу: «Столько лет мы женаты, а Адель ни разу на меня руки не подняла!»

Стоило господину Суэфу пожелать, как он смог в это поверить.

И где только ни растут цветы! Я видел их даже на голом щебне – и они были чудесны. Мадемуазель Клотильда казалась воплощением красоты, но красоты жизнестойкой и улыбчивой. Вам ведь известно, что художники, герцогини и конюхи называют «породой» или «кровью». В Клотильде этой «породы» было хоть отбавляй, девушка была «голубых кровей» от макушки до пят, хотя происхождения малютки никто не знал.

Исключая, разумеется, супругов Жафрэ, которые, готовясь к свадьбе своей воспитанницы, должны были привести в порядок все бумаги.

Но странное дело, фамилия мадемуазель Клотильды так и осталась для соседей тайной. В квартале девушку по-прежнему звали Красоткой Тильдой или племянницей Жафрэ, и за этой несколько пренебрежительной фамильярностью таились страх и глубокая досада.

С усмешкой, но не без почтения газетчики Марэ сообщали, что мадемуазель Клотильда происходит из знатной семьи, ставшей жертвой одной из тех трагедий, которые раз в десятилетие возбуждают любопытство парижан, – и что она, эта самая Тильда является наследницей сказочного богатства; не получила же она его пока лишь из-за одной необычайной и таинственной истории, достойной авантюрного романа; ведь каждому ясно, что такой блестящий молодой человек, как принц де Сузей, не стал бы искать себе жену в мещанском квартале, поблизости от Гранд-Опера, в приходе храма Сен-Поль, если бы не знал заранее, что обнаружит в старинном особняке счастливый билет, сулящий баснословный выигрыш в жизненной лотерее.

Но мы забыли представить вам еще одного члена семьи Жафрэ – большого грузного немолодого пса по кличке Биби. Зверем он был пренеприятным, явно мизантропического склада, что и сделало Биби великолепным сторожем с тех пор, как позади дома раскинулся пустырь с остатками домов и собаку начали спускать на ночь с цепи.

IV

НАПРОТИВ ТЮРЬМЫ ДЕ ЛА ФОРС

Как прекрасно его спрятали, этот билет фантасмагорической лотереи, за которым принц де Сузей приехал из дальнего далека! Но вот что интересно: в обстановке гостиной добрейшего Жафрэ (совсем не той – знаменитой – комнаты в четыре окна) не было ни малейшего намека на миллионы. Кроме корзины под чудесным муслиновым покрывалом, лишь подчеркивавшим, как выцвела обивка кресел, ничто в салоне не говорило о скорой свадьбе.

При виде мирного сборища, тихо толковавшего на темы, никак не связанные с венчанием, никому бы и в голову не пришло, что мадемуазель Клотильда с минуты на минуту ждет жениха после трехмесячной разлуки и что сегодня же вечером будет подписан брачный контракт.

Безмятежное веселье очаровательной девушки не давало повода думать, что эта крошка идет замуж против воли, но вместе с тем оно же говорило и о том, что чувства невесты дремлют и лихорадка ожидания не сжигает доброго сердечка.

Я помогу вам представить себе Клотильду – это прелестнейшее, пленительнейшее создание, с таким милым изяществом расположившееся на самом что ни на есть дрянном канапе!

Она была хохотушкой, на что намекали полураскрытые лепестки ее губок, позволявших любоваться белоснежными жемчужинками зубов. Пышные каштановые кудри отливали на свету тусклым золотом. Она улыбалась, но в ее улыбке таилась какая-то бессознательная печаль, словно напоминая, что эта беззаботная певунья обладает живой, трепетной душой. Еще отчетливее угадывалась эта душа в больших глазах, затененных густыми длинными ресницами и казавшихся от этого почти черными.

Кожа девушки хранила младенческую бархатистость, шейка – гибкость, что так соответствует резвости юных лет, однако фигура Тильды была фигурой молодой женщины; то же можно было сказать и об уверенных движениях красавицы, о спокойной смелости ее взгляда.

Такую горделивую и прямодушную натуру покорить непросто, но с какой радостью принимают порой подобные женщины цепи сладкого рабства.

Мадемуазель Клотильда пока не отстаивала своей независимости, но ведь девушку пока никто и не завоевывал.

Мы привыкли к тому, что в семьях нежны с детьми, и дети тоже ласковы в ответ. Но в доме у супругов Жафрэ взаимная привязанность почиталась настолько само собой разумеющейся, что ее даже не выражали. Добрейший Жафрэ занимался любимыми птицами, а Адель – делами весьма важными в своем роде; впрочем, об этих делах мы еще будем говорить.

Утром и вечером Клотильда подставляла своим опекунам лоб для поцелуя, а днем семейство существовало, словно мебельный гарнитур, стоящий в одной комнате: все всегда рядом, ни единой ссоры, ни единого разговора.

Так с чего бы им толковать о свадьбе? Свадьба – тоже вещь само собой разумеющаяся. С чего бы обсуждать возвращение жениха? Час приезда принца был известен, и никто не волновался и не вскакивал в нетерпении со стула. Все три месяца Жорж аккуратно писал два раза в неделю, и ему так же аккуратно отвечали. Чего же больше, спрашивается?

Сидя на канапе, Клотильда, без сомнения, читала одно из писем жениха. Он сообщал из Лондона: «В четверг вечером, в восемь часов». Сегодня и был четверг. Клотильда сложила листок и зевнула, затем взяла бинокль, лежавший с ней рядом, и стала смотреть в открытое окно на пыльный пустырь с руинами домов, за которыми возвышалась тюрьма де ла Форс.

– С вашего места, – обратился к девушке начальник тюрьмы господин Бюэн, который как раз выкладывал последние новости, – вы можете увидеть его окно.

– Чье? – удивилась Клотильда. Бюэн с улыбкой погрозил ей пальцем.

– Вы совсем не слушали меня, мадемуазель, – воскликнул этот достойнейший господин. – Но сегодня вам, ясное дело, не до меня! Я рассказывал о нашем новом заключенном. Он сидит в угловой камере нового здания, по соседству с долговой тюрьмой. Вы можете взглянуть на его окно. Оно единственное со шторами.

Девушка навела бинокль на указанную часть тюрьмы, действительно находившуюся прямо напротив их дома, и стала искать среди множества окон то, о котором говорил господин Бюэн.

– С зелеными шторами? – спросила Клотильда.

– И даже шелковыми, представляете? – воскликнул начальник тюрьмы. – А узника видите? – полюбопытствовал он.

– Нет, – покачала головой девушка. – На окно падает тень от соседней стены… Стойте! А что, у вас и дамам позволено навещать преступников?

– Как дамам?! – вскричал Бюэн, вскакивая да ноги.

– Простите, – поправилась Клотильда, – это шевельнулась занавеска.

– Ки-ки-ки-рики, уик, уик! – рассыпался в любезностях перед своими снегирями добрейший Жафрэ.

– Господин граф, – обратилась Адель к Комейролю, – раз лентяй-нотариус задерживается, может, начнем вдвоем? Я не люблю сидеть без дела.

Граф Комейроль, видимо, был в молодости очень хорош собой. И как отставной гренадер хранит свой султан в память о блистательном прошлом, так граф сохранил несколько прядей крашеных волос на высоком покатом лбу. При тихой погоде они производили неотразимое впечатление, но малейший порыв ветра мгновенно развеивал как жидкие волосы графа, так и восторги дам. Комейроль был южанином и не утратил с годами ни своеобразного акцента, ни привычки жестикулировать, сопровождая резким движением каждое свое слово: брал в зубы трость, предлагая «перекусить», и высоко поднимал ноги, показывая, что юноша переступил порог совершеннолетия, – вот в чем обаяние красноречия Тараскона, вот почему мы не в силах перед ним устоять!

– Слушаю и повинуюсь, чаровница, – отозвался теперь Комейроль, сладко улыбаясь Адели. – Чем займемся: картами или домино?

И он тут же энергично перетасовал воображаемую колоду и с силой стукнул по столу воображаемой костяшкой. Нет, мы не выдаем этого дворянина за самый утонченный цветок Сен-Жерменского предместья, но считаем, что и у Комейроля был свой шарм.

Взволнованный господин Бюэн тем временем подошел к Клотильде и взял бинокль. Несколько минут начальник тюрьмы подстраивал бинокль к своим глазам, и когда наконец вперился взглядом в окно с двумя зелеными занавесками, то ничего не увидел.

– А что, несчастному уже вынесли приговор? – осведомилась Клотильда.

– Да, двадцать лет каторжных работ, – ответил господин Бюэн. – Суд был сегодня, так что приговор совсем свеженький.

– Да неужели? Но тогда человек этот – страшный злодей!.. – воскликнула Клотильда.

– Так, знаете ли, решили… – пробормотал начальник тюрьмы. – Мне казалось, что его можно оправдать…

– Негодяев нужно примерно наказывать! – строго заявила Адель, с шумом перемешивая костяшки домино. – Больно уж наши судьи мягкотелы!

– Суд присяжных! Какая огромная ответственность! – заметил Жафрэ. – Да если бы меня заставили подписать человеку смертный приговор…

Он невольно вздрогнул и тут же повернулся к своим снегирям:

– Уик! Уик! Рки-уик!

– Мой ход! – произнесла госпожа Жафрэ. – Шестерочка!

И быстрым шепотком добавила:

– А знаете, что не мы одни охотимся за золотым петушком?

– Если что, – тем же шепотком отозвался Комейроль, – тут же пущу дом на слом!

– А вдруг его заселили? – с горечью прошипела Адель. – А потом, вы что, думаете, остальные не сообразят, в чем дело? Так и умрем нищими под дверью сокровищницы!.. Рыба! Удачный ход! – воскликнула старуха.

– А мы, наверное, вспоминаем, – начал господин Бюэн, садясь рядом с Клотильдой на канапе, – о том, кто долго отсутствовал и должен вот-вот приехать?

– Конечно, – согласилась девушка. – А ваш узник, он молодой? – с любопытством спросила она.

– Молодой, лет тридцати, я думаю, – ответил начальник тюрьмы.

– И красивый? – быстро осведомилась Тильда.

– Нет, – покачал головой Бюэн, – он однорукий, с огромным шрамом, пересекающим лоб, правый глаз и щеку. Неужели вы и в самом деле не слышали моего рассказа?!

– Похоже, что так, – рассмеялась Клотильда. – Простите меня, я думала о своем…

– И вам есть о чем подумать, дитя мое! – воскликнул ее собеседник. – Как переменится вся ваша жизнь! Из предрассветных сумерек – в ослепительное сияние дня! Это как если бы меня, старого тюремщика, назначили директором театра… Ну так вот, – вернулся Бюэн к прежней теме, – речь идет о том пресловутом деле, которое так взволновало весь Париж: шайка Кадэ во главе со знаменитым Ле-Маншо…

– Клеманом Ле-Маншо, – прошептала девушка.

– Именно, – кивнул начальник тюрьмы.

– Он и есть ваш узник? – дрогнувшим голосом спросила Клотильда.

– Он это отрицает, – пожал плечами господин Бюэн. – И документы у него на другое имя. Но этого человека опознали двое свидетелей. Пять минут назад я рассказывал, что все три месяца, пока длилось следствие, Клеман Кадэ – или Пьер Тарденуа, как он изволит себя называть, – находился у нас в тюрьме, и мы обращались с ним просто прекрасно. У него отменные знакомства. Из самых высших сфер я получил настоятельный совет разместить этого господина со всем комфортом, какой только можно создать в тюрьме. А поскольку он – человек не бедный, то жил у нас великолепно, и был лишен разве что возможности покидать камеру… А так у него было, что душе угодно… И вот теперь все кончено… Завтра его отправят дальше.

– До завтра еще много времени, он вполне успеет сыграть с вами какую-нибудь шутку, – сказал добрейший Жафрэ. – Уик! Уик!

– Так и есть! И на одном конце пятерка, и на другом! Сейчас посчитаем, – пробормотала Адель. – Стоит вынести приговор, как безумцы превращаются в сущих дьяволов, – добавила она.

Господин Бюэн улыбнулся. Я уже говорил вам, что лицо у него было доброе и честное, лицо преданного и исполнительного служаки, и достоинства в его чертах было куда больше, чем в лице графа Комейроля.

– К несчастью для нашего подопечного, – отозвался тюремщик, – у меня было время неплохо освоить свое ремесло. Он даже не знает, что с него уже и сейчас не спускают глаз, а скоро он перейдет в другие руки… Да вам, собственно, прекрасно известно в чьи… Этот господин шутить не любит! Я имею в виду Ларсоннера!

– Надежный человек! – подхватил Комейроль. – В добрый час!

Они переглянулись с Аделью. Добрейший Жафрэ принялся крутить большими пальцами и присвистывать:

– Уи! Уи! Надежен! Ларсоннер, да, да, надежен!

– Так вот, перед тем, как показать вам окно приговоренного, я остановился на том, – продолжал господин Бюэн, вновь обращаясь к Клотильде, – что вечерние газеты пойдут сегодня нарасхват, но не объяснил, почему. Теперь же растолкую. Вы еще слишком юны, чтобы слышать что-то о Черных Мантиях, , не так ли, ангел мой?

– О-о, в детстве я их страшно боялась! – воскликнула Клотильда. – Тогда рассказывали, например, такую историю: нищий остановил экипаж богатого господина и спросил: «Будет ли завтра день?»

– Неужели тот самый знаменитый «Будет ли завтра день?» – вскричал господин Бюэн.

– Богатый господин ответил: «Будет. От полуночи до полудня, от полудня до полуночи, если будет на то воля Отца». С этими словами он вышел из экипажа и последовал за нищим… Я уж не помню куда, в общем, в какую-то комнату, и там было только одно кресло. Нищий уселся, а богатый замер перед ним – и спрашивает: «Что прикажете, Хозяин?» Нищий потребовал, чтобы убили одну женщину, – а богатый безумно любил эту даму… Но должен был повиноваться…

– Глупости какие! – заворчал Жафрэ. Адель и Комейроль молча играли в домино.

– Вы, любезный друг, – заговорил начальник тюрьмы, – никогда не верили в существование Черных Мантий, зато миллион парижан придерживается совершенно иного мнения. А министерство юстиции дало понять, что банда Кадэ – только один из отрядов этой великой армии зла, которая приводила в трепет все европейские столицы.

– Глупости какие! – повторил Жафрэ. – Что у людей за привычка – распускать дурацкие слухи!..

– А я верю, что Черные Мантии существуют, – сказал Комейроль; он был очень бледен.

– Черт бы их всех побрал! – сердито воскликнула госпожа Жафрэ. Ее грубые, больше похожие на мужские, чем на женские, руки слегка дрожали, перемешивая костяшки.

Снаружи донеслась крикливая разголосица, продавцы бульварных листков запрудили улицу Сент-Антуан, зазывая покупателей хриплыми простуженными голосами:

– Последние новости! Свежая газета! Страшное убийство пятого января на улице Виктуар, пятеро обвиняемых, две жертвы! Банда Кадэ! Возрождение Черных Мантий! Приговор Клеману по прозвищу Ле-Маншо, множество подробностей! Портрет с натуры! Всего одно су!

– Теодор! – скомандовала госпожа Жафрэ, взглянув на мужа. – Спуститесь вниз и купите мне газету!

Но Жафрэ не успел даже подняться со стула. Дверь гостиной распахнулась, и мэтр Изидор Суэф, унаследовавший всю клиентуру своего отца, переступил порог, держа под мышкой неизменный портфель. Господин Суэф считался самым надежным нотариусом Парижа, был свеж, приятен для глаз, медоточив и любезен. В левой руке он держал грязноватый бумажный листок, сплошь покрытый плохо пропечатанными строчками.

– Не стоит беспокоиться, – заявил мэтр Суэф. – Здесь и подробности, и рисунки. Портрет Ле-Маншо, портрет папаши Кадэ, подлинного главаря банды.

– Он же давно умер, – воскликнула Адель с громким смехом.

– Ничего подобного, – возразил мэтр Суэф. – Здесь все написано, он служит Черным Мантиям и разгуливает по Парижу, переодевшись старой герцогиней. Смешно? По-моему, очень, и я даже знаю, почему.

V

ЗЕЛЕНЫЕ ЗАНАВЕСКИ

Многие еще помнят тюрьму де ла Форс такой, какой она предстала перед парижанами после того, как смели с лица земли островок домов, которые располагались между улицами Паве и Культюр-Сен-Катрин рядом с улицей Сент-Антуан, напротив храма Сен-Поль. Никто, кроме, пожалуй, рецидивистов, не знал толком причудливого комплекса зданий, куда входили тюрьма де ла Фарс и Бриен, а уже к ним администрация в силу всевозможных обстоятельств делала все новые и новые пристройки. В итоге возникло чудовищное сооружение, лишенное даже намека на здравый смысл. Человек, заплутавший на этих пятидесяти квадратных туазах[9], мог прошагать целых два лье и не найти того, что искал.

Пока ремонтировали министерство юстиции, два главных тюремных корпуса, между которыми находится внутренний двор, именуемый двором Долгов, использовали как место предварительного заключения для подследственных. Камеры в этих корпусах мрачные, но на верхних этажах – получше и с хорошей вентиляцией, чему несказанно завидуют несчастные, сидящие в карцере.

На всю тюрьму славилась камера, которую называли «баронской» или «без корзинки».

В аду де ла Форс это место было раем.

Мы уже взглянули на него из гостиной Жафрэ, воспользовавшись биноклем мадемуазель Клотильды: такая камера в тюрьме – одна-единственная; ее окно легко узнать по зеленым занавескам. Так что у этого головореза из банды Кадэ, Пьера Тарденуа или Клемана Ле-Маншо, как вам больше нравится, были, судя по всему, весьма влиятельные покровители, если им удалось добиться для него такой милости.

Отсутствие «корзинки» (так называют решетчатый ящик, прикрывающий окно снаружи и не позволяющий узнику общаться с внешним миром) объяснялось исключительным местоположением этой камеры; раньше к ее окну невозможно было подобраться с улицы, но когда снесли дома, оно оказалось как раз напротив маленькой гостиной Жафрэ. Однако согласитесь: шторы в тюрьме – непозволительная роскошь!

Камера была узкой и длинной, пять метров на два, и брешь, возникшая между домами, позволяла теснимому со всех сторон взору добежать почти до горизонта и упереться там в крошечный кусочек небосклона величиной с ладошку, увлекая за собой и мысли заключенного, мечтающего о просторных полях, зеленых рощах и свободе.

Обстановку камеры, разумеется, трудно было назвать роскошной, но сравнив это место с другими камерами, вы сочли бы его вполне комфортабельным. Здесь можно было увидеть удобную кушетку, стол, небольшой комод и кресло, да-да, настоящее кресло, сидя в котором, узник одновременно с семейством Жафрэ слушал вопли продавцов, выбегавших из-за угла на улицу Сент-Антуан и размахивавших пачками бульварных листков.

А вы заметили, что люди, торгующие газетами, почти исчезли с парижских улиц? Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что с самой войны не слышу этих бедолаг, выкликавших раньше со свирепым усердием: «Новости! Последние новости!»

Сведения об узнике, которые сообщил нам начальник тюрьмы, были совершенно точными – и в отношении возраста, и в отношении увечья. Преступник действительно был одноруким, однако словесный портрет оставлял более неблагоприятное впечатление, чем оригинал. Самое любопытное, что Клеман не казался уродом, несмотря на шрам, нарушивший правильность черт, несмотря на космы волос и густую бороду, почти полностью скрывавшую его лицо. А лицо это дышало энергией, бывало порой задумчивым, но чаще – насмешливым, а иногда озарялось улыбкой и становилось в такие минуты неожиданно ласковым. Вместо правой руки у узника болтался пустой рукав, левой же Клеман владел безупречно.

Ле-Маншо был хорошо сложен, высок и, по всей видимости, подвижен и гибок; он много ходил по камере и даже делал зарядку, как говорили надзиратели. В остальное время заключенный либо читал, либо писал. Ему приносили газеты, книги. Даже начальник тюрьмы догадывался, что не вся корреспонденция Клемана проходит через канцелярию.

Впервые Ле-Маншо услышал голоса продавцов, торгующих газетами, на закате дня. Клеман сидел в кресле возле стола, где еще стояла посуда, не убранная после обеда, который узник съел с немалым аппетитом, и лежала выписка из протокола утреннего заседания суда. Там обвиняемому вынесли суровый приговор…

Протокол был беспристрастен и, пожалуй, жесток. Его намеревались опубликовать завтра в одной из самых солидных юридических газет Парижа.

Клеман окончил чтение. Теперь, куря сигарету, он просматривал тот самый скверно напечатанный листок, который мы только что видели в руках мэтра Изидора Суэфа, входящего в гостиную Жафрэ.

Возле Клемана стоял надзиратель – человек лет сорока с лицом благодушным и порочным; звали тюремщика Ноэль, и на узника он смотрел с жадным любопытством.

– Ну, что скажешь? – нетерпеливо спросил надзиратель.

– Всегда занятно прочесть, что о тебе пишут, – ответил Ле-Маншо с искренним равнодушием.

Ноэль покачал головой и присвистнул.

– Я веду с вами честную игру, поверьте! – вскричал он. – Что для вас двадцать тысяч франков? Мелочь! Я прошу у вас эту жалкую сумму, которая даст мне возможность два года жить в свое удовольствие, тратя по тридцать-сорок франков в день! А потом – хоть потоп!

– У меня нет двадцати тысяч франков, – проговорил Клеман, – в этом все дело.

– У вас есть перо, чернила, бумага, – настаивал Ноэль умоляюще и сердито. – Два сладких года, не так уж много я у вас прошу. Выпишите мне чек – и я побегу в банк на улице Прованс. Ведь дело выеденного яйца не стоит! Что теперь-то вам отпираться? Комедия окончена. Вы же имеете доступ к такой замечательной кормушке… Вам надо только шепотом спросить: «Будет ли завтра день?». Об этом и в приговоре сказано…

Узник устало махнул рукой.

– А еще в приговоре сказано, что я из банды Кадэ и что зовут меня Клеман, – усмехнулся он. – Но все сведения о Черных Мантиях я получил сегодня на суде. Так что идите, голубчик, мне больше ничего не нужно…

Надзиратель Ноэль гневно топнул ногой.

– Просто дико, что вы мне не доверяете, – вскричал он. – Конечно, я птица не такого высокого полета, как вы, Ле-Маншо, но каждый делает, что может, и, клянусь, я тоже не новичок! Почему бы вам не представить меня хозяевам? Лучшей платы мне не надо, пусть меня включат в списки вашего сообщества, когда я помогу вам выйти на волю.

На этот раз Клеман промолчал.

– Имейте в виду: остаются считанные минуты! – продолжал Ноэль, приблизившись к узнику. – Сейчас благодаря ловкости, дерзости, бритве и моему мундиру вы еще можете выбраться отсюда на Бульвары, но через четверть часа – все! Господин Бюэн назначил новый наряд, ведь начальник тюрьмы за вас отвечает. Луи и Буре будут на галерее, а Ларсоннер – с вами.

Клеман едва заметно вздрогнул И опустил глаза.

– Проняло? – обрадовался Ноэль, который за возможность безбедно прожить два года готов был продать душу дьяволу. – Вот и вы знаете, что он за птица! С ним каши не сваришь. Перевяжет веревочкой и отправит в Маза, как посылку, а окажешься в Маза – и прощай все надежды!

Узник встал и подошел к окну.

Смеркалось. Особняк Фиц-Роев, высившийся как раз напротив тюрьмы, был темен и угрюм, но стоило узнику взглянуть на этот дом, как там засветилось окно.

Слуга внес зажженную лампу в гостиную Жафрэ.

– Лоран! – прошептал узник со слабой улыбкой. – Это Лоран!

И тут же воскликнул:

– Клотильда! Бедная девочка! И рядом с ней – начальник тюрьмы!..

Лоран, слуга, больше похожий на почтенного рантье, поставил лампу на карточный стол между графом Комейролем и госпожой Жафрэ, и яркий свет упал на хищный птичий профиль этой дамы. Узник резко повернулся на каблуках, словно увиденное причинило ему боль, и тут же столкнулся нос к носу с Ноэлем, который следовал за ним по пятам.

– Вы еще здесь? – с насмешкой, к которой примешивалось нарастающее раздражение, спросил узник.

В голосе Ноэля звучала теперь самая униженная мольба:

– Неразумно отказываться от свободы, господин Клеман! Надевайте быстренько мое барахло и отправляйтесь. Тюрьму вы знаете как свои пять пальцев. Ручаюсь, мигом доберетесь до двора Долгов и свернете налево, будто идете в канцелярию, а рядом там ремонтируют стену, вот вы и спрячетесь в траншею. Думаете, патруль помешает? Вы что, не понимаете, чего стоит этот патруль? Потом прокрадетесь к Святой Анне, возле нее – сарай, где каменщики прячут лестницы, они их, ясное дело, запирают, но разве вас смутит замок? Если при вас нет отмычки, возьмите мою…

И Ноэль протянул узнику драгоценный инструмент.

Клеман взял отмычку и к радости Ноэля принялся рассматривать ее.

– Перелезете через стену и окажетесь на пустыре среди груды строительного мусора – там теперь новую улицу прокладывают! – закончил надзиратель.

Узник вернул ему металлический крючок, тихо проговорив:

– К сожалению, голубчик, я не знаю, как им воспользоваться.

Он сказал это так искренне, что ошеломленный тюремщик отступил на шаг.

– Ну и ну! – вскричал Ноэль. – Ну и ну! Что же, вы и дальше будете прикидываться святым?

Клеман достал из кармана часы и взглянул на них.

– Я ложусь спать, – заявил он. – Спокойной ночи.

И добавил про себя, снимая сюртук:

– Ларсоннер задерживается. На свидание, стало быть, не успеть.

Но тут Клеман насторожился. В коридоре послышались шаги.

VI

ГОСПОДИН ЛАРСОННЕР

Ноэль, верный последователь Эпикура[10], мечтающий провести два года в непрерывных наслаждениях, тратя по тридцать франков в день, а потом «хоть потоп», услышал шум шагов одновременно с узником.

– Упустили возможность! – горько вздохнул тюремщик. – Это Ларсоннер. Собирайтесь!

И мгновенно изменив манеру поведения, застыл у двери, как подобает хорошему солдату.

Это, однако, не помешало ему быстро и обиженно шептать какие-то слова, потому как на душе у него скребли большие-пребольшие черные кошки.

– Я бы многим рисковал, – бормотал Ноэль, – я же остался бы вместо вас в камере, если бы вы ушли в моем мундире. Наставил бы себе синяков, заткнул рот кляпом и, дав вам время убежать, начал бы тихонько звать на помощь. И все пропало, опять мне не побаловать Клементину и госпожу Руфа. Я не ханжа, не хлюпик, и будь у меня возможность, я превратился бы в самого что ни на есть распоследнего негодяя! И никак не везет! Даже в карты. Вечно у меня на руках не тузы, а шестерки… А откуда шестерке знать, как ходят тузы?!

Тюремщик все еще вертел в руках отмычку и с презрительным негодованием косился на узника.

А тот сидел, опустив голову, и внимательно прислушивался к звукам, доносившимся из-за двери камеры.

На другом конце коридора раздались голоса.

– Не терять ни минуты! – распоряжался властный бас. – Быстро его забираем, наручники у меня!

– Слышите? Зарычал… Это Ларсоннер. Кончено дело, вас ждет Маза! – с горечью произнес Ноэль и прибавил: – А ведь вам, Ле-Маншо, может захотеться возвести на меня напраслину. Но я вас опережу, не такие уж мы дураки! Да-с!

– Господин Ноэль с ним в камере, – ответил в коридоре другой голос, – а мы тут, на своем посту. Стережем, одним словом. А вы что, прямо сейчас его и заберете?

– Наденем наручники и отведем в канцелярию.

– А господин начальник?

– Посмотрим, бумаги при нас. А сам он тут, поблизости, ваш начальник-то!

Последнюю фразу произнес бас Ларсоннера. В замочной скважине повернулся ключ. Один из караульных заявил:

– В Маза с ним не станут церемониться, а то он у нас тут как сыр в масле катался!..

– В Маза уже не пообедаешь за свой счет! – добавил второй страж. – Да его только на привязи держать! Он же из Черных Мантий!

Ноэль злобно потер руки.

– Слышали? Привязь! Режим! – он.

– А вы верите, что он имел отношение к Черным Мантиям, господин Ларсоннер? – спросил первый караульный.

– Ну еще бы, черт побери! – прорычал грозный бас.

В следующий миг дверь распахнулась. В камеру вошли трое: господин Ларсоннер и еще два охранника.

Оба караульных остались в коридоре.

– Побыстрее, друзья мои, побыстрее, – торопил Ларсоннер, переступая порог. – Внизу уже добрых четверть часа ждет карета и конвой. Добрый вечер, господин Ноэль! Будьте так любезны, помогите мне надеть на заключенного наручники.

– С превеликим удовольствием, – очень серьезно отозвался надзиратель, всем своим видом показывая, что находится при исполнении служебных обязанностей. – Однако позвольте мне сначала сделать заявление – и прошу вас внести его в рапорт. Куда бы ни был помещен наш подопечный, его везде следует держать под неусыпным надзором. До сегодняшнего дня я не мог пожаловаться на этого человека… но теперь… во-первых, посмотрите, что я у него нашел…

И Ноэль протянул одному из стражников отмычку; тот принялся внимательно разглядывать ее.

– Однако она хорошо послужила, – заметил конвоир.

Узник не проронил ни слова; он даже не пошевелился.

– И еще, – продолжал Ноэль, – не знаю уж, владеет он недвижимостью или ценными бумагами, но он предлагал мне чек на двадцать тысяч франков в банке «Шварц и Назель».

– Бесстыжий плут! – начал было узник.

– Помолчите! – сурово прервал его Ларсоннер. – Продолжайте, господин Ноэль, я вас слушаю.

– За это он потребовал, чтобы я предоставил ему мою форму; переодевшись, он совершил бы побег и укрылся бы у своих сообщников в городе. Он понимает, что ему грозит, прекрасно понимает!

Клеман больше не возражал.

– Запишите! – приказал Ларсоннер. – Мы обязательно внесем ваше сообщение в рапорт, господин Ноэль. Вы вели себя как честный и умный человек, ни на минуту не забывающий о своем долге!

Говоря это, Ларсоннер взглянул на узника; тот опустил глаза.

Ларсоннер даже внешне выделялся среди своих спутников – коротконогий, широкоплечий, с бульдожьим лицом, выражавшим обычно невозмутимое добродушие, но ставшим сейчас серьезным и суровым.

Хоть Ларсоннер и был в штатском, в этом человеке безошибочно угадывался тюремщик; точно так же мы легко определяем военных и священников, даже если они появляются в обычной одежде.

Ларсоннер, должно быть, выдержал не одно испытание, раз господин Бюэн столь безгранично доверял этому служаке.

Когда Ларсоннер протянул Ноэлю наручники, тот с самым любезным видом заявил:

– Прошу меня извинить, но нашему злоумышленнику хватит и половины этой игрушки: он имеет обыкновение размахивать лишь одной рукой.

Стражники и в камере, и в коридоре громко расхохотались. Один из охранников протянул Ноэлю ремень, и левая рука Клемана была крепко-накрепко прикручена к телу.

Пока узника связывали, Ларсоннер отошел в сторону. За все это время он даже толком не взглянул на заключенного. Единственное слово, с которым Ларсоннер обратился к Клеману, было приказом молчать.

– Господин Ноэль, пока мы будем оформлять в канцелярии все бумаги, приготовьте, пожалуйста, опись принадлежащих заключенному вещей, – распорядился Ларсоннер. – Луи и Буре заверят ваш протокол. Ну, идемте!

Узник окинул взглядом камеру, будто прощаясь со своим тюремным раем, и последовал за двумя стражниками. Ларсоннер замыкал эту маленькую процессию.

Когда Клеман заворачивал за угол коридора, ветерок, ворвавшийся в приоткрытую дверь, донес до узника голоса, кричавшие на улице о вынесенном Ле-Маншо приговоре.

Канцелярия располагалась сразу за кабинетом начальника тюрьмы. Ларсоннер приказал всем остановиться и заглянул к служащим тюремной администрации, чтобы перекинуться парой слов о главном событии дня. Чиновники вышли из канцелярии взглянуть на Ле-Маншо и единодушно решили, что никогда еще убийца не держался с таким достоинством и не был так явно похож на убийцу.

Прежде чем заключенного вывели из тюрьмы, служащие оформили целую кучу бумаг, поскольку отправка узника в такой поздний час была делом необычным. Конвоиры сочли, что в задержке виноват господин Бюэн, так как Ларсоннер вынужден был бежать к Жафрэ, чтобы переговорить с начальником тюрьмы, поскольку сам Ларсоннер не желал брать на себя ответственность за узника, которого надо было везти по городу в сгущавшихся сумерках.

Хотя какая могла быть опасность? Доставка преступника из одной тюрьмы в другую в надежной карете под конвоем жандармов не давала никаких поводов для беспокойства.

Удивляло другое: как мог позволить себе отсутствовать в такой момент господин Бюэн? Это было тем более странным, что господин Бюэн был добросовестнейшим человеком, весьма щепетильным во всем, что касалось исполнения служебного долга; к тому же начальник тюрьмы находился, как все знали, в том же квартале, почти на той же улице, словом, в двух шагах от своего кабинета.

Ларсоннер, вернувшись от начальника, не стеснялся в выражениях, а когда приятели стали утешать его, напоминая об исключительном доверии, которым он пользовался, Ларсоннер желчно отвечал: «Доверия, конечно, хоть отбавляй, да только шубы из него не сошьешь…»

Людям только дай позлословить, и тюремные чиновники тут – не исключение. Они мгновенно забыли о своем патроне и занялись уехавшим Ларсоннером: ходит, мол, в любимчиках у начальства, да еще и недоволен! Служащие говорили, пожимая плечами: «Ишь как его занесло! А будь тут сейчас господин Бюэн, спеси-то, небось, поубавилось бы!»

Эти славные люди и не подозревали, до чего же они правы!

…Только покончив с формальностями и расставшись с тюремным конвоем, Ларсоннер посмотрел на узника. Они направлялись по коридору к Птичьему двору, ворота которого выходили на улицу Паве.

Коридор был пуст.

Ларсоннер быстро шагнул к Клеману и резко дернул его за руку, крепко привязанную к телу. И тут же Клеман услышал:

– Рукой не двигайте, продолжайте идти.

Перед выходом во двор Ларсоннер пробормотал быстрой скороговоркой:

– Ныряйте под карету, когда продавец газет окажется перед лошадьми, не мешайте ему действовать… потом живо вылезайте с другой стороны. Если рядом появится жандарм, кольните его лошадь в бок ножичком, будто шпорой. Постарайтесь кричать, как все вокруг, и по дороге ничему не удивляйтесь, на протяжении всего вашего пути «будет день».

Они вышли на Птичий двор, и конечно же, будь вы на месте узника, слова Ларсоннера возбудили вы ваше любопытство… Тем временем уже полностью стемнело и наступила настоящая ночь.

С улицы во двор доносился обычный шум большого города. Громко кричали продавцы газет – точно так же, как вопили днем разносчики бульварных листков с противоположной стороны тюрьмы:

– Приговор Клеману Ле-Маншо! Банда Кадэ! Возрождение Черных Мантий!

VII

«БУДЕТ ЛИ ЗАВТРА ДЕНЬ?»

Старинный парадный двор особняка, принадлежавшего когда-то семейству Номпар де Комон, герцогов де ла Форс, которые состояли в родстве даже с королевским домом Франции через герцога де Лозюна, назывался теперь попросту: Птичий двор. «Карнавале», особняк, где жила госпожа де Севинье, высится в ста шагах отсюда, и госпожа де Севинье, что пересчитала удивленные возгласы милой маркизы по поводу замужества сестры короля, сама без малейшего удивления наблюдала за упадком древнего замка, который сперва превратили в тюрьму, а потом и вовсе его уничтожили.

Птичий двор был сейчас весь изрыт и завален кучами булыжников, которыми его собирались замостить, так что карета никак не могла въехать в него и, окруженная жандармами, ждала на улице.

Улица была неширокой, и карета стояла здесь уже довольно долго.

Человеку, который хоть немножко знает Париж, и говорить не надо, что уже одного этого обстоятельства вполне достаточно, чтобы собрать толпу зевак. А тут вдобавок продавцы газет, кричавшие: «Новости! Свежие новости!» – возбудили всеобщее любопытство, и не было сейчас на земле героя более прославленного, чего убийца Клеман Ле-Маншо, имя которого звучало, словно звонкая песнь фанфар.

Если бы крикливые торговцы прибавили к своему сообщению еще одно: «Вы можете бесплатно взглянуть на Клемана Ле-Маншо у главного входа в тюрьму де ла Форс!» – то улицу Паве мигом запрудила бы огромная толпа.

Но поскольку никто не удосужился сделать это важное объявление, вокруг кареты стояло только полторы-две сотни зевак. Два-три сержанта городской стражи отгоняли их подальше, но они, теснясь, подходили все ближе и ближе, пожирая глазами тюремные ворота.

В толпе то и дело слышались те нелепости, которые не устает порождать поэтическая душа Парижа, помогая доброй четверти населения города жить, словно во сне.

– Маркиза, настоящая маркиза, господин Мартен, приезжала повидать его! Прибыла, бесстыдница, в собственном экипаже!

– Уж не вам, госпожа Пиу, мне не верить, говорю же вам: начальнику тюрьмы платила пятьдесят франков в день за помещение с коврами – и это в тюрьме, где в нижних камерах чуть не Сена плещет!

– Обед ему стоил луидор, и еще вино отдельно.

– Всего два су! Последние номера! – предлагал удачливый торговец бульварными листками, в руках у которого осталось всего с полдюжины газет.

Но тут набежали менее удачливые продавцы с полными охапками свежих номеров, и вновь бойко пошла торговля.

– Начальник тюрьмы – должность очень выгодная. Вспомните, например, Бастилию.

– А вы что, не понимаете, почему этого Ле-Маншо перевозят в другое место? Да потому, что каждый вечер он командует отсюда всеми нашими политиками, и помогают ему сообщники, которые прячутся тут на пустыре. Каждый Божий вечер!

– Нет такого правила, чтобы перевозить преступников по ночам, госпожа Пиу, но в банду Черных Мантий входит от двадцати восьми до тридцати тысяч злодеев – и это в одной только нашей столице…

– Не надоело тебе, старик, байки рассказывать? – прервал говорившего какой-то юнец. – Черных Мантий и на свете-то нет!

– Дурак! Да Ле-Маншо один из них! Вот они и хотят, чтобы господин Клеман потихонечку сбежал в потемках!

– Вы так хорошо с ним знакомы?

– Черт побери! Пятьдесят франков за комнату в сутки – это пятнадцать тысяч франков в месяц, недурная, однако, плата… а во всех соседних домах притаились стрелки венсенского полка…

Вдруг толпа зашумела, раздались голоса: «Вот он! Вот он!» Потом все замолчали – и занавес пополз вверх.

Створки ворот повернулись на массивных петлях, позволяя увидеть тюремный двор, освещенный фонарями. Толпа расширила круг. Госпожа Пиу потом говорила, что именно в этот момент у нее и украли табакерку – Черные Мантии, разумеется.

Конвойные в тюремном дворе образовали коридор от двери до ворот.

Будто по волшебству, воцарилась мертвая тишина.

В театре всегда слышна возня мышей, когда зал застывает перед долгожданным выходом знаменитого актера.

Появились два стражника, сопровождавшие господина Ларсоннера, а следом – осужденный. Свет фонарей бросал красноватые блики на его лицо.

– Какое грубое, однако, животное! И ему оставили его атласную шляпу, ах, нет, простите, шляпу с атласной лентой!

– Да настоящая ли у него борода? Мне кажется, приклеенная!

– Посмотрите на его культю!

– Вот отсюда и пошло его прозвище, – обстоятельно объяснил господин Мартен. – Маншо – так зовут в народе одноруких.

– А ты не ошибаешься, Аристид? – спросила его панельная киска.

– Ошибаетесь вы, мадам, причем – вдвойне. Меня зовут Адольф, и я не имею чести знать вас.

– Сразу видно – негодяй! И какое жуткое у него лицо! А рука-то, рука, смотрите, привязана!

– На нем кровь, дорогая, невинная кровь, жуть берет на него смотреть!

– Как бы он нас не сглазил, как думаешь, дорогой?

Убийца переступил порог и вышел на улицу. Жандармы, застывшие на своем посту, казались каменными конными статуями. Подножку кареты опустили заранее, и через дверцу было видно двух стражников, ожидавших узника в экипаже.

– Вон как все продумано! Тут не смоешься!

– Жандармов сколько, а он один!

– И вдобавок – без руки!

– Все – внимание! – скомандовал Ларсоннер. – Оттеснить толпу!

Не знаю, был ли необходим этот приказ, но результат он дал самый неожиданный. Началась настоящая потасовка, и не на противоположной стороне улицы, где теснилась большая часть зевак, а прямо возле тюремных ворот. Перебранки по совершенно непонятным поводам вспыхивали то там, то здесь – настоящий концерт из упреков и препирательств.

Напор толпы и справа, и слева нарушил живую стену охраны.

– Назад! – гневно скомандовал Ларсоннер. – Отгоните этих людей! У меня же арестованный! Сомкнись!

– Милая моя, – простонала госпожа Пиу, – полицейские-то сабли достают!

– Глупо было бы ввязаться в переделку.

– Десяти су бы не пожалел, чтобы оказаться сейчас дома!

– Не толкайтесь, невежа!

– Спасайся кто может! Жандармы собрались стрелять!

Очень хотелось убежать, но еще больше хотелось посмотреть, чем все это кончится. Людское море, вскипев, продолжало бушевать вокруг жандармов, а те сохраняли неподвижность и идеальную выправку.

В этом шумном круговороте возле лошадей послышался звонкий голосок:

– Последние новости! Убийство на улице Виктуар! Пять обвиняемых, из которых четверо осуждены заочно! Две жертвы! Банда Кадэ! Черные Мантии! Ле-Маншо! Покупайте газету! Всего одно су!

Горластому торговцу – пареньку в блузе – тут же надавали тумаков, и он с забавными жалобами ринулся прочь, прорвавшись чуть ли не между ногами лошадей.

В этом шуме и гаме никто не заметил, что узник ухитрился поднырнуть под карету. Ларсоннер все это время стоял перед экипажем и крепко кого-то держал.

Парнишка с газетами и узник оказались под каретой одновременно. Маншо не шарахнулся от юноши, а тот мигом натянул на беглеца свою блузу, нахлобучил ему на голову фуражку со сползающим на нос козырьком, накинул на плечо ремень с ящиком, полным газет, и шепнул:

– Вперед! Удачи!

С этими словами паренек исчез.

Клеман вылез из-под кареты с противоположной стороны, как раз там, где стояла лошадь жандарма, охранявшего вторую дверцу экипажа.

Жандарм сидел неподвижно, но вдруг его лошадь, словно пришпоренная, взвилась на дыбы, а потом хорошенько крутанула задом. Зеваки взвыли. Клеман тут же растворился в толпе.

– Прошу прощения, извините, – твердил он, пробираясь в этом скопище людей. – Я вас толкнул своим ящиком? Ничего не поделаешь! На хлеб-то нужно зарабатывать!

– Когда работник еще и учтив, упрекнуть его не в чем, – ответил господин Мартен. – Проходите смело, дружок!

Клеман поблагодарил. Кто-то шепнул ему прямо в ухо:

– На Королевской площади будет день.

– Все никак не увезут! – негодовала между тем толпа. – Экие разгильдяи! Чего, спрашивается, копаются? А ведь на содержание этих бездельников идут наши налоги!

– Ле-Маншо-то уже в карете? Или как? Что-то я его не вижу!

– Был тут все время… Погодите! Говорят, его ищут?.. Давайте послушаем!

Люди, собравшиеся между каретой и тюрьмой, волновались все больше. То и дело слышались тревожные вопросы:

– Осужденный! Где осужденный?

– Его держал господин Ларсоннер. Я видел!

Возбужденная толпа хлынула на улицу Сент-Антуан. И в этом потоке двигался против течения немолодой мужчина. Это стоило ему таких неимоверных усилий, что он без конца утирал пот со лба.

– Прошу вас, пропустите меня, – то и дело повторял этот человек. – Что случилось? Несчастье? Я – начальник тюрьмы, господин Бюэн.

Имя Бюэна передавалось из уст в уста, и толпа расступалась перед этим достойным господином.

Три или четыре надзирателя бросились к нему с разных сторон и принялись что-то нашептывать своему патрону.

Совершенно растерянный господин Бюэн оповестил всех о неожиданной новости, громко вскрикнув:

– Сбежал?! Осужденный?! Господи! Да не может этого быть!

Народ возликовал.

Слегка избитые не жаловались больше на синяки, придавленные мигом утешились. Радовались не самому побегу, а своему личному участию в столь значительном событии, о котором можно будет рассказывать потом долгие годы, порицая зевак – вечный источник беспорядков, критикуя администрацию, состоящую как всегда из растяп, ругая полицию и жандармерию, словом, с полным правом браня и осуждая всех и вся.

Вот это и было истинным счастьем, это и вызывало бурное ликование.

– Сбежал! Сбежал! Сбежал! А они все тут! Дюжина идиотов!

– Как сбежал? Вы что-нибудь заметили?

– Ничего, мадам! Исчез, как фокусник в цирке!

– Бесследно!

– Нынешние мошенники, однако, – ловкие парни! Господин Бюэн стоял перед воротами тюрьмы и спрашивал с безнадежно печальным видом:

– Почему меня не предупредили? Ведь все знали, где меня найти. И я оставил приказ, чтобы за мной немедленно послали, если вдруг прибудет карета.

Кто-то из служащих объяснил:

– Но ведь господин Ларсоннер сам ходил к вам, провел минут десять в доме господина Жафрэ и вернулся с предписанием…

Договорить служащий не успел, господин Бюэн выпрямился во весь рост и закричал:

– Где Ларсоннер? Привести ко мне Ларсоннера!

Служащие переглянулись, а несчастный начальник тюрьмы продолжал вопить:

– Я не видел его! Не отдавал ему никаких приказов! Это обман!

И добавил:

– Очень ловкий обман…

Ведь Ларсоннер тоже исчез, исчез мгновенно и незаметно – так, что никто не мог сказать, когда и в каком направлении он скрылся.

VIII

УДАР МОЛОТА

Разумеется, жандармы немедленно кинулись на поиски Ларсоннера, который вмиг стал знаменитостью. Конвоира искали с тем же рвением, что и преступника. Толпа сообщала волнующие сведения и об одном, и о другом: господин Мартен, например, заметил явного чужака, который взял юную барышню за талию с откровенно дурными намерениями. Госпожа Пиу, которая недавно обнаружила пропажу табакерки, дала еще более ценные показания:

– Я так дорожила ею! Это была память о человеке, который мне ее подарил, и была она из букса, не такая я дура, чтобы брать с собой серебряную табакерку!

Примерно в том же духе освещали ситуацию и все остальные.

Каждый был красноречив, многословен, каждый кого-то или что-то видел. Ле-Маншо и Ларсоннер побывали всюду, и вместе и по отдельности, и в правой части толпы, и в левой, задев всех мужчин, ущипнув всех дам. На чужой роток, как известно… Но и пользы от этих сведений тоже сами понимаете сколько…

Ничего не заметили только жандармы. Один из них, тот, который охранял дверцу экипажа с внешней стороны, спустя порядочное время неторопливо сказал:

– Хоть и не верится, однако беглецом мог быть тот самый парень, что выбрался из-под кареты, прижимая к животу ящик с газетами. Этот тип, вылезая, должно быть, потревожил Робера… Робер – это моя лошадка… Она у меня смирная, а тут чуть было не выбросила меня из седла, зад выше головы подкинула, прошу прощения у почтенной публики.

– Видели, видели! – возбужденно зашумела толпа. – У него еще блуза была рваная и старая фуражка с поломанным козырьком! Проходимец, да и только! Даже нижней рубашки нет!

Вот как все зашумели.

– А я еще так доброжелательно поговорил с ним! – воскликнул господин Мартен. – Очень, очень жаль!

– Точно, точно, он же был одноруким!

– Стало быть, – заключил жандарм, – это вполне мог быть Ле-Маншо, о чем я и подам рапорт, но укажу, что факт этот недостоверен.

Во все стороны уже разослали сыщиков, а служащий прокуратуры все объяснял господину Бюэну, почему так торопились с переводом осужденного: префектура опасалась побега именно этой ночью.

– Неизвестно, устроили ли это Черные Мантии или кто другой, – прибавил начальник конвоя, – но все службы должны быть настороже. В воздухе пахнет какой-то дьявольщиной, и банда Кадэ не сказала еще своего последнего слова! Вот о чем говорит поведение господина Ларсоннера. Да, в наше стадо затесалась паршивая овца!

– Ларсоннер! – тяжко вздохнул несчастный господин Бюэн. – Ах негодяй, ах мерзавец! А я-то доверил ему ключ от своего письменного стола!

Зеваки не расходились: снег тает, лужи после дождя высыхают, толпа сгущается… Кое-кто, правда, решил самолично заняться поисками, чтобы ощутить сладостное волнение погони, но большинство осталось на месте, и к этим людям присоединялись все новые любопытные.

Спустя четверть часа вооруженные отряды двинулись разом по улицам Фран-Буржуа и Сент-Антуан; в это же время к тюрьме подошло подкрепление – целый отряд полицейских.

Зрелище было из ряда вон, и господин Мартен признался, что не поменял бы сейчас своего места даже на кресло в лучшем из театров.

Народ не разошелся и в десять, хотя карета в сопровождении конвоя уехала давным-давно. Продавцы газет уже не оповещали всех и каждого об осуждении Клемана Ле-Маншо, а в половине десятого случилось событие, страшно обрадовавшее толпу зевак.

Несколько мальчишек, которые торговали газетами и которых полицейские шуганули от тюрьмы, прибежали на угол улицы Сент-Антуан и принялись кричать:

– Свежие новости! Могущество Черных Мантий не имеет границ! Чудесный побег Ле-Маншо из кареты, окруженной полицейскими и жандармами! Осужденный скрылся, продавая газеты, в которых был опубликован вынесенный ему сегодня приговор! Множество подробностей! Всего за одно су!

А мы тем временем вернемся к нашему беглецу. Он выбрался наконец из толпы и направился к Королевской площади, где будет день, как обещал Клеману таинственный голос, шепнувший ему на ухо загадочные слова. Первые крики о побеге достигли ушей Ле-Маншо, когда он проходил мимо особняка Ламуаньон, что на углу улиц Паве и Нев-Сен-Катрин.

Клеману невольно захотелось ускорить шаг.

– Не бегите! – сказала Ле-Маншо идущая рядом молодая работница. – И перестаньте кричать. Раз наша уловка разгадана, предлагайте свой товар потихоньку, будто очень устали.

И громко прибавила:

– Дайте мне газету, возьмите су.

Шум возле тюрьмы усилился, слышались крики полицейских.

– Быстро сворачивайте, – шепнула работница. В первой аллее направо будет день.

Улица Нев-Сен-Катрин была пустынна. Беглец торопливо зашагал вдоль стены особняка Ламуаньон и едва успел нырнуть в первую аллею, как на перекрестке появилось четверо жандармов. Они громко вопили: «Держи убийцу!»

На перекрестке отряд приостановился, и жандармы разделились. Двое из них пронеслись бегом мимо аллеи.

Затем примчались другие жандармы. Привлеченные криками, к стражам порядка со всех сторон спешили люди.

В аллее было темно, как в погребе; узник почувствовал, что с него сняли ящик с газетами, стащили с головы фуражку и набросили поверх блузы что-то непонятное, широкое и развевающееся. С полей вновь надетой шляпы спускалось неведомо что, щекоча лицо.

– Вперед! – скомандовал человек, только что исполнявший обязанности камердинера. – Все в порядке.

Зеваки, которые бежали по улице, громко крича, задавая друг другу вопросы и изнемогая от усердия, увидели, как из темной аллеи вышли пожилой господин и крупная дама в черном платье и шляпке с вуалью.

– Ну и дыра! – сказал кто-то из пробегавших. – А не заглянуть ли нам туда?

Один человек уже устремился в аллею, а другой только спрашивал:

– Сударь, сударыня, вы не встретили там негодяя?

Пожилой господин любезно ответил:

– Кто-то поднимался вверх, когда мы спускались вниз, но, как вы знаете, газовых фонарей там не поставили…

И взяв свою даму под руку, пожилой господин повел ее к Королевской площади.

Их давно потеряли из виду, когда пришло сообщение жандармов о приметах беглеца:

– Грязная блуза, старая фуражка, ящик с газетами!

Тут как раз вернулись люди, исследовавшие аллею.

Один из них держал в руках ящик с газетами, второй – старую фуражку со сломанным козырьком.

– Может, он был пожилым господином?

– А может, дамой в черном! Какой, однако, талант у подлеца!

И участники облавы кинулись вслед за респектабельной парой.

Когда они добежали до Королевской площади, им навстречу попался экипаж, мчавшийся с немыслимой скоростью и свернувший на улицу Па-де-Мюль.

– Стойте! Стойте!

– Нет его там! – ответили люди из другой группы.

Остановились, объяснились. Тюремные надзиратели рассказали, что как раз осматривали этот фиакр, ожидавший седоков в тени под аркадой, когда появились его законные влАдельцы и заняли места в своем экипаже.

– Голову даю на отсечение, что в фиакре никого не было, – заявил один из тюремщиков. – Мы даже под скамейки заглянули, а что касается тех, кто в него сел, пожилого господина и дамы в черном…

– Так это же они и есть! – раздался в ответ истошный вопль, и погоня возобновилась, но экипаж уже выехал на Бульвары и мгновенно затерялся среди бесчисленного множества одинаковых фиакров.

Продолжать преследование было бессмысленно. Ноэль, по-прежнему мечтавший тратить по тридцать франков в день, обратился в быстроногого оленя и мчался прямо по мостовой, заглядывая в окна каждой кареты, проезжавшей мимо.

Огромное разочарование удвоило его силы: он искал своего счастливого соперника Ларсоннера с большей страстью, чем сбежавшего преступника.

Где-то возле Фий-дю-Кальвер внимание Ноэля привлек один фиакр – не потому, что чем-то выделялся, а потому, что ехал быстрее всех.

Надзиратель уже еле держался на ногах, но подумал:

«Прежде чем передохнуть, загляну-ка я еще и в этот…»

И сжав кулаки, с новой силой рванулся вперед.

А в чертов фиакр были и в самом деле впряжены резвые лошадки, и правил ими умелый кучер. Господин Ноэль догнал экипаж только у бульвара дю Тампль, напротив веселой и пестрой ярмарки, что всегда кипит вокруг любимых в народе театров-балаганов, которые вскоре будут вытеснены дешевыми магазинами. Горели все театральные лампионы, ярко освещая афиши, чтобы почтеннейшая публика могла выбрать между задушенной женщиной, подожженным замком, мужчиной, вгрызшимся в собственную руку, лежа в гробу, кораблем, тонущим в бурном море, и бедными маленькими детками, безусловно, сиротками, которые бежали, взявшись за руки, по тропинке между скалой и бездонной пропастью.

В те времена искусство мелодрамы чувствовало себя куда лучше, чем сейчас.

Восхитительными картинками можно насладиться и мимоходом, не замедляя шага. Господин Ноэль, пока еще безответно влюбленный в роскошную жизнь, со страстью, до сих пор не знавшей удовлетворения, обожал театр Гете не меньше, чем ресторан Бонвале и балы Гран-Венкер. И сейчас надзиратель бросил сквозь лорнет пылкий взгляд на афишу, на которой было изображено красное чудовище, пожирающее единственную дочь старого маркиза Монталбана.

Фиакр был в эту минуту шагах в десяти от Ноэля.

– Дешевая контрамарочка – и полюбуетесь Мелингом, а, господин хороший? – обратился к надзирателю голос справа.

Господин Ноэль посмотрел направо, но тут голос раздался слева, а сам тюремщик растянулся во весь рост на мостовой, уткнувшись носом в собственную шляпу.

Сведущие люди высоко ценят два удара в спину: «простой удар» и «удар молотом».

Ноэль был повержен на землю чем-то средним между тем и другим.

В тот миг, когда собственная шляпа еще не сползла окончательно тюремщику на глаза, он мельком увидел широкие плечи и, падая, пробормотал: «Ларсоннер!»

Когда Ноэля подняли, мы можем решительно утверждать, что рядом не было ни продавца билетов, ни того, кто ударил надзирателя в спину, – и совсем другие фиакры катили себе по мостовой.

IX

ЛИРЕТТА

А пресловутый экипаж давно уже ехал по бульвару Монмартр. На козлах сидел не только кучер, рядом с ним поместился славный юноша, очень похожий на рассыльного с дорожным мешком и чемоданом в руках. Лошадь, самая обыкновенная на вид, бежала однако удивительно резво.

В фиакре вы не нашли бы ни пожилого господина, ни дамы в черном с Королевской площади. И тем не менее бедняга Ноэль не ошибся, это был тот самый экипаж, и в нем в поте лица трудился Клеман Ле-Маншо.

Он казался даже слишком спокойным для человека, который только что пережил такое множество приключений. Женская одежда лежала возле беглеца на подушках, рядом с мужским пальто, благоухавшим Лондоном, и котелком, который был большим англичанином, чем сам Веллингтон[12]; на противоположном сиденьи находился открытый несессер.

Господин Ноэль и несчастный начальник тюрьмы узнали бы своего подопечного по ужасному шраму, который служил такой отличной приметой, но с опознанием следовало бы поторопиться, поскольку бывший узник преображался прямо на глазах.

Я не стану говорить, что его чудесным образом изменил пьянящий воздух свободы, я повторяю: беглец трудился в поте лица.

В фиакре Ле-Маншо был один, рука у него тоже была одна, так что ему нужно было хорошенько приспособиться. Зеркальце из несессера он разместил на противоположной банкетке так, чтобы оно отражало стоявшего на коленях человека.

Рядом с зеркальцем лежала вата, льняная салфетка, щетка, гребешок, круглая хрустальная коробочка с белой жирной мазью, похожей на кольд-крем, и маленький металлический флакончик.

От предполагаемого кольд-крема исходил резкий химический запах.

Снаружи было совсем или почти совсем темно. Клеман опустил боковые шторы, так что свет проникал в фиакр только через переднее оконце.

Ватным тампоном Ле-Маншо наносил крем на изуродованную шрамом часть лица – на лоб, левое веко и левую щеку.

Тут-то мы и заглянули в фиакр. Эмульсия, казавшаяся в баночке белоснежной, на коже приобретала синеватый оттенок.

Клеман вдруг расхохотался.

– Щиплется, однако! – весело воскликнул он. – Одному дьяволу известно, когда я очнусь от этого сна. Судя по всему, на меня сейчас работает чуть не половина Парижа и ребята свое дело знают. Но если бы мне хоть намекнули, о чем речь в этой комедии. Два с половиной месяца я провел в раю господина Бюэна. Мне уже немного наскучил этот отдых, хотя я полагал, что при случае наверстаю потерянное время! Как честный человек…

Смех Клемана был совершенно искренним.

И пока беглец разговаривал сам с собой, рука его ни на минуту не останавливалась. Сперва она орудовала гребнем, потом – щеткой, и буйная грива спутанных волос вскоре приобрела совершенно иной вид. Как только гребень уступил место щетке, патлы, торчавшие во все стороны в явно искусственном беспорядке, превратились в шелковистые волны изумительных кудрей.

– Теперь очередь за бородой, – продолжал наш герой, – ей ровно семьдесят восемь дней, я отпустил ее как раз накануне ареста. Ну и история! Господи Боже мой! Но при такой тряске и бриться невозможно, я себе перережу горло, а сейчас для этого не самый подходящий момент. Сначала я должен хотя бы понять, влюблен я в конце концов или нет?

Вы бы, мой читатель, не стали сомневаться в пылких чувствах Клемана, поскольку при этих словах он вздохнул искренне и горько.

Поработав гребешком и щеткой, Ле-Маншо с удовлетворением взглянул на свою волнистую и шелковистую бороду.

Теперь он вполне мог бы играть юного и прекрасного героя-любовника, вот только шрам…

«А мне даже идет моя бородка. – подумал Клеман, – А жаль будет с ней расставаться. Теперь посмотрим, что сотворит бальзам чудодея-доктора, кусается эта штука, как сотня муравьев, и могу поспорить, что лицо у меня будет краснее помидора».

Он взял сухой ватный тампон и осторожно провел им по шраму. И шрам исчез, как исчезают с доски геометрические чертежи, когда их стирают губкой.

– Потрясающе! – прошептал Клеман, и в восхищении его сквозила толика удивления. – Я же каждый день умывался – и хоть бы что… Этот доктор – просто волшебник!

Кожа в том месте, где только что красовался шрам, была хоть и не краснее помидора, но все же достаточно воспаленной. Клеман откупорил металлический флакон, вылил из него несколько капель жидкости на салфетку и промокнул пылающее лицо.

Больше Ле-Маншо своей внешностью не занимался. Он полностью доверял доктору.

Мы должны сообщить, что после проделанной работы в зеркальце отразилось довольное лицо очень красивого молодого человека.

Вы бы никогда не дали ему больше двадцати пяти лет.

Через несколько минут зеркальце улеглось на свое место в несессере, вслед за щеткой, флаконом и всем прочим. Черное платье, женская шляпка и вуаль оказались под подушками сиденья.

Клеман облачился в пальто, наглухо застегнув его, взял в руку несессер и надел котелок.

Итак, Ле-Маншо был готов – и как раз вовремя. Фиакр остановился на улице Пигаль перед недлинным забором между двумя домами, большую часть которого занимали ворота. Располагались эти ворота в верхней части улицы, там, где магазины если и попадаются, то лишь изредка.

Кучер скомандовал:

– Ворота, будьте любезны!

От ворот к карете метнулась тень. При ближайшем рассмотрении тень эта оказалась девочкой-подростком, одетой очень скромно, в платьице, какие носят обычно работницы. И все же в этом жалком наряде было что-то особенное, что-то потрясающе элегантное, несмотря на всю его бедность.

Такое встречается среди мастериц, ремесло которых соприкасается с искусством, пусть даже самым смехотворным или жалким образом.

Так, среди сотни нелепых ярмарочных комедианток, чья игра кажется пародией на настоящий театр именно потому, что они всерьез считают себя актрисами, попадается вдруг одна, которая могла бы стать истинной звездой, и лучи ее даже в дешевом балагане светят всем тем, кто может различать это сияние в густом тумане окружающего убожества.

Девочка постучала в ворота, сказав кучеру чуть дрогнувшим голосом:

– Дом слишком далеко, ваш голос там вряд ли услышат.

Затем она побежала к карете и заглянула в окошечко. Смуглое лицо малышки, обрамленное непокорными черными прядями, при этом побледнело. Горящим взором обвела она все то, что было внутри фиакра.

– Добрый вечер, – наконец проговорила девочка.

– Лиретта! – воскликнул наш беглец с изумлением, в котором таилась и малая толика недовольства. – Зачем ты здесь и что тебе надо?

Девочка молчала.

Клеман продолжал уже несколько ласковее:

– Однако ты выросла за эти три месяца! И теперь я запрещаю тебе бегать одной в потемках.

Взор девочки затуманился, на глазах показались слезы.

– Мы живем совсем близко, – пролепетала она, – на площади Клиши, и как я могу вас послушаться, если есть надежда вас повидать.

Она схватила руку молодого человека и поднесла к губам.

– Возьмите – вот ваш букетик фиалок, – проговорила Лиретта. – Они свежие и чудесно пахнут. Я беру их на Королевской площади, продавщица дает мне их просто так с тех пор, как у меня нет денег. Три месяца! Каждый вечер я приходила сюда, и каждый вечер меня ругали, а вас все не было и не было! Готова поспорить, что за все три месяца вы ни разу не вспомнили обо мне! Да, да, и не надо лгать!

Клеман рассмеялся.

– Я должен тебе девяносто букетиков фиалок, – сказал он, протягивая малышке луидор. – Возьми эту малость в счет долга.

Она отвела его руку с монетой изящным и ласковым жестом и тут же вновь поцеловала пальцы, которые отталкивала.

– Ну и пусть, – прошептала она. – Пусть вы не думали обо мне. А это правда, что вы женитесь?

– Почему ты отказываешься от денег, чертенок? – спросил Клеман вместо ответа.

– Потому что вы мне должны больше, много больше, – очень серьезно ответила Лиретта. – У нас в бараке есть Кора, она негритянка. И умеет гадать по-настоящему. О, вот вам и открывают ворота! Я не хочу, чтобы меня видели, а то вам будет стыдно… Не смейтесь, мне очень многое нужно вам сказать, мне ведь уже семнадцать. Я приду вас повидать. А денег больше никогда не возьму, потому что… наша негритянка… Пусть вам сейчас смешно, но придет такой день… Кора обещала… что вы меня полюбите!

Щеки Лиретты пылали, глаза сияли, словно две звезды.

И она побежала, оборачиваясь и с детской грацией посылая Клеману воздушные поцелуи.

Молодой человек в плаще рассыльного спрыгнул на тротуар, прижимая к себе дорожный мешок и чемодан. Из едва-едва приоткрывшихся ворот вышел седой старик-слуга в черной ливрее. На этот раз он был и носильщиком, и привратником.

– Месье удачно съездили? – сдержанно и почтительно осведомился старый слуга.

– Удачно, Тарденуа! – улыбнулся беглец. – Расплатитесь с кучером и рассыльным, старина.

Слуга исполнил его приказ, и они вошли во двор.

Старик поставил багаж на дорожку, затворил ворота и, раскрыв объятия, бросился к молодому хозяину.

Тот крепко прижал старика к себе.

Так они долго стояли в полном молчании.

Наконец молодой человек и старец двинулись к дому, который темнел в глубине аллеи. Ни единого огонька не было в его окнах. Слуга позволил Клеману самому нести свой багаж.

Возле дома мешок и чемодан вновь перекочевали в руки старика.

– Я специально пошел встречать вас один, – сказал слуга, взваливая на плечо чемодан, – кто мог предположить, что они заведут свою комедию так далеко! Хорошо еще, что остальные верят, будто вы путешествовали по Англии.

– Но вы же не знаете подробностей! – подхватил молодой человек. – Для постановки комедии понадобилась огромная труппа актеров и статистов! Когда я вам все расскажу, вы просто не поверите!

На мгновение он замолчал, а потом добавил:

– Вы ничего не сказали мне о… матери…

– Госпожа герцогиня здоровы, – ответил старый слуга.

– А Альберт?

– Я слишком часто вижу его, – покачал головой старик, – поэтому мне трудно судить, что с ним происходит. Но те, кто видит его редко, не каждый день, говорят, что он сильно изменился и выглядит так, будто вот-вот умрет. Герцогиня же стала еще бледнее.

– Хоть раз они вспоминали меня? – с грустью в голосе спросил Клеман.

Старик промолчал.

Клеман попытался улыбнуться и тихо проговорил:

– Похоже, что в этом доме только ты один и любишь меня, мой добрый Тарденуа. А ты знаешь, что в тюрьме я взял имя твоего Пьера?

Старый слуга вновь крепко прижал его к своему сердцу и впервые назвал не Пьером и не Клеманом:

– Жорж, милое мое дитя, вы пожертвовали своей свободой, поставили на карту жизнь, но ваша самоотверженность не спасет того, кто обречен на смерть.

– Не спасет? – переспросил молодой человек, поднимая голову. – Болезни лечат доктора, и у нас есть доктор, который способен творить чудеса, а вот что касается остального, так мы еще посмотрим! Хотя у меня и одна рука, но, уверяю вас, действует она неплохо.

X

ДОКТОР ЛЕНУАР

Липы, которыми была обсажена эта узкая длинная улица, – высокие, но тонкие, все-таки скрывали дом от нескромных взоров посторонних, позволяя разглядеть лишь небольшую часть фасада. Только оказавшись за оградой, можно было увидеть весь дом – небольшой и обособленный, в правом крыле которого в трех окнах горел свет: в двух на втором этаже и в одном на первом.

В квартале мало интересовались этим печальным домом, где тихо и незаметно жили вдова, госпожа де Сузей, ее единственный сын и их слуги. Дама была еще молода, но вела очень уединенный образ жизни и носила траур. Только такой и знали ее соседи.

За год до описываемых событий знаменитый профессор медицины, последователь метода Ганемана, доктор Абель Ленуар приехал и осмотрел квартиру для семьи, которая до последнего времени проживала заграницей, затем осенним вечером одновременно доставили вещи и прибыли новые квартиранты.

Первой экипаж покинула вдова, ей было лет сорок. Если бы только удалось разглядеть ее лицо сквозь низко опущенную густую вуаль, вы увидели бы женщину ослепительной красоты. Следом шел ее двадцатичетырехлетний сын, господин Жорж де Сузей, красивый молодой человек, ступая медленно, словно каждый шаг давался ему с большим трудом. Было видно, что он только-только оправился от тяжелого недуга. Замыкал шествие господин Альберт, прелестный юноша, чья веселость и общительность согревали это печальное семейство.

С ними приехали также горничная госпожи де Сузей по имени Роза Лекьель, господин Ларсоннер, управляющий, и, наконец, Жан Тарденуа, седой лакей, которого мы уже успели представить читателю.

Вот и все семейство де Сузей.

Поселившись в доме, они еще наняли прислугу.

Доктор Абель Ленуар самолично присутствовал при переселении и устройстве семьи на новом месте. С тех пор он довольно часто навещал их. Мы могли бы сказать, что доктор стал своим человеком в доме вдовы де Сузей, если бы его преданность не облекалась в крайне строгие и почтительные формы.

Однако, как говорили вновь нанятые слуги, – ибо ни Роза, ни Ларсоннер, ни Тарденуа никогда не позволяли себе никакой болтовни, – в доме доктор Ленуар порой повышал голос.

Они готовы были поклясться, что доктор распоряжается в доме семьи де Сузей.

Стало быть, это был один из тех домов, чьей тайной владеет посторонний, поэтому и распоряжается в нем.

В доме редко когда принимали, и госпожа де Сузей поначалу обходилась без титула, равно как и ее сын господин Жорж, но несмотря на это сразу стало достоянием гласности, что здесь проживает семья аристократов. В конюшне стояли лошади, в каретнике – экипажи.

Обитатели двух больших домов, стоящих справа и слева от нашего грустного особняка, оказались не менее любопытны, чем жители Марэ, и, не стесняясь, часто обсуждали новых соседей, пытаясь понять, кем они могут быть.

И на какие средства живут.

Дом справа имел честь приютить под своей крышей поверенного в отставке, дом слева благоденствовал благодаря коммерческому предприятию; и там, и здесь интересовались доходами госпожи де Сузей, но ее новая кухарка с самого начала созналась булочнику в своем полном неведении на этот счет.

Удивляло то, что никогда не говорилось ни о ренте, ни об аренде.

Не было и долгов. И вообще никаких стесненных обстоятельств!

Доктор Абель Ленуар? Вы думаете, что без ваших догадок не приписывали ему эти чудеса?

Но все ошибались. Доктор Абель Ленуар каждые полгода посылал счет в особняк вдовы де Сузей, и его регулярно оплачивали.

Как бы там ни было, но благодаря заботам доктора Ленуара молодой господин де Сузей на глазах набирался сил и возвращался к жизни. В первые месяцы его видели с обмотанной шарфом правой рукой, спустя полгода шарф исчез, однако молодой человек, правя кабриолетом, по-прежнему держал вожжи левой рукой.

Зато правой изящным жестом подносил ко рту сигару.

В первый раз, когда он вышел из дома без повязки, его сопровождал доктор, словно проводя серьезный эксперимент или испытание.

По возвращении доктор, похоже, остался доволен. Абель Ленуар находился в это время в зените своей славы. Его красивое лицо, которое знал весь Париж, обрамляли густые волнистые волосы, и лишь серебрившиеся в них отдельные нити намекали на возраст – ему уже исполнилось сорок лет.

Говорили, что в юности он был похож на героя сентиментального романа. С врачами такое бывает редко. Случайность, веселая богиня, забавлявшаяся всякими шуточками, обычно бережет ангельские лица для министерских служащих.

Теперь возраст уже не позволял доктору Ленуару походить на ангела, а наш век недостаточно любит святых, чтобы я рискнул употребить это слово в отношении самого обходительного из знакомых мне людей. Этим словом я боюсь скомпрометировать его в глазах дам. В общем, он был слишком красив для врача, вот все, что я хочу и могу сказать. В жизни он немало страдал, немало препятствий преодолел, и безупречное прямодушие юности превратилось в ту чеканную мужественность, что всегда отличает славного, побывавшего в боях солдата.

Многие его любили, хотя друзей в общепринятом смысле слова у него не было. Зато были заклятые враги, которые втайне вели с ним непримиримую борьбу.

Он жил один, добро творил не напоказ и преданно служил науке. Окружал его всегда некий ореол тайны, поскольку большую часть жизни он посвящал какому-то делу или творчеству, о котором не ведал никто.

Многие из обширного круга его пациентов, состоящего как из богатейших сановников, так и нищих бедняков, насмешливо улыбнулись бы, заговори я так при них о докторе Абеле.

Люди часто проходят мимо, не замечая героев и героических поступков, потому как поступки хранят присущую величию скромность, а сами герои не отличаются болтливостью.

Самый большой шум возникает всегда вокруг пустяков, и если вы слышите громкий голос, что очаровывает своим повествованием вселенную, поднимите глаза, присмотритесь внимательно и, несомненно, увидите маленького человечка, который вопит из окошка своего полуподвала.

Кое-кто еще помнит странные слухи, ходившие когда-то о докторе Абеле: толки о борьбе, которую он по-рыцарски вел против целой армии злоумышленников, в существование которых мирный обыватель не верил и до сих пор не верит. И все-таки великая любовь к ближним, чуткое сердце, львиное мужество, безоружная рука, добродетель и неимоверные усилия не поколебали мощную твердыню порока и преступления.

В свое время очень туманно намекали, что доктор Абель Ленуар был другом и даже помощником судебного следователя господина Реми д'Аркса, который погиб, пытаясь привести на скамью подсудимых главарей Черных Мантий.

Сейчас мало кто помнит эту мрачную историю, когда умный и честнейший молодой человек умирал в отчаянии, спасая свою честь и доброе имя семьи, раздавленный так называемой административной мудростью. Он умер, обвиненный в безумии глухими слепцами, тогда как зло, охраняемое патентованной глупостью и алчностью, безнаказанно продолжало свою устрашающую деятельность.

Низшие полицейские чины и представители высшей судебной власти отвечали Реми д'Арксу одно и то же: «Черных Мантий не существует».

После смерти несчастного мученика административной рутины другой безумец столкнулся с главарями страшной организации и стал бороться с ними, невзирая ни на их палачей, ни на препятствия, чинимые государственным аппаратом. Этот безумец дважды рисковал собственной жизнью, и, как Реми д'Аркс, оказался в положении преследуемого как теми, кто угрожал обществу, так и теми, кто, безусловно, считал себя защитником все того же общества.

Этим безумцем и был доктор Абель Ленуар.

Битва проходила без свидетелей. Те, кто догадывался о сути дела, отошли уже в мир иной, а те, кто мог бы еще что-то вспомнить, не верили самим себе. Доктор Абель же постарался окутать прошлое густым туманом забвения. И это ему удалось.

Когда кто-то вдруг упоминал случайно о Черных Мантиях, он первый улыбался и говорил глубоким вибрирующим голосом:

– Неужели вы верите в эти выдумки? Правосудие постановило: Черных Мантий никогда не существовало.

И конечно же, их не было и, разумеется, нет, за исключением тех нескольких человек, которые, называемые главарями сообщества, проходили по нелепому делу полковника Боццо-Корона, благодетеля всех обездоленных и известного филантропа, а все остальное – досужие выдумки.

Однако нам пора возвращаться в особняк семьи де Сузей, спокойный и молчаливый в своем невеселом одиночестве, а вернувшись, следует упомянуть еще и об искренней близости господина Жоржа, юного хозяина дома, и господина Альберта, его секретаря, который всегда приглашался к столу вместе со всей семьей де Сузей.

Альберт, как мы сказали вначале, олицетворял собой радостную, солнечную сторону жизни, тогда как Жорж представлял ее печальную и болезненную изнанку.

И в эти времена – странная и необъяснимая ситуация – красавица-вдова предпочитала общество веселого и здорового секретаря обществу болезненного сына.

Но вскоре все переменилось, все – я имею в виду состояние здоровья и духа молодых людей.

Жорж, попав в руки доктора Ленуара, стал поправляться, в молодом организме возрождались силы, а вместе с силами – свойственная возрасту веселость. В то же время Альберта вдруг настигла неведомая болезнь, и он час от часу становился все угрюмее, молчаливее и несчастнее.

Тут и выяснилось, что вовсе не веселость и беззаботный нрав привлекали к нему симпатии госпожи де Сузей: с тех пор, как он погрустнел, она привязалась к нему еще больше.

В редкие часы прогулок госпожи де Сузей Альберт бывал ее неизменным спутником, и она по целым дням одаривала его своим вниманием и окружала заботами, которые всегда составляют сладостный долг материнства.

Жорж не выказывал ни малейшей ревности, он тоже еще сильнее привязался к тому, кто считался его секретарем.

Теперь молодой хозяин часто уходил из дому, и мать никогда не спрашивала у него отчета, но стоило уйти Альберту, которого Жорж не обременял работой, как госпожа де Сузей проявляла крайнее беспокойство и учиняла ему подробнейший допрос.

Госпожа Майер, кухарка в доме де Сузеев, была нечиста на руку, как большинство выходцев из Пруссии, и с наслаждением рассказывала мяснику, столь же нечистому на руку французу, что творится в доме хозяев, употребляя относительно поведения госпожи де Сузей слово «ревность» в самом прямом и грубом смысле.

– А что тут особенного? – уточняла кухарка. – Секретарь-то должен зарабатывать себе на жизнь, а мадам сохранилась прямо на удивление. Взрослый сын, господин Жорж, ее старит, и она не любит его, зато второй молодит, и упрекать ее тут не за что! Я слышала, как доктор как-то сказал господину Жоржу: «Наберитесь терпения, всему придет конец!». Сами понимаете, не очень-то он счастлив, этот молодой человек, но надеется, что секретарь долго не протянет. Вот так-то!

С акцентом Бреслау, откуда она была родом, повествование становилось еще более смачным.

Как-то вечером, месяца три спустя после того, как мы начали свой рассказ, то есть 5 января 1853 года, господин Альберт, секретарь, вернулся домой очень поздно.

Бледен он был как смерть.

Госпожа де Сузей с доктором и старым Тарденуа провели ночь у его постели.

Что же касается господина Жоржа, то он и вовсе не вернулся домой: про него стало известно, что он отправился в путешествие.

Происходило все это как раз накануне того дня, когда Клемана Ле-Маншо заключили в тюрьму де ла Форс по обвинению в убийстве двух старых дев Фиц-Рой, убитых ночью в доме под номером 7 по улице Виктуар.

XI

ЖОРЖ И АЛЬБЕРТ

На протяжении многих недель Альберт находился между жизнью и смертью. В его комнату позволялось входить только доктору Ленуару, госпоже де Сузей, Тарденуа и Розе, горничной мадам, всегда одетой в черное, как и ее хозяйка. Однажды госпожа Майер подошла к двери комнаты больного под предлогом того, что принесла ему бульон, и услышала, как он говорит хриплым голосом:

– Я убил его! Убил! Это я его убил!

Госпожа Майер рассказала об этом булочнику, добавляя:

– Кого ж это он убил!? Ясное дело, молодого хозяина, потому как о нем никаких вестей. Говорят, будто он в Австралию уехал!

Французские кухарки знать не знают о существовании Австралии, зато в Германии любая девчонка на побегушках неплохо разбирается в географии, потому как по всему свету можно наскрести денежек и привести к себе в Германию.

Однако госпожа Майер ошибалась: о Жорже не забывали и куда чаще о нем вспоминали, чем она думала.

Иногда в беседах с доктором Абелем госпожа де Сузей вдруг страстно начинала говорить о Жорже, несказанно его удивляя. Жорж и был тем ключиком к семейным тайнам, которым владел доктор Ленуар.

А раз нам известен этот секрет, то поведение прекрасной вдовы не только объяснимо, но и естественно.

Кроме доктора в тайну были посвящены старый Тарденуа и Роза Лекьель, которые перед другими слугами относились к Альберту как к простому секретарю, то есть довольно небрежно, но наедине окружали его почтительным вниманием.

Однажды госпожа Майер принесла зеленщику очень важную новость.

– Страдаешь тут, а оказывается и страдать-то не из-за чего! – начала она. – Наш господин Жорж и в самом деле путешествует по заграницам, вовсе не его прикончил Альберт. И все-таки никто меня не убедит, что в этом доме все по-простому да по-честному. Мадам носится с секретарем, а доктор носится с мадам. Прямо жуть берет! Я за это Францию и люблю, тут никто не стесняется. Даже за дверью стоять не надо, чтобы все подробности разглядеть. А Роза Лекьель, что одета всегда как жена гробовщика, и старикан Родриг Тарденуа, должно быть, много чего любопытного знают!

Заметим еще, что произносила она: «Зарикан Ротрик Дартенуа». Но разрази меня гром, если я нахожу хоть каплю смешного в чудесном немецком акценте, который только и знают, что пародировать.

Самый большой успех поджидал госпожу Майер у трубочиста.

– Вот увидите, дело кончится скандалом! Факты? Пожалуйста! Все вокруг горевали, что нет у нас ни поверенных, ни нотариусов, один доктор приносит ренту в носовом платочке. И представляете, получили наследство! И от кого? От банды Кадэ! Банде мы теперь обязаны нашим благосостоянием. Судя по всему, наша мадам то ли племянница, то ли кузина двух этих старых дев с улицы Виктуар, так что вышло, что Клеман Ле-Маншо неплохо поработал на нашу семью. Но и это не все! Пока-то мы сидим тихо в нашей норке, а захотим – так такую пыль пустим! Мы же графья, маркизы, принцы, герцоги! Все титулы есть в бумагах поверенного. Я их, знаете ли, перелистала, но мне это крайне странно! И мне кажется, что напишут про нас однажды в газетах и будет для этого совсем не невинная причина!

К концу месяца Альберт встал с кровати, но превратился в собственную тень и казался смертельно грустным.

Еще только одно слово, и мы вернемся к нашему рассказу.

Несколько недель спустя после отъезда господина Жоржа в пресловутое путешествие, что так сильно тревожило госпожу Майер, доктор Абель Ленуар вышел из особняка в десять вечера и заметил женщину, сидевшую на большом камне возле ворот, на том самом месте, где сидела Лиретта, встречая фиакр, который привез нашего беглеца из тюрьмы де ла Форс.

В жизни с доктором Ленуаром случалось всякое, и, возможно, у него были основания заподозрить, что за ним следят.

Но он узнал эту женщину с первого взгляда и довольно резко взял за руку.

– Что ты здесь делаешь, Лиретта? – спросил он строго.

Девочка, а это и в самом деле была Лиретта, задремала на своем камне, который она превратила в наблюдательный пост. От резкого тона она очнулась, и личико ее исказил страх.

– Папаша Эшалот послал тебя наблюдать? – еще строже спросил доктор. – Передай ему от моего имени, что он рискует многим, если возьмется за старые грехи!

– Совсем не папаша Эшалот, – отозвалась Лиретта.

– Тогда что ты тут делаешь? Тебя выгнали? – расспрашивал девочку доктор.

Она опустила голову, и густые волосы закрыли ей лицо.

– Нет, не выгнали, – сказала малышка, – но скоро выгонят.

– За что? – допытывался доктор.

– За то, что я люблю одного человека, а мне еще рано, – тихо произнесла она.

Доктор едва расслышал ее тихие-тихие слова. Он отпустил руку девочки и отвел волосы с ее лица.

– Малышка Лиретта, – сказал он, – и ты туда же?

Она вскочила на ноги и выпрямилась.

– Да это случилось давным-давно! – гордо заявила она.

Девочка в слабом свете далекого фонаря, который подчеркивал бледность и бархатистость ее кожи и заставлял мерцать большие влажные глаза, показалась доктору неожиданно красивой, будто увидел он ее в первый раз.

– И кого же ты любишь, Лиретта? – спросил он, невольно понижая голос до шепота.

Она ответила не сразу.

– Вы такой добрый, – проговорила она, видимо, решившись довериться доктору, – вы не откажете, и я узнаю, где он. А то стали говорить, что он умер…

– Жорж! – вскричал доктор вне себя от изумления.

Девочка схватила руку доктора и поднесла к губам, лепеча:

– Не смейтесь надо мной, ответьте…

Доктор с улыбкой смотрел на нее. На его красивом и ласковом сейчас лице появилось мечтательно-меланхолическое выражение, словно смотрел он в далекое прошлое.

– Я зайду навестить тебя, Лиретта, – пообещал он. – Узнаю, что и как. Я ведь лечу не только горячку и лихорадку…

– Но я совсем не хочу выздоравливать, – сказала девочка. – Где он?

– В большом странствии, – ответил доктор.

– Он хорошо себя чувствует? – интересовалась Лиретта.

– Вполне, – заверил ее доктор Ленуар.

– А какое у него настроение? – не унималась малышка.

– Не знаю, – как-то грустно проговорил доктор.

– Скоро он вернется? – продолжала спрашивать Лиретта.

– Надеюсь, – ответил доктор Абель.

– Спаси вас, Господи! – радостно вскричала девочка.

Словно быстрая птичка она вспорхнула на цыпочки, и доктор почувствовал на своей щеке прикосновение поцелуя.

Как только в доме стало известно о прибытии молодого хозяина, вся прислуга, горя желанием услужить и не скрывая любопытства, явилась его встречать. Кто-то подхватил мешок, кто-то другой – чемоданы, и только госпоже Майер нечего было нести, но зато она больше других нуждалась в свежих новостях, которыми собиралась поделиться с булочником, мясником, зеленщиком и трубочистом.

Жорж быстро прошел мимо столпившихся слуг, не замечая и старика Тарденуа, который стоял в стороне, поднялся на темное крыльцо и через парадную дверь вошел в просторную прихожую.

Глядя ему вслед, госпожа Майер тонко заметила:

– Можно подумать, занимался контрабандой! Все какие-то секреты! И скажите на милость, что он нес в правой руке?

В гостиной Жоржа ждала госпожа де Сузей, ждала в одиночестве. Жорж хотел было поцеловать ей руку, но она расцеловала его, повторяя:

– Бедный мой мальчик! Бедный мальчик! Как вы, однако, настрадались!

Глаза ее были полны слез, но не знаю, как бы это лучше выразить: в ее чувстве недоставало тепла, оно было снисхождением и в чем-то сродни жалости.

Почти тотчас же Жорж позвал Тарденуа и распорядился:

– Запрягайте, и как можно скорее!

– Как! Уже? – воскликнула госпожа де Сузей.

– Я и так опаздываю, – отвечал Жорж, – меня ждут.

Когда старый слуга ушел исполнять распоряжение, молодой человек спросил:

– Матушка, разве мне не позволено поцеловать Альберта?

Госпожа де Сузей покраснела, отвечая:

– Он спит.

Она так и не подняла глаз. Ее бледное красивое лицо могло бы пробудить вдохновение у поэта, но необъяснимое смятение, которое мешало благородной прямоте ее взгляда, разочаровало бы искушенного наблюдателя.

Жорж задал еще один вопрос:

– Доктор оставил для меня какую-нибудь информацию?

– Он сказал, – отвечала госпожа де Сузей, не поднимая глаз, – что вы должны торопиться и ни под каким видом не пропустить сегодняшнего свидания.

Жорж тотчас встал со словами:

– Вот видите, сударыня, я себе не принадлежу.

Красавица-вдова протянула ему руку и сказала тихо-тихо:

– Жорж, вы пойдете не один.

– Кто же будет меня сопровождать, матушка? – спросил он.

– Я. Я всему причиной, и я так хочу, – ответила она.

– Так решил доктор? – осведомился молодой человек.

– Нет. Но я знаю, я чувствую, это мой долг, – проговорила женщина.

– Госпожа герцогиня, – строго произнес Жорж, – я здесь старший сын, глава семьи, и я вправе выразить свою волю. Итак, я желаю идти один.

Она привлекла его к себе.

– Мужественный мой сын, как я вас отблагодарю? – прошептала женщина.

На этот раз побледнел и опустил глаза Жорж.

– Сударыня, – произнес он с нажимом, – не надо больше так говорить, вы мне ничем не обязаны, зато я вам обязан всем.

В этот миг вернулся Тарденуа. Жорж жестом велел ему идти за собой и почтительно поклонился той, кого звал матушкой. Хозяин и слуга вышли.

Госпожа де Сузей закрыла лицо руками.

Как только за Жоржем закрылась дверь, в противоположном конце комнаты приоткрылась другая, и в гостиную заглянул молодой человек с осунувшимся болезненным лицом.

Это и был Альберт, секретарь, о котором мы уже столько раз говорили. Он обвел глазами комнату и, удостоверившись, что госпожа де Сузей одна, вошел.

Шел он медленно, и звук его шагов заглушал пушистый ковер. Пройдя до середины комнаты, он уже задыхался и, опустившись у ног госпожи де Сузей, сказал:

– Ах, матушка! Вы думаете только обо мне, а жизнью рискует он!

Она обвила его шею руками, и из глаз прекрасной вдовы хлынули слезы, куда более горячие, чем те, что блестели у нее на ресницах в присутствии Жоржа.

– Это правда! Так оно и есть! Господь меня за это покарает! Я всегда заботилась только о тебе.

Она улыбнулась, Альберт поцелуями осушил ее слезы.

– Почему, – начал он ласково, – ты не хочешь, чтобы я его поцеловал? Он желал этого, матушка, и я тоже очень его люблю.

Она помолчала, а потом ответила прерывающимся от рыданий голосом:

– Я не могу видеть вас вместе! – Она прижала Альберта к своей груди и страстно прошептала: – Он такой, каким ты был год назад – полон жизни, мужества, силы, а ты…

– Я умираю, – тихо отозвался Альберт. – Ах, ты не знаешь, не знаешь, насколько он счастливее меня, и какую цену я плачу за опасность, которой он подвергается!

XII

РУКА В ПЕРЧАТКЕ

События этим вечером развивались быстро. Еще не было и девяти часов, когда запряженная карета подъехала к крыльцу и остановилась, ожидая Жоржа.

– Держу пари, что он уже этим вечером отправится развлекаться! – воскликнула госпожа Майер, услышав цоканье копыт по аллее. – Молодые люди не тратят времени на пустые разговоры с мамочкой в гостиной. Мне по душе мальчики, которые заботятся, чтобы кровь не застаивалась в жилах, крутят любовь и крутят деньги!

Она приоткрыла дверь в прихожую, чтобы посмотреть, как будет уезжать молодой хозяин, но у нее было достаточно времени потерять вконец терпение, ибо господин Жорж только-только приступил к своему туалету.

Именно тогда, когда госпожа Майер начала свои философские обобщения, Жорж, наш беглец из тюрьмы де ла Форс, попал в умелые руки камердинера Тарденуа. Впрочем, это преувеличение – Жорж и сам справлялся со всем, что считается обязанностями камердинера: тщательно выбрился, оставив лишь крошечные кокетливые усики, столь же тщательно причесался и стер едва заметные остатки шрама.

В общем, он не солгал, сказав, что рука у него действует неплохо.

Комната, в которой он находился, была обставлена изящно, но без лишней роскоши. На стене висели портреты госпожи де Сузей, Альберта и молодого красавца в военной форме.

– Я уверен, что ты заходил сюда в мое отсутствие, Жан, – сказал Жорж, поправляя прическу.

– И даже весьма часто, – отвечал старик.

– А Альберт? – осведомился молодой человек.

– Он заглянул однажды, но госпожа герцогиня очень его ругала, – сказал Тарденуа.

– Почему? – спросил Жорж.

– И была права. Он вышел отсюда совсем больным. У господина герцога доброе сердце, – ответил старый слуга.

– А теперь помоги мне, – попросил Жорж, – и я буду готов. Да, конечно, у него доброе сердце. Я это знаю.

Тарденуа заранее приготовил все, что требовалось Жоржу. На туалетном столике лежала большая овальная шкатулка, запертая на ключ. Тарденуа повернул ключ в замке и откинул крышку.

В шкатулке лежала рука в перчатке, высовывающаяся из рукава с манжетом, и была точь-в-точь как настоящая.

Жорж уже снял рубашку и стоял возле своей кровати, а полог падал ему на плечо, скрывая всю правую сторону тела. Теперь было видно, как хорошо он сложен, – грудь, шея, левое плечо и рука напоминали прекрасную скульптуру.

Тарденуа достал из шкатулки описанную нами вещицу, которая при этом металлически звякнула. Пальцы руки в перчатке повисли, а по другую сторону манжета показались металлические крючки и ремешок.

– Доктор ее еще усовершенствовал, – сообщил Тарденуа. – Вот вы сами и убедитесь. Он сказал, что это настоящий шедевр.

Руки старика-слуги исчезли за пологом, а сам он встал позади своего молодого хозяина, который внезапно побледнел и прижал к губам платок, сдерживая стон.

Вновь послышался скрежет металла.

– Скажите, если я нечаянно сделаю вам больно, – попросил Тарденуа дрожащим голосом.

– Уже все хорошо, – отвечал Жорж, снова обретая естественный цвет лица.

Старый слуга еще секунду задержался за пологом, затем крикнул почти весело:

– Готово!

И одновременно набросил на Жоржа тонкую батистовую рубашку и отодвинул полог. Туалетное зеркало отразило Аполлона.

Жорж рассмеялся.

– Я еще не привык, – сказал он, – думал, что расплачусь, как маленький. Поспешим.

Пальцы искусственной руки уже не висели, они, казалось, ожили.

– Опробуйте ее, – предложил Тарденуа, пристегивая панталоны к рубашке.

Левая рука Жоржа потрогала правую и с испугом отдернулась.

– Она же не металлическая! – прошептал он.

– Конечно! А вдруг кто-то неожиданно пожмет вам руку?! Теперь, пожалуйста, извольте, – подхватил Тарденуа. – Вы сами говорили, что доктор – волшебник, и теперь у вас настоящая живая рука.

Туалет был завершен в три минуты, и котелок, выходя, Жорж взял правой рукой.

На пороге он остановился и с некоторым замешательством все же спросил:

– А вы не знаете, Альберт возвращался на улицу Виктуар?

– Он покидал дом только один раз, – тихо ответил старик. – Это. произошло спустя примерно месяц после того ужасного вечера. Ему уже стало лучше. Когда он вернулся, нам показалось, что в его жилах не осталось ни капли крови. Мы думали, он умрет у нас на руках.

– Он виделся с этой женщиной? – спросил Жорж. Тарденуа собрался было ответить, но тут глубокий мягкий голос прозвучал позади Жоржа, и тот от неожиданности вздрогнул.

– Я больше никогда ее не видел и не увижу никогда, – произнес этот голос.

Жорж обернулся. В двух шагах от него стоял Альберт.

Покои Жоржа сообщались со всей остальной квартирой – на этот раз внутреннюю дверь оставили открытой.

Жоржу понадобились все его силы, чтобы не выдать испуга и тревоги, – перед ним стояла живая тень.

– Альберт! – воскликнул он. – Как я рад тебя видеть!

– Не лги, – ответил бледный молодой человек, пытаясь улыбнуться. – Как ты можешь радоваться мне такому, если любишь меня!

Жорж хотел возразить, но не смог.

– Поцелуй меня, – попросил Альберт. – Год назад я был здоровее тебя, помнишь?

Жорж крепко прижал его к себе.

– Ты плачешь, – сказал тот, кого называли секретарем, – все плачут, когда меня обнимают. Один я не плачу.

И он довольно резко высвободился из объятий Жоржа. Тарденуа отвернулся, чтобы скрыть слезы.

– Жорж, – продолжал Альберт, – сражаешься ты, умираю я. Ты полон сил, и это прекрасно. Я искренне рад за тебя, и будь осторожен. Когда у нее останешься только ты, Жорж, люби ее за нас двоих, очень тебя прошу.

Жорж слушал со страдальческим выражением лица.

– Во имя неба, господин герцог, – воскликнул он, – не говорите так, мне необходимо мужество.

– Да, да, это так, – горько признал Альберт, – ты полезен, ты служишь делу. Иди же и спаси тех, кого можно еще спасти. Я пришел сказать тебе, из-за чего я умираю, но услышал твои последние слова. Ты знаешь все, мне нечего добавить. Удачи!

И он медленно двинулся к двери, через которую вошел. Жорж хотел проводить его, но Альберт остановил его властным жестом и вышел, не сказав больше ни слова.

Минуту спустя терпение госпожи Майер было вознаграждено, и она наконец увидела, как ее «молодой хозяин» уселся в закрытую карету, которая уже давно ждала его у крыльца.

«Он все же благородная душа, – подумала госпожа Майер, – и так прекрасно носит фрак! Нет ничего унизительного в привязанности к хозяевам, особенно если они французы. Я желаю нашему влюбленному только удачи».

Лошади готовы были с места взять рысью. Тарденуа, подойдя к кучеру, распорядился:

– Улица Культюр-Сен-Катрин, дом пять. Счастливого пути!

Жорж, как мы видели, проделал немалый путь, чтобы вернуться почти туда же, откуда сбежал. На освещенных часах колокольни Сен-Поль было без четверти десять, когда они проезжали мимо. Жорж выглянул в окно экипажа на улицу Паве: группка упрямых зевак все еще стояла возле наглухо закрытых ворот тюрьмы де ла Форс.

Но не только на улице Паве собрались парижане, озабоченные побегом Клемана Ле-Маншо.

В гостиной Жафрэ, где уже находились все свидетели, приглашенные на подписание брачного контракта мадемуазель Клотильды, не хватало только жениха, госпожи Жафрэ и господина Бюэна, которому собравшееся общество сочувствовало от всего сердца.

Отсутствие несчастного начальника тюрьмы было всем понятно. Менее понятно было отсутствие жениха, и мэтр Изидор Суэф, который считал точность проявлением учтивости и хорошего тона, уже не раз позволил себе взглянуть на часы с весьма недовольной миной.

Что же до госпожи Жафрэ, то кто-то попросил ее выйти. Такое случалось часто, и Адель без особых церемоний оставила гостей одних.

Особенностью дома Жафрэ было то, что кабинет мужа занимала жена.

Она вела все дела и очень любила свои занятия. Добрейший Жафрэ, одержимый невинной страстью к птичкам, охотно принял свою отставку, передав прерогативы главы семьи в руки мужественной Адели.

В кабинет и привели желающего повидать мадам. Адель пришла туда спустя несколько минут. В роскошном туалете, который она надела по случаю бракосочетания, она выглядела еще морщинистее и старше, чем обычно.

Седые волосы Адели уложили в высокую прическу, в руках она держала веер.

Того, кто ждал ее, мы знаем под именем Ноэля, но она обратилась к нему по-другому.

– А-а, это вы, Пиклюс, – сказала она своим уксусным голосом. – Хорошо вы сегодня потрудились. И что, пришли за вознаграждением?

– Я трудился так, как мне было предписано трудиться, – ответил Ноэль хмуро. – И хочу, чтобы мне заплатили так, как обещали заплатить. Я не виноват, если система не сработала.

Адель смотрела мимо него, и он продолжал:

– Все, что мне было предписано, я сделал. Я даже сжег лестницу, которой пользуются строители, иначе наутро кто-нибудь из них свернул бы себе шею, и тогда обнаружилось бы, что лестница подпилена в двух местах. Узник должен был бежать через стену, что выходит на теперешние пустыри, и, клянусь, что подпил был сделан метрах в трех от земли, так что он больше бы не поднялся, этот Ле-Маншо! Адель пожала плечами и проворчала:

– Хвастун и неумеха! Сперва нужно было заставить его воспользоваться этой лестницей, идиот!

Ноэль сидел в личном кресле господина Жафрэ. Он вытащил из кармана рожок с табаком и принялся набивать себе трубку, почерневшую от давнего и частого употребления, которую держал в руке с самого начала разговора.

Он смотрел прямо в лицо Адели и не слишком смущался ее упреками.

– Спасибо за комплименты, госпожа Жафрэ, но можете отнести их и на свой счет тоже, я в обиде не буду, – произнес он. – Я сказал этому Ле-Маншо: «Все равно вы приговорены, так что вам терять нечего. А я окунулся бы во все радости столичной жизни, потанцевал, покутил с девочками, но у меня нет средств. Дайте мне возможность прожить в счастливом хмелю два года жизни, а потом что будет, то будет. Если вы мне поможете, я выпущу вас на свободу!»

Адель уже не сердилась, она смотрела с улыбкой и ноздри ее сладострастно раздувались. Господин Ноэль зажег трубку.

– Два года, – повторила она. – На все про все! И сколько же ты просил у него, голубчик Пиклюс?

– Двадцать тысяч, черт побери! – вскричал господин Ноэль, раскуривая трубку. – Всего двадцать тысяч. По тридцать франков в день, я все-таки не троглодит какой-нибудь!

Адель тихо выругалась, и это ругательство должно было весьма смутить ее нарядное атласное платье. Но она была всерьез возмущена, хотя рука ее невольно тянулась к Ноэлю.

– А я говорила тебе пятнадцать сотен, негодяй! – закричала она. – Двадцать тысяч, да где это слыхано?! – возмутилась она.

Дрожащими руками господин Ноэль поднес свою коротенькую трубочку к губам госпожи Жафрэ, и она с наслаждением стала ее посасывать.

– Это так помогает от моих несчастных зубов, – все еще сердито, но уже с кривоватой улыбкой говорила прекрасная Адель. – Мне сразу стало немного легче. Трубка у тебя отличная, голубчик Пиклюс, но ты допустил ошибку и тебе придется за нее расплачиваться.

XIII

МЕДАЛЬОН

Госпожа Жафрэ, сделав с наслаждением с десяток затяжек и с явным сожалением возвращая трубку, сказала: – Ну, будет! Сегодня у нас праздник, нечего заниматься глупостями, того и гляди унюхают.

– Конечно, даме вашего возраста и положения, – отвечал Ноэль, – не пристали такие ароматы, но ведь говорят же: красавице все прощается, так что уж… А вообще-то, Майотт, давайте поговорим по-существу. Платить-то не мне, а вам. В целом я признаю: женщинам таланта не занимать. Вот, например, королева Виктория славно правит себе и правит Англией. Однако, согласитесь, очень странно видеть шуршащие юбки в кресле полковника. Об этом давно и много болтают в «Срезанном колосе». А поскольку дела у нас стоят на месте, то и вспоминают другие времена, когда день наступал раза три-четыре в неделю… Великие были тогда дни!

– Три-четыре… А не слишком ли часто, дружок? – прервала его Адель. – Повадился кувшин по воду ходить… Когда я впервые высунула нос из норы и поманила вас, вы все приползли ко мне на брюхе. Память у вас короткая, вот что! А ведь до этого ваша компания как под землю провалилась, так или нет?

– Так-то оно так, да вот за три года, что мы опять существуем, всего-то и провернули, что одно дельце, – недовольным тоном протянул Ноэль.

– Дай-ка мне трубочку, друг мой, – велела госпожа Жафрэ и проговорила: – Правосудие не дремлет, полиция свирепствует. Как, однако, хорошо, но ей-Богу, Маргарита все враз учует, стоит мне вернуться. И говори не говори, а табак мне зубную боль снимает…

– Кстати, о Маргарите, – подхватил господин Ноэль, – в «Срезанном колосе» и толкуют, что раз великие умерли – и полковник, и Приятель-Тулонец, и доктор права, и граф Корона и остальные, то почему бы Маргарите, которая была лучшей ученицей Тулонца и любимицей полковника, не отдать медальон?

Слово «медальон» было произнесено Ноэлем так, словно он сказал «скипетр», и на деле, как мы увидим, так оно и было. Недовольная Адель вернула трубку и возразила:

– Не видать ей медальона, потому что он у меня! Да знаешь ли ты, что такое этот медальон? И знаешь ли ты, каков был этот полковник, на которого вы до скончания света готовы молиться и который смеялся над всеми вами все свои восемьдесят лет! И надо мной тоже, что факт, то факт! И над собой заодно, потому как в могилу, где он теперь обретает, он не забрал с собой сокровища Обители Спасения, собранные Черными Мантиями, и в подвалах Французского банка эта гора золота тоже не лежит.

Глаза старухи гневно горели под седыми кустистыми бровями, их огонь разжег ответный огонек в глазах Ноэля.

Понизив голос, он спросил:

– А правда, что в медальоне скрыта тайна сокровищ?

Адель помедлила с ответом, а потом, в третий раз вытащив трубку изо рта своего собеседника, проговорила:

– Милый мой Пиклюс, запомни: все вы – быдло, а быдлом управляют с помощью кнута и всяких баек. Если бы ты получил хоть кое-какое образование, ты бы это знал и понимал. Если умный хозяин хочет создать группу подчиненных, то бродягам вроде тебя говорит: «Я владею великой тайной, меня вскормила волчица», или «Все ночи напролет я беседовал в лесу с нимфой Эгерией[13]». Так вот, Черные Мантии были такой своеобразной группой подчиненных, своего рода армией, и, честное слово, великой армией, которая рассеялась, как евреи, по всему свету. Полковник Боццо привел ее из Италии, где она называлась VesteNere и входила в состав Второй Каморры, возглавляемой самим Фра-Дьяволо, которого так нелепо повесили французы во время неаполитанской кампании. Было это пятьдесят лет назад, и я все прекрасно помню, хоть меня это нисколько не молодит. Если я попрошу у тебя трубку, не давай мне больше. Ну что, нравится тебе моя история?

– Черт побери! – отозвался господин Ноэль. – Я жду. Может, вы вернетесь к великим сокровищам?

– Седой младенец! Тебе бы все сказки слушать, от которых взрослых в сон клонит, – снисходительно проговорила госпожа Жафрэ. – Я понимаю, почему ты так жалеешь о полковнике, у него всегда был полный карман всяких баек. Когда я увидела его впервые, он сказал, что ему сто лет, и прожил еще пятьдесят. Однажды ночью я пробралась к нему в спальню предупредить, что полиция бродит вокруг его дома на улице Терезы, и увидела пустую постель и красивого молодого человека, который завивал черные волосы перед зеркалом.

– Завивал волосы полковнику? – в недоумении спросил Пиклюс.

– Свои волосы завивал красивый молодой человек, который и был полковником, – ответила старуха.

– И как вы это объясняете? – допытывался Пиклюс.

– Я ничего не собираюсь объяснять, милый Пиклюс, я – старуха и треплю себе языком просто так. – Если ты расскажешь мою историю в кабачке «Срезанный колос», думаешь, они тебе поверят? – спросила госпожа Жафрэ.

– Нет, конечно, – согласился Пиклюс.

– Так что я немногим рискую, – заявила довольная собой старуха. – И, однако, это такая же правда, как то, что эта лампа освещает мой кабинет. Посмотри на мою шею, вот тут между глубокими морщинами – шрам от его стилета, он хотел убить меня той ночью, потому что я нечаянно подсмотрела его тайну.

– Так что же? Он только переодевался стариком? – недоумевал Пиклюс.

– Понятия не имею. Доктор Самюэль говорил, что он просто-напросто дьявол, – пояснила Адель.

– Тогда те, кто говорил, что он не умер, может быть, правы? – спросил господин Ноэль.

– А вот этого я не знаю. Я была одной из трех женщин, переодетых монахинями, которые следили за ним в агонии, надеясь проникнуть в тайну сокровищ Обители Спасения. И я видела, как он умер, клянусь, видела собственными глазами, и я видела, как его опустили в могилу на кладбище Пер-Лашез, но если кто-нибудь мне скажет, что это он проваливает одно за другим наши предприятия, я могу и поверить.

Наступило молчание. Господин Ноэль выбивал пепел из трубки. По-соседству в гостиной слышался ровный и убаюкивающий рокот многоголосой беседы.

Госпожа Жафрэ продолжала:

– Те, кто ждет, собрались, нет того, кого ждут. Может, полковник арестовал его по дороге? Так на чем это я остановилась? А, вот… вспомнила. Чтобы укрепить свою армию, полковник воспользовался старинным способом, и правильно сделал – он окружил себя таинственными легендами, в которых всегда была доля истины. Когда-то давным-давно я побывала в Сартене на Корсике, в подвалах Обители Спасения, которой владело наше братство, и видела там груду сокровищ, на которые можно купить не одно королевство.

– А куда они делись, эти богатства? – спросил Ноэль прерывающимся от волнения голосом.

Адель пожала плечами:

– А где бриллианты, рубины, золото, банковские билеты, векселя и прочее, чем был забит тайник в особняке полковника на улице Терезы? Я говорю с тобой откровенно, потому что нам не нужны больше тайны, чтобы управлять нашей армией. Над всеми нами витает тайна и управляет нами помимо нашей воли – тайна сокровищ полковника Боццо. И нам вполне хватает этой одной тайны. С нас довольно. Мы сохранили древний вопрос: «Будет ли завтра день?» — и еще многое другое сохранили, но вот что касается медальона, который старый черт возвеличил в наших глазах, благодаря нашим же суевериям, знаменитого медальона, якобы хранящего тайну Черных Мантий, – мистическое слово, великую формулу и золотой ключ ко всем загадкам, – так вот, уверяю тебя, этот медальон ничего не хранит и не хранил никогда, он – сплошная насмешка; слово, которое написано там на двадцати языках, означает одно: «небытие», «пустота», «ничто». Гляди, вот он, знаменитый медальон, гляди!

Госпожа Жафрэ швырнула на письменный стол шелковый шнурок с двумя раскрытыми половинками медальона на конце, и они зазвенели, ударившись о деревянную столешницу. Ноэль жадно схватил медальон и одну за другой стал рассматривать обе половинки. Они были пусты, вернее, по окружности каждой из них, на ободке из слоновой кости виднелись красные буквы, которые на многих языках мира означали одно и то же: «небытие», «пустота», «ничто».

– Я понимаю только по-французски, – сказал Ноэль, возвращая медальон. – А почему вы мне его показали?

– Чтобы ты не слишком горевал о прошлом, дружок Пиклюс. Чтобы знал причины нашей кажущейся бездеятельности и чтобы мог объяснить, почему именно я заняла место Отца-Благодетеля, когда живы еще бывшие члены совета нашего сообщества: Самюэль, Маргарита и Комейроль. Запомни: у нас теперь только одно дело – сокровища, и я единственная, кто может нас всех навести на их след.

– А сегодняшняя помолвка имеет отношение к сокровищам? – спросил Ноэль.

Адель утвердительно кивнула.

– А побег? – не сдавался Пиклюс.

– Тоже. Все имеет отношение к сокровищам, и только к сокровищам. А теперь – доброй ночи, дружок. У меня тоже есть своя тайна, и она важнее всех других. В конце концов вы будете лизать мне руки, как преданные собачки! Иди спать! – вдруг резко приказала она.

Старуха поднялась и веером обмахнула свое нарядное платье, как дама, приготовившаяся к парадному выходу. Ноэль ничего не ответил на ее пожелание спокойной ночи. И окликнул ее, когда она уже переступала порог:

– Простите, Майотт, но я хотел бы узнать еще кое-что.

– Говори быстро и называй меня госпожа Жафрэ, – несколько сердито велела она.

– А что, господин Ларсоннер ест ту же травку?

– Черт бы тебя побрал! – возмутилась Адель, отпуская ручку двери. – Ты же прекрасно знаешь, что я терпеть не могу вашего дурацкого жаргона! Спроси меня прямо, без выкрутасов, на языке порядочных людей: с нами ли этот господин? Вашим мошенническим языком вы только полицию привлекаете. Как ты его назвал?

– Ларсоннер, – ответил Пиклюс.

– Не знаю такого, – честно призналась госпожа Жафрэ.

– Тогда останьтесь еще на минутку, Хозяйка, мы еще не кончили разговор, – заявил господин Ноэль.

В его голосе прозвучали столь серьезные нотки, что госпожа Жафрэ тут же вернулась обратно в кабинет.

– Давай, говори, – сказала она, – я слушаю.

– Если вы не любите нашего языка, – начал Ноэль, – то я скажу по-другому: если господин Ларсоннер не ест с нами за одним столом, то столуется он у другого хозяина, так?

– И что же? Объяснись, голубчик, – потребовала старуха.

– Я считал, что этот Ларсоннер доверенное лицо господина Бюэна. А он, значит, и не с ним. Я правильно понял? – уточнил господин Ноэль.

– Нет, нет, – засмеялась Адель. – Нужно же нам хоть несколько честных людей в гостиной.

– Так вот Ларсоннер был сторожевым псом начальника тюрьмы и устрашал всех надзирателей, – вслух размышлял Ноэль.

– И увел у тебя из-под носа узника? – прервала его госпожа Жафрэ.

– Откуда вы это знаете? – искренне удивился господин Ноэль.

– Догадалась, – ехидно улыбнулась старуха.

– Правильно догадались. Ларсоннер устроил побег прямо через главный вход в тюрьму между ног жандармов. Вы сами понимаете, мне не хотелось гладить его по головке, и я пустился за беглецами в погоню, правду говоря, больше за Ларсоннером, чем за Ле-Маншо. Я прочесывал толпу, когда услышал: «На Королевской площади будет день». Меня прямо подбросило от неожиданности, а потом я решил, что это кто-то из наших, и не осмелился действовать дальше, опасаясь навредить вам. А ведь преступника я почти настиг. Но тут я подумал, что не стоит мне совать нос в ваши дела, Майотт, а то мне не поздоровится.

– И правильно подумал, – одобрила Адель его решение, – к тому же тебе не поздоровится, если ты не будешь наконец называть меня госпожа Жафрэ. Это все, что ты хотел мне сообщить?

Ноэль был откровенно обескуражен тем ничтожным эффектом, который произвело его сообщение.

– Ну, если вам наплевать, – процедил он сквозь зубы, – то в Париже есть еще одна торговая фирма, которая носит вашу форменную одежду и пользуется вашей печатью…

– И нет никакой возможности схватить ее за руку, а, Пиклюс? – прервала его старуха, хихикая. – Ты думал, что я сразу в обморок хлопнусь… Но у Прекрасной Садовницы работает не один филиал, имей это в виду, дружок!

– Как?! – вскричал Ноэль с восхищением. – Пожилой господин и дама в черном – это еще одна из ваших шуточек?

Госпожа Жафрэ прищурилась в любезной улыбке.

– Я люблю шутить, разве ты не знаешь, мой милый! – сказала она. – Прежде чем уйти, закури еще разок. Всем трубкам я предпочитаю твою. Завтра я передам в кассу твой номер. А сейчас мы узнаем, не пришел ли жених.

Она приоткрыла дверь в гостиную и спросила:

– И где же наш очаровательный принц?

XIV

ИСТОРИЯ ЧЕРНЫХ МАНТИЙ

Во времена своего расцвета сообщество Черных Мантий жило по законам Салической правды[14], как древние франки; более того – в системе его управления было что-то египетское, поскольку по обе стороны Альп – и во Франции, и в Италии – правил им один и тот же «фараон», причем правил на протяжении полутора веков, ведя своих подданных на разбой и грабежи то на римских улочках, то в тупиках Парижа. «Фараон» носил имя Боццо-Корона, и этот прославленный властитель ночи правил столько, сколько Генрих IV, Людовик XIII, Людовик XIV и Людовик XV вместе взятые.

Правда, легенда гласила, что повелитель Черных Мантий, или, как его называли, Отец-Благодетель, был сродни Фениксу и всякий раз возрождался после смерти, так что его более чем столетняя старость должна была, ветшая, дождаться дня Страшного Суда.

Большинство солдат этой армии Зла верили в бессмертие полковника Боццо-Корона. Маловеры же считали, что их Хозяин, подобно зловещей куколке, претерпевает в какой-нибудь темной яме ряд изменений и что он появится еще не один раз – неожиданно, будто черт из табакерки, и куда более коварный, свирепый и старый, чем раньше.

Суеверие это весьма распространено в истории и относят его почти ко всем великим людям. Однако мы видели, что жезл полковника (по крайней мере, в данный момент) попал в женские руки.

Подумать только: жена смиреннейшего и добрейшего Жафрэ, старая уродина с редкими, почерневшими от курения трубки зубами, сделалась королевой вместо романтически блистательного бандита, которого итальянская легенда обожает под именем Микеля Поццо и который в пантеоне Комической Оперы значится под именем Фра-Дьяволо.

Горе нам! Для величия предпочтительнее смерть, а не столь низкое падение.

Впрочем, есть множество способов быть королевой – например, русская манера Екатерины Великой или английская манера великосветских леди, коих парламент окружает почтением и любовью при условии, что они никогда не делают того, что хотят.

Адель I, супруга Жафрэ, царствовала, как умела, на свой собственный лад, и исправно оплачивала каждый час своей власти хитростью и дерзостью.

Ее право на трон не подкреплялось ни наследованием, ни выборами. Она сперва прокралась к нему, а потом навязала себя Черным Мантиям, собрав распылившиеся остатки братства, – когда-то могущественного, всегда отвечающего на несколько странный для непосвященных вопрос «Будет ли завтра день?», устанавливающего сроки и без колебаний «отрубающего ветки», если это необходимо, – дав им возможность вновь поверить в себя и продолжать существовать. Она была королевой-лоскутницей, что сшивала воедино разрозненные клочки.

Но читатель мало что поймет в нашем рассказе, если мы не перескажем хотя бы коротко историю Черных Мантий.

Не входя в подробности, мы набросаем легенду в самых общих чертах.

В начале нашего, XIX века, в последние годы Империи, полковник Боццо-Корона, главарь банды, которая столь долго повергала в отчаяние Южную Италию и Сицилию, был вынужден бежать за море, дав прежде несколько сражений войскам короля Мюрата. Впрочем, бегство это было скорее упорядоченным отступлением, и вся верхушка братства сумела скрыться на Корсике вместе со своими сокровищами, достигшими баснословных размеров.

Прежде чем покинуть Италию, ночью среди развалин храма в Пестуме[15] собрался совет братства, а многочисленные еще войска Черных Мантий тем временем раскинули лагерь и жгли костры вокруг колоннады.

Полковник Боццо прибыл на совет со своей дочерью, красавицей Франческой Поличени, которая, командовала эскадроном катанских проводников.

Одни говорили, что Фра-Дьяволо был уже тогда увенчан сединами, которыми сиял полвека спустя Отец-Благодетель, другие настаивали, что ветер играл длинными кудрями смелого военачальника, и были они черны как смоль.

Полковник сидел в ограде храма на обломке колонны и напоминал Карла Великого, окруженного своими двенадцатью графами.

Потолком собравшимся служило густо-синее небо Италии с рассыпанными по нему звездами, а огромным светильником рожок месяца, что повис над Луканией, этим краем роз. Между уцелевшими дорическими колоннами виднелись тени дремлющих или пьющих у костров воинов…

– Дети мои, – начал полковник, и вокруг сразу установилась почтительная тишина, – вот мы и развернули до конца наш с вами свиток. Этот фатоватый швейцар, которого именуют теперь королем Мюратом, продержится еще года два, но у нас с вами нет и двух недель. Мы заперты между морем и горами, и вам выбирать, поплывем мы по воде или начнем карабкаться по горам.

– Горы! – прозвучал единодушный ответ. Фра-Дьяволо повел рукой.

Когда он хотел, речи его были слаще меда.

– Горы, – повторил он. – Нет ничего лучше гор, мои возлюбленные друзья! И я всегда следую вашей воле. Однако позвольте вам напомнить, что вы очень и очень богаты…

Его прервал долгий и радостный шум – преданные воины вполголоса выражали свое обожание, восклицая: «Да здравствует Отец-Благодетель!»

– Спасибо, голубчики, спасибо, – возобновил свою речь полковник. – Надеюсь, что ваше желание исполнится и здравствовать я буду еще очень долго. Вы же знаете, я умираю не часто. Итак, я не могу взять в толк, почему мы, будучи столь богатыми, должны забиться, словно кроты, в норы Апеннин, где, разумеется, нет ни театров, ни променадов, ни гостиных. Если я мог бы предложить вам на выбор Неаполь, Рим или Флоренцию – тогда дело другое, но здесь, в этих чертовых ущельях, возлюбленные мои дети, вам вряд ли удастся потратить свои сокровища.

Один из членов совета отважился высказать следующее предложение:

– Давайте разделим все поровну, – сказал он, – и разойдемся, кто куда пожелает.

(Говорят, на следующий день этот член совета скоропостижно скончался. Нелепый несчастный случай оборвал его жизнь.)

Полковник вежливо ответил:

– Голубчик, слова твои слушать очень приятно, как, впрочем, и всегда, но судьба мешает нам последовать твоему совету – по крайней мере сейчас. Слава Богу, у нас немало золота и серебра в монетах, но большая часть наших сокровищ – это священная утварь, похищенная из монастырей и соборов. Один только собор Святого Петра в Риме снабдил нас даром ценой в пятьдесят тысяч дукатов. Не думаешь ли ты, что в Италии нам будет весьма затруднительно разом превратить в десять или двенадцать миллионов дукатов все эти ценности?

Услышана была лишь эта баснословная цифра, и стены древнего храма Юпитера сотряслись от восторженного вопля:

– Двенадцать миллионов!!!

– Опасаясь последствий, – продолжал полковник, медленно потирая руки, – я позволил себе принять так называемые охранительные меры. Наши сундуки опередили нас, они уже по ту сторону моря. Бояться вам нечего, я полностью отвечаю за сохранность их содержимого.

– Где они?! – со всех сторон посыпались вопросы. Полковник молча послал своему воинству несколько воздушных поцелуев.

Думается, мне нет больше надобности объяснять, почему полковник, человек, как вы поняли, весьма и весьма незаурядный, на протяжении столь долгих лет был полновластным и неуязвимым властелином, которому беспрекословно повиновались все его подданные?

По их мнению, он стоил то ли двенадцать, то ли пятнадцать миллионов.

(Золото и серебро со временем лишь дорожало, так что очень скоро оценить его жизнь стало совсем затруднительно. А это, согласитесь, лучшая гарантия безопасности.)

Наконец полковник заговорил:

– Мы поступим так, как подсказал нам любимейший из моих сыновей. – Он имел в виду завтрашнего покойника. – Здесь мы расстанемся. Вы обретаете полную свободу. Каждый волен поступать, как ему вздумается. Однако предупреждаю: наша встреча назначена на Корсике ровно через месяц. В Обители Спасения в Сартене нас примут, будто ангелов небесных. А сейчас, дети мои возлюбленные, меня клонит ко сну, нам всем пора отдохнуть.

На следующий день два полка неаполитанской армии, что вот уже месяц выслеживали банду Боццо, встретились среди развалин храма в Пестуме и нашли там лишь «возлюбленного сына» полковника со сломанной шеей.

Остальные Черные Мантии, казалось, исчезли с лица земли.

Спустя месяц, день в день после описанного нами собрания совета, колокола древней Обители Спасения в Сартене, заброшенной вот уже много лет, неожиданно зазвонили. Зазвонили они на закате, а когда совсем стемнело, окрестные крестьяне с изумлением заметили, что окна главного монастырского храма светятся.

Впрочем, еще двумя неделями раньше они видели монахов, что шли то в город, то из города. Поговаривали, будто монастырь вновь заселяется и скоро сообщит благодать всей округе.

Так что изумление быстро сменилось радостью, и к ночи все уже знали о прибытии в монастырь монахов. Прохожие благодарно крестились, слыша песнопения, без сомнения, церковные, что глухо доносились из-за стен обители.

Однако за содержание песнопений я не поручусь, ибо в нефе храма за огромным столом сидели члены совета и приближенные офицеры главного штаба Черных Мантий и по-семейному праздновали встречу после месячной разлуки. Правил балом сам Отец-Благодетель, и его светлая тихая радость передавалась всем остальным.

Обитель Спасения была весьма обширна. Ее склепы и подвалы представляли собой настоящее подземное царство, так что не только членам совета, но и более низким по рангу собратьям было где пировать.

Той же ночью после праздничного ужина в склепе под часовней собрались члены совета. Имена их мы перечислять не будем, поскольку люди эти не имеют ни малейшего отношения к нашему дальнейшему повествованию, да и большинство из них давным-давно умерло. Если Отец-Благодетель был бессмертен, то его советники очень быстро сходили в могилу: такой уж он избрал способ обращать в свою веру несогласных.

На этом новом совете, что состоялся в подземельях Обители Спасения, полковник Боццо, поздравив себя с тем, что вновь видит вокруг дорогих и верных соратников, объявил, что готов осуществить раздел сокровищ между всеми членами сообщества.

Члены совета, похоже, не ждали столь скорой и столь справедливой развязки, ибо восторг их не знал пределов, и своды монастырского подземелья едва не рухнули от грома оглушительных аплодисментов и радостных криков.

Добавим только, что восторг был недолог.

Ликующие члены совета вдруг увидели, что Отец-Благодетель разворачивает ветхий, пожелтевший пергамент, и узнали в нем «Устав сообщества», подписанный еще основателем братства. Лица их мгновенно вытянулись и побледнели.

– Равная доля для всех, – произнес полковник, – вот наш закон! Последний из наших людей имеет те же права, что вы или я.

– Этот устав учреждали прежние двенадцать членов совета, – сказал один из теперешних членов совета.

– У нас всегда двенадцать членов совета, – заметил полковник, – и сейчас под нашей командой чуть больше четырех сотен солдат. По нашему уставу Отец-Благодетель наследует тем своим возлюбленным чадам, которые уже умерли.

И полковник Боццо-Корона развернул два других свитка. В первом были перечислены четыре сотни теперешних рядовых членов сообщества, второй, куда более длинный, содержал имена «возлюбленных чад, которые уже умерли».

Число покойников превышало по крайней мере раза в два число живущих.

Побледневшие лица членов совета приобрели серый оттенок.

XV

ПОЛКОВНИК

Полковник Боццо ласково и благожелательно посмотрел на каждого члена совета. В правой руке он держал список мертвых, в левой – живых. – Не угодно ли вам изучить самим эти списки, мои голубчики? – спросил он. – Пересчитывай чаще, дружба будет слаще.

Подавленные члены совета молчали.

– Нет? Не угодно? – продолжал Отец-Благодетель. – Значит, вы доверяете мне, как и положено добрым послушным детям? Прекрасно! Тогда займемся арифметикой. Я полагаю, что в наличности у нас двенадцать миллионов. В монетах это будет недурная горка, не так ли? Разделив их на тысячу двести частей, мы получим по десять тысяч франков на каждого.

С разных концов стола послышались выражения, и весьма крепкие.

– Если я ошибся, – мягко сказал полковник, – пересчитайте сами. И не стоит со мной церемониться.

Никто, однако, не выказал желания откликнуться на любезное предложение, и полковник продолжил:

– Четыреста долей для живых составит около четырех миллионов, а доля мертвых примерно вдвое больше, то есть восемь, вот вам и все двенадцать миллионов. Если бы с помощью Божьей я сумел бы вернуть жизнь моим возлюбленным чадам и тем самым отказаться от своих прав, я бы с радостью сделал это. Но поскольку сие невозможно, я, во исполнение устава, беру свою часть.

Страх победил гнев, и ни один из членов совета не посмел возразить Отцу-Благодетелю.

– Ну, стало быть, в добрый час! – сказал полковник все с той же добродушной улыбкой. – Мы подчинились обстоятельствам, и мы правы, потому что сила не на нашей стороне. Равенство коробит вас, дорогие мои, зато оно радует остальных, а их целые четыре сотни. Теперь я спрашиваю: хотите ли вы найти иной выход из создавшегося положения?

Он резко выпрямился; на лице его уже не было никакого благодушия. Пронизывающим, тяжелым взглядом он обвел всех присутствующих, будто гипнотизируя их, и после недолгого молчания продолжил:

– Плохо же вы меня знаете! Горе тому, кто мне не доверяет! Вы посягнули на получение доли, и я вам ее отдаю, я отдаю вам и свою долю, но не для того, чтобы мои солдаты, над которыми я генерал, мои дети, которым я отец, получили двадцать тысяч франков вместо десяти или тридцати тысяч, или даже вдвое против этого. Разве это богатство? Я хочу для вас другого богатства, неисчислимого, неисчерпаемого! Хочу, чтобы все блага жизни принадлежали вам полностью и навсегда! Вы меня слышите? Мы говорим тут искренне и откровенно! Я хочу, чтобы ваше богатство давало вам возможность повелевать мужчинами и выбирать красивейших из женщин, сорить золотом, удовлетворяя любую страсть, и совершать любые безумства, не истощая бездонного кошелька!

Глаза присутствующих зажглись алчной верой в слова говорившего, но нашлись и трое несогласных, и они прокричали:

– Мы требуем наши десять тысяч франков и нашу свободу!

– Идите, – холодно ответил полковник. – Вы уже не с нами. Завтра вы получите и свободу, и деньги.

Он вышел из-за стола и сам открыл двери перед тремя членами совета, которые пожелали уйти. Прежде чем затворить за ними дверь, он сказал тому, кто охранял вход:

– Темно, дети мои, посветите!

Тяжелая створка сомкнулась, заглушив своим скрежетом три коротких стона, после которых вновь воцарилась глухая тишина.

На столе перед членами совета не стояло ни вин, ни ликеров.

Желая опьянить тех, кого он хотел видеть опьяненными, полковнику достаточно было красноречия: огненной лавой текло оно с его ледяных уст тогда, когда он соблазнял малых сих.

Он говорил им, возможно, то, что говорили Эрнан Кортес и Франсиско Писарро испанским искателям приключений, увлекая их к неведомому Эльдорадо, то, о чем много раньше пели северные барды светловолосым воинам, которые захватили половину Франции и всю Англию, то, что еще раньше вожди варваров кричали своим восточным ордам, торопя их на завоевания Старого Света. Все они пели, выкрикивали, страстно шептали одни и те же слова, перед которыми никто не мог устоять: это был хвалебный гимн золоту, вину и наслаждению.

Знал ли Париж этот дикарь-бандит из Апеннин?

А знал ли Аттила[16] Европу?

Нет, их войска двигались наугад, ища удачу и находя ее, они текли вперед, как вода с гор, что торопится к океану сперва по руслам рек, а если они ее не вмещают, то заливая людей и селения.

Коварство помогло дикарю разгадать тайны цивилизации и ее пороки; своим варварам, что слушали его с горящими глазами и распаленной алчностью душой, он читал бесовскую проповедь, рассказывая о самом богатом во вселенной золотоносном прииске, о феерических соблазнах роскоши, о разгуле и еженощных оргиях – словом, он рассказывал о Париже. О, Париж, Париж! Ты вершина славы и бездна позора!

Италия была отныне закрыта для них, и он показал им другую сторону Апеннин, где ночи темнее, а дни ярче, где не нужно неделями дожидаться в засаде тощего английского каравана, а можно, теряя голову от изобилия, смело пускаться в любую аферу.

Груды золота, удовольствия до пресыщения, достижение благ без усилий, отсутствие опасностей!

Битву он выиграл без оружия: хитроумие заменило ему силу, рука в перчатке небрежно играла тросточкой, обойдясь без тяжелого мушкетона бандитов былых времен.

В этот вечер и было основано новое братство Черных Мантий.

И когда полковник объявил заседание закрытым, три пустых места членов совета были уже заняты. Одно – доктором-парижанином, другое – доктором права и тоже парижанином, третье – прекрасной парижанкой.

Единственным, кто из них дожил до времен, о которых мы повествуем, был доктор Самюэль, и в этот самый момент он сидел в гостиной у Жафрэ и поджидал жениха мадемуазель Клотильды. Все остальные исчезли один за другим – и итальянцы, и французы, – причем большинство – весьма скоропалительно. Полковник Боццо не скупясь расходовал своих подчиненных.

Он умело справлялся с опасностями, что приходили извне, а внутри братства следовал старой доброй привычке почаще вычищать ряды приближенных – члены его совета редко когда доживали до старости.

Но по крайней мере перед смертью становились ли они богатыми, эти ратники Зла? Сбывались ли сказочные обетования той давней ночи?

И да, и нет.

Многие из них жили на широкую ногу, но сокровища так и остались неподеленными.

Древнее братство преступников, покинув глушь Великой Греции и наводнив узкие тропы нашей цивилизации, совершенно преобразилось, ряды его расширились, и оно превратилось в армию, возможно, самую могущественную армию злодеев, которая стала держать в страхе всю современную Европу.

Армия эта, кроме бандитов, находящихся вне Закона, заставила служить себе и многих других – как самых могущественных, так и самых слабых: генералы и солдаты были у нее всегда в изобилии. Тайное правительство, главой которого по-прежнему оставался полковник, имело и своих дипломатов, и своих законников, и своих полководцев.

И случалось так, что одни из этих людей, в качестве, например, министра финансов, ссужали миллиардами короля.

Существует ли в любом государстве должность, которая была бы выше той, что служит желанной целью любого честолюбца и символом которой является министерский портфель?

Да, существует, и ее символ – это топор.

Во всяком случае, в старину главным атрибутом высшей власти было право иметь палача.

Вот и у короля Черных Мантий был свой палач.

По окончании мрачных сборищ определялись сроки «наступления дня», пусть даже в середине ночи, если воспользоваться зловещим языком Черных Мантий, что и являлось ответом на странный для непосвященных вопрос: «Будет ли завтра день?». «Наступление дня» возвещал голос, от которого кровь стыла в жилах.

И тогда среди членов совета, двенадцати человек в черных масках, появлялся великан с сумрачным лицом – Куатье по прозвищу Лейтенант; ему не подавали руки ни грабители, ни убийцы.

И раздавался другой голос, и произносил он следующие слова:

– Дерево здорово, но на нем сухая ветка.

– Отрубите сухую ветку! — приказывал первый голос.

Лейтенант редко когда не обходился одним-единственным ударом.

Возле Агамемнона, царя Аргоса и Микен, Гомер поставил целую когорту бессмертных героев; возле Отца-Благодетеля тоже были и свой Ахилл, и целых три Аякса, были там и Диомед, и хитроумный Одиссей. Одиссеем мог бы называться знаменитый доктор права, который установил основной закон братства: «Всегда платить закону».

Иными словами: отдавать в руки закона одного виновного за каждое совершенное преступление.

Благодаря этой сатанинской выдумке братство не только избегало общественного наказания, но и избавлялось от врагов. Одним выстрелом поражались сразу две жертвы: первую убивали, вторую предавали властям, связанную по рукам и ногам цепочкой хитроумно подготовленных неопровержимых улик.

Я вспоминаю свою недоверчивую улыбку, когда мне впервые объяснили работу этого простого и действенного механизма.

Объяснил мне его, однако, знаменитый юрист, который оставил по себе во Дворце Правосудия долгую и добрую память.

Мы говорили с ним в те уже далекие времена, когда дело пресловутых Черных Мантий вызывало столько волнений и напряженного интереса в обществе. Так вот этот юрист сказал мне:

– Мы ничего не узнаем, потому что люди, которые сейчас находятся под следствием, тоже ничего не знают. Они – последние пешки в этом воинстве, и, честно говоря, у меня нет твердой уверенности, что они вообще к нему принадлежат. Ведь главари этой банды при всяком удобном случае подсовывают нам подставных лиц.

Следствие и в самом деле так ничего и не выяснило, за исключением одного обстоятельства: главарь пойманной шайки – грабитель из самых заурядных. И его сообщники, и он сам имели мало общего с теми, кто под защитой хитроумно выработанной системы занимался преступной деятельностью, именуя себя во Франции и Англии Черными Мантиями, в Италии – Помощниками Тишины, а в Германии – Розенкрейцерами. Причем «работали» они в этих странах на протяжении полувека, и никого из них всерьез не потревожили представители закона.

С тех пор я положил немало времени и усилий на изучение разнообразных фактов, и мною овладело лихорадочное желание разгадать эту необыкновенную тайну. В моем распоряжении для общения с публикой есть только листы бумаги с этим вот романом, а роман очень часто вызывает недоверие. Разумеется, у серьезных людей никакого почтения к этому жанру не существует, но есть, к счастью, люди не столько серьезные, сколько умные, и от них я получил нежданное поощрение.

Первое, что я утверждаю (и мнение это возникло уже давно): в наших органах правосудия есть «преступные беззаконные юристы», и цель их деятельности – извращать распоряжения и плодить юридические ошибки. Это мнение возникло на основании сведений, полученных из министерства юстиции и префектуры полиции. Многие пренебрегали фактами или посмеивались над ними, но разразившийся вскоре процесс убедил маловеров, что им не стоило пренебрежительно пожимать плечами, поскольку оказалось, что возможно сфабриковать целую систему презумпций[17] – точно так же, как подделывают подпись или вексель.

До сих пор все сваливали на случайность, и я не отрицаю, что игры случая иногда вполне достаточно, чтобы ввести в заблуждение нашу жалкую человеческую справедливость. Но желательно отдать также должное и преступным талантам – их дьявольским козням и умению творить злодеяния: борясь и состязаясь с другими умениями, оно достигло к нашему времени необыкновенных результатов.

Эту область я изучал долго, но всего еще не узнал и готов продолжить свои изыскания.

Во времена Реставрации и царствования Луи-Филиппа в обществе чувствовались некоторое беспокойство и даже страх (полиция, надо сказать, относилась к этим опасениям на удивление скептически). В 1843 году состоялся процесс банкира Ж.-Б. Шварца, после чего было публично сказано, что правая рука главаря Черных Мантий господин Лекок де ля Перьер – Приятель-Тулонец – являлся не кем иным, как тем самым знаменитым Видоком, что служил в полиции.

Несомненно было и то, что на протяжении этого довольно долгого периода число преступлений, о которых говорилось шепотом и которые никак не касались судебных органов, стало поистине фантастическим. Никогда не было столько недоумений по поводу вынесенных приговоров, а феноменальный успех драмы, что вывела на сцену мученика Лесюрка («Курьерский поезд из Лиона») свидетельствовал о сформировавшемся в обществе мнении.

Однако ни одно подозрение не коснулось славного благодетеля человечества, апостола с улицы Терезы, полковника Боццо-Корона, который тратил миллионы на увеличение своей армии и одновременно взращивал свою славу филантропа. Лекок жил по-королевски, мнимый принц Бурбонский – сын несчастного короля Людовика XVI и, разумеется, «законный» наследник французского престола, – граф Корона и графиня Маргарита блистали в высшем свете, и в конце каждого года Отец-Благодетель, степенный, добропорядочный и точный, будто главный бухгалтер Французского банка, представлял отчет, зажигая глаза компаньонов алчным блеском: их общие сокровища все росли и росли.

XVI

АДЕЛЬ ЖАФРЭ

Сокровища с годами достигли и впрямь невообразимых размеров, и по мере того, как росла гора золота, росло и стремление собратьев к его разделу. Многих оно погубило, так как полковник не оставил своей доброй привычки отправлять на тот свет несогласных. Впрочем, власть его всегда была сугубо отеческой, и говорил он всегда со своими «милыми чадами» тепло и задушевно – вот только страшному Лейтенанту прибывало и прибывало работы. Случались и бунты, и тогда сильные, умные и свирепые мужчины, чьи сердца не ведали жалости, бывали побеждены почти прозрачным из-за худобы древним старичком-призраком, которого слабейшая из женщин могла бы опрокинуть прикосновением мизинца.

На протяжении многих лет жизнь в полковнике едва теплилась, напоминая нескончаемую агонию, но за слабостью он до последней своей минуты таил в себе такое могущество, что никакая человеческая сила не могла ему противостоять.

Наконец он умер, но его упорная воля осталась жить. Те, кого он подавил и подчинил своему закону надеждой на раздел баснословной добычи, не стали его наследниками, но во мраке могильной ямы он издевался над ними точно так же, как издевался при свете дня.

Сокровища он унес с собой на тот свет!

После его смерти братство на какое-то время оцепенело: таинственная нить оборвалась, чудовище лишилось головы. На протяжении многих лет члены совета сообщества, которые сумели выжить, стремились, хотя и каждый на свой лад, к одной цели: обрести сокровища. Генерал погиб, и его армия рассеялась.

Но голод выгнал волка из лесу, жалкие обломки бывшего великого воинства объединились. Система как таковая уже существовала, и любой мог завладеть ею, заняв в ней главенствующее положение. В один прекрасный день все глухие углы парижских дебрей ожили, со всех сторон слышался вопрос: «Будет ли завтра день?». Страшное братство воспряло от смертельного сна.

Но воскресли вовсе не Черные Мантии. Чтобы омолодить одряхлевшую гидру, понадобилась свежая кровь – и родилась банда Кадэ.

Родилась она в сумрачных потемках наших нарядных Бульваров, среди варварства, что служит оборотной стороной нашей цивилизации, и породили ее властители, которых мы не признаем, или о чьей странной власти даже не подозреваем.

Негодяи, которые приобретают известность после громкого судебного процесса и газетной шумихи, зачастую лишь статисты великого театра преступлений.

Во-первых, они попались, а это уже дурной признак. Те, кто не дался в руки закона, стоят безусловно больше.

Попадаются чаще всего одиночки, вроде Тропмана или Ласенера, которые действуют на свой страх и риск с малым числом сообщников. Они обожают шумиху, она придает им значимости, и они ищут ее. Не принимайте их за героев подземного царства. Или же относитесь к ним так, как вы относитесь к мелким полуголодным торговцам новинками, что суетятся возле огромных торговых предприятий вроде магазинов «Дешевая распродажа» или «Галерея Лувр».

Где-то в Париже (где именно – не знает никто, и меньше других – полиция) скрывается, подобно огромному пауку, опаснейший бандит, заочно осужденный на смерть пять или шесть раз, и прекрасно, судя по всему, себя чувствует.

Вот это и есть истинный герой преступного мира!

Он никогда не делился клочками своей биографии с репортерами. Он прятался с ловкостью, что сродни колдовству, и жил себе, как мирный обыватель, с пятью своими смертными приговорами в кармане. Вот он-то и служил в армии полковника.

Он был по-настоящему знаменит в Варварии, таинственной стране, что прячется на дне подземелий и где обитает особенный народ, знающий толк и в убийствах, и в убийцах.

Шутки, которые они проделывают с полицией, дают им право весело посмеиваться, слыша разговоры о дутых героях, обязанных своей славой «Судебному вестнику».

– О нас никогда ничего не пишут, – бормочут v они, – не на таковских напали!

…Никто не знает в точности, сколько лет этому таинственному преступнику, потому что долгие годы живет он в удивительной незаметности и обнаруживает свое существование только столь же удивительными преступлениями.

О северных морях рассказывают, что живущие в них киты могут очень долго жить под водой, но наступает день, когда они поднимаются подышать на поверхность. И вот на неоглядной глади океана возникает пенное пятно, и китобои торопятся к нему. Когда в волнующемся парижском море расплывается алое пятно, полиция налегает на весла.

Но кит зачастую уже уплыл, а гарпунщики только-только подоспели. Когда полиция и судебные следователи наперегонки прибегают на место преступления, Кадэ-Любимчик уже давно под водой.

Кадэ-Любимчик было только прозвищем, данным за многочисленные любовные победы, а вообще-то звали его Тюпинье. Он был уродлив, злобен и фальшив в дружбе, но отличался фантастической дерзостью по части преступлений. Несмотря на преклонный возраст, ловкостью он мог сравняться с лучшими из гимнастов.

А изворотливостью – с покойным Талейраном[18].

Таков был человек, который решил напомнить Парижу вопрос: «Будет ли завтра день?». Преступник низкого разбора, бандит, который сам всегда прикладывал руку к кровавому преступлению, теперь командовал бывшими членами совета Черных Мантий, обретавшимися когда-то на высшей ступени иерархии.

Он стал ими верховодить, пообещав следующее: отыскать сокровища Обители Спасения, завершить дела, начатые при жизни полковника Боццо-Корона, и изо дня в день трудиться на благо жизни братства.

Братство ожило.

Таинственность, что окружала Отца-Благодетеля, не шла ни в какое сравнение с теми предосторожностями, какие принимал Тюпинье по прозвищу Кадэ-Любимчик. Приказы его приходили из ниоткуда. Его никогда не видели въяве. Кто-то говорил, что он передает свои приказы Адель Жафрэ, но каким образом?

Другие шли еще дальше, утверждая, что братство лишь прикрывается именем знаменитого Кадэ, – так банды, действующие в области индустрии, покупают титул герцога или имя боевого генерала, бывшего министра или сенатора, чтобы придать себе весу.

По словам этих последних, Кадэ был слишком болен, чтобы взвалить себе на плечи такую ношу.

Но как бы там ни было, передавая приказы Кадэ или нет, но Адель Жафрэ, эта странная старуха, обладала всей полнотой власти не только у себя в доме, но и в совете сообщества, и члены восстановленного братства не знали другого командира, кроме нее.

Впрочем, глядя на теперешнее величие этой дамы, простой статистки в мрачной комедии прошлого, невольно думалось, что ей, должно быть, не по себе на троне полковника Боццо.

Однако она удерживалась на нем, правда, не без труда, хотя авторитет ее не имел, конечно, ничего общего с авторитетом полковника.

Но она не была и случайным человеком в этой игре. Любая женщина средних способностей (да и мужчина тоже, прибавлю я) сто раз потеряла бы голову среди тех сложностей, с которыми ей приходилось сталкиваться изо дня в день. И жизнь, и дела она знала куда лучше, чем можно было бы ждать от жены добряка Жафрэ. По временам в ней даже появлялось что-то от прирожденной аристократки, она вдруг вспоминала позабытые утонченные манеры, которые, разумеется, весьма противоречили ее обычным манерам и привычкам.

В общем – по крайней мере на первый взгляд, – царила она скорее благодаря изворотливости, чем силе, и жизнь ее представляла собой каждодневную борьбу со всеми, включая своих подчиненных. Так, например, от господина Ноэля она требовала сведений лишь тогда, когда знала: у нее этих сведений куда больше, чем у него. А что это, если не признак слабости?

Мы оставили их сидящими вместе в кабинете господина Жафрэ. Господин Ноэль курил трубку, а Адель, приоткрыв дверь в гостиную, спросила:

– И где же наш очаровательный принц?

И получила ответ от мэтра Изидора Суэфа, который сказал подчеркнуто недовольным тоном:

– Осмелюсь заметить, что с точки зрения приличий поведение будущего супруга оставляет желать лучшего. Он опаздывает уже на тридцать пять минут.

– Тогда, – добродушно сказала Адель, – я смогу закончить свои дела. Вы предупредите меня, когда я понадоблюсь.

И она снова закрыла дверь. Усевшись опять в кресло, она спокойно и миролюбиво проговорила:

– Мэтр Суэф ведет себя так, будто он директор тюрьмы. Он весь пропитан мещанскими добродетелями. Однако мы умеем ценить и иные.

Никто, разумеется, не догадывался, как взволновали ее последние слова господина Ноэля о какой-то соперничающей организации, которая вознамерилась победить Адель ее же собственным оружием. Она вновь со смехом попросила покурить и, разок затянувшись, тут же вернула трубку.

– Похоже, вас не волнует опоздание принца? – медленно произнес господин Ноэль.

– Детка, – ответила она, – все отлажено, как машина для вязки чулок. Если представится тебе такая возможность, погляди вблизи, как работают ее крючочки. Придумали ее мудрецы, а нам, простым смертным, осталось только двигать рукоятками и следить, как она трудится. Я знала, что принц опоздает, и даже знаю, почему. Провернуто славное дельце, и провернуто на отлично… Скажи, дружок, а ты не хочешь сдать мне экзамен? А то есть одно вакантное местечко… Мы с тобой старые друзья, ты мне симпатичен, старина Пиклюс, и мне кажется, ты достоин лучшей участи, чем быть рядовым в отряде кротов-копальщиков!

– Что за место и что за экзамен? – поинтересовался господин Ноэль. – Мне придется оставить тюрьму?

– Вовсе нет, но ты сможешь занять место того самого господина Ларсоннера, который увел у тебя Клемана Ле-Маншо. Знаешь, не огорчайся, но были люди, которые очень не хотели, чтобы ты выиграл эту игру.

– Вы? – равнодушным тоном осведомился господин Ноэль.

– Нет, – ответила Адель.

– Разве есть кто-то над вами? – удивился господин Ноэль.

– Послушай, никогда не проявляй излишнего любопытства, – резким тоном предупредила госпожа Адель. – Ни к чему хорошему это не ведет, – величественно пояснила старая дама.

– И все же… Ну что ж, экзаменуйте! – решился господин Ноэль.

– Тогда давай выкладывай все о тех, кто украл у тебя два года беззаботной праздничной жизни, которую ты собирался оплатить двадцатью тысячами бедняги узника. Не позабудь ничего. Я хочу посмотреть, знаешь ли ты о них больше нашего?

– Попробую. На тюремном дворе царила суматоха, начальник рвал на себе волосы, рыдая о своей погубленной репутации… – принялся рассказывать господин Ноэль.

– Дальше… – поторопила его Адель.

– Поначалу мне показалось, что к этому делу причастны все, кто приехал в карете, в том числе и жандармы, – до того это было странно, что Ле-Маншо вдруг так вот взял и исчез. Такое иногда случается, но, впрочем, тут это маловероятно, уж больно много было полицейских – по одному через каждые десять шагов. С другой стороны, я уверен, что между улицей Паве и Королевской площадью работало больше пятидесяти статистов, и работали они на новое братство, которое станет опять задавать старый вопрос: «Будет ли завтра день?»; то есть, может, и оно старое, раз вы утверждаете, что это одно и то же. Женщина под вуалью была сбежавшим узником, это точно, а высокий господин – Ларсоннером или… вот это мысль! Она только что пришла мне в голову! А может, этим господином были вы?!

Госпожу Жафрэ при этих словах так передернуло, что Ноэль недоуменно уставился на нее.

– Неужто в точку попал? – спросил он одновременно и боязливо, и радостно, искоса поглядывая на Адель Жафрэ.

– Балда! – Старуха уже оправилась от шока и принужденно рассмеялась. – Мне просто смешно слушать твои глупости! Как это можно принять меня за мужчину?

– Но… – начал было Ноэль, однако же осекся и пошел на попятную. – Конечно, такого не может быть, особливо если учесть ваши венерины округлости, у вас они будь здоров!

И впрямь: несмотря на худую, но весьма морщинистую шею, шелк корсажа старой дамы распирали груди весьма внушительных размеров.

– Что за неприличие! Что ты себе позволяешь? – возмутилась она, но не слишком всерьез. – Напрасно я с тобой обращалась по-дружески! Похоже, ты знать не знаешь, что такое хорошие манеры.

Руки ее еще едва заметно дрожали, но лицо было совершенно спокойно.

Ноэль, продолжая искоса поглядывать на нее, сказал:

– Надо думать, что это все-таки был господин Ларсоннер. Вы сейчас убедитесь, до чего он талантлив, бестия. Вот послушайте-ка, какая вышла история…

XVII

УЛИЦА БОНДИ

Уж кто-кто, а Ноэль не был новичком в своем деле, и имя Пиклюс, которым называла его по временам Адель, было по-своему знаменитым и известным завсегдатаям кабачка «Срезанный колос». Он тут же отметил волнение хозяйки, когда наудачу рискнул предположить, что немолодой высокий господин, главный виновник бегства, и престарелая Адель – это одно и то же лицо.

Но, следуя логике своего сыщицкого ремесла, рассудил: «Она так обиделась из-за старого господина, потому что ей не по вкусу мужская роль».

Но он очень долго прослужил под началом Приятеля-Тулонца (который как раз и был Видоком) и отлично знал, как опасно знать слишком много; к тому же и «экзамен» он принимал близко к сердцу.

Так что тут, по крайней мере, Адели Жафрэ удалось его ввести в заблуждение.

Он рассказал – и весьма живо, – как преследовал фиакр вдоль Бульваров, и при этом чувствовалось, что он остался доволен собой. Свой рассказ он украшал подробностями, желая привлечь к нему интерес.

– Утверждать, что я не «сел на хвост» злокозненному Ларсоннеру, было бы несправедливо, – разливался он, – однако я хотел сделать приятное и вам, слово чести! От «Ослиного копыта» до «Галиота» путь немаленький, но, пробегая мимо «Срезанного колоса», я был свеж как огурчик.

И вот у лавочки Лазари мне на глаза попался молодчик, который мчался, как олень, и скорость у него была не меньше моей. Меня не нужно было толкать в бок, чтобы я сообразил, в чем тут дело. Я навострил уши и услышал, что топочут и позади меня, причем топочет вовсе не лошадь и не собака. Я припустил сильнее, но возле театра Гете, где дают сегодня «Эстрападскую пещеру», меня тесным кольцом окружили продавцы билетов, предлагая поплакать за пять су. Трюк бы поставлен мастерски, и если его автор – вы, то примите мои поздравления!

Фиакр был уже так близко, что я мог уцепиться за задние рессоры. Я послал к черту мошенников-билетчиков, но они, вместо того чтобы отстать, сгрудились еще теснее. Но я-то быстро понял, в чем дело, и опрокинул сначала одного, а потом второго и третьего. Проход наконец свободен, и я уже мчусь со всех ног… Но говорю же вам, что они продумали все до последней мелочи! Вдруг слышу – мне кричат в самое ухо: «Ты что, не видишь, что настал день?»

Откуда ни возьмись, передо мной вырастают три, а может, даже четыре здоровенных парня – и вот я уже валяюсь на земле от классического «удара молотом», держа в зубах собственную шляпу. Ничего не скажешь – врезали мне славно, уж поверьте!

Господин Ноэль приврал совсем немного – разве что вывел на сцену слишком уж большое число своих противников, так что мы имеем полное право поблагодарить его за точность. Госпожа Жафрэ слушала с насмешливым благодушием, но безразличие ее было наигранным, она не пропускала ни единого словечка.

– Вам, конечно, на это наплевать, – продолжал господин Ноэль, – но мне – нет, ибо у меня теперь одной шляпой меньше. И все-таки, полежав, я постарался встать на ноги. Признайте: дураком меня никак не назовешь, шарики-то у меня всегда крутились. Я взъерошил волосы, снял пальто и повесил его на руку. Пустяки? Но я будто турком нарядился. Все ведь привыкли, что я одет с иголочки. Про себя я подумал: к черту фиакр, но возле театра я еще могу зацепить тех, кто торговал билетами.

– Ну и?.. – спросила мадам Жафрэ, зевнув во весь рот. – Рассказывай покороче, а то видишь, меня уже в сон клонит.

– Разбудить вас дело одной минуты, – отозвался Ноэль. – Как раз возле театра я приметил парнишку, которому его рабочая блуза была явно не по плечам, он о чем-то толковал с одним постреленком, хорошим моим знакомцем. И оба они хохотали в голос, негодяи! Так вот, этот парнишка и был господином Ларсоннером собственной персоной, а второй – Клампеном по прозвищу Пистолет.

– Помощник инспектора Бадуа? – прервала Адель.

– Именно! Вы ведь его помните, хозяйка? Одно время он повадился в «Срезанный колос», но там его быстренько раскусили, – вспоминал Пиклюс.

– А ты слышал, о чем они говорили? – осведомилась госпожа Жафрэ.

– Ни единого слова. Когда эти субчики толкуют на свежем воздухе, ушки у них на макушке, к ним не подобраться, – заявил тюремный надзиратель.

– Неужели же?.. – начала Адель.

– Минутку терпения. Я повернул и зашел к ним с тыла, и мне тут же показалось, что я услышал ваше имя… – сообщил господин Ноэль.

– Мое? Госпожа Жафрэ? – недоумевала старуха.

– Нет, другое – Майотт. Но может, я и ошибся, – проговорил Пиклюс.

– А может, и нет, Пиклюс, – сказала старуха, сверля его пристальным взглядом.

Но пронзительный взор круглых совиных глаз хозяйки ничуть не смутил Пиклюса.

– Вы же сами понимаете, с вами я играю честно. А захоти я наплести вам с три короба, то коробов у меня оказалось бы вдосталь. Не пойдете же вы к Ларсоннеру или Пистолету перепроверять меня!

– Вот как? – холодно спросила Адель.

– Ну сходите, мне-то что! В общем, потом они двинулись в путь, и я следом за ними; они завернули за Шато д'О и оказались на улице Бонди, а там зашли в большой особняк, что напротив Амбигю. Я подбежал к воротам и уловил только одну фразу: «Он платит».

– Кто – «он»?

– И кому? Тоже ведь вопрос, не так ли? Ничего этого я не знаю. Но я еще своего рассказа не кончил, как вы сами догадываетесь. Они исчезли за дверью справа, которая, как мне показалось, вела на первый этаж, и я тут же подбежал к окнам, что глядят на улицу. Они слабо светились за закрытыми ставнями, но рамы, видимо, были подняты, потому что я совершенно отчетливо услышал голос, который сказал: «Отворите…»

Напрасно Адель напускала на себя равнодушие: нечто большее, чем простое любопытство, светилось в ее внезапно вспыхнувших глазах.

– Интереснее стало? – осведомился Ноэль. – Жаль только, что история моя близится к концу. Короче говоря, они вошли. Я узнал их голоса, когда они спросили: «Как дела, господин Мора?»

– Господин Мора, – повторила Адель. – Так это он живет на первом этаже?

– Не знаю. Хозяин первого этажа ничего не говорил или же говорил шепотом, потому что я не услышал ни одного его слова. Господин Ларсоннер сказал: «Дело сделано!». И они стали считать деньги. Потом снова раздался голос Ларсоннера: «Похоже, что малыш напал на след камнереза».

Адель заерзала в кресле. Она была очень бледна, однако проворчала изменившимся голосом:

– И что прикажешь делать со всей этой ерундой, которую ты мне тут наболтал?

– А что хотите! – отвечал Ноэль. – Если не нравится, остальное я могу и не рассказывать. Впрочем, я и так собирался заканчивать. Тут я в первый и последний раз услышал самого хозяина. Надтреснутым, слабеньким голоском он прошептал: «Закройте окно, я боюсь сквозняков…»

– У доктора Абеля густой баритон, – ляпнула, не подумав, госпожа Жафрэ.

– Нет, – со смехом подтвердил Ноэль, – это был не доктор. Я знаю, что доктор тоже живет в этом доме, я сам вам об этом докладывал. Но живет он на втором этаже, и окна у него выходят в сад.

– Значит, надтреснутый голосок принадлежал господину Мора? – тихо проговорила госпожа Жафрэ.

– Погодите! Я позабыл одну подробность: в ту минуту, когда закрывали окно, я услышал – и в этом я твердо уверен – название вашей улицы и номер вашего дома.

– Кто их назвал? – теребя веер, спросила Адель.

– По-моему, бывший полицейский сыщик, тот самый, кого господин Ларсоннер назвал «малыш» и кто напал на след «камнереза». Я не могу сказать с точностью, потому что помешал стук опустившейся рамы, но мне показалось, что я услышал и еще одно имя… – докладывал Пиклюс.

– Какое же? – поинтересовалась госпожа Жафрэ.

– Кадэ-Любимчик, – сообщил господин Ноэль. На этот раз госпожа Жафрэ никак не проявила своих чувств, только пожала плечами.

– Кадэ-Любимчик далеко отсюда, если вообще жив, – заявила она.

Ноэль несколько растерялся, он рассчитывал совсем на другой эффект.

– Даже прекраснейшая девушка в мире может подарить не больше того, что у нее есть… – пробормотал он.

– А у тебя есть не так уж и много, господин Пиклюс, – сухо отрезала старуха. – Так кому же принадлежал надтреснутый голосок?

– Можно поделиться предположением? – спросил Пиклюс.

– Почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответила Адель.

– Ну так вот, прежде бывали времена, когда частенько звучал подобный же надтреснутый голосок, и я могу поклясться, что слушали его всегда с трепетом и дрожа от ужаса, – прошептал Ноэль. – И еще добавлю, что почти все знакомые с обладателем этого голоса уже давным-давно у черта в лапах…

– Ну будет, будет, – прервала его Адель, смеясь на этот раз вполне непринужденно. – Ты можешь провалить экзамен одним этим своим враньем. Мертвые не возвращаются, и это единственная неоспоримая истина в нашем мире. Я была на похоронах полковника и видела, как его зарыли в землю… Иди отдохни. Нельзя сказать, что я тобой недовольна. Держи десять луидоров за то, что бегство Ле-Маншо удалось. Спокойной ночи!

Господин Ноэль вышел, понуря голову. Спускаясь по лестнице, он размышлял: «И все-таки я не понял, вела ли эту игру сама старая чертовка? И какую вообще она ведет игру? Временами мне кажется, что полковника она держит у себя в шкафу, а полицию в кармане!

Отпустив Ноэля, госпожа Жафрэ принялась большими шагами мерить свой кабинет. На ее хищном ястребином лице застыла напряженная усмешка. Наконец она открыла стенной шкаф, что виднелся слева от камина, чуть позади письменного стола; оказалось, что весь он забит бумагами. Она, впрочем, ими не заинтересовалась, а извлекла из шкафа бутылку и внушительных размеров стакан. Стакан она аккуратнейшим образом наполнила до краев и одним махом опрокинула его содержимое в рот. Кажется, это называется «выпить залпом».

В бутылке была водка.

Конечно, любой человек может позволить себе стопочку, но вот целый стакан… Да для этого нужно быть просто выдающейся натурой!

– Все уладится! Уладится, – бормотала госпожа Жафрэ, закрывая шкаф. – Лишь бы они не догадались, что я и сама тут ни черта не понимаю. Хорошо, что у меня есть запасная норка: если все пойдет из рук вон плохо, я забьюсь в нее и пожелаю прочим доброй ночи! А теперь пойдем поглядим, как там обстоят дела со свадьбой.

Она взяла свой веер, расправила складки платья и вновь отворила дверь в гостиную, где расположилась «семья».

Но это была вовсе не та гостиная, которую мы навещали несколько часов назад и откуда виднелась тюрьма де ла Форс, возвышавшаяся позади развалин.

Гостиная, куда мы ступили сейчас, была куда просторнее, и обветшалая старинная мебель только добавляла ей величия.

В квартале Марэ, где дома, потеряв дворянские гордые гербы, перешли к мастеровым и ремесленникам, и сейчас можно найти настоящие жемчужины среди вещей, которые именовались когда-то «безделушками».

Меблировка гостиной в четыре окна, куда мы с вами вошли, отнюдь не отличалась кричащей роскошью, однако подобные жемчужины имелись и здесь. Впрочем, «безделушками» они могли бы называться лишь условно. Ведь главная особенность этого рода вещиц состоит в том, что они продаются и покупаются, частенько меняя хозяев. Тут же полноправными хозяевами были солидные кресла, обитые прекрасными, хоть и выцветшими гобеленами, а также картины и бронза. Они жили здесь и здесь же состарились.

Комната эта в доме Жафрэ напоминала домашнюю часовню, что хранит семейные реликвии.

Главной реликвией были стенные часы; наверху их красовался фамильный гербовый щит, поддерживаемый с двух сторон дикарями, вооруженными дубинками; циферблат был алой эмали с золотом – в общем, истинное сокровище немалого вкуса и большой цены. Щит делился на четыре части: первая и четвертая – цветов Англии, вторая – Шотландии, третья – Ирландии, и каждая перечеркнута полосой, что обозначало бастарда, ибо родоначальник Фиц-Роев был незаконнорожденным, а в центре щита, на лазури, сияло солнце, обозначая герцогов де Клар.

Два девиза английской короны один под другим венчали герб: «Бог и мое право» и «Стыд тому, кто дурно помыслит». Вокруг солнца вился девиз Фиц-Роев де Клар: «Свет прежде света».

Гербы эти повторялись повсюду, они были выложены над дверями и вышиты на креслах.

XVIII

ГОСТИНАЯ ЖАФРЭ

По правде сказать, почтенное общество, к которому присоединилась, помахивая огромным веером, госпожа Жафрэ в муаровом платье, не диссонировало с этой горделивой геральдикой. Гербу бастардов последнего католического короля Англии нечего было стыдиться собравшихся здесь аристократов и буржуа.

Чужаком казался лишь жалкий добряк Жафрэ, хозяин дома. Все остальные были будто у себя.

Всем известно, как украшает общество строгий сюртук нотариуса, облагораживая и лачугу, и дворец, даже если в его петлице не расцвела еще розетка Почетного Легиона – знак почтенного возраста или весомых заслуг.

Вот и у мэтра Изидора Суэфа благородства было хоть отбавляй. Узел его галстука соперничал в пышности с алым бантом ордена Почетного Легиона, а выражение лица сочетало невинность и доброту ребенка, поющего в церковном хоре, с таинственным величием жреца-друида. Белоснежные его волосы составили бы честь и самому Карлу Великому, что покоится в Экс-Шапель, но сорочка его была еще белее – словом, все в нем, включая даже вату в ушах, будило у окружающих любовь и почтительное любопытство.

Заметьте еще, что такие нотариусы у нас вовсе не редкость. Среди моих собратьев-романистов есть и любители оскорблять это почтенное сословие. Я выражаю им свое неодобрение, ибо питаю нежную любовь к талантам сих служителей закона и разделяю убежденность многих в том, что именно нотариус является символом благоприличия, чистоты и сдержанности; кстати, я вовсе не согласен с клеветниками, заявляющими, будто он (нотариус) как раз и отправляет людей на каторгу.

Впрочем, сейчас и каторги-то нет.

Я поместил мэтра Суэфа на первое место, потому что он был наиболее импозантен, но и остальные гости дома Жафрэ имели свои неоспоримые достоинства. Был здесь, например, доктор Самюэль: смесь строжайшей элегантности с изумительной уродливостью, которую, впрочем, тысячеустая молва приравняла к красоте. Сейчас он как раз достиг апогея своей славы, и к нему прямо-таки толпами ломились на прием богатые и знатные больные.

Никто не знал (да и вряд ли кто узнает), как именно распоряжался он своими колоссальными прибылями. Жил он аскетом, хотя гонорары его равнялись жалованью четырех министров и биржа не знала игрока счастливее, что, однако, не мешало этому игроку дорожить каждым су, словно мальчику на посылках при судебном исполнителе.

Рядом с ним сидела королева парижского высшего света, пациентка и давний друг доктора Самюэля, графиня Маргарита дю Бреу де Клар, чье имя мы не раз уже здесь упоминали.

Понадобился бы целый том, чтобы хотя бы вкратце поведать историю ее жизни, которая могла бы составить конкуренцию любому из интереснейших романов. Скажем только, что, пройдя через множество поразительных авантюр, где мужество и талант помогали ей больше, чем случайности, она, родившаяся где-то в низах и, похоже, в бедности, медленно и упорно поднималась вверх, торя себе дорогу сильной и безжалостной рукой и умело пользуясь как своим аналитическим умом, так и замечательной красотой. В королевский дом де Кларов она попала благодаря браку с Бретоном Кретьеном Жулу дю Бреу.

Но притязания ее опережали свершения.

Оказавшись на самом верху, она увидела куда больше, чем раньше, и пожелала всего, что увидела.

Она занимала почетное место в этой гостиной, где в изобилии теснились напоминания об аристократическом прошлом, но где и достопочтенной городской буржуазии был отведен свой уголок, как, это принято даже в самых высокомерных дворянских домах на улице Варенн. Маргарита была светской дамой Божьей милостью, как вопреки всему на свете Божьей милостью становятся поэтами: значит, так хочет Бог. Пути Господа неисповедимы, сказал еще Вергилий, правда, вовсе не имея в виду Сен-Жерменское предместье.

К чему отрицать могучие чары богинь? Все мы видели в величественных каретах с пританцовывающими по улице дю Бак лошадьми герцогинь, которые бы только выиграли, обменявшись местом со своими кухарками. Глядя на них, мы, покачивая головой, говорили: «Порода – пустое слово, вот оно как!»

Но это неправда. Просто слово это обозначает явление ослепительное и крайне редкое.

Конечно, и вы, и я частенько видали жен герцогов, которые были совершеннейшими уродинами – от своих косолапых ног до грубых жестких волос; они не умели ни ходить, ни говорить, ни улыбаться, обращение их обескураживало, а манера носить прелестные платья приводила на память лондонские фарсы, где грубый английский юмор разнаряжает в шелка и бархат обыкновенную хавронью.

Так что я все это отлично знаю, однако же, посмотрите: рядом с подобной дамой стоит другая – исполненная достоинства, с ясной улыбкой, настоящая французская аристократка, горделивая и веселая, и при одном только взгляде на нее расцветает душа. Я не знаю ее титула, но сразу назову королевой. Все ее обожают, сами не зная почему. Она властвует, чарует, привлекает. От нее веет всеми ароматами, какими и должны благоухать истинные женщины, да вдобавок еще одним, божественным – амброзией.

Вот что значит Порода.

Я не лучше вашего могу определить словами суть этого явления, но, немало поломав голову, я отыскал одну, как мне кажется, существенную особенность подобных обаятельных характеров: у них нет необходимости дерзать.

И хотя они тоже по временам дерзают, любое их безумство никого не шокирует.

У них словно бы есть божественный талисман. На что бы они ни посягнули, окружающие твердят: «Только-то? Да они достойны куда большего!»

Маргарита, герцогиня де Клар, была из этой когорты избранных, и дерзновения ее никогда не казались слишком дерзкими. Ее генеалогия? Я не слишком-то держусь за родословную, мы же не о лошадях толкуем, в конце концов. В Сен-Жерменском предместье в ее лице я встретил одно из лучших творений Природы – и на этом я настаивал и настаиваю. Впрочем, я полагаю, что обязан сообщить: ни в каком из крестовых походов предки Маргариты не участвовали.

Она обладала всем, что обычно лишь приписывается светским дамам: непринужденностью, не переходящей рамок приличия, естественностью, которую не заменит никакое искусство, простотой, матерью любой славы, красотой, которая была способна вдохновить любого поэта, и молодостью, которую ничуть не ущемляла цветущая юность мадемуазель Клотильды, коя сидела рядом с ней в парадном платье.

Клотильда тоже была хороша собой, но красота ее была иная: ослепительный наряд невесты лишь подчеркивал ее диковатую грацию. Под облаком золотисто-каштановых волос сиял белизной безупречный лоб, а глаза, затененные густыми ресницами, поражали прямотой взгляда. Сейчас, однако, глаза ее были опущены и позволяли любоваться шелком загибающихся ресниц. Губы свежее лепестков слегка улыбались, несколько удивляясь, возможно, тому, что улыбаются они только слегка.

Обеих красавиц Бог наделил притягательной силой обаяния. Маргарита свою уже доказала, а Клотильде скоро должна была представиться такая возможность.

Когда госпожа Жафрэ вернулась из кабинета мужа в гостиную, женщины сидели, занятые беседой. Вернее, очень живо и очень тихо что-то говорила графиня Маргарита, а Клотильда с глубочайшим внимание слушала ее.

Остальные достопочтенные гости, многие из которых имели в обществе весьма солидный вес, окружали графа Комейроля: он объяснял вынужденное отсутствие господина Бюэна и в подробностях рассказывал о дерзком побеге, имевшем место не далее как сегодня вечером.

Мэтр Суэф сидел в одиночестве у столика, на котором давно уже ждал своего часа брачный контракт, и каждые две минуты посматривал на великолепный хронометр – нотариус всегда брал его с собой в дни помолвок, поощряя клиентов на щедрые подарки; сидел, как воплощенные упрек и укоризна.

Адель подошла к нему и сухо сказала:

– Причины опоздания вам известны, милостивый государь, не будьте так нетерпеливы.

Господин Суэф покраснел, как благовоспитанный мальчик, которого вдруг застали за неприличным поступком.

– Дело не во мне, – забормотал он, – но я думал, что для благородного семейства…

Но Адель уже выпустила коготок, чтобы зацепить им группку, центром которой был господин Комейроль.

– Бедняга Бюэн, – сказала она, – такой славный человек. И всегда на своем посту. Представьте себе, он как раз сидел у нас перед всеми этими происшествиями и рассказывал, что заключенному кто-то оказывает неслыханное покровительство…

– Администрация? – предположил граф.

– А может, и кто повыше, – ответила Адель.

– Скорее всего, верно и то и другое, – решительно высказался господин Комейроль.

– Сейчас я как раз беседовала с одним из его служащих и надеюсь, это послужит достаточным извинением моему отсутствию. Как-никак Бюэн – наш близкий друг, и если бы не события, которые нас всех собрали, господин Жафрэ был бы сейчас у него – утешал и предлагал посильную помощь.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил добрейший Жафрэ с застенчивым видом, искательно глядя в глаза своей супруге и пытаясь в них прочитать, что именно ей угодно.

Адель продолжала:

– Тюремщик все мне рассказал… Трудно вообразить, до чего доходит дерзость людей подобного сорта! У ворот толпилось около сотни зевак, десять тюремщиков, жандармы и еще кто-то. И что же? Переодели голубчика посреди всей этой толпы – и он прошел, куда хотел, громко оповещая о своем собственном осуждении!

– Ловко! – одобрил Комейроль.

Господин Суэф, который любой ценой хотел обелить себя перед хозяйкой, подошел к беседующим и сказал:

– Узнаю французов! Убийца вырвался из рук закона, а мы любуемся его отвагой, говоря: «Ловко!»

Адель одобрительно закивала ему и направилась к графине Маргарите. Но по дороге ее остановил доктор Самюэль, который сидел в сторонке и листал альбом.

– Все идет прекрасно, – сказала ему Адель, – я очень довольна.

Доктор Самюэль вновь принялся за альбом, а Адель, подойдя к графине, шепнула и ей на ухо:

– Все идет прекрасно, моя красавица, я очень довольна.

Графиня де Клар ответила ей вопросительным пронизывающим взглядом, который Адель стоически выдержала, добавив:

– Нити от марионеток у меня в руках. Я сама за всем прослежу. Скоро убедитесь. – И, усевшись на краешек стула, спросила: – Вы уже поговорили с нашей милой девочкой?

– Конечно, – отвечала графиня Маргарита, привлекая к себе Клотильду и целуя ее в щеку, – мы ведь не с сегодняшнего дня любим друг друга, не так ли, милая моя красавица?

Клотильда нежно улыбнулась.

– Разве можно вас не любить? – прошептала она.

– Но всего я ей еще не сказала, – подхватила Маргарита. – Прежде чем произнести главное, я должна быть совершенно уверена.

– В чем? – спросила Клотильда, и самое искреннее любопытство засветилось у нее в глазах.

Маргарита улыбнулась и на вопрос ответила другим вопросом:

– А вы знаете, что по возрасту я гожусь вам в матери, дитя мое?

– Только вы, графиня, можете так кокетничать, – сказала Адель. – У вас возраст красавицы, моя милая!

– Самой красивой красавицы! – подхватила Клотильда с нескрываемым восхищением.

Адель потрепала ее по щечке с видом доброй бабушки и осведомилась:

– А разве мы не волнуемся хоть самую капельку, а?

– Нет, – отвечала Клотильда, играя необыкновенной красоты бриллиантовыми серьгами, оправленными под старину, футляр от которых лежал открытый у нее на коленях: свадебный подарок от графини.

– Однако такое опоздание, – продолжала госпожа Жафрэ. – Мне кажется, что можно и поволноваться. Вот только если вам точно известно…

– Да-да, – подхватила, смеясь, Клотильда, – мне известно, что он придет!

XIX

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ РОДА ФИЦ-РОЕВ

Хорошо еще, что госпожа Жафрэ сидела спиной к свету и лицо ее закрывала густая тень. Ответ Клотильды ей был странен, и она не могла удержаться от недоверчивой гримасы.

Что же до графини Маргариты, то ее чарующая спокойная улыбка была, казалось, высечена из мрамора. Быстрым, как молния, взглядом Маргарита остановила слова, что готовы были сорваться с уст Адели, и, поцеловав Клотильду в лоб, спросила:

– Эту весть подает нам наше милое сердечко?

Щеки девушки порозовели.

– Удивительно! – произнесла она с внезапным смехом, от которого стала еще красивее. – Я не раз читала в книгах, что сердце говорит, но не думала, что это правда.

– Или, может быть, у вас есть свои достоверные источники? – настаивала Адель.

Наверное, взгляд способен пронзать, как кинжал, потому что от взгляда графини госпожа Жафрэ как-то болезненно застонала и смолкла.

Тут дверь гостиной отворилась, и Лоран в новой ливрее объявил:

– Господин принц де Сузей.

Услышав это имя, все в гостиной умолкли и встрепенулись. Большинство из собравшихся еще не были знакомы с вновь прибывшим. Госпожа Жафрэ встретила входившего принца и первой приняла его извинения – с истинным достоинством, смягченным сердечным снисхождением.

Адель, я повторяю, несмотря на свою уродливость, обладала несомненным лоском. И, безусловно, знавала лучшие времена и привыкла к иному кругу, нежели бедняга Жафрэ.

– Опоздание, – важно произнес мэтр Изидор Суэф, очевидно, позабыв о своем недавнем недовольстве, – да всего только на сорок две минуты совершенно извинительно, тем более что вы вернулись из дальнего путешествия, а железные дороги хоть и дают большие преимущества в скорости…

Все давно привыкли, что речь нотариуса непременно должна кем-то прерываться. А что бы с ним, бедным, стало, если бы его заставили договаривать каждую мысль до конца?

Госпожа Жафрэ решительно отстранила мужа, который неуклюже встал у нее на пути, и, взяв принца за руку, подвела его к графине Маргарите. Та поднялась, держа за руку Клотильду.

Принц протянул левую руку. «Видно, так ему удобнее, – прокомментировал про себя его жест мэтр Суэф, – хотя это и не положено». В правой руке принц держал шляпу.

Впечатление, произведенное принцем на собравшихся, было самое что ни на есть благоприятное, и все, улыбнувшись, вернулись к прерванному разговору. Господин же Бюэн, который вошел в гостиную буквально следом за принцем, желая, несмотря на все свои неприятности, оказать дружеское внимание друзьям и соседям, услышал произнесенные шепотом в свой адрес слова участия и сочувствия.

– Пощадите! – пролепетал господин Бюэн, зажимая уши. – Ни слова об этом прискорбном событии! Все возможные меры приняты, и большего не мог бы сделать никто. Если кто-то еще раз упомянет о том, что произошло, я начну кусаться.

Мадемуазель Клотильда приветствовала жениха изысканным поклоном, хотя обычно ее никак нельзя было упрекнуть в излишней церемонности. Поздоровавшись с неизменной любезной и очаровательной графиней, принц обратился к своей невесте:

– Мадемуазель, соблаговолите принять мои извинения. Об этом же я прошу и графиню де Клар. Дело в том, что госпожа де Сузей, моя матушка, намеревалась приехать вместе со мной…

– Неужели?! – воскликнула Адель. Маргарита взяла Клотильду за руки, не скрывая своей радости.

– Вы слышали, доктор? – спросила она.

– Слышал, – отвечал доктор Самюэль, подходя к жениху и невесте.

Жорж продолжал:

– Я ждал ее до последней секунды, и матушка просила меня запомнить и точно передать вам ее слова. Она сказала, что чувствует себя нездоровой, и это мешает ей нынче нанести вам визит, который является для нее не столько долгом, сколько удовольствием.

Похоже, что одно только намерение госпожи де Сузей посетить вместе со своим сыном гостиную госпожи Жафрэ было немаловажным событием.

Адель приподняла очки и вытерла глаза.

– Жафрэ! – позвала она. – Мэтр Суэф! Граф Комейроль! Все наши дорогие гости! Поскольку вы любите и чтите благородную семью, которой на протяжении стольких лет я была предана всей душой, я прошу вас подойти поближе. Итак, я сообщаю радостную весть! Наконец-то свершилось примирение двух ветвей дома де Клар. Я счастлива, что дожила до этого дня!

Как же были растроганы все эти немолодые уже люди! Они искренне любили древний род де Клар и принимали близко к сердцу и его горести, и его радости; даже сами представители семейства де Клар переживали выпавшие на их долю напасти не столь глубоко. (Позже мы увидим, с каким интересом относились добрейший Жафрэ и его супруга ко всему, что касалось этого рода.)

Лица гостей, услышавших столь приятное известие, служили лишним подтверждением только что сказанному: менее всех волнение коснулось Жоржа и Клотильды. Растроганный щепот прокатился волной по гостиной, и мэтр Суэф провел рукавом по папке с брачным контрактом, словно стирая с нее слезинку.

– Добрая весть и добрые слова, принц, – произнес доктор Самюэль.

И пока милейший Жафрэ потирал руки с несколько озадаченным видом, который был так ему свойствен, графиня Маргарита прибавила:

– Принц, я рада была слышать, что моя дорогая кузина принцесса де Сузей собиралась почтить своим присутствием нынешнюю церемонию. Ведь здесь заключается не обычный брак. Звезды сулят нам множество надежд, и я счастлива принять в свершающемся посильное участие.

Она протянула руку Жоржу, и тот галантно поцеловал ее. Невеста глядела на них из-под полуопущенных ресниц, и взгляд ее был полон жгучего любопытства.

Куда был направлен этот взор, гораздо более внимательный, чем обычно? Не смейтесь, хотя ответ и может показаться вам несколько странным. Прекрасная мадемуазель Клотильда не отрывала глаз от рук Жоржа.

Итак, правая его рука по-прежнему держала шляпу. Левой же рукой он поднес к губам изящные пальчики Маргариты.

Клотильда, заметив это, потупилась. Маргарита и Адель быстро переглянулись.

Жорж двинулся дальше; рядом с ним теперь шли доктор Самюэль и граф Комейроль. Адель, стоя возле Маргариты, сказала ей шепотом:

– Они играют очень осторожно! Вы уже все выяснили с малышкой?

Должно быть, она наклонилась слишком близко, потому что графиня вдруг прикрыла нос платочком.

– Честное слово, – обиженно проворчала Адель, – можно подумать, будто вы всю жизнь провели в светских салонах. А ведь прежде, графиня, вы не чихали ни от табака, ни от водки. Да я же просто лечусь ингаляциями и капаю коньяк на ватку из-за моих проклятых больных зубов! Подумаешь, важность какая!

Она отошла разозленная и уселась в ожидании начала церемонии на почетное место возле мэтра Суэфа.

– Милочка, – заговорила Маргарита, обращаясь к Клотильде, как только Адель удалилась, – вы, конечно, догадываетесь, что не имеете ничего общего с этими славными людьми. Правда, в наше время непроходимые бездны, что когда-то отделяли одно сословие от другого, почти исчезли, и теперь, не нарушая приличий, мы с вами можем сидеть в этой гостиной и даже отмечать самый торжественный день вашей жизни в доме господина и госпожи Жафрэ – тем более что этот дом полон воспоминаний о ваших предках. Но никто не в силах переделать того, что сделал Бог: они – мелкие буржуа, вы – аристократка древнего рода. Вам нравится ощущать себя родовитой, Клотильда?

– Я рада, что по рождению не ниже того человека, за которого выхожу замуж, – ответила Клотильда.

– А скажите мне, дорогое дитя, вы любите его? – поинтересовалась графиня Маргарита.

– Он мне нравится… и я рада стать вашей родственницей, сударыня, – отвечала девушка.

Маргарита поцеловала ее. Ни одна женщина не умела глядеть так внимательно, как смотрела при желании красавица Маргарита. Неумолимо и тщательно прощупывала она собеседницу взглядом, который, казалось, был исполнен материнской доброты. Маргарита спрашивала себя: «Что таится за этим высоким белоснежным лбом? Какие замыслы она вынашивает?»

Возможно, Клотильда и впрямь так простодушна, как кажется, однако же Маргарита помнила себя в восемнадцать лет и не могла поверить в наивность девушки. «Да, – говорила она себе, – я в ее возрасте уже вполне могла сражаться на равных с любой умной женщиной. И не только сражаться, но и побеждать. Интересно, столь же она изворотлива, как я, или все-таки уступает мне в хитрости?..»

– Мне надо многое вам сказать, дорогая, – продолжала она, – но я обойдусь несколькими словами, чтобы все «выяснить с вами», если пользоваться выражением нашей милейшей Адели. Я сообщила вам достаточно, чтобы в дальнейшем вы понимали меня с полуслова. Все мы – и вы, и я, и госпожа герцогиня, и Жорж де Сузей – последние из древнего рода, и меня слегка удивляет то спокойствие, с каким вы вновь вступаете под сень имени де Клар, принадлежащего вам по праву рождения.

– Меня и саму это удивляет, – отвечала Клотильда. – Но, возможно, во мне пока еще чего-то недостает, чтобы по-настоящему оценить такие честь и счастье.

Маргарита слегка нахмурилась.

– Впрочем, что же здесь удивительного? – задумчиво проговорила она. – С детства вы живете совсем не так, как были бы должны. Причину этого я и хочу вам сейчас объяснить. Нашу семью на протяжении доброй четверти века словно бы преследует злой рок. Благоразумные люди не верят в подобные вещи, однако же… Видите ли, в живых остались лишь те из нас, кто был беден (исключение составляет судьба вашего отца), те же, кто обладал хоть каким-то состоянием, давно мертвы. Разве это не заставляет думать о том, что баснословное богатство дома де Клар было той добычей, которой добивались таинственные враги? Из-за розни, что развела нашу семью, враги почувствовали себя победителями, и последние представители рода жили хотя и обеспеченно, но в постоянной тревоге: их терзали многочисленные судебные процессы, которые необходимо было выиграть, чтобы вступить во владение наследством. Нам до сих пор не хватает весьма важных документов, а наши недоброжелатели по-прежнему стремятся если не уничтожить нас, то хотя бы разорить и унизить…

– Но кто же они? – спросила Клотильда.

– Если госпожа графиня соизволит дать свое разрешение, – заговорил в этот миг господин Суэф, – то мы приступим к чтению контракта. Граф де Комейроль имеет полномочия представлять ветвь де Сузей. И я прошу тишины.

XX

БРАЧНЫЙ КОНТРАКТ

Все смолкли, и каждый приготовился внимательно слушать.

– Милостивый государь, – обратилась тут графиня Маргарита к величественному нотариусу, – соизвольте простить меня, но мне хотелось бы закончить мой разговор с мадемуазель Клотильдой. Это займет всего одну-две минуты.

И, повернувшись к девушке, она шепотом продолжала:

– Ваш вопрос не должен остаться без ответа. Вы спрашиваете, кто наши враги, мое дорогое дитя? Естественный вопрос, жаль только, времени у нас мало, и я не смогу посвятить вас во все детали. Но я все-таки попытаюсь. В Париже одна тайная организация, куда входят многие знатные и богатые люди и которая совершает множество преступлений…

– Я знаю, – торопливо прервала ее Клотильда, – я знаю, о чем вы говорите. О Черных Мантиях, верно?

Графиня изобразила удивление:

– Вы что-то слышали о них?

– Слышала – и даже немало. Старый слуга моего дядюшки Жафрэ бедняга Эшалот много раз видел этих людей и называл их именами птиц в вольере, если те были злыми и слишком уж любили клеваться. Я помню Полковника, Приятеля-Тулонца, Трехлапого, Корону, Фаншетту, Маргариту Бургундскую… Эшалот говорил, эта Маргарита была удивительно хороша собой. В детстве я даже думала, что это вы… хотя всегда очень уважала вас.

Прелестная улыбка осветила лицо графини, и она сказала:

– Глупышка! Подумать только, для детей все игра. – И прибавила серьезно и печально: – Я вдова человека, убитого Черными Мантиями, на меня саму покушались дважды, и я осталась в живых только чудом. Можете спросить у нашего дорогого Самюэля.

– Нет, у него я спрашивать не буду, – живо отозвалась девушка.

– Почему?

– Потому что я его боюсь!

Мэтр Суэф сухо кашлянул.

– Нас торопят, дорогая, – сказала поспешно Маргарита. – Но я все же продолжу свой рассказ, потому что не успела еще многое открыть вам. Знайте же, что ваш отец звался Фиц-Рой де Клар. Он тоже был герцогом, но всю жизнь промаялся в бедности, ибо судьба отвернулась от него. Этьен Моран приходился двоюродным братом главе дома и дядей графу, моему мужу. Именно Этьен решил, что вы станете жить незаметно, едва ли не прозябая в нищете, и его можно понять, если принять во внимание все те трагические случаи, что столь часто омрачали трауром дом де Клар. Думаю, вы слышали о целой череде смертей, но я все же напомню вам, что герцог де Клар, пэр Франции, был убит, генерал убит, равно как и герцогиня, его жена; убиты были и госпожа Эпстейн, его дочь, и наша тетушка, что постриглась в монахини. Можно перечислять еще долго, но я назову только моего мужа, принца де Сузей, который успел побыть герцогом де Клар всего лишь месяц, несчастного Морана да двух безобидных старых дев, мадемуазель Фиц-Рой, к которым вы ходили играть в детстве и кого навещали, как мне говорили, даже в тот самый день, когда случилось несчастье…

Клотильда побледнела.

Футляр с сияющими бриллиантовыми серьгами едва не выскользнул из ее пальцев.

– Да, – прошептала она, – я была там и не забуду этого до конца моих дней.

– Так вот, учитывая весь этот кошмар, – продолжала Маргарита, понижая голос, – и понимая, что наша замечательная полиция не в силах ни остановить резню, ни даже отомстить за убитых, наказав преступников, мы изменили вам имя и спрятали вас. Вот, собственно, и все. Согласитесь, я сумела быть краткой. Ну, а если вы спросите, отчего мы теперь решились приподнять завесу над этой тайной и не держать ваш брак с милым Жоржем в секрете, то я вам отвечу: во-первых, вы приобретаете надежного защитника и покровителя, а во-вторых, недавно был пойман и приговорен к смертной казни убийца несчастных девиц Фиц-Рой…

– Который теперь сбежал, – прервала ее Клотильда.

– К великому несчастью! – подхватила графиня не без досады. – Но вчера мы не могли этого предвидеть. Сейчас вся полиция поднята на ноги, однако же дерзкий побег негодяя лишний раз доказывает, сколь могущественны враги, с коими мы давно и безуспешно сражаемся. Впрочем, вас будут тщательно оберегать, так что ничего не бойтесь, дорогое дитя.

Тут Маргарита улыбнулась и возвысила голос:

– Мэтр Суэф, мы в вашем распоряжении.

И, пока нотариус разворачивал свои бумаги, спросила:

– Вы все поняли, Клотильда?

– Да, кузина, – ответила девушка, – благодарю вас.

Мэтр Изидор Суэф прочистил горло звучным «гм! гм!» и начал чтение тем особенным голосом, который свойствен только нотариусам и который придает вес даже самому маленькому наследству; короче говоря, он читал так, будто он был Дюпре и пел «Юдифь»:

«Настоящий контракт удостоверили нотариусы города Парижа мэтр Изидор-Мадлен-Ксавье Суэф и его помощник.

Вступающие в брак:

Жорж-Вильям-Анри Фиц-Рой Стюарт де Клар, принц де Сузей, проживающий в собственном доме на улице Пигаль, номер…сын господина Вильяма-Анри Фиц-Роя Стюарта де Клара и де Сузея, герцога де Клара, пэра Франции, и госпожи Франсуазы-Жанны-Анжелы Тюпинье де Боже, проживающей в Париже, на улице Пигаль в доме под тем же номером. Герцог-отец скончался.

Вышеозначенный принц де Сузей свидетельствует от себя и своего имени с одной стороны.

Девица Клотильда-Мари-Элизабет-Моран Стюарт де Клар.

Младшая дочь, наделенная юридической дееспособностью по решению семейного совета и по достижении совершеннолетия, подтверждение чему дал мировой судья января 23-го дня года одна тысяча восемьсот пятьдесят третьего.

Дочь Этьена-Николя-Морана Стюарта де Клара и Марии-Клотильды-Жюли Гордон де Вангам; оба родителя скончались.

Проживающая на улице Культюр-Сен-Катрин, в доме под номером… у Жана-Батиста Жафрэ, рантье, ее бывшего опекуна, а нынче попечителя, и его супруги.

Вышеозначенная девица свидетельствует от себя и от своего имени с другой стороны.

В предвидении брака, который незамедлительно будет оформлен в Мэрии 9-го округа города Парижа, настоящий контракт оговаривает следующие условия и пункты их будущего союза…»

В этом месте мэтр Суэф всегда делал паузу, чтобы насладиться одобрительным шепотком, который неизменно сопутствовал чтению подобных документов, – в общем, пожать дань восхищения как совершенством своего голоса, так и безупречностью своей речи. Сколько оваций он слышал за годы долгой и успешной карьеры!

Еще два «гм-гм», и он продолжил чтение чуть громче, чем до паузы:

«Временные условия, как то: условия празднования свадьбы, оговорены и приняты обеими сторонами, известны семейному совету и приняты им, а также приняты попечителями, и в мои обязанности не входит фиксировать их как скоропреходящие, равно как и назначать срок свадьбы».

– Прекрасно! – одобрила Адель.

Остальные единодушно поддержали ее, и мэтр Суэф продолжил:

«Пункт первый: будущие супруги станут совместно владеть имуществом как движимым, так и недвижимым, согласно уложениям Кодекса Наполеона, оговорив следующие условия:

Пункт второй: долги, сделанные до брака, если таковые имеются, должны быть оплачены тем, кто их сделал, не нанося ущерба имуществу второго супруга…»

– Мне это не нравится, – перебила нотариуса графиня Маргарита, – мы восстанавливаем один из величайших домов Европы, стоит ли так мелочиться?!

– Не стоит мелочиться, – поддержала ее Адель.

– Доверие с обеих сторон, – прибавил Комейроль, известный своими рыцарственными манерами.

И все хором подхватили:

– Доверие! Доверие!

На лице мэтра Суэфа появилась высокомерная улыбка.

– Дело есть дело, – сказал он. – Впрочем, я умываю руки.

Мэтр Суэф лишь упомянул умывание рук, а граф Комейроль тут же изобразил, как их умывают, и величественный чтец продолжал:

«Пункт третий: имущество, которое будущий супруг вносит в совместное владение и о котором доводит до сведения своей будущей супруги, состоит в следующем…»

Здесь мэтр Суэф вновь умолк и принялся изящно поигрывать белоснежным платком, который держал в руках; наконец, он соизволил вновь открыть рот:

– Обе семьи пожелали, чтобы особые отношения, в которых находятся жених и невеста (а именно: наличие общих предков) не были отмечены в брачном контракте, однако моя профессиональная честь требует, чтобы это обстоятельство было обозначено хотя бы устно.

– Прекрасно, – одобрила госпожа Жафрэ, – но если возможно, обозначайте покороче.

– Само собой разумеется, что все присутствующие знают обстоятельства второго брака господина герцога де Клара, который женился на Анжеле Тюпинье де Боже в Шотландии в соответствии с местными законами и правилами.

– Разумеется, знают, – сказала Адель.

– А поскольку это так, то я не вижу необходимости… – начала было графиня Маргарита.

– Позвольте, – назидательно произнес мэтр Суэф, – моя профессия – это своего рода священнодействие. Я настаиваю на необходимости употребить именно это слово – «священнодействие», хотя оно и служит частенько поводом для плоских шуток. Видите ли, именно это слово замечательно характеризует как мои права, так и мои обязанности. Итак, шотландский брак господина герцога, отца нашего жениха, был впоследствии узаконен во Франции, и я бы вовсе мог не упоминать о нем, если бы не досадный факт то ли утери, то ли уничтожения свидетельства о рождении вышеозначенного уважаемого жениха, а также и его невесты, нашей дорогой мадемуазель Клотильды.

– Позвольте мне сказать! – воскликнул Комейроль. – Я не могу допустить, чтобы факты были освещены именно таким образом. Во время беспорядков тысяча восемьсот тридцать первого года все бумаги, касающиеся гражданского состояния принца Жоржа, были то ли утеряны, то ли уничтожены в архиепископстве, куда отнесла их госпожа герцогиня для утверждения законности брака, заключенного за границей. К счастью, уцелела опись документов, полученная матушкой нашего жениха от одного из секретарей его высокопреосвященства, так что мы собрались здесь сегодня для подписания брачного контракта между двумя законными наследниками рода де Клар. Никаких сомнений в этом быть не должно.

– Да-да, вы совершенно правы! – поддержала графа Комейроля госпожа Жафрэ с другого конца гостиной.

Принц и Клотильда молчали. Графиня Маргарита пояснила:

– Мы никогда не теряли надежды найти это свидетельство о рождении. Что же до Клотильды, то всем нам известно: она жила со своим отцом до самого дня его смерти.

Мэтр Суэф просиял.

– Такова моя профессия, – заявил он. – Теперь я тоже ни в чем не сомневаюсь. Я знаю, что перед нами – наследники самых богатых землевладельцев во всей Франции, и именно поэтому принимаю необходимые меры предосторожности. Ведь без этого не обходится даже самый обычный мещанский брак, где имущество оценивается в тысячу экю, а приданое – в полторы тысячи франков.

Он шумно вздохнул, как вздыхает во французском театре актер, повествующий о смерти Ипполита, и продолжал:

– Я благодарю вас, милостивый государь и милостивая государыня, за эти уточнения и констатирую: недоразумение улажено, все прояснилось, собравшиеся здесь полностью удовлетворены, в том числе и я – необходимый инструмент семейного благополучия и счастья. Теперь, достигнув в этом пункте полной ясности, я позволю себе продолжить чтение. Итак:

«Имущество будущего супруга следующее:

1. Личное состояние госпожи герцогини вдовы де Клар, принцессы де Сузей, матери будущего супруга, достигает 80 тысяч ливров ренты, к чему прибавляется еще и 25 тысяч франков, выплачиваемых ежегодно по акту, который был передан мне для изучения и который я утвердил.

2. Недвижимое ее имущество, унаследованное от покойного мужа, герцога де Клара, наличествующее и без долгов, оценено в четыре миллиона пятьсот тысяч франков.

3. Имущество, унаследованное ею от ее дяди генерала де Клара, наличествующее и без долгов, оценено в три миллиона восемьсот тысяч франков.

4. Имущество, унаследованное ею от принцессы Эпстейн, герцогини де Клар, сестры по отцу, наличествующее и без долгов, оценено в два миллиона двести тысяч франков.

Имущество, унаследованное…»

XXI

КАВАТИНА МИЛЛИОНОВ

Великими произведениями искусства – будь то возвышенные стихи Корнеля, произнесенные устами Рашели, или божественная мелодия Россини, которую выводит Альбони, все наслаждаются по-разному.

Одни погружаются в молчание, словно обратившись в мраморные статуи, другие (это относится чаще всего к женщинам) трепещут всеми фибрами своего существа, издавая помимо воли то вздох, то эфемерный стон, что служит доказательством нескрываемого восхищения.

Голос сопереживания – это приглушенный гул, царящий в зале, где каждый человек поддается все нарастающему волнению чувств.

Точно такая же атмосфера царила и в гостиной Жафрэ: здесь по напряженным струнам души водили золотым смычком, и грудь вздымал священный трепет. Я не знаю, что пел Орфей камням, говорят, он пел им о любви, но такая песня хороша лишь для камней, а мужчины и женщины – я знаю это точно! – предпочитают гимн миллионному состоянию, исполняемый мэтром Суэфом или каким-нибудь другим нотариусом.

Что же до всего остального, что тоже способно воздействовать на душу и увлечь ее – любовь, например, о которой уже упоминалось, или же религиозный экстаз, то для их выражения необходима достойная форма.

Высокой любви необходим голос Петрарки, высоким страстям – Шекспир и Корнель, а все величие Господа Бога мы познаем лишь благодаря пламенным речам Босюэ и потрясающему ораторскому искусству Лакордера.

Но золото – это другое дело! Оно не нуждается в возвеличивании, ибо замечательно уже самим фактом своего существования, оно божество тех, кто потерял Бога. Я говорю сейчас вовсе не о том золоте, что воспевают поэты. Вы, мои братья по перу, снисходительно улыбаетесь, когда упоминаете его, но это ваше золото не делает детей по-взрослому жестокими, не врывается в юношеские светлые сны и не толкает молодых людей на убийство, которое наконец-то дает им возможность заполучить сокровища зажившихся богатых стариков. Я веду речь как раз о нем – о тяжелом, блестящем металле, не нуждающемся в цветах красноречия и удовлетворяющемся плоской прозой нотариусов и агентов по недвижимости.

Если вы хотите, чтобы оно засияло и вспыхнуло, как пожар, завораживая и ослепляя, то не возводите ему храма, где ему будет неуютно, и не ссыпайте его в подвал, где когда-то ему нравилось переливаться под алчным взглядом скупца. Нет, четыре стены, проволочная сетка, за которой сгрудились люди в строгих рединготах, металлический несгораемый шкаф и бумаги, испещренные цифрами, – вот святилище теперешнего золота, вот его священная утварь и вот кумирня, где рождаются о нем все новые и новые мифы…

В контракте были еще четыре или пять пунктов, где тоже перечислялось имущество будущего супруга. Мэтр Суэф нараспев, точно молитву, читал их, а присутствующие слушали его в растроганном смятении. Адель то и дело протирала стекла очков: они запотевали от пыла ее восторженных чувств.

Она беспрестанно повторяла, сама не понимая, что говорит:

– Прекрасно! Восхитительно! Лучше я ничего в своей жизни не слышала!

А добряк Жафрэ в восторге потирал руки; душа его ликовала и пела.

Доктор Самюэль отошел в угол и о чем-то задумался. Графиня Маргарита побледнела; ее полуприкрытые веками глаза не могли утаить сладострастного блеска.

Мэтр Суэф, сделав паузу после последней цифры, чтобы с видом художника, положившего на холст удачный мазок, насладиться полученным эффектом, продолжил все с тем же величественным видом:

«Пункт 4: будущая супруга привносит в брак приданое, состоящее из:

1. Личных вещей, меблировки, белья, упряжи и драгоценностей.

2. По воле родственников и друзей, поименованных ниже, – ренту в 25 тысяч франков, которую будут совместно выплачивать нижеподписавшиеся: графиня Жулу дю Бреу де Клар, урожденная Маргарита Садула, господин Жафрэ, Жан Батист, рантье, граф Комейроль, Станислас Огюст и господин Самюэль Мейер, прусский подданный, врач, доктор медицинских наук Парижа и Иены.

3. Свои права на наследование после отца, господина Морана Фиц-Роя Стюарта Этьена Николя, и своей покойной матери Мари Гордон де Вангам, сводящееся к сумме, указанной ниже.

4. Свои права на наследование после мадемуазель Дезире Матильды Фиц-Рой Стюарт де Клар и мадемуазель Матильды Эмилии Фиц-Рой Стюарт де Клар, погибших в собственном особняке на улице Виктуар 5 января сего года, и наследство в виде движимости и недвижимости на сумму один миллион триста тысяч франков.

5. Свои права на наследование после дамы Луизы-Софи-Матильды Шварц, урожденной Фиц-Рой Стюарт де Ротсэ, в настоящее время вдовы Антуана-Жана Шварца, члена банковского дома «Ж.-Б. Шварц и КО», составляющее в движимости и недвижимости пять миллионов четыреста шестьдесят тысяч франков…»

Уф, с нас довольно.

В общем, все привнесенное обоими будущими супругами складывалось в сумму, превышающую двадцать миллионов.

Продолжение контракта было малоинтересным, дальше он походил на все остальные контракты, и, несмотря на искусство, с каким мэтр Суэф читал юридически выверенные формулировки, конец его чтения утонул в разговорах.

Документ подписали со всеми положенными церемониями, и беседа тут же сделалась общей.

В гостиной и в самом деле собрались добрые друзья дома де Клар, потому что со всех сторон слышались одни только радостные возгласы и поздравления. Мэтр Суэф переходил от группки к группке, принимая комплименты, которые ему охотно расточали.

– Я стремился, – отвечал он, – чтобы этот контракт стал моим шедевром. Стремился – да, но вот добился ли я желаемого? Пускай ответ на этот вопрос дают оба семейства. В моей долголетней и плодотворной практике это первый такой контракт – он изобилует миллионами франков и заключен при весьма странных обстоятельствах. Но полагаю, что он послужит к моей чести. Материальная сторона – не главная здесь. Я могу сказать, что стою выше всех этих частностей. Я стремлюсь лишь к одному: исполнить желание обеих семей.

Господин Бюэн уселся возле Жоржа.

Мы, разумеется, помним, что Бюэн энергично протестовал против того, чтобы присутствующие в гостиной обсуждали недавний побег заключенного, однако же эта тема всплывала поминутно, да и сам Бюэн не мог говорить ни о чем другом. Принц Жорж слушал его очень внимательно.

Вокруг них столпилась группка любопытствующих. Господин Бюэн, старый и опытный служака, собрав воедино все те версии, что выдвигались гостями, нарисовал такую картину бегства, на которой все до единой детали заняли свои места.

Разумеется, он поддался искушению и несколько преувеличил масштабы происшествия.

По его словам выходило, что в этот несчастливый вечер буквально весь квартал был оккупирован мощной армией таинственного противника.

– Я отнюдь не выдумщик, – говорил он, – и моя профессия не нуждается в играх фантазии, но что поделаешь против фактов? Этому Клеману оказывали протекцию весьма влиятельные люди. Я не обвиняю никого конкретно, но я удивлен, и удивление мое обоснованно. Кто же эти неизвестные заступники? Они так могущественны, что ради освобождения из тюрьмы чем-то им приглянувшегося убийцы собрали столько людей, что те могли бы взять приступом донжон Винсенского замка.

– Ясно одно, – заявил доктор Самюэль. – История эта загадочная и темная.

Адель подошла к ним и приняла живое участие в разговоре:

– Еще бы не загадочная! Сейчас я расскажу вам, что мне удалось узнать из разговоров обывателей. Есть кое-какие любопытные подробности. Наш мороженщик живет возле Жимназ. Так вот, он рассказал слуге, что вскоре подаст нам легкое угощение… извините, оно будет весьма скромным, ведь мы не миллионеры… что таинственная армия оккупировала едва ли не весь Париж и заняла все Бульвары вплоть до Шато д'О. И заметьте, один из ваших людей, господин Бюэн, решился покинуть тюрьму и пуститься в погоню. Какая преданность делу, господа! Но когда он уже совсем было настиг фиакр, тот самый фиакр, о котором вы говорили и который увозил преступника, его окружили и буквально вовлекли в драку. Мой мороженщик потом помогал ему подняться с земли: беднягу изрядно поколотили. Вы хотите знать его имя? Я охотно его назову – это господин Ноэль. Запишите себе для памяти.

– А где все это было?

– Неподалеку от «Галиота».

– То есть в добрых полутора километрах от нас! – вскричал несчастный начальник тюрьмы, всплеснув руками. – Ну и как после такого не поверить в дьявольские происки?!

– А вы обратили внимание на статью под номером семь? – спросил мэтр Суэф. – Там говорится о возврате имущества будущей супругой в случае смерти ее супруга…

Но господин Бюэн невежливо прервал его, решив именно сейчас заняться обличениями начальства:

– Они что же, думают, будто я держусь за свое место? Да я повешу извещение об уходе прямо на дверь своего кабинета, так что даже и входить в него не придется! Нет! Вы даже представить не можете, как безобразно устроена наша система правосудия, какие олухи отвечают у нас за поимку преступников! Несмотря на поздний час, я сразу же отправился сначала в прокуратуру, потом в префектуру. Но мне рассмеялись прямо в лицо, как только я заикнулся о мощной организации злодеев! «Ясное дело, Черные Мантии! – сказал мне заместитель главного прокурора, беззубый старикашка, достигший мафусаиловых лет. – Мы уже о них наслышаны! Но поверьте, это вовсе не они! Нет в Париже такой банды, а если бы она и впрямь существовала, да еще насчитывала в своих рядах тридцать-сорок тысяч человек, среди которых множество графов, герцогов, маркизов и генералов, то нам с господином Лубаном пришлось бы вступить в нее! Правда, господин Лубан?» (Этот самый Лубан считается, видите ли, лучшим парижским сыщиком и занимает важный пост в полицейском управлении.) Так знаете, что он ответил? Пожал плечами и заявил: «Я разыскиваю эти Мантии добрую четверть века, потому что хочу хорошенько препарировать их и описать в „Газете научных исследований“, но мне удивительно не везет: никак не могу напасть на их след! А наши инспектора давно уже здороваются друг с другом фразой: «Будет ли завтра день?». Поверьте, уважаемый, все это прогоркло, как масло в наших фонарях, и глупо, как сказка об Ослиной шкуре. Неужто я поверю в то, что нужно несколько сот человек, чтобы узник провел начальника тюрьмы и вырвался на свободу? Нет, каков негодяй, господа?! И после этого они хотят, чтобы никто не был в оппозиции к правительству?!

Добрейший господин Бюэн побагровел и так страшно вращал глазами, что они могли вот-вот выскочить из орбит. Но брачный контракт никого уже не интересовал.

– Если же, напротив, – продолжал мэтр Суэф, – первой уйдет из жизни будущая супруга…

– Я руку готова отдать на отсечение, – вскричала Адель, – что Черные Мантии существуют и Клеман Ле-Маншо – их главарь!

– Может, и для нас найдется местечко. – К говорящим подошла графиня Маргарита под руку с графом Комейролем.

И, пока говорящие освобождали ей место, прибавила с улыбкой:

– Не опасайтесь, мы не Черные Мантии.

Шутка понравилась, и все рассмеялись.

– Сударыня, – произнес несчастный господин Бюэн, – прошу извинить меня, если я доставил вам лишние хлопоты…

– Которые нам, естественно, не безразличны. Вам не за что извиняться, милый, добрый друг, однако же не столь простительно покидать принца де Сузея, который не является ни начальником тюрьмы, ни, я надеюсь, сбежавшим узником.

Жорж покраснел и с живостью встал со своего места.

– Я благодарю вас, граф, – сказала графиня Маргарита Комейролю, отпуская его руку, – и возвращаю вам свободу.

Жорж тут же предложил Маргарите свою руку.

– Вы застенчивы, кузен? – изумилась Маргарита.

– Больше чем осмеливаюсь показать, прекрасная кузина, – ответил Жорж.

– Стало быть, это не равнодушие и не желание держаться от нас на расстоянии? – интересовалась графиня.

– Ах, что вы! Дорогая кузина! Ни в коей мере! Тем более по отношению к мадемуазель де Клар! – убеждал ее молодой человек.

– Я буду счастлива, если услышу от вас, что вы любите ее и позаботитесь о ее счастье, – сказала Маргарита.

– Говорю вам это от всего сердца, дорогая кузина, – ответил Жорж.

Они подошли к мадемуазель Клотильде, которая в этот вечер благоухала, как роза, и взгляд ее отнюдь не выражал огорчения.

Места графини возле девушки так никто и не занял, и Жорж сел, но только тогда, когда графиня Маргарита, отпустив его руку, указала на кресло.

– Принц, – сказала она шутливо, – предупреждаю вас, что наша любимица отважнее вас.

Тут открылась дверь в столовую, вошел Лоран, слуга, который очень походил на рантье, и сообщил, что стол накрыт.

– Ведите дам к столу, господа! – скомандовала Адель.

В гостиной смолкли оживленные беседы, все встали с мест и направились к открытой двери.

– Вы очень проголодались, кузен? – с веселым вызовом в голосе спросила Жоржа Маргарита.

– Ничуть, – отвечал Жорж.

– Тем лучше! А вы, дорогая? – с тем же вопросом обратилась Маргарита к Клотильде.

– У меня тоже нет аппетита, – ответила мадемуазель Клотильда. – Но будет лучше, если вы сразу сообщите господину де Сузею, что привели его ко мне по моей просьбе. Я не хотела бы выходить замуж, ни разу не побеседовав прежде с моим нареченным.

– Вот видите, принц, – промурлыкала графиня, – вам будут задавать вопросы, держитесь мужественно.

XXII

БЕСЕДА НАЕДИНЕ

Мы уже знаем, что принц Жорж де Сузей был очаровательным кавалером в полном смысле этого слова. Читатель, возможно, подумает, что в этот вечер Жорж оказался в несколько странном положении. Однако мы не видим в этом ничего удивительного. Несмотря на свою застенчивость, он вовсе не растерялся и, смотря на Клотильду, сделал ей комплимент, а графиня тем временем продолжала:

– В такой день, как сегодня, и даже раньше, всегда полагалось оставлять наедине жениха и невесту, чтобы дать им возможность познакомиться поближе, поговорить по душам. Нельзя сказать, что вы совсем не знаете друг друга. Во время посещений принца никто не стеснял вашей свободы, но вы не слишком ею пользовались. Так поговорите же сейчас. Сегодня состоялось лишь подписание брачного контракта, а это еще не брак. Еще не поздно присмотреться друг к другу. В конце концов, брак – важнейший шаг в жизни, и никакие миллионы не гарантируют и не заменят счастье.

Голос ее дрогнул, и последние слова она произнесла с глубокой печалью.

Она обняла Клотильду, протянула руку Жоржу для поцелуя и вышла со словами:

– Я приду за вами, чтобы избавить вас от неловкости, когда все станут возвращаться в гостиную.

Жорж и Клотильда остались одни.

Несколько минут они сидели молча, не глядя друг на друга.

Слышно было, как хлопнула дверь гостиной, потом вторая – в соседней комнате.

Спустя несколько секунд мадемуазель Клотильда приложила палец к губам и очень тихо сказала:

– Она, должно быть, еще здесь. Пойду посмотрю.

С этими словами она резко вскочила с места и легкая, как птичка, подбежала к двери.

– Маргарита, тетушка Маргарита! – позвала она. Девушка приоткрыла дверь и замолчала. Вторая комната была пуста.

На губах Клотильды расцвела озорная улыбка. Жорж тоже улыбнулся.

– И что бы ты ей сказала? – спросил он.

Да, да, вы прочитали правильно: господин принц де Сузей, несмотря на свою застенчивость, которую с таким успехом демонстрировал собравшимся на церемонии подписания брачного контракта, вызывая снисходительные улыбки на лицах почтенных гостей, отважно обратился к мадемуазель Клотильде на «ты».

– Я сказала бы ей, – отвечала девушка, ничуть не удивленная и не раздосадованная его обращением, – что она может посидеть с нами, и мы прекрасно поговорим и в ее присутствии, поскольку нам нечего скрывать…

– Лгунишка! – воскликнул Жорж, смеясь.

Она плотно закрыла дверь и обернулась. Жорж стоял рядом с ней.

– Я могу поцеловать тебя? – спросил он. Клотильда обвила его шею руками, шепча:

– Только один раз, и очень быстро, я уверена, что за нами следят.

– Если за нами следят, – отвечал молодой человек, уже покрывая ее лицо и лоб поцелуями, – то один поцелуй столь же опасен, как тысяча.

Она высвободилась из его объятий, села в свое кресло и, сделав знак рукой, пригласила его последовать ее примеру.

– Я их знаю, – произнесла она шепотом, – и прекрасно знаю этот дом. Слушать они будут совсем не отсюда, – прибавила она, указав на дверь, через которую удались Маргарита. – Держись, мой бедный Клеман, и получше играй свою роль.

– Какую роль? – спросил Жорж, глядя на нее с удивлением.

– Сейчас не до шуток, мы должны поговорить очень серьезно… надеюсь, ты не собираешься убеждать меня, что ты – принц де Сузей.

– Теперь я уже и сам не знаю… – начал было Жорж.

Она прервала его, притронувшись к его правой руке:

– Но это уж, по крайней мере, принадлежит Клеману!

– Да, дорогая… и напоминает Клеману, что он обязан жизнью своей возлюбленной Тильде, – с нежностью в голосе проговорил молодой человек.

– Глупости! – сказала мадемуазель де Клар тоном настоящей парижской девчонки и тут же продолжила: – Если тебе нравится изображать принца, я буду изображать принцессу. Хорошо исполняя эти роли, мы их всех переиграем. Отодвинься чуть-чуть и сделай смущенное лицо, ведь ты же застенчив… Мне многое нужно тебе сказать, но сперва договоримся: если нас прервут, прежде чем я успею закончить свой рассказ, ты вернешься спустя полчаса после того, как мы распрощаемся. Погоди! Где же мы встретимся? Вот, думаю, самое удобное место – угол улицы Миним.

Жорж онемел от удивления.

– Ты о чем? Ты собираешься выйди ночью из дому?

– Я привыкла, – ответила девушка, – и больше ничего не боюсь. Не наклоняйся ко мне, это выглядит слишком подозрительно.

Она сидела совершенно прямо и, тихо разговаривая, казалась весьма суровой. Я не знаю, как описать это сияющее прямодушие доброго сердца, которое двумя руками натягивало на себя маску, сквозь прорези которой продолжало сиять детское лукавство. Но маска – слишком громкое слово для этого подвижного и живого лица, на котором сквозь присущую юному возрасту Клотильды жизнерадостность вдруг проявлялась глубокая грусть, окутывая, будто туман, сияние ее юности.

Жорж опустил глаза, а она улыбнулась, говоря:

– Да-да, я вижу, что ты находишь меня красивее, чем прежде, но не знаю, по-прежнему ли ты меня любишь?

И видя, что он готов уверять ее в неизменности своих чувств, спросила, тут же переменив тон:

– Так мы договорились, ты будешь ждать меня на углу улицы Миним?

И вновь проговорила совсем иным тоном:

– А почему ты со мной никогда не здоровался?

Жорж окончательно был сбит с толку.

– Из камеры в тюрьме де ла Форс, где у тебя были такие красивые зеленые занавески? – уточнила девушка.

– Как? – не смог сдержать своего изумления молодой человек. – Ты узнала меня?

– Помолчи! И больше не обращайся ко мне на «ты». Конечно, узнала с первого взгляда, как только увидела вас, господин принц. Несмотря на ваш шрам и все прочее, я тут же сказала себе: этого разбойника я где-то встречала. Окна маленькой гостиной выходят как раз на камеру с зелеными шторами, а добрый господин Бюэн говорил мне о вас столько, сколько мне хотелось. Я пользовалась своим театральным биноклем, он у меня превосходный, пряталась за полузакрытыми ставнями… и как я могла не узнать эту бедную руку, из-за которой столько плакала когда-то…

– Милая, милая Клотильда! – прервал ее принц. – Поцелуй меня!

Мадемуазель осталась непреклонной и отказала в поцелуе своему жениху.

– Подожди! Сейчас не время, – отозвалась она с улыбкой. – Я не надеюсь их обмануть, а если и обману, то ненадолго, но нам многого и не нужно, чтобы вырваться на свободу. Вашему сиятельству, полагаю, тоже что-то о них известно. Давайте добросовестно играть свои роли. Я совершенно уверена, что они где-то здесь, – в стене, на потолке или под паркетом. Играйте лучше, чем в вашей камере.

– А мне казалось, что я так превосходно загримировался, – огорченно прошептал Жорж.

– Для всех остальных – безусловно, поскольку бедный господин Бюэн, который навещал вас не далее как вчера, сегодня беседовал с вами и ничего не заподозрил, но для меня Клеман – всегда Клеман, в каком бы наряде он не появился…

– А Жафрэ? – спросил принц.

– Ненависть сродни любви. Им понадобится чуть больше времени, чтобы догадаться. И потом, у моей тетушки Маргариты такой острый глаз… Кстати, ты так удивился, когда я сказала об улице Миним! Имей в виду, я и в самом деле хожу ночью одна по Парижу.

– Одна? И зачем? – недоумевал Жорж. – Это же опасно!

– Мне же нужно предупреждать доктора Ленуара! А разве отсюда далеко до улицы Бонди? – ответила девушка.

– И ты ходишь пешком? – допытывался молодой человек.

– Только один раз мне пришлось идти пешком. Потом доктор стал присылать за мной карету, и меня привозили в церковь Сен-Поль. Оттуда я возвращалась с Мишель после утренней мессы, – объяснила Клотильда.

– Ты ей доверяешь? – спрашивал Жорж, и в его голосе слышалась тревога.

– Не слишком, но у меня не было другого выхода. А ты знаешь, что тебя приговорили к смерти? – неожиданно сказала девушка.

– Как это? – удивился принц.

– Очень просто. В кабинете моего дядюшки Жафрэ состоялся большой совет. Моя тетушка Адель… Но сначала нужно рассказать, что произошло на улице Виктуар ночью пятого января… Я не сомневаюсь, что ты не раз уже об этом слышал…

Она замолчала, кровь отхлынула от ее щек.

– Слышал, – ответил Жорж, – но ничего, совершенно ничего не знаю.

– Вряд ли нам хватит времени, – я чувствую – они вокруг нас! Сделайте мне комплимент, но не возвышайте голоса, – тихо велела девушка.

– На вас я возлагаю свои самые дорогие надежды, Клотильда… – прошептал жених.

– Не стоит лукавить! Если бы вы говорили правду! – ответила она.

– И все, что в силах сделать мужчина для счастья любимой женщины… – говорил молодой человек.

– Подожди, теперь моя очередь отвечать. Принц, мне трудно выразить чувства, которые я сама не могу еще определить, я спросила свое сердце, и оно ответило мне… – Она замолчала. – А дальше, как ты захочешь, дорогой, – прибавила она, понижая голос до шепота. – Побольше холодности. – Она застенчиво поиграла веером и продолжила: – Вернемся к нашему разговору. Здесь мы в тупике более темном, чем в лесу Бонди.

– Я знаю, – отвечал Жорж с поклоном, словно ему сказали любезность.

Он наклонился и поцеловал руку, которую Клотильда не успела отнять.

– Как вы обходительны, принц, – прошептала она. – Чтобы добраться до тебя, им сперва придется разорвать на кусочки меня… Так вот, в кабинете моего дядюшки состоялся семейный совет, как они его называют, и приговор к галерам пожизненно был отменен. Его заменили смертной казнью. Госпожа Жафрэ задумала комедию побега, где главная роль была доверена тюремщику по фамилии Ноэль…

– Так это ты написала письмо? – прервал ее вопросом Жорж.

И поскольку мадемуазель де Клар не ответила, продолжил:

– Письмо, где меня предупреждали, что две перекладины строительной лестницы будут подпилены в трех метрах над землей.

– Черт побери! – по-мужски выразила свои чувства мадемуазель Клотильда. – Значит, ты не понял, что письмо от меня? – прибавила она с огорченным видом.

– Господи! Но как же я мог это понять? – удивился Жорж.

Слезы заблестели на ресницах мадемуазель де Клар, и она прошептала:

– Ты не любишь свою маленькую сестричку! А я узнаю тебя, даже когда ты – это не ты!

Часть вторая

КЛЕМАН ЛЕ-МАНШО

I

НОЧЬ С ПЯТОГО НА ШЕСТОЕ ЯНВАРЯ

Клотильда и Жорж сидели в просторной гостиной. Хотя горели свечи в шандалах и люстра, в комнате было темно из-за мрачного тона обивки; неверный свет лишь время от времени выхватывал из полумрака то эмаль старинного герба, то тусклую позолоту рам старинных портретов. Кругом царила мертвая тишина. Ни звука не доносилось из комнаты, где мы впервые увидели всех родственников и ближайших друзей семейства Жафрэ, собравшихся вокруг корзины со свадебными подарками, – как раз сейчас в той комнате ужинали… Ни одного шороха не долетало и из кабинета, в котором обычно занималась «делами» госпожа Жафрэ.

Мадемуазель Клотильда настороженно ждала: не послышится ли там какого-нибудь шума? Я сказал, не послышится ли, поскольку увидеть она ничего не могла. Девушка специально позаботилась о том, чтобы их нельзя было заметить из кабинета. Во-первых, потому, что они расположились спиной к подозрительной двери, а во-вторых, их отделяла от нее самая большая из всех клеток добрейшего Жафрэ. Великолепная клетка в виде индийской пагоды, ни один любитель птиц не мог смотреть на нее без зависти. Обычно это сооружение стояло посреди гостиной. Но перед заключением брачного контракта клетку пришлось задвинуть в угол, между крайним окном и дверью кабинета. Всю пагоду покрывал матерчатый чехол; под ним любимые питомцы добрейшего Жафрэ слушали в темноте творение мэтра Изидора Суэфа, не выражая при этом ни восторга, ни недовольства. Следует, однако, заметить: в тот момент, когда мадемуазель Клотильда бросилась вслед за графиней Маргаритой, чтобы наконец вполне убедиться, что в соседней комнате никого нет, из темноты клетки донесся глухой звук, потом в углу завозилось какое-то существо. Клотильда услышала все это… Убедившись, что соседняя комната пуста, девушка продолжила свой осмотр и перво-наперво подергала дверь кабинета. Оказалось, что дверь надежно заперта. Тогда Клотильда обошла кругом вольер, здесь мог бы спрятаться не один, а множество наблюдателей. Когда-то в вольере жил страусенок, и Жафрэ до сих пор не смог примириться с его утратой. Так что мадемуазель де Клар даже удивилась, не найдя никого в таком прекрасном тайнике. Во всяком случае, убедившись, что три кресла, стоявшие за вольером, свободны, она, я полагаю, не преминула на всякий случай заглянуть и под них. Клотильда вернулась на свое место лишь после того, как ощупала все стенки вольера и каждую складку покрывавшей его материи. Но, как мы знаем, и после этого беспокойство девушки не улеглось. Ей все казалось, что за ней следят: сверху, сбоку, снизу – отовсюду. Во всяком случае, она не сомневалась, что о содержании разговора, который они вели вполголоса с Жоржем, можно было догадаться по ее лицу и по лицу молодого человека. Этим объяснялось и то тщание, с которым девушка производила свой несколько комичный обыск, и полная неуверенность Клотильды в том, что все ее усилия имеют хоть какой-то смысл.

– Нет, – пробормотала она теперь, смеясь сквозь слезы, – ты любишь меня не так, как я тебя, Клеман, и я давно этого боялась.

– Что ты говоришь, дорогая?! – воскликнул молодой человек. – Я люблю тебя всем сердцем…

– Этого недостаточно! – перебила его Клотильда.

– Помилуй… – в растерянности проговорил Жорж.

– Да-а, а я люблю тебя больше, чем всей душой, – призналась Клотильда.

– Не безумствуй! – воскликнул молодой человек.

– А я безумствую и хочу, чтобы ты тоже сходил с ума от страсти. Настанет день, когда ты полюбишь другую так, как я люблю тебя. И тогда ты поймешь, что значит терять голову… А может, это уже случилось?

Она так пылко посмотрела ему в глаза, что молодому человеку показалось, будто кто-то властной рукой притянул его к ней. Губы их сблизились. Клотильда закрыла глаза, побледнела. Но прежде чем уста слились в поцелуе, девушка отпрянула.

– Держи себя в руках, – твердо проговорила она. – Я стараюсь любить тебя не так сильно, но у меня не выходит. Ты всегда будешь для меня тем страдальцем, которого изуродовал зверь в человеческом облике. И которого я волокла на себе… потому что я, правда, волокла тебя на себе, тебя, истекавшего кровью… Я была совсем маленькой, а ты – почти взрослым, но мне не было тяжело тащить тебя. Откуда взялись силы?.. Послушай! Между нами есть что-то болезненное, мучительное… Помнишь? В первый раз, когда ты явился ко мне, ты вернулся к прошлому – но не к моему… Ты принял меня за Тильду с кладбища, бедную девочку, плакавшую от голода и холода возле отцовской могилы. А я, уже твоя раба, на все твои слова отвечала: «Да». Я боялась тебя потерять. Я думала: вот он узнает, что я не та Тильда, которую он согревал, с которой делился последним куском хлеба, и отвернется, воскликнув: «Ах вот, значит, как!». Мне ведь известно, что ты ее ищешь…

– А разве ты не знаешь, зачем я ее ищу? – перебил Жорж, с упреком глядя на девушку.

– Ну да, – ответила в задумчивости Клотильда, – действительно, ты, как и я, стал орудием в чужих руках. Но в отличие от меня ты любишь своих хозяев… Однажды ты пришел ко мне от имени этих людей; тогдаV тебе во всем и призналась, а ты стал проверять, что я помню. Говорил мне о латинской молитве, которую колотушками вбивали в меня в детстве…

– А ты, – задумчиво прошептал Жорж, – ты мне ответила: «Были и до тебя люди, которые спрашивали меня об этой молитве, но я не знаю ее. И никогда не знала». Потом ты рассказала мне коротенькую историю своей жизни. Тебя взяли с фермы, ее хозяева не были тебе даже родней. Госпожа Жафрэ заявила тебе: «Я ваша тетушка, а вы – наследница большого состояния. Не пытайтесь больше ничего узнать, неведение лучше всего защитит вас от злых людей, которые сделали вас сиротой…»

– Тогда я думала, что это правда, – вздохнула Клотильда. – Дети доверчивы, и, возможно, я ни в чем бы не усомнилась до сих пор, если бы не ты и не бедняга Эшалот, который начинал слишком много болтать, как только хмель ударял ему в голову.

Вдруг Клотильда гневно сжала губы, рассердившись на саму себя.

– Господи! – воскликнула она. – Чем я занимаюсь? Сколько драгоценных минут потеряно даром! Вот-вот исполнится ровно три месяца с той ночи пятого января. Ты ведь знаешь, что в момент убийства я была наедине с мужчиной в особняке девиц Фиц-Рой? Ты тоже там был, поскольку тебя арестовали. Скажи, ты пришел туда ради меня?

– Нет, – ответил Жорж, опустив глаза.

– И три месяца спустя тебе даже не захотелось немедленно потребовать объяснений, почему та, которую, как тебе кажется, ты любишь, находилась рядом с другим мужчиной?

В глазах девушки затаилась глубокая печаль, которая делала ее еще прекраснее.

– Видишь, – в отчаянии простонала Клотильда, – ты меня даже не ревнуешь!

И прежде чем он успел ответить, с горечью воскликнула:

– Тот меня любил! Любил молитвенно, любил безумно. И я хотела бы ответить ему тем же. Объяснение, которого вы у меня не просите, я дам вам сама: вокруг наследства де Кларов идет странная игра… С одной стороны, в нее втянуты честные люди, по крайней мере, я так полагаю, поскольку вы действуете с ними заодно; с другой стороны, в этой игре участвуют бандиты. Серьезные причины мешают честным людям обратиться за помощью к правосудию, и, признаюсь, это возбуждает во мне недоверие к ним. Они утаивают свои имена, когда по воле случая попадают в руки закона, позволяют судить себя, но не говорят открыто правды, они сбегают…

– Так ты не думаешь, милая моя Тильда, – нежно прошептал Жорж, – а говоришь все эти вещи только для того, чтобы отомстить мне…

– Да, это так! – согласилась девушка. – Мне очень хочется тебя уязвить… Я внушаю тебе жалость, верно? И как ты прав, жалея меня, раз не можешь любить! Ты обманываешь меня по доброте своей души! Нет человека лучше и благороднее тебя. Но позволь, я закончу: бандиты и честные люди сидят друг напротив друга за карточным столом, отлично зная, у кого какие карты, и играют в открытую, но при этом пытаются блефовать. В то время, как вас целых три месяца принимали здесь как моего жениха, вас, мнимого принца де Сузея, на улице Виктуар привечали настоящего принца и герцога де Клара…

– Альберта?! – вскричал молодой человек.

– Да, Альберта, – кивнула Клотильда, – Альберта, который говорил мне: «Я умираю от любви к вам!»

Жорж опустил голову.

Если бы Клотильда знала, что творится в сердце ее жениха, она бы дорого дала, чтобы взять свои слова обратно…

– Альберта привлекли в тех же целях? – спросил Жорж. – Хотели, чтобы он женился на вас?

– Нет, – ответила Клотильда. – Но я поняла это не сразу. Они расставляли ловушку… Вы вздрогнули? Однако вы прекрасно знаете людей, которые хотели разыграть эту кровавую трагедию. Если бы их план удался, то сегодня же вечером ваш труп был бы найден на булыжниках одного из двориков тюрьмы де ла Форс… Но я продолжаю. Герцог Альберт только что ушел. Я лишила его всех надежд, но зато открыла ему глаза на те опасности, которые его подстерегают. Когда он спустился по лестнице, ему пришлось довольно долго провозиться с замком задней двери, и это, конечно, было не случайно: она была открыта, когда он входил, и заперта, когда уходил. Я хотела помочь герцогу. Дверь моей комнаты, которую я минуту назад притворила за ним, уже тоже была заперта, и я только слышала, как Альберт пытался выбраться из дома, но сама выйти к герцогу не могла.

Покои обеих мадемуазель Фиц-Рой были от меня через комнату; я называла этих женщин тетушками и очень их любила.

И вот мне показалось, что я слышу шум, потом – жалобный вскрик. Я узнала голос старшей, тетушки Матильды. Но стоны быстро стихли… Все было кончено.

Первая, кого я увидела сквозь стекло, была служанка. Она появилась в доме меньше двух недель назад. Кто-то отсчитывал ей деньги при свете ночника, кладя монеты на ночной столик. Я поняла, что в доме совершено убийство, и меня сковал ужас.

Человек, который расплачивался со служанкой, сидел в тени. Хриплый голос, донесшийся неведомо откуда, окликнул его: «Эй, Любимчик!» – и он поднял голову. Мне показалось, что я вижу сон: это была моя тетушка Жафрэ…

– Вот оно что! – произнес Жорж, который слушал девушку, затаив дыхание.

– Я чуть было не упала в обморок, потому что почти сразу увидела и тетушку Матильду: она лежала поперек кровати, и ее седые волосы касались пола. Я хотела закричать, но не могла… Мне казалось, что меня душит ночной кошмар.

В это время из внутренней двери, которая вела в спальню младшей мадемуазель Фиц-Рой, вышли два человека. Они вынесли второе тело и бросили его на постель, в изножье кровати. Когда топор рассек голову моей несчастной тетушки Эмилии, лицо ее освещалось обычной доброй улыбкой…

У одного из тех, кто нес покойницу, не было руки. На его тупом и страшном лице застыла кривая ухмылка. Он и крикнул: «Эй, Любимчик!» Остальные называли этого монстра Клеманом Ле-Маншо. Всего их было пять человек, включая служанку, которая, без сомнения, получила плату за кровь.

Эта женщина пересчитывала свои деньги, а госпожа Жафрэ игриво трепала ее по щеке. Наконец служанка недовольно оттолкнула ее руку со словами: «Да будет тебе, старичок Родриг!»

Только тут я заметила, что тетушка в мужской одежде. На ней было длинное пальто, какие носят рабочие по воскресеньям, на шее – кашне, а на совершенно лысой голове – сдвинутая на затылок мягкая мужская шляпа.

«Сердце не стареет, плутовка, – заявила она, вернее, он, поскольку с той минуты я не сомневаюсь, что тетушка – переодетый мужчина. – Что ты собираешься делать с этими деньгами? Если поместишь их у меня, то, клянусь, получишь больший процент, чем в любом банке!»

II

МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ КЛАР

Единственное, что не давало мне окончательно поверить в реальность происходящего, так это абсолютное спокойствие, которое сохраняли негодяи, совершая свои чудовищные преступления. Все были невозмутимы и деловиты, а рядом лежали две несчастные окровавленные покойницы, и на голове одной из них зияла ужасающая рана.

Но бандиты мирно обсуждали, что уже успели сделать, а что – еще нет, словно речь шла о совершенно обыкновенной, будничной работе.

План они продумали заранее, пункт за пунктом.

И теперь, осуществляя свой замысел, ничуть не волновались и не торопились.

Сначала меня поразило имя Клеман, твое имя… Так обращались к человеку, который, как и ты, был без руки. Впрочем, отталкивающая внешность этого ничтожества не вызывала желания сравнивать его с тобой.

«Пора на воздух, – сказал этот второй Клеман, взглянув на стенные часы, – комиссара предупредят ровно через три минуты».

«Через четыре, – уточнила тетушка Адель, сверившись со своими часами. – Где господин герцог?»

Я поняла, что речь идет об Альберте.

«Меж двух дверей, – ответил Ле-Маншо. – Ему откроют, когда настанет время. Он встретится с полицейскими на заднем дворике».

«А козочка?» – поинтересовалась госпожа Жафрэ.

Речь уже шла обо мне.

Ле-Маншо выругался.

«О ней я как-то не подумал! – сердито пробурчал он. – Неужто я не запер ее на замок?»

Ударом ноги он распахнул стеклянную дверь и вошел в комнату, откуда я за ними наблюдала. Но меня уже там не было.

Как только я поняла, что Альберта заперли в ловушку и он будет отвечать за это страшное преступление, «заплатит закону», говоря языком этих негодяев, я ринулась герцогу на помощь. Желание спасти его или хотя бы предупредить сохранило жизнь и мне самой. Ведь если бы Ле-Маншо обнаружил меня за дверью, я не знаю, кто бы рассказывал вам сегодня эту жуткую историю.

Но Ле-Маншо нашел меня именно там, где и предполагал. Когда он шагнул в мою комнату, я пыталась открыть дверь, которая отделяла меня от Альберта.

«В доме тут всякие неприятности, – произнес бандит, не затрудняя себя особыми объяснениями, – кража, по всей вероятности. В Париже, знаете ли, полно убийц. В путь, малышка!»

Негодяй схватил меня за руку, но прежде чем войти в комнату, откуда я только что выскочила, он громко спросил:

«Ну что, пуста коробочка?»

Никто ему не ответил.

И он, таща меня за руку, бегом миновал обе комнаты. Когда я вскрикнула от ужаса, взглянув на мертвых, Ле-Маншо проворчал:

«Да, беда, конечно, но ведь случается! Две богомолки отправились прямиком в рай».

Мы спустились по лестнице. Соседи еще ни о чем не подозревали, дом мирно спал.

Только на втором этаже я стала различать смутный шум, который доносился с улицы, а Ле-Маншо сказал мне:

«Глупо, конечно, заниматься всякими мерзостями. Разве укроешься от всевидящего ока Господа Бога и полиции? Вот уже бравые ребята и прибыли, и мы, может, увидим, как во дворе сцапают кровавого негодяя, который прикончил этих старушек».

Было около одиннадцати.

Дочка консьержа играла на пианино гаммы у себя в привратницкой.

Когда мы спустились во двор, множество людей уже бежало по переулку к улице Виктуар.

Путь им преграждала карета, и они огибали ее. Поднялся шум и в доме. Из коридора, который вел на задний двор, выскочил привратник; на нем лица не было.

«Господи! Господи! – вопил он. – Убийство у меня в доме! Теперь неприятностей не оберешься! Но преступника уже поймали! Да не терзай ты свое пианино, мамзель Артемиза! На помощь! Пожар! И надо же, такая была спокойная квартира!»

Покойницы волновали этого человека меньше всего! Но жене, которая вышла на порог привратницкой, он сказал:

«Ухлопали двух миллионерш с третьего этажа. Для дома опаснее всего одинокие старухи, которых считают богачками, хранящими все золото мира в своих матрасах. Я всегда это говорил…»

Не знаю уж, каким образом, но двор вмиг заполнился народом. Через открытую дверцу кареты, которая стояла теперь возле ворот, я увидела очки тетушки Адели, ее седые букли и большую шляпу с перьями.

Госпожа Жафрэ с беспокойством спросила:

«Что у вас тут творится, друзья мои? Неужели случилась какая-то беда?»

Вторая дверца экипажа тоже была распахнута настежь. Ле-Маншо втолкнул меня в нее, шмыгнул за мной следом и исчез в глубине кареты.

В экипаже кроме добрейшего Жафрэ сидела еще и графиня Маргарита. Она тоже с удивлением спрашивала:

«Что? Что тут происходит?»

«Убийство! Убийство!» – отозвалось сразу множество голосов. Во дворе уже яблоку было негде упасть.

Несмотря на то, что господин Жафрэ удерживал меня, я высунулась из окошка. Я уже представляла себе бледного Альберта в окружении полицейских, уже видела, как его ведут в наручниках, словно преступника, и приготовилась крикнуть во весь голос: «Он невиновен!» – а дальше будь что будет!

Но в толпе уже раздавались голоса:

«Это Ле-Маншо! Клеман Ле-Маншо! Это его почерк!»

Я почти обрадовалась.

На этот раз полиция верно определила, кого следует искать.

Я повернулась к тетушке Адели, думая увидеть на ее лице испуг и беспокойство, но ошиблась: за ее показным волнением таилась только злоба. С кривой усмешкой госпожа Жафрэ громко сообщила:

«Должно быть, этот Ле-Маншо – страшный негодяй! А кто, собственно, убит?»

Услышав ее вопрос, я невольно засомневалась. Я уже не верила, действительно ли видела то, что видела.

Позади кареты послышался громкий шум: вели, вернее, тащили убийцу. Его волокли шесть или семь полицейских.

Следом валила толпа, сыпались проклятья, и в этом людском скопище я заметила служанку, которая кричала громче всех и вытирала глаза платком.

Вытаскивая его, она наверняка задела горсть монет – плату за кровь…

С тех пор я вас больше не видела, принц. Как вы можете объяснить мне свое отсутствие? Тащили не Альберта, но и не страшного товарища моего бегства из роковой квартиры.

Каким образом вы там оказались? Почему заняли место Альберта? Объясните мне это чудо, эту загадку! Ведь это были вы, не так ли? Вы – в одежде простого рабочего и без искусственной руки, этого шедевра, который делает незаметным ваше увечье. Я прошу вас, скажите мне правду!..

– Да, это был я, – проговорил Жорж, помолчав. – Даже если я стану это отрицать, вы ведь все равно мне не поверите.

– Конечно, не поверю… Но почему вы там были? – вскричала девушка.

Жорж не поднимал глаз и не отвечал.

Клотильда ждала, трепеща от волнения.

Глядя на Жоржа, она то бледнела, то краснела.

Было совершенно ясно, что ее тревога не связана с трагическими воспоминаниями; девушку томила и мучила совсем другая мысль.

– Ты не любишь меня! Ты меня не любишь! – простонала Клотильда. В голосе ее звенели слезы, тогда как сухие глаза с горячей мольбой смотрели на жениха.

Жорж взял руку невесты и поднес к губам.

– Клянусь, что люблю, – сказал он.

Молодые люди позабыли о комедии, которую так старательно разыгрывали, желая обмануть шпионов. Клотильда забыла о ней первая. Она воскликнула, прижимая руку Жоржа к своей груди:

– А я! О! Я боготворю тебя! Разве нужен мне твой ответ? Разве я не знаю правды? Разве не понимаю тебя лучше, чем ты понимаешь себя сам? Ты пошел туда – и явился сюда – лишь повинуясь чужой воле, которая каждую минуту может разлучить нас! Ты не принадлежишь мне! На первом месте – твоя мать, а потом уже – я!

Клотильда была так хороша в этот миг, и красота ее дышала такой любовью, что Жорж прикрыл глаза, сердце его сжалось, он побледнел.

– Клянусь тебе, что люблю тебя! – повторил молодой человек, и в голосе его звучала неподдельная страсть. – Я никого не любил кроме тебя и никого кроме тебя не полюблю!

Девушка прильнула к жениху, прикоснулась губами к его губам, но лишь на миг, на один краткий миг.

Когда она вновь опустилась в кресло, лицо ее было печально.

– Ты обманываешь меня, вернее, обманываешь самого себя, мой бедный, милый Клеман! – грустно промолвила Клотильда. – Ты слишком благороден для того, чтобы огорчать свою маленькую сестричку. Ты – раб, и тебя используют без меры и без жалости.

– Не говори ни слова про мою мать, – прошептал Клеман просительно, но в его голосе уже звучали суровые нотки.

– Как я обожала бы ее! – горячо воскликнула Клотильда. – Если бы не чувствовала, что она ненавидит меня! Какая любовь сравнилась бы с той, какой я окружила бы нашу матушку!

– Это просто безумие – считать, что моя мать имеет что-то против тебя, – заявил Жорж, отводя глаза. – Разве был бы я здесь без ее благословения?

– Ты здесь, – ответила девушка, – потому что госпожа герцогиня де Клар заслоняет тобой своего сына, словно живым щитом.

Жорж был белее мела, когда произнес:

– Умоляю тебя, не говори больше ничего.

– Ты здесь, – продолжала Клотильда, – потому что здесь опасно. Госпожа герцогиня вступила в войну, но при этом сидит у себя в особняке вместе с герцогом Альбертом де Кларом, в то время как ты день и ночь на поле боя. Она даже не знает того, что знаю, например, я, она не знает, что сегодня вечером тебе не грозит никакой опасности!

Жорж не смог скрыть удивления. А Клотильда продолжала:

– Утром ты был обречен, но ветер переменился, и теперь они нуждаются в тебе. Этим вечером они превратились в сторонников твоего побега! И ты не посмеешь уверять меня, что герцогиня де Клар знала об этом, когда отпускала тебя сюда.

– Она удерживала меня, – пробормотал Жорж. – Клянусь, что это правда. Она даже хотела поехать вместе со мной…

Улыбка Клотильды была полна горечи.

– Послушай, – сказала девушка. – Только что ты поклялся, что любишь меня. Ты хочешь, чтобы я стала твоей женой?

– Но разве это – не решенный вопрос? – спросил Жорж, пытаясь улыбнуться.

– Не уходи от ответа, – строго произнесла Клотильда. – Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я одна в этом мире. Ты тоже. Ты молод и полон сил, а я решительна и отважна. Вдалеке отсюда, вдалеке от этой тайной войны, в которой ни ты, ни я не так уж и заинтересованы, мы сможем жить спокойно и счастливо. У нас будет семья, ведь семьи бывают и у бедных, и у богатых. Ты – мнимый принц де Сузей, а я мнимая наследница де Кларов. Не отрицай, это недостойно тебя. Давай разорвем цепи двойной лжи! Убежим этой ночью. Я отправлюсь в любое место, куда бы ты ни пожелал меня увезти. Я отдаю себя тебе. Ты берешь меня?

III

КОНЕЦ БЕСЕДЫ

Клотильда, взяв обе руки Жоржа в свои, смотрела ему в глаза.

– Ты только что сказала, – прошептал он, – что я не способен тебя обмануть. И выразила самое мое сокровенное желание, пообещала осуществить мою заветную мечту. Жить с тобой, принадлежать тебе – о, какое это было бы счастье…

– И что же? – нетерпеливо спросила Клотильда, топнув ножкой.

– Я… я не могу оставить свою мать… – опустив глаза, пробормотал молодой человек.

Девушка разжала руки и сурово произнесла:

– У тебя нет матери.

Жорж отшатнулся, будто получил пощечину, и напуганная Клотильда замолчала.

– Я обидела тебя? – покаянно спросила она через минуту.

– Нет, – ответил Жорж, – это я виноват, что не сказал тебе всей правды: я действительно сын герцогини де Клар.

– А Альберт? – Клотильда смотрела на Жоржа непонимающим взором.

– Я могу открыть тебе лишь ту часть тайны, которая касается меня, – вздохнул молодой человек.

Взгляд девушки выражал глубочайшее изумление.

– И она отправила тебя сюда? – пробормотала Клотильда. – Тебя, своего родного сына?

– Не герцогиня послала меня сюда, – покачал головой Жорж. – Я здесь, возможно, против ее воли.

Помолчав, Клотильда вновь заговорила:

– Клеман, я верю тебе и буду верить всегда. Я чту и отныне люблю всем сердцем ту, которая дала тебе жизнь. Я надеялась увлечь тебя с собой к счастью, но не сумела, и, значит, остаюсь с тобой в несчастье. Твоя борьба будет и моей борьбой. Но нужно, чтобы ты понимал, куда идешь, Клеман! Нужно, чтобы ты видел, куда ведешь ту, которой только что сказал: «Я люблю тебя». Я все это знаю и сейчас объясню тебе.

На миг девушка задумалась, собираясь с мыслями.

И Клотильда, и Жорж были очень серьезны, и если бы кто-нибудь взглянул на них сейчас, не слыша их разговора, то ни на миг не усомнился бы: жених и невеста холодно и осторожно прощупывают позиции друг друга перед тем, как начать долгий совместный жизненный путь.

– Ты и без моих рассказов прекрасно знаешь людей, среди которых мы находимся, – произнесла девушка с холодной решимостью. – Возможно, ты ничуть не хуже меня понимаешь, кто они такие.

Это – отъявленные злодеи, создавшие страшную организацию, надежность которой они испытали не один, а сотни раз.

Эти люди презирают окольные пути и идут прямо к цели.

Добиться своего простейшими средствами – вот для них вершина мастерства.

Они расправляются с теми, кто им мешает, без затей и особых предосторожностей, почти не скрываясь, уверенные, что, совершив преступление, потом легко собьют полицию со следа. Не далее как вчера я слышала (ведь моя жизнь – это непрерывный шпионаж), как доктор Самюэль издевался над недотепами, которые пользуются ядами для того, чтобы вернее отвести от себя подозрения.

Яд в мертвом теле, конечно, труднее обнаружить, чем рану, оставленную ножом или кинжалом. Но какой смысл скрывать убийство? Чем оно более явное, тем скорее уведет полицию по ложному следу. Девицы Фиц-Рой были зарублены топором! Вот это, я понимаю, улики!

А преступники живут себе как ни в чем не бывало! Почему?

Потому что тебе вынесен смертный приговор.

А теперь послушай, как должна сложиться наша семейная жизнь. Они обдумали это с неменьшим тщанием, чем мэтр Суэф – наш брачный контракт, подписанный господином Бюэном и другими честными людьми, которых негодяи умеют ловко завлекать в свои сети и прикрывать потом свои грязные дела их незапятнанными именами.

План – грубый, детский, примитивный, но совершенно беспроигрышный.

Что же касается достоверности, гарантирую тебе: замысел их именно таков, как я говорю. Я слышала, как они его обсуждали, и каждое их слово до сих пор звучит у меня в ушах.

После смерти моих тетушек Фиц-Рой мы с тобой – последние представители рода де Кларов…

– С моим братом Альбертом, – перебил девушку Жорж, – и госпожой герцогиней.

Клотильда улыбнулась с искренней жалостью.

– Для осуществления этого плана, – заявила красавица, – достаточно, чтобы герцогиня и Альберт умерли прежде нас, а это легче легкого.

Жорж вздрогнул.

– За себя ты не боишься, но за них почувствовал страх, – усмехнулась девушка. – Похвально! У тебя доброе сердце… Но если все оно отдано им, то что же остается мне?

– А если они скроются из Парижа, покинут Францию? – размышлял вслух принц Жорж вместо ответа. – Если уедут далеко-далеко…

– Можно ли уехать дальше Австралии? – подхватила Клотильда. – Андрэ Мейнотт и вдова Жана-Батиста Шварца обосновались в Австралии, откуда и пришли свидетельства об их смерти. Муж принцессы Эпстейн, последним получивший титул герцога де Клара, затаился на самом дне Парижа, укрывшись в мастерской художника по прозвищу Каменное Сердце, который рисовал вывески для ярмарочных балаганов. Когда герцог женился на своей благородной и несчастной кузине, они уехали, не подозревая, какая судьба их ожидает. Отправились на край света…

Они и сейчас были бы совсем нестарыми людьми. Однако ты сам слышал, что их имена указаны в контракте среди тех, чье наследство должно перейти к нам. Они оба мертвы.

Жорж мрачно опустил голову.

– Нет в Париже достаточно глухого места, вся Вселенная не так велика, бедный мой Клеман! Напрасно ты повезешь Альберта и герцогиню в дальние края. Когда те, о ком я тебе говорю, вынесли кому-то смертный приговор, несчастному остается лишь одно: тихо покинуть сей бренный мир.

Но я еще не кончила рассказывать тебе о нашем будущем союзе. Не думай, что это – пустые домыслы: к сожалению, я замечательный пророк. Я сказала тебе: ветер переменился и теперь они нуждаются в нас. Это истинная правда.

Действительно ли мы имеем права на наследство, или все это, как я думаю, подтасовано с помощью разных махинаций – не важно! Как бы то ни было, в наших руках сосредоточится все богатство дома де Клар. Мы – некая драгоценность, мы и только мы можем произвести на свет единственного законного наследника этого огромного состояния. И когда родится ребенок…

– Я понял, – не мог не улыбнуться Жорж, – мальчик или девочка – не имеет значения.

– Мальчик или девочка – не имеет значения, – повторила Клотильда. Она тоже улыбалась, но совсем не так, как принц. Улыбка ее была полна мужественного смирения, в ней не было недоверчивости Жоржа.

– Тогда они уберут нас, – продолжал молодой человек, – ты это хотела сказать?

Клотильда подтвердила его предположение легким кивком своей прелестной головки.

– Что ж, эти великие выдумщики не могли изобрести чего-нибудь похитрее? – насмешливо спросил Жорж.

– Зачем? – возразила Клотильда. – Лучшее – враг хорошего. Ловкость – не в ухищрениях, а в достижении намеченной цели. Я слышала, как этот вопрос очень серьезно обсуждал доктор Самюэль, споря с графиней Маргаритой. Эта дама наделена буйной фантазией, и доктор упрекал ее за это. Он приводил ей в пример театр: как известно, все новые идеи на сцене обречены на провал. Графиня смеялась, но продолжала стоять на своем.

Он напомнил ей афоризм Скриба[19]: «Делайте всегда то, что уже делалось».

Не нужно придумывать ничего нового, достаточно применить проверенные средства, которыми пользовались уже не раз и обычно добивались прекрасных результатов.

И у нашей семьи, и у Черных Мантий есть архивы, к которым негодяи могут обращаться в поисках надежных рецептов, словно к томам «Всеобщей истории».

Когда мы умрем, опекуном ребенка станет добрейший Жафрэ – точно так же, как графиня Маргарита, а вернее, ее муж, граф дю Бреу, сделался опекуном принцессы Эпстейн, и на протяжении двадцати лет сообщество имело доход в полмиллиона. Теперь ты начинаешь мне верить? Теперь ты видишь наше будущее?

– Я и представить себе не могу… – начал Жорж.

– Впрочем, веришь ты мне или нет, – прервала его девушка, – это совершенно не меняет дела. Решение принято – твердо и окончательно. Таково единодушное мнение совета. И никто в мире уже не сможет этого решения изменить. Так должно быть, и так будет.

– Но тогда, – воскликнул Жорж, все сомнения которого рассеял суровый тон Клотильды, – что же нам делать?

Девушка встала. В глазах ее сияла отчаянная решимость. Никогда еще Жорж не видел свою невесту столь ослепительно прекрасной.

– Если бы я была любима… – заговорила она и тут же осеклась. – Нет, я плохо начала и зачеркиваю первую фразу. Даже нелюбимая, я готова пойти на все, чтобы спасти тебя и тех, кто тебе дорог!

– Но ты любима, Клотильда, девочка моя! – воскликнул Жорж уже с подлинной страстью. – Почему ты так несправедлива ко мне! Разве ты не видишь, что меня буквально раздавил груз ответственности и беспокойства? Скажи мне, что мы можем попытаться предпринять? Скажи – и как можно скорее!

Она протянула ему руку.

– Возможно, я ошибалась, предлагая тебе уехать, – произнесла Клотильда с нежной и печальной улыбкой. – Куда нам, собственно, бежать? Я возражала самой себе, когда доказывала тебе, что от этих демонов не скроешься… Ты согласен бороться, раз побег все равно не имеет смысла?

– Мужественно и до самой смерти! – твердо ответил Жорж.

– Возможно, она не так уж и далека… – вздохнула девушка. – Но ты прав – бороться достойнее, чем прятаться от негодяев.

– Приказывай, я буду тебе повиноваться! – воскликнул молодой человек. – И если я должен выйти один против этой банды убийц…

– Нет, – задумчиво прервала его Клотильда, – мы будем не совсем одни. Есть человек с мужественным сердцем и несгибаемой волей…

– Доктор Абель Ленуар… – прошептал принц. Девушка так властно приложила палец к губам, что Жорж, невольно вздрогнув, обвел взглядом гостиную. Но комната казалась мирной и уютной. В ней звучали лишь их приглушенные голоса, а в остальном она дышала тишиной и покоем.

– Нагнись поближе, – выдохнула Клотильда. И едва слышным шепотом прибавила:

– Завтра я иду на утреннюю службу. Ты знаешь, где он живет?

– Да, – кивнул Жорж.

– В восемь утра приходи к нему, там мы и увидимся, – распорядилась девушка.

– А встреча на улице Миним? – удивился молодой человек.

– О ней мы говорили слишком громко, – вздохнула Клотильда. – Там кроме нас непременно будет кто-нибудь еще. Знай, что у нас есть и люди, и оружие. Это не Фонтенуа, мы будем стрелять первыми.

– Я готов, – ответил Жорж, – значит, завтра в восемь.

В соседней комнате послышался шум, и они, мгновенно отшатнувшись друг от друга, уселись на подобающем расстоянии.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась прекрасная, сияющая графиня Маргарита.

– Ну как, дети мои, не слишком ли вы огорчены, что вас оставили так надолго? – ослепительно улыбаясь, спросила она.

– Неужели надолго? – наудачу выпалил Жорж. Клотильда молчала, опустив глаза. Маргарита, опираясь на руку добрейшего Жафрэ, шепнула:

– Они держатся на сцене, как старые актеры.

И громко добавила:

– Все жаждут вас видеть, мои дорогие, и я не могу больше томить гостей. Кому, как не вам, присутствовать при открытии корзины?

За графиней стояли господин Бюэн, господин Комейроль и несколько дам. В общем, это было веселое шествие свадебных гостей, которые с шутками и смехом вваливаются в комнату, чтобы прервать первое свидание влюбленных.

Появление в гостиной новых лиц – спокойных и радостных – словно осветило на миг эту мрачную комнату и изгнало из нее могильный холод, которому мы позволили проникнуть туда.

Привычная, обыденная жизнь брала свое, и вполне возможно, что и вы, даже выслушав откровения Клотильды, отгоните от себя мрачные мысли и, призвав на помощь разум, разделаетесь с этими нелепыми и нереальными кошмарами…

IV

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Графиня Маргарита, когда хотела, улыбалась так, что любые мысли разлетались в один миг. Она взяла за локоть Жоржа. Граф Комейроль предложил руку Клотильде, и веселая процессия отправилась в маленькую гостиную, где всех ожидала корзина с подарками – сладчайший десерт после сытного ужина.

Отстав от гостей, добрейший Жафрэ приблизился к вольеру, который приютил его любимцев. Безвременная кончина страусенка стоила господину Жафрэ в свое время серьезной болезни. Сейчас он обошел клетку и не мог удержаться, чтобы не сказать несколько ласковых слов своим милым крошкам, которые, как он полагал, уже крепко спят.

Так воркуют юные мамаши над посапывающим в колыбельке обожаемым сокровищем.

– Ри-ки-ки-ки! – пропел Жафрэ.

– Ки-ки! – послышалось в ответ из-под ткани, которой был прикрыт вольер.

Жафрэ отпрянул, побелев как мел.

– Кто-то не спит, – прошептал он, – в такой-то час! Вот странно!

Жафрэ, одолеваемый нежной заботливостью, приподнял бы, наверное, краешек ткани, но Маргарита, которая покидала комнату последней, обернулась в дверях и проговорила:

– Идемте, милый друг! Ваше место – там, в малой гостиной! Вы же – посаженый отец!

И, как всегда, послушный Жафрэ поторопился догнать процессию.

Гостиная в четыре окна опустела. Теперь в ней царила мертвая тишина.

Но вдруг под покрывалом вольера началась какая-то возня; раздался писк, захлопали крылышки точно так же, как перед разговором влюбленных.

В вольере будто вспыхнул маленький бунт.

В первый раз этот скандал лишь собирался разгореться, но тут же угас.

Теперь же писк становился все громче, будто мелкая ссора крылатого народца переросла в гражданскую войну.

Под покрывалом во всех углах вольера слышалось возмущенное «ки-ки» и «ри-ри». И если бы добрейший Жафрэ был в этот момент в комнате, его любящее сердце облилось бы кровью.

Вскоре обнаружилась и причина всех этих странностей.

Покрывало зашевелилось, заскрипела сетка, послышалось громкое сопение, потом ткань приподнялась, и появилась разгадка в виде Адели Жафрэ – совиные глаза прищурены, с ястребиного носа вот-вот свалятся очки. Почтенная дама выбиралась из вольера через дверцу, в которую когда-то входил покойный страусенок.

Госпожа Жафрэ была красна, как помидор, – а ведь она никогда не отличалась хорошим цветом лица; ее глубоко посаженные совиные глаза едва не вылезали из орбит.

– Черт подери! – ругалась она. – Ну и запах у этих птичек! Да кто же это вынесет?! У-у, Жафрэ, идиот! Слушать, конечно, хорошо, но дышать невозможно!

Госпожа Жафрэ вытащила из кармана оплетенную бутылочку весьма невинного вида и крепко присосалась к горлышку; по гостиной поплыл аромат доброй водки.

– Нет, этим голубкам не суждено прожить долго! – проворчала почтенная дама. – Всего мне услышать не удалось, но кое-что до моих ушей все-таки долетело. Да-а, сведения недурные! Надо будет приглядеть за милыми птенчиками, когда они встретятся на улице Миним. Вот чего совсем невозможно было разобрать, так это разговора о докторе Ленуаре. Шипели, шипели – ни слова не понять! Ну ладно! И так ясно: он начинает нас беспокоить, и надо его утихомирить.

Возгласы гостей, собравшихся вокруг корзины с подарками, донеслись до госпожи Жафрэ.

«А малышка крепко держится за своего однорукого, – думала она. – Прехорошенькая, однако, плутовочка! И с перчиком! Эх, будь я лет на пятнадцать помоложе, а может, и на двадцать пять!.. Да что там! Несмотря на мои годы, мы бы спели „ри-ки-ки“ как положено, но тут приходится столько шевелить мозгами… А молодой господин холоден, как шампанское в ведерке со льдом. Сидит, словно спеленутый, и живого в нем только и есть, что его поддельная рука. Красивый, однако, мальчик! Забавно смотреть, как Анжела выставляет его вперед, прикрывая своего Альберта. Но с ней у нас особые счеты, и я хочу поглядеть, как она будет рыдать! Как будет плакать кровавыми слезами, да, да, обязательно кровавыми…»

Госпожа Жафрэ сластолюбиво облизала губы языком и прибавила:

– Странная штука – темперамент! Похоже, ты все еще неравнодушен к этой дамочке, маркиз!

Облачко грусти набежало на морщинистое лицо старухи. Она шагнула к одному из больших зеркал и принялась рассматривать себя с головы до ног с выражением и комичным, и в то же время жутким.

– Тебя обошли, маркиз, обошли! Маркиз Анж де Тюпинье де Боже, любивший сто тысяч плутовочек, но возжелавший еще и красотку-племянницу, свою крестницу, Венеру, родившуюся из пены, черт подери! А Анжела, которую ты сделал герцогиней, над тобой посмеялась. Ради нее ты и совершил первое убийство в своей жизни, маркиз! Нет, она тебе этого не поручала, но дьявол уже завладел твоей душой, уже вошел тебе в плоть и кровь. А ведь куда лучше было бы убрать другого… проклятого доктора Ленуара! Все нити клубка, который тебе нужно распутать, тянутся к нему, маркиз! Но терпение, доберемся мы и до доктора! Анжела тебя терпеть не могла, маркиз. Ты был слишком стар, и на голове у тебя – ни единого волоса. Они таких не любят, черт их подери! Дались им эти волосатые!

Госпожа Жафрэ послала своему отражению воздушный поцелуй.

– Шутник! – сказала она разнеженно. – Вьешься, как муха возле меда, да и жалишь потихоньку. Без кинжала ты был бы прямо херувим, вроде благородного Энея или доктора Ленуара, но увы! – дамы не любят херувимов! Женщинам подавай темперамент! А уж темперамента у тебя хоть отбавляй! И кроме любви к прекрасному полу – ни одного порока. Ни малейшего пристрастия ни к выпивке, ни к картам. Так, пропустишь изредка глоток спиртного, чтобы подстегнуть воображение, или выкуришь трубочку… Ты проживешь и на тысячу двести франков жалованья, маркиз, моя кошечка!

Мигающий взгляд за стеклами очков светился безграничной и всепоглощающей любовью к себе. С нескрываемым удовольствием, если не сказать – со сладострастным наслаждением, милая старушка продолжала восхвалять собственную персону:

– Если когда-нибудь напишут твою биографию, мое сокровище, она увлечет всех, от швеи до принцессы. Сколько ролей ты сыграл, спасая свою голову! Да, ей недостает приятности, черт, но зато она так прочно сидит на плечах! Ты был тетушкой Майотт, королевой беглецов из Сен-Лазара, был церковным сторожем, кучером, директором ассоциации, строителем, потом – камнерезом, продавцом лимонада, членом благотворительного комитета. Чего ты только ни делал! Занимался банковскими операциями, игрой на бирже, ярмарочными фокусами, свадьбами, образованием юношества, гимнастикой… Единственное, чего ты не делал, – так это глупостей! Нет, и глупости делал. Взять хотя бы брак Анжелы с герцогом, принцем де Сузеем… Славный был человек, бедняга! Потом – сломанная рука Клемана… Я счел его сынком Абеля Ленуара и хотел сыграть с Анжелой шуточку. По временам мне казалось, что за все это мне сильно нагорит! Ах, Анжела, Анжела, стоило мне начать помогать или вредить ей, как мне тут же давали по рукам, но это сильнее меня, и я вынужден все время ею заниматься. Похоже, она – моя судьба.

Продолжая говорить – ибо Адель Жафрэ размышляла вслух, то посмеиваясь над своими воспоминаниями, то мрачнея – она отошла от зеркала и направилась к дверям кабинета. Войдя туда, милая старушка принялась расстегивать свое нарядное шелковое платье, несколько, правда, помятое после пребывания в вольере.

– Мы и без горничной обходимся, – бормотала она, раздеваясь.

И действительно, госпожа Жафрэ быстро и ловко управилась с платьем. Под платьем у нее оказалась короткая юбочка, а под ней – мужские брюки, закатанные до колен. В следующий миг Адель избавилась и от седых волос, уложенных в прическу, приличествующую пожилой даме и увенчанную очаровательным чепцом, украшенным цветами.

Мы вновь вспомним здесь все те же два эпитета – комичный и жуткий. Пожалуй, их стоило бы даже употребить в превосходной степени. Вид совершенно лысого шишковатого черепа, женского белья и торчавших из-под него худых мужских ног одновременно и смешил, и пугал.

Адель погладила свои тощие коленки, потом по-петушиному выпятила грудь.

– Кавалер Фоблас, – воскликнула она, – французский Дон-Жуан! Современный Ришелье, который находит время, чтобы соблазнять плутовку Лиретту, проворачивая сотни разных дел… руководя огромным предприятием в интересах крупного сообщества!

Госпожа Жафрэ расхохоталась и подошла к письменному столу, чтобы взять короткую темную трубку. Она была обкурена даже лучше, чем трубка господина Ноэля, известного также под именем господин Пиклюс. Вскоре трубочка была искусно набита табаком, примятым большим пальцем, и задымила.

Упала на пол и юбочка, и об Адели Жафрэ стало возможным говорить только в прошедшем времени. Из белоснежного кокона вылетела кошмарная бабочка, Кадэ-Любимчик во всем своем устрашающем уродстве.

Он натянул сапоги, надел длинный сюртук с узким кожаным внутренним карманом, куда хозяин сунул блестящий нож. Сияние черепа прикрыла мягкая шляпа. Маркиз прихватил трость, покрутил ею над головой и вернулся к зеркалу; встав перед ним и уперев руки в бока, маркиз заговорил, будто актер, выступающий перед публикой.

– Кадэ-Любимчик в роли Фра-Дьяволо! Слабость прекрасного пола, он запросто преодолевает трудности и держит всех в своих руках! Он обскакал полковника!

И, послав себе на прощание еще один воздушный поцелуй, маркиз с победоносным видом вышел через дверь, которая выпустила до этого господина Ноэля.

V

ИНТРИГИ ЭШАЛОТА

Эжен Сю проделал однажды рискованнейшее путешествие по подземельям Парижа. Полагаю, большинство читателей решило, что он преувеличил глубину этих жутких бездн, как преувеличивал фантаст Жюль Берн, когда вел нас лесом из гигантских грибов к центру Земли или странствовал без зонтика по морскому дну.

Так вот, те, кто считает описание парижских катакомб плодом писательского вымысла, ошибаются. Даже воображения Эжена Сю, как бы он ни растягивал и не удлинял его, не хватило бы на то, чтобы достичь самого дна нашей цивилизации или нашего варварства.

Ясно и достоверно только одно – и тут оказывается прав в своих фантазиях даже Жюль Берн: когда открываешь колодец, ведущий в подземелья Парижа и спускаешься туда с фонарем в руке, невольный страх тут же отступает перед уродливо-комическим зрелищем: здесь не увидеть дубов, отбрасывающих грозно шевелящиеся тени, пейзаж представлен здесь грибами.

И нет конца неожиданным открытиям, которые на каждом шагу делает странник, очутившийся в этих фантастических потемках, где копошатся люди, не принадлежащие ни к какому классу, громоздятся предметы, давно вычеркнутые из жизни. Но обитатели парижских катакомб – вовсе не народ и даже не часть народа; это совершенно особые существа, гомункулусы – под стать тому, что вышел однажды ночью из реторты доктора Фауста. Разница только в том, что доктор Фауст не француз, а химики, создавшие здешних гомункулусов, трудятся зачастую в дешевых балаганах. Детища сих театральных творцов окарикатуривают и наш героизм, и нашу низость, копошась в сточных канавах. Эти существа пополняют отряды ярмарочных шарлатанов, еще куда более невежественных и суеверных, чем толпы окружающих их зрителей.

Наши предместья уже посмеиваются над мелодрамой, но на ярмарках она все еще пользуется спросом, и среди всеобщей искушенности братство бродячих комедиантов живет иллюзиями, траченными молью, жаждет тайн, ищет сокровища…

И если найдется достаточно отважный поэт, который откроет публике этот мир во всей его неправдоподобной реальности, с его трогательными огорчениями и дурацкими обольщениями, наш век обретет свою бессмертную эпопею – во всяком случае, в отношении сточных канав.

И уверяю вас, мы так мало знаем об окружающей нас действительности, что сочли бы, будто нам рассказывают о жизни на Луне.

Эшалот был актером с душой, полной поэзии рыцарства; Симилор тоже был артистом, но куда менее неподкупным; все чарующие недостатки «изменщика» сочетались в нем еще и со страстью к деньгам, которые он заимствовал у дам. Эшалот давно уже признался самому себе, что характер его Пилада не отличается благородством.

С того самого дня, как мы в последний раз видели Эшалота (он был тогда одновременно нянькой-кормилицей маленького Саладена и часовым-дозорным возле ворот особняка Фиц-Роев), этот человек, увы, не разбогател.

Искренний, трудолюбивый, деликатный, ввязывающийся в интриги, ничего в них не смысля, он всегда прежде всего заботился о том, чтобы ничем не запятнать свою честь, хотя и формулировал свои идеалы весьма туманно и в словах, неизвестных моралистам. Эшалот не купался в роскоши, но жил искусством, ревниво оберегая свою независимость и продавая что придется.

Симилор, отец незаконнорожденного Саладена, не слишком хорошо обходился с Эшалотом и однажды даже попытался задушить его из-за четырех монет по сто су; Симилор и Эшалот вместе нашли эти монеты. Но «Амедей забыл тогда о нашей дружбе» – как говаривал потом Эшалот. Саладен тоже пошел по кривой дорожке, несмотря на благородные правила, которые внушались ему с самой колыбели. Так что в качестве семейства у Эшалота осталась лишь ночная птичка Лиретта, знакомая доктора Абеля Ленуара, которая приносила букетики фиалок принцу де Сузею.

О Лиретте мы еще много будем говорить на протяжении нашего рассказа.

Эшалоту принадлежал самый жалкий из балаганов на жалкой ярмарке, уныло гудевшей на площади Клиши. Часы в ресторане папаши Латюиля, единственном святилище здешних мест, только что пробили одиннадцать. Балаган Эшалота был закрыт, и темнота не позволяла увидеть его уже весьма облупленную вывеску, изображавшую пышнотелую богиню, лежащую на спине, и Геркулеса, сына Юпитера и Алкмены, занесшего над красавицей свою палицу, собираясь раздробить здоровенный камень у дамы на животе.

Возле балагана стоял фургончик допотопного вида, совершивший, как видно, не одно путешествие по Франции и пришедший почти в полную негодность. На нем красовалась надпись в овальной раме, обещающая «Представление Эшалота из Парижа, парение в воздухе, физические и электрические эффекты, бои и всяческие таинственные явления, которые демонстрируются парижанам по специальному разрешению властей».

Площадь опустела уже несколько часов назад. Холодный ветер трепал голые ветви деревьев на бульваре. Редкие прохожие, едва появившись на улице, торопились к себе домой.

Ярмарочные балаганы давно уже мирно спали. Зимой никто и не пытается привлечь внимание «почтеннейшей публики» с наступлением сумерек. Единственный огонек, который горел в этих пустынных местах, мерцал в фургоне Эшалота, пробиваясь сквозь щели ставен, выкрашенных в алый и уже сильно пожухлый цвет.

В комнатушке чуть больше гроба Эшалот задумчиво сидел на барабане. Он был одет в отрепья, оставшиеся от костюма мага, который носил когда-то со славой бывший хозяин балагана, мэтр Самайу, магнетизер, принятый «при всех заграничных королевских дворах». Возле Эшалота стояло блюдечко с коричневыми следами глории – кофе с водкой, и шпателем, который заменял нашему герою чайную ложку.

С потолка свисала набальзамированная голова казненного на гильотине, зонтик госпожи Самайу и ее гитара. Остриженный под льва пудель дремал под столом.

Волосы Эшалота поседели, хотя ему едва исполнилось пятьдесят. В руках он держал потертый бумажник и напряженно размышлял. Умственные усилия, отражавшиеся на его добром наивном лице, явно превосходили природные способности этого славного человека, отличавшегося исключительным простодушием.

– Похоже, – сказал он с полной безнадежностью, – эта работа не по мне, мой мозг иссушили несчастья и беды, и напиши я воспоминания о своем жизненном пути, ни один человек в мире мне бы не поверил, это ясно.

Он замолчал и испустил тяжкий вздох. Две слезинки скатились по щекам Эшалота, и он с горечью продолжил:

– Чего стоят одни только страдания, которые принесла мне любовь к вдове господина Самайу! Я до сих пор не могу взглянуть на ее зонтик! А дружба, главное богатство жизни, поруганная Симилором, который бросил меня, похитив мои сбережения, развеяв мои иллюзии и растоптав мечты о достойном будущем Саладена! Теперь на моем горизонте, затянутом тучами, я вижу лишь банкротство. В один из ближайших дней все мое имущество, вплоть до последней тряпки, чиновники пустят с молотка.

Эшалот снова тяжело вздохнул и, застонав, постучал себя кулаком по лбу.

– Остается Лиретта, – произнес он, – и с ней неразрешимая загадка. Я знаю, что таинственные обстоятельства, связанные с ней, могли бы помочь мне встретиться с титулованной семьей и договориться с этими людьми честь по чести: батюшка – с одной стороны, матушка – с другой, а дитя – с третьей, и все было бы тихо и благородно, поскольку мы продаем, а они покупают, желая составить собственное счастье. Но, к сожалению, я, во-первых, не знаю этой тайны до конца, а во-вторых, адрес титулованной семьи мне неизвестен.

Он сжал голову обеими, прямо скажем, грязноватыми руками, и из груди его вырвался душераздирающий стон.

– Да, да, да, – заговорил он, словно отвечая на вопросы невидимого искусителя, – все понятно и без вас! Лиретта приближается к возрасту, когда начинаются улыбки, ухаживания, влюбленности и все прочие венерины штучки. Но где же мне взять деньги? Ясное дело, господин Тюпинье настоящий негодяй! Он с невинным видом уже высказался на ее счет, и торговец с улицы Амстердам тоже… В общем, всем известно, что такие дела не затрагивают чести, особенно если деньги положить в сберегательную кассу… Так все они и говорят… Но предрассудки!.. Что же мне делать, если я не могу освободиться от предрассудков? И потом, что скажут люди?.. К тому же как я могу предложить такое Лиретте?! Нет, я себе такое даже представить не могу!

И тут все сомнения оставили наконец нашего бедолагу, и его простодушная физиономия засияла столь же простодушной гордостью.

«Они ни черта не смыслят ни в хорошем, ни в плохом, и вообще ни в чем!» – подумал он и немного успокоился.

Еще с минуту Эшалот сидел неподвижно, погруженный в беспорядочный поток своих мыслей, потом открыл потертый бумажник и вытащил оттуда клочок бумаги, покрытый неровными буквами.

– Вот она тайна! – прошептал он. – Хорошо, что я неплохо умею писать, недаром работал помощником аптекаря. Только, кажется, это латынь, а в латыни я не силен, зато старался записать все точь-в-точь, как говорила малышка: «Оремус…»

Внезапно в дверь балагана постучали, и Эшалот умолк, торопливо пряча клочок бумаги в свой видавший виды бумажник.

«Кого так поздно черти принесли, – возмутился про себя Эшалот. – Может, не стоит открывать…»

В дверь снова постучали, и в самую широкую щель медовый голос прошептал:

– Не притворяйся, что спишь, старина! Открой, ведь скоро настанет день, а ты все прозеваешь.

– Кадэ-Любимчик, – простонал Эшалот, бледнея.

VI

НЕУРОЧНЫЙ ЧАС

Эшалот не спешил отпирать дверь, он только подошел к ней поближе и вступил в переговоры. – У вас все в порядке, господин Тюпинье? – осведомился он. – Вы ведь живете у своей сестры, госпожи Жафрэ, на улице Культюр в Марэ, вам еще идти и идти, а час уже поздний.

– Ты что, не понял? – послышался голос из-за двери. – Говорят же тебе: день настал!

– Это опасно, и время позднее! – не сдавался Эшалот. – Вы, наверное, шутите, господин Тюпинье. – Затем, набравшись духу, с детской гордостью Эшалот произнес: – Я не отрицаю, когда-то я мигом подхватывал эти ваши чудные слова. И я, бывало, принимал участие в делах Черных Мантий, хоть и не понимал ничего в ваших интригах. Но уж извините, без урона для собственной чести. И водил знакомство с самыми видными людьми из тех, кто посещал «Срезанный колос». Случалось, сам господин Пиклюс похлопывал меня по плечу и говорил: «Если бы порох не изобрели до тебя, ты бы наверняка его придумал».

– Сколько ты еще будешь держать меня за дверью, бестолочь?! – закричал возмущенный Тюпинье. – На улице собачий холод!

– Но время страстей миновало, – мирно продолжал Эшалот. – Моя дружба с госпожой Самайу открыла мне глаза, я узнал о вас всякое, и мне стало с вами не по пути. Тогда-то я лишился Симилора, моего единственного настоящего друга, выставил его за дверь за нечестность. И о вас могу сказать то же самое, Любимчик! Так что уж отправляйтесь домой и не мешайте спать честным людям.

Тюпинье выругался, но больше не настаивал. Эшалот прислушался, и ему показалось, что в тишине он слышит звук удаляющихся шагов.

«Пора обратно в гнездышко, – подумал он, – и будем надеяться, что Господь воздаст мне за то, что я прогнал этого негодяя, который, возможно, и избавил бы меня от всех моих неприятностей, но худшей неприятностью было бы для меня повести себя недостойно!»

В глубине комнатки стояло что-то вроде шкафа.

Эшалот отодвинул в сторону жутко заскрипевшую раздвижную дверцу, и показалась узкая кушетка с матрасом без простыни, зато застеленная роскошным одеялом серого цвета с малиновой оторочкой.

– Кадэ-Любимчик, – полушепотом продолжат Эшалот беседу с самим собой, – должно быть, уже добрался до площади Сен-Жорж, если не зашел развеять дурное настроение в какой-нибудь кабачок. Симилор говорил, будто он и есть госпожа Жафрэ и что он знает тайну сокровищ полковника Боццо: миллионы миллионов, на которые можно построить дворец из серебра… А вот Пистолет утверждает, что полковник вовсе не умер и в могиле на кладбище Пер-Лашез лежит скелет какой-то легавой. А сокровища в Америке на дне озера… И что старина Моран провел неведомо сколько ночей с полковником, строя тайник для бумаг семейства де Клар и для сокровищ… Но тогда они, значит, вовсе не в Америке… И что он бил свою малышку, чтобы она запомнила по-латыни что-то вроде молитвы, а на самом деле… Господи, да неужели?!

Голос Эшалота задрожал.

Лицо его преобразилось: на нем засияла улыбка, глаза заблестели.

Эшалот упал на колени возле своей кровати и, сперва воздев руки к небу, а потом со страстью поцеловав свой потертый бумажник, произнес:

– Возможно, это и есть та самая латынь! О, Всемогущий Творец Вселенной, помоги мне! Если я найду сокровища, то позволю себе небольшую роскошь и побалуюсь обедами у «Вефура» или в «Золотом Доме», но на остальное я буду помогать калекам, строить храмы и кормить бедняков Парижа, пусть у каждого будет несколько су в кармане на ежедневные расходы и курица в горшке на обед. О Господи! Что Тебе стоит помочь мне! Если Тебе надо для Твоих монахинь, для убогих и на содержание воспитательных домов и приютов, возьми, пожалуйста, сколько Тебе нужно, а мне хватит и ста миллионов! И из них я обещаю построить больницу!

Он перевел дыхание и продолжал с нарастающей страстью:

– Господи! Господи! Господи! Как мне хочется спать на батисте, шелке и бархате в окружении дам, которые только и ждут своей очереди, и совершать благодеяния по всей, всей Вселенной! Похоже, мне наконец выпал счастливый билет в лотерее. Я поставил на Лиретту…

– И я тоже, старина, – вдруг снаружи послышался голос Тюпинье.

Но уже следующие его слова были произнесены в комнатке. Едва успев подняться с колен, изумленный Эшалот услышал визгливый скрежет отмычки в замочной скважине и увидел оседланный очками острый нос Кадэ-Любимчика, просовывающийся в приоткрытую дверь.

Он был славным малым, когда хотел, этот старичок-маркиз. И выглядел он весьма довольным той шуткой, какую сыграл с хозяином балаганного фургончика. Очень весело, чуть ли не вприпрыжку он добрался до стола.

– Небо исполнило твою мольбу, старина! – сказал он, прикрывая за собой дверь. – Погоди, я вытащу мой ключ из твоей двери. Готово! Я как раз пришел поговорить с тобой о Лиретте…

Сказано это было решительно и твердо.

Кадэ-Любимчик расстегнул свой широкий редингот, достал из внутреннего кармана бутылку и поставил ее на стол.

– Дай-ка сюда стаканы, старина, – приказал он тоном не терпящим возражений, вытащил из шкафа тощий матрас, свернул его и сел. – Малышка спит? – спросил Кадэ, растирая озябшие руки.

– Давным-давно, – дрожащим голосом проговорил Эшалот.

– Поставь стаканы, – повторил Кадэ-Любимчик.

– Мне не хочется пить, – неуверенно возразил Эшалот.

– Тогда за твое здоровье! – весело произнес старикашка.

Кадэ-Любимчик откупорил бутылку и сделал порядочный глоток.

– Собачий холод сегодня, – пояснил он, – я, кажется, уже это говорил, поэтому очень приятно пропустить стаканчик после долгой прогулки. Садись. Ты что, предпочитаешь стоять? Ну как знаешь. Можешь не стесняться, чувствуй себя как дома!

По всей комнатушке распространился запах водки. Ноздри Эшалота затрепетали. А Кадэ-Любимчик продолжал говорить:

– Ты ведь знаешь, что банда Кадэ – дурацкая выдумка. Я не говорю, что не приложил руки к кое-каким делишкам во времена полковника, он ведь и мне надел петлю на шею, как, впрочем, и многим другим. И никто никогда не посмел его ослушаться. Но как только старый дьявол исчез, я со всеми делами разом покончил. Больше ни-ни, остались только расчеты, которые мы честно ведем с госпожой Жафрэ, доктором Самюэлем и Маргаритой.

– Вам и не следует ссориться, господин Тюпинье, – посоветовал Эшалот, – особенно с вашей сестрой, госпожой Жафрэ.

Он взял с полки два стакана и поставил на стол рядом с бутылкой.

– Ну и шутник же ты! – проворчал Кадэ-Любимчик с самым простодушным видом. – При твоей-то дурацкой физиономии ума у тебя на четверых. Я вынужден признаться, что в гости к тебе попал совершенно случайно. У меня была назначена приятная встреча на углу улицы Миним. Женщины, мой друг, единственная моя слабость. Возраст тут ни при чем, я еще не так стар.

– Что верно, то верно, – согласился Эшалот, наполнил свой стакан до краев и вежливо чокнулся с гостем.

– Ревнивого мужа, – продолжал Кадэ-Любим-чик, – не минует его участь, но сегодня я остался с носом. Хуже того – жутко замерз. Хочешь заработать тысячу франков? – внезапно предложил он.

– Когда будете платить? – поинтересовался Эшалот, воспрянув духом.

Любимчик сунул руку в карман и вытащил оттуда прекрасный, почти новый тысячефранковый банковский билет и положил его на стол.

Эшалот зажмурился. Ему вдруг показалось, что деньги засияли неземным блеском.

– Судьба доверила моим бескорыстным заботам, – забормотал он, подавляя стон, – сироту без отца и матери. Если речь идет о покупке невинности, то ни за что!

Любимчик смотрел на него с искренним удивлением.

– Ну и дурак же я, – наконец произнес Тюпинье. – Надо было принести тебе монеты по сто су, их бы тогда было целых две сотни! Ты себе такое представляешь?

Надо отдать должное: замечание маркиза имело основания. Однако Эшалот отвечал с достоинством:

– Господин Тюпинье, вы можете предлагать золото и серебро, рубины и алмазы, но только если это не противоречит моим добрым правилам и не затрагивает мою честь. Прошу вас, оставьте меня в покое, я не нуждаюсь в ваших деньгах!

КадэлПюбимчик, похоже, не ожидал такого отпора.

– Я бы не прочь удвоить эту сумму, – начал было он, – но раз ты так решил, то ничего не поделаешь! Хоть мне и показалось, что ты за своей дверью горько жаловался на судьбу и когда-то не чуждался интриг…

– Я только интригами и живу! – воскликнул бедолага, глаза которого уже наполнились слезами, так тяжело досталась ему эта жертва. – Но ни одна за двадцать лет не увенчалась для меня успехом! Интриги уж ладно, Бог с ними! Тут я готов на что угодно! Однако что касается чести, то лучше мне умереть! Заберите ваши деньги, мне на них смотреть противно!

Любимчик встал, потом снова сел и рассмеялся.

– Вот что значит не понять друг друга. Нам надо как следует объясниться, – заявил он, вновь наполняя стаканы. – Держу пари, что ты решил, будто речь идет о вострушке[20]? Конечно, я не пренебрегаю ими… Твое здоровье, дружок!

– И ваше, господин Тюпинье, вы – человек чести, – учтиво проговорил Эшалот.

– Но этих цветочков я собираю столько, сколько душа пожелает! Если меня прозвали Любимчик, то, наверное, не зря. Несмотря на мою солидность, я окружен приятными случайностями – юные девицы, графини, маркизы, актрисы лучших театров… и самые притом шикарные! Ты не понял меня, Эшалот! Совсем меня не понял! Я тебе предлагаю интригу, высокую комедию, с тремя действиями…

– Я готов! – больше не раздумывая воскликнул Эшалот.

Глаза его заблестели, но совсем не от выпитой водки, а от магического слова «интрига», от которого всегда трепетало все его существо.

– Если вы будете так добры, то изложите мне вкратце ситуацию, – отозвался Эшалот, даже не скрывая любопытства и охватившего его возбуждения. – Слава Богу, я ловлю все с полуслова, и если это настоящая интрига, искусная и коварная, но без свинства – об этом я всегда предупреждаю, вы увидите, как играют в моем околотке! – радостно вскричал владелец балагана.

Любимчик снова наполнил стаканы и продолжил. Теперь он заговорил цветисто, подражая Эшалоту, который именно так всегда излагал свои мысли:

– Нужно произвести оптическую иллюзию, чтобы ловко воспользоваться обстоятельствами, запутанными тайной, с тем, чтобы при возникающих последствиях добиться обильной добычи, возникающей в результате одной, рассчитанной на длительное время махинации… Если тебе что-то непонятно, то сразу скажи, Эшалот.

– Продолжайте! – воскликнул тот, подпрыгивая от нетерпения, глаза его блестели. – Пока я еще ничего не понял, но чем больше все запутано, тем больше мне это по вкусу! Если только не затрагивает моей чести, разумеется…

Они чокнулись.

Любимчик похлопал Эшалота по плечу.

– Шутник! Да только потому, что знаю твои способности, я и пришел к тебе. Слушай! Дело вот в чем.

VII

ПОБЕДА ЭШАЛОТА

– Пьеса разыгрывается, – начал Кадэ-Любимчик, поставив локти на стол, – между двумя знатными семействами, принадлежащими к старинному двору наших королей…

– Интрига политическая?.. – разочарованно протянул Эшалот.

– Нет-нет, исключительно семейная, – успокоил его Тюпинье. – И ты имеешь к ней непосредственное отношение, поскольку именно ты прибежал в кабачок «Срезанный колос» в тот самый вечер, когда последний герцог де Клар умирал в своем особняке на улице Культюр.

– Я тогда оставил Саладена в полицейском участке, в караульном помещении, – пустился в воспоминания Эшалот. – Симилор хотел тогда забрать себе все пять франков, которые вы заплатили нам за слежку и беготню, но я потребовал сорок су на молоко для нашего малыша, который в конечном счете так дурно отблагодарил меня за заботу. Он ведь пошел по плохой дорожке, когда вырос. Давняя история, господин Тюпинье.

– Двенадцать лет прошло, ни больше ни меньше, – согласился Кадэ-Любимчик. – Герцог оставил сына, который теперь является, само собой разумеется, герцогом де Кларом. А с другой стороны, старина Моран… ты его помнишь?

– Помню, – ответил Эшалот, опуская глаза; он тут же подумал о латинской молитве.

Но Любимчик не смотрел на него.

– Когда Моран умер, он был самым настоящим нищим, а дочка его теперь почти так же богата, как молодой герцог. И ты сам понимаешь, что у некоторых людей возник к этим двум деткам определенный интерес…

– Понимаю… да… – пробормотал Эшалот.

– За здоровье твоей Лиретты! – воскликнул маркиз.

– С удовольствием! – улыбнулся Эшалот. – Продолжайте, господин Тюпинье.

– И вот собралось несколько весьма серьезных, ответственных особ, которые хотят заняться этим делом… Мне смешно слышать россказни о шайке Кадэ…

– Черт побери! – проворчал Эшалот, опуская на стол почти полный стакан. – Но ведь несчастье с двумя дамами на улице Виктуар – дело рук вашей шайки, и не пытайтесь меня переубедить!

– Но ведь полиция схватила преступника, – возразил Любимчик, – и не наша вина, что начальник тюрьмы де ла Форс его упустил.

– Неужели Клеман Ле-Маншо дал тягу? – вскричал Эшалот.

– Сегодня вечером, часов около девяти, – кивнул господин Тюпинье. – Где же я-то был в это время? Да-а, на собрании нашего сообщества, куда входят доктор Самюэль, графиня Маргарита де Клар и граф Комейроль…

– Этих всех я знаю, – заявил Эшалот. – А председательствовала, конечно, мадам Жафрэ?

Не знаю, водка ли была тому причиной, но Эшалот очень приободрился и бросал теперь на собеседника победоносные взгляды.

Кадэ-Любимчик, напротив, понизил голос; в глазах маркиза появилось смутное беспокойство.

Он вновь наполнил стаканы и осушил свой, тогда как Эшалот опять едва пригубил.

– За мое здоровье! – проговорил он. – Пейте, пейте… – Все вроде бы ясно, – продолжал Любимчик, стараясь не показать, что настроение у него просто отвратительное. – У нас есть великолепный юный герцог и прекрасная Клотильда де Клар, все шло как по маслу…

– И что же? – полюбопытствовал Эшалот.

– А то, что оба они, знаешь ли, не умеют ценить… – сердито пробурчал Тюпинье.

– И вы что же, их порешили? – спросил Эшалот, сурово насупив брови.

– Нет еще! – мотнул головой Любимчик. – Пока мы только выяснили, насколько они неблагодарны… И теперь нам нужны другие. Вот в чем загвоздка!

Эшалот почесал в затылке.

– И вы вспомнили о моей Лиретте? – осведомился хозяин балагана, помолчав.

– А ты что об этом думаешь? – пристально глянул на собеседника маркиз.

– Что вы неглупый человек, господин Тюпинье, – откликнулся Эшалот.

Он уже был слегка под хмельком и лукаво подмигивал Любимчику, но теперь Кадэ нахмурился и спросил уже без всяких околичностей:

– Так ты соглашаешься или нет, старина? Держать язык за зубами я тебя даже и не прошу, недаром прежде чем войти, я сказал тебе: «Скоро настанет день», — и если ты произнесешь пароль…

– Ладно, ладно, – прервал его Эшалот, – не волнуйтесь! И мы умеем молчать, когда надо.

– Так ты согласен или нет? – повторил Любимчик свой вопрос.

– Посмотрим, какие у вас условия, господин Тюпинье, – ответил Эшалот. – Но если вы будете злиться, лучше оставим этот разговор. Так что вы предлагаете?

– Малютке – особняк, бриллианты, кареты, лакеев… – начал перечислять маркиз.

– А мне? – осведомился Эшалот.

– Роль приемного отца принцессы… – осклабился Любимчик.

– Я подразумеваю – наличными, из рук в руки, – деловито проговорил хозяин балагана.

Кадэ и не подозревал раньше, что Эшалот столь корыстолюбив. Маркиз посчитал, прикинул – и заявил:

– Ты знаешь, что платим мы всегда по справедливости. Две тысячи четыреста франков ренты подойдет?

– О, Господи! Господи! Двести франков в месяц, чуть больше шести франков в день… – залепетал Эшалот.

– Подойдет? – настаивал Любимчик.

– Как сказать, господин Тюпинье, – задумчиво протянул хозяин балагана. – Могло бы быть и побольше. А что потребуется от меня взамен? Нет, спасибо, я больше не пью. Говорите без обиняков, пожалуйста.

Морщинистое лицо Кадэ-Любимчика побагровело.

Такого Эшалота он не знал, и новый Эшалот раздражал его и внушал беспокойство. Однако маркиз произнес:

– Ну так вот, карета ждет меня на углу улицы Фонтен. Ты разбудишь девочку, и я увезу ее, отмою и передам в руки моей достойной сестры госпожи Жафрэ, которая будет беречь малышку как зеницу ока. А затем мы выдадим крошку замуж за ее кузена, молодого герцога де Клара. Никаких особых хитростей, старина. Ну что скажешь?

Эшалот поднялся и отпихнул барабан, на котором сидел.

– Господин Тюпинье, – начал хозяин балагана, добродушно рассмеявшись, – у вас есть при себе миллион?

– Черт бы тебя побрал, идиот! – Взбешенный и побагровевший от ярости, господин Тюпинье уже был на ногах.

– Спокойно! – с достоинством прервал его Эшалот. – Не надо на меня орать! Если бы даже у вас был сейчас при себе миллион, вы все равно не увезли бы Лиретту. Час уже поздний, и негоже девушке благородного происхождения разъезжать по ночам в карете вместе со старым потаскуном.

Любимчик сжал кулаки.

Эшалот принял позу Фемистокла в его знаменитом споре с Эврибиадом.

– Нравится вам это или нет, но я считаю именно так, – твердо заявил хозяин балагана.

И, видя, что Кадэ-Любимчик уже занес руку для удара, прибавил:

– Предупреждаю, если вы меня хоть пальцем тронете, я просто разорву вас на куски.

Любимчик бесился от ярости и бессилия.

Эшалот наблюдал за ним со спокойным добродушием. Насмотревшись вдоволь, хозяин балагана проговорил:

– К вашему сведению, я позировал многим художникам, которые восхищались моей прекрасной мускулатурой, а у себя в заведении давал уроки французского бокса. Их посещал сам господин Винерон, а еще – сенаторы и депутаты от самых разных партий, придерживавшиеся диаметрально противоположных взглядов. Короче, млллион – сумма не окончательная.

Мне нужно время подумать и определить точную цифру. Если мы с вами столкуемся, то я сам привезу юную девицу в ее новый дом, где меня примут честь по чести. У людей бедных, но благородных тоже есть понятие, как делаются дела. А теперь вперед, господин Тюпинье!

Изложив свое мнение с большим достоинством, если не сказать – с важностью, Эшалот поклонился, как кланялись в театре Монмартр только герцоги, и с видом, не допускающим возражений, открыл дверь.

Кадэ-Любимчик сунул руку за пазуху, под свое просторное пальто, и схватился за нож, который лежал у него во внутреннем кармане.

Маркиз был вне себя от бешенства.

Но все-таки совладал с собой и выбежал вон, бормоча проклятия.

Эшалот крикнул ему вслед:

– До завтра! Не сомневаюсь, что мы увидимся. Нет другой лавочки, где был бы такой товар, как у меня.

Кадэ-Любимчик успел отойти уже довольно далеко. Услышав слова Эшалота, он обернулся и погрозил хозяину балагана кулаком, но Эшалот уже захлопнул дверь.

Любимчик брел, пошатываясь, но не вино, а ярость туманила ему мозги.

Хриплым голосом маркиз бормотал ругательства и проклятия.

– Бывают же такие паршивые дни! – злился он. – А ночи еще похлеще! Черт бы их всех побрал! Изничтожу! В куски изрублю! На улице Миним – ни души. А теперь еще этот идиот собрался сесть мне на шею! А компаньоны? Теснят, жмут, душат и еще приговаривают: «Тем хуже для тебя! Провалишь дело – прикончим!» Но прежде чем они меня съедят, я сам их сожру! Прежде чем они меня прихлопнут, я их разорву, загрызу, затопчу! Ох, попадись мне сейчас хоть кто-нибудь!

Любимчик добрался до угла улицы Фонтен, где, как он и говорил, его ожидала карета.

Дремавшего на козлах кучера разбудил сильный удар трости, и стоило вознице пожаловаться, как седок взорвался.

– Молчать! – рявкнул он и продолжал змеиным шепотом. – Полиция запрещает вам спать. А у меня руки длинные, сам знаешь! Вези меня на улицу Вьей-дю-Тампль, и если не домчишь в одну секунду, то пеняй на себя! А если тебе что-то не по нраву, слезай и получишь отменную трепку!

Кучеру вовсе не хотелось быть избитым, он взялся за вожжи, а Тюпинье шагнул на подножку кареты. Дверцу он захлопнул с такой яростью, что стекло рассыпалось на мелкие кусочки.

– И холод собачий! – взвился маркиз, исходя злобой. – Не везет, хоть плачь! Не хватало мне только насморка. Не карета, а старая рухлядь! Но Ле-Маншо мне за все заплатит.

Мысль о Ле-Маншо, похоже, немного успокоила Любимчика. Он забился в угол кареты и замер в неподвижности, лишь изредка чертыхаясь про себя.

Через полчаса карета остановилась перед семиэтажным каменным домом неподалеку от Национальной типографии. Выйдя из экипажа, Тюпинье заявил кучеру:

– У меня было дурное настроение, дружище! Моя красотка наставила мне рога. Но ты можешь рассчитывать на чаевые.

В этом густо населенном квартале улицы еще не опустели, и навстречу Тюпинье то и дело попадались прохожие. Время шло к полуночи.

Тюпинье толкнул дверь тесного подъезда без привратника и взбежал на последний этаж с резвостью, которой трудно было ожидать от человека столь преклонных лет.

На шестом этаже лестница брала вверх особенно круто, и Тюпинье поднимался по ней в полной темноте.

Ступени привели Любимчика на крошечный чердак; дверь в виде трапеции отворялась в тесную комнатенку под самой черепицей. Тюпинье открыл дверь толчком ноги. Прежде чем войти, Любимчик зажег спичку, осветив грязный пол и валявшийся в углу мешок, набитый соломой, в котором храпел какой-то человек.

Возле спящего стояли две бутылки. Из горлышка одной торчала свеча. Тюпинье зажег ее, и убогая нищета предстала перед ним во всей своей неприглядности.

Куда ни глянь – сплошная грязь, ни стола, ни стула, ни даже прибитой к стене дощечки, куда бедняк кладет горбушку хлеба, ни гвоздя, на который он вешает свои лохмотья.

Пол был покрыт толстым слоем пыли, и на ней отпечатались следы расхаживавшего взад-вперед хозяина; эти цепочки следов напоминали тропки на влажной лесной земле.

Хозяин крепко спал, забившись по самую шею в мешок с распущенными завязками.

Читатель сейчас поймет, что встретился со вторым Клеманом Ле-Маншо, о котором говорила мадемуазель Клотильда и который выполнил свою чудовищную работу 5 января на улице Виктуар.

Лица этого человека не было видно, из мешка торчали только грязные спутанные волосы.

Ле-Маншо спал и громко храпел.

Тюпинье неслышно подкрался к нему и, вцепившись в завязки мешка, крепко-накрепко затянул их вокруг шеи Клемана, стараясь не сдавить ему горло.

Потом Любимчик отошел на несколько шагов, и зубы его оскалились в свирепой, злобной улыбке.

VIII

РАЗЪЯРЕННЫЕ ЗВЕРИ

В людском гневе всегда есть что-то ребяческое. Кадэ-Любимчик, грозный убийца, который на протяжении сорока лет проливал человеческую кровь, дал выход своему бешенству, завязав в мешке несчастного, который даже не мог сопротивляться.

Тюпинье поймал в ловушку притихшего, уснувшего тигра – и шутка эта забавляла и радовала маркиза.

Безбородое лицо и даже голый, как у стервятника, череп Любимчика так и светились довольством. Он снял шляпу и не спеша закатал рукава, рассуждая при этом сам с собой.

– Говорят, что собаки приходят в раж ни с того ни с сего… Почему бы не поглядеть, как это бывает с людьми? Эй, ты, Ле-Маншо, – громко окликнул маркиз человека в мешке. – Тебе небось снится барашек на вертеле, так, обжора? Ты ведь получаешь немало и умудряешься проесть все, до последнего су. Я же запретил тебе появляться здесь, раз полиция прознала про эту дыру!

Спящий, продолжая храпеть, пошевелился. На чердаке было так холодно, что мешок, там, где не согревался теплом человеческого тела, заиндевел.

– Эй, Ле-Маншо! Ты меня слышишь? – повторил Любимчик.

И поскольку Клеман не просыпался, Тюпинье ударил его каблуком по голове.

Раздался глухой звук, словно стукнули по дереву.

Ле-Маншо подскочил, инстинктивно полагая, что разом окажется на ногах, но мешок не позволил ему встать, и, дернувшись, Клеман только откатился в сторону.

Этот Ле-Маншо был из породы диких зверей, и если бы не был спеленут как младенец, Тюпинье дорого бы заплатил за свою шутку. Но единственное, что мог сейчас сделать Клеман, так это выругаться со злобным изумлением. С проклятием произнес он имя Тюпинье и добавил:

– Эй, вы! За что ударили?

– За трепотню в «Срезанном колосе», – ответил Любимчик все с той же шакальей усмешкой. – Ты болтал, будто я лишил тебя руки по своей свирепости и злобе. Эти твои дурацкие россказни подрывают мою репутацию в глазах парижан. За свою руку ты получил две сотни франков, она их не стоила! И тебе отлично известно, что операция была проделана из лучших побуждений и в твоих же собственных интересах! Я ведь помог тебе избежать тюрьмы после истории на улице Виктуар! Только благодаря тому, что ты стал одноруким, нам удалось засадить вместо тебя за решетку другого парня. Разве не так? Но ты всегда отличался неблагодарностью! А потом, почему ты здесь? Ты прекрасно знаешь, что тебе нужно прятаться в другом месте; ведь негодяй Пистолет уже доложил о тебе!

Клеман молчал. Неимоверными усилиями он пытался высвободить из мешка руку, но тщетно; устав, он лежал теперь неподвижно.

– Я! – продолжал Кадэ, воодушевляясь, и его пронзительный голос был полон самого искреннего негодования. – Я был настолько деликатен, что лишил тебя левой руки, чтобы ты все-таки мог работать! И заплатил за твое благополучие пятьдесят экю хирургу. А теперь ты говоришь про меня гадости, про меня, который тебе вместо отца родного! Бессердечная ты скотина! И вдобавок не слушаешься, сквернавец!

Клеман по-прежнему молчал и не шевелился, но в глазах его горел огонь свирепой ненависти.

– Попроси у меня прощения, – продолжал Любимчик, – вместо того, чтобы злобствовать! Я же тебя насквозь вижу! Сейчас ты бы меня придушил, если б мог, выродок!

Кадэ вытащил из кармана платок и сложил его на коленях косынкой.

Ле-Маншо сообразил, что задумал Любимчик, и принялся орать во все горло, но тут же получил в рот полную пригоршню пыли, и губы его были туго затянуты платком.

Пальцы Кадэ кровоточили, Ле-Маншо пребольно укусил его.

Глаза Клемана налились кровью, несколько минут он отчаянно бился, пытаясь вырваться, словно муха, попавшая в паутину. Было видно, как напряглись и ходили под мешковиной все его мускулы.

– Давай, давай, действуй, не стесняйся! – поощрял его Любимчик. – Я понимаю, положение у тебя сейчас не ахти какое, но мы с тобой еще не свели счеты, сынок! Глупо болтать в «Срезанном колосе», мне передают каждое слово. Ты еще сказал, что донесешь на нас в полицию, придурок! Но ты же знаешь, что у меня найдется на тебя ошейник, точь-в-точь по твоему размеру… А еще ты заявил, что всадишь мне ножик прямо в печень, когда я в очередной раз велю тебе «призвать к порядку» какого-нибудь господина или даму… бестолочь! Разве тут не найдется обрывка веревки!

Он оглядел чердак.

– Ты слишком много пьешь, – осуждающе произнес Тюпинье, – и все пропил! Ну можно ли представить себе дом, где нет даже обрывка веревки?!

Он расстегнул пальто, вытащил бутылку и сделал добрый глоток.

– Много пить – такая глупость! – провозгласил Любимчик, утирая рот.

И неожиданно извлек нож, который прятал во внутреннем кармане.

Ле-Маншо, лежавший до этого неподвижно, прижался щекой к полу, чтобы не видеть удара, который оборвет его жизнь.

Кадэ-Любимчик пощекотал ножом затылок Клемана.

– Сказано тебе, еще не конец! – прошептал Тюпинье. – Мне для эксперимента нужна веревка. Не шевелись!

Две длинные завязки болтались у шеи Ле-Маншо. Любимчик отрезал их и прикрепил к набалдашнику своей трости, соорудив что-то вроде бича.

– Терпения у тебя ни на грош, Клеман! – заявил маркиз. – Погляди-ка, как мы теперь с тобой позабавимся!

И тут же с оттяжкой хлестнул Клемана прямо по правому глазу.

Ле-Маншо взвыл, а Любимчик хлестнул еще раз и еще.

Он бил не со всей силы, добродушно разъясняя, что задумал:

– Я видел, как лошадь бесится от укуса одной мелкой мошки. А сегодня вечером мне не повезло, понимаешь, старина? А я, я такого не люблю, ну что тут поделаешь? И мне нужно хоть какое-то утешение! А ты язык распускаешь, сквернавец! Что, решил отказаться от работы?! А у меня как раз есть для тебя дельце! Господин принц де Сузей, голубок нашей милочки Клотильды, любимицы Эшалота… Дай знать, если просишь пощады!

Говоря все это, Тюпинье продолжал хлестать Ле-Маншо по лицу, а тот стоически терпел удары, мало-помалу начиная извиваться в своем мешке.

Жилы на шее Клемана набухли, глаза налились кровью.

– А ты, однако, упрямец! – удивился Любимчик. – Ну если я рассержусь, пеняй на себя! Начали спокойненько, а кончится тем, что ты выведешь меня из себя! А как иначе? Но если просишь пощады, подай знак!

Теперь бич хлестал по щекам, оставляя на них красные полосы. Глаза Ле-Маншо уже превратились в две воспаленные раны, но еще видели – и в них горел тяжелый мрачный огонь.

Любимчик бил все сильнее и сильнее, хмелея от собственной жестокости, и лицо его кривила безумная, сладострастная гримаса. Он был бледен, но надбровья и веки его набухли и покраснели, как у индюка.

Тюпинье взмок от пота и скинул свое пальто.

Лицо Ле-Маншо превратилось в жуткое месиво со слипшимися от крови волосами, но глаза по-прежнему горели дикой ненавистью.

– Дай знак! Дай знак! – твердил маркиз как сумасшедший, уже сам не слыша собственных слов. – Пока не попросишь пощады, я не остановлюсь!

Оба были вне себя, один – окровавленный, со ртом, перетянутым кляпом-платком, другой – мертвенно-бледный, с лицом перекошенным, страшным… Но жертва по-прежнему смотрела на своего мучителя горящим взглядом, не закрывая глаз.

Любимчик уже схватил трость обеими руками. Лихорадочно приплясывая на своих тощих ногах, он хлестал, хлестал – и повторял:

– Бешенство! Я вижу у тебя в глазах бешенство! И я в бешенстве! Мы оба обезумели!

Трость сломалась. Тогда Любимчик вскочил на мешок и принялся топтать его ногами. Ле-Маншо дергался, его тело сотрясалось в конвульсиях, и трудно описать те сдавленные хрипы, которые вырывались из-под кляпа. Платок наконец развязался, но Клеман уже не мог кричать.

Маркиз без сил упал рядом со своей жертвой, и Ле-Маншо судорожно щелкнул зубами, пытаясь укусить его. Оскалились оба: Любимчик смеялся, Клеман плакал кровавыми слезами.

Некоторое время они лежали друг подле друга, как две полумертвые гиены, которые все-таки надеются сожрать одна другую.

Наконец Любимчик приподнялся на руках, зачарованный упорным взглядом, который внушал ему ужас; взгляд этот был полон смертельной ненависти.

– Я погорячился, – пробормотал Любимчик; – входишь, знаешь ли, в раж. Ты хочешь убить меля… Погоди-ка!

Он медленно взгромоздился на мешок, усевшись на него верхом. В дрожащей руке маркиза вновь заблестел нож.

Клеман не шевелился.

Живым в нем был только его ужасающий взгляд.

Любимчик поглаживал мешковину, ощупывая через нее тело лежащего человека. Тюпинье старательно отыскивал удобное место, а найдя его, одним коротким движением всадил туда нож.

Глаза Ле-Маншо все смотрели, но голова запрокинулась и больше не двигалась в кровавой грязи.

Любимчик тщательно вытер лезвие ножа мешковиной и сказал, надевая пальто:

– Крепко держался!

Все было кончено. Вскоре на лестнице послышались осторожные шаги маркиза, потом затихли и они. Когда смолкло и эхо шагов Тюпинье, перед дверью, ведущей на чердак, раздался слабый шорох. Кто-то поднимался по ступенькам.

Через минуту кудрявая светловолосая голова заглянула в каморку Клемана.

Ле-Маншо заворочался и приподнялся – и светловолосая голова мгновенно исчезла, настолько жутким было это зрелище.

А заглядывал в комнатенку молодой человек в рабочей одежде. На умном и смелом лице юноши блестели живые, насмешливые глаза.

Несмотря на хрупкость своего сложения, он казался и сильным, и гибким.

Оправившись от первого потрясения, молодой человек в два прыжка пересек чердак, склонился над Клеманом и спросил:

– Кто вас так отделал, Ле-Маншо?

Клеман не мог ответить. Он показал на полупустую бутылку, которая во время недавней кошмарной сцены откатилась в сторону, но не разбилась.

Молодой человек разжал стиснутые от боли зубы Ле-Маншо и поднес к его губам горлышко бутылки. Клеман жадно напился, а потом сказал хриплым, но внятным и сильным голосом:

– Благодарю вас, господин Пистолет. Вы, значит, услышали из своей комнаты?..

– Услышать-то услышал, да похоже, что поздновато, дружище! Вон вы в каком состоянии, – покачал головой юноша.

– Раз уж вы так добры, то развяжите меня, пожалуйста, – попросил Ле-Маншо. – Нужно глянуть, что он там наковырял своим ножом.

Молодой человек распутал узел. Клеман вытащил из мешка правую руку и прохрипел с ненавистью:

– Если бы она у меня была снаружи!

Он старался высвободиться из мешка, но избитое окровавленное тело не повиновалось ему. Пистолету пришлось разрезать грубую ткань.

На груди у Ле-Маншо кровоточила рана, вернее, глубокая царапина: нож скользнул по ребрам.

– Метил в сердце, – тихо проговорил Клеман.

– Кто? – спросил молодой человек.

Клеман расхохотался. Жутью веяло от этого смеха и от лица, превратившегося к кровавое месиво.

– Я вам все скажу, господин Пистолет, – ответил Ле-Маншо. – Хоть они и твердят, что вы легавый. У него, знаете ли, целая куча имен: Тюпинье, камнерез, Майотт, маркиз, Кадэ-Любимчик, госпожа Жафрэ, – и одному Богу известно, как этот негодяй назовет себя завтра. Но это будет его последнее имя! Он хотел довести меня до бешенства – и он своего добился. Сейчас мне хочется выгрызть ему сердце. Ничего лучшего я пока придумать не могу. Но я еще придумаю, и он пожалеет, что родился на свет!

IX

ПЛАТЬЕ ИЗ ТАФТЫ

Эшалот, оставшийся после ухода Кадэ-Любимчика в одиночестве, казалось, вырос на целую голову. Одну руку он сунул в дырявый карман своего лоскутного халата, другую упер в бок. Картина! – произнес Эшалот. – Я представляю, как забегают мысли в глубинах моего мозга в тот миг, когда я увижу, что тайна вырвалась на волю и взмыла над самыми высокими деревьями девственного леса, в тени которых пряталась столько лет. Правда, мне самому подошел бы более мирный секрет, связанный с каким-нибудь тихим семейством, удалившимся в свой родовой замок среди полей и рощ, а не эта сложная история со множеством декораций, вроде как у старика Франческо в третьем действии «Мнимого отшельника на Этне». Выгодно, но уж очень опасно! Я же должен служить образцом спокойствия и добронравия для молодежи, а сам собираюсь воспользоваться кучей пакостей, хоть и не намерен уронить своей чести!

Эшалот, гордо вскинув голову, сделал несколько шагов по своей тесной комнатенке, но вскоре его сияющее самодовольством лицо несколько омрачилось.

– Нет, я не проник в суть этой тайны! – грустно вздохнул он. – Но предложения господина Тюпинье и мои собственные подозрения проливают некоторый свет… Черт побери! Все-таки я ничего не понимаю. И вместе с тем ясно, что в нынешних обстоятельствах разгадка имеет особое значение… Ах, Господи! Будь я поученее!

Эшалот со всего размаху хлопнул ладонью по потертому бумажнику и вновь вытащил потрепанный листок, который стал за долгие годы в романтическом воображении нашего добряка кладезем всех его надежд и упований.

Эшалот принялся читать:

– PetratsubeondessimatPetrat, без сомнения, имя человека. Какого? Нужна сообразительность Симилора, чтобы это понять. Итальянский это или китайский? «Нантанкет», как говорили на нижнебретонском в «Привидении из Конкарно», где Лаферьер так мило играл утопленника… Subel Черт побери! Ладно, посмотрим: ondessimat или Onde и Simat. Мужчина и женщина? Ищи, думай! Filihitaire – почти что по-французски… Siam от них родились близнецы. RegommedomussehantaitJeanneHuam а это, черт возьми, понятно! Они любили друг друга, эти двое Kuheritez.. – Родословная де Кларов, черт побери! Heritetf. Ну хорошо, пусть так! Но какова манера изложения? Ну и ну! У меня просто голова идет кругом! Кстати, а не разбудить ли мне малышку и не подумать ли нам вдвоем? Ее это больше касается, чем меня, она ж что-то вроде дитяти, украденного в горах цыганами. Пойду-ка позову ее.

Эшалот нажал кнопку возле двери, расположенной напротив входа, и она отодвинулась; открылся шкаф еще меньший, чем спальня хозяина балагана.

Фургон Эшалота был невелик, но обычно эти домики на колесах устроены необыкновенно умно. Второй шкаф был когда-то убежищем неблагодарного Саладена.

Эшалот, чувствительный от природы, не мог удержаться от очередного монолога.

– Многообещающий ребенок, а теперь беглец, – вздохнул владелец балагана перед приоткрытой дверью, – вот каким воздухом дышал ты во времена своего невинного детства! Провидение само покарает тебя за те пакости, которые ты устраивал мне без числа и меры с тех пор, как я кормил тебя из рожка, будто материнской грудью, и рожок мой был куда добротнее, чем соска из аптеки. Накануне того дня, когда мне должно было достаться богатство, с которым я бы удалился на покой, ты имел глупость покинуть меня.:. Как это было нелепо с твоей стороны!

Впоследствии норка Саладена сделалась комнаткой Лиретты. А Лиретта, по мнению Эшалота, должна была давным-давно спать, вернувшись домой в десять часов (известно откуда), а сейчас у папаши Латюиля уже пробило полночь.

Однако сквозь щель лился яркий свет.

Не нужно удивляться, читатель, что после того, как мы предоставили подходящую щель любопытному Кадэ-Любимчику, мы и сами теперь пользуемся щелью, заглядывая к Лиретте. Дело в том, что жилище Эшалота состояло из сплошных щелей, это сооружение можно было бы даже назвать домом без стен.

Эшалот недовольно подумал:

«Портит себе глаза, читая выдумки Поль де Кока, „Атала“ или „Мушкетеров“. Театр, я еще понимаю, но тратить время на книги?!»

И он приник к самой большой щели, через которую легко прошел бы самый толстый палец.

И как же Эшалот был изумлен!

– «Ослиная шкура», да и только! – пробормотал он, округлившимися глазами глядя на девушку.

Лиретта сидела у своего рабочего столика; возле нее стояла лампа и светила вовсю.

Сон настиг Лиретту, когда она прилаживала бант к элегантному пояску из черной тафты – точно такому же, как на модной картинке, которая лежала перед девушкой на столике.

Но поясок был только мелкой деталью картины, изумившей Эшалота.

Волшебницы иголки редки в бедных ярмарочных балаганах, где зачастую царит артистическая лень, но все-таки и здесь они встречаются. Итак, я могу назвать один из самых прославленных домов моды, которым руководит бывшая плясунья на канате…

В картине, открывшейся Эшалоту, самым удивительным было платье, которое он впервые увидел на своей воспитаннице.

Элегантнейшее платье из черной тафты сшито так, словно его заказывали в знаменитой мастерской всепобедительного Вортса.

Простое платье, завораживающее своей простотой, среди окружающей скудости казалось безумием роскоши.

И если бы вы только могли видеть, как хороша в нем была Лиретта! Она провела влажным гребнем по своим темным волосам, и этого одного-единственного прикосновения хватило для чудесной прически. Ее бледное личико с тонкими, чуть дерзкими чертами тонуло в волнах пушистых и источающих удивительный аромат эбеновых волос. Сон застиг ее, когда она воткнула в шелк свою иголку, – улыбчивый сон, удивляющий ребенка возможностью проснуться юной женщиной.

Возможно, Эшалот не мог в полной мере оценить очарования этой картины, однако нос он почесал с видом знатока и принялся размышлять вслух:

– На кого же похожа эта девочка? Прелесть да и только! Хотя капелька зеленого и чуточку красного не помешали бы, а то уж чересчур мрачно.

Он совсем было приготовился войти, но задумался и остановился.

Нос он уже почесал и теперь чесал ухо, задавая себе вопрос:

– Неужели она пожертвовала своей честью?

Понимал ли он это слово так, как понимали его дон Диего и Родриг? Мы не знаем.

Но с другой стороны, мы тоже не знаем, каким именно словом пользовались эти два испанских бахвала на своем испанском языке. Великий Корнель очистил и упорядочил поэзию Гильема де Кастро, отца Сида.

Произнося свой знаменательный вопрос, Эшалот, похоже, был несколько возмущен и вместе с тем он улыбался, и даже очень весело.

Он принадлежал своему веку.

Сам того не подозревая, он разделял современную философию, которая смотрит на все со снисходительной прохладцей, благодаря чему пьесы с адюльтером приносят доход не меньший, чем железная дорога.

Эшалот вполне был способен создать этическую систему на уровне театра Жимназ, вот только орфография у него хромала.

Приоткрываемая дверь заскрипела, и Лиретта проснулась. Увидев Эшалота, она смутилась, но тут же рассмеялась, скрывая таким образом свое смущение. А когда вдруг вспомнила, что она в нарядном платье, покраснела до корней волос.

– Ты, стало быть, решила поменять амплуа, моя девочка, – произнес Эшалот с холодным видом следователя.

Лиретта разрумянилась еще больше, но бровки ее слегка нахмурились.

– От тебя я такого не ожидал! – продолжал Эшалот. – И тебе есть из-за чего смущаться. Все вокруг твердят: «Свобода! Свобода!» Я согласен, женщина не рабыня, скованная старинными обычаями и феодальными нравами, но это совсем не значит, что можно без моего ведома бегать темной ночью в таком наряде. Это может иметь последствия, и я предвижу – какие.

– Какие же? – осведомилась Лиретта, гордо вскинув хорошенькую головку.

– Сперва шелковое платье, – отвечал Эшалот, впрочем, без особой суровости, – поясок с бантом, корсаж с оборками, а потом, возможно, и кружева, и драгоценные камни, золото, серебро…

Девушка прервала его, топнув ножкой, и сердитые слезы хлынули у нее из глаз.

– Неужели вы считаете, что я на такое способна, вы, мой отец и друг? – спросила она.

И спросила весьма суровым тоном. Перед ее оскорбленным взглядом Эшалот опустил глаза и пробормотал:

– Я спросил совсем не потому, что хотел тебя обидеть, девочка! У меня нет в жизни других привязанностей, кроме тебя. Но я знаю, не присматривай я за тобой, ты меня покинешь.

– Никогда я вас не покину, – отвечала Лиретта, – но и не хочу, чтобы кто-то на меня наговаривал, пусть даже вы.

Она изъяснялась на отчетливом и правильном французском языке, именно на таком и говорят французские рабочие, и не так редко, как нам кажется. Этот язык не имеет ничего общего с претенциозными и неуклюжими завитушками лавочников-краснобаев и совсем уж не похож на словесные плетения ярмарочных книгочеев, вроде Эшалота. Она говорила… Ну да, у нее было совершенно безупречное произношение, и, возможно, оно было ее природным даром. Но я повторяю, говорила она безыскусно.

Сама по себе безыскусность приходит к тем, кто много читает и пишет. Лиретта не писала, но у нее была возможность встречаться и разговаривать с людьми не похожими на тех, кто ошивался на ярмарках. По крайней мере двоих из них мы знаем – это принц де Сузей и доктор Абель Ленуар.

Был еще один человек, с которого Лиретта могла брать пример, тем более что это была очаровательная девушка. Одно время балаган Эшалота стоял неподалеку от площади Бастилии, и хозяин балагана частенько захаживал к добрейшему Жафрэ и любовался его птичками. С ним приходила и Лиретта.

Стоило им прийти, как к ним присоединялась мадемуазель Клотильда. Девочки тогда играли в прятки в бесконечных коридорах особняка Фиц-Роев, и было похоже, что Лиретта знает их лучше, чем Клотильда.

– Наговоры, – нравоучительно произнес Эшалот, – оружие предателей и негодяев, которых играет господин Шили в театре Амбигю. Я не из их числа и беру свои слова обратно, если они тебя оскорбляют. Но час нашего объяснения пробил. Ты готова?

– Я готова ответить на любые ваши вопросы, – согласно кивнула Лиретта.

– Тогда сразу перейдем к делу. Куда ты собираешься идти сегодня вечером? – сурово спросил Эшалот.

– По делам, – уклончиво ответила девушка.

– Допустим. Твои дела касаются тайны твоего происхождения или это чувствительное свидание, так сказать, сердечные дела? – выспрашивал Эшалот, внимательно смотря на девушку.

– И то, и другое вместе, – быстро ответила Лиретта, опуская глаза. – Я люблю и я хочу быть богатой, потому что тот, кого я люблю, – принц.

X

ЛИРЕТТУ ДОПРАШИВАЮТ

Только человек вроде Эшалота мог, не дрогнув, выслушать подобное признание. Он никогда в жизни не видел ни одного принца, но зато с утра до ночи представлял их себе.

– Допустим, – произнес он в третий раз. – Принц так принц. Но мне было бы очень неприятно, если бы вдруг твоим знакомым стал какой-нибудь первый встречный лавочник или даже кто-то из наших ярмарочных артистов. Дело тут не в гордости. Мне особо гордиться нечем, сам я из простых – я так чувствую, хоть и не знаю своих родителей. Но мне кажется, найти их никогда не поздно! И я знаю, – тут его голос дрогнул, – мать была бы счастлива, если бы могла прижать меня к груди пусть даже на смертном одре.

Эшалот так расчувствовался, что на глазах у него выступили слезы. Он вытер их тыльной стороной ладони и, минуту помолчав, снова обратился к девушке:

– Твой принц любит тебя?

– Нет, пока не любит, – печально ответила Лиретта.

– Однако поставляет тебе тафту? – удивился хозяин балагана.

– Нет, он ничего мне не поставляет, – проговорила девушка.

– Тогда кто же? Солидный буржуа? – допытывался Эшалот.

Они сидели друг напротив друга, Лиретта возле своего рабочего стола, Эшалот в ногах узенькой кроватки. У Лиретты не возникло ни малейшего смущения, и столь же безмятежно задавал свои вопросы ее опекун.

– Я люблю вас таким, какой вы есть, папа Эшалот, – сказала она, – но вы понятия не имеете, кто я такая.

Он подпрыгнул, обрадованный ее словами, и вскричал:

– Так ты теперь знаешь, плутовка, свою тайну? Ты узнала ее?

– Я знаю, что я честная девушка, и этого более чем достаточно! – отвечала Лиретта.

Эшалот сник.

– Очень мило с твоей стороны, – промямлил он. – И ты совершенно права… хотя, услышав из уст юной девушки прямо сказанное «Я люблю», невольно собьешься с толку.

– Но это так и есть! – сказала Лиретта. – Я готова крикнуть всей Вселенной: «Я люблю его! Люблю! Люблю!»

– Простите меня, мадемуазель, но к чему такая сообщительность? Я и сам из тех, кто знает, что такое любовь, я испытал на себе и шипы ее, и розы, и не так уж давно. Любовь – это главное украшение нашей жизни… А мы с тобой толкуем о делах, голубка! Я предлагаю тебе в помощь весь мой жизненный опыт и все свои способности. Легко сказать: «Хочу быть богатой», но пути, но средства… Давай разберемся! Опустоши-ка свой сундучок!

– Я имею право на большое состояние, – тихо проговорила Лиретта.

– Я всегда это предполагал, – поддержал ее Эшалот. – Давай дальше. Каждый из нас окружен таинственными обстоятельствами. Внутренний голос подсказывает мне, что может случиться так, что я открою тайну своего рождения, обрету ренту или солидные капиталовложения купцов или аристократов Сен-Жерменского предместья. Но и судьба способна на сарказм: что, если тебе придется ждать так же долго, как мне, черт побери?!

– Я не собираюсь ждать, – прошептала Лиретта. Говорила она словно помимо собственной воли, и ее улыбка обрела какую-то таинственную значительность.

Эшалот с любопытством смотрел на нее.

– Тебе гадали на картах? – спросил он. Она отрицательно покачала головой.

– Значит, ты говорила с ясновидящей?.. – продолжал он свои расспросы.

– Нет, – прервала его девушка, – во все это я не верю.

– А во что веришь? – задал очередной вопрос ее опекун.

– В Бога… и в себя, – ответила Лиретта.

– Ну, значит, тебе привиделся вещий сон, клянусь ослиным пометом! – воскликнул Эшалот.

Он уже весь дрожал от нетерпения, глаза у него стали круглыми, а лицо и даже нос побелели. Лиретта рассмеялась, показав свои чудесные жемчужные зубки.

– Да, когда-то я очень старалась увидеть такой сон, – подтвердила она.

– Лучше этого знака нет, – поддержал ее Эшалот.

– Возможно, но я так его и не увидела, – призналась Лиретта.

– Тем хуже для тебя! – грустно пробормотал хозяин балагана.

– Мне только кажется, что я принцесса… – тихо промолвила девушка.

– Как? И тебе тоже? Но поверь моему опыту: того, что кажется, недостаточно! – пытался образумить ее Эшалот.

Когда я говорю – принцесса, я имею в виду, что родилась от родителей знатных и богатых, – пояснила Лиретта.

– Главное, богатых, – уточнил Эшалот.

– Я даже кое-что помню… – задумчиво говорила девушка.

– Даму в локонах, – подхватил Эшалот, – которая склоняется над твоей колыбелькой.

– Нет, – возразила Лиретта.

– Большая темная гостиная, обтянутая алым потускневшим от времени шелком с золотой бахромой… – подсказывал Эшалот.

– Может быть… Кто-то мне такое рассказывал… – медленно говорила девушка.

– Так-так, – заторопился Эшалот, захваченный драматической интригой, – но не ясновидящая и не гадалка? Черт побери! Но ведь отшельника из пещеры у нас поблизости нет! Не тяни, голубка, говори кто! Мне же тоже нужно тебе кое-что сообщить, и мое сообщение тоже не терпит отлагательства!

– Я, – продолжала Лиретта, – говорила с молодым человеком с улицы Вьей-дю-Тампль, вы его еще называли пролаза… он знает все.

– С Пистолетом! – вскричал Эшалот. – С сыщиком-красавчиком. Да, у него талант на всякие таинственные истории.

– Больше чем талант! Мне показалось, что это было какое-то колдовство! – уверяла опекуна девушка.

– У него на квартире? – кисло справился Эшалот.

– Во второй раз у него… А в первый он пришел сюда сам… – сообщила Лиретта.

– Если он пришел сюда сам, – задумчиво произнес Эшалот, – значит, что-то унюхал. Но я ведь запретил тебе открывать дверь кому бы то ни было!

– Он вошел в окно, – доложила Лиретта.

– Среди бела дня? – удивился Эшалот.

– Нет, темной ночью! – заявила девушка.

– И ты его впустила? – возмутился хозяин балагана.

– Я спала. И вдруг слышу, как мне говорят: «Здравствуй, Тильда…» – прошептала Лиретта.

– Тильда?.. Он что, принял тебя за мадемуазель Клотильду, племянницу Жафрэ? – не понял Эшалот.

– Не знаю, но мне показалось, что я схожу с ума. Вокруг темно, никого нет, но кто-то меня называет Тильдой, и я вдруг поняла, что меня никогда по-другому и не звали. Я спросила: «Кто это?» А голос мне отвечает: «Это я, твой отец, Моран!» И, еще не проснувшись, я соскочила с постели и закричала: «Папочка, папочка Моран! А мне приснился сон и снился долго-долго! Мне снилось, что тебя уже нет в живых!» – рассказывала Лиретта.

Эшалот затаил дыхание, он просто умирал от любопытства.

– Я старалась найти в темноте своего папочку Морана, я уже не помнила, как он, бедный, меня колотил. Но голос вдруг совершенно изменился и произнес: «Вот и все, что мне нужно было узнать! Не пугайтесь, мадемуазель, я не вор и не влюбленный! Я пришел вернуть богатство, принадлежащее вам, а вы заплатите мне разумные комиссионные, в соответствии с моей бедностью». Я услышала, как чиркнули спичкой, и секунду спустя увидела очень милого юношу, который держал под мышкой сверток с фирменным знаком магазина «Лувр», – закончила рассказ Лиретта.

– Так это он принес тебе тафту? – восхищенно воскликнул Эшалот. – Неужели Пистолет?

– Да, именно он, – подтвердила девушка.

– Ах ты, Господи! А он ничего не совершил неподобающего? – осведомился Эшалот.

– Я совершила, – призналась Лиретта. – Я поцеловала его, когда увидела, какое получилось платье. У меня же никогда такого не было!

– Ну, это ничего страшного, – проявил снисхождение великий ярмарочный артист.

– А он сказал мне: «Вы просто прелесть! Чудо что за герцогинечка из вас получится!» – заявила не без гордости Лиретта.

Эшалот с видом знатока пощупал шелк.

– На глаз не меньше пятидесяти экю, – сказал он, – значит, крутое заваривается дельце. Ну и что же дальше?

– Когда он принес ткань, он велел выкроить платье точь-в-точь по картинке, которую мне подарил… – сообщила подробности Лиретта.

– Обо всем подумал, мальчуган, позаботился. Ну и что же дальше? – интересовался Эшалот.

– Дальше он стал рассказывать мне про мое детство. И мне стало казаться, что я разговариваю со своей собственной памятью. Откуда он все это узнал, ума не приложу! Одно ясно, сама я об этом позабыла, – Лиретта грустно улыбнулась.

– А на Иерусалимской улице ему пожалели тысячу двести франков в месяц! – покачал головой Эшалот. – Ему не дали места, и мне, кстати, тоже. Ребята там ловкие, ничего не скажу, но уж завистливые, не дай Бог! Наше правосудие осталось без меня и без Пистолета, вот беда-то. А теперь рассказывай дальше, – попросил он.

– Если обо всем рассказывать подробно, получится слишком долго. Я выберу самое главное, – пообещала Лиретта и продолжила: – Он напомнил мне, что после похорон папочки Морана… Господи! Как же я замерзла в то утро! Я ведь была совсем маленькой… меня отвезли в особняк в квартале Марэ, но отвезли против моей воли, потому что я хотела остаться с маленьким Клеманом, который жил у камнереза на кладбище и накормил меня своим завтраком… И тогда я сбежала от Жафрэ, чтобы отыскать Клемана и вернуться с ним. Но камнерез со всем семейством куда-то исчез. А ваш балаган в то время стоял на ярмарке Ланди, между Сен-Дени и Шапель, поэтому так и получилось, что я села, дрожа, у вашего порога и расплакалась.

– Ты и тогда была очень славной девочкой, – расчувствовался Эшалот.

– И вы меня пожалели, – добавила Лиретта.

– Я взял тебя к себе, и это был не самый дурной поступок в моей жизни, – с гордостью заявил владелец балагана.

– Милый мой папочка Эшалот! С тех пор я с тобой и живу.

– Так, и что же дальше? Или это все? – спросил он.

– Нет, не все! Вы часто говорили мне об иронии судьбы. Больше всего меня поразило то, что принц, которого я люблю… – Лиретта вдруг осеклась.

– Держу пари, он оказался мальчуганом камнереза! – вскричал Эшалот с живейшей заинтересованностью. – Подумать только, каждый находит разгадку своей тайны, и только загадку моего рождения невозможно разгадать.

– Да, – сказала Лиретта, – вы угадали, это тот самый маленький Клеман. И, как вы сами понимаете, я, конечно же, его не узнала. Своего принца я увидела в прошлом году верхом на лошади. Он ехал через нашу площадь, и я полюбила его. Теперь все… Нет, еще не все, папочка! Вы ведь знаете мадемуазель Клотильду с улицы Культюр, такую добрую, такую красивую?

– Почти такую же красивую, как ты! – улыбнулся Эшалот.

– Нет, гораздо красивее… Так вот она у них вместо меня, – сообщила Лиретта.

– У кого – у них? – не понял Эшалот.

– У Жафрэ, – пояснила девушка.

– Вместо тебя? – Эшалот так ничего и не понял.

– Да. Они привезли ее из какой-то глухой провинции года через два-три после того, как я исчезла. И когда привезли, стали говорить: «Вы видите, как выросла и изменилась наша Тильда!» Еще бы не измениться! Да она года на два старше меня! – возмутилась Лиретта.

– Но какой бы ни была их новая Тильда, молитвы она им не смогла прочитать! – проворчал Эшалот.

Лиретта взяла его за руки, обрадованно глядя в глаза.

– Правда! Я ведь и об этом позабыла, – радостно сказала она. – Вы ведь слышали, как я читала свою молитву! И у вас ведь сохранилась та самая бумажка, о которой мне говорил господин Пистолет. Бумажка с моей молитвой!

XI

ДОНЕСЕНИЯ ПИСТОЛЕТА

Глаза Эшалота стали круглыми от удивления. – Твоя молитва! – повторил он. – Клянусь честью, она для меня святое, и я никогда и никому не сказал о ней ни единого слова, кроме… Но не важно! Откуда этот гусь мог догадаться о бумажке?

– Но я же сказала вам, – ответила с важностью Тильда, – что он знает абсолютно все!

– И вот такого отвергли на Иерусалимской улице! Вот как все у нас делается! – возмущался Эшалот.

– Позвольте я закончу, – прервала его сетования девушка, – потому что этой ночью нам обоим предстоит работа… Так вот на рассвете господин Пистолет вынужден был уйти, но попросил меня прийти к нему домой, и я пришла к нему.

Если бы вы только знали, сколько у него карточек в картонных коробках! Есть в них и моя история, и ваша, и вообще всех на свете…

Он сказал, что благодаря этим материалам в один прекрасный день вся Иерусалимская улица будет у него в кармане. И, конечно же, он имел в виду начальство, когда сказал, что счистит кое-что, как счищают грязь с ракушки, и что Париж тогда наконец осветится, но не фонарем, потому что они никогда не освещают подвалов!

Он много чего еще говорил. Он держит карточки и на Черные Мантии, и на банду Кадэ, и на многих других. Но они нас не касаются, за исключением двух ниточек, которые он и подсказал мне. А все потому, что они небезразличны для моего Жоржа, моего друга…

– Как?! – воскликнул Эшалот. – Принц Жорж де Сузей! Жених мадемуазель Клотильды? Он и есть твой принц?

Лиретта упрямо покачала головой.

– Этой свадьбе не бывать! – твердо сказала она. – Господин Пистолет ее не хочет. А я тем более. Я очень привязана к мадемуазель Клотильде, но… я умру, если так случится, папочка Эшалот! Я рассказала господину Пистолету все, что произошло между мной и моим Жоржем…

– И что же произошло, деточка? – упавшим голосом спросил Эшалот.

– Каждый вечер я приносила ему букетик фиалок! – заявила Лиретта.

– Просто так? – удивился Эшалот.

– Нет, к сожалению, он платил мне, – ответила девушка и добавила: – Но какая разница! Господин Пистолет, который знает все, сказал мне: «Он вас любит…» И еще сказал… Если бы вы только знали, что он мне сказал!.. Оказывается, у Жоржа только одна рука, а я никогда этого не замечала…

– И ты все-таки его любишь? Безрукого? – Эшалот все больше удивлялся.

– Я люблю его еще больше… и потом он, возможно, даже не принц… – проговорила Лиретта.

– Кто? Пистолет? – недоумевал Эшалот.

– Нет, Жорж! – сказала девушка.

– Еще того лучше! Без руки – и не принц! – возмутился владелец балагана.

– А я полюбила его в тысячу раз сильнее. Я бы согласилась отдать ему все, что имею, и была бы самой счастливой на свете, отдав все-все! – восторженно говорила Лиретта.

– Погоди-ка, погоди! – остановил ее Эшалот. Он задумался на секунду и прибавил:

– «Чувствительность и деликатность» – вот что госпожа Дош говорит Мелингу в «Сиротках в пропасти», когда Мелинг так нелепо упрямится…

– Но Жорж не станет упрямиться! Я же взяла у него завтрак на кладбище… и он будет очень меня любить! – уверенно заявила Лиретта.

С этими словами она вытащила две бумажки из кармана фартука, который висел на спинке стула, и развернула их.

– Господин Пистолет написал что-то вроде донесений. Я прочитаю сперва последнее, поскольку оно касается более отдаленных времен. Слушайте.

Было уже около часа ночи, и глаза Эшалота откровенно слипались, но он мужественно пересел на стул и придвинул его поближе к Лиретте.

Лиретта начала читать:

«Отчет №22, предназначенный для мадемуазель Клотильды де Клар (Лиретты, живущей в фургоне Эшалота, на площади Клиши) от Ж. Клампена по прозвищу Пистолет, в прошлом помощника инспектора Бадуа.

У меня нет еще никаких достоверных сведений относительно двух молодых людей, которые живут в особняке де Сузей. Оба они сыновья госпожи герцогини, но который из них наследник де Кларов – неизвестно. Один из них был рожден до брака. Это факт проверенный, у меня есть доказательства.

Похоже, что госпожа герцогиня задалась целью напустить туману вокруг гражданского состояния своих сыновей. Выйдя замуж в Шотландии, став матерью за границами Франции, она рассталась со своим мужем за много лет до его смерти, и он в свой смертный час отказал ей в свидетельстве о браке и в свидетельстве о рождении Жоржа, герцога де Клара.

После 1830 года, когда горел государственный архив, госпожа герцогиня распустила слух, что ее семейные документы, которые она отдала туда, чтобы получить церковное подтверждение своего брака, сгорели.

Это ложь.

В доме госпожи герцогини царит двойственность.

Жорж, считается юным герцогом, однако Альберт, который числится его секретарем, в домашней обстановке пользуется глубочайшим почтением Жоржа. Альберту отдает предпочтение и мать (что не служит доказательством законности его происхождения), брат называет его «господин герцог».

Слуги Тарденуа, Ларсоннер и все те, кто посвящен всемейные тайны, также зовут Альберта «господин герцог». Мое личное мнение, что госпожа герцогиня де Клар ведет весьма тонкую игру, суть которой известна только ей одной. И я в урочный час намереваюсь лично расспросить госпожу Анжелу де Клар о сути ее игры, и час этот не за горами.

Цель настоящего отчета – ознакомить мадемуазель Клотильду де Клар (Лиретту), с которой я заключил контракт, со сведениями в отношении потери правой руки принцем Жоржем. Лишил его руки главарь банды Кадэ».

– Если я задремлю, – прервал ее Эшалот, – ущипни меня побольнее, деточка! Я до того хочу все узнать, что готов даже приплатить из собственного кошелька.

Лиретта продолжала:

«Господин маркиз де Тюпинье, по прозвищу Кадэ-Любимчик, похитил в 1842 году Жоржа, которого мать, госпожа герцогиня де Клар, пряча от мужа, определила в ученики к резчику по мрамору на кладбище Монмартр: С одной стороны, это похищение может свидетельствовать в пользу гражданского состояния принца Жоржа, однако с другой, оно может свидетельствовать и о малой осведомленности Любимчика.

После смерти полковника (умер ли он на самом деле?) Черными Мантиями руководят почти так же, как полицией».

– Мальчуган Пистолет всегда отличался злопамятностью – что есть, то есть, – заметил Эшалот.

«Если бы наши власти, – продолжала читать Лиретта, – пожелали поставить хоть какую-нибудь ловушку этим бандитам, существование которых они попросту отрицают, бандиты сами потянулись бы в нее гуськом. Они сохранили лишь одно старое правило: платить закону. Во втором своем донесении я коснусь этой темы подробнее.

Кадэ-Любимчик сам в те времена прятался от полиции, выдавая себя за камнереза на кладбище Клиньянкур и живя на пустыре, что примыкал к этому кладбищу. Спасаясь от преследования, он отвез похищенного Жоржа в провинцию, в замок дю Бреу, собственность графики Маргариты де Клар, находящийся где-то в Бретани.)

Там Жорж, а точнее Клеман, поскольку именно так его там называли, обрел товарища по учению и детским играм в лице девочки (настоящего ее имени я не знаю), которую с тех пор выдавали за Клотильду де Клар, заменив ею настоящую Клотильду, которая сбежала.

Надо сказать, что она очаровательна и столь же добра и красива, и я склоняюсь к мысли, что Клотильда ее настоящее имя, и из-за имени ее и выбрали на эту роль.

Дети привязались друг к другу, хотя Клеман часто вспоминал другую Тильду, с которой повстречался на кладбище, видел всего один раз в жизни, но запомнил навсегда.

Кадэ-Любимчикзверь в человеческом обличье, любит творить зло ради зла и наделен от природы жаждой мучительства.

Однажды, не знаю за какой проступок, он запер юного Клемана у него в комнате, а тот, отважный и смелый мальчик, решил бежать через окно, чтобы поиграть со своей маленькой подружкой Клотильдой. Спрятавшись, Кадэ-Любимчик проследил за тем, как мальчик выбрался в сад. Через день он снова посадил Клемана под арест, а ночью можно было слышать, что под окном юного узника ведутся какие-то работы. Какие именно, выяснилось позже.

К вечеру следующего дня Клеман, который просидел в одиночестве целый день, увидел в саду Клотильду и решил спуститься к ней, как сделал позавчера.

Было это нетрудно, ибо толстая виноградная лоза вилась по стене и служила ему лестницей.

Вдобавок в стену, не слишком высоко от земли, был вбит крюк, за который мальчик, слезая, цеплялся. Но на этот раз, когда он сунул руку в листву, ища опоры, в руку его что-то вонзилось, и он закричал от нестерпимой боли.Кадэ-Любимчик приделал к крюку капкан на лисиц, ц зубья капкана глубоко вонзились в запястье Клемана. Вот какой работой занимался Кадэ наканунеон прилаживал капкан.

На крик мальчика прибежали двое. Мадешазель Тильда застыла от ужаса, увидев, что Кадэ-Лювимчик вместо того, чтобы спасать мальчика, бьет его по кровоточащей руке тростью, приговаривая:

– Будешь знать! Будешь знать!

Больше Клеман не издал ни единого крика. Им овладела безумная ярость, он вырывал руку из острых зубьев капкана, пытаясь освободиться любой ценой и наброситься на ненавистного палача, который продолжал его избивать.

Клеману удалось высвободиться. Но рука его осталась в железных зубьях капкана и, вместо того, чтобы броситься на Кадэ, мальчик упал без чувств.

Кадэ-Любимчик пнул его ногой и удалился. Подбежала Клотильда. Как могла, она перевязала изуродованную руку и неизвестно каким образом, сама еще совсем маленькая девочка, дотащила Клемана до калитки в саду. Там, к счастью, она встретила двух незнакомых ей людей.

Почему там оказались эти два человека, видно из донесений № 7 и № 11, относящихся: первыйк камердинеру Тарденуа, второйк доктору Абелю Ленуару. А также из отчета № 5, касающегося Анжелы, герцогини де Клар и ее усилий отыскать своего сына».

– А эти донесения у тебя тоже есть? – спросил Эшалот. – Знаешь, мне кажется, я теперь неделю не сомкну глаз!

– У меня только отчет № 1, – ответила Лиретта, бледная как смерть. – Может ли Господь терпеть подобного зверя?!

– Вдобавок, – прибавил Эшалот, сжимая кулаки, – Всевышний дал этому зверю умение прятаться под множеством обличий. Он без конца совершает преступления в Париже, но полиция не находит ни е диного следа. Не прошло и часа, как он был у меня, и мы с ним мирно беседовали…

– Здесь? – переспросила девушка. – И вы, папа Эшалфт, человек честный, сильный, отважный, вы не бросились на него? Не позвали на помощь соседей, полицию?

– Успокойся, – сказал Эшалот не без смущения. – Сейчас ты все поймешь. Во-первых, доносить на кого бы то ни было подло. Если только сам не служишь в полиции официально и за плату. А меня отстранили от дел. Во-вторых, у каждого из нас есть свои маленькие тайны, которые мешают нам слишком уж приближаться к властям. В-третьих, хоть и совершенно невинно, в этом я тебе клянусь, но и я был замешан в важные интриги и играл в «Срезанном колосе» немаловажную роль, так что если в теперешней истории банда Кадэ захочет заплатить закону мной… Черт побери!

Лиретта торопливо развернула второе донесение.

– Как раз эти слова здесь попадаются, – сказала она, – «Срезанный колос», «заплатить закону».

– Да неужели! – вскричал Эшалот. – Так читай же скорее, детка! Ты никогда по своей невинности не приближалась ни к чему недостойному, и, возможно, Провидение выбрало тебя своим оружием, чтобы разрешить тайны в последнем акте… Вот было бы забавно! Читай же, читай!

XII

ЗАПЛАТИТЬ ЗАКОНУ

Лиретта тут же приступила к чтению второго листка.

«Отчет № 1, представленный господину, — имя тщательно вымарано, – господином Жозефом Клампеном, бывшим помощником инспектора Бадуа, улица Вьей-дю-Тампль, №… Париж.

(Замечание для мадемуазель Клотильды – Лиретты.) Это донесение было моим дебютом, и перо мое двигалось с недостаточной живостью. Я написал его примерно недели за три до событий на улице Виктуар.

Поскольку я уверен, что в один прекрасный день я сломаю злую волю и займу достойное место в администрации полиции, я не называю тех, кто меня оттолкнул, так как неминуемо стану их коллегой или начальником.

Господин, — имя и должность тщательно зачеркнуты, – я взял на себя смелость ознакомить Вас со следующими сведениями, как образцом своих возможностей, желая получить место заместителя инспектора в Вашем высокочтимом учреждении.

10 декабря 1852 года я узнал из моих частных источников, что сборище банды Кадэ состоится тем же вечером в кабачке «Срезанный колос», расположенном на углу улицы Фоссе-дю-Тампль и бульвара. Это место носит среди местной публики название «Галиот».

Мне не нужно сообщать Вам, что общественное мнение издавна считает притон «Срезанный колос» местом сборищ негодяев средней руки, услугами которых пользуются Черные Мантии…»

Притон! – возмутился Эшалот. – Уютнейшее место! Пять бильярдных столов. Нет уж, простите! Лиретта продолжала:

«Я давным-давно и в целях, которые не обязан Вам объяснять, веду знакомство со старой дамой, что сидит в этом притоне за стойкой и зовется Королева Лампион.

Говорят, что в молодости она была любовницей человека, которого мой бывший патрон, инспектор полиции господин Бадуа, ловил по Вашему приказанию на протяжении многих лет, а именно: господин Лекок де ля Перьер по прозвищу Приятель – Тулонец. Благодаря этой даме я свой человек в бильярдной.

Я могу без подозрений входить и выходить.

В первой бильярдной, что направо, обычно и собираются те жалкие обломки, что остались от могучей армии Черных Мантий. Я говорю «обломки», потому что после смерти Отца-Благодетеля члены этого преступного сообщества рассеялись по всей стране, а то и по всей Европе, и редко-редко когда слышится их условный язык в «Срезанном колосе».

Однако в этот вечер в бильярдной царило необычайное оживление, и среди игроков я узнал немало старых завсегдатаев, например, вора Кокотта, его приятеля Пиклюса, которого давным-давно потерял из виду, пройдоху Саладена, у которого молоко еще на губах не обсохло…»

Ах, беда-то, беда какая, – запричитал Эшалот, – мой воспитанник, и надо же ему было попасть в донесение.

«Симилора, его отца, и девицу по прозвищу Серебряный Нос, его любовницу…»

– Совсем молоденький, – вздохнул Эшалот, – а гуляет с женщинами за сорок, и вдобавок без такой важной части лица…

«И наконец, Клеман Ле-Маншо. Похоже, это презренное животное заменило палача, работавшего на полковника, знаменитого Куатье по прозвищу Лейтенант. Присутствие вышеупомянутого Клемана служило самой весомой уликой. Дело было на подходе. Мои источники информации не ошиблись.

Куда сложнее узнать, что именно за дело готовится.

По обыкновению я уселся возле стойки и заплатил за рюмку смородиновой для Королевы Лампионона весьма чувствительна к такого рода любезности, но обычно к вечеру уже так нагружается, что если и открывает рот, то только для того, чтобы опрокинуть очередную рюмочку.

Однако мне она сообщила, что заведение посетили и знатные персоны, они сидят на втором этаже в бывшей «исповедальне» Отца-Благодетеля, где вы могли бы и захватить его в тот вечер, когда ограбили кассу Ж. – Б. Шварца. Знатных персон в этот вечер было пять.

– Я не уверена, что ты с ними сладишь, малыш, – сказала Лампион, внезапно протрезвев. – Кто знает, о ком они сейчас ведут речь. Тебе лучше держаться в сторонке от этой кухни, уж больно скверные блюда на ней готовятся.

Голова ее упала на грудь, и она захрапела.

Я смешался с толпой оживленных завсегдатаев. Онивозбужденно говорили о возрождении, о повышении собственных акций, но конкретно о деле не говорил никто.

Главная цель моего донесения, господин, — должность тщательно зачеркнута, – навести Вас на след готовящегося преступления и объяснить Вам важную деталь системы, которую много лет с успехом применяли Черные Мантии, а теперь применяет банда Кадэ. Эту уловку они называют «платой закону». К сожалению, я не могу Вам назвать ни имен их будущих жертв (их две, и это женщины), ни места, где свершится преступление. Знаю одно: это обширный старый дом, в котором живет теперь множество людей и перед которым расположен довольно большой двор, засаженный деревьями.

Я могу утверждать это с полной уверенностью, поскольку при мне обсуждалась сцена, которая последует после убийства и отдаст в Ваши руки невинного человека, – он и будет «платой закону» за совершенное преступление.

Позвольте мне подчеркнуть: совершаются двойные преступления – и убийство, и возмездие за него,и оба этих преступления совершаются в интересах преступников.

Преступники заранее продумывают и фабрикуют «судебные ошибки на основании улик».Не только совершается убийство, не только преступники ускользают от наказания, но в расставленную ловушку попадает человек, которого преступники хотят уничтожить. Дьявольская операция, которая несет двойную выгоду преступникам.

Я не утверждаю, что преступление произойдет, но о нем говорят, его готовят, и, желая как можно скорее работать в Вашем ведомстве, я представляю в Ваше распоряжение собранную мной информацию.

Скромная моя роль состоит в том, чтобы привлечь Ваше внимание к опасной вероятности, и я полагаю, что моя бдительность не будет поставлена мне в вину.

Именно на «плату закону» направляет все свои усилия банда Кадэ. Преступники прекрасно понимают, чтотаким образом обеспечивают себе безопасность, и поэтому с невероятной изобретательностью готовят «виновного». Привожу пример: главари банды Кадэ, и никто иной, отрубили руку ничтожеству, которое после этого стали звать Клеман Ле-Маншо. Произошло это полтора года назад. За руку ему было заплачено.

Для чего? Почему? Потому что у человека, которым на этот раз хотят «заплатить закону»,только одна рука.

Это молодой человек, и в расставленную в день убийства ловушку его заманит любовь. Между собой они называют его «маленький герцог».

Я понял, что он наследник двух женщин, которых намереваются убить, и это тоже один из используемых преступниками методов: по возможности они следуют римскому изречению: «Возможный преступник тот, кому преступление сулит наибольшую выгоду».

«Маленький герцог» будет арестован четверть часа спустя после убийства во дворе, засаженном деревьями, куда он выйдет из комнаты своей возлюбленной.

Подвожу итоги: преступление подготовлено, неизвестно место, неизвестны имена жертв. Дата преступления5 января. Мотивы преступлениятоже неизвестны. Но вот то, за что возможно уцепиться: орудие убийства – Клеман Ле-Маншо, адрес: улица Вьей-дю-Тампль, №… он ночует на чердаке дома, где я живу.

Имена главарей банды Кадэ, которые присутствовали в этот вечер в «исповедальне»: Адель Жафрэ, доктор Самюэль, Маргарита де Клар, Комейролъ, Жафрэ. Этого более чем достаточно, чтобы предотвратить преступление».

Вторая бумажка была приколота к первой булавкой.

Она гласила:

«Приложение к отчету № 1. Никакого ответа. По моим сведениям не было предпринято никаких действий. Господин, – должность вымарана, – утверждает, чтоничего не получал, и меня не назначили помощником инспектора.

Я не отказывался от намерения работать в полицейском ведомстве и думаю, что мое донесение просто не было прочитано.

Однако с этого времени главари банды Кадэ больше ни разу не появлялись в притоне «Срезанный колос», а Клеман Ле-Маншо лишь изредка бывал у себя на чердаке, очевидно, когда не имел возможности ночевать в другом месте.

На протяжении трех месяцев в тюрьме де ла Форс содержался Клеман Ле-Маншо, но совсем не мой знакомый с чердака. Он находился там по обвинению в убийстве двух девиц Фиц-Рой, которое было совершено 5 января на улице Виктуар, в старинном особняке со двором, засаженном деревьями, как это и было обозначено в моем донесении.

Если меня спросят, почему я до сих пор ни разу не вернулся к этому преступлению, я отвечу: возможно, у меня есть на это свои причины. Банда Кадэ сейчас похожа на раненого дикого зверя, что бродит туда-сюда наугад, а я – на охотничью собаку, что бежит по его следу, прижав нос к земле. Посмотрим, что из этого выйдет».

Лиретта умолкла. Эшалот спросил:

– Это все?

– Все, что было написано, – ответила девушка. Эшалот зевнул, едва не вывихнув челюсть.

– Знаешь, я человек в интригах опытный и должен сказать, что убойная сила всех этих сообщений не так уж и велика. И Пистолет, похоже, не вышел пока в акулы, и ему не играть еще роли Провидения в пьесе в десять картин. Когда у него будет время, я расскажу ему историю господина Реми д'Аркса, который был и богат, и учен, сам был судебным следователем и отец у него был судьей и, стало быть, мог рассчитывать на поддержку от властей. И в свое время, на свое несчастье, он тоже задумал бороться с Черными Мантиями…

– Господин Пистолет, – прервала его Лиретта, – написал донесение о господине Реми д'Арксе. Я читала его и так плакала…

– И кому же было адресовано это донесение? Префекту? – поинтересовался Эшалот.

– Нет, доктору Абелю Ленуару… – тихо проговорила девушка.

– Черт побери! – выругался Эшалот. – И этот туда же! Еще один одержимый!

А Лиретта сообщила не без торжественной важности:

– Пистолет, папаша Эшалот, акула куда зубастее, чем вам кажется. Если он не смог помешать аресту и суду над невинным, он сумел выпустит его на свободу. Вчера вечером он устроил побег тому, кого называли Клеманом Ле-Маншо, и нанял для этого больше шестидесяти человек, они окружили тюрьму де ла Форс…

Эшалот надул щеки.

– Я обещал самому себе больше в эти дела не вмешиваться, – пробормотал он. – Но неужели все-таки придется? Я слышал, что Ле-Маншо из тюрьмы де ла Форс гуляет на свободе, но не знал, что было нанято шестьдесят агентов, черт побери! Да еще доктор Ленуар у них за главного!

– А это красивое платье у меня для того, чтобы пойти к господину доктору, – пояснила Лиретта. – Господин Пистолет обещал прийти посмотреть, как оно получилось.

– И во сколько же он придет? – осведомился Эшалот.

– Обещал зайти где-то после полуночи… – ответила Лиретта.

Тихий надтреснутый голосок прошелестел в комнатушке, будто дуновение ветра. Ни Эшалот, ни Лиретта не могли сказать, откуда он слышится.

– От полуночи до полудня, от полудня до полуночи, — произнес голосок очень отчетливо, – настанет день, если будет на то воля Отца…

XIII

МОЛИТВА

При звуке этого надтреснутого голоска лицо Эшалота покрылось землистой бледностью. Даже его рубиновый нос посерел. А зубы мелко-мелко застучали. Он попытался было встать, но ноги у него подогнулись, будто не могли больше удержать вес тела.

Лиретта смотрела на него, приоткрыв рот, и, пожалуй, больше ее напугало поведение приемного отца и его явный страх, чем загадочный голосок.

– Как вы думаете, – спросила она, – кто это говорит?

– Понятия не имею, – едва выговорил Эшалот. – Мертвые ведь не возвращаются…

– Не сочиняй, голубчик, – прошелестел все тот же голосок. Он звучал мягко и доброжелательно. – Некоторые мертвые возвращаются, и ты прекрасно знаешь, кто говорит.

Эшалот попытался перекреститься. В фанеру, которая заменяла оконное стекло, трижды легонько постучали, следом снаружи послышался сухой кашель.

– Открыть? – спросила Лиретта. К ее испугу примешивалась немалая доля любопытства.

Эшалота била нервная дрожь. Какое-то время он не мог вымолвить ни слова, потом взял себя в руки и ответил:

– Отец-Благодетель, если нужно, чтобы по вам отслужили панихиду за упокой вашей души среди адских мук в Батильоне и на Елисейских полях, я – человек небогатый, непременно…

– Открой, дурак, – прервал его голосок с уже явным раздражением. – Я – последний владелец особняка Фиц-Роев на улице Культюр, мне, умирая, доверил свою шкатулку наш дорогой герцог де Клар, и я собственноручно передал бумаги старому Морану, который был у меня чем-то вроде слуги. Теперь я хочу видеть ту, кто скоро станет герцогиней де Клар.

Эшалот положил обе руки на плечи Лиретты, а потом отодвинул задвижку, которая держала фанеру.

Как только окно приоткрылось, он отпрянул в сторону, Лиретта же, наоборот, подалась вперед и высунулась в окно, чтобы лучше видеть.

Но увидела она только пустынную площадь, освещенную неверным светом луны, мелькающей в просветах темных туч, гонимых зимним ветром.

– Кто здесь? – – спросила она удивленно. – Где вы, тот, кто говорит?

Послышался легкий стук, будто деревянные ладошки легонько похлопали друг о друга.

– Очень хорошо, голубушка! – прошептали на улице.

У папаши Латюиля прозвонили часы. Голос невидимки произнес:

– Он, кажется, должен был прийти в полночь, но опаздывает на три часа. Эшалот! – надтреснутый голосок.

– Да, Отец-Благодетель! – немедленно отозвался владелец балагана.

– Закрой, дружок, окно и читай свою бумажку девочке десять раз, а если понадобится, то и двадцать. На рассвете она должна знать молитву наизусть. Если не придет Пистолет, придет кто-нибудь другой.

И вновь послышалось сухое тихое покашливание.

«Быть такого не может, – подумал Эшалот, – чтобы покойник – и простудился!»

Лиретта высунулась в окно чуть ли не по пояс и смотрела во все глаза. Луна как раз осветила всю площадь, от балаганов до бульвара.

Всюду пустынно, всюду тишина.

– Спокойной ночи, – пожелал надтреснутый голосок, когда они закрывали окно, – работайте быстро и хорошо. В вас заинтересованы, дети мои.

Минуту спустя Эшалот и Лиретта сидели, склонив головы над клочком бумаги, выполняя заданный им урок. Эшалот разбирал свои каракули, Лиретта старалась припомнить молитву, и мало-помалу обрывки фраз стали всплывать в ее памяти.

– Petrat sube onde et Simat, – произносил Эшалот, —fili hi taire… Полковника я видел всего два раза, и второй раз – на погребении, но могу поклясться, что это был он… siamregommehantait

Если он вернется, господину Пистолету грозит беда, – прошептала Лиретта. – Oremus.Petrasubип-decima,filiitertiam Вы уверены, что это был полковник? Послушайте, он опять кашляет! Нет, вы послушайте, послушайте!

– Уверен! И если бы он захотел, он открыл бы мне тайну моего рождения. Ты сама знаешь, что во всех самых интересных пьесах человек заключает договор с сатаной… RegommehantaitJeanneHuam,qu'heritait

– Regumantejanuamquaerite До чего же мне хочется увидеть того, кто кашляет! И знать, что ничего страшного не грозит господину Пистолету.

Мы избавим вас от дальнейшей латыни, которую Лиретта почти без усилий восстановила по орфографическим упражнениям Эшалота.

Мария Стюарт, прекрасная и несчастная королева, которая приходилась дальней родственницей нашей Лиретте, говорила, как рассказывают, на латыни совершенно свободно и, приехав в Париж совсем маленькой девочкой, встав на табурет, произносила долгие речи на языке Цицерона перед двором и учеными мужами.

Традиция эта утратилась, и наши прелестные дамы по-латыни уже не говорят, что отнюдь не мешает им быть прелестными.

Когда Лиретта окончательно вспомнила свою молитву, которую в буквальном смысле вбивал в нее папа Моран, глаза ее были полны слез. Воспоминания детства нахлынули на нее.

– Папа Моран как живой стоит у меня перед глазами в нашей мансарде на улице Маркаде, – сказала она, – он такой худой, такой бледный, он дрожит от холода и измучен заботами и нуждой. Он очень меня любил, и я теперь понимаю, что и я тоже очень его любила. Перед тем как уснуть навеки, он опять повторил мне: «Помни свой урок хорошенько, девочка. Во всем Париже я не знаю ни одного человека, кому бы мог тебя доверить. И я доверяю тебя тебе самой. В твоей памяти я запрятал секрет, который сделает тебя богатой и знатной. Дождись пятнадцати лет, в пятнадцать лет уже можно убежать или защищаться. Я не хочу, чтобы с тобой поступили так же, как со мной, Клотильда Стюарт! Я родился во дворце и кончил свои дни в лачуге, умирая от нищеты подле груды золота…» Эшалот развел руками и прошептал:

– Правда, правда, папаша Моран умер в нищете. Это все так похоже на мое положение, что мне кажется, будто и моя тайна начинает приоткрываться. – Потом он прибавил: – Но чему она служит, твоя молитва, раз у нас нет французской разгадки латинской шарады?

Лиретта улыбнулась сквозь слезы.

– Я все вспомнила! – воскликнула она. – Ах, Жорж, я так боюсь умереть и не успеть положить к твоим ногам свое богатство! Я ведь теперь богата! Я вспомнила улицу и дверь позади храма, я найду священника… Но там ли он еще? Или мне поможет тот, кто здесь?

Вопрос деликатный: тот, кто был здесь, имел очень мало общего с тем священником, которого папа Моран рекомендовал своей дочери.

И вновь, в четвертый раз, послышался сухой кашель, который мы уже слышали в этот вечер возле ставен, и завершился он тоненьким, словно детским: «Гм! Гм!» Надтреснутый голосок произнес слова так, словно говорил в комнате:

– Идея молитвы принадлежала вовсе не папаше Морану, он был не слишком умен, этот милый, славный человек. А я с вами заработал бронхит! Нет чтобы спокойно лежать себе на Пер-Лашез.

Лиретта сделала шаг к окну. Эшалот схватил ее за талию, шепча:

– С такими вещами не шутят, слышишь? Никогда!

С улицы послышался сухой смешок, и голосок произнес:

– Что ты увидишь, девочка? Немножко тумана, немножко дыма… Ты хорошо рассказала свой урок, и я доволен тобой, но твой кюре из храма Сен-Поль давно стал моим соседом по кладбищу. Однако не огорчайся, я тоже получил классическое образование и даже был первым учеником во время царствования прекрасного короля Людовика XV и мадам де Помпадур. Слушай и записывай, если есть карандаш, я буду переводить с листа.

И тут же отчетливый голосок стал диктовать из-за фанеры:

«Помолимся, под одиннадцатым камнем перед третьей дверью дома „сына короля“особняка Фиц-Роев, ищите и найдете, по воле нашего Господа и во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь».

Как только были произнесены последние слова, послышался торопливый стук башмаков по мерзлой земле.

– Ну вот, а благодарить будете в следующий раз, – прошелестел надтреснутый голосок.

И потом совсем уж издалека, но все-таки очень отчетливо произнес:

– Похоже, дружок Пистолет вновь ускользнул из их сетей!

Напрасно Эшалот пытался помешать Лиретте, она отодвинула задвижку и выглянула наружу.

– Он один, – сказала она.

– Кто? – переспросил Эшалот с любопытством, хотя его все еще била нервная дрожь.

– Господин Пистолет, – ответила Лиретта. Шум шагов стих.

Эшалот тоже приблизился к окну и выглянул, побеждая страх.

– Точно, точно, виден только один, – сказал он, – но мы же знаем, что их двое, раз они разговаривают.

Пистолет стоял шагах в пятнадцати-двадцати от фургона.

Стоял к фургону спиной.

И хотя Пистолет не был ни толстым, ни высоким, можно было подумать, что он заслоняет собой собеседника.

Разговор велся очень живо и приглушенными голосами.

Отдельные слова и даже обрывки фраз долетали до Лиретты, которая вслушивалась в них с жадным любопытством.

Она слышала имена Клемана Ле-Маншо и Кадэ-Любимчика. Их произносил Пистолет; вот что из его слов долетело до Лиретты:

– Собрались в особняке… полное смятение… не желают больше Кадэ-Любимчика… отрубить ветку…

При этих словах Эшалот вздрогнул. Пистолет продолжал:

– Клеман Ле-Маншо… хуже, чем убили… кожу содрали заживо.

Затем слова перестали долетать до окна, казалось, они застревали в горле говорящего. Надтреснутый голосок произнес:

– Впечатляющее, должно быть, зрелище! Я так и вижу господина маркиза на чердаке, в логове этого животного. Долго я обтесывал Любимчика, но теперь он просто распоясался.

Послышался сухой смешок, будто тихонько взвизгнула пила.

Чернильная туча заслонила собой луну, погрузив площадь в густую темноту. В те годы придерживались режима строжайшей экономии, и в бедных кварталах тушили фонари уже в полночь, если на небе появлялась луна.

Вновь послышался звук шагов по мерзлой земле, и в дверь фургона негромко постучали.

Вдалеке эти легкие, молодые шаги повторило стыдливое эхо, и глаза Лиретты различили в сумраке что-то темное, длинное, щуплое, что скользило по направлению к улице Фонтен с фантастической скоростью.

XIV

ОДИННАДЦАТЫЙ КАМЕНЬ

Скользил к улице Фонтен человек, во всяком случае нечто человекоподобное, среднего роста, но фантастически худое, в черном, похожем на балахон одеянии, а может, это было обширное теплое пальто наглухо застегнутое сверху донизу. Человек этот двигался с необыкновенной скоростью, хотя шаг его был неровным и шатким. Шорох шагов по мостовой был едва слышен. Но на бегу, потому что существо это бежало, оно принялось, покашливая, напевать козлиным голоском мелодию из «Фра-Дьяволо» господина Обера.

Смотрите: на утесе

Смельчак с отважным взором!

Рядом с ним мушкет,

Лучший его друг…

На слове «друг» надтреснутый, ветхий голосок произвел лихую руладу.

И вот это существо попало в свет фонаря.

Оно подняло голову.

Свет скользнул косым клинком по лицу – желтому, словно слоновая кость, и по сдвинутому на ухо черному шелковому колпачку.

Употреблял ли я слово «старик»? В языке нет другого слова, но применительно к этому существу оно выражает слишком мало.

Между стариком и обладателем этого странного лица была примерно та же разница, что между крепким молодым человеком и младенцем, спеленутым в свивальники.

Вообразите два глубоко запавших глаза, поблескивающих в черепе, обтянутом пергаментной кожей.

Однако он был очень игрив, этот наш старичок.

На углу первого переулка, пересекающего улицу Фонтен, странного господина ожидал фиакр с двумя серебряными полированными фонарями.

Кучер торопливо спустился с козел, едва только завидел нашего старичка, и отворил ему дверцу.

Призрак направился прямо к кучеру, стараясь придать себе под обширным балахоном побольше плотности.

– Ах, Джован-Баттиста, – заговорил он, напрягая дрожащую нить своего голоска, – узнал своего Хозяина? Я ведь мало изменился. А вот ты постарел с тех пор. Всех я вас похороню, бедные мои детки, да, да, всех!

Он упер руку в бок.

– Сколько тебе лет, Джован-Баттиста? Мне-то уже за сто тридцать, и я еще не отказался от желания нравиться, хоть мне и устраивают время от времени похороны по первому разряду. Лет эдак через пятьдесят тебя сгложут черви, Джован-Баттиста, но ты не беспокойся, я обеспечу тебе спокойную старость. Взгляни на меня! Что тут есть червям? Они со мной с голоду помрут!

Старичок рассмеялся, но Джован-Баттиста почему-то не поддержал его.

– Джован-Баттиста, – вновь заговорил старичок, – я, пожалуй, навещу и доктора Самюэля, который трижды угощал меня ядом. Гони во всю, голубчик, я очень тороплюсь. Остановишься на улице Сент-Антуан возле храма Сен-Поль. Нам ведь знаком этот квартал, не так ли, Джован-Баттиста?

Он вскочил на подножку кареты без всякой помощи, уселся в уголке и стал расправлять свое пальто. Что бы он ни делал, каждому его движению сопутствовал звук, будто трясут мешок костей.

Джован-Баттиста с внешностью настоящего итальянского разбойника уселся на козлы, и экипаж покатил к Бульварам.

Было около четырех утра, когда взмыленные лошади остановились возле ограды храма Сен-Поль.

Джован-Баттиста спустился с козел и открыл дверцу.

– Отец-Благодетель, – обратился он к старичку, – приехали! Будет ли завтра день?

Призрак дремал в своем уголке, но при вопросе кучера проснулся, потянулся все с тем же стуком деревянных шаров в мешке и ответил застывшему в ожидании Джован-Баттисте:

– Больше ты мне не нужен, дружок. Возвращайся домой и спокойной ночи!

Призрак выскользнул из кареты, уселся на ступеньках храма и, дождавшись, когда карета уехала, вместо того чтобы отправиться на улицу Культюр, углубился в развалины, которые громоздились позади особняка Фиц-Роев. Прокладывая улицу Малер, строители разрушили часть его сада.

Добравшись до деревянной ограды, заменившей прежнюю стену, он очень внимательно огляделся вокруг. Не обнаружив ничего подозрительного, старичок отошел на десяток шагов, взвился в воздух, как акробат над штыками, и фантастическим прыжком достиг верха ограды, за которой и исчез.

За оградой тянулся сад, заброшенный, неухоженный.

Призрак уже стоял под сенью деревьев и беседовал с огромным сторожевым псом, на которого Жафрэ возлагал больше надежд по охране имущества, чем на деревянную ограду.

– Ты тоже узнал меня, толстяк Биби, – говорил призрак, – я и тебя похороню, как и всех остальных, мой ягненочек. Пропусти Хозяина, у него дела.

Собака поджала хвост и послушно отошла в сторону.

Почти все окна дома со стороны сада были темны. Свет горел только в двух – это были окна маленькой гостиной, той, что смотрела на тюрьму де ла Форс, гостиной, где стояла корзина со свадебными подарками и где ужинали.

В одно из этих окон мадемуазель Клотильда, руководствуясь указаниями господина Бюэна, наставляла бинокль и любовалась зелеными занавесками в камере убийцы Клемана Ле-Маншо.

Призрак остановился, глядя на освещенные окна.

Он пребывал в наилучшем расположении духа.

– Ум Маргариты прекрасен, как она сама, – раздумывал вслух старичок, – Самюэль мог бы перевернуть свою науку с ног на голову, если бы только пожелал, Кадэ-Любимчик – один из самых восхитительных негодяев, каких я только встречал в своей жизни, при них Комейроль и другие… и вдобавок целая армия! Но они не делает больше ничего толкового, потому что с ними нет папочки. Милого Отца-Благодетеля, который унес с собой на тот свет и талант, и удачу, и сокровища Обители Спасения… Да, главное, он унес сокровища! Иди сюда, если хочешь, Биби!

Он тихо рассмеялся, направляясь к дому.

Поджав хвост, огромная собака тихо следовала за ним.

Из гостиной доносились голоса, весь остальной дом от погреба и до чердака крепко спал.

Большая дверь, выходившая в сад, была заперта на ключ. Призрак прикоснулся к замочной скважине, и дверь открылась словно по волшебству.

Собака завиляла хвостом и тихо, ласково тявкнула.

– Ты находишь, что я славно справился? – спросил призрак. – А ведь сколько времени я не у дел, с тех пор как составил себе состояние… Думаю, ты видишь насквозь своих новых хозяев, старина! Думаю, ты вправе их презирать, пес полковника!

Последние слова он произнес с нескрываемой гордостью, и, похоже, собака тоже заважничала, распушив хвост. Призрак прошел через коридоры, где висячие лампы едва мерцали, готовые погаснуть в любой момент, и открыл входную дверь на улицу, потратив ровно столько же усилий, сколько на первую.

Своим инструментом, который, быть может, и был волшебной палочкой, он действовал искусно и бесшумно.

Собака спустилась вместе с ним по ступеням крыльца, и во дворе они повернули налево. В привратницкой спали, за забором улица Культюр-Сен-Катрин была погружена в глубокий сон. Фонарь у входа еще горел.

Старичок в сопровождении собаки, которая не отставала от него ни на шаг, шел вдоль фасада до последней боковой двери, которая находилась как раз напротив сторожки. Внизу на ней красовалась римская цифра III.

Это был отдельный вход в помещение, которое когда-то занимал старый Моран Стюарт, когда он еще охранял особняк.

– Вон сколько времени прошло, – сказал призрак, поворачиваясь к собаке. – Твой дед был шотландской борзой, а ты почти что ньюфаундленд, пойди говори теперь о породе и благородстве. Кончено! С этим кончено, дружок! Знаешь? Они уже умерли, и я тоже, но только они так и лежат по своим коробочкам. Посчитаем камни вместо того, чтобы болтать!

Он присел у порога двери. От нее к сторожке вела прямая узкая дорожка, выложенная гранитными плитами. Призрак двинулся по ней, отсчитывая плиты.

В этот миг занавеска в окне второго этажа приподнялась. Луна, показавшись из-за облаков, смутно осветила белое пятно лица, прижавшегося к стеклу. Призрак был не один.

На одиннадцатой плите он остановился.

– Вот здесь, Биби, – сказал он. – Petrasubundecima. Но, может, ты не знаешь латыни. Погоди! Ты охраняешь меня, и охраняй как следует, если кто-то появится прежде, чем я кончу, души!

Биби открыл огромную пасть и показал два ряда острых волчьих зубов. Старичок рассмеялся сухим, скрипучим смехом, будто потрясли трещотку из слоновой кости.

– Смешно, – ворчал он, – актер, всегда актер. Не сыграть мне своей роли – все равно что не дышать.

Он наклонился над плитой – она была крепко вмурована в землю – и поднял ее, как простой камешек.

Под плитой был неглубокий расширяющийся книзу тайничок, на дне его виднелась шкатулка, окованная железом.

Старичок отстранил Биби, упрекнув его в излишнем любопытстве, и открыл шкатулку. В ней была пачка бумаг, шелковистых на вид.

– Больно уж объемисто! – проскрипел он с недовольным видом. – Если бы Английский банк заставил меня раскошелиться на восемьдесят миллионов, – предложи я, например, оплачивать расходы прокуратуры, – то все банкноты уместились бы в коробочке моих медных часов.

Под шелковистой связкой в шкатулке лежало еще три бумаги, сложенных аккуратными прямоугольниками и похожих на акты гражданского состояния. Старичок взял их и опустил на дно тайничка, а шкатулку спрятал под свой обширный балахон.

Затем он тщательно уложил плиту на прежнее место.

– Биби, – обратился старичок к собаке с печальной ноткой в голосе, – я не дам и двадцати пяти сантимов банде Кадэ, дружок. Мы могли бы ее спасти, как ты думаешь, старина? Ну, в общем, мы можем все, что захотим. Но зачем? Теперь мне по вкусу другие развлечения.

Он притоптал плиту каблуком и направился к крыльцу со словами:

– Пойдем со мной, Биби, ты увидишь кое-что любопытное!

В миг, когда он переступил порог входной двери, тихо приоткрылась дверь под римским номером III, и Клотильда выскользнула во двор.

На секунду она замерла, прислушиваясь и оглядываясь.

Потом прямиком направилась к одиннадцатой плите и приподняла ее.

Призрак, верно, не предполагал такое. А там кто его знает?

Лампа, освещающая прихожую, еще горела на своей колонке. Старичок взял ее и стал медленно подниматься по лестнице.

XV

РАЗДОРЫ В ЛАГЕРЕ

На втором этаже особняка Фиц-Роев, в маленькой гостиной, где по-прежнему стояла выставленная на всеобщее обозрение корзина со свадебными подарками, прикрытая белоснежным вышитым муслином, собрались последние члены бывшего совета Черных Мантий под председательством Адели Жафрэ, которая вернулась со своей ночной прогулки, исполнив роль Кадэ-Любимчика. В лагере царили разногласия.

Адель, или, если вам так больше нравится, господин маркиз де Тюпинье, как всякая исполнительная власть выслушивал упреки своего парламента.

Если управляешь, нужно преуспевать. Самюэль и Маргарита настаивали на том, чтобы отрубить ветку. К этой мере прибегали султаны, когда были недовольны своими визирями. В трагедиях, по крайней мере.

– Маркиз, – говорила прелестная Маргарита, – вы наболтали нам, что пользовались особым доверием полковника! Что идете по следу, что знаете, где отыскать ключ к разгадке, которая точно укажет нам местонахождение сокровищ…

– И вы нас обманули, – подхватил Самюэль. – Вы, как и мы все, были слепым орудием в руках полковника! Вы вели нас наобум, совершая ненужные преступления, развивая фантастические планы, которые и не могли, и не должны никогда увенчаться успехом! Вот уже пять лет мы теряем время и силы, осуществляя дурацкую комедию – брак двух последних наследников рода де Клар. В результате невеста никакого отношения к де Кларам не имеет, а жених просто-напросто незаконнорожденный сын вашей племянницы Анжелы де Тюпинье! Берегитесь, маркиз!

– Все нити у меня в руках, – принялся защищаться Кадэ, поскольку все дебаты в парламенте похожи друг на друга, – все идет прекрасно. Нет никаких неожиданностей, я всем руковожу. Ле-Маншо нас подвел, но сегодня вечером я призвал его к порядку. Я навестил также дочку старика Морана, настоящую Тильду, и тайна у нас в руках. Что же до наших жениха и невесты, то игра становится еще опаснее, чем мы полагали, поскольку Жорж де Клар – а я продолжаю думать, что он и есть герцог, – видит нас насквозь, а Клотильда – я имею в виду здешнюю Клотильду, преданна ему душой и телом. Я был с ними, когда они разговаривали сегодня вечером, я сидел в вольере. Хитро, не правда ли? И, стало быть, зачем они нам нужны? Мы расставим всех по местам. Это и есть настоящий план. Если завтра мы получаем акты, то выбираем ту невесту и того жениха, которые являются наследниками по закону, если же актов нет, то – черт побери! – мы их подделаем!

Маргарита и Самюэль переглянулись.

– Это все, что вы можете нам предложить, маркиз? – спросил доктор. – Иначе говоря, вы хотите сказать, что мы проиграли, и проиграли из-за вас?!

Маргарита и доктор встали одновременно, оба вооруженные кинжалами, и не надо думать, что кинжал в руке Маргариты был менее опасен, чем в руке доктора.

Она не раз подтверждала свое умение обращаться с этим оружием.

Но Адель уже вскочила с места, сжимая в руке длинный нож, которым только что расправилась с одноруким Ле-Маншо на его чердаке.

В два прыжка Адель оказалась позади стола.

На ходу она опрокинула лампу, лампа упала и разбилась.

– Наступил день, не так ли? – закричала Адель. – Но это я распорядился, чтобы этот день наступил. Я – Хозяин! Вас четверо, и все вы против меня! Вперед! Чья очередь? Отрубим четыре ветки вместо одной!

Кадэ бросился на доктора Самюэля, и тот отпрянул. Но в тот миг, когда Адель уже занесла нож для удара, бледный свет рассеял царящий в гостиной сумрак. И в тот же миг медленно отворилась дверь.

Адель опустила нож, а четверо ее противников испустили единодушный крик:

– Полковник Боццо!

Странное создание, которое мы называли призраком, стояло в дверях и держало лампу из прихожей.

Полковник Боццо, раз уж назвали это славное и устрашающее имя, столь памятное в истории парижского бандитизма, умело обставил свое появление на этой сцене. Вид у него был нарочито комичный, свой черный шелковый колпачок он надел задом наперед.

Длинный, худой стоял он в своем темном обширном балахоне, похожем на теплое пальто, и под ним маленьким прямоугольным горбиком вырисовывались очертания шкатулки.

– Привет вам, привет, милые мои друзья, – сказал он ласковым надтреснутым голоском, еще более ласковым, чем обычно. – Ты прекрасно сохранилась, Маргарита, моя жемчужинка! А ты, Самюэль, дитя мое, не стал красивее! Как дела, Комейроль? А как поживают твои птички, Жафрэ? Подержи-ка лампу, маркиз, избавь меня от нее!

Адель повиновалась.

– Приятно сказать несколько ласковых слов, – продолжал старичок, – как говорили мы во времена Директории. Приятно вас повидать, дети мои. Подвинь-ка мне кресло, Маргарита. Хоть и недалеко отсюда Пер-Лашез, но ноги-то больно уж затекают, хе-хе-хе! Я всегда найду над чем пошутить, вы ведь знаете мой характер.

Маргарита повиновалась так же поспешно, как и Адель, и, прежде чем усесться, полковник галантно поцеловал ее в щечку.

Никто из присутствующих еще не произнес ни единого слова.

На всех лицах читались растерянность и изумление.

Полковник удобно устроился в кресле и принялся, сложив руки на животе, вертеть большими пальцами, поглядывая с несколько презрительным состраданием на каждого из присутствующих на этом жалком сборище.

– Вот и все, стало быть, что осталось от Черных Мантий, – сказал он помолчав. – Вот мои ученики и последователи! Это, значит, и есть банда Кадэ. Рано, рано, бедные мои детки, пожелали вы в очередной раз отправить меня туда, где я нахожусь. Я же говорил вам, вы обо мне пожалеете.

– Отец-Благодетель, – заговорила Маргарита, и голос у нее стал умоляющим, – вы пришли, чтобы нас спасти?

– Отчасти да, любовь моя… и для этого, и кое еще для чего… – проговорил призрак надтреснутым ласковым голоском.

– Вы возьмете нас под свое крыло? – упрашивала Маргарита, нежно ему улыбаясь.

– Ну уж нет! Что нет, то нет! Мне неплохо там, где я теперь. Знаете, насчет того света излишне много предрассудков…

– Не издевайтесь, Хозяин, – попросил Самюэль, – к чему это приведет?

– Ты, доктор, – погрозил ему пальцем призрак, – ты скептик. Я прекрасно это знаю. Все врачи – язычники. Я совсем не издеваюсь. Я действительно мертв, ужас до чего мертв. Но благодаря моему похвальному поведению сторож кладбища отпускает меня время от времени пройтись… Но поговорим о вас, мои голубчики, у меня считанные минуты, а сообщить я должен вам вещи весьма важные. Думаю, вы и сами понимаете, что иначе я не стал бы тревожить свой мирный сон. Вы заблудились, мои деточки, заблудились вконец. Вчера вечером я говорил кое с кем из префектуры, так там рассматривают ваш метод «платы закону», будто это медаль на вставке. Может, в него до конца и не верят, поскольку слепее всех ясновидящие, которым платят за то, чтобы они видели как микроскоп. Но персонал ведомства на Иерусалимской улице потихоньку омолаживается. Честное слово! Я там видел одного инспектора отдела, так ему, поверьте, очки не понадобятся! А вы заблудились, заблудились, говорю я вам! За вами следят! Ставку нужно делать не завтра, а сегодня!

– Вы нас выдали! – возмутилась Адель.

– Ты, маркиз, не заслуживаешь даже места Лейтенанта, – мягко, без тени злости проговорил полковник, – ты ведь просто-напросто убийца-мясник, живодер. Какого черта из славного мерзавца, которым ты был всегда, ты превратился в отвратительную грымзу? Маргарита, деточка, в добрый час! Вот кто мог бы стать настоящим генералом! Но она боится с тех пор, как выиграла в лотерею настоящий титул графини. Годится и Самюэль, хотя он всегда был излишне осторожен. Но ты, Тюпинье, злобная гиена, ты творишь зло ради зла, что есть величайшая на свете глупость, ты впадаешь в раж, ты мстишь!.. Не возражай! Я знаю, что произошло сегодня ночью с беднягой Ле-Маншо!..

– Он предал… – начала было Адель.

– Молчи! Ты устроил кровавую бойню, шакал! Обезумевший пес, очнись! Часы у вас верные? – неожиданно спросил полковник. – Пять часов утра! Поспешим! У нас мало времени.

Старичок устроился поудобнее в своем кресле и заговорил решительно и резко:

– Вы испортили комедию, скудоумные, и теперь переходите к откровенной мелодраме, а сожрать друг друга можете при развязке, если пожелаете. Дочка старого Морана сбежала от вас, хотя Тюпинье не солгал, сказав, что видел ее этой ночью. Вы ничего не можете предпринять против нее, возможно, она под моей опекой. Остается наследник господина герцога де Клара, который умер в этом самом доме двенадцать лет назад и доверил мне свои семейные документы как единственному честному человеку, которого он знал в этом мире, хе-хе-хе! Вот был тонкий и разумный человек. Этот наследник стоит полмиллиона дохода, и это, согласитесь, недурные деньги. Вот этого милого мальчика и нужно «привести в порядок» сегодня же!

– Есть два милых мальчика в особняке де Сузей, – заметила Маргарита, – о каком из них вы говорите?

Адель пожала плечами.

Из боязни ошибиться… – проговорила она со своей гиеньей усмешкой.

Но полковник прервал ее:

– Будьте осторожны! Вы должны выбрать! Вам дается только один из них!

– Какой же? – вновь спросила Маргарита.

– Законный наследник. Второй – под моей защитой, – заявил призрак.

– Но как узнать, кто из них законный наследник? – попыталась узнать Маргарита.

– Ах, бедняжка, – прервал ее признак, – неужели ты так постарела, душечка? Неужели не можешь посмотреть глазами матери на этих двух мальчиков и понять, какой из них дитя ее любви?

Полковник взглянул на стенные часы и, не дожидаясь ответа, продолжал:

– Не прерывайте меня больше. Ле-Маншо заговорил, и на этот раз он нашел уши, которые его внимательно выслушали. Полиция настороже. Если вы мне верите, то покинете этот особняк до рассвета, а завтра вечером будете уже по ту сторону границы. Это первое.

Второе: я полагаю, вас не затруднит найти молодого человека двадцати пяти лет, чтобы он носил имя де Клар. Сегодня же свидетельство о рождении этого мальчика будет в особняке де Сузей. Дождитесь, если хотите, вечера, но только держитесь подальше от этого особняка, поднимите на ноги всю свою банду, окружите дом на улице Пигаль. Вам терять больше нечего, отправьте маленького герцога к его покойному отцу, и в ваших чемоданах вы увезете четыреста ливров ренты. Вот так.

Он поднялся.

Все присутствующие мрачно смотрели на него.

Маргарита сказала:

– Мы увезем с собой только судебный процесс. Вы, Отец-Благодетель, может быть, его бы и выиграли, поскольку выигрывали всегда и во всем, но мы…

– Ну, знаете, – сказал полковник, который стал еще веселее от общей мрачности, – все это проще простого. Когда юный герцог, которого вы сами себе выберете, прибудет из-за границы с бумагами, все пойдет как по маслу… А что, прелестная герцогиня Анжела по-прежнему хороша? Эх, маркиз! Каким она была бутончиком! А тебя ведь терпеть не могла, бедняга Любимчик!

Адель нахмурила брови.

Призрак стоял с вызывающе самодовольным лицом и с победным выражением продолжал:

– Молодость была длинная, у меня, я имею в виду, а этот бедняга доктор Абель Ленуар был слеп, как крот. Ты, маркиз, ошибся в своих расчетах. Я всегда вспоминаю с восторгом о милой прелестной Анжеле. Какие глаза! У меня есть частный и особый интерес к тому из ее сыновей, который… Впрочем, договорились: я запрещаю вам прикасаться к этому молодому человеку. Вы имеете право только на настоящего герцога. Часы идут точно? – с беспокойством в голосе обратился он к Маргарите.

Стрелка часов приближалась к шести.

Члены банды Кадэ не обменялись между собой ни единым словом, но их мрачные взгляды говорили сами за себя.

– Вы нас покидаете, Отец-Благодетель? – спросила Маргарита.

– Знаете, у нас в квартале Пер-Лашез, – издевательски проговорил полковник, – позже шести часов не возвращаются.

Маргарита продолжала спрашивать, одновременно упрекая полковника:

– И вы покидаете нас, снабдив в виде помощи смехотворным советом, вы, обладатель несметных богатств?!

– Наших несметных богатств, – подхватил доктор Самюэль, скрипнув зубами.

А Адель Жафрэ проворчала:

– Мы могли бы удалиться совершенно спокойно, если бы имели хотя бы половину того, что вы нам должны, полковник Боццо!

Пока все это выговаривалось, добрейший Жафрэ с одной стороны, а граф Комейроль с другой, очень осторожно двигаясь, заходили за спину полковнику.

Круг потихонечку сужался и недоставало малого, чтобы можно было сказать: полковник окружен. Он тем временем ответил:

– Я бы и рад, но если бы вы знали, дети мои, как там все дорого! Цены жуткие, честное слово.

Круг смыкался, сумрачный, гневный.

Добрейший Жафрэ продвинулся еще на несколько сантиметров справа, слева придвинулся и граф Комейроль.

Позади полковника оставалась лишь узкая, словно приоткрытая дверь, щелка.

XVI

ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ

Тощий тщедушный полковник, на котором темный балахон болтался, будто на палке, по-прежнему улыбался детской улыбкой, хотя и не без лукавства. Он уже обежал два-три раза насмешливым взглядом тесный круг своих «милых друзей», который все продолжал сужаться.

Лицо полковника не омрачила даже тень беспокойства, и все-так его «милые детки» поняли, что полковник готов к тому, что на него нападут.

Особенно остро почувствовали это Маргарита и Самюэль. Они не раз видели полковника в минуты опасности и знали, что он, словно дьявол (кем он, собственно, и был) неуязвимым выходит из всех переделок и наносит удар только тогда, когда он точно выверен.

– Что вам стоит, – прошептала Маргарита, – вернуть нам нашу скудную часть? Ну хотя бы половину ее… хотя бы четверть…

– Твои слова угодили точно в цель, лапочка! – весело отозвался призрак. – Я вышел этой ночью как раз для того, чтобы забрать сокровища.

Лица окружающих побледнели.

– Так они здесь?! – пролепетала Маргарита.

Адель прибавила глухо:

– У нас?

– Да-да, добрые мои детки, – ответил полковник, – здесь, у вас. И если бы маркиз Адель, который горазд делать всякие глупости, не упустил дочку старого Морана, настоящую Тильду, вы, послушав ее вечернюю молитву, завладели бы этими сокровищами значительно раньше.

И он постучал по шкатулке, спрятанной под обширным балахоном.

Все дружно выдохнули:

– Значит, сокровища здесь!

– У нас! – прибавила Адель.

Словно бы желая раздразнить собравшихся до последнего предела, полковник медленно расстегнул свой балахон, похожий на теплое пальто, и вытащил шкатулку.

Жафрэ и Комейроль встали в этот миг за его спиной.

Полковник был окружен.

– Однако, однако, – проговорил призрак, обводя любопытным взором бледные лица с горящими глазами, – как же это вас взволновало!

Невозмутимость полковника и его спокойствие внушили вдруг всем одну и ту же мысль.

– Вы нас обманываете! – высказала ее вслух Маргарита. – В этой шкатулке не поместится и сотая часть сокровищ!

– Ты так думаешь? – возразил полковник. – Ну что же, погляди!

И он поднял крышку.

– Здесь около шестидесяти банкнот по тысяче франков – или чуть больше, – первой произнесла Адель, охватив взглядом пачку шелковистых бумажек.

Призрак взял одну из банкнот, развернул и поднес к глазам Маргариты со словами:

– Ты, детка, знаешь, кажется, английский.

Маргарита недоуменно заморгала, вгляделась… Прочитав, она пролепетала:

– Пятьдесят тысяч… Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов! Миллион! И здесь их больше шестидесяти.

– На целых двадцать бумажек больше, – уточнил полковник со скрипучим смешком. – Да-да-да! Ровно восемьдесят, восемьдесят прехорошеньких миллиончиков!

Баснословная цифра, произнесенная вслух, произвела на всех оглушающее действие.

Дальнейшее произошло с молниеносной быстротой.

Все пятеро издали нечто среднее между звериным ревом и стоном и одновременно выхватили пять ножей. Нож Адели ударил первым, целясь прямо в сердце, но встретил лишь пустоту, ибо полковник стремительно отпрыгнул в сторону.

Остальные ножи звякнули о шкатулку, которой он ловко отбивался.

– Биби! – тихо позвал полковник. – Сюда, старина!

И прибавил:

– Души!

Дверь распахнулась – и Жафрэ и Комейроль покатились на пол: огромная собака сбила их с ног и сжала зубами горло Адель.

Полковника уже не было.

Его надтреснутый голосок слышался из сумрака соседней комнаты:

– Всем детишкам понадобились папочкины сбережения, это так понятно! Я не сержусь на вас, милые мои, и советую заняться особняком де Сузей – поверьте мне, это хорошее дело, стоящее. Только запомните: ни единого волоска не должно упасть с головы моей дорогой Анжелы и мальчика, который… Впрочем, не будем уточнять, ведь моя молодость ушла так далеко, верно, маркиз? Отпусти его, Биби, собачка, у него сегодня есть важные дела. А я пойду баиньки. Спасибо тебе, Биби. Если хочешь, пойдем со мной!

Собака оставила полузадушенную Адель и бросилась за хозяином.

– Да, маркиз, чуть было не позабыл, – вновь раздался еле слышный уже голосок, – остерегайся Ле-Маншо!

Радостно залаял Биби, хлопнула дверь – и вновь стало тихо.

В гостиной остались пять членов совета бывших Черных Мантий, превратившихся в банду Кадэ, побежденные и упавшие духом.

Еще не рассвело, но город уже просыпался, и шум его проникал в безмолвную гостиную: по улице Сент-Антуан катили тяжело груженные телеги.

Маргарита и Самюэль стояли; Комейроль с трудом поднимался с пола; добрейший Жафрэ стонал в кресле, а Адель, сидя на ковре, лечила свое саднящее горло водкой из оплетенной бутылки.

Похоже, всеми владело одно-единственное чувство – чувство суеверного ужаса. Впрочем, он имел мало общего с тем мистическим ужасом, что возникает при общении с потусторонним миром.

Разве что добрейший Жафрэ испытывал нечто подобное – сердце его было простодушно и чувствительно к поэзии, – прочие же отнюдь не верили в привидения.

Угнетало их чувство вполне человеческое, хорошо знакомое игрокам, бандитам и калекам чувство проигрыша и собственной неполноценности.

– Он еще совсем молодой, – сказала Маргарита, – и это сразу видно.

– А как силен, – прибавил Самюэль. – Одним ударом отбросил меня на другой конец комнаты! Нет, это не полковник!

– Полковник, – сказала Адель, – собака его слушалась.

Добрейший Жафрэ прибавил красноречивую подробность:

– И весь гремит, ну точь-в-точь мешок с костями.

А Комейроль жалобно протянул:

– Его шелковый колпак прикрывает, наверное, волосы Самсона[21].

И снова все замолчали.

Дом просыпался. Слышались шаги слуг по коридорам. По знаку Маргариты добрейший Жафрэ запер двери на замок.

– Что теперь будем делать? – спросил он. Никто ему не ответил.

– Нас было пятеро против одного, – с гневом сказала Маргарита.

– Нас могло быть и двадцать, – отозвался доктор. Он хотел добавить что-то еще, но Маргарита прервала его:

– Дьявольская случайность, и ничего больше! В конце концов, у нас нет никаких доказательств, что в шкатулке и впрямь были сокровища. Не будь этой проклятой собаки, она была бы уже у нас.

Самюэль недоверчиво и печально покачал головой.

– Ну что, отправляться искать шкатулку на кладбище? – ядовито спросил Комейроль.

– Если бы я знала, где ее там искать! – ответила Маргарита.

Она горделиво выпрямилась, и всем будто прибавилось мужества при одном только взгляде на нее.

– Графиня, ты давно уже отошла от дел, – вновь заговорил Самюэль. – Ты стала настоящей великосветской дамой, а мы – лентяями. Мы совсем было упали духом, но ты, похоже, сдаваться не намерена. Что скажешь, Маргарита? Если скомандуешь: «Вперед!» – я думаю, мы пойдем за тобой!

– И завтра же за границу, – прошептала Адель. – Меня это устраивает. Только больше я вам не капитан. Избавьте меня от хлопот. Мои предки были рыцарями, а не дипломатами. Я укоротил меч до ножа, вот и все.

Маргарита задумалась.

– Актер, потрясающий актер! – размышляла она вслух. – Своенравное дитя, которое пользуется немыслимым и невозможным с аккуратностью бакалейщика, взвешивающего чернослив! Демон и мелкий лавочник в одном лице! Преступление за преступлением – и он накопил себе миллионное состояние. Он богат, а мы подыхаем тут от нищеты. Пока он был среди нас, мы делили с ним его богатство, но впали в ничтожество, как только он перестал нас поддерживать. Стало быть, мы не умеем торговать в этой лавочке, раз оказались на грани банкротства.

– Вы что, отказываетесь, графиня? – спросил Самюэль.

Вместо ответа она продолжила свои размышления:

– Он солгал, он лжет всегда! В мире известны только три банкноты с надписью Английского банка «пятьдесят тысяч», что составляет миллион золотых соверенов. Матрица же была разбита в присутствии членов Королевского Совета, после того как королеве, принцу Альберту и директору банка было вручено по одной такой банкноте. Как полковнику удалось заполучить свою, ума не приложу! Итак, ясно, что полной шкатулки таких банкнот у него быть не может. Но это дела не меняет: после смерти своего внука он имеет пятьдесят миллионов.

– Иными словами: мы с вами являемся обладателями пятидесяти миллионов! – поправил Самюэль. – Не так уж и много. Говорят, что у Ротшильда Германского семь миллиардов, вот это и впрямь можно считать богатством.

– Что за внук? – поинтересовалась Адель.

– Тот самый, из итальянской легенды, – ответила Маргарита, – что бывает убит или убивает, повинуясь таинственному закону семейства Боццо. Тот самый, что говорит своему отцу, нанося удар кинжалом: «Я мщу за твоего отца», и которому отец, умирая, говорит: «Твой сын отомстит за меня». Но наш вечный убийца, наш отцеубийца, не знает смерти. На протяжении двух веков он звался то Хозяином Безмолвия, то Демоном, то Фра-Дьяволо, то полковником Боццо, и не знаю как уж еще; он оживает благодаря собственной смерти, он обновляется ею. Мы только что убедились в этом, заметив, что он молод и полон сил!

Маргарита умолкла; все остальные тоже хранили молчание. Прошло довольно долгое время, прежде чем доктор Самюэль заговорил:

– Сказка это или правда, однако такая легенда и в самом деле существует. Но что нам сейчас до нее – ведь каждый час может стать для нас последним… Давайте же обсудим важнейший вопрос!

– Вы правы! – подхватила Адель, чьи круглые совиные глаза поблескивали за стеклами очков. – Маргарита попала в самое яблочко, пусть она и командует! Я, к примеру, готов повиноваться.

И поскольку все вопросительно посмотрели на Маргариту, она повторила:

– Да-да, важнейший вопрос. Кадэ-Любимчик, а ты знаешь, где найти шевалье Мора?

– На улице Бонди, – отозвалась Адель, – в доме доктора Абеля, на первом этаже.

– Тогда слушайте.

Маргарита помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:

– Все, что рекомендовал нам Отец-Благодетель, мы должны выполнить, причем как можно точнее! Не важно, искренне он нам советовал или же с коварным расчетом, но мы должны вернуть его доверие, чтобы он опять поверил нам. Через полчаса мы покинем этот дом и больше в него не вернемся…

– Пока вы тут беседуете, – прервал ее Жафрэ, – я пойду соберу своих птичек.

И он торопливо вышел из гостиной.

– Поднимем всех преданных нам людей. Любимчик, ты согласен сегодня взяться за нож? – спросила Маргарита, пристально смотря в лицо Кадэ.

– Это моя работа, – ответила Адель, – вы останетесь мной довольны. Но кто заплатит закону?

Маргарита передернула плечами.

– Плевать нам на закон! – заявила она. – После нас хоть конец света. Или пятьдесят раз миллионеры – или бесславная гибель. Главный штаб разместится у меня, в моем тайном доме на правом берегу Сены, на улице Ларошфуко. Особняк мой будет пустовать, ваши квартиры тоже. Днем я нанесу визит герцогине и постараюсь понять из разговоров или взглядов, которому из своих сыновей она отдает предпочтение. Этого мы пощадим, он незаконнорожденный, а вот второго…

– Ясно! – сказала Адель. – Что дальше?

– Затем мы как можно скорее покинем Париж, выполняя волю Отца-Благодетеля… Ему тут же обо всем сообщат, он следит за нами: Пистолет работает на него, – уверенным тоном произнесла Маргарита.

– А потом что? – спросила Адель.

– А потом будет вот что! Нынче вечером он уснет спокойно, зная, что мы направляемся к границе… но в полночь мы окружим его жилище, взломаем дверь и войдем в спальню, где он будет мирно почивать… – сообщила свой план Маргарита.

– Браво! – воскликнули все в один голос.

– И когда Любимчик возьмет его за горло, то этот то ли старикан, то ли молоденький… в общем, клянусь вам, что этот шут скажет, где наши деньги!

XVII

СВИДЕТЕЛЬСТВО О БРАКЕ И ДВА СВИДЕТЕЛЬСТВА О РОЖДЕНИИ

Вы уже знаете, что мадемуазель Клотильда, воспитанница супругов Жафрэ, была мужественной девушкой с добрым сердцем; знаете, что она была умна, благородна и умела быть преданной, но мы еще не успели сообщить вам, что она совсем не знала светских манер, обихода и воспитания.

Особняк же Фиц-Роев, эта обитель крайне странного семейства, состоявшего из господина и госпожи Жафрэ, мало походил на монастырь Дезуазо.

Клотильда любила, а любовь, как известно, обостряет интуицию и развивает ум, но ничуть не поощряет к соблюдению светских условностей.

Клотильда чувствовала, что человеку, которого она любит, грозит множество опасностей.

И она всеми силами пыталась помочь ему. Полагая, что Жорж вовсе не принц де Сузей, точно так же, как она – не мадемуазель де Клар, она мечтала убежать с ним подальше от всех интриг, которые почитала и преступными, и опасными.

Она не сомневалась, что находится в логове разбойников.

Но враги наступали на нее с двух сторон. С одной – семейство Жафрэ, Маргарита, Самюэль, Комейроль и прочие, а с другой – герцогиня де Клар, мать двоих сыновей, одного из которых она, как щитом, прикрывала другим, предоставив первому любовь, богатство, имя и все, что является в этом мире желанным, и оставив второму только труды, опасность и нищету.

Помощь и советы Клотильда получала у доктора Абеля Ленуара, но завесы над тайной он тоже не приподнимал.

Возможно, он и сам не знал этой тайны, но скорее всего, не считал себя вправе разглашать чужие семейные секреты.

В середине той ночи, двенадцать часов которой вместили в себя почти всю нашу драму, мы находим Клотильду одну в своей спальне на втором этаже особняка Фиц-Роев. Она не сомкнула глаз, более того: она еще даже не ложилась.

Впрочем, платье она переменила.

Вместо роскошного наряда невесты на ней был скромный костюм, которым она обычно пользовалась для своих ночных вылазок.

Сейчас ее можно было сравнить с бравым солдатиком, который готов к любым неожиданностям.

Когда гости разошлись, Клотильда по кое-каким признакам поняла, что семейный совет (читай: члены банды Кадэ) остался, чтобы обсудить свои дела.

Было уже поздно. Жорж сел в карету, в которой его преданно ждал Тарденуа, только в два часа ночи.

Клотильда попыталась сперва подслушать, о чем говорилось на совете. Ей было не привыкать это делать. Но все двери маленькой гостиной, где сидели совещающиеся, оказались крепко заперты, и от замков так и веяло безнадежностью.

За дверьми говорили мало и очень тихо.

Редко-редко когда оттуда доносился пронзительный, словно крик стервятника, голос Адели.

Устав вести длительные военные действия, Клотильда, улыбаясь, поднялась к себе. Природа не отказала ей ни в веселости, ни в мужестве, и, возможно, ее нежную, полную любви улыбку, вызвало воспоминание о разговоре с Жоржем, но очень скоро улыбка вновь сменилась печалью, и в минуту, когда мы переступили порог ее уютной комнатки, она грустно о чем-то размышляла, сидя в изножье своей кровати. Время текло, но она этого не замечала. Пробили часы на колокольне Сен-Поль, но Клотильда не считала ударов.

Она взглянула на стенные часы, но они остановились.

Решив хотя бы узнать, не рассвело ли, она подошла к окну и приподняла занавеску.

Небо было еще темным, и его освещала только луна, то появлявшаяся, то вновь исчезавшая за тучами, однако во дворе, где ярко сиял фонарь, Клотильда заметила какого-то человека.

Вором он быть не мог, потому что их огромный пес, что постоянно нес ночную службу, бродил по двору совершенно спокойно; не был это и привратник или кто-нибудь из слуг: их Клотильда узнала бы сразу.

Так кто же это?

И какая необходимость выгнала из дому этого ночного работягу, что трудился над чем-то во дворе, не желая дожидаться рассвета?

В помощь любопытству Клотильды были ее юные глаза. Она не узнала работника, потому что никогда прежде его не видела, но, приглядываясь, поняла, что он делает. Он приподнимал одну из плит дорожки, что вела от боковой двери к калитке.

Вскоре Клотильда увидела открывшийся тайничок; незнакомец наклонился над ним, что-то вытащил и спрятал этот предмет у себя под одеждой.

Собака, наблюдавшая за ним, очень напоминала присяжного свидетеля.

Потом Клотильда заметила, что в тайничок бросили нечто, весьма похожее на связку бумаг.

Любопытство ее было доведено до крайности, и она не потратила много времени на то, чтобы решить для себя, как поступить. Решение пришло мгновенно: она отправится туда сама и все выяснит, чем бы это ей ни грозило.

Что она надеялась найти? Клотильда об этом не задумывалась.

Ее давно окружали опасности и одолевало беспокойство, а ночной темноты она бояться отвыкла.

Наш незнакомец не положил еще на место плиты, а Клотильда уже торопливо и бесшумно спускалась по черной лестнице, которая вела к боковой двери. Наудачу она прихватила с собой небольшой крючок, с помощью которого обычно шнуровала ботинки: рычаг, конечно, не очень надежный, но все же лучше, чем ничего.

Когда она открыла дверь, во дворе уже никого не было. Она пошла по дорожке, выложенной гранитными плитами, пытаясь угадать, какую из них приподнимали.

Клотильда не знала заветного числа одиннадцать, а плит тут было великое множество – не очень больших квадратных, устилавших дорожку, ведшую вокруг всего двора.

Однако Клотильде повезло.

Влажные круглые собачьи следы темнели на плитах; но вот их цепочка оборвалась: это собака уселась перед открытым тайником.

Клотильда, не раздумывая, опустилась на колени и попробовала приподнять следующую плиту. Мы не станем утверждать, что ей это удалось столь же быстро, как полковнику, но в конце концов с помощью своего крючка она ее все-таки подняла.

В глубине тайника лежали три листка бумаги.

Спустя минуту девушка была уже у себя в спальне – задохнувшаяся от бега и с колотящимся сердцем.

Интересно, что бы вы ощущали, окажись вы на ее месте? Вам было бы совестно?

А вот Клотильда не чувствовала ни малейших угрызений совести.

Сев у лампы, она развернула первый листок бумаги и прочитала:

«Свидетельство о браке, заключенном в Бриа (Селькерк), Шотландия, между Вильямом-Жоржем-Генрихом Фиц-Роем Стюартом де Клар де Сузей и девицей Франсуазой-Жанной-Анжелой де Тюпинье де Боже 4 августа 1828 года».

Не знаю, как передать выражение, что появилось на подвижном личике впечатлительной девушки, но что это было не удивление – знаю точно.

Ясные глаза ее потемнели, когда она прочитала имя госпожи герцогини, а с губ сорвались слова:

– Я не права, я не должна была ненавидеть его матушку!

И она швырнула документ на кровать. Раздумье, а может быть, и гнев проложили складку между ее бровей.

Второй листок, который она развернула, оказался свидетельством о рождении Альберта-Вильяма-Генриха Стюарта Фиц-Роя де Клар, сына герцога Вильяма и Анжелы, рожденного в Глазго 30 мая 1829 года.

– Альберт! – прошептала она. – Так значит, Жорж не герцог де Клар! Что ж, тем лучше! Да-да, это просто замечательно! Мои догадки были верны.

И улыбка вновь вернулась на ее прелестные губки. Оставался еще один листок; Клотильда развернула и его.

Но едва начав читать, она задохнулась от волнения.

– Клотильда! – произнесла она вслух. – Клотильда де Клар. Сегодня вечером я была ею. Ее именем я подписала брачный контракт.

Она попыталась усмехнуться, но не смогла и прошептала:

– А теперь! Останусь я Клотильдой или нет?

Третий документ тоже был свидетельством о рождении; он гласил:

«Клотильда-Мари-Элизабет Моран Стюарт Фиц-Рой де Клар, дочь Этьена-Николя Морана Стюарта Фиц-Роя и Мари-Клотильды Гордон де Ванган, рожденная в Париже 20 июня 1837года…»

Мне по крайней мере на год, а то и на два больше, – размышляла вслух Клотильда. – Это не я… совершенно точно не я!

К этому свидетельству был приколот булавкой маленький листок почтовой бумаги. Клотильда с большим трудом разобрала буквы, написанные дрожащей рукой.

«Любимая моя доченька, мы с тобой бедствовали вместе. Частенько я голодал, оставляя тебе последний кусочек хлеба. Вспоминаешь ли ты меня, бедного своего отца?

Сколько ты наплакалась, бедная моя девочка! Ведь я бил тебя, тебя, которую любил больше жизни! Но теперь ты наверняка уже убедилась, что я был прав. Я чувствовал, что скоро уйду в мир иной и оставлю тебя одну, и хотел, чтобы у тебя был знак, но не явный, а тайный, ибо вокруг множество врагов… Если ты когда-нибудь прочитаешь мою записку, Тильда, моя девочка (а только Господь Бог знает, как я на это уповаю), то это будет означать, что ты не забыла своей молитвы, что она стала твоим достоянием и что в недалеком будущем ты вновь обретешь свое настоящее имя. Прости же меня за то, что я бывал груб с тобой».

Слезы навернулись на глаза Клотильды, хотя письмо это ни о чем ей не напомнило.

Через несколько мгновений она уже справилась со своим волнением, улыбнулась сквозь слезы и встала.

– Нет, я не Клотильда, – повторила она. – Письмо не имеет ко мне ни малейшего отношения. Это не мое прошлое, не мои воспоминания. Старенький кюре из церкви Сен-Поль как-то спрашивал меня о молитве, но я никогда не знала ее… Но кто же истинная Клотильда?

На этот вопрос ответа у нее не было. Впрочем, одно имя все же пришло ей на ум, но она не произнесла его, и на лице ее отразилось презрение, смешанное с враждебностью.

– Однажды, – прошептала она, помолчав, – она приходила сюда со своим отцом Эшалотом и сказала мне: «Когда-то и меня звали Тильдой…»

Снаружи уже слышался шум просыпающегося города; глухо бормоча, он протирал глаза.

Вид у девушки теперь был самый решительный.

– Будь что будет, – сказала она, – бумаги эти надо беречь как зеницу ока, и я их сберегу. Бедный мой Клеман тоже находится в стороне от всех этих событий, поскольку он принц лишь милостью женщины, которая безжалостно отправляет его навстречу любой опасности… а он еще называет ее матерью! Да, он любит ее больше меня… И что-то мне подсказывает, что есть еще одна женщина, любимая им… Господи, как же я несчастна!

Она хотела удержать рыдания, усмехнулась – но эту усмешку смыли хлынувшие слезы.

– Конечно, я – друг ему, – продолжала девушка. – Меня боятся ранить, обидеть, задеть. Меня находят красивой, ибо сердце у него доброе… Правда, мне никто и никогда не говорил, что у меня есть соперница, но почему-то я в этом совершенно уверена… И еще я уверена, что это – счастливая соперница… Я так и слышу милый голосок: «Когда-то и меня звали Тильдой…»

Клотильда вытерла глаза и, прижимая бумагу к груди, внимательно оглядела комнату.

– Ну что ж! – сказала она. – Я решилась уже давно. Я ни дня больше не останусь в этом доме… тем более что теперь у меня в руках судьба его матери и брата… и еще той, другой!

Она закрыла лицо руками и прошептала, задыхаясь от рыданий:

– Господи! Может, я сошла с ума?! Он же мой жених! Еще вчера он, который не знает, что такое ложь, лежал у моих ног, говоря: «Я люблю тебя!» Господи! Почему же тогда так тяжело у меня на сердце?

XVIII

КУДА ОНА ОТПРАВИЛАСЬ…

Клотильда и Клеман знали друг друга очень давно. Для мадемуазель Клотильды принц Жорж де Сузей по-прежнему оставался Клеманом, бедным ребенком-пленником, которого она привыкла защищать. В первый же раз, когда они увиделись, Клеман заговорил с ней о той, другой Тильде, Тильде с кладбища, такой странной и такой милой; эта вторая Тильда часто твердила свою молитву, которая не была ни «Отче наш», ни «Верую», ни «Богородица».

Дом Жафрэ, где прошло ее детство, мадемуазель Клотильда решила покинуть уже довольно давно – причем покинуть навсегда.

Только не подумайте, будто супруги Жафрэ плохо с ней обращались. Нет, дело было совсем в другом.

Клотильда чувствовала, что ее рассматривают как некий инструмент, которым в нужное время непременно воспользуются и который поэтому следует беречь.

Надо сказать, что банда Кадэ не слишком надеялась, что свидетельства о рождении наследников дома де Клар когда-нибудь отыщутся, хотя на протяжении многих лет члены банды буквально попирали ногами камень, таящий под собой эти важные бумаги.

Мошенники рассчитывали выдать свою Клотильду за истинную Клотильду де Клар, и следует отметить, что эта придуманная наследница, девушка удивительно чистая и благородная, никогда не была им пособницей.

Выше мы позволили себе с усмешкой заметить, что наша Клотильда очень отличалась от воспитанниц монастыря Дезуазо, но теперь мы скажем и кое-что другое: ничуть не умаляя достоинств этого прославленного заведения, мы утверждаем, что ни одна из его ангелоподобных воспитанниц не обладала такой сердечной прямотой и совестливостью, как воспитанница мошенников Жафрэ, и я надеюсь, что вы не станете сомневаться в наших словах.

Несмотря ни на что, она оставалась такой, какой создал ее Господь: доброй, доверчивой и великодушной.

Пока она оглядывалась вокруг любопытным и подозрительным взором, отвращение ее постепенно сменилось растерянностью и некоторой неуверенностью.

Все же здесь был ее дом, здесь она обрела семью.

Где теперь ей искать пристанища?

Вскоре, однако, чаша ее терпения переполнилась, ибо она все поняла.

Правда, не сразу. После разговора с женихом она грезила лишь о любви, но последние часы укрепили в ней прежнее намерение как можно быстрее покинуть этот дом.

Ее решение стало бесповоротным.

Даже если бы Жорж, ее жених, которого она любила всем сердцем, попросил бы ее сейчас остаться, она бы ответила ему отказом.

Клотильда знала, как незаметно покинуть особняк.

И она ушла, не подозревая о том, что все прочие его обитатели поступили точно так же и что с наступлением дня в особняке Фиц-Роев не осталось ни души.

Клотильда решилась уйти примерно в то самое время, когда полковник Боццо так невежливо покинул банду Кадэ, оставив ее в маленькой гостиной. Клотильда вышла на улицу через сад. В церкви Сен-Поль как раз зазвонили к заутрене, и она тут же отправилась туда, инстинктивно ища совета у Господа.

Во время службы она погрузилась в глубокие размышления, которые были сродни молитве, и долго стояла на коленях, не замечая, что происходит вокруг. Наконец она поднялась, торопливыми шагами пересекла храм и вышла.

Рассвело. Прохожих на улице прибавилось. Клотильда твердым шагом направилась к улице Паве.

Послал ли ей Господь совет, о котором она молила?

У нее были два друга, два честных человека, которым она всецело доверяла.

Одним был господин Бюэн, начальник тюрьмы, который всегда относился к Клотильде с отцовской нежностью. Но повернув на улицу Паве, она отчего-то остановилась.

Девушку обуревали сомнения. Что она скажет господину Бюэну? Как-никак, он – представитель власти, и сейчас над ним нависла угроза административного взыскания. Клотильде было многое известно; кое-что она знала и о вчерашнем скандальном побеге. Вдобавок ко всему сбежавший был Клеманом, иначе говоря – принцем Жоржем!

Разве можно было обсуждать с господином Бюэном эту больную тему? Но каким образом ей удастся не затронуть ее? И что, спрашивается, из того, что она знает, можно сказать ему, а что лучше скрыть?

Ведь правда – всегда одна.

А если вдруг нужно выбрать из частностей, что составляют эту правду, один маленький кусочек, то кто тут поможет выбрать его?

Проходя мимо ворот тюрьмы, Клотильда взглянула на дверной молоток, но не отважилась взяться за него.

Задумавшись, она пошла дальше.

Вторым ее другом был доктор Абель Ленуар.

Он был даже больше чем другом – он был ее доверенным лицом.

Мужество вернулось к Клотильде, пока она поднималась к Королевской площади, собираясь выйти на Бульвары.

Доктор Абель являл собой пример замечательного исповедника и идеального друга: он любил Жоржа, он был безусловно предан его матери, он лучше многих других ориентировался в лабиринтах древнего рода де Клар и вдобавок давно и всей душой ненавидел Черные Мантии.

Вся его жизнь оказалась подчиненной этой ненависти!

Клотильда назначила свидание Жоржу у доктора Абеля: теперь вы понимаете, насколько она ему доверяла.

Во всем Париже не нашлось бы для нее лучшего и более надежного убежища, и однако она не стала сворачивать на улицу Бонди, где жил доктор. Она шла все прямо и прямо, она уже миновала театры, и вид у нее бьи очень и очень воинственный.

У Сен-Мартена она остановила фиакр и сказала кучеру:

– На улицу Пигаль.

– Какой номер? – уточнил кучер.

– Поезжайте, я вас остановлю!

На улице Пигаль жил принц Жорж де Сузей.

К кому же торопилась Клотильда – к нему или к его матери?

Но нет, фиакр проехал мимо особняка де Сузеев. Значит, девушка направлялась не сюда? Но куда же?

Было очевидно, что решение принято ею давно – еще в церкви Сен-Поль. Клотильда отлично знала цель своей поездки, но если бы кто-нибудь попросил ее обозначить эту цель словами, она скорее всего ответила бы: «Не знаю!» – и была бы при этом совершенно искренна.

В самом начале улицы Пигаль она остановила фиакр и расплатилась с кучером, а потом пешком спустилась по бульвару к площади Клиши. Завернув за угол, она заметила напротив кладбища ярмарочные балаганы и замерла на месте, изумленно шепча:

– Возможно ли? Неужели я в самом деле спешила сюда?

XIX

СЮДА

Сюда – это значит в фургон бедолаги Эшалота, с которым мы расстались в тот миг, когда Пистолет, сильно опоздав, все-таки пришел на назначенную встречу. Итак, мадемуазель Клотильда сначала спрашивала себя, не зайти ли ей к начальнику тюрьмы. Затем она было собралась к доктору Абелю. И наконец, ей захотелось взяться за дверной молоток у особняка де Сузеев. Но кто из нас не обманывает себя в часы больших потрясений?

Выйдя из церкви Сен-Поль, девушка немедленно пустилась в путь, желая отыскать Лиретту.

Мысли о ней тяжким грузом лежали у Клотильды на сердце.

Вздрогнув, она огляделась по сторонам. Ни души. Первые лучи бледного зимнего солнца освещали спящую ярмарку.

Позади балаганов она заметила свалку, что неизбежно сопровождает любое ярмарочное кочевье: неопрятная мешанина самых невероятных предметов.

– На артистов надо смотреть со зрительских скамеек, – скажет вам старушка-великанша или же Геракл преклонных лет, черпая из треснувшей миски похлебку.

Эти Авгиевы конюшни являются кулисами того самого театра, партер которого, если верить афишам, бывает ежедневно забит иностранцами – русскими князьями и индийскими набобами.

Среди всех этих дощатых дворцов с лепниной, держащейся на столярном клею, без сомнения, самым жалким было «заведение» Эшалота.

Клотильда узнала его с первого взгляда, но тем не менее не двинулась с места. Мы сказали – «дворцы», однако на пороге настоящего дворца Клотильда наверняка была бы куда менее застенчива.

Здесь же она оробела.

Она боялась увидеть, боялась узнать.

Она издали смотрела на тонкие стенки, за которыми, быть может, таилась ее судьба.

…За тонкими же стенками все было так, как и прежде, только Эшалот уже храпел, наслаждаясь упоительными нарядными снами, а Лиретта и Пистолет сидели в крошечной комнатке девушки.

Мы не собираемся сейчас детально заниматься этим незаурядным персонажем, который в один прекрасный день займет важный пост в заведении, размещающемся на Иерусалимской улице, и, победив и убедив полицию, смело поведет ее по тернистому пути борьбы с ворами и убийцами. Мы поговорим о нем чуть позже – в главе, повествующей о последней и смертельной битве между доктором Абелем и полковником Боццо.

Пока же Клампен по прозвищу Пистолет, будущий начальник полиции общественной безопасности – всего лишь зеленый парижский юнец, хотя и показавший большие способности и накопивший немало знаний.

Этот молодой человек, которому недавно отказали в должности с окладом в тысячу двести франков, смутно надеялся, что однажды проснется министром…

Не улыбайтесь, но если хотите, держите пари.

Итак, это был миниатюрный юноша с кудрявыми волосами и ясным лицом, похожий на Иоанна Крестителя. Сразу было видно, что при случае он отлично почувствует себя во фраке, в том самом фраке, что так часто стесняет людей богатых и знатных.

– Вот все, что нам было нужно, – говорил он мадемуазель Лиретте, которая слушала его, словно оракула. – Теперь вы знаете все, что и должны были знать. Приходите к доктору Абелю ровно в восемь, а в остальном положитесь на меня.

– А одиннадцатый камень? – спросила Лиретта. Пистолет встал, пожимая плечами.

– О таких вещах, – сказал он, – не стоит говорить громко в доме, который похож на корзинку для пикников. А вы говорите – и совершенно напрасно. Тайник уже давным-давно пуст, я в этом уверен. Но у меня есть дела в особняке Фиц-Роев, и для очистки совести я подниму заветную плиту… Имейте в виду, что в моем платье вы очаровательны. Когда станете принцессой, непременно подарите мне часы, их не хватает в моем наряде.

Одним прыжком он перемахнул через порог и умчался вдаль, как молодой олень.

Лиретта, остановившись в дверях, следила за ним взглядом, полным почтительного восхищения, будто он был ее солидным, взрослым, исполненным опыта покровителем. Но лицо ее приняло совершенно иное выражение, как только она заметила неподвижную, мертвенно-бледную молодую женщину, что стояла, опираясь рукой о стенку соседнего балагана.

– Клотильда, – прошептала Лиретта, не веря своим глазам. – Как это ни невозможно, но это мадемуазель Клотильда!

Мадемуазель де Клар стояла совершенно неподвижно, но Лиретта вдруг заметила, что та покачнулась. Лиретта бросилась к ней и успела подхватить.

– Вы пришли повидать меня, Клотильда? – спросила она.

В потемневшем взоре мадемуазель де Клар читалась неуверенность. Вместо ответа она тоже задала вопрос:

– Почему ты одета как дама?

Лиретта покраснела – по всей видимости, от удовольствия. По ее лицу промелькнула тень триумфа.

Мадемуазель де Клар попросила едва слышным голосом:

– Отведи меня в дом.

Лиретта послушно взяла ее под руку. Она была сильной девушкой и скорее отнесла, чем привела Клотильду в крошечную комнатку, где и было сшито ее чудесное шелковое платье.

– Вас лихорадит, – сказала Лиретта. Мадемуазель де Клар хотела было сесть на кровать, но ее и впрямь била лихорадка; голова у нее пылала, и она невольно прилегла, тихо шепча:

– Как она теперь хороша! Напрасно я пришла сюда: я больше уже не сомневаюсь. Он любит ее. И она… Да-да, ее судьба – у меня в руках!

Глаза ее закрылись, а пальцы невольно судорожно сжали бумаги, спрятанные на груди.

Лиретта заботливо устроила ее на своей узенькой постели и нежно поцеловала в лоб. На глаза ей навернулись слезы жалости, однако красота ее сияла, будто ореол победы.

Она побежала будить Эшалота и, тряся его за плечо, то и дело повторяла:

– Он любил меня! Она сама мне это сказала! Жорж, ах, Жорж!

– Ах! Ах! – ворчливо повторил сонный Эшалот. – Изволь немедленно оставить меня в покое, если только ты не собираешься сообщить мне тайну моего рождения…

– Папочка! – прервала его Лиретта. – Скорее вставайте и идите со мной!

Она увлекла его к себе в комнатку и объяснила:

– Я непременно должна быть у доктора Абеля, а эта девушка была добра ко мне почти так же, как вы. Я доверяю ее вашим заботам, берегите ее. Мы с ней соперницы, но я люблю ее от всего сердца!

XX

СПАЛЬНЯ АЛЬБЕРТА

В этот час, час еще очень ранний, маленький особняк де Сузеев на улице Пигаль крепко спал в глубине своего садика. Даже госпожа Майер (родом из Пруссии), каждое утро разносившая новости о своих хозяевах всем окрестным поставщикам и лавочникам, поднималась гораздо позже других кухарок в квартале.

Жорж спал у себя в спальне, и сон его был неспокоен. Не знаю уж, что его разбудило, может, приснилось что-то дурное, но только он сел вдруг на кровати и огляделся вокруг.

Трудно себе представить более открытое и очаровательное лицо! Рассеянный его взгляд упал на руку, сердце у него сжалось, и он воскликнул:

– Ах, Господи! Да я же уже не в райской тюрьме де ла Форс! Бедный господин Бюэн! Пока я еще не знаю, что означают все эти тайны и умолчания, но я обязательно женюсь на моей милой красавице Клотильде, и я нахожу это замечательным! Как же она хороша! И как меня любит!

Левой рукой он хотел что-то взять с ночного столика, и пальцы его нащупали несколько увядших цветков.

Лицо его будто осветил луч солнца, и он улыбнулся.

И стремительно отдернул руку, хотя у фиалок нет шипов.

– Как она похорошела! – прошептал он, и глаза его затуманились.

(Понятно, что говорил он не о Клотильде.) Затем он задумчиво продолжал:

– Как выросла! Она уже почти девушка! Взгляд ее глаз, робкий и одновременно нежный, слепил меня, пока Клотильда говорила мне о своей любви. Милая, добрая Клотильда, мужественная моя девочка! Я хочу любить тебя. Клянусь, я хочу тебя любить!

Да, конечно, он не лгал, однако рука его потянулась к букетику фиалок.

– И все из-за одного дурацкого воздушного поцелуя, который я послал ей, когда она танцевала на канате! Она была тогда совсем малютка! Что ж, сам виноват, нельзя посылать воздушных поцелуев! Она вернула мне его, хотя зал был битком набит публикой. Мне стало стыдно, но как же я был счастлив!

Он вздохнул аромат цветов, а потом закрыл глаза, будто бы желая полнее им насладиться.

– Такой пустяк, а я растроган, как полсотни трубадуров… И все-таки воздушный поцелуй не дает ей на меня никаких прав… Не дает? Но почему же тогда на протяжении долгих месяцев – ведь прошло уже больше года – воспоминание о ней преследует меня? Я полагаю, Бог меня простит, что она не принесет мне свой букетик на край света: это будет похоже на преследование. Войдите…

Он поцеловал букетик, прежде чем спрятать его у себя на груди.

Вошел Тарденуа и доложил, что госпожа герцогиня желает немедленно видеть Жоржа. Старый слуга еще не кончил говорить, а Жорж уже вскочил с постели.

– Что Альберт? – спросил он.

Тарденуа печально покачал головой и ответил:

– Госпожа герцогиня не позволяет навестить его нынче утром, а так бывает, когда ему плохо.

Жорж мгновенно привел себя в порядок и последовал за Тарденуа. Они миновали длинный коридор и подошли к двери, открыв которую, лакей объявил:

– Господин герцог!

Еще вчера Жоржа титуловали принцем.

Неужели сегодня стало два герцога?

Он шагнул в большую комнату: оба окна в ней были закрыты ставнями, а занавески алькова спущены.

С первого взгляда было ясно, что тут помещается больной: у страдания свой запах, и его не спутаешь с ароматом счастья.

Госпожа герцогиня – печальная, бледная, усталая, после бессонной ночи, но, несмотря на это, очень красивая – сидела возле камина, где едва тлел огонь. Возле нее на маленьком столике стояла погашенная лампа и лежал молитвенник, вечный ее спутник.

Жорж быстро подошел к матери и хотел склониться к ее руке, но она нежно обняла его и поцеловала сперва в лоб, а потом, истово и страстно, в плечо покалеченной руки.

– Всем твоим страданиям виной я, – произнесла она.

– Альберту хуже, матушка? – спросил Жорж.

– Нет, ибо хуже может быть только смерть, – печально отвечала она. – Ты видел его вчера вечером?

– Да, – тихо ответил Жорж.

– И узнал? – смертельно усталым голосом спросила герцогиня.

– Матушка, – прошептал он, бросив взгляд на кровать, – мы порой думаем, что больной спит, но на самом деле он все слышит. Будьте осторожнее.

Анжела медленно кивнула.

– Однако нынче утром он нас не услышит, – убежденно сказала она. – Разве я могу отказать ему? Сегодня ему пришла фантазия выйти из дому.

– В таком-то состоянии?! – вскричал Жорж. – Но раз уж мы одни, то скажите, чем он болен?

– Ты ведь очень его любишь? – спросила Анжела вместо ответа.

– Кроме вас, я никого в мире так не люблю! – воскликнул Жорж.

– Даже свою невесту? – грустно спросила герцогиня.

Жорж покраснел. Госпожа де Клар продолжала, тоже разрумянившись:

– Но я позвала тебя не для того, чтобы поговорить о нашем дорогом больном. Мы очень редко беседуем с тобой, Жорж. Когда мать видит, как тает ее сын, как он умирает… Представь себе, мне было показалось, что его отравили… Но я сказала себе: это кара Господня! Ты же помнишь, каким он был сильным, веселым, как безумствовал прошлой зимой… Мне кажется, я и до сих пор слышу его смех, а потом он и сам появляется на пороге – такой жизнерадостный, пышущий здоровьем… – Голос герцогини медленно затихал, пока она совсем не умолкла.

Две слезинки скатились по щекам Жоржа, голос его задрожал, и он прошептал:

– Вы сказали: отравлен…

– Нет, я по своему обыкновению фантазирую. Доктор уверяет, что я потеряла голову и что если на одного из вас и посягнут убийцы, то…

Она замолчала, и Жорж закончил за нее:

– …то, слава Богу, не на Альберта!

Холодная рука Анжелы коснулась его лба.

– Ты же слышал, – сказала она с нетерпением, – я не хочу, чтобы мы сегодня говорили о нем! Он, всегда он! Только он! Временами я его почти ненавижу!

Жорж смотрел на нее с улыбкой, и она в раздражении топнула своей изящной ножкой.

– Ты не веришь мне! – вскричала она. – Но я говорю истинную правду! Сколько раз я готова была его возненавидеть!

Ее остановил готовый сорваться с губ Жоржа протест, но тут же она продолжила:

– Он всегда со мной спорил! Еще в детстве он стал моим господином. Существует ли в этом доме что-нибудь, кроме его повелений?

– Но он имеет право повелевать… – вставил Жорж, всей душой желая успокоить ее гнев.

– Право? – переспросила герцогиня с таким странным выражением лица, что Жорж застыл с открытым ртом.

Она опустила глаза и продолжала, чуть покраснев:

– А ты, ты всегда был мне послушен, Жорж, дитя мое! Дорогое мое дитя! Ты жертвовал ради меня своими детскими прихотями! Ты опережал мои просьбы, старался угадать мои желания, ты любил меня…

– Но он тоже, матушка! – возразил молодой человек.

– Не знаю. Тираны вообще не умеют любить, – медленно проговорила герцогиня и продолжила: – Я ведь сказала тебе, что не хочу говорить о нем. С ним я никогда не расставалась, а ты, ты был далеко, был в изгнании…

– Но ради моей же пользы… – прошептал Жорж.

– Конечно… это правда, я так за тебя боялась… – говорила герцогиня де Клар.

Она вновь замолчала. В ней происходила мучительная борьба.

Когда-то, у смертного одра герцога Вильяма, она могла сказать с чистым сердцем: «Я никогда вам не лгала!»

Но была ли ее совесть и теперь не запятнана ложью?

История прекрасной Анжелы де Тюпинье де Боже не была слишком длинной.

Спустя недолгое время после смерти своего мужа герцогиня Анжела, которую, оспаривая законность ее брака, отказывалось принимать семейство де Клар, нашла себе убежище у благородной и несчастливой принцессы Эпстейн (Ниты де Клар), тетушки последнего герцога. Произошло это благодаря вмешательству доктора Абеля Ленуара.

Невероятно богатая и щедрая принцесса привязалась к Анжеле и дала ей как раз столько денег, сколько та должна была получить после смерти супруга, если бы имела на руках свидетельство о браке.

Доктор Абель Ленуар поместил возле Анжелы двух самых преданных слуг ее покойного мужа: Тарденуа и Ларсоннера.

Когда Анжела перебралась в дом принцессы, с нею вместе там поселились два мальчика, почти сверстники, один из которых был, несомненно, наследником де Кларов.

Но вот кто из них?

Принц Жорж, которого звали тогда Клеманом и который вернулся от отцовской родни, лишившись одной руки в замке дю Бреу в Бретани, был для всех герцогом. Второй же мальчик, Альберт, не интересовал никого, кроме доктора Ленуара, который часто тайком целовал его.

Но пока доктор боролся с несчастными последствиями пытки, которой подверг несчастного ребенка свирепый зверь Тюпинье, мнение, царящее в доме, переменилось.

Лгать можно не только словами.

Доктор знал, что первый сын Анжелы, его сын, был назван Клеманом.

В силу сложившихся обстоятельств и при жизни герцога Вильяма, и после его смерти оба мальчика находились на попечении одной лишь Анжелы.

Тарденуа было также известно, что маленький герцог, который родился в Глазго, получил имя Альберта.

Стало быть, им переменили имена.

Но Анжела ли их поменяла?

Что же касается третьего имени, Жорж, то тут не было никакой тайны – по крайней мере для всех домашних.

Оно было выбрано самим доктором после того, как несчастный Клеман, оправившись после потери руки и привыкнув к протезу, который теперь заменял ее, стал женихом Клотильды де Клар.

Человеку по имени Клеман невозможно было бы появиться в доме Адели Жафрэ; впрочем, даже отказавшись от своего прежнего имени и, образно говоря, оставив его в особняке де Сузеев, молодой человек не мог быть полностью уверен в том, что ему удалось обмануть Кадэ-Любимчика, переодетого старухой.

Слишком уж долго и хорошо они друг друга знали, чтобы обмануться.

Но особенность этого странного карнавала, на котором мы с вами присутствуем, как раз и состояла в том, что переодевания никого не обманывали.

Обе стороны сражались, выложив на стол все свои карты; прятали они их только от чужаков: банда Кадэ опасалась закона и полиции, а соратники доктора Ленуара вовсе не желали вмешательства в свои дела людей с Иерусалимской улицы.

Мы лишь рассказчики, мы не судьи.

Если кто-то сочтет, что вокруг двух молодых людей слишком уж сгустился туман, то мы будем только довольны: значит, нам удалось верно передать сложившееся положение.

Итак, ни один человек в мире, не исключая Тарденуа, Ларсоннера и даже доктора Абеля, чей отцовский инстинкт указывал ему то на Жоржа, то на Альберта, не знал правды. Не знали ее и Жорж и Альберт. Герцогиня Анжела никому не открывала этой тайны.

XXI

ЖОРЖ

Мы бы не хотели, чтобы наши многоуважаемые читатели посчитали доктора Абеля Ленуара, избегавшего обращаться за помощью в полицию, сумасшедшим. Уверяем вас, что его поведение нам кажется совершенно естественным.

Хотя мы согласны, что избранный им способ действий был и впрямь весьма сложен, дорогостоящ и опасен.

Говоря откровенно, любой полицейский сделал бы эту работу куда профессиональнее и быстрее.

Настало время воздать должное французской полиции, ибо она заслужила свою славу. Вся Европа завидует нашему сыску, но большинство обывателей дрожит от одной только мысли, что им могут предложить стать сыщиками.

Однако доктор добровольно занялся этой работой, значит, он был безоглядно отважен.

Но вернемся к нашему рассказу.

Последние слова герцогини, обращенные к Жоржу, сидевшему напротив нее в спальне Альберта, звучали так:

– Ты прав, сын мой, я очень боялась за тебя.

Она говорила о первом исчезновении Жоржа, когда она сама спрятала его у камнереза на кладбище Монмартр, откуда и выкрал его Кадэ-Любимчик в ту самую ночь, когда в своем особняке на улице Культюр скончался герцог де Клар.

– Ты прав, – повторила она, – в твоих интересах я отдаляла тебя от себя. Но какие же вы разные! Альберт постоянно был со мной, и пока ты страдал вдали от матери, он купался в лучах любви и нежности. Но даже мальчиком он был послушен лишь тирании собственных прихотей. И вот теперь ты полон юных сил, сын мой! А он умирает… Это ли не Божья кара?

– Кара за что? – спросил Жорж.

Анжела хотела было ответить, но промолчала.

– Открой окно, – попросила она через некоторое время, – мне душно.

Отворенные ставни позволили увидеть сад со старыми тенистыми деревьями, а за деревьями – задворки улицы Ларошфуко: высокие стены домов, по большей части глухие, без окон.

Трудно было найти в Париже более уединенное место.

В спальню ворвался живительный утренний воздух.

– Расскажи мне, что было вчера вечером, – попросила герцогиня. – Все обошлось благополучно?

– Брачный контракт подписали с оговоркой об отсутствующих документах, – ответил Жорж.

– Я не об этом. Тебя узнали? – спросила герцогиня, и в ее голосе послышались тревожные нотки.

– Раз я узнал Тюпинье, то и он должен был узнать меня, матушка… Скажите же, что именно вас интересует? – обратился к матери Жорж, готовый изложить все подробности вечера в особняке Фиц-Роев.

– Если он узнал тебя, я не хочу, чтобы ты подвергал себя опасности, – сурово проговорила герцогиня. – Все кончено, и кончено бесповоротно. Я уже говорила тебе о настоящей цели этой комедии… Ах, если бы доктор поверил мне! Тогда он обязательно постарался бы оградить тебя. Да еще эта странная история с молитвой, которая должна была помочь отыскать бумаги старого Морана. Ведь у него были свидетельство о моем браке и твое свидетельство о рождении.

– Мое? – добродушно переспросил Жорж. – Мое свидетельство о рождении? А вы не ошибаетесь, матушка?

Госпожа де Клар не ответила.

Она вновь побледнела и казалась еще более взволнованной, чем вначале разговора.

Жорж заметил ее бледность и не стал настаивать.

– Матушка, – переменил он тему разговора. – Наша прелестная милая Клотильда не знает ни слова из этой молитвы… Но как вы ее полюбите, когда она будет жить с нами.

– Конечно, – согласилась госпожа де Клар, стиснув зубы, – нужно, чтобы я полюбила ее… если она будет жить с нами!

– Что вы имеете в виду, матушка? – удивился молодой человек.

– Ничего! – ответила Анжела с внезапным гневом. – Продолжай; значит, она отказалась прочитать тебе свою молитву?

– Нет, дело тут в другом. Она готова исполнить любое мое желание, но молитва эта ей неизвестна. Нас обманули. Семейство Жафрэ предложило мне в жены вовсе не дочь Морана Стюарта… Впрочем, еще неизвестно, кто кого обманывает, – я ведь тоже не сын принца де Сузея, герцога де Клара.

Госпожа де Клар прошептала побелевшими губами:

– Что ты знаешь об этом?

– Клянусь честью, ничего! – воскликнул Жорж, рассмеявшись. – Во всяком случае, относительно себя. Однако я надеюсь, что вы мне в конце концов все объясните… может быть, даже сегодня! Скажите же, матушка, кто я на самом деле?

Госпожа герцогиня не была готова к такому вопросу. Ей казалось, что Жорж никогда и ни в чем не должен спрашивать у нее отчета.

Она отвела глаза и пробормотала с видимым смущением:

– Но я говорила совсем о другом, мой милый. Ты тут совершенно, ни при чем. Я всего лишь хотела спросить, откуда ты знаешь, что юная Клотильда не дочь Морана Стюарта?

– Ах, вот вы о чем, – отвечал Жорж, покраснев в свою очередь. – Видите ли, мне кажется, что…

Он замолчал, а потом нехотя продолжал:

– Я не слишком-то люблю рассказывать вам, матушка, о временах, когда я был в Бретани. История эта длинная и невеселая…

Госпожа де Клар опять прервала его.

Похоже, ее давно уже занимала некая мысль. Мысль, которая не давала бедной женщине покоя, но которую она почему-то боялась высказать.

– Господи, вдобавок еще и девушка не та! Да когда же кончится эта комедия?! Дело зашло уже слишком далеко, тебе грозит опасность!

– Прежде вы не называли все это комедией, матушка, а ведь прошло уже целых три месяца. Мы с Клотильдой любим друг друга, – серьезно проговорил молодой человек.

Похоже, госпожа де Клар не слышала его слов. Во всяком случае, она сказала ровным тоном, как если бы Жорж вообще ничего ей не говорил:

– Дитя мое, больше вы не пойдете в особняк Фиц-Роев.

Жорж удивленно посмотрел на нее и спросил:

– Хорошо ли вы подумали, матушка, прежде чем предложить мне это? Да разве могу я теперь отступиться? Ведь подобное поведение бесчестно. Я многим обязан Клотильде. Без нее я спал бы сейчас вечным сном на маленьком кладбище в Бретани. Она любит меня…

– А ты? – очень тихо спросила Анжела, гневно нахмурив брови. – Ты любишь ее?

– Я только что сказал вам о своей любви, матушка, но вы не пожелали услышать меня, – напомнил Жорж матери свои слова.

Анжела поднялась с кресла.

На лице ее читалось безнадежное отчаяние.

– Ах, – сказала она. – Ты любишь ее. Значит, мы обречены!

И вдруг из груди ее вырвался душераздирающий крик:

– Значит, ты убьешь его! Ты! Ты! Ты отнимешь у него его скудное счастье! Все для тебя! Ничего для него! Что он сделал Господу, чтобы быть настолько несчастным?! У него не осталось ничего, кроме жалкой капельки крови в жилах. И вот ты вернулся и лишаешь его даже этой последней капли! Она нужна тебе! Не лги мне, не лги! Ты отлично знаешь, что он умирает от любви к ней!

Жорж не успел подхватить герцогиню, и она упала в кресло. Молодому человеку показалось, что его мать лишилась чувств.

Напуганный, он уже собирался позвать на помощь, но бледная как мел Анжела остановила его.

– Нет-нет, – прошептала она, – побудь со мной. Мне никто не нужен, кроме тебя. Ты же видишь, я говорила, как безумная. Но я так несчастна! Послушай меня! Ты ведь не сомневаешься, что сердце мое отдано тебе… и ты этого заслуживаешь… Жорж! Милый Жорж! Ты так добр, и ты так любишь нас! Ты нас пожалеешь!

Ледяными губами она прикоснулась ко лбу Жоржа, который стоял подле нее на коленях, и дрожащим от слез голосом проговорила:

– Ты здесь хозяин. Не знаю, простит ли меня господь, но ты – мой сын, и ты не должен отвергать меня. У нас с Альбертом нет ничего. Все принадлежит тебе, одному только тебе! Ведь ты – настоящий герцог де Клар.

– Матушка! Во имя неба! – молил Жорж, нежно обнимая ее. – Зачем вы так со мной говорите? Я не верю вам! Не надо меня убеждать в невозможном!

– Ты сомневаешься в моих словах, Жорж? Спасибо тебе за это! Но я говорю правду, клянусь тебе! Альберт ни в чем не виноват. Господи, Господи, если уж нужно кого-то карать, то карай меня! Я живу им, он – моя душа… Выслушайте меня, господин де Клар! Выслушайте меня, мое дитя, дорогое мое дитя! Знаешь ли ты, сколько слез я пролила возле ваших двух колыбелей? Но я не хотела, поверьте, совсем не хотела красть ваше имя, ваши титулы, ваше состояние! Но чего же я добивалась? И чего добиваюсь сейчас?

Она резко откинула голову назад, вырвавшись из объятий Жоржа, и вскричала с тоской:

– Не знаю! Я не знаю! Я погибшее создание! Альберт умрет – вот все, что я знаю. И я не могу его спасти даже ценой моего бедного разума!

Она замолкла. Молчал и Жорж.

Когда она вновь заговорила, голос ее был едва слышен:

– Жорж, – сказала она, – сын мой, могу ли я надеяться на вас? Я люблю вас. Горе, которое я вам. причинила, едва не стоило мне жизни. Но то, как я обожаю Альберта, невозможно выразить словами. Альберт! Он гордость моя, он мой господин! Презирай меня, Жорж, презирай, ибо я это заслужила, но только спаси его! Молю тебя, верни мне моего сына, верни мне мое сердце!

И она упала на колени перед Жоржем, который тоже стоял на коленях и не успел ей помешать. Поистине, сцена была душераздирающая, достойная того, чтобы быть увековеченной скульптором.

Жорж рыдал – по-детски, захлебываясь слезами.

Наконец, немного успокоившись, он поднял мать и усадил ее в кресло. Он покрывал ее лицо поцелуями, Повторяя:

– Но я давным-давно знаю это! Давным-давно! И люблю его почти так же, как любишь его ты, но только ради тебя и только благодаря тебе… Матушка, я люблю тебя так же, как ты любишь его!

Она посмотрела на него с изумлением и восхищением.

Он рассмеялся и продолжал:

– Имя, титулы, состояние – все это, возможно, и принадлежит мне, но разве можно отнять у него благородство, красоту, гордость?

– Нет-нет! – принялась горячо спорить с сыном герцогиня. – Ты благороднее его, ты красив, добр, ты достоин своего имени, своего богатства…

Жорж сказал:

– Если все это и вправду принадлежит мне, то я готов завтра же отдать вам…

– Нет! Мы не примем такой дар! – возразила госпожа де Клар.

Он сел подле нее, и голос его был исполнен искренней нежности, когда он сказал:

– Матушка! Все думают, что герцог он, и я тоже так думаю. Не надо убеждать меня в обратном Я не смею не верить вам, и все же готов поклясться, что герцог он.

Анжела жестом попросила его замолчать.

– Я благодарю вас, сын мой, но обсуждать тут нечего. Поговорим лучше о другом. Итак, вы по доброте душевной, не ставя себе это в заслугу, предлагаете нам с Альбертом свое состояние, принадлежащее вам по праву. Однако поймите, умоляю вас: мы в нем не нуждаемся, ибо для нас сейчас главное – это сохранить жизнь. Есть вещи, которые дать невозможно.

– Я не знаю ничего в мире, что я не отдал бы вам, матушка! Неужели я вам настолько чужой, что вы должны умолять меня?!

Она взяла его руку и поднесла к губам.

– Что вы делаете?! – вскричал он.

Она обняла его и повторила дрожащим голосом:

– Есть вещи, которые дать невозможно… Ты ведь сказал, что она любит тебя?

Жорж опустил голову.

Госпожа де Клар, пожирая его взглядом, прошептала:

– Теперь ты и сам понимаешь, что предлагаешь нам невозможное.

Оба умолкли.

Наконец Жорж прошептал:

– Любящее сердце не обманешь. Она боится вас, матушка, и вчера вечером я сказал ей: «Дай Бог, чтобы мне не пришлось выбирать между тобой и моей матерью!»

XXII

ЖЕРТВА

Прошло несколько минут. Госпожа герцогиня де Клар и ее сын по-прежнему сидели друг подле друга, и голова Анжелы покоилась на плече Жоржа. Она слышала, как бьется его несчастное, но благородное сердце.

– Я не знаю ее, – говорила герцогиня, – но я ее ненавидела, потому что она была приманкой – приманкой для вас двоих. Ты сказал мне, что она была рабой, – и я простила ее. Ты сказал, что она спасла тебе жизнь в Бретани, – и я благословила ее. Она ведь красива, не так ли? Да, конечно, раз Альберт ее выбрал… Мой Жорж, бедное мое дитя, никогда и ни от кого еще не требовали подобной жертвы…

– Но вы ошибаетесь, матушка, когда говорите о жертве, – тон Жоржа стал теперь суровым и холодным. – До сих пор я полагал, что люблю Клотильду, и может быть, так оно и есть. Однако никогда прежде не решался я заглянуть в глубины своего сердца…

– Не старайся уменьшить мою благодарность! – вскричала Анжела.

Некая горестная мысль омрачила красивое лицо Жоржа.

– Я боюсь заглянуть в эти глубины, – прошептал он.

Герцогиня же продолжала:

– Альберт не похож на тебя, он растрачивал свою юность на безумства и прихоти, и я надеялась, что его обойдет беда, обычная для слишком чувствительных людей: любовь. Но я обманулась в своих ожиданиях. Ловушка, в которую ты угодил, была расставлена на улице Виктуар, в доме девиц Фиц-Рой, и если бы не ты, не твоя братская преданность, его бы арестовали за убийство. Эта девушка, Клотильда, отвергла его, потому что любит тебя, – и вот спустя всего несколько недель Альберт изменился до такой степени, что я то и дело восклицаю в горестном изумлении: Господи, да он ли это? Ты же помнишь, каким он всегда был живым, веселым, остроумным, полным сил: он всегда был готов на любую проказу… жизнь била в нем ключом. Однако муки неразделенной любви быстро довели его до изнеможения. Молчаливый, мрачный, отчаявшийся, он так исхудал, что я стала опасаться за его жизнь; мне даже показалось, будто его отравили. Доктор Абель, который чудесным образом исцелил твои раны, отступил перед его недугом, хотя…

Она запнулась. Казалось, она боится сказать лишнее.

– Хотя доктор с отцовской нежностью любит Альберта, – закончил Жорж ее мысль.

– Да, он любит вас обоих, – подхватила Анжела. И это было правдой.

– Но, матушка, как же вы допустили, чтобы болезнь зашла так далеко? – спросил Жорж.

– Тайну моего несчастного Альберта я узнала только этой ночью, – ответила Анжела. – Разумеется, кое о чем я догадывалась и раньше, однако свое сердце он раскрыл мне лишь вчера, когда сказал: «Сегодня подписали контракт, не так ли? Я чувствую себя так, будто они подписали мой смертный приговор». И прибавил: «Когда я вошел нынче в спальню Жоржа, в моем кармане был нож…»

– Боже! – с ужасом воскликнул Жорж. Анжела закрыла лицо руками.

– Напрасно я это сказала, – пробормотала она. – Ведь мальчик собирался убить себя. Я в этом совершенно уверена.

– Бедный, бедный мой брат! – воскликнул Жорж, и слезы показались у него на глазах. – Вы хорошо сделали, что рассказали это, матушка. Как же он страдает, как глубоки его муки… но он не нанес мне удар, нет! Напротив: он по обыкновению был очень добр и нежен со мной…

Жорж посмотрел на госпожу де Клар.

– Я отдал бы жизнь и за меньшее, – сказал он полушутя.

И, видя испуг в материнских глазах, прибавил:

– Я выразился неудачно, я не хочу вас огорчать…

– Это было бы первым моим огорчением, которое ты мне доставил! – воскликнула Анжела в искреннем порыве чувств.

– Матушка, – прервал ее Жорж, – я нахожусь в затруднении и ума не приложу, как мне поступить. Вы считаете меня героем, а я между тем испытываю почти что угрызения совести. Я хочу, чтобы вы знали: моя возможная скорая женитьба…

Герцогиня перебила его, спросив взволнованно:

– Ты полюбил другую женщину?

Жорж насупил брови и тихо ответил:

– Если бы такое случилось, я постарался бы вырвать эту любовь из своего сердца. Я не знаю, принадлежу ли я к семейству де Кларов, но я – человек чести, и я бы не воспользовался своей преданностью Альберту и вам как предлогом, чтобы забрать свое слово, данное благородной и прекрасной девушке, – девушке, которая мне доверилась. Я дурно поступил, когда сказал, что готов отдать вам жизнь, ибо такие слова не произносят вслух. Никому не позволено добровольно покидать мир и оставлять по себе траур и слезы. Но ничто на свете не может помешать мне пожертвовать ради вас, матушка, своим счастьем!

Он произнес это очень просто и поднес к губам руку Анжелы. Однако та, кажется, не расслышала доброй половины слов своего по-рыцарски благородного сына, ибо в этот момент по песчаной аллее катила карета.

– Альберт! – воскликнула герцогиня. – А мне еще столько нужно было тебе сказать!

(Время пробежало так быстро, потому что этим двоим предстояло разгадать множество загадок.)

Но вот приехал Альберт, и Анжела вновь могла думать только о нем.

– Значит, мы договорились, – торопливо заговорила герцогиня, – ты возьмешь назад свое слово. Жорж, дорогой мой, ты совершишь чудо и вернешь брата к жизни, но… как бы это точнее сказать… Ты, конечно, сделаешь все, что от тебя зависит, но в твоих ли силах сделать так, чтобы бедного мальчика полюбили?..

Она смотрела на Жоржа с волнением и мольбой.

Жорж все понял.

Он помолчал, а потом задумчиво проговорил:

– Хорошо, матушка, я постараюсь помочь Альберту.

О, бедная, милая, добрая Клотильда!..

– Но только, – прибавила Анжела, – нельзя, чтобы он хоть что-то заподозрил…

– Разумеется! – согласился Жорж с печальной улыбкой. – Я прошу вас довериться мне во всем, госпожа герцогиня. Поверьте: я умею быть деликатным… Однако не боитесь ли вы, что брат осудит меня за пренебрежение Клотильдой?

Тут маленькая дверь, расположенная слева от алькова, отворилась, и в спальню вошел Альберт. Он был так бледен, что герцогиня не смогла сдержать жалобного стона.

Жорж встал.

При виде брата Альберт отпрянул, будто его ударили хлыстом.

– Полагаю, ты не будешь ревновать, – произнес он с горечью, – если я скажу тебе, что ездил в особняк Фиц-Роев: я хотел в последний раз повидать Клотильду. Ты догадываешься, почему. Держу пари, что матушка рассказала тебе о моей несчастной любви. Но предупреждаю: не вздумай оскорбить меня сочувствием.

И он тяжело опустился в кресло, стоящее у дверей.

– А вдруг мы опоздали? – тихо спросила мать, обращаясь к Жоржу. – Смерть уже взяла его за руку.

Жорж подошел к брату.

– Не приближайся ко мне, – сказал Альберт, – слышишь? – И прибавил: – Я был добр к тебе, но больше я не нахожу в себе доброты, ибо слишком страдаю. К чему делать вид, будто я люблю того, кого ненавижу и из-за кого умираю?

Он задохнулся, вытер испарину со лба и, собравшись с силами, продолжал:

– Извините, матушка, если я опять огорчаю вас, но мне необходимо с вами поговорить!

Он повернулся к Жоржу и поглядел на него со свирепой ненавистью.

– У тебя, господин герцог, прекрасная роль; тебе, как всегда, везет. В какой-то миг мне показалось, что я получил на время этот титул лишь для того, чтобы отвести грозящую тебе опасность… не знаю, впрочем, какую именно… Все фальшиво, все двулико в этом доме, где я так страдаю и где так несчастлива наша матушка…

– Страдаешь? Ты, мое дорогое дитя?! – вскричала Анжела.

– Да, вы любили меня от всего сердца, госпожа герцогиня, вы даже слишком меня любили. Сейчас вы скажете, что я ваше счастье… Что ж, знайте: ваше счастье погибло… Проститесь с ним навсегда!

Он опять перевел дыхание. Анжела тихо плакала. Теперь Альберт обратился к Жоржу:

– Брат мой, ум мой столь же слаб, как и тело. Я солгал, я