Книга: Навеки твоя Эмбер. Том 2



Навеки твоя Эмбер. Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава тридцать третья

На пристани кипела жизнь, как в растревоженном муравейнике. Сияли позолоченные носы кораблей, высились мачты, которые без парусов походили на скелеты, в спокойной воде покачивалось бесчисленное множество разнообразных судов. Много было военных кораблей, вернувшихся после войны с Голландией, их ремонтировали и чистили. Разошедшиеся швы и пробоины заливали кипящей смолой, скрепляли канатами и брезентом. Повсюду сновали моряки и грузчики, занятые разгрузкой ценностей, недавно захваченных в сражении. А на городской башне развевались «плененные» голландские флаги. Заметно было большое количество калек и раненых: одни, прихрамывая, бродили без цели, другие лежали на спине или сидели, протягивали руки, прося подаяния. На них мало кто обращал внимание: военным морякам не платили жалованья, и некоторые уже начали голодать.

Эмбер вышла из кареты и пошла по пристани между Темпестом и Иеремией, прикрывая ладонью глаза от жаркого солнца. Нищие тянули к ней руки, а некоторые моряки свистели вслед и отпускали соленые шутки, но Эмбер была слишком занята поисками Брюса, чтобы обращать на это внимание.

Вон он! Она бросилась бежать, и стук ее каблуков по мосткам заставил его обернуться.

– Брюс!

Сияющая, она подошла к нему, задыхаясь от бега, и ждала, что он поцелует ее. Но Брюс недовольно посмотрел на Эмбер, и она заметила, что лицо у него усталое и мокрое от пота.

– Какого черта ты явилась сюда? – Говоря эти слова, он зло поглядел на мужчин, пялившихся на Эмбер: из-под распахнувшегося плаща виднелось открытое платье из черного атласа, а в ушах и на пальцах сверкали изумруды.

Раздосадованная, обиженная его грубым тоном, Эмбер было рассердилась, но изможденный вид Брюса смягчил ее сердце. Эмбер с материнской заботливостью и тревогой посмотрела на него. Ей редко приходилось видеть его таким уставшим, и теперь ей захотелось обнять его, поцелуями снять раздражение и утомленность, любовь к Брюсу болью отозвалась в ее сердце.

– Я пришла увидеться с тобой, мой милый, – тихо ответила Эмбер. – Ты не рад?

Он слабо улыбнулся, будто устыдившись своего дурного настроения, и провел тыльной стороной ладони по влажному лбу.

– О, конечно, рад. – Он оглядел ее с нор до головы. – Ребенок уже родился?

– Да, маленькая девочка. Я назвала ее Сьюзен. О, – вспомнила она с чувством вины. – Сэмюэл умер.

– Да, я знаю. Услышал сегодня утром. Почему ты не уехала из города?

– Я ждала тебя.

– Не надо было – в Лондоне небезопасно. Где ребенок?

– Я отослала ее с Нэн и Теней в деревню. Мы тоже можем поехать… и соединиться с ними… – Она вопросительно взглянула на Брюса, опасаясь, что у него другие планы.

Карлтон взял ее за руку, и они двинулись к карете. По дороге он заговорил вполголоса:

– Эмбер, тебе нужно уехать отсюда. Тебе вообще не надо было приходить сюда. Корабли привезли чуму, понимаешь?

– О, это меня не тревожит. У меня есть бивень единорога.

Он печально усмехнулся:

– Бивень единорога… Бог ты мой! Рога обманутого мужа столь же целительны.

Они подошли к карете, и Брюс помог ей подняться. Потом он поставил ногу на ступеньку, наклонился вперед и очень тихо сказал:

– Ты должна как можно скорее уехать отсюда. Некоторые из моих людей больны чумой.

Эмбер ахнула от ужаса, но Брюс отрицательно покачал головой.

– Но, Брюс! – прошептала она. – Ведь ты можешь заразиться!

– Пока лишь три случая. Чумой были заражены захваченные нами голландские суда. Когда мы узнали об этом – мы потопили эти корабли вместе со всем экипажем, но трое из наших моряков все-таки заболели. Вчера вечером их убрали, и пока что новых случаев не было.

– О Брюс! Тебе нельзя оставаться здесь! Ты должен уйти, о дорогой мой, я так боюсь. У тебя нет амулета или чего-нибудь от чумы?

Не ответив на ее вопрос, Брюс бросил на Эмбер взгляд, полный досады и нетерпения.

– Я не могу уйти сейчас, не могу, пока все не будет разгружено и увезено на склад. Но тебе надо уйти. Ну, пожалуйста, Эмбер, послушайся меня. Ходят слухи, что ворота города собираются запереть и никого не выпускать. Уезжай, пока еще есть время.

Она упрямо поглядела на него:

– Я не уйду без тебя.

– Святой Боже, Эмбер, не будь же такой глупой! Мы увидимся где-нибудь потом, позднее.

– Я не боюсь чумы, я никогда не болею. Когда ты закончишь разгрузку?

– Не раньше вечера.

– Тогда я вернусь за тобой на закате. Нэн и ребенок сейчас в Данстейбле, и мы поедем к ним. Я больше не живу в Дэнджерфилд-Хаусе, я поселилась на Сент-Мартин Лейн.

– Поезжай туда, никуда не отлучайся и ни с кем не разговаривай.

Он повернулся, чтобы уйти. Эмбер взволнованно глядела ему вслед тоскливым, как у ребенка, взглядом. Он обернулся, улыбнулся ей, медленно и устало помахал рукой. Вскоре он исчез в толпе на причале.

Но Эмбер не стала сидеть дома, как велел ей Брюс.

Она знала, что Брюс скептически относится ко многому, во что она верила, в том числе и к бивню единорога. Прикрепив этот амулет под платьем, она чувствовала себя полностью защищенной, поэтому занялась подготовкой к ужину, ибо считала, что уехать из города можно и завтра утром. Угощения к ужину она заказала в «Блю Беллз», прекрасной французской таверне на Линкольнз Инн Филдз, потом вернулась и сама стала накрывать стол. Всю серебряную посуду Эмбер хранила у банкира Шадрака Ньюболда, но на кухне было достаточно утвари, чтобы красиво накрыть стол, и Эмбер целый час развлекалась, складывая салфетки в форме птичек. На дворе она набрала целую охапку роз, что вились по стенам и балконам, уложила цветы в большую вазу и поставила ее в столовой.

Эмбер с наслаждением занималась приготовлениями, стараясь не упустить какой-либо мелочи, в надежде, что Брюсу это понравится или вызовет у него улыбку. Она была почти благодарна чуме, ибо эпидемия означала, что несколько недель они проведут вместе, возможно даже несколько месяцев, а может быть, останутся вдвоем навсегда. Эмбер решила, что никогда у нее не было такого повода для счастья.

Последний час перед выходом из дома Эмбер провела за туалетным столиком: расчесывала волосы, полировала ногти, накладывала румяна – совсем чуть-чуть, – она не хотела видеть его насмешливую улыбку, от которой всегда чувствовала себя глупой и виноватой. Она стояла у окна и застегивала браслет, когда увидела, как из-за угла вышла похоронная процессия. Развевались знамена, торжественно двигались люди и лошади, и, несмотря на светлое время, были зажжены факелы. Эмбер быстро отвернулась, как бы отгоняя смерть, накинула плащ и стала спускаться по лестнице.

Пристань теперь наполовину опустела; стук колес ее кареты звучал особенно громко. Брюс разговаривал с двумя мужчинами, и хотя кивнул ей, но не улыбнулся, и Эмбер заметила, что он выглядел еще более усталым, чем прежде. Через несколько минут все трое вернулись на один из кораблей и исчезли из виду.

Прошло четверть часа, и Эмбер начала нервничать: «Что же его задерживает так долго? Он не видел меня целых десять месяцев – и вот пожалуйста! Вернулся обратно на свой чертов корабль и, наверное, пьет там вино!» Эмбер стала сердито притоптывать ногой и раздраженно обмахиваться веером. Время от времени она вздыхала, хмурилась, потом взяла себя в руки и постаралась успокоиться. Солнце зашло. Темно-красное, оно опустилось за море, подул легкий бриз который, казалось, снимал дневную жару.

Брюс появился через полчаса, и к этому времени нетерпение Эмбер переросло в гнев. Он вошел в карету и тяжело опустился на сиденье. Эмбер бросила на него осуждающий взгляд и ядовито произнесла:

– Ну что, лорд Карлтон, наконец-то вы соизволили прийти! Извините, что я оторвала вас от важных дел!

Карета тронулась.

– Прости, Эмбер, я был чертовски занят, и я…

Эмбер мгновенно устыдилась своей ревности, ибо увидела, что его глаза покраснели и, несмотря на вечернюю прохладу, на лбу Брюса выступили капли пота. Эмбер никогда прежде не видела его таким усталым. Она протянула к нему руку:

– Прости меня, дорогой. Я понимаю, ты не умышленно заставил меня ждать. Но почему, тебе приходится так долго работать? Ведь твои люди не дураки, могут и сами разгрузить корабли.

Он улыбнулся, погладил ее пальцы.

– Конечно, они и сами разгрузили бы и были бы очень рады сделать это. Но ценности принадлежат королю, и один Бог знает, как он нуждается в деньгах. Этим морякам еще не заплатили, и они отказываются работать за бумажки, которые не могут обменять на наличные, а подрядчики не дают провианта бесплатно. Боже мой, и трёх часов не хватит, чтобы рассказать обо всех наших тяготах, столь нескончаемых, что и судья расплакался бы. Но вот что я должен сказать тебе: те трое, которые вчера заболели, – умерли, а сегодня заразились еще четверо.

Эмбер в ужасе взглянула на него:

– И что вы с ними сделали?

– Отправили в чумной барак. Мне говорили, что ворота охраняются теперь и что никто не может выехать без свидетельства о здоровье. Это правда?

– Да, но тебе нечего беспокоиться. У меня есть свидетельство для тебя, я достала его, когда получала их для Нзн и всех остальных. Даже на Сьюзен есть свидетельство! Но какая была кутерьма! Улицы были забиты, очередь к дому лорда-мэра – на полмили. Думаю, все горожане уехали.

– Если такие свидетельства выдают людям, которых они не видят, то не многого они стоят.

Эмбер усмехнулась:

– Если хорошенько заплатить, они и мертвецу выдадут бумагу об отличном здоровье. Я предложила им пятьдесят фунтов за всех, и меня больше ни о чем не спрашивали. – Она помолчала. – Знаешь, я теперь очень богатая.

Брюс сидел ссутулившись, словно все мышцы у него болели от усталости, но он слабо улыбнулся.

– Да, понимаю. Тебе приятно быть богатой, как ты и ожидала?

– О, гораздо больше! Господи Волне, теперь все хотят на мне жениться! И Бакхерст, и Толбот, и уж не помню кто еще. Какое это удовольствие – смеяться им в лицо! – Она рассмеялась, но в глазах сверкнуло коварство. – О, как замечательно быть богатой!

– Да, – согласился Брюс. – Наверное, это так. Они помолчали несколько минут, потом Брюс проговорил:

– Интересно, долго ли продлится чума?

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Ну, я рассчитывал выйти в море через месяц, но мои люди не соглашаются, еще бы – они обнаружили голландское судно, на борту которого были одни мертвецы.

Эмбер не ответила, она подумала, что чума разразилась очень кстати для нее.

Когда они подъехали к дому Эмбер, она взбежала по лестнице впереди Брюса, полная радости и возбуждения. Иногда ей казалось, что вот такие минуты – награда за длительную разлуку с ним. Безумное, ослепительное счастье, граничащее с физической мукой, наслаждение, истомляющее и опустошающее, – такое бывает не каждый день, как бы ни была сильна любовь! Такие мгновения вынашиваются одиночеством и тоской, а потом вдруг расцветают полным цветом после долгих месяцев ожидания.

Эмбер отперла дверь и распахнула ее, потом быстро обернулась и поглядела на Брюса.

Но тот был еще внизу, медленно, с трудом преодолевал он каждую ступеньку, что совершенно не походило на него, и Эмбер испугалась. Поднявшись на верхнюю площадку, он остановился на секунду, поднял руку, словно желая прикоснуться к Эмбер, потом вошел в гостиную. Будто холодом обдало Эмбер, и на мгновение она застыла на месте, полная разочарования. Она медленно повернулась и увидела, как Брюс тяжело опустился на стул, и в этот миг у нее пропало эгоистичное чувство радостного ожидания, уступив место ужасу.

Он заболел!

Она тут же отбросила это подозрение, рассердилась на себя за то, что допустила такое в мыслях. «Нет! – гневно подумала она. – Он не болен! Он просто устал и голоден. Когда он немного отдохнет и поест, он снова станет прежним, сильным, здоровым. Нельзя, чтобы он заподозрил ее в предательском страхе». Она подошла к нему, весело улыбнулась, сняла плащ и перекинула его через руку. Он ответил ей улыбкой, но непроизвольно коротко вздохнул.

– Ну, – проговорила Эмбер, – ты даже не хочешь сказать, как тебе нравится моя квартира? Все по последней моде, и ничего английского. – Она скорчила смешную гримасу и сделала широкий жест рукой. Но когда Брюс оглядывал комнату, она взволнованно следила за ним.

– Очень мило, Эмбер. Извини, мне сегодня не по себе. Честно говоря, я устал – всю ночь на ногах.

Его слова успокоили Эмбер. Всю ночь на ногах! Ну конечно, всякий устал бы! Значит, он вовсе не заразился. О, слава Богу!

– Я сейчас все устрою для тебя. Дай-ка, дорогой мой, я помогу тебе снять плащ, шляпу и шпагу тоже. Так тебе будет удобней.

Она хотела нагнуться, чтобы отстегнуть его шпагу, но Брюс сам это сделал и подал ей шпагу. Она положила его вещи на ближайший стул и принесла поднос с двумя графинами – один с водой, другой – с бренди. Он благодарно улыбнулся и взял графин. Эмбер собрала их верхнюю одежду, чтобы отнести в спальню.

– Я вернусь через секунду. И мы сразу поедим. Она вбежала в спальню и, пока снимала платье и вынимала шпильки, разговаривала с ним через открытую дверь, все еще надеясь, что он встанет и подойдет к ней. Но Брюс просто сидел и смотрел на нее, пил бренди, едва поддерживая беседу. Эмбер освободилась от платья, развязала бантики на туфлях и сняла чулки, ее нижние юбки упали на пол, и она нагнулась поднять их.

– У меня к ужину все, что ты любишь: вестфальская ветчина, жареная утка, .миндальный пудинг и шампанское. А французские вина непросто достать с тех пор, как началась война. Боже, не представляю, как мы перейдем к новой моде, если начнем войну с Францией! Как ты думаешь, мы будем воевать с Францией? И Бакхёрст, и Сэдли, и другие уверены, что будем… – Она говорила торопливо, не давая возможности им обоим думать о чем-либо. На миг Эмбер исчезла из виду, потом вошла в комнату в белом шелковом халате и серебристых домашних туфлях.

Она медленно подошла к нему, зеленые глаза Брюса потемнели. Он допил бренди, встал, и они секунду стояли, глядя друг на друга. Он не прикоснулся к ней. Эмбер ждала, затаив дыхание, но он нахмурился, слегка отвернулся и снова взялся за стакан.

– Я поставлю еду на стол, – тихо сказала она.

Эмбер прошла через столовую на кухню, где официант из таверны оставил горячий суп на тлеющих углях в камине. Эмбер принесла суп, они сели за стол и стали ужинать, и, хотя оба старались поддерживать беседу, разговора не получалось.

Брюс рассказал, что захватил пять голландских торговых судов и на всех было много ценных товаров. Еще он сказал, что война с Францией, вероятно, начнется, ибо французы не хотят, чтобы Англия, одержала решительную победу, и вынуждены защищать Голландию, чтобы та не вошла в союз с Испанией. Эмбер пересказала Брюсу кое-что из сплетен, которые слышала от Бакхёрста и Сэдли: победа при Лоуштофте могла бы быть более значительной, но Генри Броункер отдал приказ от имени герцога Йорка спустить паруса, чтобы голландские корабли могли уйти от преследования. И, что было более интересно по ее мнению, – герцог Рочестер похитил великую наследницу, миссис Моллет, и за это безобразие король посадил его в Тауэр.

Брюс сказал, что угощение отменное, но ел он медленно и, очевидно, без аппетита. Наконец он положил вилку.

– Прости меня, Эмбер, но я не могу есть. Я не голоден.

Она встала из-за стола, подошла к нему, полная растущей тревоги. Он не выглядел усталым – он выглядел больным.

– Может быть, тебе надо было поспать, дорогой? Если ты всю ночь работал, ты, должно быть…

– О Эмбер, я не стану притворяться. У меня чума. Сначала я думал, что причина в недосыпании. Но у меня слишком много тех симптомов, которые были и у других: нет аппетита, головная боль, потливость, а теперь меня подташнивает. – Он отбросил салфетку, отодвинул стул и медленно, с трудом встал на ноги. – Боюсь, тебе придется ехать одной, Эмбер.

Она строго поглядела на него.

– Я не поеду без тебя, Брюс, и ты знаешь это! Но я уверена: это не чума. Такого просто не может быть! Ты здоров, ты сильный, и после того, как выспишься, – я знаю, – с тобой все будет в порядке.

Он слабо улыбнулся, но покачал головой:

– Нет, боюсь, ты ошибаешься. Я уповаю только на Господа, что не заразил тебя. Вот почему я не поцеловал тебя. Я боялся, что… – Он оглянулся. – Где моя шляпа и плащ?

– Ты никуда не пойдешь! Ты останешься здесь, со мной! Бог мой, я выглядела и чувствовала себя так же плохо как ты сейчас, сотни раз, а на следующий день я была в полном порядке! У всякого человека что-то болит, но это не чума! Если ты не болен, мы завтра утром уезжаем. А если болен – я буду ухаживать за тобой.

– О Эмбер, дорогая моя, ты думаешь, я позволю тебе? Ведь я могу умереть…

– Брюс! Не говори так! Если это чума, я стану выхаживать тебя и обязательно вылечу. Тетя Сара научила меня ухаживать за больными.

– Но ведь чума – заразная болезнь, ты можешь заразиться, это смертельно опасно. Нет, дорогая, я пойду. Принеси мне шляпу и плащ, ну иди же.

Он отвернулся, и выражение гнева и тревоги, которое он прежде старался скрыть, стало очевидным: лицо было мокрым от пота, капли стекали по щекам, он двигался как пьяный. У него будто не работали все мышцы тела. В глазах отражалась пульсирующая головная боль, тупая боль пронзала спину, бедра, спускалась по ногам. От неожиданного озноба он непроизвольно задрожал и ощутил позыв к рвоте.



Эмбер взяла его за руку, она решила во что бы то ни стало задержать его, даже если придется его ударить. Ведь если он выйдет в таком состоянии, то его либо заберет констебль как пьяного (такие ошибки часто случались), либо его отвезут в чумной барак. Если он болен – а Эмбер наконец убедилась в этом, – то она будет ухаживать за ним.

– Ляг на минуту на диван у камина и отдохни, а я приготовлю тебе отвар из трав. В твоем состоянии ты и шагу сделать не сможешь. Отдохни, тебе станет легче, я уверена. Отвар через секунду будет готов.

Она взяла его за руку и отвела к камину. Брюс все еще перечил, но быстро терял способность к сопротивлению и слабел прямо на глазах. Он просто повалился на диван, тяжело и протяжно застонав, его глаза закрылись. Часто по телу Брюса пробегала судорога, будто дрожь от холода, но пятна пота выступили даже на камзоле. Эмбер оставила его лежать, на мгновение исчезла в спальне, принесла атласное стеганое одеяло и укрыла его.

Она была теперь уверена, что Брюс не сможет встать и, вероятно, уснет. Она побежала на кухню и начала искать в шкафчиках травы; припасенные Нэн. Она положила в чайник всего понемногу: ястребинку, собачник, кислицу от тошноты; календулу и портулак, от лихорадки; черемницу и аралию, а также паслён от головной боли. Все травы были собраны по астрологическому календарю точно при определенном положении планет, поэтому Эмбер свято верила в действенность снадобий.

Эмбер налила в чайник, теплой воды и повесила его на крюк над огнем, но пламя почти угасло, и она добавила угля из ящика и несколько щепок, чтобы уголь разгорелся. Ей пришлось встать на колени и хорошенько поработать мехами, раздувая огонь. Наконец вспыхнули яркие языки пламени, и Эмбер побежала в гостиную убедиться, что с Брюсом все в порядке, хотя из комнаты не доносилось никаких звуков.

Брюс лежал на спине, одеяло свалилось с него, он беспокойно метался, глаза были закрыты, черты лица искажены. Эмбер склонилась над ним, подоткнула одеяло. Он поднял на нее глаза, потом неожиданно потянулся к ней, схватил за руку, резко дернул.

– Что ты делаешь! – Голос звучал хрипло, надрывно, слова – неразборчиво, серо-зеленые зрачки сверкали, глазные яблоки налились кровью. – Я сказал, чтобы ты убиралась отсюда, – немедленно уходи! – Он почти выкрикнул последние слова и зло отшвырнул от себя ее руку.

Эмбер испугалась – она решила, что он не в своем уме. Но она заставила себя ответить ему спокойно и сдержанно:

– Я готовлю для тебя лечебное снадобье, Брюс, через минуту все будет готово. И тогда ты сможешь идти. А пока полежи и отдохни.

Казалось, он сразу пришел в себя.

– Эмбер, прошу тебя, пожалуйста, уходи и оставь меня в покое! Возможно, завтра я умру, и, если ты останешься здесь, ты тоже заразишься!

Он сделал попытку сесть, но Эмбер толкнула его обратно неожиданно энергично, и он свалился на подушки. «Наконец-то я сильнее его, – подумала она, – теперь он не сможет вырваться».

Минуту она ждала, сидя рядом с ним и внимательно вглядываясь в лицо. Но Брюс лежал спокойно. Тогда она встала и на цыпочках быстро вышла из комнаты. Она так нервничала, что дрожали не только руки, но и колени. Она взяла кружку, но та выпала из рук и с грохотом упала, и сердце Эмбер болезненно екнуло. Но, поднимая кружку с пола, она услышала шум из спальни.

Подхватив юбки, Эмбер выбежала из гостиной и увидела, что Брюс стоит посреди комнаты и озирается безумными глазами. Она с криком бросилась к нему:

– Брюс! Что ты делаешь!

Он обернулся, взглянул на нее с вызовом, взмахнул рукой, как бы отгоняя ее, и выругался вполголоса. Эмбер обхватила его, но он так толкнул ее, что она чуть не упала. Покачнувшись, она ухватилась за него, он споткнулся, стараясь удержаться на ногах, и они оба рухнули на пол. Эмбер оказалась под ним. Брюс лежал неподвижно, открыв глаза и рот. Он был без сознания.

Секунду Эмбер не шевелилась, пораженная случившимся, потом выползла из-под него и встала на ноги. Она нагнулась, взяла Брюса под мышки и попыталась втащить обратно в спальню. Но он был на фут выше ее ростом и на восемьдесят фунтов тяжелее, она едва могла сдвинуть его с места. Эмбер тащила его изо всех сил, но потом расплакалась от ужаса и отчаяния. Тут она вспомнила, что Темпест и Иеремия должны быть у себя в комнатах наверху.

Она бросилась к черной лестнице, поднялась на верхний этаж и влетела в комнату слуг, даже не постучавшись. Оба лакея бездельничали – смотрели в окно и курили. Они удивленно уставились на хозяйку.

– Темпест! Иеремия! – крикнула она. – Пошли, помогите мне!

Она повернулась и бросилась вон из комнаты, спустилась по лестнице с такой быстротой, будто летела. Слуги не спеша выколотили трубки и последовали за ней через кухню, столовую и гостиную, где увидели Брюса, который снова стоял на ногах, обхватив плечи руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Эмбер подбежала к нему, но слуги остались стоять в стороне и с подозрением наблюдали за происходившим. Брюс сделал шаг вперед, мрачно переводя взгляд с одного на другого. Он был похож на человека настолько пьяного, что, казалось, вот-вот свалится лицом на пол.

Эмбер смотрела на него, как завороженная, и, когда он приблизился к ней, она посторонилась, чтобы дать ему пройти. Она непроизвольно протянула вперед руки, ибо казалось, что в любой, момент он может упасть. Но Эмбер не прикоснулась к Брюсу. Он прошел через дверь в прихожую, потом – на площадку лестницы, секунду постоял там – колосс, глядящий вниз. Шагнул раз, другой, но неожиданно застонал, споткнулся и ухватился за перила. Эмбер взвизгнула, двое слуг бросились, опередив ее, и успели подхватить Брюса, иначе он упал бы с лестницы головой вниз. Поддерживаемый с обеих сторон слугами, Брюс позволил втащить себя в квартиру, голова опустилась на грудь, он снова потерял сознание.

В спальне Эмбер откинула покрывало и одеяло, приказав слугам положить Брюса на белые шелковые простыни. Потом она сняла с него башмаки и чулки. Они были странного желтого цвета от пота, издававшего резкий неприятный запах, совершенно противоестественный для Брюса. Она сняла с него пояс, стала снимать камзол и тут заметила, что Темпест и Иеремия побледнели и глядят на Брюса с ужасом в глазах. Она поняла, что они только сейчас догадались, что помогали не пьяному, а заболевшему чумой.

– Убирайтесь отсюда! – крикнула она им, не в силах вынести их смертельно перепуганного вида. Они повернулись и выскочили из комнаты, громко хлопнув дверью.

Рубашка Брюса намокла от пота и прилипла к спине. Эмбер подняла с пола свое платье и насухо вытерла тело Брюса. Стянув с него всю одежду, она укутала его одеялом и, зная, что Брюс любил спать без подушки, убрала подушку из-под головы. Теперь он спокойно лежал на спине, хотя время от времени невнятно бормотал, что-то вполголоса.

Эмбер снова оставила его одного и помчалась на кухню. Варево из трав уже кипело, но не очень бурно. Эмбер не теряла времени на ожидание: она стала обшаривать полки шкафа в поисках съестного, но, поскольку еду ей доставляли из таверн, она обнаружила лишь апельсиновые бисквиты, банку вишен, несколько бутылок вина и одну бутылку бренди. Составляя мысленно список того, что необходимо приобрести, и не отрывая взгляда от кипящего в чайнике отвара, она внимательно прислушивалась к звукам из спальни.

Когда она вернулась, Брюс лежал и глядел на нее. Она заметила, что его только что вырвало на пол. Его лицо выражало покорность и раскаяние, будто он совершил нечто постыдное. Казалось, он хотел заговорить с ней, но смог только обессиленно откинуться на постель. Эмбер приходилось слышать о мужчинах, которые утром чувствовали себя хорошо, а ночью того же дня умирали от чумы, но до сегодняшнего дня ей представлялось маловероятным, чтобы болезнь могла развиваться так быстро.

Чувство беспомощности охватило Эмбер.

Сара обучила ее, как. надо ухаживать за человеком, когда у него лихорадка или оспа, что делать при ожогах или болях в желудке, но чума оставалась таинственной, страшной и непонятной болезнью. Некоторые считали, что чума поднимается из-под земли подобно ядовитому злому духу, проникает через поры, передается при соприкосновении. Но никто не знал и даже не притворялся, что знает истинную причину возникновения болезни, и почему иногда приходит опустошительная эпидемия, и как лечить этот страшный недуг. Но Эмбер чувствовала, что должна помочь, ей нужно было с кем-нибудь посоветоваться.

Встав на колени, она стала вытирать следы рвоты с рубашки Брюса. «Пошлю Иеремию за доктором, – подумала она. – Он-то, по крайней мере, знает, что нужно делать».

Когда она попыталась заставить Брюса выпить отвара из трав, он оттолкнул кружку и выругался.

– Воды! Пить хочу, ужасно хочу пить!

Он высунул язык, стараясь облизнуть губы, и Эмбер увидела, что язык распух и покраснел.

Она принесла кувшин холодной воды из кухни, и Брюс выпил три кружки подряд, жадно глотая воду, потом с глубоким вздохом снова откинулся на постель. Подождав некоторое время, Эмбер снова взбежала наверх и постучала в комнату слуг. Не получив ответа, она распахнула дверь.

В комнате никого не было. На полу валялась грязная одежда, но раскрытый шкаф был совершенно пуст, так же как выдвинутые ящики комода. Слуги собрали свои вещи и ушли.

– Удрали, смылись! – пробормотала Эмбер. – Да покарает Господь этих неблагодарных тварей!

Она сразу бросилась вниз по лестнице, потому что боялась оставлять Брюса одного даже на минуту,

Он лежал неподвижно и что-то бессвязно бормотал, казалось, в бреду. Эмбер намочила платок холодной водой и положила ему на лоб, поправила простыни и одеяла, вытерла пот. Потом начала прибирать в комнате: подняла брошенную одежду и повесила просушить на спинки стульев, принесла ведро на случай, если его снова вырвет, а также серебряный ночной горшок. Она работала не останавливаясь, не давая себе времени для размышлений.

Было уже почти десять, и улицы опустели, лишь изредка слышался шум проезжавшей кареты да крик мальчика-посыльного. Вскоре до Эмбер донесся звон колокольчика ночного сторожа и его слова нараспев:

– Одиннадцатый час прекрасной летней ночи, и все спокойно!

Брюса рвало еще дважды, и Эмбер подносила ему ведро, помогала сесть, закрывала грудь чистым белым полотенцем. Когда он пытался встать с постели, она силой укладывала его снова; она поднесла ему горшок и тут увидела большую красную опухоль в паху – это было начало бубонной чумы. Рухнула последняя надежда.

Глава тридцать четвертая

Ночь тянулась невероятно медленно.

Эмбер навела в комнате порядок и принесла свежей воды из большого бочонка, стоявшего в кухне, умыла лицо, почистила зубы, энергично расчесала волосы и выкатила из-под кровати низкую кушетку на колесиках. Она улеглась, но чувство вины продолжало преследовать ее: только она начинала погружаться в сон, как резко вздрагивала и просыпалась от мысли, что с Брюсом случилось что-то ужасное.

Но когда вставала и подходила к нему со свечой в руке, то видела, что Брюс лежит, как и раньше, беспокойно ворочается и бормочет неразборчиво, а лицо искажено гневом и отчаянием. Она не могла понять, в сознании он или нет, потому что, хотя глаза оставались приоткрытыми, он, казалось, не слышал ее, когда она к нему обращалась, и вообще не замечал ее присутствия. Порой среди ночи его потливость прекращалась, кожа становилась сухой и горячей, шея краснела, пульс учащался, дыхание становилось прерывистым, иногда он кашлял.

Часа в четыре начало светать, и Эмбер решила больше не ложиться, хотя глаза у нее щипало, а голова кружилась от усталости. Она надела сорочку, нижнюю юбку, туфли на высоком каблуке и платье, которое надевала накануне и которое без корсажа не могла застегнуть спереди. Она торопливо провела гребнем по волосам, сполоснула лицо, но не стала ни пудриться, ни приклеивать мушки. Ей впервые было безразлично, как она выглядит.

В комнате стоял тяжелый запах – все окна были закрыты. Эмбер не боялась прохлады, но она, как и многие, верила, что ночной воздух смертелен для заболевшего человека. Кроме того, она придерживалась деревенской приметы, что, если в доме есть больной, смерть не может проникнуть за порог, когда все двери и окна плотно закрыты и заперты. Дурной запах был очень сильным, Эмбер поняла это, только когда раскрыла дверь в гостиную и вдохнула свежего чистого воздуха. Тогда она разожгла в спальне камин и бросила туда пригоршню сушеных ароматных трав.

Потом заправила кушетку, на которой спала, и задвинула ее обратно под кровать. Брюс выглядел спокойнее, чем раньше. Эмбер вынесла помойное ведро и горшок, вылила содержимое во дворе. Затем вышла еще дважды и принесла свежей воды. Ей давно не приходилось заниматься простой домашней работой, и сейчас она подумала, как же это утомительно и тяжело.

Брюс по-прежнему мучился жаждой, и, хотя Эмбер подавала ему кружку за кружкой, жажда не проходила. Вскоре его вырвало этой водой. Его рвало снова и снова, и с таким надрывом, что казалось, он изрыгнет собственные внутренности. И каждый раз после приступа рвоты он сильно потел, был измученным, почти терял сознание. Эмбер подставляла ему ведро, поддерживала за плечи и наблюдала за ним с ужасом и жалостью.

«Он может умереть! – думала она, держа миску у его подбородка. – Он может умереть, я знаю! О! Эта проклятая, мерзкая чума! Ну почему она обрушилась на нас! Почему он заразился? Почему именно он а не кто-нибудь другой!»

Вот он снова откинулся на подушки, лег на спину; и неожиданно для себя Эмбер прильнула к нему, потрогала его руки – мускулы были по-прежнему крепкими и твердыми под загорелой кожей. Эмбер заплакала, крепко сжимая его, словно стараясь не отдать его Смерти. Она повторяла его имя вперемешку с проклятиями и словами любви, ее рыдания становились все отчаяннее, пока не превратились почти в истерику.

Из этого приступа острой жалости к себе и исступленного отчаяния ее вернул к. реальности Брюс: он погладил ее по волосам и приподнял ее голову. Залитое слезами лицо, искаженное рыданиями и стыдом за сказанные слова…

– Эмбер…

Его язык распух так, что еле умещался во рту, его покрывал толстый слой беловатого налета, края оставались красными и блестящими. Взгляд был тусклым, однако было заметно, что впервые за прошедшие часы он узнал ее и сейчас старался собраться с мыслями и высказать их.

– Эмбер… почему… почему ты не уехала? Эмбер взглянула на него, как. загнанное животное.

– Я уезжаю, Брюс. Уезжаю. Я уже уезжаю.

Она сделала движение руками, но сдвинуться с места не могла.

Он отпустил ее волосы, глубоко вздохнул и откинул голову.

– Да хранит тебя Господь. Иди же, пока… – Слова едва можно было разобрать. Он почти затих, хотя продолжал тихо бормотать.

Эмбер медленно и осторожно отодвинулась, ее охватил страх, ибо она слышала немало историй о том, что больные чумой сходят с ума. Ее прошиб пот облегчения, когда наконец она встала на ноги и оказалась вне его досягаемости. Но слезы прекратились, и Эмбер осознала, что, если она хочет хоть чем-то помочь Брюсу, ей надо держать себя в руках, делать все, чтобы облегчить его страдания, и молиться Богу, чтобы он не умер.

Эмбер снова решительно взялась за работу.

Она умыла лицо и руки Брюсу, расчесала ему волосы – он был без парика, когда она встретила его на пристани, – разгладила простыни и положила свежий холодный компресс ему на лоб. От жара у него запеклись и начали растрескиваться губы, и Эмбер смазала их жиром. Потом принесла чистые полотенца, собрала грязную одежду в большой мешок, хотя знала, что никакая прачка не станет это стирать, если узнает, что в доме чума. Все это время она не спускала глаз с Брюса, старалась понять его бормотанье и предугадать каждое желание.

Часов около шести улицы начали оживать. В доме напротив приказчик опустил ставни на окнах своей галантерейной лавки, прогромыхала коляска, послышался знакомый призыв: «Молоко, кому молоко?»

Эмбер распахнула окно.

– Подождите! Мне нужно молоко! – Она взглянула на Брюса, схватила несколько монет с туалетного столика и бросилась на кухню за кувшином, потом торопливо спустилась по лестнице. – Налейте мне галлон, пожалуйста.

Девушка-молочница, розовощекая и пышущая здоровьем, была одной из тех, кто ежедневно приходил из деревни Финзбери или Кларкенуэлл. Она улыбнулась Эмбер, сняла коромысло с плеч, чтобы налить молока.

– Сегодня опять будет жаркий денек, как пить дать, – завела она дружелюбный разговор.

Эмбер прислушивалась к звукам из спальни – она оставила окно чуть приоткрытым – и ответила рассеянным кивком. В этот момент раздался мощный низкий удар колокола. Это был похоронный звон, он прозвучал трижды: где-то в ближайшем приходе умирал человек, и те, кто слышал колокол, молились за его душу. Эмбер и молочница обменялись взглядами, закрыли глаза и пробормотали молитву.



– Три пенса, мэм, – сказала девушка, и Эмбер заметила, что та окинула ее черный халат быстрым подозрительным взглядом.

Эмбер дала ей три пенса, подхватила тяжелый кувшин и пошла к дому. В дверях она обернулась:

– Вы завтра придете сюда?

Молочница надела коромысло на плечи и уже отошла на несколько футов.

– Нет, не приду, мэм. Я пока в город не буду приходить. Ведь как знать – а вдруг в доме лежит чумной. – Она снова подозрительно оглядела Эмбер.

Эмбер повернулась и вошла в дом. Брюс лежал так, как она оставила его, но только она вошла, его снова начало рвать, и он попытался сесть. Она поднесла ведро. Его глаза из красных стали желтыми и глубоко запали в глазницы. Казалось, он вовсе ничего не осознавал, не слышал и не видел Эмбер, двигался и действовал только инстинктивно.

Эмбер сделала еще несколько покупок в тот день: купила сыру, масла, яиц, капусты, лука, салата, головку сахара, фунт бекона и немного фруктов.

Она выпила молока, съела кусок холодной утки, оставшейся от вчерашнего ужина но, когда она предложила поесть Брюсу, он не ответил, а когда она поднесла кружку молока к его губам, он оттолкнул ее. Эмбер не знала: то ли настаивать, чтобы он поел, то ли нет – и решила, что лучше подождать прихода доктора, – она надеялась, что доктор пройдет мимо, ее дома. Доктора ходили с тростями с позолоченным набалдашником, чтобы их можно было легко опознать. Конечно, теперь, когда докторов вызывают чуть ли не каждый час днем и ночью, он не скоро явится. Эмбер могла бы сама сходить за доктором, но боялась надолго оставить Брюса одного.

Когда Брюса вытошнило в очередной раз, она заметила в его рвоте кровь. Это страшно напугало ее, и она решила, что больше ждать нельзя: взяла ключи, вышла из дома и направилась по улице туда, где однажды видела вывеску доктора. По пути ей приходилось пробиваться сквозь толпы посыльных, разносчиков и мелких торговцев. Каждая проехавшая коляска оставляла за собой облако пыли, и Эмбер ощутила вкус гравия во рту. Какой-то приказчик отпустил в ее адрес сомнительный комплимент, что напомнило ей о незастегнутом халате; старик нищий с гнойными болячками на руках и лице потянулся к ней, чтобы схватить за юбки. Она миновала три дома с красными крестами над входом и со стражниками у ворот.

Эмбер задыхаясь подбежала к дому доктора и нетерпеливо постучала молотком в дверь, а когда ей не ответили, яростно и долго стала барабанить по ней. Она подхватила юбки и собралась уходить, когда дверь отворила женщина, державшая в руках пузырек с лекарством. Она с подозрением уставилась на Эмбер.

– Где доктор? Мне нужно немедленно увидеть его!

Женщина ответила ей холодно, будто недовольная, что ее потревожили:

– Доктор Бартон на вызовах.

– Пришлите его сразу же, когда он вернется. Дом с эмблемой плюмажа на Сент-Мартин Лейн, вверх по улице и потом за угол…

Она подняла руку и показала, как пройти, потом повернулась и побежала, прижимая руку к левой стороне груди, где ощущала резкую боль. К ее великому облегчению, она увидела, что Брюс по-прежнему лежит, но его рвало еще раз, и опять с кровью.

С нетерпением она стала ждать прихода доктора: сотню раз выглядывала в окно и вполголоса ругала доктора за медлительность. Он явился только к полудню, и Эмбер бегом спустилась с лестницы, чтобы встретить его.

– Слава Господу, что вы пришли! Скорее! – Она бросилась обратно в дом.

Доктор был старым усталым человеком, он курил трубку и не торопясь последовал за ней.

– Поспешность здесь не помажет, мадам.

Она обернулась, резко взглянула на доктора, возмущенная тем, что тот, очевидно, не считает пациента особенно важной персоной. Но тем не менее Эмбер почувствовала облегчение, что доктор все-таки пришел. Он, конечно же, скажет, что с Брюсом, и посоветует, что ей надо делать. Обычно она разделяла распространенное недоверие к врачам, но сейчас была готова верить самым пустым словам любого мошенника и шарлатана.

Она подошла к постели больного раньше доктора, остановилась и ждала, пока тот медленно входил в комнату. Брюс беспокойно метался и бормотал что-то неразборчивое. Доктор Бартон остановился за несколько футов от постели и поднес платок к носу. Минуту он молча смотрел на больного.

– Ну? – требовательно спросила Эмбер. – Как он?

Доктор чуть пожал плечами.

– Мадам, вы просите невозможного. Я не знаю. Бубонная опухоль образовалась?

– Да. Начала расти прошлой ночью.

Она отвернула одеяло, чтобы доктор увидел зловещий шар в паху Брюса, выросший теперь до размера теннисного мяча, обтянутый красной блестящей кожей.

– Эта опухоль вызывает у него боль?

– Я однажды случайно прикоснулась, и он ужасно закричал.

– Образование и рост бубонной опухоли – самая болезненная стадия чумы. Но если опухоль не появляется, больные редко выживают.

– Он будет жить, доктор? Он выздоровеет? – Ее глаза сверкнули.

– Мадам, я ничего не могу вам обещать. Я просто не знаю. И никто вам не скажет. Мы должны признать, что не понимаем этой болезни, – мы беспомощны. Иногда больные умирают в течение часа, а иногда за несколько дней. Иногда смерть приходит тихо, без конвульсий, а бывает, больные кричат от боли. Сильные и здоровые люди столь же уязвимы, как слабые и немощные. Что вы давали ему поесть?

– Ничего. Он от всего отказывается. Я пыталась кормить, но его так часто тошнит, что проку никакого.

– Тем не менее он должен есть. Заставьте его есть так или иначе и кормите часто, каждые три-четыре часа. Давайте яйца, мясной бульон, горячий питательный напиток с вином, И еще обеспечьте тепло. Заворачивайте его в теплые одеяла и не позволяйте ему раскрываться. Нагрейте кирпичи и положите ему в ноги. Разведите хороший огонь в камине и поддерживайте его постоянно. Пусть он обильно потеет. Для опухоли делайте припарки из уксуса, меда, фиников, если они у вас есть, крошек, черного хлеба и горчицы. Если больной станет сбрасывать припарку, привяжите ее. Если опухоль не прорвется и гной не вытечет, у него мало шансов на выздоровление. Дайте ему сильное рвотное средство, сурьму, хорошо бы в белом вине, или что будет под рукой, и сделайте клизму. Вот все, что я могу вам посоветовать. А вы сами, мадам, как себя чувствуете?

– Ничего, хорошо, только очень устала. Мне пришлось не спать всю ночь.

– Я сообщу о больном в приход, и они пришлют вам в помощь сиделку. Чтобы не заразиться, я бы посоветовал вам настой из лавровых листьев или можжевельника в уксусе, пары которого надо вдыхать несколько раз в день. – Он повернулся уходить, Эмбер, не спуская глаз с Брюса, последовала за ним, – И между прочим, мадам, рекомендую спрятать все ценные вещи до прихода сиделки.

– Господи Боже, что за сиделку вы присылаете?

– Приходу не остается ничего другого, как брать любых добровольцев, их и так осталось совсем немного, и хотя некоторые из них честные люди, но, по правде говоря, большинство честностью не отличается. – Теперь они были уже в прихожей, и перед тем, как спуститься по лестнице, доктор добавил: – Если появятся чумные пятна – можете посылать за пономарем, чтобы звонили в колокол. После появления пятен ничто уже не поможет больному. Я зайду завтра. – Пока они разговаривали, раздался похоронный колокол, где-то вдалеке: два высоких удара означали смерть женщины. – Это наказание Господне за грехи ваши. Прощайте, мадам.

Вернувшись, Эмбер сразу же взялась за выполнение указаний: хотя она и устала, но была рада заняться чем-то полезным, это отвлекало ее от тяжелых мыслей; все, что она делала для Брюса, доставляло ей удовольствие.

Она наполнила горячей водой несколько бутылок, завернула их в полотенца и уложила вокруг Брюса, добавив с полдюжины одеял. Брюс протестовал, снова и снова сбрасывал их с себя, но Эмбер каждый раз терпеливо и настойчиво укрывала его, а потом возвращалась к прерванным делам. Пот струился по лицу Брюса ручьями, простыни под ним промокли и пожелтели. Огонь в камине трещал, а Эмбер все подбрасывала угля, в комнате стало настолько жарко, что она скинула с себя нижние юбки, высоко закатала рукава и расстегнула платье. Шелк прилипал к ребрам, на груди и под мышками образовались мокрые пятна. Эмбер убрала волосы с шеи и подколола их наверх, вытерла пот с лица и груди.

Она влила рвотное средство в рот Брюса и, не ожидая, пока оно подействует, поставила клизму. Это была трудная и болезненная процедура, но Эмбер не испытывала ни отвращения, ни щепетильности, она делала то, что было необходимо, не думая ни о чем другом. Потом убрала в комнате, вымыла руки и отправилась в кухню готовить горчичную припарку и питьё из горячего молока, сахара, специй и белого вина.

Брюс не протестовал против припарки, он вроде бы и не знал, что у него опухоль. С чувством облегчения – она боялась сделать ему больно – Эмбер снова занялась питьем.

Она попробовала жидкость на вкус, добавила самую малость миндаля, попробовала еще раз. Довольно вкусно. Она налила питье в поильник и пошла в спальню. В этот момент услышала громкий крик, странный и ужасный вопль, от которого у нее пробежали мурашки по спине. Потом раздался глухой стук и шум падения.

Эмбер поставила поильник на полку и вбежала в спальню. Брюс стоял на корточках на полу, пытаясь подняться: очевидно, он упал с кровати и при этом опрокинул столик.

– Брюс! – закричала Эмбер, но он, казалось, не замечал ее и вообще не осознавал своих действий. Он медленно поднялся на ноги и повернулся, чтобы открыть окно, которое Эмбер оставила полуоткрытым. Она бросилась к Брюсу, схватила с комода тяжелый подсвечник, и, когда он поставил ногу на подоконник, она схватила его за руку и изо всех сил ударила подсвечником по затылку. Она смутно поняла, что внизу на улице были люди, которые с любопытством смотрели на окно, и услышала женский крик.

Брюс начал падать, медленно валясь на бок. Эмбер обняла его, отчаянно стараясь подтолкнуть его к кровати. Но он был слишком тяжел для нее, и, несмотря на все ее усилия, Брюс соскользнул бы на пол. Понимая, что ей никогда не удастся поднять его и положить на высокую кровать, она неожиданно и резко толкнула его, и Брюс упал поперек кровати, а Эмбер споткнулась и упала на него. Потом снова вскочила на ноги, сорвала одеяло и укутала Брюса, потому что тот был обнажен и сильно потел. Рывками, толчками, ругаясь от страха и ярости, она в конце концов уложила его на кровать и сама свалилась рядом на кресло, совершенно измученная неравной борьбой, все ее тело дрожало от напряжения.

Она взглянула на Брюса и увидела струйку темной крови, стекавшей вниз по шее. Тогда Эмбер снова встала на ноги. Ватой, смоченной в холодной воде, она смыла кровь и перевязала рану лоскутом, оторвав его от полотенца.

«Черт подери эту сиделку! – гневно подумала она. – Ну где она? Куда подевалась?»

Эмбер сменила припарку и снова наполнила бутылки горячей водой.

По дороге на кухню она остановилась и глотнула питья. Напиток считался чрезвычайно полезным и укрепляющим, во всяком случае она почувствовала себя лучше. Она вытерла рот тыльной стороной ладони. «Когда же эта лентяйка появится наконец? – подумала она о сиделке. – Может, тогда мне удастся немного поспать. Я умру, если не посплю». Усталость накатывалась на нее волнами, и временами ей казалось, что она не сможет больше сделать ни шагу. Но потом волна исчезала, и хоть усталость не проходила, но возникали силы делать то, что надо было сделать.

Только через несколько минут Брюс пришел в сознание, но после этого стал вести себя еще более беспокойно и агрессивно. Он метался, сбрасывал с себя одеяла, сердито и громко кричал, и, хотя Эмбер не совсем понимала, что он говорит, она догадывалась, что он ругается. Не успела она влить ему в рот и части приготовленного питья, как он размахнулся и швырнул поильник на пол.

Когда он наконец немного успокоился Эмбер взяла перо и бумагу и села писать письмо Нэн. Это было нелегкое дело, ибо она хотела сообщить Нэн правду и в то же время не напугать ее. Эмбер трудилась над письмом не меньше получаса, старательно выводя буквы. Она переписала его несколько раз,, затем сложила и запечатала сургучом. Взяв со стола шиллинг, она подошла к окну, отворила его и стала ждать, не появится ли какой-нибудь мальчишка, который бы за монету отнес письмо на почту. А оплату пересылки возьмут при получении.

Небо стало бледно-голубым, появились одна-две звезды. Улицы были пустынны, но, когда Эмбер высунулась из окна, она увидела мальчика, шагавшего посередине улицы. Проходя мимо ее дома, он зажал нос.

Поглядев вниз, она заметила стражника у ворот своего дома. Он стоял, прислонившись к стене и держа на плече алебарду. Это означало, что на ее дверях нарисован красный крест и что они с Брюсом заперты в доме на сорок дней и ночей или пока оба не умрут. Несколько дней назад это повергло бы Эмбер в ужас, но сейчас она восприняла новость почти равнодушно.

– Стражник! – позвала она тихо.

Тот отошел от стены и поднял на нее глаза.

– Не могли бы вы передать кому-нибудь это письмо, чтобы его отправили по почте? Я дам вам шиллинг.

Он кивнул, Эмбер бросила ему письмо и монету и снова закрыла окошко. Но секунду она простояла у окна, глядя на небо и деревья, как заключенный из-за тюремной решетки. Потом снова накинула на Брюса одеяло.

Сиделка явилась около девяти часов. Эмбер услышала, как кто-то разговаривает со стражником внизу, а затем раздался стук в дверь. Эмбер взяла свечу и впустила сиделку.

– Почему вы так поздно? – требовательно спросила она. – Доктор сказал мне, что пришлет сиделку к полудню.

– Я пришла к вам от моего последнего пациента, мэм, а он долго умирал.

Эмбер побежала наверх по лестнице первая, освещая путь сиделке, но старуха поднималась медленно, тяжело дыша, останавливаясь и хватаясь за колени на каждой ступеньке. На верхней площадке Эмбер обернулась и поглядела вниз на старуху. Такая сиделка едва ли могла ее устроить.

Женщине было лет шестьдесят, она отличалась немалым весом. Лицо круглое и дряблое, но нос – острым крючком, губы тонкие и поджатые. На сиделке был неопрятный желтый парик, надетый криво, и темно-красное бархатное платье, сильно поношенное и в грязных пятнах. Оно обнажало опущенные плечи и слишком туго обтягивало большие отвисшие груди. От женщины исходил неприятный затхлый запах.

– Как вас зовут? – спросила Эмбер, когда старуха, пыхтя, поднялась на верхнюю площадку.

– Спонг, мэм. Миссис Спонг.

– А я миссис Дэнджерфилд. Больной здесь. Она вошла в спальню, миссис Спонг проковыляла за ней следом, оглядывая глупыми голубыми глазами великолепную мебель. Она даже не взглянула на Брюса, пока Эмбер в отчаянии не обратилась к ней:

– Ну?

Тогда она чуть вздрогнула и изобразила дурацкую полуулыбку, обнажив при этом несколько почерневших зубов.

– А, так вот кто болен. – Она глядела на него секунду. – Он не очень-то хорошо выглядит, не правда ли?

– Да, не очень! – сердито и разочарованно отрезала Эмбер, раздосадованная, что ей прислали такую бестолковую старуху. – Вы сиделка, не так ли? Скажите, что надо делать. Как я могу ему помочь? Я сделала все, что рекомендовал доктор…

– Ну, мэм, если вы выполнили все, что сказал доктор, то мне нечего вам посоветовать.

– Но как он выглядит? Ведь вы видели других больных, как он выглядит по сравнению с другими?

Спонг поглядела на него, цокая языком.

– Ну, мэм, – произнесла она наконец, – некоторые выглядели похуже, а некоторые выглядели лучше. Но я честно вам скажу: он выглядит плохо. А теперь, мэм, дайте поесть бедной голодной старой женщине. В последнем месте, где я была, ничего съестного не оказалось, чтоб мне пусто было…

Эмбер поглядела на сиделку с отвращением, но тут Брюса снова стало рвать, и она бросилась к. нему с ведром, мотнув головой в сторону кухни:

– Вон там.

Она почувствовала себя еще более усталой и совершенно обескураженной. От этой мерзкой грязной старухи помощи ждать нечего. Она не позволит этой женщине прикоснуться к Брюсу, да, похоже, старуху и не заставишь помогать. Единственное, на что Эмбер еще могла надеяться, – уговорить ее посидеть с Брюсом в эту ночь, чтобы самой выспаться, а завтра она отошлет эту Спонг обратно с просьбой прислать кого-нибудь получше.

Прошло с полчаса, за это время из кухни не донеслось ни звука. Наконец Эмбер в ярости ворвалась туда и увидела свою аккуратную, прибранную и уютную кухню в полнейшем беспорядке. Все было разбросано и испачкано. Шкаф для провизии стоял открытым, на полу – раздавленное яйцо, от окорока были отрезаны большие куски, и съедена четверть круга сыра. Спонг удивленно взглянула на Эмбер. В одной руке старуха держала кусок ветчины, в другой бутылку шампанского, из которой Брюс и Эмбер пили накануне вечером.

– Ну и ну! – саркастически заметила Эмбер. – Надеюсь, вы здесь не очень проголодались!

– Нет, мэм, – согласилась Спонг. – Мне больше нравится в благородных домах, вот что я вам скажу. У них всегда много съестного.

– Пойди и присмотри за его светлостью. Мне надо приготовить ему поесть. Позови меня, если он сбросит одеяло или его начнет рвать, но сама ничего не делай, слышишь, ничего.

– Его светлость, да? А вы, значит, – ваша милость, я так понимаю?

– Иди займись своим делом, убирайся отсюда. Пошла!

Спонг пожала плечами и вышла. Эмбер сжала зубы от ярости и сразу начала готовить Брюсу поднос с едой. Несколько часов назад она накормила его супом, оставшимся после вчерашнего ужина: недовольный, что его потревожили, Брюс стал ругать ее и пытался отвести ложку в сторону, но Эмбер все же сумела заставить его поесть. Через четверть часа Брюса снова вырвало.

Эмбер была в отчаянии и тихо заплакала. Спонг все это не трогало: она сидела в кресле развалясь, в пяти футах от кровати, допивала вино и доедала холодную курицу. Обглоданные кости она выбрасывала в Окно.и обменивалась грубыми шуточками со стражником внизу, пока наконец Эмбер не выскочила из кухни, разъяренная ее поведением.

– Не смей раскрывать окно! – закричала она, захлопнула окно и заперла его. – Ты зачем это делаешь?

– Боже мой, мэм, я не причинила джентльмену никакого вреда.

– Делай, что я говорю, и держи окно закрытым – иначе пожалеешь! Мерзкая пьяная скотина! – пробормотала Эмбер вполголоса и пошла обратно домывать посуду и приводить кухню в порядок. Сара Гудгрум была щепетильной хозяйкой, чрезвычайно чистоплотной, и теперь, когда Эмбер пришлось делать все самой, она старалась держать комнаты и кухню в безупречном порядке, даже если для этого потребуется работать по восемнадцать часов в день.

Брюс вел себя все более беспокойно, что, как сообщила Спонг, было признаком увеличения чумной опухоли. Двое из ее больных безмятежно рассказала она, не смогли вынести боли, сошли с ума и покончили с собой.

Наблюдать за страданиями Брюса и понимать, что она не в состоянии помочь ему или хотя бы облегчить боль, было для Эмбер невыносимо. Она неотступно находилась рядом и старалась предугадать каждое его желание. Она накрывала его одеялами всякий раз, когда он сбрасывал их, снова и снова накладывала припарки, а однажды, когда она наклонилась над ним, он сильно ударил ее кулаком, и, если бы она не увернулась, он сбил бы ее с ног. Чумной бубон увеличивался; теперь он стал крупнее теннисного мяча, и туго натянутая кожа на нем загрубела и потемнела.

Спонг напевала под нос песенки, постукивая в такт пустой бутылкой по ляжке. Большую часть времени Эмбер была настолько занята по хозяйству или хлопотала около Брюса, что забывала о присутствии сиделки или же просто не обращала на нее внимания.

Но в одиннадцать часов вечера, когда она закончила уборку, разделась и умылась, она обратилась к старухе:

– Вчера ночью я спала не больше трех часов, миссис Спонг, и я устала как собака. Посидите с его светлостью часа три-четыре, потом позовите меня, и я вас сменю. Кто-то обязательно должен дежурить около него, его и на минуту нельзя оставить одного. Вы укроете его, если он сбросит одеяла?

– Хорошо, мэм, – согласилась миссис Споят. Она кивнула головой, и ее парик свалился, обнажив серые седые волосы. – Можете на меня рассчитывать, будьте спокойны.

Эмбер вытащила свою кушетку и поставила ее по другую сторону от кровати Брюса. Она легла на живот, одетая только в ночную рубашку, потому что в комнате было жарко и душно. Она не хотела спать, она боялась за Брюса, но знала, что должна выспаться, и ничего не могла с собой поделать. Через несколько секунд она глубоко уснула.

Некоторое время спустя ее разбудил неожиданный глухой удар по лицу, и тяжелое тело навалилась на нее. Она непроизвольно вскрикнула, ее дикий, полный ужаса вопль разорвал ночную тишину. Потом она поняла, что произошло, и стала яростно бороться, чтобы высвободиться. Брюс забеспокоился, встал с кровати, споткнулся о кушетку и сейчас лежал на ней всем своим огромным весом.

Эмбер окликнула Спонг, но не получила ответа. Когда она вылезла из-под Брюса, то увидела, что старуха чуть приподняла голову и открыла один глаз. Вспышка ярости охватила Эмбер. Она резко повернулась и ударила сиделку по лицу.

– Поднимайся! – заорала она на Спонг. – Поднимайся, старая сука, и помоги мне!

Испуганная и окончательно проснувшаяся, Спонг быстро вскочила с кресла. Через несколько минут им вдвоем удалось уложить Брюса обратно в постель. Он лежал теперь совершенно спокойно и неподвижно. Эмбер встревоженно склонилась над ним, приложила руку к его сердцу, пощупала пульс – биение было, хотя и слабое.

Тут она услышала вопли Спонг:

– Боже ты мой, ну что я такого сделала! Я подходила к нему, и я же, оказывается…

Эмбер круто повернулась к ней.

– Что такого сделала?! – закричала она. – Дрянь толстопузая, ты заснула и позволила ему встать с кровати! Он мог убиться из-за тебя! Клянусь Богом, если он умрет, ты пожалеешь, что не заболела чумой сама! Я удавлю тебя, помоги мне Господи, своими собственными руками удавлю.

Спонг отпрянула.

– Господь с вами, мэм! Я только на минутку сомкнула глаза, клянусь всеми святыми! Ради Бога, мэм, не бейте меня…

Эмбер опустила сжатые кулаки и с отвращением отвернулась.

– Да не нужна ты мне. Завтра я позову другую сиделку.

– Ничего у вас не выйдет, мэм. Вы не можете отказаться от сиделки. Приход послал меня сюда, и служитель велел оставаться тут, пока вы все не умрете.

Эмбер тяжело и устало вздохнула, откинула волосы с лица.

– Ладно. Иди спи, я сама посижу с ним. Там есть кровать. – Она указала на детскую.

И всю остальную часть долгой ночи Эмбер не отходила от больного. Он лежал спокойнее, чем раньше, и она не стала беспокоить его, не заставляла есть. Она приготовила черного кофе, чтобы не спать, и время от времени выпивала глотом шерри-бренди. Но она так устала, что кружилась голова, и она не осмеливалась "ыпить побольше. А в соседней комнате храпела и пускала слюни Спонг. Иногда по пустынной ночной улице проезжала запоздавшая коляска, и лошадиные копыта ритмично цокали по мостовой; ночной сторож, устало шагал взад-рперед по улице. Где-то громко в экстазе мяукал кот. Похоронный колокол ударил три раза с промежутками. Потом в ночной тишине раздался мелодичный распев сторожа:

Крепче двери запирайте.

Свой очаг оберегайте.

Да хранит вас Бог, сомкните очи,

Ведь уже один час ночи!

Глава тридцать пятая

Наконец наступило утро, и на безоблачном небе поднялось яркое, жаркое солнце. Эмбер выглянула в окно и пожалела, что нет тумана, – веселый сверкающий солнечный свет казался ей жестокой насмешкой над больными и умирающими, которые лежали в тысячах домов по всему городу.

Ближе к рассвету выражение недовольства и гнева на лице Брюса, которое сохранялось все время с того утра, когда Эмбер встретила его на причале, сменилось теперь равнодушием и апатией. Казалось, он не воспринимает ни окружающих, ни своих действий. Когда она поднесла стакан воды к его губам, он непроизвольно глотнул, но глаза оставались безучастными, будто он ничего не видел. Его спокойствие обрадовало Эмбер, она решила, что ему стало лучше.

Она надела платье, которое носила накануне, и начала убирать грязь, скопившуюся за ночь. Эмбер двигалась медленно: в мышцах ощущалась тяжесть и боль, глаза горели и воспалились. Она взяла ночной горшок и понесла его во двор вылить. Но на дворе ошивался мужчина, и ей пришлось подождать.

В шесть она разбудила Спонг, грубо встряхнув ее за плечо. Старуха сжала губы и взглянула на Эмбер одним глазом:

– В чем дело, мэм? Что случилось?

– Поднимайся! Уже утро! Либо ты будешь мне помогать, либо я запру всю еду на замок, и ты умрешь с голоду!

Спонг сердито посмотрела на нее, поджав губы.

– Господи, мэм! Да откуда же мне знать, что уже утро!

Она откинула одеяло и встала с постели. Оказывается, она спала одетой, только обувь сняла. Потом Спонг застегнула платье, подтянула юбку и прихлопнула парик приблизительно на то место, где он должен быть. Она потянулась, шумно зевнула, потерла живот, потом сунула в рот палец и извлекла оттуда застрявший кусочек мяса, а палец вытерла о перед платья.

Эмбер остановила ее на пути из спальни в кухню:

– Подойди сюда! Что ты скажешь о его внешнем виде, ему лучше?

Спонг вернулась, взглянула на Брюса и покачала головой:

– Он плохо выглядит, мэм. Очень плохо. Я видела таких за полчаса до смерти.

– Черт тебя подери! Ты считаешь, что все должны умереть? Но он-то не умрет, слышишь? Уходи, убирайся отсюда!

– Господи, мэм, вы спросили меня – я ответила… – пробормотала Спонг, уходя.

Час спустя, закончив уборку спальни и накормив Брюса остатками супа, Эмбер сказала Спонг, что сходит в мясную лавку купить кусок говядины, это займет минут двадцать. Она знала одну лавку примерно в четверти мили рядом с Линкольнз Инн Филдз. Она застегнула платье, прикрыла вырез платком. Было слишком жарко, чтобы надевать плащ, но Эмбер накинула на голову черный шелковый капюшон и завязала его под подбородком.

– Стражник не выпустит вас, мэм, – предупредила Спонг.

– Ничего, выпустит. Уж предоставь это мне. А теперь послушай, что я скажу: не спускай глаз с его светлости, внимательно наблюдай, потому что если я вернусь и узнаю, что он поранился или сбросил с себя одеяло, то, поверь мне, я тебе нос отрежу!

Светлые глаза Эмбер гневно сверкали, черные зрачки расширились, губы сжались. Снонг ахнула, напуганная, как загнанный кролик.

– Боже мой, мэм, вы можете мне доверять! Я от него глаз не отведу!

Эмбер прошла через кухню к черной лестнице, спустилась во двор и двинулась по узкому проходу за домом. Не прошла она и двадцати ярдов, как раздался окрик. Она обернулась и увидела бегущего к ней стражника.

– Пытаетесь убежать? – В голосе его звучало злорадное удовольствие. – Или вы не знаете, что дом опечатан?

– Я знаю, что опечатан, и я не пытаюсь убежать. Мне надо купить еду. За шиллинг вы выпустите меня?

– За шиллинг? Думаете, я беру взятки? – Он понизил голос. – Вам могут помочь три шиллинга.

Эмбер вынула монеты из муфты и отдала стражнику. Он не отважился подойти ближе, держал дымящуюся трубку во рту, – считалось, что табачный дым отгоняет чуму. Эмбер быстро зашагала по улице. Сегодня прохожих было меньше, чем вчера, да и вели себя они иначе. Не шлялись просто так, не останавливались поболтать, а шли быстро, держа у носа флаконы с ароматической смолой. Проехала – карета, сопровождаемая нагруженными фургонами, и прохожие проводили этот караван внимательными взглядами: лишь богачи могли позволить себе уехать из города, остальные вынуждены были оставаться здесь и рисковать жизнью, уповая лишь на амулеты и лекарственные травы. По пути Эмбер увидела несколько опечатанных домов.

У мясника она купила большой кусок говядины. Продавец снял мясо с крюка, а деньги опустил в кувшин с уксусом. Эмбер завернула мясо в полотенце и положила в хозяйственную корзину. По дороге обратно купила пару фунтов свечей, три бутылки бренди и немного кофе. Кофе был настолько дорог, что на улице его не продавали; хотя Эмбер пила кофе нечасто, она надеялась, что он поможет ей не заснуть в течение дня.

Брюс оказался в том же положении, в каком она его оставила. И хотя Спонг божилась, что не отходила от Брюса, Эмбер подозревала, что старуха занималась поисками денег или ценностей, по крайней мере в спальне. Но все ценное было заперто за потайной дверцей, куда ни Спонг, ни кто другой без длительных поисков не доберется.

Спонг хотела пойти за Эмбер на кухню, узнать, что она принесла, но Эмбер отослала ее обратно к больному. Она заперла бренди на ключ, иначе бутылки исчезли бы, но сначала сама сделала хороший глоток. Потом подвязала волосы, закатала рукава и принялась за работу. В большой почерневший котел, наполненный горячей водой, она опустила мясо, нарезанное кубиками, туда же отправились остатки бекона, купленного накануне. Кость она разрубила тяжелым секачом, добавила костного мозга и вместе с овощами опустила в котел, а также положила туда четверть кочна капусты, лук, морковь, горошек, горсть измельченных трав, перец и соль.

Суп должен был вариться несколько часов, пока не вскипит и не загустеет, а тем временем Эмбер приготовила питательное питье из сухого вина, специй, сахара и яиц. Яичную скорлупу она дробила на мелкие кусочки, – по старому деревенскому поверью, на крупных кусках скорлупы колдунья может написать твое имя. У Эмбер и без того хватало неприятностей, незачем накликать на себя новые.

Она заметила, когда кормила, Брюса, что налет на его языке стал отслаиваться, оставляя красные болезненные пятна, а сам язык был искусан. Его пульс и дыхание участились, иногда он слегка кашлял. Брюс лежал в забытьи, он не спал, но оставался без сознания, и вывести его из этого состояния было невозможно. Даже когда Эмбер прикоснулась к его опухоли, ставшей теперь мягкой массой, он будто и не заметил этого. Теперь даже ей казалось маловероятным, .что он может долго прожить.

Но она не хотела думать, об этом. К тому же она так устала, что просто не могла думать.

Эмбер вернулась на кухню закончить уборку. Она вымела пыль из других комнат, вытерла мебель, положила полотенца отмокать в горячей мыльной воде с уксусом, принесла еще воды и наконец, когда почувствовала, что больше не в силах работать, пошла в спальню и вытащила кушетку. У Эмбер воспалились веки, под глазами появились темные круги.

Был полдень, когда она прилегла, и сквозь шторы в комнату проникли лучи жаркого солнца. Она проснулась несколько часов спустя, потная, с раскалывающейся от боли головой, ей казалось, что весь дом ходит ходуном. Это Спонг трясла ее за плечи.

– Поднимайтесь, мэм! Доктор стучится!

– Ради Бога, – пробормотала Эмбер, – неужели ты ничего не можешь сделать самостоятельно? Пойди и впусти его.

– Вы сказали мне не отходить от его светлости ни в коем случае!

Эмбер устало поднялась. Она чувствовала себя так, будто ее таскали волоком, во рту был противный вкус. Было еще только пять часов, в комнате чуть стемнело, в камине по-прежнему горел огонь. Она откинула шторы и наклонилась над Брюсом. Казалось, ничего не, изменилось ни в лучшую, ни в худшую сторону.

Доктор Бартон вошел в комнату, он казался усталым и больным. Как и в прошлый раз, он посмотрел на Брюса с расстояния в несколько футов. Эмбер с отчаянием подумала, что доктор видел так много чумных больных и умирающих, что едва ли отличал одного от другого.

– Ну что вы скажете? – спросила она. – Он будет жить? – Но у нее самой на лице было написано неверие в благополучный исход.

– Он может выжить, но, честно говоря, я сомневаюсь в этом. У него прорвалась опухоль?

– Нет. Она стала мягкой, но глубоко внутри ощущается затвердение. Он, кажется, даже не чувствует, когда я прикасаюсь к ней. Ну хоть что – нибудь можно сделать, доктор? Неужели его никак нельзя спасти?

– Уповайте на Господа Бога, мадам. Мы ничего больше не можем сделать. Если опухоль прорвется – перевяжите, но остерегайтесь, как бы капли крови или гноя не попали на вас. Я приду завтра, и, если опухоль не вскроется, мне придется ее разрезать. Вот все, что я могу вам сказать. Всего наилучшего, мадам.

Он поклонился и пошел к выходу, но Эмбер последовала за ним.

– Могу ли я каким-либо образом заменить сиделку на другую? – спросила она тихо, но настойчиво. – Эта старуха совершенно бесполезна. Она только уничтожает мои припасы да пьет вино. Я вполне справлюсь и сама.

– Простите, мадам, но приходской чиновник сейчас слишком занят, чтобы заниматься проблемами каждого в отдельности. Все сиделки старые и бестолковые, и если бы они могли прокормиться иным путем, то не стали бы сидеть с больными чумой. Приход посылает их к больным, чтобы не содержать их из милосердия. И все-таки, мадам, вы сами можете заболеть в любой момент, так что лучше не оставаться одной.

Он ушел. Эмбер пожала плечами и решила, что если она не может избавиться от Спонг, то она найдет для нее применение. На кухне суп уже сварился. На поверхности густого питательного бульона плавали кусочки жира в горячих масляных кружочках, и Эмбер налила себе полную тарелку. После еды ей стало лучше, головная боль прошла, и в душе Эмбер снова затеплилась надежда. Она почувствовала уверенность: она сумеет сохранить жизнь Брюса просто силой воли.

«Я так сильно его люблю, – думала .она, – он не может умереть. Господи Боже, не дай ему умереть!»

Перед тем как лечь спать, она решила подкупить Спонг.

– Если ты будешь бодрствовать до трех часов ночи, а потом позовешь меня, то получишь бутылку бренди.

Если старуха посидит с Брюсом и даст ей выспаться, то пусть потом весь день пьянствует.

Предложенные условия понравились Спонг, и она поклялась, что не сомкнет глаз и будет присматривать за больным. Среди ночи Эмбер неожиданно проснулась, села на постели и обвиняющим взглядом посмотрела на сиделку. В комнате было светло от огня в камине, который горел всю ночь. Но старуха сидела рядом, сложив руки на животе; она усмехнулась:

– Думаете, я обману, да?

Эмбер улеглась снова и мгновенно заснула. Ее разбудил сдавленный крик. Она сразу вскочила на ноги с сильно бьющимся сердцем. Брюс стоял на коленях на краю постели и сжимал руками горло Спонг. Старуха билась в его руках, молотила по воздуху ногами, извивалась, как рыба на крючке. Брюс, с искаженным лицом, безумно оскаленными зубами, подняв плечи, изо всех сил душил старуху и наверняка лишил бы ее жизни, если бы не Эмбер, которая бросилась к кровати и схватила руки Брюса сзади, стараясь оттащить его. Он, чертыхаясь, отпустил Спонг и повернулся к Эмбер, его пальцы сомкнулись на ее горле, к ее лицу и вискам прихлынула кровь, казалось, голова сейчас расколется, уши заложило, Эмбер перестала видеть. В отчаянии она подняла руки вверх и, нащупав глаза Брюса, нажала так, что большие пальцы погрузились в его глазницы. Страшное давление на горле медленно ослабло, потом он свалился на постель в полном изнеможении.

Эмбер осела на пол, беспомощная, в полуобморочном состоянии. Только через несколько секунд она осознала, что Спонг пытается что-то сообщить ей.

– …прорвалась, мэм! Она прорвалась, вот почему он с ума сходил!

Эмбер еле поднялась на ноги и тут увидела, что большое вздутие чумного бубона лопнуло, будто верхушка взорвалась и образовался кратер вулкана. Дыра была такая большая, что туда вошел бы палец. Из отверстия хлынул поток темно-красной крови, и на постели быстро растеклась кровавая лужа, промочившая все насквозь. Вместе с кровью изливалась водянистая жидасость, потом потек желтый гной.

Эмбер отправила Спонг на кухню за теплой водой и стала немедленно смывать кровь отовсюду. Окровавленные тряпки уже громоздились на полу горой, сиделка отрывала все новые куски от простыней, но перевязать рану не получалось: тряпки сразу же промокали. Эмбер никогда не видела, чтобы из человека вытекло столько крови, и это напугало ее.

– Ведь он умрет от потери крови! – отчаянно крикнула она и швырнула еще одну окровавленную тряпку в ведро. Лицо Брюса уже не было багровым, он сильно побледнел, щеки, заросшие щетиной, были холодными и влажными.

– Он крупный мужчина, мэм, ему не страшно потерять много крови. Вы благодарите Бога, что опухоль прорвалась. Теперь у него есть шанс выжить.

Наконец поток крови иссяк, хотя она и сочилась понемногу. Эмбер сделала перевязку и вымыла руки теплой водой. К ней приблизилась Спонг с жалкой улыбочкой и захныкала:

– Ведь уже полчетвертого, мэм. Можно я посплю?

– Хорошо, спи. И благодарю.

– Сейчас почти утро, мэм. Как вы думаете, я могу получить бренди, а?

Эмбер отправилась на кухню и принесла ей бутылку. Вскоре она услышала из-за закрытой двери, как Спонг напевает песенку, но потом раздался сильный храп, который продолжался час за часом. Эмбер была занята перевязками, наполняла бутылки горячей водой. Ближе к утру, к ее великому облегчению, лицо Брюса стало оживать и порозовело, дыхание стало более равномерным, а кожа сухой.

На восьмой день Эмбер была убеждена, что Брюс выживет, и миссис Спонг согласилась с ней, хотя призналась, что ждала смерти его светлости. Но чума либо быстро отбирает жизнь, либо человек остается жить. Те, кто остается в живых на третий день, могут еще надеяться, а те, кто прожил неделю, выздоравливали наверняка. Но период выздоровления был длительным, тяжелым, сопровождался глубокой физической и умственной депрессией, во время которой любое неожиданное или чрезмерное напряжение могло привести к фатальному исходу. С того дня, когда опухоль прорвалась, Брюс лежал на спине и никаких тревог своим поведением больше не вызывал: беспокойство, бред, приступы агрессий – все это прекратилось, силы быстро восстанавливались. Он покорно глотал пищу, которую подносила ему Эмбер, но усилия изнуряли его. Большую часть времени он спал, хотя иногда глаза были полуоткрыты.

Эмбер трудилась не покладая рук, но после прорыва опухоли она могла спать по ночам. Всю работу по уходу она выполняла с энтузиазмом и даже с некоторым удовольствием. Все, чему ее научила Сара, – готовка, уход за больными, ведение хозяйства – сейчас вспомнилось, и Эмбер гордились тем, что справлялась со всем этим лучше, чем три служанки вместе взятые.

Она не отваживалась помыть Брюса, но старалась содержать его в чистоте, и с помощью Спонг ей удалось сменить постельное белье. Квартира находилась в безукоризненном состоянии, будто Эмбер ожидала посещения тетушки. Она мыла пол на кухне, стирала полотенца и простыни, а также свою одежду. Все белье она гладила утюгом, каждый день мыла посуду щеткой и мылом и ставила перед камином на просушку, как учила ее Сара. Все кастрюли и котелки сверкали чистотой. Ее руки начали грубеть, появились волдыри, но теперь ее это беспокоило не больше, чем сальные волосы и отсутствие пудры на лице вот уже полторы недели. «Когда он начнет обращать на меня внимание, – говорила себе Эмбер, – я займусь собой». А пока ее единственной компанией были Спонг да лавочники, когда она ходила за провизией, а для них внешний вид не имел значения.

От Нэн не было никаких вестей, и, хотя она беспокоилась и о Нэн, и о ребенке, она убеждала себя, что с ними все в порядке. Насколько ей было известно, чума обошла деревню стороной. К тому же вполне вероятно, что ее письмо не дошло до Нэн. Эмбер довольно хорошо знала свою Нэн и верила в ее верность и в ее находчивость. И теперь надо отбросить все сомнения и считать, что с ними все в полном порядке.

Чувствовала она себя хорошо, как и прежде, что она объясняла действием бивня единорога, золотой елизаветинской монеты, которую держала за щекой, и еще следствием ежедневной процедуры: она отрезала от своих волос крошечный локон и выпивала его с водой. Эта последняя мера была предложена Спонг, и обе они неукоснительно выполняли обряд. Еще бы не верить – ведь Спонг побывала уже в восьми домах, охваченных чумой, и до сих пор не заболела! Иногда Эмбер использовала дополнительное средство – она молилась Богу.

После своего второго посещения доктор Бартон не появлялся, и Спонг с Эмбер обе решили, что он либо умер, либо убежал из города, ибо чума свирепствовала все сильнее и все больше докторов уезжало. Но теперь, когда Брюсу становилось лучше, эскулапы больше не заботили Эмбер.

Каждое утро, когда она кормила Брюса завтраком – обычно это было питательное питье, – она меняла повязку на большой ране, умывала ему лицо и руки, чистила зубы, а потом садилась рядом и причесывала ему волосы. Это занятие доставляло ей удовольствие каждый день, ибо заботы окружали ее день-деньской и у нее оставалось мало времени просто побыть с Брюсом. Иногда он глядел на нее, но взгляд оставался тусклым и невыразительным, она даже не могла понять, видит ли он, кто склоняется к нему. Но всякий раз, когда он глядел на нее, Эмбер улыбалась, надеясь на ответную улыбку.

И наконец это произошло – на десятый день его болезни, когда Эмбер сидела у его постели и смотрела ему в лицо, собираясь расчесывать волосы по-прежнему жесткие и густые. Она приложила руку к его шевелюре и улыбнулась светлой и счастливой улыбкой. Она поняла, что он наблюдает за ней, что действительно видит ее, что наконец узнал ее. Легкая дрожь пробежала по ее телу, когда он начал улыбаться ей, а она нежно провела пальцами по его щеке.

– Храни тебя Господь, дорогая моя… – Голос Брюса был тихим и хрипловатым, скорее, это был шепот; он повернулся и поцеловал ее пальцы.

– О Брюс…

Она могла только пробормотать его имя,, потому что в горле был комок и из глаз брызнули слезы, она смахнула их, а Брюс закрыл глаза, устало отвернул голову и слегка вздохнул.

После этого Эмбер всегда могла угадать, когда Брюс был в полном сознании. Понемногу он начал разговаривать с ней, хотя лишь через много дней он смог произносить несколько слов подряд. Эмбер не принуждала его говорить, она знала, каких усилий ему это стоило и как он устает после разговора. Его глаза часто следили за Эмбер, когда она была в комнате. Она видела благодарность в его взгляде, и это разрывало ей сердце. Она хотела сказать ему, что не много сделала для него: лишь только то, что должна была сделать, потому что любит его и что она никогда не была так. счастлива, как в последние дни, когда отдала всю свою энергию, все силы, физические и духовные, для него. И что бы ни было у них в прошлом, что бы ни ждало их в будущем, в ее душе навсегда останутся эти несколько недель, когда он полностью принадлежал, ей.

Лондон менялся с каждым днем.

Постепенно с улиц исчезли уличные торговцы, а с ними старые, как мир, напевные, не один век звучавшие в городе крики, которыми они расхваливали свой товар. Закрывались многие магазины и лавки, приказчики больше не стояли за прилавком, хозяева лавок боялись покупателей, а покупатели – лавочников. Друзья отворачивались при встрече или переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать разговоров. Многие перестали покупать еду из страха заразиться, а некоторые из-за этого даже умерли от голода.

Театры закрылись в мае, а теперь и многие таверны стояли запертыми. Тем же из них, что продолжали обслуживать гостей, велели закрываться в девять часов вечера и выгонять всех посетителей. Исчезли медвежьи и петушиные бои, выступления жонглеров и кукольные спектакли; даже публичных казней больше не устраивали, ибо они неизменно привлекали большие толпы людей. Похороны были запрещены, но тем не менее можно было видеть длинные процессии, бесконечной вереницей проходившие по улицам в любое время дня и ночи.

Но, невзирая на страх заразиться, в церквах собиралось много народу. Некоторые священнослужители, в основном ортодоксального вероисповедания, уехали из города, а нонконформисты остались и произносили пламенные речи, чтобы несчастные и сирые отмаливали свои грехи. Проститутки трудились без устали. Прошел слух, что самая верная защита от чумы – венерическая болезнь, и публичные дома Винегар-Ярда, Саффрон-Хилла и Найтингейл Лейн были открыты для посетителей двадцать четыре часа в сутки. Проститутки и клиенты часто умирали вместе, и их тела выносили потом через черный ход, чтобы не расстраивать тех, кто ожидал в гостиной. Все растущий фатализм привел к. тому, что многие говорили, будто надо, мол, получать от жизни как можно больше удовольствия, а потом умереть, когда придет твой черед. Одни бросились к. астрологам и предсказателям, другие стали оракулами, и их дела процветали.

По каждой улице проезжали так называемые «собиратели мертвых». В их обязанность входило проверять, где есть трупы, и сообщать об этом церковному клерку. Это были группы старух, нечестных и неграмотных, как и сиделки. Они были вынуждены жить обособленно во время эпидемии, ходили с белыми палками, чтобы прохожие видели, кто идет, и обходили их стороной.

Город постепенно затихал. Судоходство на Темзе прекратилось – ни один корабль не мог войти или выйти из порта. Шум, крики и ругань моряков на реке – все это исчезло. Сорок тысяч собак и двести тысяч кошек, были уничтожены, – считалось, что они переносят заразу. Можно было услышать плеск воды между волнорезами Лондонского моста даже из Сити – шум, которого обычно никто не замечал. Только колокол продолжал звонить, тяжелыми ударами возвещая о смерти.

Вскоре стало невозможно хоронить мертвых по отдельности, стали рыть огромные ямы сорок футов на двадцать на окраине города. Каждую ночь туда свозили трупы, некоторые были, как положено, в гробах, но чаще просто завернуты в простыни, а то и голыми, как их застала смерть. Имена многих были неизвестны. В дневное время у этих захоронений кружились вороны, но при приближении человека они взвивались в воздух, ожидая ухода непрошеного гостя, потом снова садились на могилы. Когда тела начали разлагаться, в город пополз смрадный запах, и дышать стало просто нечем.

Давно не помнили в Лондоне такого жаркого; лета. Небо оставалось ярким, как лазурь, голубым и совершенно безоблачным. Люди мечтали о тумане, как о милости Господней. Над городом низко парили большие птицы, они летали тяжело и деловито. Флюгеры на шпилях храмов едва шевелились. На лугах вокруг Лондона трава сгорела и земля стала твердой, как кирпич; завяли, сморщились и высохли цветы. Эмбер посадила несколько левкоев розового и белого цвета в горшки и поставила их в тени на балконе, но они не прижились.

Она защищала себя от чумы тем, что отказывалась думать об этом, это было все, что она могла сделать, все, что могли сделать – чтобы не сойти с ума – и другие оставшиеся в городе.

Часто, когда она ходила за провизией в лавки – теперь все приходилось покупать в лавках, потому что уличные разносчики исчезли, – ей приходилось слышать страшные крики и стоны, доносившиеся из запертых домов. В окнах появлялись измученные лица, люди умоляюще тянули руки и взывали: «Молитесь за нас!»

Чума убивала мгновенно, мертвые и умирающие на улицах стали приметой времени. Эмбер насмотрелась всякого; вот мужчина прижался к стене и бьется о нее окровавленной головой, бормоча что-то в бреду (Эмбер в ужасе взглянула на него и быстро прошла мимо, зажав нос); вот мертвая женщина лежит в дверях дома, а грудной младенец сосет ее грудь (на ее белой коже Эмбер заметила маленькие голубые пятна чумы); вот старуха, отчаянно рыдая и еле передвигая ноги, идет, неся в руках маленький гробик.

Однажды, занимаясь уборкой в спальне, Эмбер услышала с улицы громкий мужской голос, но слова разобрала лишь подойдя к окну. Мужчина, очевидно, шел со стороны Сент-Мартин Лейн.

– Очнитесь! – взывал он. – Очнитесь, грешники! Чума у вас на пороге! Вас ждут могилы! Очнитесь и покайтесь!

Эмбер отодвинула шторы и выглянула. Он шел быстро, как раз под ее окнами, полуголый старик с взъерошенными волосами и длинной темной бородой; сжатым кулаком он грозил в сторону молчаливых тихих домов.

Эмбер взглянула на него с отвращением.

– Чтоб его черт подрал! – выругалась она. – Проклятый старый дурак! Неприятностей хоть отбавляй и без его кошачьего нытья!

Ночью в конце июля она услышала другой, гораздо более страшный клич. По булыжной мостовой громыхала повозка, звенел колокольчик, и мужской голос выкрикивал:

– Выносите своих мертвых! Выносите своих мертвых!

Эмбер быстро взглянула на Спонг, потом бросилась к окну, Спонг проковыляла за ней следом. Внизу они увидели повозку, которая медленно тащилась в сопровождении трех человек: один правил лошадьми, другой шел рядом и звонил в колокольчик, третий нес факел, при свете которого они заметили, что повозка была наполовину заполнена трупами, наваленными один поверх другого. Во все стороны торчали руки и ноги мертвецов. Труп женщины нависал над другими, и длинные волосы волочились по земле.

– Пресвятая Дева Мария! – выдохнула Эмбер. Она отвернулась с содроганием, ощущая подступающую тошноту. Ее прошиб холодный пот.

У Спонг зуб на зуб не попадал.

– О Боже мой! Чтоб вот так умереть, быть брошенной в кучу вместе со всякими бандитами и убийцами вроде Джека Ноукса и Тома Стайлза! Не приведи Господь! Да на такое невозможно смотреть!

– Перестань причитать! – огрызнулась Эмбер нетерпеливо. – С тобой-то все в порядке!

– Ах, не говорите так, мэм! – ответила Спонг. – Да, с нами все в порядке сегодня. Но кто знает, завтра мы обе можем…

– Заткнись, тебе говорят! – воскликнула Эмбер, поворачиваясь к старухе, и, когда та вздрогнула от испуга, добавила сердито, хотя ей самой было неловко за эту вспышку гнева; – Ты ноешь, как шлюха в Брайдуэлле[1]. Иди на кухню и возьми себе бутылку горячительного!

Спонг благодарно взглянула на нее и ушла. У Эмбер эта повозка с мертвецами так и стояла перед глазами. Ей доводилось видеть больных мужчин и женщин, трупы на улицах, слышать постоянный похоронный звон колокола, ощущать тошнотворный запах от могил, противоестественную тишину города, узнавать разговоры (слухи передавал стражник), что еще две тысячи умерли от чумы на прошлой неделе, – все это стало сильно угнетать ее. Ей удавалось отгонять от себя страхи и пересиливать отчаяние, пока Брюс был безнадежно болен, тогда у нее просто не было времени думать. Но теперь душу начал охватывать леденящий ужас перед чумой.

«Почему я остаюсь живой и здоровой, когда все другие умирают. Что я такого сделала, чем заслужила право на жизнь, если они должны умереть?» Она знала, что заслужила право на жизнь не больше, чем кто-либо другой.

Страх был не менее заразным, чем сама чума, и так же быстро сковывал человека. Здоровые должны заболеть, надежда избежать этой участи чрезвычайно мала. Теперь смерть была повсюду. Заразу можно вдохнуть, получить вместе с пищей, она может перекинуться от случайного прохожего на улице, и вы принесете ее в дом. Смерть была демократична, она не делала выбора между богатыми и бедными, красивыми и безобразными, молодыми и старыми.

Однажды утром в середине августа Брюс сказал, ей, что считает нужным уехать из Лондона через две недели. Эмбер лежала в постели, и хотя ответила ему небрежным тоном, но тем не менее встревожилась.

– Теперь никому не разрешают выехать из города, независимо от того, есть ли у них свидетельство о здоровье.

– Мы все равно уедем. Я подумал об этом и нашел способ, как. уехать.

– О большем я и не мечтаю. Этот город – Боже! – это кошмар, а не город! – Она быстро переменила тему разговора и улыбнулась ему. – Не хотел бы ты побриться? Я неплохой брадобрей и…

Брюс провел рукой по щетине: он не брился уже пять недель.

– Да, неплохо бы. Я чувствую себя как торговец рыбой.

Эмбер сходила на кухню за теплой водой. Там она обнаружила Спонг, которая сидела с мрачным видом, держа недоеденную миску супа на коленях.

– Ну, – весело произнесла Эмбер, – наконец-то ты ешь досыта.

Она налила горячей воды в таз и попробовала ее рукой.

Спонг тяжело вздохнула:

– Похоже, мэм, что я попалась. Ужасно себя чувствую.

Эмбер выпрямилась и оценивающе оглядела ее. «Если эта старая шлюха заболеет, – подумала она, – я в два счета выставлю ее из дома, и плевать мне на приходского служителя!»

Она поспешила обратно к Брюсу в спальню, где разложила все принадлежности на столе и постелила чистое белое полотенце Брюсу на грудь. Бритье доставило обоим неизъяснимое удовольствие и очень их развлекло. Радость вспыхивала в душе Эмбер, когда она низко наклонялась над Брюсом и видела, что он глядит ей на грудь. У нее часто заколотилось сердце, и в теле разлилась приятная теплота.

– Должно быть, ты действительно выздоравливаешь, – тихо произнесла она.

– Да, мне гораздо лучше, – согласился он, – и надеюсь, что будет еще лучше.

Когда наконец щетина была сбрита и остались только усы, которые он всегда носил, стало особенно заметно, насколько сильно он болел и насколько все еще был слаб сейчас. Гладкая смуглая кожа на лице, обычно загорелая, стала блеклой, щеки ввалились, вокруг глаз и рта появились новые морщины, он похудел и ослаб. Но для Эмбер он оставался таким же красивым, как всегда.

Она начала прибираться, вылила в окно воду из таза, собрала полотенца, ножницы и бритву. – Я думаю, через несколько дней, – пообещала Эмбер, – тебе можно будет устроить баню.

– Слава Богу! От меня несет, наверное, как от сумасшедшего в Бедламе!

Он откинулся на постель и сразу заснул, потому что был еще очень слаб и каждое усилие вызывало усталость и изнеможение. Эмбер взяла капюшон, заперла спальню, чтобы туда не заходила Спонг в ее отсутствие, и вышла в кухню, где старуха бесцельно бродила, тупо глядя перед собой. Иногда она напоминала Эмбер крыс с длинными мордами, которые высовывались из норы и застывали на месте, будто в трансе, или беспомощно пищали, когда Эмбер гоняла их шваброй, больных животных с пятнами выпавшей шерсти на серо-синих спинах.

– Ты чувствуешь себя хуже? – спросила Эмбер, завязывая тесемки капюшона и наблюдая за сиделкой в зеркало.

Спонг ответила своим обычным нытьем:

– Немного хуже, мэм. Вам не кажется, что здесь холодно?

– Нет. Не кажется. Здесь жарко. Ладно, иди посиди у камина.

Эмбер чувствовала раздражение – если Спонг заболела, придется выбросить; все съестные припасы, что есть в доме, и окурить все комнаты дымом. Она боялась заразиться, хотя во время болезни Брюса такого опасения у нее не было. «Когда я вернусь, – подумала она, – и окажется, что ей хуже, я выгоню ее».

Спонг встретила Эмбер в дверях. Она закутала руки в подол юбки, ее лицо было встревоженным и почти комическим от жалости к себе.

– Боже мой, мэм, – сразу же начала она жаловаться. – Мне стало гораздо хуже.

Эмбер посмотрела на нее, ее глаза сузились. Лицо Спонг покраснело, глаза налились кровью. Когда она заговорила, стало видно, что язык распух и покрылся белым налетом. «Это – чума», – подумала Эмбер и отвернулась, чтобы дыхание Спонг не коснулось ее. Она поставила корзину на стол и начала раскладывать покупки, сразу же убирая провизию в продовольственный сундук, чтобы Спонг не прикасалась к ней.

– Если хочешь уйти, – сказала Эмбер небрежным тоном, – я дам тебе пять фунтов.

– Уйти, мэм? Да куда же я пойду? Мне некуда идти, мэм. И как я могу уйти? Я – сиделка. – Она тяжело привалилась к стене. – О Господи! Я никогда так плохо себя не чувствовала.

– Конечно, тебе некуда пойти, – повернулась к ней Эмбер, – и ты знаешь почему – потому что у тебя чума! И нечего притворяться. Тебе больше не отвертеться. А если ты уйдешь и отправишься в приют, я дам тебе десять фунтов. Там о тебе будут заботиться. Но предупреждаю, если останешься, я пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе. Я сейчас принесу деньги, подожди здесь.

Эмбер хотела было выйти из комнаты, но Спонг остановила ее:

– Не стоит беспокоиться, мэм. Я не пойду в приют. Боже, я не боюсь смерти. А пойти в приют – это все равно что лечь в общую могилу. Вы очень жестокосердная женщина – выгонять бедную старую больную женщину прочь из дома, после того как она помогла выходить его светлость и вернуть его к жизни. Вы не христианка, мэм… – Она устало покачала головой,

Эмбер глядела на нее неподвижным взглядом, полным презрения и ненависти. Она уже решила, что, когда наступит ночь, она силой вытолкает старуху, а если надо будет, пригрозит ей ножом. Сейчас было только два часа: время готовить легкую закуску для Брюса. Спонг вернулась образно в гостиную, она больше не интересовалась едой, и Эмбер стала собирать поднос.

По пути в спальню она прошла мимо Спонг, которая лежала на кушетке перед длинным рядом окон и бормотала что-то неразборчивое. Ее била крупная дрожь.

– Мэм, я больна, прошу вас, мэм, – протянула она руку к. Эмбер.

Та прошла мимо, даже не посмотрев в ее сторону, крепко сжав челюсти и вынула из кармана ключ от спальни. Старуха начала вставать, в неожиданном приступе панического ужаса Эмбер быстро повернула ключ, распахнула дверь, заскочила внутрь и торопливо закрыла ее за собой, после чего снова заперла на ключ. Она услышала, как Спонг, что-то бормоча, снова упала на кушетку,

Эмбер вздохнула с облегчением, она действительно испугалась, ибо часто слышала рассказы, как больные чумой мечутся по улицам, хватают прохожих за рукава и целуют их. Она взглянула на Брюса. Тот лежал, опершись на локоть, и смотрел на нее со странным выражением на лице – смеси озадаченности и подозрения,

– В чем дело?

– Ничего, так, пустяки. – Она быстро улыбнулась ему и подошла с подносом. Она не хотела, чтобы Брюс узнал, что Спонг заболела: это могло встревожить его, а он еще недостаточно окреп для волнений. – Спонг опять напилась пьяной. Я не хотела, чтобы она вошла сюда и досаждала тебе. – Эмбер поставила поднос и нервно рассмеялась. – Ты только послушай она пьяная, как. свинья Давида!

Брюс ничего не сказал, но Эмбер почувствовала, что он догадался – дело не в пьянстве, дело в чуме. Они вместе поели, но разговаривали мало, обед прошел без прежней веселости, и Эмбер облегченно вздохнула, когда Брюс снова уснул. Она не решилась выйти, осталась в спальне и занялась перевязкой его раны, потом уборкой комнаты. Ее слух был постоянно напряжен, она прислушивалась к малейшим звукам в гостиной, снова и снова подходила на цыпочках к дверям.

Она слышала, как Спонг беспокойно металась, стонала, звала ее, и наконец днем услышала тяжелый удар и поняла, что Спонг свалилась на пол. Судя по ругательствам, она, очевидно, пыталась встать на ноги, но не смогла. Эмбер чувствовала себя растерянной и испуганной, она украдкой взглянула на Брюса, но тот крепко спал.

«Что же мне делать? Как мне избавиться от нее? – думала она. – О, черт ее подери старая вонючая кляча»

Эмбер стояла и глядела на яркое заходящее солнце, окрасившее лучами деревья в красный и оранжевый цвета и отражавшееся в окнах домов напротив, внезапно она уловила странные звуки. Несколько секунд она прислушивалась, недоумевая, что бы это могло быть и откуда идут эти звуки, потом поняла, что они доносятся из соседней комнаты. Какие-то булькающие звуки… Но вот они прекратились и Эмбер решила, что ей просто все это почудилось. И вот снова… Звуки наполнили душу леденящим ужасом мрачные, ползущие, устрашающие. Затаив дыхание, Эмбер пересекла комнату, подошла к двери и тихо-тихо стала поворачивать ключ в замке. Она приоткрыла дверь и заглянула в гостиную.

Миссис Спонг лежала на полу на спине, широко раскинув ноги и руки. Рот был раскрыт, оттуда вытекала густая кровавая слизь, нос тоже сочился сгустками крови, которые выплескивались при вздохе. Эмбер стояла как вкопанная, парализованная ужасом, не в силах пошевелиться. Потом снова закрыла дверь, хлопнув громче, чем хотела, и оперлась о нее спиной. Очевидно, стук двери привлек, внимание Спонг, ибо Эмбер услышала сдавленный крик, будто старуха пыталась позвать ее. Охваченная страхом, Эмбер бросилась в детскую, зажала уши и захлопнула дверь.

Только через несколько минут она заставила себя вернуться в спальню. Она увидела, что Брюс проснулся.

– А я подумал, куда ты девалась. Где Спонг? Ей хуже?

В комнате было темно, и все-таки Эмбер не стала зажигать свечей, чтобы Брюс не видел ее лица. Подождав несколько минут и прислушавшись, Эмбер решила, что сиделка умерла, – никаких звуков больше не было слышно.

– Спонг ушла, – сказала Эмбер нарочито спокойным тоном. – Я ее отослала… в приют. – Она взяла свечу. – Пойду зажгу свечу от кухонного камина.

В полутьме гостиной она заметила тело Спонг, но прошла мимо, не останавливаясь. Потом зажгла свечу и вернулась. Спонг была мертва.

Подхватив юбки непроизвольным брезгливым жестом, она вошла в спальню зажечь свечи. Лицо Эмбер побледнело, она с трудом подавляла позывы к рвоте, но продолжала заниматься делом. Брюс не должен ничего знать. Но она не могла не заметить его настороженности и избегала его взгляда. Если он заговорит, она не знала, что ответить. Эмбер была на грани истерики, но знала, что должна держать себя в руках. Когда приедет повозка, собирающая трупы, старуху утащат вниз и увезут.

Бледная – бархатная голубизна еще просвечивала полосками на небе, когда Эмбер услышала первый возглас с дальней улицы:

– Выносите своих мертвых!

Эмбер оцепенела, как притаившееся животное в лесу, потом схватила подсвечник.

– Пойду приготовлю ужин, – сказала она и, прежде чем он мог что-либо ответить, вышла из комнаты.

Не глядя на Спонг, она поставила свечу на стол и. пошла открыть двери в прихожую. Возглас могильщиков послышался вновь, теперь уже ближе. Подождав мгновение и набравшись решимости, Эмбер отстегнула юбку, завернула в нее руки и, ухватив Спонг за распухшие щиколотки, поволокла старуху к двери. Со Спонг слетел парик, тело обнажилось, с противным звуком оно скользило по полу.

Когда Эмбер дотащила старуху до верхней площадки лестницы, она взмокла от пота и в ушах стоял звон. Эмбер шагнула вниз, нащупала ногой ступеньку, подтянула к себе труп, потом нащупала следующую. На лестнице было совсем темно, но Эмбер слышала, как голова Спонг стукалась о каждую ступеньку, покрытую ковром. Дотащив сиделку донизу, она постучала в дверь. Стражник открыл.

– Сиделка умерла, – еле слышно произнесла Эмбер. Она повернула к нему лицо, бледное как мел, с руки свисала полотняная юбка.

Послышался шум проезжающей похоронной повозки и стук лошадиных копыт по мостовой, и вдруг – неожиданный возглас:

– Хворост! Вязанка хвороста за шесть пенсов!

Казалось очень странным, чтобы в такую жаркую погоду кто-то продавал хворост, да еще в такой поздний час. Но в этот момент похоронная повозка подъехала к дому. Сперва подошел человек с факелом, за ним следовала повозка, рядом с которой шагал возница с колокольчиком и выкрикивал монотонно: «Выносите своих мертвых!» Другой человек сидел на месте кучера, Эмбер увидела, что он держал обнаженный труп маленького мальчика, лет трех, не старше. Он держал трупик за ноги.

Это он предлагал: хворост за шесть пенсов!

Пока Эмбер оцепенело смотрела, он повернулся, забросил труп в телегу и слез вниз. Он и человек с колокольчиком пошли забирать Спонг.

– Так, – весело улыбнулся он Эмбер, – что тут у нас?

Мужчины наклонились поднять Спонг. Неожиданно один из них схватился за ворот ее платья и разорвал, обнажив жирное и дряблое тело старухи. От шеи до бедер она была покрыта круглыми голубыми пятнышками – верным знаком чумы.

Он звучно выразил отвращение, набрал слюны и плюнул на труп.

– Фу, – пробормотал он, – настоящий бочонок с дерьмом эта старуха.

Никто из присутствующих не возмутился его поведением, они вообще ни на что не обращали внимания, привыкшие к смерти и трупам. Они подняли труп Спонг, крякнули и закинули его в телегу. Процессия двинулась дальше, один зазвонил в колокольчик, другой забрался на место кучера. Оттуда сверху он крикнул Эмбер:

– Завтра вечером приедем за тобой. Твой труп будет гораздо приятнее, чем эта вонючая старая шлюха.

Эмбер захлопнула дверь и стала медленно подниматься по лестнице. Ей было так плохо, что, поднимаясь, она должна была крепко держаться за перила.

Она вошла в кухню и стала готовить ужин для Брюса. «Потом, – подумала она, – согрею побольше воды и вымою пол в гостиной». Впервые за все это время ей не хотелось приниматься за работу. Все, чего она хотела, – лечь и заснуть и проснуться где-нибудь в другом месте, далеко отсюда. Навалившаяся беда показалась ей чрезмерной.

Слова возницы похоронных дров продолжали звучать в ее голове. Она не могла избавиться от наваждения, о чем бы ни думала: ей казалось, что она не здесь, на кухне, а внизу, стоит в дверях и смотрит на происходящее. И грузили в телегу не Спонг, не у Спонг разорвали платье сверху донизу, не Спонг забросили в кучу трупов. Нет, то была она, Эмбер.

«Святой Боже! – думала она. – Да я с ума сойду! Еще один день – и меня можно отправлять в Бедлам!»

Всю домашнюю работу – еда, питье, уборка – Эмбер делала замедленными, неловкими движениями, в конце концов она уронила на пол яйцо. Она рассердилась на себя, но взяла тряпку и тщательно убрала за собой. Когда она наклонилась, то почувствовала резкую головную боль и приступ головокружения. Она выпрямилась и вдруг, к своему великому удивлению, зашаталась. Она упала бы на пол, если бы не ухватилась за край стола.

Долгую минуту она стояла и смотрела в пол, потом повернулась и пошла в гостиную. «Нет, – подумала она, отмахиваясь от пришедшей в голову мысли, – нет, не может этого быть. Конечно же, не может…»

Она взяла свечу в подсвечнике и поставила ее на письменный столик. Потом положила руки на столешницу и наклонилась посмотреть на себя в маленькое круглое зеркало в позолоченной раме, висевшее на стене. Пламя свечи отбрасывало резкие тени на ее лицо. Она увидела глубокие темные круги под глазами, отражение ресниц на веках, что обостряло выражение слепого ужаса в глазах. Наконец она высунула язык. Он был покрыт желтоватым налетом, а кончик и края оставались, чистыми и блестящими, противоестественно розовыми. Она закрыла глаза, и комната поплыла, стала раскачиваться и удаляться.

«Пресвятая Дева Мария, матерь Божья! Завтра придет мой черед!»

Глава тридцать шестая

Город содрогался от грома божьего проклятия.

Но он едва ли был слышен в двадцати милях от Лондона, в Хэмптон-Корте, – там было, слишком много отвлекающих шумов. Шелест тасуемых карт и стук, игральных костей; скрип перьев, пишущих любовные письма, дипломатические послания или доносы; звон шпаг, скрещивающихся да тайной, запрещенной дуэли; щебет и смех, веселая болтовня и злобное шипение сплетен; звуки гитары и скрипки, звон бокалов, слова тостов, шорох юбок из тафты, цоканье высоких каблучков. При дворе ничего не изменилось.

Конечно, иногда речь заходила о чуме, когда придворные собирались в гостиной его величества по вечерам, но это был не более чем разговор о погоде.

– Вы читали мартиролог этой недели? – спрашивала Уинифред Уэллз у миссис Стюарт и сэра Чарльза Сэдли,

– Не могу их видеть. Несчастные. Мрут как мухи. Сэдли, коренастый молодой человек, довольно полный, черноглазый, любитель кружевных воротников, поразился ее доброму сердцу.

– Нонсенс, Фрэнсис! Какая разница – умрут они сейчас или потом? Город и так перенаселен.

– Вы бы иначе заговорили, милорд, если бы заразились чумой!

Сэдли засмеялся:

– Без всякого сомнения, моя дорогая. Но разве вы не видите разницы между благородными и умными джентльменами и бедными, выжившими из ума идиотами, скажем, булочниками и портными?

В этот момент к ним подошел еще один джентльмен, и Сэдли вскочил поздороваться с ним..

– А вот и Уилмот! Мы сидим здесь и отчаянно скучаем, просто не о чем поговорить, разве что о чуме. Теперь вы нас развлечете. Что тут у вас? Очередной пасквиль, чтобы погубить чью-то репутацию?

Джон Уилмот, граф Рочестер, был высокий стройный молодой человек лет восемнадцати, светлокожий блондин с изящным, почти женским лицом. Он появился при дворе лишь несколько месяцев назад после возвращения из заграничных путешествий. Скромный, умный, он отличался некоторой застенчивостью; быстро освоился в Уайтхолле[2], а недавно освободился из Тауэра, куда был заключен за похищение богатой миссис Моллет, на состоянии которой он намеревался жениться.

Заниматься писательским делом стало модным; все придворные что-нибудь да писали – пьесы, сатиру, памфлеты на друзей и знакомых, а граф уже успел продемонстрировать не только талант к сочинительству, но и изрядную язвительность. Вот и сейчас он извлек из-за манжеты лист бумаги, и все трое выжидательно взглянули на него.

– Я протестую, Сэдли, – улыбнулся Рочестер. Его мягкая улыбка была обманчивой. Он церемонно поклонился Стюарт и Уэллз. Невозможно было поверить, что он был весьма нелестного мнения о них обеих. – Вы успели убедить этих леди, что я самый неисправимый негодяй. Нет, здесь отнюдь не пасквиль. Просто глупые стишки, которые я накропал, ожидая, когда мне завьют парик.

– Прочитайте же! – воскликнули обе дамы одновременно.

– Да, не тяните за душу, Уилмот. Давайте послушаем. Глупости, которые вы там нацарапали, лучше, чем любое произведение Драидена[3], хотя он ест чернослив и поглощает множество лекарств.

– Благодарю, Сэдли. Я буду в первых рядах благодарных зрителей и стану аплодировать громче всех вашей пьесе, если вы когда-нибудь закончите ее. Ну так вот что я написал…

Рочестер начал читать стихи – длинную полуидиллическую, полусерьезную путаную балладу о пастушке и его подружке. Девственница была неуступчива, ухажер настырен, и, когда наконец она уступила, он оказался бессилен утолить любовный жар. Поэма, возможно, намекала на чересчур разборчивых дев вроде Фрэнсис. Уинифред Уэллз и Сэдли баллада очень понравилась, а Фрэнсис, хотя и поняла смысл, не уловила тонкостей. Когда Рочестер закончил читать, он неожиданно скомкал бумагу и бросил ее в камин: ни один из джентльменов не хотел, чтобы подумали, что он серьезно относится к своим сочинениям.

– Вы превосходно раскрыли тему, милорд, – отозвался Сэдли. – Может, у вас самого приключилось такое невезение?

Рочестер не обиделся.

– Всегда-то вы пронюхаете о моих секретах, Сэдли. Может быть, вы спите с моей шлюхой?

– А вы бы рассердились, если бы так и было?

– Ни в коем случае. Я всегда говорю: мужчина, который не делится своей шлюхой с друзьями, – последний негодяй и заслуживает наказания Божьего.

– Что ж, – ответил Сэдли, – лучше бы вам быть подобрее к своей даме. Она постоянно жалуется мне, что вы ей изменяете и относитесь к ней варварски. Клянется, что ненавидит вас и не желает больше видеть.

Рочестер неожиданно рассмеялся:

– Ей-Богу, Сэдли, вы стали старомодны! Это моя последняя женщина!

В это мгновение выражение лица Рочестера резко изменилось: голубые глаза потемнели, губы искривила странная улыбка. Присутствующие удивленно повернули головы и увидели в дверях Барбару Палмер. Она мгновение постояла, потом повернулась к ним – знойная, роскошная, яркая, как тропический шторм. Она была одета в зеленый атлас и, казалось, испускала яркие лучи света, отраженного от многочисленных драгоценностей, сверкавших на ней.

– Ах, Боже мой, – тихо произнес Рочестер, – она самая красивая женщина в мире!

Фрэнсис сделала кислую мину и отвернулась. Внимание короля приучило ее к мысли, что самая красивая – она, и ей не нравилось слышать, как хвалят других; а Уинифред и Каслмейн, любовницы одного и того же мужчины, оставались противоестественно вежливы друг к другу. Пока они обменивались взглядами, Барбара, прошла по залу и заняла место за одним из карточных столов.

– Ну, – сказал Сэдли, – если вы собираетесь спать с ней, вам следует излечиться от невроза. Ее утомит мужчина, постоянно пребывающий в нервном состоянии. К тому же ваша светлость – не тот тип мужчины, который привлекает ее.

Они весело рассмеялись, ибо все помнили о пощечине, которую получил Рочестер от Барбары за попытку поцеловать ее.

Граф присоединился ко всеобщему веселью, но в его глазах сверкнул недобрый огонек.

– Это неважно, – пожал он плечами, – еще пять лет, и гарантирую – она сама захочет заплатить мне кругленькую сумму.

Эта фраза явно понравилась дамам, хотя они и были несколько удивлены. Разве Барбара начала платить своим любовникам? Однако Сэдли был явно настроен скептически.

– Бросьте, Джон. Вы прекрасно знаете, что ее светлость может заполучить любого мужчину, стоит ей только бровью повести. Она все еще первая красавица Уайтхолла, или Лондона, точнее сказать…

Теперь уже всерьез обиженная Фрэнсис помахала кому-то рукой.

– Ваш покорный слуга, мадам… джентльмены… я должен поговорить с миледи Саутэск…

Рочестер, Сэдли и Уинифред обменялись улыбками.

– Я по-прежнему надеюсь, – произнес граф, – что когда-нибудь эта бесхарактерная тряпка Стюарт схлестнется с Каслмейн. Бог мой, я мог бы поэму написать об этом.

Несколько часов спустя Фрэнсис и Карл стояли рядом у большого открытого окна, выходившего в сад. Легкий ночной ветерок доносил до них слабый аромат роз и тонкий запах апельсиновых деревьев в кадках. Была почти полночь, и многие дамы и джентльмены уже ушли. Другие подсчитывали, сколько они проиграли, сколько выиграли, ворчали по поводу проигрыша или радовались выигрышу.

Королева Катарина разговаривала с герцогиней Букингемской и делала вид, что не замечает, насколько её муж. увлечен миссис Стюарт. Она хорошо выучила преподанный ей три года назад урок, и, хотя искренне и безнадежно любила Карла, она никогда больше не противилась его увлечениям. Она играла в карты, танцевала, носила наряды английского покроя и причесывалась по последней французской моде. Она стала настолько англичанкой, насколько ей позволило воспитание, полученное в девичьи годы. Карл неизменно проявлял к ней учтивость и настаивал, чтобы все его придворные поступали так же. Она не была счастлива, но старалась казаться таковой.

– Какая чудная, чудная ночь! – говорила тем временем Фрэнсис. – Даже не верится, что всего в каких-то двадцати милях отсюда тысячи людей болеют и умирают..

Карл помолчал немного, потом очень тихо сказал:

– Мой несчастный народ. Не понимаю, отчего это случилось с ними. Они такого не заслужили… Не могу заставить себя поверить, чтобы мстительный Господь стал наказывать целую нацию за грехи ее правителя…

– О сир! – запротестовала Фрэнсис. – Как вы можете так говорить! Они наказаны вовсе не за ваши грехи! Они наказаны за свои собственные прегрешения!

– Вы преданы мне, Фрэнсис! Я думаю, вы истинная патриотка… Но вы отнюдь не моя подданная. Я ваш…

В этот момент послышался высокий резкий голос леди Каслмейн, вмешавшейся в их разговор:

– Ах, как мне не везет сегодня, все время самые отвратительные карты на руках! Я проиграла шесть тысяч фунтов! Ваше величество, клянусь, я снова вся в долгах!

Она рассмеялась своим журчащим смехом и взглянула на Карла большими фиолетовыми глазами. Барбара не была столь покорной, как королева. Карл тайно посещал ее. Теперь она была беременна его четвертым ребенком и не собиралась допустить, чтобы он открыто, при всех пренебрегал ею. Очевидно, раздраженный ее вторжением, он посмотрел на нее холодно и высокомерно.

Карл умел напускать на себя неприступный заносчивый вид, когда это было ему нужно.

– В самом деле, мадам?

Фрэнсис подхватила юбки, всем своим видом выражая свое презрение.

– Простите меня, сир. Ваша слуга, мадам.

Она едва взглянула на Барбару, повернулась и быстро пошла прочь.

Карл прикоснулся к её руке:

– Подождите, Фрэнсис… я пойду с вами, если позволите. У вас есть сопровождающий, мадам? – Его вопрос, обращенный к Барбаре, не требовал и не нуждался в ответе.

– Нет, нету! Все уже ушли! – Она надула губы, лицо выглядело обиженным, что предвещало вспышку раздражения. – Не понимаю, почему я должна беспокоиться о себе, когда вы…

– Когда вы уйдете, мадам, я провожу миссис Стюарт в ее апартаменты, – перебил ее Карл. – Доброй ночи.

Он поклонился очень вежливо, предложил Фрэнсис руку, и они удалились. Не успели они сделать нескольких шагов, как Фрэнсис повернула к нему лицо и неожиданно громко и весело расхохоталась.

Они дошли до апартаментов Фрэнсис, в дверях он поцеловал ее, попросил разрешения войти и присутствовать при ее переодевании ко сну. Он часто наблюдал эту церемонию, иногда в сопровождении стада придворных. Но на этот раз она слабой улыбкой отказала ему.

– Я устала. И голова болит.

Он сразу встревожился. Хотя при дворе чумы не было, малейшего признака было достаточно для панических страхов.

– Болит голова? А в остальном все в порядке? Тошноты нет?

– Нет, ваше величество. Только головная боль. Моя обычная головная боль.

– У вас часто болит голова?

– Всю жизнь. Сколько я себя помню.

– Вы уверены, что гости не досаждают вам? Головная боль не из-за этого? Может быть, есть нежелательные посетители?

– Нет, сир. Все в порядке. Разрешите, я пойду? Он быстро поцеловал ее руку.

– Конечно, дорогая моя. Простите, я был невнимателен. Обещайте, что, если будет хуже или появятся другие симптомы, вы пошлете за доктором Фрейзером и дадите мне знать?

– Хорошо, обещаю, сир. Доброй ночи.

Она ушла в свою комнату и мягко закрыла за собой дверь. Верно, у нее всегда болела голова. Ее веселость и оживленность частично объяснялись нервозностью. Она не обладала крепким здоровьем и энергией Каслмейн.

В спальне Фрэнсис уже спал длиннохвостый зеленый попугай, которого она привезла с собой из Франции. Попугай засунул голову под крыло и дремал, но с приходом хозяйки проснулся, начал пританцовывать на своей жердочке и что-то бормотать от восторга. Миссис Бэрри, женщина средних лет, которая ухаживала за Фрэнсис со дня ее рождения, тоже дремала в кресле. Теперь она проснулась и торопливо подошла, чтобы помочь Фрэнсис раздеться.

Теперь, когда не нужно было держать себя в руках, Фрэнсис выглядела откровенно усталой. Она медленно сняла платье, расшнуровала корсаж и села со вздохом облегчения, а Бэрри начала снимать с нее украшения и расплетать ленты, которыми была убрана прическа.

– Опять болит голова, милочка? – Голос Бэрри звучал встревоженно и по-матерински, руки двигались любовно и ласково.

– Да, ужасно. – Фрэнсис чуть не плакала. Бэрри взяла полотенце, намочила его в уксусе, флакон которого всегда был под рукой, наложила примочку на лоб Фрэнсис. Она прижала полотенце к вискам молодой женщины. Та закрыла глаза, прильнув головой к груди Бэрри. Они помолчали несколько минут.

Внезапно снаружи послышался шум. Сначала они услышали голос одного из пажей, ему ответил сердитый женский голос, дверь в спальню распахнулась, и вошла Барбара Палмер. Мгновение она смотрела на Фрэнсис, потом громко захлопнула за собой дверь с такой яростью, что в голове Фрэнсис резко вспыхнула боль и она поморщилась.

– Я должна свести с вами счеты, мадам Стюарт! – провозгласила графиня.

В душе Фрэнсис взыграла гордость, она была готова к бою. Собравшись с духом и сняв усталость усилием воли, она встала, вздернула подбородок.

– К вашим услугам, мадам. Чем могу быть полезна?

– Я скажу – чем! – ответила Барбара. Она быстро пересекла спальню и остановилась в трех-четырех футах от Фрэнсис. Бэрри трусливо выглядывала из-за плеча Фрэнсис, а попугай начал возмущенно клекотать, но Барбара не обращала на обоих никакого внимания. – Перестаньте позорить меня на людях, мадам. Вот чем вы можете быть полезной!

Фрэнсис глядела на нее с отвращением и думала: как она могла быть столь глупой, чтобы дружить в свое время с этой гарпией. Потом она снова села и подала знак Бэрри расчесать ей волосы.

– Представления не имею, в чем я виновата, но если вы выглядите дурой – на людях или еще где-нибудь, – то вы должны благодарить за это только себя.

– Вы – хитрая цыганка, миссис Стюарт, но вот что я вам скажу: я могу превратиться в очень опасного врага, не советую вам будить во мне зверя. Если только я захочу, вашей ноги в Уайтхолле не будет, имейте это в виду! Вас вышвырнут вот так! – И она показала пальцами, как выносят котенка за шкирку.

– Вы это можете, мадам? – холодно улыбнулась Фрэнсис. – Что ж, попробуйте. Но мне кажется, его величество доволен мной так же, как и вами, хотя мои методы несколько отличаются от ваших…

– Скажите пожалуйста! – Барбара презрительно фыркнула. – Меня тошнит от таких привередливых девственниц, как вы! Вы ни одному мужчине не будете нужны после того, как он с вами переспит! Готова глаз отдать, что после того, как его величество переспит с вами, он на вас…

Фрэнсис окинула Барбару скучающим взглядом, а та продолжала болтать дальше. В этот момент за спиной Барбары открылась дверь и вошел король. Он сделал Фрэнсис знак молчать и облокотился о дверной косяк, глядя на Барбару. Его лицо потемнело, он явно гневался.

А Барбара уже просто кричала:

– Вот в этом вы не переплюнете меня никогда, мадам Стюарт! Какими бы ни были мои недостатки, но, когда мужчина встает с моей постели, он никогда…

– Мадам! – раздался резкий голос короля. Барбара сразу обернулась и испуганно ахнула.

Женщины молча глядели на его величество.

– Сир! – Барбара сделала глубокий реверанс.

– Мне надоел ваш базарный крик. Достаточно!

– Вы давно вот так слушаете?

– Вполне достаточно, чтобы услышать много неприятного. Честно говоря, мадам, вам иногда изменяет вкус и чувство меры.

– Но я же не знала, что вы здесь! – запротестовала Барбара. Потом неожиданно глаза ее сузились, она перевела взгляд с Карла на Фрэнсис и обратно.

– О, – произнесла она тихо. – Теперь я начинаю кое-что понимать. Как изощренно вы двое пытались нас всех одурачить…

– К сожалению, вы ошибаетесь: вы миновали меня в холле, не заметив, и, когда я догадался, куда именно вы направляетесь, я повернул обратно и последовал за вами. У вас на лице было написано, что вы задумали. – Он слабо улыбнулся, потом снова посерьезнел. – Мне казалось, мы договорились, что ваше отношение к миссис Стюарт будет вежливым и дружественным. То, что мне довелось услышать, не соответствует ни тому, ни другому.

– Как вы могли ожидать от меня вежливости по отношению к женщине, которая позорит меня! – требовательно воскликнула Барбара, быстро переходя к обороне.

Карл усмехнулся:

– Позорит вас? Вот уж чепуха, Барбара, неужели вы полагаете, что это все еще возможно? Ну а теперь, я думаю, миссис Стюарт устала и хотела бы отдохнуть. Если вы принесете ей свои извинения, мы оба уйдем и оставим ее в покое.

– Извинения?! – Барбара уставилась на него с возмущением и ненавистью, потом обернулась и смерила Фрэнсис презрительным взглядом с головы до ног. – Черт меня подери, если я стану извиняться! Добродушное выражение исчезло с лица Карла и сменилось раздражением.

– Вы отказываетесь, мадам?

– Да, отказываюсь! – Она упрямо взглянула на короля.

Они, казалось, забыли о Фрэнсис, которая стояла и смотрела на них, усталая, нервная, мечтающая лишь о том, чтобы они покинули ее комнату.

– Ничто на свете не заставит меня извиниться перед этой женщиной – притворщицей!

– Что ж, вы сделали свой выбор. Могу ли я предложить вам покинуть Хэмптон-Корт, чтобы на досуге обдумать свое поведение? Несколько недель спокойного размышления помогут вам пересмотреть взгляды на правила хорошего поведения.

– Вы изгоняете меня?

– Можете назвать это и так, если вам больше нравится.

Барбара впала в слезливую истерику.

– Так вот до чего дошло! После всех тех лет, что я отдала вам! Ведь это позор на весь мир: король выгоняет мать своих детей!

Он скептически поднял бровь.

– Моих детей? – тихо повторил он. – Что ж, некоторые из них, возможно, и мои. Но хватит об этом. Либо извинитесь перед миссис Стюарт, либо уезжайте куда угодно.

– Но куда же я могу уехать? Ведь повсюду чума!

– Фактически здесь тоже чума.

Даже Фрэнсис очнулась от своей летаргии, и обе женщины повторили хором: – Здесь?!

– Сегодня умерла жена одного из грумов. Завтра мы переезжаем в Солсбери.

– О, мой Бог! – застонала Барбара. – Теперь мы все заболеем! Мы все умрем!

– Не думаю. Эта женщина похоронена, и все, кто был с ней рядом, немедлено изолированы. Пока ни одного нового случая заболевания не было. Итак, мадам, выбирайте. Вы поедете с нами завтра?

Барбара бросила взгляд на Фрэнсис, которая, почувствовав на себе этот взгляд, выпрямилась и подняла голову, – она встретила глаза, полные холодной ненависти и враждебности. Неожиданно Барбара швырнула веер на пол.

– Нет! Я поеду в Ричмонд, и будьте вы все прокляты!

Глава тридцать седьмая

Эмбер вернулась на кухню и продолжала готовить еду для Брюса. Ей хотелось сделать для него как можно больше, пока она была в состоянии вообще что-нибудь делать. Ведь завтра она может оказаться беспомощной, явится новая сиделка, возможно, гораздо хуже, чем Спонг. Эмбер тревожилась больше о Брюсе, чем о себе. Он все еще был очень слаб, ему требовалась постоянная помощь, и сама мысль о том, что кто-то другой придет сюда, кто не знает Брюса и кому безразлично, что произошло раньше, приводила ее в отчаяние. «Если бы только сиделка пришла вовремя, – подумала она, – я смогла бы подкупить ее».

Ужас, охвативший ее, когда она обнаружила у себя симптомы чумы, постепенно ослабел, она смирилась с судьбой и почти с безразличием приняла этот страшный факт. Нет, она не стала ждать смерти. Если в доме человек заболел чумой и остался жив, считалось, что и другие выживут под этой крышей. (Смерть Спонг была не в счет, Эмбер вообще почти забыла о ней; ей казалось, что эта смерть произошла в далеком прошлом и нисколько не связана ни с ней, ни с Брюсом.) Но кроме примет и предрассудков Эмбер твердо верила в свое собственное временное бессмертие. Она так сильно хотела жить, что не могла представить, что умрет сейчас, такая молодая и полная надежд, которые еще предстояло осуществить.

У нее были те же симптомы, что и у Брюса, но болезнь прогрессировала гораздо быстрее.

Когда она вошла в спальню с подносом, голова раскалывалась от боли, будто виски сдавливал тугой стальной обруч. Она вся покрылась потом, в животе не прекращалась режущая боль, болели мышцы рук и ног. Горло пересохло, будто она наглоталась пыли, и, хотя она выпила несколько чашек воды, ничто не помогало.

Брюс проснулся и сидел на кровати, в руках у него была книга, но он внимательно наблюдал за Эмбер.

– Где ты была столько времени, Эмбер? Что-нибудь случилось?

Она боялась поглядеть ему в глаза и подошла опустив взгляд. Головокружение находило на нее волнами, ей казалось, будто она стоит в центре вращающейся сферы, и она не могла понять – где пол, а где стены. Она стояла так с минуту, стараясь сориентироваться, потом, сжав зубы, решительно шагнула вперед.

– Нет, ничего не случилось, – ответила она, но голос звучал странно. Она надеялась, что он не заметит этого.

Эмбер медленно, преодолевая усталость и боль в мускулах, поставила поднос на столик и потянулась, чтобы взять стакан с напитком. Она увидела, как Брюс взял ее за руку, и когда она наконец решилась встретиться с ним взглядом, то заметила ужас и самоосуждение в его глазах; именно этого она больше всего боялась.

– Эмбер… – Он продолжал внимательно смотреть на нее, прищурившись. – Ты не… заболела? – Эти слова он произнес с усилием, словно нехотя.

– Да, Брюс. Наверное, да, заболела, – выдохнула она. – Но ты не должен…

– Не должен – что?

Она попыталась вспомнить, о чем идет речь.

– Не должен тревожиться.

– Не должен тревожиться! О, мой Бог! Эмбер, Боже мой, Эмбер! Ты заразилась, и это моя вина! Ты заболела только потому, что оставалась со мной и выхаживала меня! О дорогая моя, если бы ты уехала! Если бы только ты уехала! О, Господи! – Он отпустил ее руку и рассеянно провел ладонью по волосам.

Эмбер прикоснулась к его лбу.

– Не мучай себя, Брюс. Это не твоя вина. Я осталась с тобой, потому что сама так захотела. Я понимала, что это было опасно, но я не могла бросить тебя. И я нисколько не жалею… я не умру, Брюс…

Он поглядел на нее с восхищением, которого она никогда раньше не видела на его лице. Но в этот момент она ощутила неудержимый позыв к рвоте, и, прежде чем она добежала до ведра, ее стало рвать.

Каждый раз после рвоты она чувствовала себя совершенно разбитой и измученной. Вот и теперь она стояла над ведром, опершись на руки, и волосы закрывали ее лицо. По телу прошла дрожь, ей стало очень холодно, хотя в камине горел огонь и все окна были закрыты, а погода стояла необычно жаркая. Она услышала звук за спиной, медленно обернулась и увидела, что Брюс начал вставать с кровати. Из последних сил она рванулась к нему.

– Брюс! Что ты делаешь! Ложись обратно… – Она начала толкать его на кровать с отчаянием, но мышцы отказывались служить ей. Эмбер никогда не чувствовала себя столь слабой, столь беспомощной, даже после родов.

– Но я просто должен встать, Эмбер! Я должен помочь тебе!

Он вставал с кровати лишь один-два раза с тех пор, как заболел, и теперь его тело блестело От пота, лицо было искажено. Эмбер начала плакать, рыдания переходили в истерику.

– Не надо, Брюс! Ради Бога, не надо! Ты убьешь себя! Тебе нельзя вставать! О, после всего, что было!

Неожиданно она упала на колени, схватилась руками за голову и отчаянно зарыдала. Брюс откинулся на подушки, вытер лоб рукой и удивился, что у него кружится голова и звенит в ушах, – он считал, что почти выздоровел. Он погладил Эмбер по волосам.

– Дорогая моя, я не стану вставать. Пожалуйста, не плачь… Тебе еще понадобятся силы. Ложись и отдохни. Скоро придет сиделка.

Наконец, преодолевая усталость, Эмбер заставила себя подняться на ноги. Она стояла посреди комнаты, словно старалась вспомнить что-то.

– Что же я собиралась сделать? – пробормотала она наконец. – Что-то… Что же именно?

– Скажи мне, Эмбер, где лежат деньги? Мне нужно купить провизию. У меня с собой ничего нет.

– О да… деньги. – Слова застревали у нее в горле, будто она выпила слишком много шерри-бренди. – Они здесь… я сейчас принесу… за потайной дверцей…

Гостиная, казалось, была где-то далеко, нет, туда не дойти. Но когда Эмбер наконец добралась, она едва нашла потайную дверцу. Она вынула из тайника кожаный бумажник и небольшую горку драгоценностей. Все это она положила в подол передника и высыпала на кровать рядом с Брюсом. Ему удалось наклониться и выдвинуть из-под кровати кушетку. Он велел Эмбер лечь на нее, и она свалилась почти в полуобморочном состоянии.

Брюс бодрствовал всю ночь, проклиная свою беспомощность. Но он знал, что любое перенапряжение лишь принесет ему вред и может убить его. Самое лучшее, что он мог сделать, – сохранять силы, пока он будет не в состоянии помочь ей. Он слышал, что ее опять рвало, потом еще и еще раз, и всякий раз она стонала громко и отчаянно. В остальном же она оставалась спокойной. Столь спокойной, что он прислушивался к ее дыханию с нарастающим ужасом в душе. Потом снова начиналась рвота. Сиделка все не приходила.

Утром Эмбер лежала на спине с остановившимся взглядом, широко открытыми, невидящими глазами. Все мышцы расслабились, она не узнавала ни Брюса, ни окружающей обстановки. Когда он разговаривал с ней, она не слышала. Чума быстро развивалась, быстрее, чем у Брюса. Но эта болезнь протекала у всех по-разному.

Брюс решил, что, если сиделка вскоре не появится, он встанет и поговорит со стражником. Но приблизительно в семь тридцать раздался стук в дверь и на пороге возникла энергичная женщина и спросила:

– Я чумная сиделка, где больной?

– Поднимайтесь наверх!

Через несколько мгновений женщина вошла в комнату. Высокая, крепкая, лет тридцати пяти. Брюс был рад, что она казалась сильной и разумной.

– Проходите сюда, – пригласил он. Она вошла и тотчас увидела Эмбер.

– Я – лорд Карлтон. Моя жена заболела, как вы видите, и нуждается в уходе. Я бы сам ухаживал за ней, но я только выздоравливаю и еще не встаю. Если вы будете хорошо заботиться о ней – если она выживет, – я дам вам сто фунтов.

Он сказал неправду насчет жены, потому что решил, что это не имеет сейчас значения, а предложил сто фунтов, потому что думал, что это произведет нужное впечатление.

Женщина удивленно уставилась на него:

– Сто фунтов, сэр?

Она подошла поближе к кушетке и поглядела на Эмбер, которая нервно перебирала пальцами край одеяла, наброшенного на нее Брюсом. Если не считать этих движений, она, казалось, была без сознания. Под глазами Эмбер были грязно-зеленые круги, а нижняя часть лица блестела от желчи и слюны, засохших на подбородке. Последние три часа рвоты не было.

Сиделка покачала головой:

– Она сильно больна, ваша светлость. Я даже не знаю…

– Конечно, не знаете! – отрезал Брюс сердито и нетерпеливо. – Но попытаться вы можете! Она еще одета. Снимите с нее все, вымойте лицо и руки, заверните в простыни. Так ей будет хотя бы удобнее. Она готовила мне еду. Мыло и все прочее вы найдете на кухне. В той комнате есть чистые полотенца и простыни. Кроме того, надо вымыть пол и сделать уборку в гостиной. Там вчера умерла женщина. Ну, за работу! Как вас зовут? – спросил он.

– Миссис Сайке, сэр.

Миссис Сайке рассказала Брюсу, что служила кормилицей, но потеряла работу, потому что ее муж умер от чумы. Она сделала все, что велел Брюс. Он не давал ей бездельничать, и, хотя она знала, что хозяин болен и беспомощен и не может встать с постели, она послушно подчинялась его приказаниям – то ли из уважения к его титулу, то ли из-за обещанных ста фунтов

К наступлению ночи Эмбер стало еще хуже. В паху с правой стороны начала вздуваться чумная опухоль. Она все росла, оставаясь твердой и без признаков нагноения. Сайке этот факт очень встревожил – это был наихудший симптом, – и даже горчичный пластырь, который она наложила, ничего не дал.

– Что же мы будем делать? – спросил ее Брюс. – Ведь что-то можно сделать! Как вы поступали, когда опухоль не прорывалась?

Сайке смотрела вниз на Эмбер.

– Ничего, сэр, – сказала она медленно. – В таких случаях они умирают.

– Но она-то не умрет! – вскричал он. – Мы обязательно сделаем что-нибудь. Нет, она не умрет! – Брюс чувствовал себя хуже, чем позавчера, но он заставил себя бодрствовать, как будто его бдение поддерживало в Эмбер жизнь.

– Можно самим вскрыть опухоль, – сказала сиделка, – если завтра будет так же, как сегодня. Доктора так и поступают. Но боль от ножа иногда сводит больных с ума…

– Заткнитесь! Я не желаю этого слышать! Идите и принесите что-нибудь поесть.

Брюс был совершенно измучен и взвинчен, он страдал от собственной беспомощности. Снова и снова его терзала одна и та же мысль: «Она заболела из – за меня, и теперь, когда она нуждается в моей помощи, я лежу здесь, как бревно, и ничего не в состоянии сделать!»

К удивлению Брюса, Эмбер пережила эту ночь Но к утру ее кожа стала приобретать тусклый цвет дыхание стало прерывистым, сердце еле билось

Сайке заявила Брюсу, что это симптомы приближающейся смерти.

– Тогда мы вскроем опухоль!

– Но это может убить ее!

Сайке боялась что-либо делать, так как считала – что бы она ни сделала, больная все равно умрет и тогда она потеряет целое состояние

Брюс уже орал на сиделку:

– Делай, что я говорю!

Потом снова понизил голос, стал говорить спокойно, деловито, командным тоном:

– В верхнем ящике стола есть бритва, возьми ее. Сними шнур с занавесок и свяжи ей колени и щиколотки. Привяжи веревку к кушетке, чтобы она не могла двигаться, и запястья привяжи. Принеси полотенце и таз! Быстро!

Сайке суетливо металась по комнате, но через пару минут все его инструкции были выполнены. Эмбер лежала без сознания, надежно привязанная к кушетке.

Брюс пододвинулся к краю кровати.

– Дай Господи, чтобы она не знала… – пробормотал он. – А теперь внимание! Возьми бритву и разрежь опухоль – режь быстро и уверенно! Тогда будет не так больно. Ну, живей! – Он сжал правый кулак, на руке вздулись жилы.

Сайке с ужасом смотрела на него, крепко зажав в руке бритву.

– Я не могу, ваша светлость. Не могу. – У нее от страха стучали зубы. – Мне страшно! Вдруг она умрет под ножом!

С Брюса градом катился пот. Он облизал губы, судорожно сглотнул.

– Не можешь? Неправда, можешь, дура ты этакая! Должна! Ну давай же!

Сайке продолжала пристально смотреть на него, потом, как под гипнозом, подчинилась его воле. Она наклонилась, приложила лезвие бритвы к твердой красной опухоли высоко в паху Эмбер. В этот момент Эмбер пошевелилась и взглянула на Брюса. Сайке вздрогнула.

– Режь! – хрипло произнес Брюс, его сжатые кулаки дрожали от беспомощной ярости, лицо потемнело от прилива крови, на шее и на висках вздулись жилы.

С неожиданной решимостью Сайке нажала на бритву и разрезала опухоль. Эмбер застонала, и стон перешел в громкий, отчаянный, агонизирующий крик. Сайке отпустила бритву и отскочила в сторону. Она уставилась на Эмбер, которая извивалась, чтобы освободиться от сковывающих ее пут, пытаясь избавиться от ужаса и боли. Она кричала и кричала…

Брюс начал вставать с кровати.

– Помоги мне!

Сайке быстро подошла, обняла его одной рукой за спину, другой взяла под локоть, и через мгновение он опустился на колени перед кушеткой и схватил бритву.

– Держи крепче! Вот здесь! За колени!

Сайке повиновалась, хотя Эмбер продолжала извиваться, кричать, ее глаза вылезали из орбит, как у обезумевшего животного. Изо всех оставшихся у него сил Брюс вонзил бритву в твердую массу опухоли и повернул лезвие чуть в сторону. Когда он извлек его, хлынула кровь и обрызгала его. Эмбер откинулась назад без сознания. Брюс изнеможенно опустил голову на руки. Его собственная рана разошлась, и на повязке виднелась кровь.

Сайке попыталась помочь ему встать на ноги.

– Ваша светлость! Вы должны лечь в постель! Ваша светлость, прошу вас!

Она забрала бритву из рук Брюса. С помощью сиделки Брюс добрался до кровати и лег. Она накинула на него одеяло и сразу вернулась к Эмбер, которая лежала бледная, с восковой кожей. Сердце Эмбер билось чуть заметно, кровь из раны шла обильно, но гной не выходил, значит, яд остался в ней.

Теперь Сайке стала энергично работать, полагаясь на собственное чутье, ибо Брюс впал в забытье. Сайке нагрела кирпичи и принесла все бутылки с горячей водой, что были в доме, и уложила их вокруг Эмбер. На ее лоб она положила горячее полотенце. Если хозяйку еще как-то можно было спасти, то Сайке намеревалась все-таки получить свои сто фунтов.

Час спустя Брюс пришел в себя и, вздрогнув, попытался сесть.

– Где она? Не позволяй им забрать ее!

– Тише, сэр! Я думаю, она спит. Она еще жива, и полагаю, ей стало легче.

Брюс наклонился взглянуть на Эмбер,

– О, слава Богу, слава Господу Богу. Клянусь, Сайке, если она останется жива, ты получишь свои сто фунтов. Даже двести.

– О, благодарю вас, сэр! А сейчас вам лучше лечь и отдохнуть, иначе вам снова станет плохо, сэр.

– Да, я лягу. Разбуди меня, если у нее… – Он не закончил фразы.

Наконец появился гной, и рана стала очищаться от яда. Эмбер лежала абсолютно неподвижно, погруженная в кому, но с ее лица исчезла темная окраска, и хотя кожа сильно обтягивала скулы, под глазами оставались темные круги, но пульс становился все сильнее и увереннее. Звук похоронного колокола заполнил комнату столь неожиданно, что Сайке вздрогнула, потом расслабилась: по ее сегодняшней больной колокол звонить не будет.

– Я честно заработала свои деньги, сэр, – сказала Сайке Брюсу на четвертый день. – И я уверена: хозяйка будет жить. Я могу получить деньги?

Брюс улыбнулся:

– Ты хорошо поработала, Сайке.. Нет слов, как я благодарен тебе. Но тебе придется немного подождать.

Он не мог дать ей что-либо из драгоценностей, отчасти потому, что это была личная собственность Эмбер, а еще потому, что мог спровоцировать Сайке на воровство. Сайке выполнила свои обязанности, но он знал, что доверять ей было бы глупостью.

– В доме лишь несколько шиллингов, и они предназначены на питание. Как только я смогу вставать, ты получишь деньги.

Теперь Брюс мог сидеть на кровати большую часть времени, а порой и вставать на несколько минут. Но его непрекращающаяся слабость удивляла и злила его.

– Я однажды получил пулю в живот, другая пуля прошла через плечо навылет, – как-то рассказал он Сайке, возвращаясь в постель. – Меня кусала ядовитая змея, и я перенес тропическую лихорадку, но, черт возьми, мне никогда не было так плохо, как сейчас.

Он много времени проводил за чтением, хотя в квартире книг было мало. Здесь книги служили частью меблировки и были весьма серьезного свойства, включая Библию, «Левиафана» Гоббса[4], «Новый Органон» Бэкона[5], некоторые пьесы Бомонта и Флетчера[6], «Исцеляющую религию» Брауна[7].

Личная библиотека Эмбер оказалась более занимательной: сильно потрепанный и исчерканный альманах, причем счастливые дни были особо помечены звездочкой, а также и дни очистки крови и кровопускания, хотя, насколько знал Брюс, Эмбер не делала ни того ни другого. Знакомыми каракулями были испещрены книги «Школа девушек»[8], «Ловкая шлюха», «Бродячая проститутка», «Аннотация к позам Аретино»[9], «Искусство любви» и, вероятно, последняя модная новинка – «Гудибрас» Батлера[10].

Эти книги, судя по всему, были неоднократно прочитаны. Брюс улыбнулся, хотя такие книги, без всякого сомнения, можно было обнаружить в шкафах почти любой придворной дамы.

Брюс всегда садился на край кровати, чтобы видеть Эмбер. Ни один звук, ни одно движение Эмбер не ускользали от его внимания. Она очень медленно оживала, но постоянно кровоточащая рана беспокоила его: она раскрывалась все шире и становилась все глубже и теперь увеличилась до двух дюймов в диаметре.

Иногда, к ужасу Брюса, Эмбер вдруг закрывала руками лицо от воображаемого удара и кричала жалобным голосом:

– Не надо! Нет! Ну пожалуйста, не режьте меня!

Крик переходил в душераздирающий стон, от которого Брюс леденел. После этого Эмбер впадала в бессознательное состояние, продолжая судорожно вздрагивать и тихо всхлипывать.

Только на седьмой день она узнала Брюса. Он вышел из гостиной и увидел, что Сайке поддерживает Эмбер за плечи и кормит ее мясным бульоном. Брюс встал рядом с кушеткой на колени и внимательно посмотрел на нее.

Она вроде бы поняла, что это он, и медленно повернула голову. Долгую минуту она глядела на Брюса, потом еле слышно шепнула:

– Брюс?

Он взял ее руку в свои.

– Да, дорогая моя. Я здесь.

Эмбер попыталась улыбнуться и начала говорить, но звуки не складывались в слова, и Брюс отошел, чтобы она не напрягалась. Рано утром на следующий день, пока Сайке расчесывала Эмбер волосы, она снова заговорила с ним. Голос был тонкий и слабый, и ему пришлось наклониться, чтобы расслышать.

– Я давно здесь?

– Сегодня восьмой день, Эмбер.

– А ты выздоровел?

– Почти. Через несколько дней я смогу ухаживать за тобой.

Она закрыла глаза и издала долгий усталый вздох. Голова откинулась на подушки. От прически ничего не осталось, волосы были длинные, жирные, локоны исчезли. Под шеей выпирали ключицы, кожа туго обтягивала кости, заметно, выступали ребра.

В тот же самый день Сайке заболела, и, хотя она уверяла, что с ней, мол, все в порядке, просто несварение желудка, съела что-то не то, Брюс знал, в чем дело. Он не хотел, чтобы Сайке ухаживала за Эмбер, и предложил Сайке пойти в детскую и там отдохнуть, что та немедленно и сделала. Потом, завернувшись в одеяло, Брюс пошел на кухню.

Сайке, очевидно, не имела ни времени, ни склонности, а возможно, не имела даже представления о том, что такое хорошее ведение хозяйства, – во всех комнатах было не убрано, повсюду лежал мусор. По полу перекатывались клубки пыли, мебель покрывал толстый слой пыли, свечные огарки Сайке швыряла где попало. На кухне громоздилась грязная посуда – сковородки и плошки, большие ведра, заполненные окровавленными бинтами и полотенцами, на столах стояли тарелки с остатками еды.

Все это начинало быстро портиться из-за жары, а заказать свежую провизию через стражника Сайке не удосужилась. Поэтому масло прогоркло, молоко скисло, яйца оказались испорченными. Брюс налил себе тарелку супа – варево Сайке, столь отличное от кушанья, которое готовила Эмбер, – и съел, а то, что оставалось, на подносе отнес Эмбер.

Когда он кормил ее, медленно, ложка за ложкой, Сайке неожиданно начала бредить и кричать. Эмбер схватила Брюса за руку с ужасом в глазах:

– В чем дело?

– Ничего, ничего, дорогая. Это на улице кричат. Ну вот, ты и поела. Теперь полежи и отдохни.

Она легла, но продолжала наблюдать за Брюсом, когда он отправился к детской, повернул в замке ключ и швырнул его на стол.

– Там кто-то есть, – тихо сказала Эмбер. – Кто-то, больной чумой.

Он вернулся к Эмбер, сел рядом с ней.

– Там сиделка, но она не сможет выйти. Ты здесь в безопасности, тебе надо снова заснуть…

– Но если она умрет, Брюс, как ты вытащишь ее из дома? – Выражение ее глаз выдавало ее мысли о Спонг, как она тащила ее труп по лестнице, о повозке с мертвецами.

– Не тревожься об этом. Даже не думай. Как-нибудь справлюсь. Тебе надо спать, дорогая, спать и выздоравливать.

Еще два-три часа Сайке продолжала бредить: она билась в дверь, кричала, чтобы ее выпустили, требовала денег, которые ей обещали, но Брюс не отвечал ей. Окна детской выходили во двор и переулок. И вот где-то среди ночи он услышал, как Сайке разбивает окно и дико кричит. Потом – вой: Сайке выпрыгнула со второго этажа. Когда мимо проезжала похоронная повозка, Брюс открыл окно и сказал стражнику, где лежит сиделка.

В полдень следующего дня пришла новая сиделка.

Брюс лежал на спине и дремал, устав после того, как накормил Эмбер, сменил ей повязку, вымыл руки и лицо. Потом он медленно открыл глаза и увидел старуху, стоящую перед кроватью. Она глядела на него с любопытством, о чем-то размышляя. Брюса поразило, что она пришла так тихо и незаметно, он сразу же ощутил неприязнь и недоверие к новой сиделке.

Она была старой, неопрятной, в грязном платье, с морщинистым лицом, и от нее дурно пахло. Брюс обратил внимание, что в ушах старухи поблескивают бриллиантовые серьги, похожие на настоящие, а на пальцах – несколько дорогих колец. Либо грабительница, либо кладбищенская воровка, либо и то и другое.

– Добрый день, сэр. Меня прислал сюда приход. Меня зовут миссис Мэггот.

– Я почти поправился, – сказал Брюс, строго глядя на нее и стараясь показать, что он сильнее, чем на самом деле. – Но моей жене еще требуется большой уход. Сегодня я покормил ее только один раз, сейчас пора кормить снова. Прежняя сиделка оставила кухню в ужасном беспорядке, провизии нет, но вы можете послать стражника в лавку.

Пока он говорил, сиделка осматривала мебель в квартире: серебряные парчовые покрывала и обивку, мраморные столики, изысканные вазы на каминной полке.

– Где деньги? – спросила она, не глядя на Брюса.

– Вон на том столе четыре шиллинга. Этого хватит на все, что нам требуется, да и стражнику достанется его обычный гонорар.

Она бросила монету в окно и велела стражнику принести провизии – готовой еды из кулинарной лавки. Совершенно очевидно, она не собиралась делать что-либо сама. Позднее, когда он попросил ее сменить повязки, она отказалась, заявив, что все сиделки, кого она знала, после перевязки опухоли умирали, она же не собирается умирать от чумы. Брюс рассвирепел, но спокойным голосом предупредил:

– Если вы не будете помогать, можете уходить.

Она нагло поглядела на него, усмехнулась, и Брюсу показалось, что она догадывается – он совсем не такой сильный, каким хочет казаться.

– Нет, милорд. Меня прислал приход. Если я не останусь, то не получу платы.

Минуту они в упор смотрели друг на друга, потом он накинул на себя одеяло и встал с кровати. Сиделка не отрываясь следила за Брюсом, когда он встал на колени перед Эмбер. Миссис Мэггот явно оценивала его силы. Наконец он обернулся, и в его глазах вспыхнул гнев.

– Убирайся, убирайся отсюда. Уходи в другую комнату!

Она снова усмехнулась, но вышла и закрыла за собой дверь. Он крикнул, чтобы она оставила дверь открытой, но она не обратила внимания на его слова. Ругаясь вполголоса, Брюс закончил перевязку и пошел немного передохнуть. Из гостиной не доносилось ни звука. Через полчаса он смог встать снова. Он прошел по комнате, тихо открыл дверь и обнаружил, что сиделка роется в ящике стола. Повсюду были разбросаны вещи, а миссис Мэггот методично вела обыск гостиной. Очевидно, она искала потайную дверцу или какой-нибудь тайник, которые обычно встраивались в мебель.

– Миссис Мэггот!

– Сэр? – холодно взглянула она на Брюса.

– Никаких спрятанных ценностей вы не найдете. Все, что вы могли бы украсть, – на виду. У нас нет денег, кроме нескольких монет на провизию.

Она не ответила, потом, через секунду, повернулась и пошла в столовую. Брюса бросило в пот от ярости, ибо он не сомневался, что старуха убьет их обоих и глазом не моргнет, если догадается, что в доме спрятано почти семьсот фунтов. Он знал, что в сиделки идут люди из самых низших слоев общества: профессиональные нищие, непойманные преступники, а во время эпидемии чумы – женщины вроде Сайке, вынужденные заниматься чумными больными по необходимости.

В ту ночь он спал плохо, постоянно ощущая присутствие сиделки в гостиной, где она пребывала теперь, ибо, когда нашла свидетельства смерти Сайке, отказалась входить в детскую.

Брюс слышал, что она вставала раза два или три и ходила по комнате, он лежал и напряженно вслушивался. «Если она решит убить нас, – подумал он, – я ее задушу». Но он в отчаянии сжимал и разжимал кулаки: в руках оставалось очень немного от прежней силы.

На следующее утро, перед рассветом, он глубоко заснул, а когда проснулся, то увидел, что она склонилась над ним, засунув руку под матрас, на котором он лежал. Когда он раскрыл глаза, она медленно выпрямилась безо всякого испуга. По ней он не мог понять – нашла она мешочек с монетами или нет.

– Расправляю вам постель, сэр.

– Я сам о себе позабочусь.

– Вчера вы сказали, что я могу уйти. Если дадите сейчас пятьдесят фунтов, я согласна уйти.

Он взглянул на сиделку подозрительно, понимая, что это всего лишь уловка, чтобы выяснить, есть ли в доме деньги.

– Я же сказал, Мэггот, – у нас только несколько шиллингов на еду.

– Как же так, сэр? Только несколько шиллингов – у лорда и в такой шикарной квартире?

– Мы отдали деньги на сохранение банкиру. Какая-нибудь еда осталась со вчерашнего вечера?

– Нет, сэр. Стражник украл почти все. Надо посылать снова.

И весь день, как только он вставал с кровати, он ощущал на себе внимательно наблюдающий взгляд Мэггот, далее когда ее не было в комнате. «Она знает, что где-то в доме есть деньги, – думал он, – и сегодня ночью попытается их взять. Но даже если бы в доме не было ни фартинга наличными, только одна мебель принесла бы ей целое состояние, хотя бы она и продала ее скупщику вещей умерших».

Весь день он обдумывал план спасения, понимая, что надо быть готовым к нападению, что бы Меггот ни предприняла. Пока он лежал, мимо дома трижды проехала повозка сборщиков трупов. Мертвецов стало слишком много, чтобы хоронить их только по ночам.

Брюс решил обдумать все возможные варианты.

Если он обратится за помощью к стражнику, Мэггот может услышать, а доверять стражнику у Брюса не было оснований. Похоже, никакого выбора у него не оставалось. Он должен самостоятельно справиться с этой ситуацией. Едва ли Мэггот станет действовать ножом: останутся обличительные резаные раны. Удушить их обоих куском веревки, учитывая их слабость, – самый легкий способ: сначала она постарается убить его, ибо с Эмбер она справится, как с котенком. Но в этом месте своих рассуждений Брюс столкнулся с проблемой, казавшейся неразрешимой. Если он закроет дверь и станет ждать за дверью, она догадается, что хозяин здесь, и он не сможет перехитрить ее. Если же он запрет дверь, она ворвется силой, а в открытой борьбе он, при нынешнем его состоянии, наверняка проиграет – он не мог быстро двигаться и сразу уставал.

В конце концов он решил сделать куклу из одеял, положить на кровать и спрятаться рядом, закрывшись шторами у окна. Если она подойдет ближе, он ударит ее по голове тяжелым массивным подсвечником. Но этот план сорвался – Мэггот отказалась закрывать дверь. Когда он попросил ее это сделать с наступлением сумерек, она подчинилась, но через несколько минут он услышал, что дверь снова открывается, причем медленно и беззвучно. Дверь оставалась открытой лишь на пару дюймов в течение часа. Потом Брюс крикнул:

– Мэггот! Закройте дверь, совсем закройте!

Она не ответила, но закрыла. В комнате становилось темно – сумерки перешли в ночь. Он подождал с полчаса, затем медленно и осторожно стал выбираться из кровати, не спуская глаз с двери. Он сделал куклу на кровати и, когда заканчивал, снова услышал скрип: Мэггот начала приоткрывать дверь.

Измученный и встревоженный, Брюс резко крикнул:

– Миссис Мэггот!

Ему никто не ответил, но он ощутил присутствие сиделки в комнате, ибо, хоть свечи не горели, в небе была луна, которая светила ему в спину. Он не мог видеть Мэггот, но она могла видеть его. Он снова лег в постель и затаился, изнемогая от пота, ярости и беспомощности, – теперь, победив чуму, они оба могли погибнуть от рук этой мерзкой алчной старухи.

Но нет. Господь тому свидетель, они не умрут! «Я не допущу этого!» Он испытывал гораздо большую ответственность за жизнь Эмбер, чем за свою. Медленно проходил час за часом. Он несколько раз слышал шум проезжавшей повозки с мертвецами, похоронный колокол ударял по меньшей мере раз двадцать. Помимо воли он вслушивался в эти звуки и насчитал двенадцать женщин и восемь мужчин. Его обуял ужас при мысли, что он не выдержит и уснет, – сон накатывался волнами. Брюс стал медленно вспоминать все известные ему стихи, все знакомые песни, он составил в уме список всех прочитанных книг, женщин, с которыми имел романы, городов, где пришлось побывать. Так он удерживался ото сна. И вот наконец она вошла в комнату. Брюс увидел, как дверь стала медленно открываться, через мгновение услышал скрип половиц. Луна зашла, и наступила полная тьма. Сердце билось тяжело и учащенно, все его существо содрогалось от напряжения, глаза исступленно вглядывались в черноту ночи, слух настолько обострился, что, казалось, он слышал, как пульсирует кровь у него в жилах.

Мэггот медленно приближалась: скрип половицы, затем полнейшая тишина. Брюс не мог угадать, где находится старуха, до следующего звука. Напряжение изматывало, но Брюс заставлял себя лежать неподвижно, дышать глубоко и естественно. Нервы были на пределе, он едва сдерживался, чтобы не вскочить и не схватить ее. Однако он не осмеливался, ибо знал, что она может увернуться и удрать, и тогда они останутся беспомощными. Брюс очень тревожился, что силы покинут его в решающий момент. Казалось, энергия истекала из него, мышцы рук и ног болезненно ныли.

Потом, почти неожиданно, он уловил отвратительный запах дыхания и понял, что она здесь, рядом. Его глаза были широко открыты, но он ничего не видел. И тут старуха быстро и ловко накинула ему на горло веревочную петлю и плотно ее затянула. Он выбросил вперед руки и схватил Мэггот, швырнул ее на себя и в этот момент сумел просунуть пальцы под петлю, сорвал веревку с шеи и накинул на старуху. Он тянул изо всех сил обеими руками. Она стала царапаться и яростно бороться, задыхаясь и хрипя, а Брюс все стягивал и стягивал удавку, пока через несколько минут не понял, что Мэггот мертва. Тогда он отпустил веревку, и старуха соскользнула на пол. Брюс в изнеможении откинулся на кровать. Он был почти без сознания. Эмбер по-прежнему спала.

Глава тридцать восьмая

Когда Брюс стащил миссис Мэггот вниз на улицу, чтобы ее забрала похоронная повозка, он дал стражнику пять гиней, чтобы тот не сообщал о смерти сиделки в приход: больше никаких сиделок в доме! К тому же он чувствовал себя вполне здоровым и мог сам позаботиться об Эмбер в течение нескольких дней.

Утром следующего дня он обнаружил, что миссис Мэггот оставила кухню в еще худшем состоянии, чем Сайке. Там стояла вонь от гнилых фруктов и овощей, мясо представляло собой массу кишащих червей, хлеб покрылся зеленой плесенью. Не осталось ничего съестного, и, поскольку Брюс еще не мог навести порядок или приготовить что-нибудь, он послал стражника в ближайшую таверну за готовой едой.

Но время шло, и силы постепенно возвращались к Брюсу. Хотя ему приходилось время от времени отдыхать, он смог наконец убрать всю квартиру. Однажды, когда Эмбер спала, он перенес ее на свежеубранную кровать, а кушетку занял сам. Они с Эмбер немало шутили по поводу того, как он справлялся с хозяйством и стряпней, он занимался всем этим, как только достаточно окреп, и в первый раз она засмеялась, когда, проснувшись, увидела Брюса, голого, в одном лишь полотенце, повязанном, на бедрах, моющим пол в квартире. Эмбер сказала, что должна списать рецепты его блюд и узнать, как он добивается такой белизны простыней, – ее прачка, заявила Эмбер, иногда возвращала белье еще грязнее, чем оно было до стирки.

Вскоре Брюс сам стал выходить в город за покупками (потому что стражника упразднили за ненадобностью) и заметил, что улицы почти пусты.

Теперь люди умирали по десять или даже больше тысяч человек в неделю; дело дошло до того, что о смертях перестали сообщать, трупы даже не подсчитывали. Похоронные повозки подъезжали в любое время дня и ночи, но тем не менее сотни тел лежали на улицах, штабелями их складывали на площадях. Они лежали так по нескольку дней, и на них нападали крысы. Многие трупы оказывались наполовину изгрызенными, прежде чем их увозили хоронить. Красные кресты уже не рисовали на воротах домов, а прибивали гвоздями большие печатные листы. Между булыжниками на мостовой выросла зеленая трава; тысячи домов были заброшены, целые улицы – забаррикадированы и перекрыты, их жители либо умерли, либо уехали. Даже колокола перестали звонить. Город опустел и застыл – раскаленный и зловонный.

Брюс разговаривал с лавочниками, многие из которых, как и другие, оставшиеся в городе, махнули рукой на прежние страхи. Смерть стала обычным делом и вместо страха вызывала лишь презрение. Более трусливые заперлись в домах и не осмеливались выйти на улицу, другие, кто продолжал заниматься обычными делами и не желал менять привычный образ жизни, стали фаталистами: они не принимали мер предосторожности, подвергая себя неоправданному риску. Похоронных процессий почти не было видно, хотя в первую неделю сентября ежедневно умирало по две тысячи человек, почти каждая семья потеряла кого-то из близких.

Люди рассказывали многочисленные истории, жуткие и сильно преувеличенные, которые передавались из уст в уста, но ни одна из этих страшных историй не была ужаснее того, что действительно происходило в жизни. Широко распространились преждевременные захоронения – частично потому, что состояние комы походило на смерть, что и приводило к ужасным ошибкам, а частично из-за сиделок, которые слишком торопились отделаться от больного и заняться разграблением дома. Ходил слух о мяснике, которого положили возле его порога, но похоронная повозка не увезла его. А на следующее утро мясник пришел в сознание и остался жив-здоров. Говорили о мужчине, который убежал из-дома и в припадке безумия прыгнул в Темзу, переплыл реку, после чего внезапно выздоровел. А другой случайно уронил горящую свечу и сгорел до смерти в своей постели. Одна молодая женщина увидела чумные пятна на своем ребенке, разбила ему голову о стену дома и с дикими криками выбежала на улицу.

В первый же день, когда Брюс вышел из дома, он прошел полмили до дома Элмсбери и вошел, открыв дверь своим ключом. Он поднялся в апартаменты, которые всегда занимал, чтобы переодеться в свежее. То, что было на нем, он сжег. В доме оставалась пара слуг в качестве охраны, ибо многие богатые дома подвергались разграблению мародерами – ворами и нищими. Эти слуги жили взаперти более двух месяцев. Они отказались выйти к Брюсу, выкрикивали вопросы из-за закрытой двери и были очень довольны, когда он ушел.

К концу второй недели сентября Эмбер могла уже одеваться и сидеть во дворе по нескольку минут каждый день. Поначалу Брюс носил ее вниз и вверх на руках, но она попросила дать ей возможность походить самой – она спешила окрепнуть, чтобы они могли уехать из города. Эмбер считала, что Лондон обречен, что город проклят Господом Богом, и если они не уедут отсюда, то умрут вместе со всеми. Хотя ей и стало лучше, она оставалась в самом мрачном, пессимистическом настроении; от ее обычной веселости не осталось и следа. Брюс же, напротив, был полон уверенности, к нему вернулся оптимизм, и он всячески хотел развлечь Эмбер, что было не так-то просто.

– Я слышал сегодня забавную историю, – начал он однажды утром, когда они сидели во дворе.

Он подвинул к ней поближе стул, и Эмбер устало опустилась на него. Одежду, которая была на ней во время ее болезни, Брюс сжег, осталось лишь платье с высоким воротником из простого черного шелка. Это платье особенно невыгодно оттеняло ее кожу – болезненно-бледную, увядшую. Под глазами – темные ямы, волосы свисали жалкими жирными прядями по плечам, но на одном виске виднелась красная роза, которую принес Брюс в то утро после похода по лавкам. Цветы почти исчезли в городе.

– Какую историю? – безразличным тоном спросила Эмбер.

– Довольно глупая история, но говорили, что истинная правда. Один флейтист напился пьяным в таверне и улегся на пороге, чтобы отоспаться. А тут проезжала похоронная повозка. Они, недолго думая, закинули его на верх кучи и поехали дальше. На полпути к кладбищу флейтист протрезвел и, отнюдь не напуганный аудиторией, вытащил свою флейту и начал играть. А кучер и его сопровождающие бросились врассыпную, крича во все горло, что в их повозке – сам дьявол во плоти…

Эмбер не засмеялась и даже не улыбнулась, она поглядела на него с отвращением.

– О, как ужасно! Живой человек среди трупов… неужели такое было на самом деле… не может быть…

– Прости, дорогая. – Он смутился и быстро переменил тему разговора. – Ты знаешь, я, кажется, придумал, как нам уехать из города-. – Он сидел на каменной плите дворика рядом с ней, одетый в бриджи и рубашку, и поднял на нее глаза с улыбкой, чуть прищурившись от солнца. – Как?

– Здесь у причала стоит пришвартованная яхта Элмсбери. Она достаточно большая, чтобы вместить и нас, и провизию на несколько недель.

– Но куда же мы поплывем? Ведь в море мы не сможем выйти на яхте?

– Нам это и не нужно. Мы поплывем вверх по Темзе в направлении Хэмптон-Корта, дальше мимо Уиндзора и Мэйденхеда, и все время вверх против течения. После того как мы вполне оправимся от болезни, чтобы никого не заразить, мы можем отправиться в загородное поместье Элмсбери в Херефордшире . Херефордшир – графство на границе с Уэльсом. в юго-западной части Англии

– Но ты сам говорил, что корабли не выпускают из порта.

Теперь даже самые простые планы казались ей более невыполнимыми, чем те рискованные замыслы, которые рождались у нее, когда она была здорова.

– Ничего, выпустят. Мы будем действовать осторожно, мы отчалим ночью – но ты не тревожься, я уже все обдумал и начал…

Он замолчал, Эмбер уставилась на него испуганными глазами, ее лицо позеленело, а тело оцепенело – она прислушивалась. Теперь и Брюс услышал – грохот колес по мостовой и отдаленный клич:

– Выносите своих мертвых!

Эмбер начала падать вперед, но Брюс быстро вскочил на ноги и подхватил ее. Потом перенес по лестнице на балкон и через гостиную – в спальню, где бережно уложил на кровать. Она потеряла сознание лишь на мгновенье и теперь снова взглянула на него. Болезнь сделала ее полностью зависимой от Брюса; она искала в нем уверенности и силы, она ждала от него ответов на вопросы и решения всех проблем. Он стал для нее и Богом, и отцом, и любовником.

– Я никогда не смогу забыть этих звуков, – прошептала она. – Я буду слышать их всю жизнь. Всякий раз, когда вижу эту повозку, я закрываю глаза. – Ее ресницы задрожали, дыхание участилось. – Я не смогу думать ни о чем другом, кроме…

Брюс наклонился к ней, прикоснулся губами к щеке.

– Эмбер, не надо! Не думай об этом. Не позволяй себе думать об этом. Ты сумеешь забыть. Ты можешь, можешь, ты должна…

Несколько дней спустя Эмбер и Брюс покинули Лондон на яхте Элмсбери. За городом было прекрасно. Прибрежные заливные луга пестрели ноготками, вдоль берега росли лилии и тростник. В быстрых потоках плавали массы водорослей, похожих на зеленые волосы русалки. К концу дня на берегах всегда стояли стада скота, спокойные и задумчивые.

Мимо яхты проплывало множество других лодок и барж с людьми, с целыми семьями, у которых не было дома в деревне, но которые тоже спасались от чумы. И хотя беженцы обменивались дружескими приветствиями и новостями, они не испытывали доверия друг к другу: те, кому посчастливилось избежать чумы, не имели ни малейшего желания заразиться теперь.

Наши герои медленно продвигались в глубь страны, миновали Хэмптон и Стейнз, Уиндзор и Мэйденхед. Они останавливались там, где им нравилось, и оставались там сколько хотели, потом двигались дальше. Спустя сутки и Лондон, и умирающие там тысячи людей казались им чем-то из другого мира, почти из иной эпохи. Эмбер быстро выздоравливала и теперь тоже решила выбросить из головы тяжелые воспоминания. Когда же пережитое вспыхивало в памяти вновь, она отбрасывала его, отказываясь встретиться с ним лицом к лицу.

«Я забуду, что чума вообще когда-то была», – настойчиво внушала она себе.

И постепенно у нее создалось ощущение, что болезнь Брюса и ее собственная болезнь – события, происшедшие три месяца назад, – были очень-очень давно, в какой-то другой жизни, и вообще это было не с ней, а с кем-то другим. Ей хотелось знать, что думает об этом Брюс, но она не спрашивала его, ибо они избегали обсуждать эти вопросы.

Некоторое время Эмбер сокрушалась из-за своей внешности: она решила, что ее красота пропала навсегда и она останется уродом до конца жизни. И что бы Брюс ни говорил ей в утешение, Эмбер отчаянно рыдала всякий раз, когда смотрела на себя в зеркало.

– О, Боже мой! – плакала она в тоске. – Лучше мне умереть, чем так выглядеть! О Брюс, я никогда не стану прежней! Я знаю это, знаю! О, как я ненавижу себя!

Брюс обнимал ее и улыбался, словно пытался рассеять страхи и опасения несносного ребенка.

– Ну конечно же, Эмбер, ты снова станешь такой, как прежде, дорогая. Ведь ты перенесла страшную болезнь, нельзя же думать, что все пройдет бесследно через несколько дней.

Они совсем недолго плыли на яхте, а здоровье Эмбер значительно улучшилось, она все более становилась сама собой.

Наверное, впервые в жизни они осознали, как это замечательно – просто жить на свете: проводили много часов лежа на подушках на палубе, наслаждаясь жаркими лучами солнца, которые, казалось, проникали до самых костей. Брюс лежал полностью обнаженным, и его тело приобретало красивый бронзовый цвет. Эмбер прикрывала тело, боясь потерять свой естественный кремовый цвет кожи. Они жадно наслаждались всем: небом позднего лета, ясность и голубизна которого лишь подчеркивались прослойками облаков; звуками коростеля, росистыми рассветами, запахом земли и теплым летним дождем; серебристо-зелеными листьями платанов, росших над глубокими стремнинами; видом маленькой девочки на фоне белых маргариток среди стада белых гусей.

Потом они начали заходить в деревни, чтобы купить провизии, иногда обедали в местных тавернах, что стало для них теперь редкой роскошью и почти приключением. Эмбер очень тревожилась и о Нэн, и о маленькой Сьюзен, особенно когда узнала, что и в деревнях побывала чума. Но Брюс сумел убедить ее, что с ними все в порядке.

– Нэн – женщина рассудительная и самостоятельная и очень верна тебе. Если бы возникла малейшая опасность, они тотчас бы уехали. Доверься ей, Эмбер, и не мучай себя ненужными страхами.

– О, я доверяю ей! – говорила Эмбер. – Но я не могу не беспокоиться! Как я была бы счастлива узнать, что они живы-здоровы!

Все, что видела теперь Эмбер, напоминало ей Мэригрин и ее жизнь с тетей Сарой и дядей Мэттом. Эссекс – богатое сельскохозяйственное графство с многочисленными фермами и хуторами, утопающими в вишневых садах. Здесь было много маленьких приятных деревушек на расстоянии не больше двух-трех миль друг от друга. Деревенские дома были сложены из вишнево-красного кирпича, оконные рамы сделаны из дуба, а соломенные крыши лежали сверху, как толстые теплые одеяла. По стенам домов до верхних окон спален вились розы. На верхушках крыш мирно ворковали перламутрово-серые голуби, на пыльных дорогах копошились воробьи. Все это означало для нее мир и покой, которых нигде больше не найти, – только здесь, в деревне.

Она рассказала Брюсу о своих впечатлениях и добавила:

– У меня никогда не было такого чувства, когда я жила в деревне, но, клянусь Богом, я вовсе не хотела бы вернуться обратно!

Он нежно улыбнулся ей:

– Ты взрослеешь, Эмбер, дорогая.

Эмбер взглянула на него с удивлением и возмущением:

– Взрослею? Да как ты можешь так говорить! Мне еще нет и двадцати двух! – Женщины начинали ощущать свой возраст лет с двадцати.

Он засмеялся.

– Я не хотел сказать, что ты стареешь. Только, что ты достаточно взрослая, чтобы у тебя появились воспоминания, а они всегда имеют привкус грусти.

Эмбер задумалась, а потом усмехнулась. Наступили сумерки, Эмбер и Брюс возвращались в Сэфайр по прибрежному лугу. Слышалось жужжание кузнечиков и кваканье лягушек, похожее на звук кастаньет.

– Наверное, ты прав, – согласилась она. Она посмотрела на Брюса. – А ты помнишь тот день, когда мы встретились? Я могу закрыть глаза и ясно увидеть тебя: как ты сидел верхом на лошади и каким взглядом окинул меня. У меня все внутри задрожало, на меня прежде так никто не смотрел. Помню, в каком ты был наряде: черный бархат и золотая перевязь – о, какой красивый костюм! И как прекрасно ты выглядел! Но ты напугал меня немного. Да и сейчас пугаешь, пожалуй, – скажи мне, почему это?

– Представить себе не могу. – Его забавлял этот разговор: Эмбер часто вспоминала эпизоды прошлого и никогда не упускала ни одной детали.,

– О, а ты подумай! – Они шли теперь по шаткому деревянному мостику, Эмбер впереди. Неожиданно она обернулась и взглянула на него. – Что было бы, если бы тетя Сара не послала меня отнести имбирный пряник жене кузнеца! Ведь тогда мы никогда бы не встретились! И я по-прежнему жила бы в Мэригрин.

– Да нет, не жила бы. Через деревню могли бы проезжать и другие кавалеры – и ты все равно уехала бы, увидела бы ты меня или нет.

– Как ты можешь так говорить, Брюс Карлтон! Я бы не уехала! Я поехала с тобой, потому что ты – моя судьба, мне об этом сказали звезды! Наши судьбы решаются на небесах, и ты сам это знаешь!

– Нет, я не знаю этого, и ты – тоже. Ты можешь так думать, но знать – не можешь.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Они перешли через мостик и шли теперь рядом. Эмбер раздраженно стегала веткой по траве. Неожиданно она отбросила ветку и, круто повернувшись, посмотрела Брюсу в глаза. Она схватила его за руку.

– Разве ты не считаешь, что мы предназначены друг для друга, Брюс? Ты должен так считать, особенно теперь.

– Что ты имеешь в виду – теперь?

– Ну, после всего, через что мы прошли. Почему бы иначе ты остался и стал ухаживать за мной? Ведь ты мог уехать после того, как выздоровел, и оставить меня одну – если бы ты не любил меня.

– Боже, Эмбер, ты считаешь меня большим негодяем, чём я есть на самом деле. Ну конечно же, я люблю тебя. И в каком-то смысле я согласен, что мы предназначены друг для друга.

– В каком-то смысле? Что ты хочешь этим сказать?

Он обнял Эмбер, погрузил руку в ее густые волосы и поцеловал в губы.

– Вот что я хочу сказать, – тихо произнес он. – Ты красивая женщина, а я – мужчина. Конечно, мы предназначены друг для друга.

И хотя Эмбер больше ничего не сказала, это было не то, что она хотела услышать. Когда она жила с ним в Лондоне и рисковала своей жизнью, она не думала о благодарности и не ожидала ее. Но когда он остался с ней и нежно выхаживал ее, так же заботливо, как и она его, когда он болел, – она поверила, что Брюс изменился и что теперь женится на ней. Она ждала с растущим нетерпением и дурным предчувствием, что он сам заговорит о женитьбе, – но он ничего не сказал

«О, но это просто невозможно! – говорила она себе снова и снова. – Если он любит меня настолько, чтобы сделать все, что сделал, значит, его любви хватит и на то, чтобы жениться на мне. Он, конечно, женится на мне, когда изменятся обстоятельства, вот почему он ничего не говорит… Он думает…»

Нет, все попытки успокоить себя не могли унять сомнений, и ее терзания становились все более мучительными день ото дня. Эмбер начала понимать, что в конечном счете ничего не изменилось, он по-прежнему намерен жить своей жизнью, как и собирался, будто никакой чумы не было и в помине.

Эмбер жаждала поговорить с ним о женитьбе, но боялась нарушить гармонию, установившуюся теперь впервые между ними, – почти идеальные отношения с тех пор, как они узнали друг друга. Она заставляла себя не заводить разговор об этом и ждала наиболее благоприятного случая.

Дни быстро проходили. Остролист стал темно-красным; в садах стояли фургоны, полные фруктов, в воздухе стал ощущаться свежий осенний аромат спелых яблок. Раз или два шел дождь.

Они покинули яхту в Абингтоне и провели ночь в тихой старинной таверне. Им удалось уговорить хозяйку поверить в их свидетельства о здоровье: Брюс дал ей пять гиней сверх обычной платы, хотя их денежные запасы подходили к концу. На следующее утро они наняли коляску с проводником и отправились в поместье Элмсбери, миль за шестьдесят. Сперва они двигались по главной дороге в Глочестер, переночевали там и утром поехали дальше. Когда они добрались до Барберри-Хилл в середине утра, Эмбер чувствовала себя вконец измученной.

Элмсбери приветствовал их радостными возгласами. Он обнял Эмбер и поднял ее на руки, поцеловал Брюса и хлопнул его по спине.

Он все время пытался связаться с ними. Ему и в голову не приходило, что они – вместе. Сказал, что был страшно напуган чумой, и как же он рад, что они приехали.

Эмили тоже, казалось, была довольна, хотя и не столь горячо это выражала. Они все вместе вошли в дом.

Барберри-Хилл не был главной загородной собственностью, семейства Элмсбери, но именно этот дом хозяин реставрировал для семьи. Хотя и не такой роскошный, как дом Элмсбери на Стрэнде, этот дом имел свое очарование. Он был построен в форме латинской буквы L, сложен из красного кирпича и стоял у подножия холма. Часть его имела четыре этажа, а часть – три. Покатые крыши, различного вида фронтоны, мансардные окна и несколько спиральных. дымовых труб украшали постройку. Комнаты были декорированы лепниной и резьбой, на потолках – плафоны, как на праздничном торте, большая лестница с решетчатыми перилами в елизаветинском стиле вела в верхние покои, все было выдержано в яркой, сочной гамме цветов.

Элмсбери сразу же послал за Нэн Бриттон. И когда Эмбер отдохнула и переоделась в одно из платьев леди Элмсбери – лишенное, по ее мнению, всякого стиля и потребовавшее кое-каких переделок, – они с Брюсом отправились в детскую. Они не видели сына уже больше года, с того самого дня, когда встречались в доме Элмсбери в Лондоне.

Теперь ему было четыре с половиной года, и он сильно вырос и изменился. Глаза – того же серо-зеленого цвета, что и у Брюса, темно-каштановые волосы лежали волнами до плеч и завивались на концах крупными локонами. Он был одет в костюм настоящего джентльмена – так было принято делать, когда мальчику исполнялось четыре года, – и теперь он являл собою точную копию лорда Карлтона . У него была даже миниатюрная шпага на боку и шляпа с плюмажем.

Эта одежда символизировала вступление во взрослую жизнь, и мальчик уже учился читать и писать, делать простые арифметические вычисления. Кроме того, он брал уроки верховой езды, а также уроки танцев и правил хорошего тона. Вскоре начнутся уроки французского и латинского языков, а также греческого и иврита, уроки фехтования, музыки и пения. Детство – короткая пора, мужская жизнь начиналась рано, так как жизнь – извечный риск и терять время было недопустимо .

Когда они вошли в детскую, маленький Брюс вместе со старшим сыном Элмсбери сидел за маленьким столом над учебником. Очевидно, Брюс знал о приезде родителей, ибо, как только они открыли дверь, его взгляд вспыхнул радостью и надеждой. Учебник полетел на пол, он соскочил со стула и радостно бросился к ним. Но тут мгновенно раздался резкий голос его няньки. Он остановился, скинул шляпу и церемонно поклонился – сначала Брюсу, затем Эмбер.

– Рад вас видеть, сэр. И – мадам.

Но Эмбер не испытывала страха перед нянькой. Она рванулась вперед, упала на колени и заключила сына в объятия. Она покрыла его розовые щеки страстными поцелуями. Из глаз ее потекли слезы, она смеялась от счастья.

– О мой дорогой! Мой дорогой! Я думала, что никогда больше не увижу тебя.

Мальчик обнял ее за шею.

– Но отчего, мадам? Я был уверен, что увижусь с вами обоими когда-нибудь.

Эмбер рассмеялась и пробормотала быстро вполголоса:

– К чертовой матери эту няньку! И не называй меня мадам! Я твоя мать, и ты должен так меня и называть! – Они рассмеялись, и он прошептал: «Мама», а потом бросил быстрый, полуиспуганный, полудерзкий взгляд через плечо на няньку, внимательно наблюдавшую за ними.

С Брюсом мальчик был более сдержанным, он, очевидно, ощущал, что они оба джентльмены и проявление чувств было бы неуместным. Однако он совершенно явно обожал своего отца. Эмбер почувствовала укол ревности, когда наблюдала за ними, но тотчас мысленно упрекнула себя за это. Приблизительно через час они вышли из детской и направились по длинному коридору в свои собственные апартаменты в противоположном крыле здания.

Неожиданно Эмбер сказала:

– Неправильно, Брюс, что он вот так живет. Ведь он – незаконнорожденный. Что толку воспитывать его как лорда, один Бог знает, что с ним станется, когда он вырастет.

Эмбер искоса взглянула на него, но выражение лица Брюса не изменилось, и теперь, когда они подошли к ее комнате, он раскрыл двери и они вошли. Она быстро обернулась к нему лицом и поняла, что он хочет сказать ей что-то и что его ответ рассердит ее.

– Я давно хотел поговорить с тобой об этом, Эмбер… Я хочу сделать его своим наследником… – А потом, когда искра надежды сверкнула в ее глазах, он торопливо добавил: – В Америке никто не станет интересоваться – законный он или нет… будет считаться, что он ребенок от прежнего брака.

Эмбер глядела на него, не веря своим ушам. Ей казалось, что она получила пощечину.

– От прежнего брака? – повторила она тихо. – Значит, ты женат?

– Нет, я не женат. Но ведь когда-нибудь я женюсь …

– Значит, ты по-прежнему не собираешься жениться на мне.

Он помолчал, долго глядел на нее, рука поднялась в непроизвольном жесте, но остановилась в воздухе и опустилась.

– Нет, Эмбер, – произнес он наконец. – И ты сама это знаешь. Мы раньше говорили об этом.

– Но ведь сейчас все изменилось! Ты любишь меня… ты сам сказал! И я знаю, что ты любишь! Ты должен! О Брюс, ты не говорил, что…

– Нет, Эмбер, я сказал вполне серьезно. Я действительно люблю тебя, но…

– Тогда почему бы тебе не жениться на мне – если ты любишь меня?!

– Потому, моя дорогая, что любовь не имеет к этому никакого отношения.

– Никакого отношения! Да самое прямое! Ведь мы не дети, которые должны спрашивать разрешения! Мы взрослые и можем поступать как хотим…

– Вот я и собираюсь поступить так, как хочу. Несколько секунд Эмбер не сводила с него взгляда, еле сдерживая желание размахнуться и ударить его по лицу. Но что-то остановило ее – жесткое сверкание его глаз. Брюс стоял и молча глядел на нее, словно ждал чего-то, потом наконец повернулся и вышел из комнаты.

Две недели спустя приехала Нэн со Сьюзен, кормилицей, Теней и Большим Джоном Уотерменом. Они провели четыре месяца, переезжая из одной деревни в другую, спасаясь от чумы. Несмотря на это, у них украли только одну повозку с вещами. Почти вся одежда, все вещи Эмбер остались целы.

Эмбер была безмерно благодарна и пообещала Нэн и Большому Джону по сто фунтов по возвращении в Лондон.

Брюс восторгался их семимесячной дочкой. Глазки Сьюзен из голубых стали чисто зелеными, а волосы – золотисто – желтыми, светлее, чем у матери. Нельзя сказать, что она очень походила на Брюса или Эмбер, но в ней уже нетрудно было угадать будущую красавицу. Она, казалось, сознавала свое назначение, ибо научилась строить глазки мужчинам и кокетничать с ними. Поддразнивая Эмбер, Элмсбери заявил, что этим крошка абсолютно походит на свою мать.

В первый же день приезда Нэн Эмбер сразу сняла с себя черное платье Эмили, которое ей так не шло, и после долгих раздумий выбрала себе другое, из собственного гардероба: сшитое из медно-рыжего атласа, с низким декольте, жестким корсажем на косточках и длинным шлейфом. Она накрасила лицо, приклеила мушки, и впервые за долгое время Нэн сделала ей прическу с длинными локонами и высоко зачесанными кольцами волос. Из украшений Эмбер выбрала пару изумрудных серег и такой же изумрудный браслет.

– Боже! – воскликнула она, с удовлетворением разглядывая себя в зеркале. – Я почти забыла, как я выгляжу!

Она ожидала скорого возвращения Брюса – они с Элмсбери отправились на охоту, – и, хотя она мечтала, чтобы Брюс увидел ее во всей красе, ей не давало покоя неясное дурное предчувствие. Что он скажет, не осудит ли столь скорый отказ от траура? Вдова должна по традиции носить простую черную одежду и длинную вуаль до конца своей жизни – или пока не выйдет замуж вторично.

Наконец она услышала, как хлопнула входная дверь в соседней комнате и раздался звук его шагов. Он позвал Эмбер и почти сразу же появился в дверях, развязывая тугой галстук. Эмбер глядела на Брюса, не уверенная, какое впечатление произведет на него. Когда же он остановился и тихо присвистнул, она восторженно рассмеялась.

Потом раскрыла веер и медленно повернулась перед Брюсом.

– Ну как я выгляжу?

– Как ты выглядишь! Ах ты плутовка тщеславная, ты выглядишь как ангел небесный – и ты прекрасно это знаешь!

Она со смехом подбежала к нему:

– Да, знаю, знаю, Брюс! – Потом неожиданно ее лицо посерьезнело, она опустила глаза. – Ты не считаешь, что это грешно – так скоро снять траур? О, конечно, – торопливо добавила она, – я буду носить траур, когда вернемся в город. Но здесь, в деревне, где никто не знает, вдова я или нет… ведь правда, здесь это не имеет значения?

Он наклонился и слегка поцеловал ее, потом усмехнулся. Эмбер внимательно посмотрела на него, но так и не поняла – осуждает он ее или нет.

– Конечно, это не грех. Траур, память об усопшем – это должно быть в сердце… – Он прикоснулся к ее левой груди.

После необычно жаркого и засушливого лета погода резко изменилась в конце октября. Обрушились яростные штормовые ливни, а в конце месяца начались суровые морозы. Мужчины, несмотря ни на что, ездили верхом или ходили на охоту, однако порох намокал и охотники редко возвращались с добычей. Эмбер почти все время проводила с детьми. Иногда Брюс и Элмсбери играли в бильярд, а Эмбер следила за их игрой, или же они все трое играли в карты, или развлекались составлением анаграмм из своих имен. Чаще всего анаграммы оказывались не особенно лестными. Эмили редко присоединялась к ним – она была старомодной женой и предпочитала сама руководить хозяйством и наведением чистоты в доме, а не перепоручать эти заботы управляющему, как делали многие светские дамы. Эмбер не могла себе представить, как можно проводить столько времени в детской, в кладовой, на кухне. Служанки наверняка чувствовали себя лучше в отсутствие Эмили.

Обычно Барберри-Хилл бывал переполнен гостями весь год напролет, так как и у графа, и у ее милости было множество родственников, но чума вынудила всех сидеть по домам, и теперь лишь изредка заходил кто-либо из соседей Вскоре из Лондона стали поступать более обнадеживающие новости. Число смертей стало снижаться, хотя и составляло более тысячи в неделю Улицы кишели нищими с гноящимися чумными язвами, но трупов больше не было видно, и похоронные повозки проезжали только по ночам. Снова появился оптимизм, ибо все считали; что худшее позади

Брюс стал беспокоиться. Его волновало, что сталось с его кораблями и привезенной добычей Он хотел поехать в Лондон как можно скорее и снова отправиться в Америку. Эмбер спросила его, когда он намеревается отплыть.

– Как только смогу. Когда моряки согласятся подписать со мной контракт.

– Я хочу вернуться с тобой.

– Не стоит, Эмбер. Сначала я отправлюсь в Оксфорд, там сейчас весь королевский двор. Мне нужно поговорить с королем относительно лицензии на землю. Погода ужасная, и я не могу тратить время, путешествуя в карете. А в Лондоне я буду страшно занят и не смогу видеться с тобой. Останься здесь, с Элмсбери, еще на один-два месяца, в городе еще небезопасно.

– Меня это не беспокоит, – упрямо настаивала Эмбер, – мне бы только видеть тебя. Я поеду с тобой. И верховая езда меня тоже не пугает, уверяю тебя.

Однажды в полдень, когда Эмбер стояла у окна и глядела на серые облака над холмами, которые ветер уносил на юг, она заметила группу всадников. Они приближались к дому. И странное подозрение охватило ее. Прежде чем стало возможным различить отдельных всадников, Эмбер ощутила, что Брюса среди них не было. Она резко повернулась, взметнув юбки, и выбежала из комнаты, пробежала по коридору и – вниз на большую парадную лестницу. Она спустилась на нижнюю площадку и столкнулась с Элмсбери, который только что вошел в прихожую.

– Где Брюс?

Элмсбери, в длинном плаще для верховой езды и высоких кожаных сапогах, с мокрыми волосами, с неловкостью поглядел на нее.

– Он ускакал, Эмбер. Отправился в Лондон. – Он снял шляпу и стряхнул ее о колено.

– Уехал? Без меня? – Она гневно и удивленно вскинула голову. – Но я должна была ехать с ним! И я сказала, что поеду!

– Мне он сказал, что предупредил тебя, что поедет один.

– Черт его раздери! – пробормотала она, потом резко повернулась. – Ничего у него не выйдет! Я поеду следом! – И она пошла к выходу.

Элмсбери окликнул ее, но Эмбер, не обращая внимания на это, бегом поднялась наверх. На полпути она увидела человека, которого раньше не встречала. Это был хорошо одетый пожилой джентльмен.

– Нэн! – резко крикнула Эмбер, врываясь в спальню. – Нэн! Приготовь для меня одежду! Я еду в Лондон!

Нэн уставилась на нее, потом взглянула в окно, где шел проливной дождь и в ветвях платана завывал сильный ветер.

– В Лондон, мэм? В такую-то погоду?

– К дьяволу погоду! Собери одежду, тебе говорят! Уложи все что угодно, неважно, что именно! Просто побросай в саквояж!

Она расстегнула платье, сняла его, порвав, и отшвырнула ногой, подошла к туалетному столику и начала стаскивать с рук браслеты, бросая их на полированную поверхность стола. Ее лицо пылало яростью, зубы были сжаты.

«Черт его подери! – думала она. – Даже в такой малости не мог уступить! Ну я ему покажу! Держись, лорд Карлтон!»

Нэн суетливо собирала одежду для хозяйки, снимала с крючков платья и юбки, вынимала из ящиков комода блузки и башмаки. Женщины были так заняты сборами, что не заметили Элмсбери, который вошел и ждал.

– Эмбер! Ты что это надумала?

– Я еду в Лондон! А вы что думали?

Она даже не обернулась и не посмотрела на Элмсбери, она вытащила заколки из прически, и волосы рассыпались по плечам. Он быстро подошел к ней, Эмбер увидела его лицо в зеркале и гневно взглянула на него: пусть только попробует остановить ее!

– Выйди из комнаты, Бриттон! Делай, что тебе говорят! – добавил он, поскольку Нэн заколебалась и взглянула на Эмбер. – Теперь послушай меня! Ты что же, хочешь выглядеть дурой? Брюс не желает быть с тобой в Лондоне. Он считает, что там небезопасно, и не хочет иметь хлопоты из-за тебя. У него множество своих дел!

– А мне все равно, чего он желает. Я все равно поеду, Нэн! – Она резко повернулась к Нэн, но Элмсбери схватил ее за руку.

– Ты никуда не поедешь! Если придется, я привяжу тебя к кровати! Разве ты не знаешь, что чумой можно заболеть дважды! Если бы ты была способна хоть немного думать, ты бы ни за что не вернулась туда. Брюс уехал потому, что был вынужден. Его корабли могут погибнуть, их разграбят, и, если он сейчас не вернется туда, все дело будет загублено, потому что город начинает снова заполняться людьми. Так что, дорогая, пожалуйста, будь благоразумной. А Брюс вернется рано или поздно, он сам так сказал.

Эмбер исподлобья поглядела на него, упрямо выпятив губу, в глазах у нее стояли слезы, вот они уже начали скатываться по щекам. Эмбер шмыгнула носом, но не противилась, когда Элмсбери обнял ее за талию.

– Но почему, – спросила она наконец, – почему он не захотел хотя бы попрощаться со мной? Вчерашний вечер… вчерашний вечер был таким же, как всегда…

Он прижал ее голову к своей груди и погладил по волосам.

– Может быть, потому, милая моя, что он не хотел ссоры.

Эмбер застонала и разразилась рыданиями, обнимая Элмсбери и пытаясь хоть как-то утешиться.

– Я бы не стала… не стала ссориться с ним! О Элмсбери! Я так его люблю!

Он дал ей выплакаться, прижимая к себе, пока она наконец не успокоилась. Потом вынул платок и дал ей.

– Ты заметила, джентльмена, который спускался по лестнице, когда ты поднималась?

Эмбер высморкалась, вытерла заплаканные красные глаза.

– Нет, не заметила. А в чем дело?

– Он спросил меня, кто ты такая. Он считает тебя самой красивой женщиной в мире.

Тщеславие чуть-чуть облегчило ее горе.

– В самом деле? – Она несколько раз шмыгнула носом и стала крутить платок в руках. – А кто он такой?

– Его зовут Эдмунд Мортимер, граф Рэдклифф. Он происходит из одной из древнейших и благороднейших фамилий в Англии. Ну пошли, дорогая, время обедать. Давай спустимся, он просил, чтобы его представили тебе.

Эмбер вздохнула и отвернулась:

– Ну и пусть просил, мне безразлично. Я ни с кем не желаю знакомиться.

Элмсбери любезно улыбнулся ей:

– Ты предпочитаешь сидеть запершись в комнате и хныкать, да? Что ж, поступай как хочешь, но этот джентльмен будет весьма разочарован. По правде говоря, мне кажется, что он готов сделать предложение.

– Предложение? На кой черт мне еще один муж? Я никогда больше не выйду замуж!

– Даже за графа… – задумчиво произнес Элмсбери. – Ну, моя дорогая, поступай как знаешь. Но мне кажется, я слышал, как ты как-то раз заявила Брюсу: «Погоди, я еще стану графиней Паддл-док». Вот теперь и представился шанс, а ты хочешь им пренебречь?

– Надеюсь, ты сказал старому козлу, что я очень богата?

– Может быть, и сказал, не помню.

– Ну ладно. Я спущусь. Но замуж, за него я не собираюсь выходить. Мне все равно, стану я когда-нибудь графиней или нет!

Но на самом деле она прикидывала: «Если к приезду Брюса я стану ее милостью графиней Рэдклифф, он не сможет не посчитаться с этим, как пить дать!»

Ведь сам-то он всего лишь барон!

Глава тридцать девятая

Обед задержали на полчаса, чтобы Эмбер успела снова переодеться и вытереть следы слез. Накинув на плечи плащ с меховой оторочкой, она наконец спустилась в зал для обедов.

Элмсбери и его гость стояли у камина, а леди Элмсбери сидела подле них с шитьем. Когда Эмбер вошла, мужчины обернулись, Элмсбери представил Эмбер, и она сделала глубокий реверанс, быстрым взглядом оценив графа Рэдклиффа. Первая реакция была отрицательной – какой он неприятный! Она сразу же решила, что не станет выходить за него замуж.. Потом все сели за стол.

Эдмунду Мортимеру было пятьдесят семь, но выглядел он лет на пять старше. Он был почти такого же роста, как и Эмбер, хрупкого телосложения: узкие плечи, тонкие ноги, непропорционально большая голова для столь субтильного туловища, лицо суровое, аскетичное, желтоватые зубы и тонкие губы. Эмбер одобрила только его наряд – элегантный и превосходно сшитый. Его манеры, хотя и холодноватые, отличались безупречностью.

– Его светлость, – начал беседу Элмсбери, когда они приступили к еде, – путешествовал по всему континенту последние три года.

– В самом деле? – вежливо отозвалась Эмбер. Она не была голодна и жалела, что не осталась у себя в комнате. Она с трудом проглатывала пишу. – Отчего же вы вернулись в столь неподходящее время, когда свирепствует чума?

– Я не так молод, мадам, – ответил он, его речь звучала четко и размеренно, как у человека, не допускающего ни малейшей небрежности. – Болезнь и смерть более не тревожат меня. Я приехал на церемонию бракосочетания сына, он женится через две недели.

– О, вот как! – Больше она ничего не могла придумать в ответ.

Она решила, что он вовсе не так заинтересован в ней, как говорил Элмсбери, и, поскольку она пришла в надежде увидеть влюбленный взгляд мужчины, ей стало теперь просто скучно. Она не вникала в дальнейшую беседу и по окончании обеда поспешила в свою комнату.

Апартаменты, в которых они жили с Брюсом больше месяца, казались ей теперь опустевшими. Эмбер бесцельно бродила в тоске из комнаты в комнату, и каждая мелочь напоминала ей о Брюсе. Вот книга, которую он так недавно читал, она лежала на большом кресле. Она взяла книгу в руки, прочитала название: «История Генриха VII» Фрэнсиса Бэкона. Вот пара сапог, испачканных в грязи, две белые полотняные рубашки, тоже испачканные, пахнувшие потом; шляпа, в которой он ездил на охоту.

Вдруг Эмбер упала на колени, смяла шляпу в руках и горько разрыдалась. Она никогда не чувствовала себя столь одинокой, безнадежно одинокой.

Два-три часа спустя, когда Элмсбери постучался к ней, он застал ее лежащей на кровати ничком, она сжимала руками голову, но больше не рыдала, она просто оцепенела.

– Эмбер… – тихо сказал он, думая, что та спит. Она повернула голову:

– О, входите, Элмсбери.

Он сел рядом. Эмбер перевернулась на спину и взглянула на него. Прическа Эмбер растрепалась, глаза были красные и распухшие, голова болела, на лице – тоска и апатия. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Бедняжка.

От звука его голоса глаза Эмбер непроизвольно наполнились слезами, и вот они уже потекли из уголков глаз по вискам. Она закусила губу, твердо решив больше не плакать. Несколько минут оба молчали, Элмсбери гладил ее по голове.

– Элмсбери, – произнесла она наконец, – Брюс уехал без меня потому, что он собирается жениться?

– Жениться? Господь с тобой, нет, конечно, я бы знал! Клянусь, не собирается!

Она вздохнула и отвернулась к окну.

– Но когда-нибудь он женится. Он сказал, что хочет сделать маленького Брюса своим наследником. – Она снова повернулась к Элмсбери, глаза сузились, во взгляде сверкнул гнев. – Он не женится на мне, но делает наследником моего сына. Как тебе это нравится! – Ее губы сердито искривились, от возмущения она ударила ногой по одеялу.

– Но ты должна разрешить ему. В конце концов, мальчику так будет лучше.

– Нет, я не допущу этого! Чего ради? Если ему нужен Брюс, пусть женится на мне!

Элмсбери задумчиво посмотрел на нее, потом сменил тему разговора:

– Скажи мне, что ты думаешь о Рэдклиффе? Эмбер скорчила насмешливую мину:

– Противный старикашка. Отвратительный тип. К тому же он вовсе не влюбился в меня. За все время даже и не посмотрел.

– Ты забываешь, дорогая моя, – улыбнулся Элмсбери, – что он принадлежит к другому поколению. Королевский двор при Карле Первом был очень чопорным и благочестивым. Пялить глаза на женщину было тогда не в моде, как бы она ни нравилась джентльмену.

– Рэдклифф богат?

– Он очень беден. Война разорила его семью.

– Тогда понятно, почему он решил, что я такая красивая!

– Вовсе нет. Он заявил, что ты самая красивая из всех, кого он видел за последние два десятка лет, ты напомнила ему, сказал он, одну леди, которую он знавал очень давно.

– Интересно, и кто же это такая? Элмсбери пожал плечами:

– Он не сказал. Вероятно, бывшая возлюбленная. Мужчины редко с удовольствием вспоминают о женах.

Она увидела графа Рэдклиффа за обедом на следующий день, но теперь было еще два новых гостя – кузина Эмили, леди Росторн и ее муж.. Лорд Росторн был крупным мужчиной, почти такого же роста, как Элмсбери, но более коренастый, с красным лицом и громоподобным смехом. От него пахло конюшней. Как только Росторн увидел Эмбер, он увлекся ею и не спускал с нее глаз в течение всего обеда.

Его жена выглядела кисло и встревоженно, и, хотя не раз была свидетельницей подобного поведения мужа, все еще не смирилась с этим. Граф Рэдклифф старательно игнорировал и самого Росторна, и то, что тот пожирал глазами миссис Дэнжерфилд, но был явно раздражен. Почти все время он просидел, опустив глаза в тарелку, с видом человека, который не ждет от будущего ничего хорошего. Эмбер развлекала эта ситуация, она испытывала определенное удовольствие, заигрывая с лордом Росторном. Она надувала губки, строила ему глазки, принимала соблазнительные позы. Но это занятие вскоре надоело ей. Тоска и одиночество вновь охватили ее.

Выходя из-за стола, Эмбер заметила, что Росторн старается приблизиться к ней, словно не замечая угрожающих сигналов жены, но его опередил Рэдклифф. Он быстро подошел, поклонился, как заводная кукла с плохо смазанным механизмом, и сказал:

– Ваш покорный слуга, мадам.

– Ваша слуга, сэр.

– Возможно, вы помните, мадам, вчера лорд Элмсбери упомянул, что я привез с собой несколько любопытных и ценных предметов из-за границы. Некоторые из них находились в моей карете, и, в надежде, что вы окажете мне честь взглянуть на них, я вчера вечером велел распаковать один из ящиков. Не будете ли вы так любезны, мадам?

Эмбер хотела отказаться, но решила, что лучше пойти, чем снова сидеть в одиночестве и плакать в своей комнате.

– Благодарю вас, сэр. Я с удовольствием посмотрю .

– Вещи в библиотеке, мадам.

В большой библиотеке было темновато, стены комнаты с дубовыми панелями лишь слабо освещались. Перед камином на большом столе были разложены различные предметы, рядом горел канделябр. Элмсбери не был большим любителем чтения, и в библиотеке стоял затхлый, нежилой запах.

Эмбер подошла к столу без всякого интереса, но ее безразличие сразу же сменилось восторгом – она увидела редкие, изящные и драгоценные вещи: маленькую мраморную статуэтку, изображение Венеры, с отбитой головой; негритенка, вырезанного из эбенового дерева, в юбочке из покрытых глазурью страусовых перьев, с натуральными драгоценными каменьями на тюрбане и в браслетах на мускулистых руках; тяжелую золотую раму изысканной работы; шкатулки для украшений из панциря черепахи, бриллиантовые пуговицы и красивые флаконы из дутого стекла. Каждая вещь была совершенной в своем роде и отобрана человеком, обладавшим тонким вкусом.

– О как это красиво! Боже мой, вы только посмотрите на это! – Эмбер обернулась к Рэдклиффу, ее глаза сверкали восторгом. – Можно мне взять в руки? Я буду осторожной!

– Конечно, мадам, пожалуйста. – Он улыбнулся и снова поклонился ей.

Забыв о своей неприязни к Рэдклиффу, Эмбер стала задавать вопрос за вопросом. Он рассказал, где достал каждый из предметов, его историю, через чьи руки прошли эти изделия. Больше всего Эмбер понравилась история негритенка:

– Двести лет назад жила-была одна венецианская леди – очень красивая, как все дамы в легендах, – и она владела огромным черным рабом, которого ее муж. считал евнухом. Но муж ошибался, и, когда эта леди родила черного ребенка, она велела его убить и подменить на белого. Повитуха же из ревности или в отместку рассказала мужу о неверности жены, и тот убил раба на глазах жены. Дама приказала, втайне от мужа конечно, изготовить статуэтку из эбена, в память о погибшем возлюбленном.

Потом, когда говорить стало больше не о чем, Эмбер поблагодарила Рэдклиффа и отошла от стола со вздохом:

– Чудесные произведения искусства! Я вам завидую, милорд. – Она всегда испытывала острое желание завладеть тем, что ей нравилось.

– Не позволите ли вы, мадам, сделать вам подарок?

Она быстро повернулась к нему:

– О ваша светлость! Ведь эти вещи, должно быть, так много для вас значат!

– Да, это так, мадам, признаюсь. Но ваше восхищение столь искренне, что, какую бы вещь вы ни выбрали, вы будете так же дорожить ею, как и я.

Несколько минут Эмбер критически осматривала разложенные перед ней предметы, решив не торопиться и сделать выбор, о котором потом не пожалеет. Она стояла, чуть наклонившись вперед и похлопывая веером по подбородку, глубоко погруженная в раздумья. Она не сразу заметила, что Рэдклифф наблюдает за ней, и метнула на него быстрый взгляд сбоку – она хотела уловить выражение его лица прежде, чем он изменит его. Как она и ожидала, он быстро отвернулся, не желая встречаться с ней взглядом, но тем не менее то, что Эмбер прочла на его лице, было откровенной похотью, более откровенной, чем у лорда Росторна. К ней вернулось отвращение, которое она испытала при первой встрече с Рэдклиффом, но теперь оно было сильнее. «Что за странный старик? – думала она. – Странный и противный».

Она выбрала негритенка, очень тяжелую статуэтку, высотой фута в два, и обернулась к графу. Она увидела лицо, холодное и вежливое, аскетическое лицо анахорета.

– Мне нравится вот это, – показала она.

– Конечно, мадам. – Ей показалось, что какое-то подобие улыбки мелькнуло на его лице. Может быть, ее выбор позабавил его, или ей лишь показалось? – Но если вы робкий человек по натуре, то вам было бы предпочтительнее выбрать что-нибудь другое: существует старый предрассудок, что эта скульптура проклята и приносит несчастье тому, кто владеет ею.

Эмбер встревоженно посмотрела на графа, ибо она верила в приметы и очень серьезно к ним относилась. Но она тотчас решила, что Рэдклифф попросту не хочет расставаться с негритенком и пытается запугать ее и заставить выбрать менее ценную вещь. Нет, она хочет статуэтку – неважно, проклята она или нет. Глаза Эмбер возмущенно вспыхнули.

– Ах, ну что вы, милорд! Это сказки для детей и старух! Меня такими баснями не проймешь! Если у вас нет других возражений, то я хотела бы получить эту статуэтку.

Он снова поклонился и слабо улыбнулся:

– Вовсе нет, мадам: я не имею никаких других возражений, и я знал, что вы слишком разумная женщина, чтобы верить в такие глупости.

На следующий день Рэдклифф уехал. Три дня спустя Эмбер получила письмо. Она показала его Элмсбери в то же утро, когда тот пришел поговорить с ней. Нэн расчесывала ей волосы, рядом с туалетным столиком стояла статуэтка негра.

– Так, значит, старый ловелас говорит, что постоянно думает о вас как о создании совершенной красоты, – усмехнулся Элмсбери.

Эмбер приклеила мушку с левой стороны рта.

– С тех пор как я стала богатой вдовой, я заметила, что мои достоинства возросли многократно.

– Только в смысле бракосочетания, моя милочка. Твоих прелестей хватило бы на дюжину женщин, но в этом мире хорошенькое личико и отсутствие денег вынуждают женщину искать себе покровителя. – Он встал и наклонился к ней, чтобы его слова не могли услышать служанки: – Если бы я не был женат, то сам предложил бы тебе пойти ко мне в содержанки.

Эмбер весело рассмеялась, считая, что он шутит.

Он снова наклонился к ней, поцеловал в щеку и прошептал на ухо несколько слов. Эмбер тихо ответила ему, они подмигнули друг другу, глядя в зеркало, и Элмсбери вышел. Лорд Карлтон создал точку опоры для их взаимной симпатии: Эмбер любила Элмсбери, как друга Брюса; он любил Эмбер, как возлюбленную его светлости и как мать его детей. Но никто из троих не считал предательством, если в отсутствие Карлтона граф иногда занимал его место.

Лишь через несколько дней Рэдклифф снова дал о себе знать. Он прислал Эмбер позолоченное флорентийское зеркало в очень красивой широкой раме, украшенной резьбой, напоминавшей плюмаж из страусовых перьев. В сопровождавшей дар записке говорилось, что в этом зеркале когда-то отражалось лицо самой красивой женщины в Италии, но он надеется, оно отразит теперь самое красивое лицо в Европе. Меньше чем через неделю Эмбер получила корзину апельсинов – большая редкость в то послевоенное время и сильные холода. Внутри корзины было спрятано топазовое ожерелье.

– Должно быть, он намеревается жениться на мне, – сказала Эмбер графу. – Ни один мужчина не стал бы делать столь ценных подарков, если бы не ожидал получить их обратно.

Элмсбери рассмеялся:

– Думаю, ты права. А если он сделает предложение – ты не откажешь ему?

– Не знаю. – Эмбер вздохнула и пожала плечами. – Какой смысл в богатстве, если не имеешь титула. – Она скорчила мину. – Но мне так противен этот старый вонючий козел.

– Тогда выходи замуж, за молодого человека.

– Да лучше мне быть похороненной заживо, чем быть женой офранцузившегося щеголя из Ковент-Гардена. Я прекрасно знаю, к чему это приведет. Они делают вам ребенка и отсылают в деревню выкармливать его, а сами остаются в Лондоне, ведут себя как жеребцы и тратят ваши денежки на актрис и девиц. Нет, спасибо, это не для меня. Я много повидала такого и хорошо выучила свой урок. Если мне придется выйти замуж, за кого-то, чтобы получить дворянский титул, то лучше быть женой старика, которого не любишь, чем молодого, которого ненавидишь. Старик хотя бы вселяет надежду на скорое освобождение.

Граф весело рассмеялся. Эмбер взглянула на него удивленно и несколько раздраженно:

– В чем дело, милорд, что это вас так развеселило?

– Ты меня рассмешила, милочка, Клянусь честью, никто бы не поверил, что ты станешь так рассуждать, еще шесть лет назад, когда явилась из своей деревни, столь благочестивая, что дала мне пощечину, когда я честно признался в своих чувствах. Интересно, что случилось с ней, с той невинной девушкой, которую я однажды видел в деревне Мэригрин? – И в голосе, и в глазах Элмсбери проскользнула грусть.

Эмбер рассердилась – почему его не устраивает то, какой она стала сейчас? Она привыкла считать Элмсбери мужчиной, который принимает ее такой, какая она есть, любит ее и одобряет все, что она говорит и делает.

– Она исчезла, если вообще когда-либо существовала. Она не смогла долго протянуть в Лондоне.

Он дружески сжал ее руку.

– Да, дорогая, ей, конечно, в Лондоне не прожить. Серьезно говоря, я полагаю, выходить замуж. за Рэдклиффа было бы ошибкой с твоей стороны.

– Но почему? Ведь это было ваше предложение с самого начала?

– Да, верно. Но я только хотел показать тебе, что существуют другие мужчины, кроме Брюса. Во-первых, он весь в долгах, и, чтобы вытащить его, потребуется половина твоего наследства.

– О, я обо всем подумала. Я составлю брачный контракт таким образом, чтобы сохранить за собой право распоряжаться своим капиталом.

Элмсбери покачал головой:

– Нет, так. не пойдет. Он не согласится жениться на тебе на таких условиях – это все равно, как если бы он женился, но не передал тебе титула графини. Нет, если ты выйдешь замуж, за Рэдклиффа, по закону ты должна передать ему свой деньги. Но сможешь ли ты вынести жизнь в одном доме с ним, не говоря уж о том, что придется спать с ним в одной постели?

– Ах вот вы о чем! В Лондоне – я его знать не буду! Я буду все время проводить при королевском дворе, все дни, а может быть, и ночи. – Она многозначительно вздернула верхнюю губку. Эмбер никогда не забывала о своей давней мечте – стать любовницей его величества, и, когда Брюс Карлтон уходил в плавание, такая перспектива начинала вновь маячить перед ней.

Быть любовницей короля, первой леди, которую все боятся, которой все восхищаются и все завидуют. На любовницу короля обращены все взгляды, на нее показывают пальцем на улице, не отрывают глаз на галереях дворца, кланяются и раболепствуют в королевской гостиной. У нее просят протекции, ловят каждое ее слово и заискивают перед ней. От ее влияния зависит успех или провал карьеры десятков, даже сотен людей, мужчин и женщин. Это была вершина: любовница короля обладала большей властью, чем даже королева, чем канцлер. Это – наивысшее положение, какого может достичь женщина. И если она будет представлена в Уайтхолле, получит право и привилегию бывать в королевских апартаментах, видеть короля каждый день, она не сомневалась, что сможет занять то место, которое, как говорят, сейчас теряет Каслмейн.

Эти мысли теснились в голове Эмбер, когда через несколько дней после Рождества она приняла предложение графа Рэдклиффа выйти за него замуж.

Предложение было сделано после томительной недели ожидания: хотя Рэдклифф был неприятен Эмбер с самого начала, да и сейчас она относилась к нему с презрением, но чем больше она думала о браке, тем больше ей хотелось стать графиней. И бракосочетание с Рэдклиффом не казалось ей чрезмерной платой за титул. Он приехал в Барберри-Хилл под предлогом «засвидетельствовать свое почтение миссис Дэнджерфилд», но его поведение мало напоминало формальный визит вежливости. Однако она не замечала, чтобы Рэдклифф восторженно глядел на нее, так, как тогда в библиотеке.

За день до того, как он должен был вернуться в свой собственный дом милях в тридцати к северу, они сидели на галерее и играли в трик-трак. Галерея на втором этаже дома – огромное помещение, протянувшееся по обеим сторонам двора, – была украшена множеством портретов, окна имели ромбовидную форму, стены покрывали панели, а потолок был расписан золотыми розами по голубому фону. Рэдклифф был в шляпе, на них обоих были длинные плащи, подбитые мехом, подле каждого стояла жаровня с горячим углем, а в камине пылали огромные бревна, но, несмотря на это, им было холодно и неуютно.

Эмбер сделала ход, передвинув колышек на доске. Потом молча сидела и ждала, пока Рэдклифф размышлял. Прошло несколько секунд, и Эмбер подняла глаза на партнера:

– Ваш ход, милорд.

Рэдклифф очень внимательно смотрел на нее: так разглядывают картину на стене, мужчина смотрит на женщину иначе.

– Да, – спокойно произнес он, не отрывая от нее взгляда, – я знаю. – Эмбер ответила ему взглядом. – Мадам, я отдаю себе отчет, что нарушаю общепризнанные нормы поведения, прося руки леди, овдовевшей лишь девять месяцев назад. И тем не менее мое восхищение вашими достоинствами столь велико, что я готов пойти на нарушение этикета. Мадам, покорнейше прошу вас оказать мне честь стать моей женой.

Эмбер ответила ему сразу:

– Согласна всем сердцем, милорд. – Она подумала, что поскольку каждый из них знал, чего хочет, то это просто глупо – жеманничать и притворяться, как куклы на ярмарке в день Святого Варфоломея.

И снова ей показалось, что она заметила улыбку на его лице, но не была уверена в этом.

– Благодарю вас, мадам. Я не достоин вашей доброты. Вскоре после первого января я должен буду вернуться в Лондон, и, если вы поедете со мной, мы сможем обвенчаться. Как я понимаю, эпидемия заканчивается и город начинает вновь оживать.

Конечно, он хотел убедиться, что ее деньги сохранились, до того как женится на ней, но Эмбер и сама хотела поскорее вернуться в Лондон, ей осточертела деревня.

Они отправились в его карете второго января, закутанные в меха и укрытые меховыми полостями. Было очень холодно, и изо рта при разговоре шел пар. Дорога стала твердой, поэтому можно было ехать гораздо быстрее, чем в дождь. Но им пришлось остановиться часа в четыре после полудня, потому что тряска утомила его светлость.

Брачный контракт был подписан в Барберри-Хилл, и Эмбер предполагала, что граф воспользуется своим правом разделить с ней брачное ложе. В восемь часов вечера он, однако, поклонился, пожелал ей доброй ночи и ушел в свою комнату. Эмбер и Нэн удивленно посмотрели ему вслед. Когда дверь за ним закрылась, женщины поглядели друг на друга и расхохотались.

– Должно быть, он импотент! – давясь от смеха, предположила Нэн.

– Надеюсь, что так оно и есть!

На пятый день с наступлением сумерек они добрались до Лондона. При приближении к городу Эмбер охватил страх, но, когда они катили по тихим темным улицам, тревога исчезла: не было ни похоронных повозок, ни трупов на улицах, на воротах лишь кое-где виднелись красные кресты. Бугры на кладбищах уже покрылись зеленой травой: души сотен тысяч усопших покинули грешную землю. В тавернах ярко горели свечи и толпился народ, мимо проезжали коляски с веселыми молодыми людьми и женщинами, из домов слышались звуки музыки.

«Того кошмара просто никогда, не было», – думала Эмбер. Действительно, не было – и все. Ее не покидало странное чувство второго рождения, будто она очнулась после ужасного сна и с облегчением поняла, что это был только сон.

Дом Рэдклиффа стоял на Олдерсгейт-стрит, выше Сент-Эннз Лейн, рядом с воротами Сити. Дома здесь не теснились, улица была широкой. Рэдклифф говорил, что его улица скорее походила на итальянскую авеню, чем на лондонскую стрит. В этом месте, у стен Сити, жили только знаменитые старые семейства.

Почти двадцать пять лет в доме не жили, оставались лишь слуги, и большинство окон было заложено кирпичами. Внутри дома было темно и пыльно, мебель покрывали грязные белые чехлы – ничто не изменилось со времени постройки дома восемьдесят пять лет назад. Одна комната анфиладой переходила в другую; кроме большой лестницы в центре дома, все коридоры и лестничные пролеты были узкими и темными. Эмбер с облегчением заметила, что отведенные ей апартаменты были убраны, вымыты и проветрены, хотя в остальном были такими же, как и весь дом.

На следующее утро она отправилась к Шадраку Ньюболду. Выяснилось, что ее деньги в сохранности Он также сообщил ей, что лорд Карлтон отплыл в Америку две недели назад. Когда Эмбер сказала Рэдклиффу, что с деньгами все в порядке, он предложил обвенчаться, как только закончатся все необходимые приготовления. Насколько ей было известно, Рэдклифф был католиком, значит, нужны две церемонии.

– Я хотела бы договориться со своей портнихой о платье. У меня нет ничего нового, я полагаю, за десять дней она управится.

– Не думаю, что это безопасно, мадам, чума еще дает о себе знать. Вы очень обяжете меня, если согласитесь надеть платье, которое я приберег. Я был бы счастлив, если бы вы были в нем.

Несколько удивленная – неужели он хранил свадебное платье на случай неожиданной женитьбы? – Эмбер все же согласилась. Ведь просьба совершенно невинная.

В тот же день он пришел к ней в комнату, неся в руках жесткое белое атласное платье, все вышитое мелким жемчугом. Когда Эмбер встряхнула его, то увидела глубокие резкие складки, будто платье лежало в сложенном виде очень давно. Тут она поняла, что платье старое: белый цвет превратился в кремовый, а покрой и стиль давно вышли из моды. Высокий лиф заканчивался расклешенной баской с разрезами в четырех местах; глубокий вырез квадратной формы, кружевной воротник и кружевные манжеты на длинных пышных рукавах; нижняя юбка из тяжелой серебристой парчи, открывающаяся, когда распахивались полы спереди.

Заметив озадаченное выражение на лице Эмбер, Рэдклифф улыбнулся:

– Как видите, платье не новое. Но оно все еще красиво, и я буду благодарен, если вы наденете его.

Эмбер взяла платье:

– С удовольствием, сэр.

Позднее они с Нэн тщательно осмотрели наряд.

– Ему не меньше двадцати лет или даже больше, – сказала Нэн. – Интересно, кто его носил в последний раз?

– Его первая жена, может быть. – Эмбер пожала плечами. – Или его старинная возлюбленная. Когда-нибудь я его спрошу.

К удивлению Эмбер, платье очень хорошо сидело на ней, будто сшитое на заказ.

Глава сороковая

– Эмбер, графиня Рэдклифф, – медленно произнесла она, глядя на себя в зеркало, потом сморщила нос,щелкнула пальцами и отвернулась. – Это дорогого стоит!

Они поженились неделю назад, но жизнь Эмбер не стала более интересной, чем когда она была просто миссис Дэнджерфилд, не говоря о том времени, когда она называлась мадам Сент-Клер из Театра Его Величества. Погода стояла слишком холодная, чтобы выходить из дома. Число смертей от чумы снизилось до ста человек в неделю, но ни король, ни королевский двор еще не вернулись в Уайтхолл. Эмбер сидела дома и не покидала своих апартаментов, ибо остальная часть дома оставалась такой же мрачной и грязной, какой и была. Большую часть времени она скучала и чувствовала себя отвратительно. Неужели за это она отдала свои шестьдесят тысяч фунтов! Сделка показалась ей несправедливой – тоска и мужчина, которого она презирала.

Ибо теперь, когда она стала его женой, Рэдклифф казался еще большей загадкой для нее, чем раньше.

Она очень редко видела мужа, потому что у него было множество интересов, которыми он не желал с ней поделиться. Почти каждый день он по нескольку часов проводил в лаборатории, смежной с их спальней и в которую постоянно прибывало новое оборудование. Если он был не в лаборатории, то в библиотеке или в конторских помещениях на нижнем этаже, он читал, писал, занимался счетами, строил планы перестройки дома и замены меблировки. И хотя было очевидно, что все это будет сделано на средства Эмбер, он никогда не советовался с ней, не спрашивал ее желаний, он даже не ставил ее в известность.

Обычно они встречались дважды в день – за обедом и в постели. Беседа за столом текла вежливо и скучно и предназначалась в основном для слуг, в постели они вовсе не разговаривали. Граф фактически не мог заниматься с ней любовью, ибо был импотентом, и, очевидно, уже длительное время. Более того, он не любил ее, откровенно, с оттенком презрения, хотя она и вызывала у него противоречивые чувства: желания и жажды возврата прошлого. В то же время он яростно хотел полного физического обладания – страсти, к которой стремился каждую ночь, но которой так и не мог добиться, и эта неудовлетворенность толкала его на все, что могли породить похоть и беспомощная ярость.

Они стали врагами в первое же утро, но только через несколько дней их взаимная антипатия разгорелась до открытого конфликта. Причиной был вопрос о деньгах.

Он вручил ей аккуратно написанную записку, адресованную Шадраку Ньюболду: «Прошу выплатить Эдмунду Мортимеру, графу Рэдклиффу, или подателю сего, сумму в восемнадцать тысяч фунтов», и попросил Эмбер поставить свою подпись, ибо деньги были все же положены на ее имя, хотя по брачному соглашению он распоряжался всем ее состоянием, кроме десяти тысяч фунтов.

Они стояли возле маленького письменного столика. Рэдклифф дал ей в руки гусиное перо, обмакнув его в чернильницу. Эмбер взглянула сперва на записку, потом, ахнув от удивления, подняла голову и посмотрела на него.

– Восемнадцать тысяч фунтов! – вскричала она сердито. – Моя доля не продержится долго при таких темпах!

– Прошу прощения/ мадам, но я не хуже вашего знаю, что деньги имеют свойство исчезать, и я отнюдь не испытываю желания растранжирить ваше наследство. Восемнадцать тысяч фунтов необходимы мне для погашения моих долгов, которые, как я говорил вам, накопились за двадцать пять лет.

Он объяснял это с видом учителя, вдалбливающего простые понятия не очень способному ученику, и Эмбер смерила его негодующим взглядом. Секунду она колебалась, мучительно искала выхода, потом схватила перо, ткнула его в чернильницу и несколькими размашистыми каракулями начертала свое имя, разбрызгивая вокруг чернила. Она отшвырнула перо и шагнула к окну, остановилась и стада глядеть вниз, на аллею; едва ли она видела двух торговок рыбой, которые громко ругались и хлестали друг друга огромными рыбинами.

Вскоре она услышала, как за ним закрылась дверь. Неожиданно Эмбер повернулась, взяла в руки небольшую китайскую вазу и грохнула ее об стену.

– Разрази его гром! – вскричала она, – Старый вонючий козел!

Нэн бросилась к ней, будто могла спасти вазу.

– О Господи, мэм! Ваша светлость! – поправилась она. – Ведь он с ума сойдет, когда узнает, что вы наделали! Он так любил эту вазу!

– Да, возможно! А я очень любила восемнадцать тысяч фунтов! Мерзавец! Лучше бы я ему голову разбила, а не эту вазу! Черт подери! Что за наказание иметь такого мужа! – Она оглянулась, не зная, чем заняться. – Где Тенси?

– Его светлость приказал мне не впускать Тенси в комнату, пока вы не одеты.

– А, так, значит, приказал, да? Ну это мы еще посмотрим!

Она подбежала к дверям, распахнула их и крикнула:

– Тенси! Тенси, где ты?

Минуту она ждала, не слыша ответа. Потом из-за большого резного шкафа показался тюрбан, за которым последовало черное улыбающееся лицо. Тенси заморгал сонными глазами и так широко зевнул, что, казалось, его физиономия исчезла.

– Да, мэм? – протянул он.

– Какого черта ты там делал?

– Спал, мэм.

– А почему не здесь, на своей подушке?

– Мне больше не разрешают здесь спать, миссис Эмбер.

– Кто не разрешает?

– Его светлость так сказал, мэм.

– Его светлость сам не знает, что говорит! Иди сюда, и отныне будешь делать то, что я тебе скажу, понял? Я, а не он!

– Да, мэм.

Рэдклифф вернулся после полудня, как всегда, неслышно вошел в комнату и увидел, что Эмбер сидит по-турецки на полу и играет в крестики с Тенси и Нэн Бриттон. Рядом с каждым из них лежала горка монет, и женьщины весело смеялись над забавными рожицами, которые корчил Тенси. Эмбер сделала вид, что не замечает графа, пока тот не остановился прямо перед ней. Тенси медленно обвел всех глазами, сверкнул белками; Нэн со страху притихла. Эмбер бросила на мужа небрежный взгляд, подкидывая на руке игральные кубики, но сердце забилось учащенно: настал момент, когда она должна раз и навсегда дать понять мужу, что не позволит собою командовать.

– Ну, милорд, я надеюсь, ваши кредиторы теперь довольны.

– Воистину, мадам, – медленно произнес Рэдклифф, – вы меня удивляете.

– В самом деле? – Она бросила четыре кубика на пол и пересчитала очки.

– Вы либо наивны, либо развратны!

Эмбер метнула на него взгляд и со скучающим видом вздохнула, затем отбросила кубики и встала на ноги. Взяв за руку Тенси, она помогла ему подняться с пола. Вдруг она ощутила резкий колючий удар по тыльной стороне ладони и вздрогнула. Тенси испуганно вскрикнул и ухватился за ее юбку, ища защиты.

– Уберите руки прочь от этого существа, мадам! – Голос Рэдклиффа был ровным и холодным, но глаза возбужденно сверкали. – Убирайся из комнаты! – приказал он Тенси, который сразу же убежал.

Рэдклифф взглянул на Нэн, стоявшую рядом с Эмбер.

– Я приказал вам, Бриттон, чтобы этот зверек не был в комнате, когда ее светлость не одета. А вы вместо этого…

– Это не ее вина! – резко оборвала его Эмбер. – Она предупредила меня. Я сама его привела.

– Зачем?

– А почему бы нет? Он со мной уже два с половиной года и всегда свободно ходил по моим апартаментам!

– Возможно, так и было. Но больше так не будет. Теперь вы – моя жена, мадам, и, если у вас нет понятия о приличиях, мне самому придется позаботиться о вашем поведении.

Разъяренная до крайности, Эмбер решила применить единственное оружие, которым обладала. Она произнесла тихо, но с явной издевкой:

– Но ведь вы не думаете, милорд, что вам может наставить рога столь маленький мальчик?

Белки глаз Рэдклиффа покраснели, на лбу вздулись багровые вены. Эмбер на мгновение испугалась: на его лице появилось выражение смертельной ненависти. Но, к ее облегчению, граф быстро взял себя в руки. Он смахнул воображаемую пылинку с галстука.

– Мадам, я не могу себе представить, что за человек был ваш первый муж. Уверяю вас, если бы итальянка рискнула столь нагло разговаривать со своим мужем, как вы со мной, то она очень пожалела бы об этом.

– Ну, я не итальянка, и здесь не Италия. Здесь – Англия!

– Где мужья, как вы считаете, не имеют прав. – Он отвернулся. – Завтра этой черной обезьяны здесь не будет.

И тут Эмбер пожалела о том, что вспылила и наговорила дерзостей, ибо поняла, что Рэдклиффа не возьмешь ни обманом, как Черного Джека Малларда или Льюка Чэннелла, ни лестью, как Рекса Моргана или Сэмюэла Дэнджерфилда. Он не любил ее и не испытывал благоговейного страха перед ней. И хотя было модно относиться к мужьям с презрением, но существовал закон, по которому жена являлась собственностью и имуществом мужа. Он мог использовать ее по своему усмотрению или даже убить ее, особенно если был богат и имел дворянский титул.

Эмбер сменила тон:

– Вы не причините ему зла?

– Я избавлюсь от него, мадам. Я отказываюсь держать его в доме.

– Но вы не причините ему зла? Ведь он совершенно безвреден и беспомощен, как котенок. И он здесь не по своей воле. О, прошу вас, позвольте мне отправить его к Элмсбери. Он позаботится о Тенси. Прошу вас, ваша светлость!

Ей было ненавистно просить его, и она еще больше возненавидела его за то, что была вынуждена просить, но Тенси был ей дорог, и мысль о том, что ему причинят зло, была ей невыносима.

На лице Рэдклиффа мелькнуло что-то, похожее на тайное удовольствие, и его слова были ответным ударом:

– Мне кажется маловероятным, чтобы женщина могла быть столь привязана к этой маленькой черной обезьяне, если только она не использует его.

Эмбер сжала зубы и подавила вспышку гнева. Они долго смотрели друг на друга. Наконец она повторила свою просьбу:

– Пожалуйста, отправьте его к Элмсбери!

Он слабо улыбнулся, довольный тем, что вынудил ее унизиться.

– Ну ладно, завтра же я отправлю его. – Его любезность была как пощечина.

Эмбер опустила глаза.

– Благодарю вас, сэр.

«Когда-нибудь, – подумала она, – я перережу тебе глотку, проклятый мерзавец».

Первого февраля Карл вернулся в Уайтхолл. Повсюду лежал снег, весело звонили церковные колокола, по ночам большие костры освещали черное зимнее небо, приветствуя возвращение короля домой. Однако ее величество и все придворные дамы остались в Хэмптон-Корте. Каслмейн недавно родила еще одного сына; у королевы снова случился выкидыш; герцог Йоркский не разговаривал с герцогиней, потому что думал – или делал вид, что думает, – будто та завела роман с красавцем Генри Сиднеем.

Рэдклифф присутствовал на королевских приемах, но Эмбер не могла пойти во дворец, пока не вернулись дамы. Лишь тогда ее смогут представить на балу или другом официальном рауте. Однако, нанеся однажды визит вежливости, Рэдклифф затем не часто бывал при дворе. Он не принадлежал к числу тех, кого король мог сделать своим наперсником, а вероисповедание не позволяло ему занимать какую-либо должность. Ко всему, Рэдклифф слишком долго держался вдали от королевского двора. Теперь тон задавало новое поколение, и это был не тот тон, который импонировал старому графу. Установился новый образ жизни, который Рэдклифф считал пустым, фривольным и бесцельным. По его мнению, большинство мужчин были негодяями или дураками, или и тем и другим вместе, а женщин он считал сворой пустоголовых шлюх. В ту же категорию он включал и свою собственную жену.

Для Эмбер время, казалось, текло медленнее, чем когда-либо. Она проводила много часов со Сьюзен, учила ее ходить, строить замки из кубиков, играла с ней, пела песенки, которые помнила с детства. Эмбер обожала свою дочь, но не могла же она строить всю свою жизнь вокруг девочки. Эмбер жаждала стать частью большого волнующего мира, за вход в который она заплатила и куда она могла войти теперь гордо, через парадный подъезд, а не проникать тайком, как преступница, с черного хода. Она была рада, что Рэдклифф не интересуется светской жизнью при дворе, ибо это давало ей возможность самой беспрепятственно насладиться этой жизнью.

Ничего в жизни она так сильно не хотела, как отвязаться от графа. Ей казалось, будто он насылал на нее проклятие, сглаз, ибо, даже когда она физически не видела его, она ощущала его злой гений повсюду. Постоянное одиночество и почти полное отсутствие душевных радостей превращали каждое их слово или поступок во что-то преувеличенно важное: ей приходилось обдумывать каждый шаг, каждый взгляд, каждое свое действие.

Однажды от скуки Эмбер осмелилась войти к нему в лабораторию: повернула ручку, дверь оказалась незапертой, и она тихо вошла, чтобы не беспокоить его. Большие горы книг и рукописей, недавно присланных ему из Лайм-парка, громоздились на полу. На полках стояли черепа, сотни флаконов и бутылочек, масляные лампы, колбы и пробирки самых различных форм и размеров – все принадлежности алхимика. Она знала, что Рэдклифф был занят «большим делом» – сложным и тяжелым процессом, занявшим уже семь лет труда, целью которого было открытие «философского камня», – работой, захватившей лучшие умы эпохи.

Когда Эмбер вошла, граф стоял перед столом спиной к ней и осторожно отмерял желтый порошок. Она ничего не сказала, но подошла ближе, с любопытством разглядывая предметы на полках и столах. Неожиданно он вздрогнул, флакончик выпал из его рук.

Эмбер отскочила назад, чтобы порошок не испачкал платье.

– О, извините.

– Что вы здесь делаете?

Эмбер вспыхнула:

– Я только зашла посмотреть! Что в этом плохого?

Он несколько успокоился, с лица сошло гневное выражение.

– Мадам, есть несколько мест, куда женщинам не следует заходить ни при каких обстоятельствах. Одно из них – лаборатория. Прошу вас не мешать мне больше. Я потратил слишком много лет и слишком много денег на этот проект, чтобы позволить женщине погубить его.

После алхимии вторым увлечением графа была библиотека, где он проводил по многу часов ежедневно. Большую часть жизни он занимался собиранием редких книг и рукописей, которые хранил в идеальном порядке, часто перелистывал с большой осторожностью, составляя подробные аннотации. Но он получал удовольствие не только от обладания книгой, ее внешнего вида и старой бумаги. Он читал эти книги. Среди томов были греческие пьесы, письма Цицерона, рассуждения Марка Аврелия, сочинения Плутарха и Данте, испанские пьесы, книги французских философов и ученых, все – на языке оригинала.

Он не запрещал Эмбер входить в библиотеку, но лишь после нескольких недель их брака она вошла в эту комнату. Ей было настолько тоскливо, что она решила прочитать книгу. Но Эмбер не знала, что граф здесь, и, когда увидела его за письменным столом у камина с пером в руке, она заколебалась на мгновение, потом подошла ближе. Рэдклифф поднял на Эмбер глаза и, к ее удивлению, вежливо поднялся и улыбнулся. – Прошу вас, мадам, входите. Не вижу причины, почему бы женщине не приходить в библиотеку, даже если вы не найдете здесь литературу по своему вкусу. Или, может быть, вы – чудо природы, ученая женщина?

Произнося последний вопрос, он иронически скривил губы. Как и большинство мужчин, независимо от их интеллектуальных способностей и знаний, он считал образование для женщин совершенно абсурдным и даже забавным. Эмбер не обратила внимания на его шпильки, это был не тот предмет, из-за которого стоило бы обижаться.

– Я подумала, не найду ли я здесь чего-нибудь, чтобы скоротать время. Нет ли у вас пьес, написанных по-английски?

– Несколько. Что вы предпочитаете – Бена Джонсона[11], Марло[12], Бомонта и Флетчера, Шекспира?

– Не имеет значения. Я все эти пьесы играла на сцене. – Она знала, что ему неприятно, когда она вспоминает о театре, поэтому говорила об этом часто, чтобы досадить графу. Пока что он отказывался проглотить наживку.

Но сейчас он посмотрел на Эмбер с явным недовольством.

– Мадам, я льстил себя надеждой, что ваша скромность помешает вам когда-либо упоминать столь позорный эпизод вашей жизни. Прошу вас никогда не говорить об этом при мне.

– А почему бы нет? Я-то не стыжусь, что играла на сцене!

– А мне стыдно за вас!

– Однако это не помешало вам жениться на мне! На расстоянии нескольких футов, что разделяли их, Эмбер и граф в упор глядели друг на друга. Она давно уже почувствовала, что, как только ей удастся разрушить его холодность и сдержанность, он будет у нее в руках. «Если я когда-нибудь ударю его, – не раз думала она, – я никогда больше не буду его бояться». Но она никак не могла решиться на это. Эмбер хорошо знала, что он жестокий и злобный человек, и эти качества у него утонченные, как и все остальные его пороки. И пока что она не смогла придумать способа подчинить его. Ее одолевал страх, и она ненавидела себя за свою трусость.

– Нет, не помешало, – согласился он наконец. – Это не помешало мне жениться на вас, ибо вы обладаете другими достоинствами, которым я не мог противиться.

– Да! – резко оборвала она. – Целых шестьдесят шесть тысяч достоинств.

Рэдклифф улыбнулся.

– Как проницательно для женщины, – заметил он.

Несколько секунд она глядела на него взглядом, полным ненависти, – ах, как ей хотелось ударить его по лицу! Оно треснуло бы, как голова куклы, думала она. Она представила себе выражение панического ужаса на этом лице, когда оно начало бы рассыпаться от ее удара. Она неожиданно повернулась к книжным полкам.

– Ладно, а где пьесы?

– Бот на этой полке, мадам. Возьмите любую книгу, какая вам по душе.

Она наугад взяла три-четыре тома, даже не посмотрев на названия, ибо торопилась поскорее уйти оттуда.

– Благодарю вас, сэр, – сказала она, не глядя на графа, и пошла к дверям, как вдруг снова услышала его голос:

– У меня есть несколько очень редких итальянских книг, которые, я полагаю, заинтересуют вас.

– Я не читаю по-итальянски. – Она не обернулась .

– Достоинства этих книг можно оценить и не зная языка. В книгах использован универсальный язык картинок.

Она сразу поняла, о чем идет речь, и остановилась, охваченная острым интересом, который всегда испытывала ко всему сенсационному и непристойному. С циничной улыбкой, выдававшей его явное удовольствие от того, что он возбудил ее любопытство, он повернулся и достал с полки том в кожаном переплете ручной работы, положил книгу на стол и выжидательно отошел в сторону. Эмбер повернулась и на мгновение остановилась, с подозрением посмотрела на Рэдклиффа – не расставил ли он для нее ловушку. Потом, дерзко вздернув подбородок, шагнула к столу и раскрыла книгу. Она перевернула с полдюжины страниц с непонятным для нее текстом и замерла от удивления при виде первой же картинки. Иллюстрация была превосходно сделана, нарисована от руки и изображала молодых мужчину и женщину, обнаженных, в любовном экстазе.

Минуту Эмбер, как завороженная, рассматривала картинку. Неожиданно она подняла глаза и увидела, что граф наблюдает за ней исподтишка и выражение на его лице точно такое, как в тот день в библиотеке Элмсбери. Выражение это мгновенно исчезло. Эмбер взяла книгу и пошла к дверям.

– Я так и думал, что книга заинтересует вас, – услышала она слова Рэдклиффа. – Но, пожалуйста, обращайтесь с ней аккуратно. Книга очень старая и очень редкая, настоящая драгоценность в своем роде.

Она не ответила и не обернулась. Она испытывала гнев и отвращение, но одновременно и приятное возбуждение. Похоже, на этот раз он выиграл поединок.

Глава сорок первая

В присутственных покоях королевы толпились придворные. Дамы предстали во всем великолепии кружев, атласа и бархата всех цветов: гранатового, карминного, желтого цвета примулы, матового сливового и пламенно-алого; плечи, грудь, руки сверкали драгоценностями; сотни свечей в канделябрах и бра освещали зал, а гвардейцы-йомены держали пылающие факелы. Их величества сидели на возвышении, задрапированном малиновым бархатом, расшитым золотом и серебром, и подавали руки для поцелуев. В одном конце зала музыканты, одетые в наряды из разноцветной тафты, с венками на головах, настраивали инструменты. Посторонних не было, на галереях не толпились зеваки, ибо от чумы еще умирали люди в городе и число смертей колебалось от недели к неделе. Придворные дамы лишь недавно прибыли из Хэмптон-Корта.

– Ее светлость графиня Каслмейн! – провозгласил церемониймейстер.

– Барон Арлингтон! Леди Арлингтон!

– Лорд Денхэм! Леди Денхэм!

– Граф Шрусбери! Графиня Шрусбери!

При каждом имени все присутствующие поворачивали головы к дверям, за приподнятыми веерами пробегал шепоток, дамы обменивались многозначительными взглядами, слышалось хихиканье женщин и иногда басовитый смех мужчин.

– Черт меня подери, – заметил один щеголь другому, – как это милорд Шрусбери осмеливается показываться на публике. Его супруга переспала с половиной мужчин при дворе, а он так ни разу и не попытался защитить свою честь.

– А зачем ему это нужно? – ответил собеседник. – Всякий мужчина, который считает, что его честь зависит от чести его жены, – просто дурак!

– Взгляните! – шепнул двадцатилетний франт, приглаживая свой искусно завитый парик и расправляя кружева на манжетах. – Йорк так и пожирает глазами миледи Денхэм. Ставлю сто фунтов, что он переспит с ней еще до дня Святого Георгия.

– Спорю, что нет. Ее светлость – честная дама.

– Честная? Бросьте, Джек. В мире не существует женщины, честной всегда и при всех обстоятельствах.

– Может быть, она и не честная, – перебила его фрейлина, – но муж. с нее глаз не спускает.

– Как бы строго за дамой ни следили, если она решила наставить мужу рога, то обязательно это сделает.

– И где это леди Арлингтон откопала такое дурацкое платье? Она всегда отстает от моды, как жена ланкаширского сквайра.

– Да ведь она голландка. Откуда ей знать, как следует одеваться?

Неожиданно произошло что-то непредвиденное – церемониймейстер объявил два незнакомых имени: в тесный придворный круг вторгся кто-то новый:

– Граф Рэдклифф! Графиня Рэдклифф!

Граф Рэдклифф. Кто это, черт подери, такой? Какой-нибудь замшелый старикан, обломок предыдущего поколения? И эта его графиня небось сорокапятилетняя старушенция, кляча с плоским лицом, из тех, кто ругает современные нравы так же яростно, как жены пуритан. Все обратили свои взоры на двери со скучающим любопытством. И когда в зал вошли лорд и леди Рэдклифф, все присутствующие были поражены и состояние ленивого безразличия мгновенно улетучилось. Что такое? Актриса – при королевском дворе!

– Святой Боже! – заметил один джентльмен другому. – Никак это Эмбер Сент-Клер?

– Как! – зашипела одна негодующая леди. – Да ведь это – комедиантка, мадам Как-ее-там, которая выступала в Театре Его Величества пару лет назад!

– Возмутительно!

Эмбер высоко держала голову и не смотрела ни вправо, ни влево, а только прямо – на королеву. Она никогда прежде не чувствовала себя столь взволнованной, напряженной, испуганной. «Я действительно, на самом деле графиня, – внушала она себе весь день. – Я имею такое же право быть в Уайтхолле, как и все остальные там. Я не позволю им запугать меня. Они – всего лишь мужчины и женщины, и ничем не отличаются от меня». Но в глубине души она считала их все-таки другими, по крайней мере здесь, в Уайтхолле.

Сердце Эмбер билось учащенно, она слегка задыхалась, колени дрожали, и звенело в ушах, даже затылок заломило. Она продолжала глядеть прямо вперед, на возвышение, но видела все как в тумане, будто смотрела из-под воды. Вцепившись пальцами в руку Рэдклиффа, она медленно продвигалась дальше, по длинному коридору из лиц, – к трону. Она слышала перешептывания, возгласы возмущения, видела улыбки и усмешки, но это проходило мимо ее сознания.

Рэдклифф был великолепно одет: белоснежный парик, камзол из красно-золотой парчи, бриджи – атласные, бледно-зеленого цвета, на эфесе шпаги сверкали драгоценные камни. Жесткое, строгое выражение его лица словно запрещало окружающим критиковать его жену, вспоминать о ее работе в театре и требовало восхищаться ею и принимать как равную. Наряд Эмбер был столь же превосходным, как и у других дам в этом зале. Платье с длинным шлейфом из золотой парчи, отделанное жесткими золотыми кружевами, вуаль на голове, украшения из изумрудов.

Они приблизились к трону. Эмбер опустилась в глубоком реверансе, граф встал на колено. Когда Эмбер прикоснулась губами к руке королевы и подняла глаза на Катарину, она увидела, что та улыбается ей, и от этой мягкой, задумчивой улыбки у нее защемило сердце. «Королева – добрая, – подумала Эмбер, – но несчастная. И безвредная. Мне она нравится», – решила Эмбер.

Но посмотреть на Карла она не осмеливалась. Ибо здесь, в своем дворце, окруженный всей королевской помпезностью, он не был тем мужчиной, который тайно приглашал ее ночью три года назад. Это был Карл II, милостью Божьей король Великобритании, Франции и Ирландии. Он представлял в своем лице всю мощь и славу Англии, и Эмбер благоговейно опустилась перед ним на колено.

Она медленно встала, отступила назад и остановилась у трона рядом с возвышением. Несколько минут она оставалась в растерянном оцепенении, но постепенно мир стал обретать смысл и форму. Взглянув направо, она увидела Бакхёрста, который весело улыбнулся ей. Сэдли подмигнул ей через плечо. Прямо перед ней красовался великолепный Букингем, и, хотя она не виделась с ним с того вечера в Лонге на Хеймаркете, он тоже улыбнулся ей, и она была благодарна ему за это. Были и другие: отец и сын Киллигру, Дик Толбот, Джеймс Гамильтон, еще несколько молодых людей, завсегдатаев театральных кулис. Но тут ее взгляд остановился – она глядела прямо на Барбару Пальмер. Каслмейн наблюдала за ней расчетливыми и хищными глазами. Несколько секунд они смотрели друг на друга не отрываясь, но Эмбер первой отвела взгляд с нарочитым безразличием. Эмбер начала понимать, что эти люди – вовсе не боги и богини, даже здесь, на Олимпе.

Наконец представления закончились, король дал сигнал, и зал заполнили звуки музыки. Бал открыл танец куранта – король танцевал с королевой, а герцог Йоркский и герцог Монмаут – со своими супругами. Пары танцевали по очереди. Танец походил на торжественный парад, полный грациозных поз и требовавший высокого искусства и элегантности.

Эмбер глядела на короля как зачарованная.

«Какой же он красивый, – думала она, – как он грациозно двигается и даже стоит! О, осмелюсь ли я просить его потанцевать со мной? – Она знала, что придворный этикет требовал, чтобы леди просили короля потанцевать с ними. – Интересно, помнит ли он меня, нет, конечно, не помнит. Да как он может помнить? Ведь это было три с половиной года назад – Бог знает, сколько у него было женщин за это время. Но я хочу танцевать, я не желаю стоять здесь весь вечер одна!»

Погрузившись в свои переживания, она совсем забыла о Рэдклиффе, который стоял рядом с ней, молчаливый и неподвижный.

Когда куранта закончилась, король заказал аллеманду – танец, в котором могли принимать участие несколько пар, и, когда зал начал заполняться танцующими, у Эмбер перехватило дыхание от нетерпеливого ожидания – пригласят ли ее. Она чувствовала себя маленькой девочкой на своем первом балу, всеми забытой и заброшенной, ей сразу захотелось оказаться дома, в уютной безопасности, и тут, к ее великой радости и облегчению, к ней подошел и поклонился лорд Бакхёрст.

– П-п-позвольте мне составить компанию ее светлости на этот танец, милорд? – В трезвом состоянии Бакхёрст слегка заикался, что весьма раздражало его.

Эмбер, вздрогнув, вспомнила о своем муже и обернулась к нему. А вдруг он откажет? Но Рэдклифф грациозно поклонился, как она и надеялась.

– Конечно, милорд.

Эмбер улыбнулась Бакхёрсту счастливой улыбкой и подала ему руку. Они вышли на середину зала и присоединились к другим танцующим. Карл и Каслмейн были первой парой, и за ними следовали все остальные – несколько шагов вперед, несколько шагов назад, пауза. Фигуры танца предоставляли всем шансы для флирта или разговоров. Бакхёрст улыбнулся Эмбер:

– Как это, черт возьми, вы тут оказались?

– А как вы думали, сэр? Я графиня!

– Вы говорили мне, мадам, что никогда больше не выйдете замуж.

Эмбер шаловливо взглянула на него:

– Я передумала. Надеюсь, ваша светлость не в обиде на это?

– Господь с вами, конечно нет! Вы представить себе не можете, какое удовольствие увидеть при дворе новое лицо. Мы тут смертельно надоели друг другу, здесь так скучно!

– Скучно! – Эмбер была поражена. – Как это здесь может быть скучно?

Но у него не было возможности ответить, ибо теперь они подошли к противоположному концу зала, где танцующие расходились в разные стороны: джентльмены – в одну, леди в другую. Каждая пара воссоединилась вновь после нескольких па, образуя каре, потом танец кончился. Бакхёрст проводил Эмбер к Рэдклиффу, поблагодарил графа и отошел от них. Эмбер сразу поняла, что муж недоволен, ему не нравилось, что она получает удовольствие от бала, что она привлекает внимание и полностью забывает о нем.

– Вам нравится этот вечер, мадам? – холодно спросил он жену.

– О да, ваша светлость! – Она заколебалась на мгновение, потом с сомнением спросила: – А вам?

Но он не ответил – неожиданно возле них появился король, его лицо сияло улыбкой.

– Замечательно с вашей стороны, милорд, – произнес он, – жениться на красивой женщине. Сегодня в этом зале нет ни одного мужчины, который не был бы вам за это благодарен. – Рэдклифф поклонился. – Мы здесь все устали видеть одни и те же лица и сплетничать об одних и тех же людях.

Карл улыбнулся Эмбер, которая не отрываясь глядела на него, восхищенная, ощущая всю силу его обаяния, столь мощную, что она воспринималась почти физически. Когда его глаза встретились с глазами Эмбер, у нее закружилась голова. Она внезапно осознала, что здесь сейчас перед ней стоит монарх Великобритании, улыбается ей и делает комплименты, и весь мир смотрит на них.

– Вы очень добры, сир, – ответил Рэдклифф. Эмбер сделала реверанс, но у нее от волнения отнялся язык. Однако глаза были красноречивее слов. А лицо Карла всегда выдавало его в присутствии хорошеньких женщин. Рэдклифф внимательно наблюдал за ним с каменным, как у мумии, лицом.

Молчаливый диалог длился лишь мгновение, затем Карл повернулся и заговорил с Рэдклиффом:

– Насколько мне известно, милорд, вы недавно приобрели очень редкого Корреджо[13].

Холодные глаза Рэдклиффа засветились, как всегда при упоминании его картин.

– Да, ваше величество, но картину еще не привезли. Я ожидаю ее прибытия в очень скором времени, и когда она будет здесь, то, если вам будет интересно, я был бы счастлив показать ее вам.

– Благодарю вас, сэр. Мне бы очень хотелось увидеть картину. А теперь, вы позволите, милорд? – Он уже протянул руку к Эмбер, и, когда Рэдклифф поклонился еще раз в знак согласия, они вышли на середину зала.

Вся душа Эмбер наполнилась гордостью. Будто она стояла в ослепительных лучах солнца, а весь остальной мир погрузился во тьму, и все глаза были устремлены на нее одну. Король, нарушив правила этикета, сам пригласил ее на танец! Назло всем этим людям, в своем собственном дворце! Нуднейшие недели, проведенные ею в обществе Рэдклиффа, его эгоистичная, грубая и бесплодная похоть, его презрение и недовольство – все это мгновенно сменилось отчаянной радостью. Цена, уплаченная за это счастье, не казалась слишком высокой.

Король заказал традиционный веселый народный танец под названием «Старый рогоносец», и, когда они встали друг против друга во главе длинной вереницы танцующих, ожидая начала музыки, он произнес вполголоса:

– Надеюсь, ваш муж не обидится из-за названия танца. Ему рожки были бы не к лицу.

– Не знаю, сир, – пробормотала Эмбер, – пойдут они ему или нет.

– Что? – усмехнулся Карл. – Уже два месяца замужем и все еще верная жена?

Но тут раздались звуки музыки, и танец оказался слишком оживленным для разговоров. Король ничего больше не говорил, и, когда танец окончился, он подвел ее обратно к графу, поклонился и ушел. Эмбер задыхалась от волнения и быстрого танца. Не успела она подняться после реверанса, как увидела приближающегося к ним герцога Букингемского.

«Господи Боже! – подумала она в почти истерическом восторге. – Ведь и правда: мужчины в самом деле истосковались по новым лицам».

Она торопливо оглядела большой зал и заметила десятки устремленных на нее взоров – восхищенных, любопытствующих и враждебных. Какое имеет значение, почему они разглядывают ее и какими глазами, главное – смотрят! «Сегодня я для всех героиня дня», – подумала она.

С Эмбер желали танцевать все: Йорк, Рочестер, популярный молодой франт и драматург Джордж Этеридж, герцог Арранский, герцог Оссорский, Сэдли, Толбот, Генри Джермин. Все молодые, веселые и красивые мужчины королевского двора флиртовали с ней, осыпали цветистыми комплиментами и просили ангажемента. Дамы изо всех сил выискивали недостатки в ее наряде, прическе и манерах и в конце концов пришли к заключению, что поскольку она здесь новенькая, богата и имеет репутацию актрисы – все это и привлекает к ней внимание мужчин в зале. Этот бал стал триумфом Эмбер.

И вдруг прямо в центр этого прекрасного мира упал метеор, разрушив все вокруг: во время краткого мгновения, когда Эмбер подвели обратно к мужу, Рэдклифф спокойно произнес:

– Мадам, мы уезжаем домой.

Эмбер взглянула на него удивленно и обиженно: рядом уже стояли герцог Монмаут и Джеймс Гамильтон.

– Домой, милорд? – с изумлением переспросила она.

Монмаут сразу же вступился за нее:

– Неужели вы хотите уехать домой, сэр? Ведь еще так рано. А ее светлость – украшение этого бала.

Рэдклифф поклонился, его тонкие губы сжались в жесткой улыбке.

– Для вас сейчас рано, ваша милость, но я не молод и мне пора быть дома.

Монмаут рассмеялся счастливым беззаботным смехом, который не мог никого обидеть.

– Ну тогда, сэр, почему бы не оставить ее светлость с нами? Я сам провожу ее домой, да еще в сопровождении оркестра скрипачей и отряда факельщиков, чтобы освещали путь.

– О да! – вскричала Эмбер, оживленно повернувшись к графу. – Позвольте мне остаться!

Рэдклифф не обратил на ее слова внимания.

– Вы шутите, милорд, – жестко произнес он, поклонился и обернулся к Эмбер: – Пойдемте, мадам.

Золотистые глаза Эмбер возмущенно вспыхнули, мелькнула мысль – взбунтоваться, но она не осмелилась. Она сделала реверанс Монмауту и полковнику Гамильтону, не поднимая глаз. Когда они остановились пожелать спокойной ночи его величеству, Эмбер даже покраснела от стыда и разочарования, из глаз полились слезы. Она не могла поднять глаз на короля, хотя уловила легкий юмор в его голосе, когда он спросил, отчего они столь рано уважают. Покидая зал и проходя мимо гостей, они слышали перешептывания и видели язвительные улыбочки – создавалось впечатление, будто рассерженные родители увозят с бала маленькую девочку за дурное поведение.

Она не проронила ни слова, пока они не сели в карету и не поехали по Кинг-стрит. Тут она уже не могла больше сдерживаться:

– Почему это мы должны были так скоро уехать! – произнесла она злым и разъяренным тоном.

– Я слишком стар, мадам, чтобы получать большое удовольствие от шума и суматохи.

– Нет, причина не в этом, – обвиняюще заявила она, – и вы сами прекрасно это знаете!

Она смотрела на него долгим сердитым взглядом, хотя его лицо оставалось в тени, а луна в небе давала лишь бледный отсвет, как свеча за грязным стеклом окна.

– Я не желаю обсуждать эту тему, – холодно ответил граф.

– А я желаю! Вы заставили меня уехать, потому что я получала удовольствие от бала! А вы терпеть не можете, когда кому-то хорошо!

– Наоборот, мадам. Я вовсе не против счастья. Но я против, когда моя жена позорит меня.

– Позорит! Да что позорного я сделала? Ничего, я только танцевала и смеялась, что же в этом позорного? Быть может, и вы когда-то танцевали, если вы вообще когда-либо были молоды! – Она гневно посмотрела на мужа, потом отвернулась и пробормотала вполголоса: – В чем я сомневаюсь!

– Вы не столь наивны, мадам, как хотите казаться. И вы не хуже меня знаете, что было в голове у всех этих молодых людей.

– Ну и что из этого? – вскричала Эмбер, сжав кулаки. – Что из этого? Разве мужчины не думают только об одном? Да и вы тоже, даже если вы… – Но тут она осеклась, потому что граф бросил на нее такой страшный, угрожающий взгляд, что слова застряли у нее в горле и она замолчала.

На следующее утро, довольно рано, Эмбер и Нэн, одетые в меховые плащи с капюшоном и муфты, спустились вниз.

– Пошли за большой каретой его светлости, пожалуйста, мне надо выехать в город, – велела она форейтору у дверей.

– Карета в ремонте, мадам.

– Тогда я поеду в своей карете.

– Простите, ваша светлость, но ваша – тоже у каретника.

Эмбер вздохнула:

– Ладно, я вызову наемную карету. Откройте дверь!

– Простите, ваша светлость. Дверь заперта, а у меня нет ключа.

Она взглянула на слугу с неожиданно возникшим подозрением:

– А у кого же ключ, в таком случае?

– У его светлости, я думаю.

Не говоря ни слова, Эмбер повернулась и бросилась через холл в библиотеку, распахнула дверь и, не постучавшись, ворвалась в комнату, как порыв ветра. Граф сидел за столом и писал на большом листе бумаги.

– Не будете ли вы любезны объяснить мне, на каком основании вы сделали меня затворницей? – вскричала она.

Граф поднял глаза и взглянул так, будто Эмбер действительно была разрушительным стихийным бедствием, а не женщиной. Потом медленно оглядел ее с ног до головы и слабо улыбнулся – так смотрят на всем надоевшего больного человека.

– И куда вы желаете отправиться?

Она чуть не сказала, что это не его дело, но передумала и ответила спокойным тоном:

– В «Новую Биржу» за покупками.

«Новая Биржа» – своего рода гостиный двор со множеством различных лавок

– Не могу представить себе, чего вам не хватает. Но, похоже, сколько бы у женщины ни было вещей, ей всегда требуется что-то еще. Что ж, если вы считаете, что вам не обойтись без новой пары перчаток или флакона духов, – пошлите Бриттон.

Эмбер топнула ногой.

– Но я не желаю посылать Бриттон, я хочу поехать сама! Сама! Черт подери, сэр, что за причина, мешающая мне выехать из дома? Какого дьявола вы не выпускаете меня, что я такого сделала?

Рэдклифф помолчал минуту, прежде чем ответить, задумчиво разглядывая перо, которое вертел в руках.

– Сейчас странный век. Мужчину считают дураком, если он допускает, чтобы его жена наставила ему рога, и еще большим дураком, если он принимает меры для предотвращения этого.

Губы Эмбер искривились в торжествующей улыбке.

– Ну вот, наконец-то мы дошли до сути! Вы боитесь, что какой-нибудь мужчина сделает мне ребенка вместо вас! Действительно, не странно ли?

– Можете идти, мадам. – Но Эмбер продолжала глядеть на него, тогда он вдруг крикнул резко и зло: – Убирайтесь! Ступайте в свои комнаты!

Глаза Эмбер вспыхнули, словно она могла уничтожить его на месте одной лишь силой ненависти. Она пробормотала проклятие, швырнула веер на пол и, уходя, грохнула дверью изо всей силы.

Но вскоре Эмбер обнаружила, что крик и наглое поведение ничего хорошего ей не дают. Муж обладал законным правом запереть ее в доме, избивать, если считал, что она того заслужила. Эмбер не особенно боялась хрупкого и щуплого графа, едва ли он был способен на физическое насилие над более крепкой и сильной женой, но ведь возможно тайное отравление или неожиданный удар кинжалом. Нет, он не осмелится! Но такую возможность нельзя исключать, и страх сделал Эмбер осторожной.

Несколько дней она пребывала в тоске. Она подумала об объявлении голодовки, чтобы заставить его сдаться, но, пропустив два обеда, решила, что такое поведение доставит больше неудобств ей, чем ему. Тогда она стала полностью игнорировать его существование: когда он находился в комнате, она поворачивалась к нему спиной, пела разухабистые уличные песенки, болтала с Нэн. Она не выходила из своих комнат, но весь день разгуливала в домашнем халате, растрепанная и без краски на лице. Он вроде бы не замечал этого, ему было безразлично.

Эмбер обдумывала возможные варианты выхода из положения, но один за другим отвергала их.

Если она бросит его и уйдет – он заберет все ее деньги и лишит дворянского титула. Получить развод было почти невозможно, на это потребовался бы специальный закон парламента; ведь даже Каслмейн не могла добиться развода. Аннулирование брака было столь же трудным делом: требовалось доказать бесплодие женщины или бессилие мужчины, а каким образом она могла доказать его импотенцию? Хуже того, суды, как ей было известно, едва ли стали бы поддерживать сторону женщины. В конце концов она решила, что если она могла выносить его до брака, то, возможна, сможет и теперь. Она начала официально разговаривать с мужем, обедать с ним вместе, она ходила в библиотеку и рылась в книгах, когда он находился там. Эмбер стала обращать больше внимания на свой внешний вид в надежде обрести то, что хотела, потворствуя его похотливой страсти.

В тот день, когда привезли драгоценную картину Корреджо, Эмбер спустилась на первый этаж посмотреть, как ее распаковывают. Картину повесили на место, рабочие ушли, и Эмбер с мужем стояли у камина и глядели на картину. И тут Эмбер заметила, что граф улыбается. Как всегда в момент, когда он только что получил вожделенный предмет, он казался гораздо более приятным человеком, – достижение цели приводило его в благодушное настроение.

– Я хотела бы знать, ваша светлость, – осторожно начала Эмбер, искоса поглядывая на графа и отводя взгляд от картины, – не могла бы я сегодня выехать в город, просто так, покататься. Я не выходила из дома уже три недели и, клянусь вам, стала очень бледной и даже пожелтела. Вы не находите? – И она снова выжидательно посмотрела на него.

Рэдклифф обернулся, поглядел ей прямо в глаза, слабая улыбка чуть тронула его губы.

– Поскольку последние несколько дней вы пребывали в добром расположении духа, я ожидал, что вы обратитесь с подобной просьбой. Ну что же, хорошо, можете выехать.

– О, благодарю вас, сэр. Я могу поехать прямо сейчас?

– Когда вам будет угодно. Мой кучер повезет вас, и, между прочим, он служит у меня уже тридцать лет и взяток не берет.

Улыбка застыла на лице Эмбер, но она постаралась скрыть гнев из опасения, что милость вновь сменится яростью. Потом, подхватив юбки, она выбежала из комнаты, промчалась через холл и бросилась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Она ворвалась в свои апартаменты с радостным торжествующим криком, Нэн даже вздрогнула и чуть не выронила шитье.

– Нэн! Где моя накидка, быстро! Мы отправляемся на прогулку в город!

– В город! О, Боже мой, в самом деле? Куда? – Нэн разделяла затворничество своей хозяйки, если не считать нескольких выходов для покупки лент, перчаток и вееров. Она так же истосковалась по свободе, как и Эмбер.

– Я сама не знаю – куда! Куда угодно – не важно куда! Скорей!

Две женщины выскочили из дома в вихре бархатных юбок, меховых муфт и забрались в карету с шумом и смехом, будто они только что приехали из йоркширской деревни и им не терпится осмотреть достопримечательности Лондона.

Ядреный свежий воздух чуть пощипывал нос, день стоял ветреный и пасмурный, с персиковых деревьев сыпались лепестки цветов, кружились на ветру и опадали, как снежинки, на крыши домов и грязные улицы.

Чума еще не отступила, но число умерших в городе было не больше полудюжины в неделю, в основном в самых бедных кварталах, как и в начале эпидемии. Опечатанных домов не было видно, на улицах, как и прежде, толпился народ, торговцы и приказчики нараспев расхваливали свой товар, и единственным напоминанием о недавней чуме были многочисленные объявления, приклеенные к окнам: «Доктор принимает больных». Ибо доктора оказались совсем не у дел и потеряли даже то слабое доверие, каким когда-то пользовались. Вымерла пятая часть населения города, но, казалось, ничего не изменилось, – все тот же веселый, нахальный, вонючий, блестящий и грязный Лондон.

Эмбер была в полном восторге от всего, что видела, счастливая, что вырвалась на свободу.

Вот маленький мальчик мастерски сработал и срезал серебряные пуговицы с пальто зазевавшегося джентльмена; ругаются носильщик и приказчик и вот уж начинают драться дубинками и палками; канатоходец исполняет свой номер перед толпой зевак у входа на Попинджей-Элли; на углу улиц сидят торговки с корзинами сладкого картофеля, весенних грибов, мелких кислых апельсинов, лука, сушеного гороха и макушек свежих зеленых одуванчиков.

Сладкий картофель, иначе батат, – травянистое растение семейства вьюнковых. Произрастает в Центральной Америке, используется, в частности, для приготовления муки, спирта, сахара, крахмала.

Темпл-Бар – старинные ворота в лондонский Сити в западной части со стороны Вестминстера. По традиции у этих ворот монарх получает у лорда-мэра символическое разрешение на въезд в Сити.


Эмбер попросила кучера проехать в район Чаринг-Кросса по Флит-стрит и Стренду, потому что там располагались модные таверны. Ведь, если повезет, она может увидеть кого-то из знакомых, тогда она остановит карету и перекинется парой слов с ним, просто из вежливости, – разве могут быть какие-либо претензии к столь невинному разговору. Эмбер глядела во все глаза и велела Нэн тоже внимательно смотреть на прохожих, и, когда они приближались к Темпл-Бару , Эмбер заметила три знакомые фигуры у входа в таверну «Дьявол». Это были Бакхёрст, Сэдли и Рочестер, все трое навеселе, ибо они слишком громко говорили, жестикулировали и шумели, привлекая внимание прохожих.

Эмбер мгновенно наклонилась вперед и постучала вознице, чтобы тот остановился. Потом опустила окно и высунулась из кареты.

– Эй, джентльмены! – крикнула она. – Перестаньте горланить, иначе я вызову констебля и вас всех посадят в кутузку! – И она громко расхохоталась.

Мужчины повернули головы, пораженные, уставились на нее и притихли от удивления, потом с громким криком бросились к карете:

– Ваша светлость, Бог мой!

– Где вы пропадали все три недели?

– Почему, черт подери, мы не видели вас при дворе?

Они повисли друг у друга на плечах, оперлись локтями об окно кареты. От них несло бренди и апельсиновой водой.

– Честно говоря, джентльмены, – хитро улыбнулась Эмбер и подмигнула Рочестеру, – мне страшно нездоровилось последнее время.

Они так и грохнули от смеха.

– Так, значит, этот старый козел, ваш муж, запер вас в доме!

– Я же говорю, старик не должен жениться на молодой женщине, если он не в состоянии развлекать ее так, как она привыкла. Ваш муж способен развлекать вас, мадам? – спросил Рочестер.

Эмбер сменила тему разговора, опасаясь, что один из слуг или же верный старый кучер получил задание подслушивать, что она говорит, и после доложит обо всем хозяину.

– А из-за чего вы спорили? Когда я проезжала, такой шум стоял, будто на собрании сектантов.

– Мы обсуждали: то ли остаться тут и напиться до чертиков, а потом отправиться в публичный дом, то ли сразу пойти к девочкам и только потом напиться, – пояснил Сэдли. – А каково ваше мнение, мадам?

– Я бы сказала, все зависит от того, как вы собираетесь там развлекаться.

– О, как обычно, мадам, – заверил ее Рочестер, – как обычно. Мы не занимаемся старомодными дебошами. – Рочестеру было девятнадцать лет, Бакхёрсту, старшему из всех, – двадцать один.

– Фу, Уилмот, – возразил Бакхёрст, он сейчас был достаточно пьян и поэтому не заикался. – Где ваше воспитание? Разве вы не знаете, что женщины не любят, когда в их присутствии говорят о других женщинах?

Рочестер пожал плечами:

– Шлюха – это не женщина. Она создана для удобства.

– Пойдемте, выпейте с нами стаканчик, – пригласил ее Сэдли. – Мы наняли оркестрик скрипачей, они сейчас здесь, а потом мы пошлем к леди Беннет и пригласим девиц. Любая таверна может превратиться для меня в бордель, если я захочу.

Эмбер заколебалась – она очень хотела остаться с ними и сейчас раздумывала, удастся ли ей подкупить кучера. Но Нэн толкала ее локтем в бок и всем видом показывала, что не стоит так рисковать, ведь граф может запереть их еще недели на три, а то и больше. Хуже того, она знала, что Рэдклифф может так рассердиться, что сошлет их в деревню – самое популярное наказание для строптивых жен и самое нежелательное. Карета Эмбер перегородила путь, за ней выстроились другие экипажи, столпились приказчики, уличные торговцы, нищие, носильщики – и все кричали и ругали кучера кареты Эмбер, чтобы тот освободил проезд.

– Нам работать надо, на жизнь зарабатывать, – орал носильщик портшеза, – не то что некоторым бездельникам!

– Я не могу пойти с вами, джентльмены, – отказалась Эмбер, – я пообещала его светлости, что не выйду из кареты.

– Дорогу! Дорогу! – закричал человек, тащивший нагруженную тележку.

– Эй, освободите путь! – прорычал носильщик. Рочестер совершенно невозмутимо обернулся и сделал презрительный жест правой рукой. В ответ на это поднялся возмущенный крик и ругань, целый ливень проклятий. Бакхёрст открыл дверцу кареты.

– Вот и прекрасно! Вы не можете выйти, но мы-то можем войти!

Он залез в карету, за ним – Рочестер и Сэдли.

Они уселись рядом с женщинами и обняли их сзади за талии. Сэдли высунул голову из окошка.

– Поехали в Сент-Джеймский парк!

И они покатили, а Рочестер нахально помахал рукой разъяренной толпе. Задул ветерок, потом пошел дождь, внезапный и очень сильный.

Эмбер вернулась домой в великолепном настроении. Она бросила промокший плащ и муфту в холле и вбежала в библиотеку, и, хотя она отсутствовала более четырех часов, застала там Рэдклиффа, по-прежнему углубленного в написание чего-то. Он поднял голову:

– Ну, мадам, вы довольны прогулкой?

– Это было замечательно, ваша светлость! Такой чудесный день! – Она подошла к нему, стаскивая с рук перчатки. – Мы проехались по Сент-Джеймскому парку, и знаете, кого я там видела? Его величество! Он прогуливался под дождем со своими придворными, и они были похожи на спаниелей, потому что их парики промокли и свисали, как уши у собак! – Эмбер радостно рассмеялась. – Но он-то, конечно, был в шляпе и выглядел величественно, ничего не скажешь. Он попросил остановить карету, и знаете, что он сказал?

Рэдклифф чуть усмехнулся, словно имел дело с наивным ребенком, рассказывающим глупый и незначительный эпизод, придавая ему незаслуженно большую важность.

– Нет, представления не имею.

– Он спросил про вас и поинтересовался – почему вы не появляетесь при дворе. Он собирается вскоре навестить вас, чтобы взглянуть на картину, но сначала обо всем договорится Генри Беннет. А еще… – тут она сделала паузу, чтобы подчеркнуть значение следующей новости, – еще он пригласил нас на небольшой танцевальный бал в гостиной ее величества сегодня вечером!

Эмбер смотрела на графа, говоря все это, но совсем не думала о нем, она едва ли вообще сознавала его присутствие. Другие, более важные вещи занимали ее голову: какое платье ей следует надеть, какие украшения, какой веер взять с собой, как получше уложить волосы. Теперь он, по крайней мере, не может отказаться от приглашения – приглашения короля, и если ее замыслам суждено осуществиться, то скоро она вовсе избавится от мужа, отошлет его обратно в Лайм-парк – пусть он живет там со своими книгами, статуями и картинами и больше не тревожит ее.

Глава сорок вторая

Две женщины – одна с каштановыми волосами и фиалковыми глазами, другая с рыжими волосами, обе одетые в черное, – глядели друг на друга через карточный стол.

Все придворные были в трауре: скончалась королева Португалии, женщина, которую никто никогда не видел. Но, несмотря на недавнюю смерть матери, в покоях Катарины толпилось множество придворных, дам и джентльменов, на игорных столах громоздились горы золотых монет, а среди гостей фланировал мальчик-француз, он негромко играл на гитаре и пел любовные песни на своем родном нормандском наречии. Праздношатающиеся собрались у стола, где графиня Рэдклифф и графиня Каслмейн пожирали друг друга глазами, как две разъяренные кошки.

За спиной Эмбер прошел король. Он жестом отклонил предложение Букингема занять кресло возле Эмбер. По другую сторону от нее стоял сэр Чарльз Сэдли, уперев руки в бока. Вокруг Барбары собрались ее верные спутники: Генри Джермин, Бэб Мэй и Генри Броункер. Они остались верны ей даже теперь, когда, казалось, ее вот-вот выдует ветром из Уайтхолла, и неудивительно – они зависели от нее. В другом конце зала, делая вид, что погружен в беседу с пожилым джентльменом о садоводстве, стоял граф Рэдклифф. Все, включая его жену, казалось, забыли о его существовании.

Однако Эмбер прекрасно знала, что он последние два часа изо всех сил старался привлечь ее внимание, чтобы увезти домой, а Эмбер столь же старательно игнорировала его. Прошла неделя с тех пор, как король снова пригласил их во дворец, и за это время Эмбер еще более уверовала в свое будущее, а ее презрение к графу росло. Откровенное восхищение короля, ревность Барбары, раболепство придворных – верные признаки перемены ветра – просто опьяняли Эмбер.

– Вам сегодня везет, мадам! – резко произнесла Барбара и пододвинула Эмбер горку золотых гиней. – Слишком везет!

Эмбер насмешливо взглянула на нее и хитро улыбнулась. Она знала, что на нее, на Эмбер, смотрит Карл, что почти все присутствующие не сводят с нее глаз. И это всеобщее внимание ударяло ей в голову, как крепкое вино, заставляло уверовать в собственную значимость и считать каждого ровней,

– Что вы этим хотите сказать, мадам?

– Прекрасно знаете – что! – пробормотала Барбара вполголоса.

Ей было жарко, она была возбуждена и отчаянно старалась сдержаться, взять себя в руки, чтобы не выглядеть дурой перед всеми. И так уж положение было хуже некуда из-за того, что Карл со свойственной ему прямотой и беззаботностью дал всем понять, что собирается переспать с этой выскочкой, девкой из театра. Больше того, этот негодяй Букингем решил по своей дурости, что он должен опекать эту Эмбер, а когда Барбара пыталась хоть чуточку протестовать, он тут же напомнил, что, если бы не его природная доброта, Барбары давно не было бы в Англии.

«Черт подери проклятые письма! Будь проклят Букингем! Будь прокляты все! Как мне хочется вырвать все волосы у этой суки! Ничего, я проучу ее, со мной шутки плохи!»

– Ладно, – вскричала она, – я еще все отыграю обратно!

Эмбер чуть подняла брови. Чем больше разъярялась Барбара, тем хладнокровнее вела себя Эмбер. Она подняла глаза, и они с Карлом обменялись улыбками. Его улыбка говорила, что он на ее стороне – добровольный и счастливый пленник.

Эмбер пожала плечами:

– Вполне возможно, ведь сейчас ваш ход, мадам.

Барбара сжала зубы и бросила на Карла взгляд, который прежде насторожил бы его, но сейчас он откровенно развлекался. Барбара взяла со стола три игральных кубика из слоновой кости, бросила их в коробочку – дайс-бокс. Все разговоры вокруг смолкли, знатные господа и дамы выжидательно наклонились вперед и стали внимательно наблюдать. Барбара энергично встряхнула дайс-бокс и драматическим широким жестом выбросила кубики на стол. Они покатились по полированной поверхности и замерли. Две шестерки и четверка.

Кто-то тихо присвистнул, среди зрителей пробежал шепоток, а Барбара торжествующе вскинула голову и улыбнулась, ее глаза сверкали.

– Вот так, мадам! Попробуйте, вдруг у вас выпадет еще больше!

Поскольку целью игры было выбросить три одинаковых числа (в противном случае выигрыш доставался тому, у кого была наибольшая сумма), то Эмбер должна была признать, что шансов у нее не много.

Она стала лихорадочно искать выход из положения: «Но я должна, должна что-нибудь придумать, нельзя допустить, чтобы она нанесла мне поражение на виду у всех этих людей! Я должна что-то сделать, что-то, что-то…»

И тут она почувствовала толчок ноги Букингема, и в этот миг что-то упало ей на колени. Эмбер моментально успокоилась, волнение улеглось, голова стала ясной и холодной. Быстрым автоматическим движением она взяла дайс-бокс со стола в одну руку, а кубики – в другую. И так быстро, что заметить было просто невозможно, она уронила дайс-бокс себе на колени, а в тот, который ей подложил Букингем, она бросила кубики. Не глядя на дайс-бокс, она знала, что фальшивый был точной копией настоящего. Долгие часы тренировок в Уайт-фрайерз не пропали даром; бросок – и кубики, как послушные солдаты, выполняют свой маневр: пять, пять и еще пять!

Все присутствующие тихо ахнули, Эмбер же изобразила крайнее удивление своей удаче. Краснолицый Броункер наклонился и зашептал что-то на ухо Барбаре.

Та внезапно вскочила на ноги.

– Очень ловко у вас получилось, мадам! – вскричала она. – Но меня-то вы на мякине не проведете! Вы подло смошенничали, и я отвечаю за свои слова! – добавила она, обращаясь ко всем, стоявшим вокруг стола, и, в частности, к его величеству.

Эмбер занервничала, хотя герцог уже исправил положение и дайс-бокс, который она держала сейчас в руке, был тот самый, которым пользовалась Барбара. И Эмбер решила не сдаваться, сохраняя при этом уверенность и спокойствие.

– Разве вы можете запретить кому-то выбросить больше очков, чем у вашей светлости? И если получилось лучше, чем у вас, так, значит, это только благодаря мошенничеству? – Эти слова вызвали смех окружающих, и Эмбер почувствовала себя уверенно. Она небрежно швырнула дайс-бокс на стол.

Но обвинить кого-то в шулерстве было нешуточным оскорблением, хотя жульничали многие: некоторые дамы притворялись чрезвычайно благочестивыми или уверяли, что не пользуются косметикой, а также делали вид, что всегда играют честно. Быть пойманной на шулерстве и получить клеймо мошенницы в гостиной королевского дворца неожиданно показалось Эмбер чем-то совершенно ужасным. "Лучше мне умереть! – подумала она. – Это было бы невыносимо, если все вокруг станут свидетелями моего поражения от рук Барбары Пальмер.

А Барбара, убежденная, что загнала зайца в угол, с безжалостным лаем бросилась по следу.

– Только подложный дайс-бокс мог дать такие очки! Такая удача может выпасть один раз на тысячу при честной игре!

Эмбер стало страшно, она почувствовала растерянность и внутреннюю дрожь. Лишь через несколько секунд она нашлась, что ответить. Но, придумав ответ, она постаралась говорить уверенно и дерзко, с долей небрежности, чтобы ни у кого не осталось сомнения в ее честности.

– Ваша светлость, но ведь и ваш бросок был слишком удачным…

– Позвольте сообщить вам, мадам, что я никогда не жульничаю! – вскричала Барбара, которая часто проигрывала столь значительные суммы, что можно было подумать – либо она чересчур честно играет, либо просто неумеха. – Вот дайс-бокс, из которого я бросала кости! Проверьте его кто-нибудь… – Она схватила коробочку, потом неожиданно перегнулась через стол и протянула ее королю. – Вот, ваше величество! Вы видели всё, что произошло! Что вы думаете об игре? Скажите, кто сжульничал!

Карл взял дайс-бокс и внимательно осмотрел его и изнутри и снаружи с серьезным и вдумчивым выражением на лице.

– Насколько я могу видеть, – произнес он наконец, – с этим дайс-боксом все в порядке.

Эмбер сидела, оцепенев и боясь пошевелиться, сердце билось отчаянно, она боялась, что упадет без чувств. Это был бы конец, конец всему, после такого позора не стоит жить на свете…

– Ага! – выкрикнула Барбара торжествующе, таким трубным голосом, что Эмбер ощутила, будто ей провели ножом прямо по нервам. – Я так и думала! Ведь я знала…

– Но, – перебил ее Карл, – поскольку вы обе использовали один и тот же дайс-бокс, то я не вижу причины для всей этой суматохи.

Облегчение Эмбер было столь велико, что она чуть не упала на стол от перенапряжения. Но Каслмейн взвизгнула от возмущения:

– Что?! Но все было не так! Она подменила дайс-бокс! Она…

– Прошу прощения, мадам, но, как вы сами сказали, я видел все, и, по моему мнению, ее светлость играла так же честно, как и вы.

– Но…

– Теперь довольно поздно, – продолжал Карл невозмутимо, и его живые черные глаза быстро оглядели всех присутствующих за столом. – Не пора ли нам отправляться спать?

Все дружно рассмеялись, поняв, что представление окончено, и начали расходиться.

– Довольно подлая уловка! – зло пробормотала Каслмейн. Потом она наклонилась через стол и резко сказала Эмбер: – Я никогда не стану больше играть с вами даже за ломаный грош! – Она повернулась и пошла из зала в сопровождении Броункера, Бэб Мэй и маленького Джермина; они торопливо последовали за ней, как заботливые няньки.

Эмбер, еще не совсем пришедшая в себя и беспомощная, взглянула наконец на короля с благодарной улыбкой и беззвучно присвистнула. Карл взял ее за руку чуть пониже локтя, и Эмбер встала на ноги.

– Благодарю вас, сир, – тихо произнесла она, ибо он, конечно, знал, что Эмбер смошенничала. – Если бы не вы, я была бы опозорена на веки вечные.

– Опозорена – здесь, в Уайтхолле? – засмеялся Карл. – Это просто невозможно, моя дорогая. Вы когда-нибудь слышали, чтобы кто-то был опозорен в аду?

К Эмбер вновь возвращалась жизненная энергия и уверенность в себе. Она взглянула на Букингема, стоявшего рядом, с нескрываемой нагловатой усмешкой.

– Благодарю, ваша милость, – сказала она, хотя знала, что герцог подкинул ей фальшивый дайс-бокс не для того, чтобы помочь ей, а чтобы насолить своей кузине.

Букингем скорчил комическую физиономию.

– Я протестую, мадам. Уверяю вас, я не имею никакого отношения к вашей удаче – только не я. Господь с вами, весь мир знает, что я честный человек.

Все трое рассмеялись над этими словами. Эмбер заметила, что придворные глядят в ее сторону, и она поняла, о чем они думали. Сегодня король принял ее сторону и поставил Каслмейн в неловкое положение перед всеми. Этот факт мог иметь только одно значение – графиня Рэдклифф вскоре станет главной любовницей при дворе. Эмбер и сама так думала.

Они стояли и смотрели друг на друга, улыбки сошли с лиц, они даже не заметили, как Букингем откланялся и ушел. Эмбер поняла, что влюблена в Карла, как в любого другого мужчину. Исключением по-прежнему оставался Брюс Карлтон. Черные глаза короля с ленивым выражением раздували тлеющий огонь ее желания, тот тлеющий огонь, который Рэдклифф лишь пытался раздуть, но так никогда и не превратил в пламя, и она жаждала всем сердцем снова пасть в объятия Карла. Она совершенно позабыла, что Рэдклифф должен быть где-то поблизости, что он наблюдает за ней, но ее охватила волна бесшабашной смелости.

– Когда вы сможете отделаться от своей дуэньи? – негромко спросил Карл.

– Когда угодно.

– Завтра утром, в десять, устроит?

– Да.

– Я поставлю стражника, он пропустит вас через ворота Голбейн[14] на этой стороне. – Он поднял глаза, посмотрел поверх ее головы, слабо улыбнулся. – Вот идет ваш муж, у него уже рога пробиваются.

Слова короля неприятно поразили ее. Ваш муж!

Ее возмущало, что граф еще имеет наглость жить на свете, когда ей он теперь совсем не нужен. Эмбер даже представила, что он исчез из ее жизни, как изгнанный дьявол. Но вот он, здесь, рядом с ней, и Карл приветствует его приятной улыбкой. Потом король ушел, и Рэдклифф подал ей руку. Поколебавшись мгновение, Эмбер положила пальцы на его руку, и они медленно вышли из зала.


Эмбер долго боролась, чтобы прийти в сознание. Ей казалось, что на голову давит тяжелый груз, болели даже глаза. Боль в шее перешла на плечи и дальше на спину, когда она попробовала пошевелиться. Эмбер тихо застонала. Она начала ощущать неравномерные толчки и тряску, от которой у нее возникла боль в животе. С большим усилием она подняла веки и огляделась, стараясь понять, где она и что с ней происходит.

Сначала она увидела маленькие руки с выступающими венами, которые сжимали трость, стоявшую между ног. Потом она медленно подняла глаза и увидела скучное невыразительное лицо Рэдклиффа. Только сейчас она поняла, что неудобство вызвано веревками, которыми она была связана: щиколотки, бедра, колени, руки были плотно схвачены ими. Она и граф были в карете; сквозь окна можно было видеть лишь серое небо и зеленые поля да деревья с голыми ветками. Эмбер хотела заговорить, спросить его, где они, но невыносимый груз в голове давил все сильнее, пока наконец она снова не впала в беспамятство.

Она ничего больше не чувствовала, пока неожиданно не открыла глаза. Карета остановилась, кто-то стал поднимать ее. Она ощутила дуновение свежего вечернего ветерка на лице и глубоко вздохнула.

– Постарайтесь не будить ее, – услышала она голос Рэдклиффа. – Когда у нее такой припадок, ее нельзя беспокоить, иначе ей станет хуже.

Эти слова разозлили Эмбер – как он смеет говорить людям такие оскорбительные вещи про нее, но у нее не было сил протестовать.

Лакей перенес ее, завернув в плащ и длинную меховую шубу, в гостиницу. Кто-то отворил ему дверь. В комнате было тепло, пахло свежеиспеченным хлебом и жареным мясом. Вокруг сновали собаки, виляя хвостом и вопросительно принюхиваясь, появились какие-то дети, конюший бросился распрягать лошадей. К ним навстречу вышла веселая хозяйка гостиницы и приветливо улыбнулась. При виде Эмбер, у которой голова безвольно лежала на груди лакея, а глаза были закрыты, она сочувственно запричитала и поспешила к ней.

– О! Леди заболела?

Рэдклифф отвел ее в сторону.

– Моей жене нездоровится, – холодно сообщил он. – Но ничего серьезного нет. Я сам поухаживаю за ней. Проводите нас в нашу комнату и пришлите ужин.

Озадаченная хозяйка поднялась наверх и отперла чистую, пахнущую лавандой комнату. Когда она думала, что граф не глядит в ее сторону, она тайком бросала взгляд на Эмбер. Хозяйка зажгла свечи и затопила камин. Прежде чем уйти, она замешкалась и с искренним сочувствием посмотрела на Эмбер, лежавшую на кровати, куда ее положил лакей.

– Моей жене не требуются ваши вздохи! – отрезал Рэдклифф. Он произнес это так грубо и резко, что женщина невольно вздрогнула и торопливо вышла из комнаты. Рэдклифф подошел к закрытой двери, прислушался на минуту и, очевидно, удовлетворенный, что хозяйка действительно ушла, вернулся к кровати.

Хотя сейчас Эмбер была в полном сознании, она чувствовала какую-то тяжесть, тоску и раздраженность, голова болела, мышцы ныли. Она глубоко вздохнула. Некоторое время граф и Эмбер молчали, ожидая, кто заговорит первым. Наконец Эмбер воскликнула:

– Ну почему вы не развязываете меня? Теперь я не могу убежать от вас! – Она подняла на него ненавидящий взгляд. – Вы, наверное, считаете себя чертовски умным! – Она уже поняла, что граф связал ее только ради садистской прихоти: под влиянием снотворного она и так не смогла бы ничего сделать или убежать.

Он пожал плечами и изобразил подобие улыбки, откровенно довольный самим собой.

– Полагаю, я не зря изучал химию, мои знания пригодились. Снадобье было в вине, конечно. Вы не могли почувствовать ни вкуса, ни запаха, верно?

– Ради Господа Бога, развяжите меня, у меня руки и ноги как мертвые. – Она начала вертеться, ища более удобного положения, стараясь восстановить кровообращение в затекшем теле. Ей было холодно, все тело онемело, и самочувствие было ужасное.

Граф, однако, игнорировал ее просьбу, будто и не слышал. Он подсел к ней поближе с видом доброго доктора, утешающего заболевшего пациента, но не испытывающего к нему ни малейшей жалости.

– Ах, как. досадно, что вы не смогли встретиться с ним. Я надеюсь, он не слишком долго ждал вас.

Эмбер быстро взглянула на него, потом очень медленно улыбнулась жестокой, издевательской улыбочкой.

– Мое время еще придет, ведь вы не можете вечно держать меня на привязи.

– И не собираюсь. Можете вернуться обратно в Лондон, в Уайтхолл, и заниматься там проституцией сколько угодно, но в этом случае, имейте в виду, мадам, я в судебном порядке получу все ваши деньги в мою полную собственность. Мне удастся это сделать без особых трудностей, я полагаю. Да, король не прочь переспать с вами, но вам еще очень далеко до того, чтобы он пошел на какой-либо рискованный поступок из-за вас. Шлюха и любовница – не одно и то же, хотя вы, возможно, и не видите разницы.

– Прекрасно вижу! Женщины вовсе не такие дуры, как вам хочется думать! Кроме того, я понимаю и еще кое-что, хотя вы думаете, что я ни в чем не способна разобраться.

– О, в самом деле? – В его тоне чувствовалась насмешка. Он говорил с Эмбер насмешливым тоном с самого дня их свадьбы.

– Вы можете изображать, будто вас интересуют только мои деньги, но это не так, и я знаю. Да вы же прямо с ума сходите при мысли, что какой-то другой мужчина может делать то, чего не можете вы. Вот почему вы увезли меня, вот почему угрожаете, что отнимете у меня деньги, если я вернусь в Лондон. Вы неудачник и старый козел, вы…

– Мадам!

– Да не боюсь я вас! Вы ревнуете к каждому мужчине, способному удовлетворить женщину, и вы ненавидите меня за то, что сами не можете…

Он внезапно взмахнул правой рукой и ударил ее по лицу с такой силой, что ее голова резко качнулась в сторону и на коже выступила кровь. Глаза Рэдклиффа оставались холодными.

– Как джентльмен, я не одобряю, когда бьют женщину. – Я никогда в жизни не ударил даму. Но я ваш муж, мадам, и со мной следует разговаривать уважительно.

Эмбер превратилась в злобную шипящую кошку. У нее перехватило дыхание от ярости, золотистые глаза сверкали ненавистью, когда она заговорила, зубы обнажились, как у дикого животного.

– О, как я презираю вас… – произнесла она тихо. – Когда-нибудь я заставлю вас заплатить за все, что вы причинили мне. Наступит день, и, клянусь, я убью вас…

Рэдклифф посмотрел на нее с отвращением и презрением.

– Женщина, изрыгающая угрозы, подобна собаке-пустолайке, у меня не больше уважения к такой женщине, чем к собаке.

Тут послышался стук в дверь. Поколебавшись мгновение, граф обернулся:

– Войдите!

Это пришла хозяйка гостиницы, веселая, розовощекая, улыбающаяся. Она принесла скатерть, салфетки, кружки и столовые приборы. Следом за ней вошла тринадцатилетняя девочка, держа в руках большой поднос, уставленный аппетитным угощением, за девочкой шествовал ее младший брат с двумя запыленными зелеными бутылками и парой сверкающих чистотой бокалов. Хозяйка поглядела на Эмбер, которая все еще лежала на боку, закрытая плащом.

– Ну как? – оживленно спросила она. – Мадам стало лучше? Я очень рада. Заверяю вас, что ужин получился отменный, мне хотелось бы, чтобы он вам понравился! – Она обменялась с Эмбер дружеской улыбкой, очевидно стараясь показать, что вполне понимает, каково бывает молодой женщине при первой беременности. Эмбер же, у которой лицо еще горело от пощечины, заставила себя улыбнуться в ответ.

Глава сорок третья

Лайм-парку было более ста лет, его создали еще до раскола католической церкви, когда Мортимеры находились в зените славы, – поэтическая красота замка выражала их власть и горделивость. Бледно-серый камень, вишневый цвет кирпича, огромное количество прямоугольных окон, симметрично расположенных по всему периметру здания, – все это придавало замку несказанную элегантность и благородство. Замок был четырехэтажным, над красной покатой крышей высились три башни-мансарды, многочисленные печные трубы уходили ввысь, словно трубы органа, круглые эркеры гармонично разделяли фасад на три части. Выложенная кирпичом терраса, длиной более двухсот футов, выходила на ухоженный сад в итальянском стиле, который ступенями уходил вниз. Вообще замок резко контрастировал с городским домом Рэдклиффа, он был тщательнейшим образом ухожен – каждый куст, фонтан, каждая каменная ваза являли собой совершенство.

Вереница карет проезжала по кругу перед домом на расстоянии нескольких сотен футов и подъезжала к заднему дворику, где фонтаны выбрасывали в небо высокие струи воды. Немного дальше к западу можно было видеть большую кирпичную голубятню в нормандском стиле и пруд. В северной части располагались конюшни и каретные – красивые здания из кирпича вишневого цвета с отделкой из серебристого дуба. Широкая двойная лестница вела на второй этаж, к вестибюлю. Первая карета остановилась как раз у подножья этой лестницы.

Его светлость вышел из кареты и галантно предложил руку своей жене. Эмбер, теперь развязанная и полностью пришедшая в себя после воздействия зелья, ступила на землю. Она была сердита и совершенно игнорировала графа, будто его тут и не было, но она успела оглядеть замок с восхищением и интересом. Тут из дома выбежала какая-то молодая женщина, она пролетела вниз по ступенькам и направилась к приехавшим. Бросив быстрый застенчивый взгляд на Эмбер, она присела в глубоком почтительном реверансе перед Рэдклиффом.

– О ваша светлость! – воскликнула она, поднимаясь. – Мы не ожидали вас, и Филип уехал на охоту с сэром Робертом! Не знаю, когда он вернется!

Эмбер поняла, что это, должно быть, Дженнифер, шестнадцатилетняя невестка его светлости, хотя Рэдклифф лишь упоминал ее имя. Девушка оказалась стройной, с простым лицом, светловолосой, но некоторые пряди уже начали темнеть. Она совершенно очевидно была испугана посещением великосветских гостей.

«Господи Боже мой! – с раздражением подумала Эмбер. – Так вот что делает с человеком жизнь в деревне!»

Она совсем позабыла, что сама большую часть жизни провела в деревне.

Рэдклифф был сама любезность.

– Не тревожьтесь, моя дорогая. Мы приехали неожиданно, у нас просто не было времени послать записку. Мадам… – он обернулся к Эмбер, – это жена моего сына, Дженнифер, о которой я рассказывал вам. Дженнифер, позвольте представить вам ее светлость!

Дженни бросила на Эмбер еще один мимолетный взгляд и сделала реверанс. Потом женщины, по обычаю, обнялись и поцеловались, и Эмбер почувствовала, что руки девушки были холодными и она дрожала.

– Во время поездки ее светлости стало нехорошо, – сказал Рэдклифф, и при этих словах Эмбер возмущенно взглянула на него. – Полагаю, она хотела бы отдохнуть с дороги. Мои комнаты готовы?

– О да, ваша светлость. Они всегда готовы.

Эмбер нисколько не устала и не хотела отдыхать.

Она хотела осмотреть дом, сады и конюшни, обследовать оранжерею и теплицу, но вместо этого она последовала за графом наверх, прошла по длинной веренице комнат, которые шли на северо-запад от галереи.

– Я не устала! – вскричала Эмбер и вызывающе взглянула на графа. – И сколько же времени мне предстоит провести здесь под арестом?

– Пока вы не перестанете сердиться, мадам. Ваше мнение обо мне нимало не интересует меня, но я не допущу, чтобы мой сын или слуги увидели, что моя жена ведет себя как злобная шлюха. Вы сами сделали свой выбор.

Эмбер тяжко вздохнула:

– Ну что ж, ладно. Думаю, мне никогда никого не удастся убедить, что вы мне нравитесь, но я постараюсь переносить ваше присутствие со всей вежливостью, на какую способна.

Филип вернулся к ужину, тогда Эмбер и познакомилась с ним. Это был обыкновенный молодой человек двадцати четырех лет, здоровый, всем довольный и бесхитростный. Одет Филип был небрежно, манеры – самые заурядные, а его интеллектуальные запросы сводились к коневодству и петушиным боям. «Слава тебе, Господи, – подумала Эмбер, увидев его в первый раз, – он вовсе не похож на своего отца!». К ее удивлению, несмотря на все несходство отца и сына, Рэдклифф был глубоко привязан к парню. Привязанность – качество, которого она никак не могла ожидать от холодного, высокомерного и одинокого старика.

Несколько дней подряд Эмбер исследовала Лайм-парк.

В замке был не один десяток комнат, и все стояли набитые мебелью, картинами и другими предметами со всех частей света, – все они, благодаря особой «алхимии» Рэдклиффа, превосходно гармонировали друг с другом. Итальянский сад занимал огромную площадь, он располагался большими террасами с южной и восточной сторон дома, которые соединялись между собой мраморными ступенями и широкими дорожками, покрытыми гравием. В парке были длинные тенистые аллеи из кипарисов и можжевельника, дорожки, обсаженные лимонными деревьями с ярко-зелеными листьями; в каменных вазах росли цветы. Такие вазы стояли на площадках лестниц или вдоль балюстрад. Ни одного поломанного дерева, ни малейшего сорняка не было видно в парке. Даже конюшни находились в безукоризненном состоянии: снаружи – свежепобелены, изнутри – выложены голландской кафельной плиткой. Кроме того, в парке были теплицы, оранжереи и хорошенький летний домик.

Не удивительно, подумала Эмбер, что он в долгах. Но теперь, когда она увидела, на что именно пошли ее деньги, раздражение стало проходить, ибо она рассматривала окружающее ее великолепие оценивающим критическим взглядом хозяйки. Чего бы ни коснулся ее взгляд, все подвергалось мгновенной оценке – что следует сохранить, а что продать, когда придет время. Ибо ничто не должно быть скрыто в деревенской глуши, там, где никто не сможет это увидеть и этим восхититься. Эти великолепные вещи так и просятся в Лондон, – возможно, в апартаменты Уайтхолла или в один из новых шикарных домов на Сент-Джеймской площади или Пикадилли.

Сначала Дженнифер робела перед Эмбер, но молодая графиня – поскольку ей нечего было делать, а также из сочувствия к невестке мужа – проявила такт, чтобы завести с девушкой дружественные отношения. Та ответила теплой признательностью, ведь она выросла в большой семье и чувствовала себя здесь одинокой, потому что, несмотря на две сотни слуг, дом казался опустевшим и скучным.

Стоял конец апреля, дни часто бывали теплыми и приятными. Прилетели соловьи, начали расцветать вишневые и сливовые деревья, в воздухе сада разливался сладковатый запах сирени, высаженной в горшках. Дженнифер и Эмбер, весело болтая и смеясь, прогуливались по зеленым лужайкам, держась за руки. Их шелковые платья чуть раздувал ветер. Они восторгались хриплым голосом павлина. Вскоре женщины стали неразлучными друзьями. Эмбер рассказывала о Лондоне, как влюбленная о предмете своей страсти, а Дженнифер никогда не бывала в столице. Эмбер говорила о театрах и тавернах, о Гайд-парке и Пэлл-Мэлле, об Уайтхолле, о карточных играх в гостиной королевы, о балах и соколиной охоте. Для нее Лондон был центром вселенной, и тот, кто там не бывал, казался ей человеком с далекой звезды.

– О, ничего прекраснее не бывает, – с энтузиазмом восклицала она, – увидеть, как весь двор выстраивается в круг! Все раскланиваются друг с другом, улыбаются, его величество снимает шляпу перед дамами, иногда подзывает к себе. О Дженни, вы обязательно должны съездить когда-нибудь в Лондон! – Эмбер продолжала говорить о Лондоне, будто все еще жила там,

Дженни всегда слушала с большим интересом и задавала бесконечные вопросы, но сейчас она улыбнулась с виноватым видом и возразила:

– Все это звучит заманчиво, но… но, пожалуй, лучше слушать об этом, чем видеть самой.

– Что? – вскричала Эмбер, пораженная таким «богохульством». – Ведь Лондон – единственное место во всем мире! Почему же вы не хотите поехать?

Дженни сделала слабый протестующий жест. Она всегда остро воспринимала превосходство энергичной, жизнелюбивой Эмбер. Именно поэтому она почувствовала себя растерянной и почти виноватой, что решилась выразить свое собственное мнение.

– Я не знаю. Думаю, что я чувствовала бы себя там не в своей тарелке. Там все такое большое, так много людей, и все леди – красивые, в шикарных нарядах; я была бы просто белой вороной. Да, я бы там пропала. – В голосе Дженни звучали застенчивость и отчаяние, будто она уже затерялась в этом огромном и ужасном городе.

Эмбер засмеялась и обняла свою невестку за талию.

– Ах, Дженни немного румян, мушки, платье с декольте – и вы красотка не хуже других! И уверяю вас, молодые джентльмены не оставят вас в покое, так и будут волочиться за вами и днем и ночью.

Дженни захихикала, и ее лицо порозовело.

– О ваша светлость, да вы сами же знаете, что такому не бывать! Господь с вами! Я ведь даже не знаю, о чем с ними говорить!

– Какие пустяки, Дженни! Ведь вы знаете, что сказать Филипу, верно? Так все мужчины одинаковы – у них только одно на уме, когда они разговаривают с женщиной. Дженни покраснела.

– О, но ведь я замужем за Филипом, и он… ну… – Она торопливо сменила тему разговора: – А верно ли то, что рассказывают о королевском дворе?

– Это вы о чем?

– Ну, вы знаете сами. Рассказывают такие ужасные вещи. Говорят, что там все пьют, говорят непристойные слова, и даже ее величество играет в карты по воскресеньям. Говорят, его величество не видится с королевой по месяцам, настолько он занят с другими… хм, леди.

– Чепуха! Он видит ее каждый день, он добр и любезен и говорит, что она – самая лучшая женщина в мире.

У Дженни камень с души свалился.

– Ну, значит, это неправда, что он изменяет ей?

– Да, изменяет. Все мужчины изменяют своим женам, не правда ли? Если, конечно, представляется возможность. – Но в этот момент на лице Дженни отразился такой испуг, что Эмбер, сжалившись, взяла девушку за руку и поспешила добавить: – Я не говорю о мужчинах, живущих в деревне, конечно. Здесь они совсем другие.

Поначалу и сама Эмбер думала, что Филип – другой. В тот миг, когда он увидел ее, его глаза вспыхнули удивлением и восторгом, но в присутствии отца Филип сразу же отвел глаза в сторону. После этого она редко видела пасынка, обычно только за обедом или ужином, и всякий раз он смотрел на нее, словно она была лет на двадцать его старше, как минимум. Он оставался неизменно вежливым и вообще вел себя так, будто она была по возрасту ближе к отцу, чем к нему. В конце концов Эмбер пришла к выводу (и не ошиблась!), что он боится ее.

Подстегиваемая скукой, озорством и желанием насолить Рэдклиффу, Эмбер поставила себе целью покорить Филипа. Недостаточно хорошо зная графа, она понимала, что следует принять все меры предосторожности и строго держать все в тайне: шутка ли – наставить мужу рога в объятиях его же собственного сына! И если только Рэдклифф что-нибудь заподозрит или просто догадается – нет, она отказывалась даже думать об этом, – граф способен на любые, самые дикие и жестокие поступки. Но Филип был единственным молодым привлекательным мужчиной в Лайм-парке, а Эмбер жаждала адюльтера и не могла жить без обожающих мужских взглядов: они льстили ее самолюбию.

В одно дождливое утро она встретила Филипа на галерее, они остановились и поговорили о погоде Он сразу же и ушел бы, но Эмбер предложила поиграть в шафлборд[15] и, пока он искал предлога отказаться, увлекла его к разложенному столу.

Потом они поиграли в кегли и в карты. Раза два после этого они вроде бы случайно встречались у конюшен и вместе выезжали верхом. Дженни была беременна и не могла кататься верхом.

Но Филип продолжал относиться к Эмбер как к мачехе и даже немного побаивался ее, – это было чувство, которого Эмбер никогда не испытывала со стороны молодых мужчин. Она решила, что он, должно быть, начисто позабыл все, чему научился во время своих заграничных путешествий.

Теперь она видела Рэдклиффа не чаще, чем когда они жили в городе. Он тщательно следил за всем, что касалось дома, не доверяя управляющему (от помощи экономки он отказался, считая, что женщина не может возглавлять столь большое хозяйство). Он планировал изменения в саду, давал указания рабочим и проводил много времени в лаборатории и библиотеке. Граф никогда не ездил верхом, не играл в карты, не прикасался к музыкальным инструментам и, хотя иногда бывал вне дома, не тратил времени попусту: всегда имел определенную цель и по окончании дела сразу же возвращался домой. Он много писал. Когда Эмбер спросила его – о чем, он рассказал ей: он делал полную опись каждого ценного предмета, приобретенного им, с тем чтобы семья всегда знала, чем владеет.

Кроме того, он писал стихотворения, но ни разу не предложил ей почитать что-либо из своих сочинений, да она и не просила его. Эмбер считала, что это очень скучное времяпрепровождение. Она не могла представить себе, как это мужчина может тратить время, сидя взаперти в темной тесной комнате, когда на свежем воздухе цветет белая сирень, издавая чудесный аромат, густые темно-красные гроздья украсили буки, а холмы овевает чистый, прохладный, влажный от дождя ветер.

Когда Эмбер ссорилась с графом, настаивая на возвращении в Лондон, он строго выговаривал ей, что она вела себя как дура и что ей нельзя жить там, где есть соблазны. Он повторял, что если она хочет вернуться в Лондон одна, то он не против, но напоминал, что в таком случае ей придется отдать ему все деньги, все, кроме десяти тысяч фунтов. Тогда Эмбер в ярости начинала кричать, что никогда не отдаст ему денег, хотя бы ей пришлось жить здесь, в деревне, до конца своих дней.


Время шло, и скоро Эмбер поняла, что ей предстоит жить здесь, в Лайм-парке, длительное время, поэтому она послала за Нэн и Сьюзен, а также за Большим Джоном Уотерменом. У Нэн уже были выкидыш и аборт; сейчас она была на пятом месяце беременности, на этот раз от Большого Джона, и хотя Эмбер, узнав об этом, не велела ей приезжать, чтобы не повредить ребенку, тем не менее Нэн появилась через две недели.

Как всегда, у них накопилось море тем для разговоров, ибо обе женщины имели множество общих интересов. Они сплетничали, болтали, обменивались интимными переживаниями, причем без колебания говорили на самые сокровенные темы. Невинность и неопытность Дженни начали раздражать Эмбер, и теперь она испытывала облегчение, когда могла наконец говорить, не стесняясь, с женщиной, которая определенно знала, кто такая Эмбер. Когда Эмбер сообщила Нэн о своем намерении совратить сына своего мужа, Нэн рассмеялась и заявила, что, когда женщина оказывается в деревне, у нее рождаются самые невероятные фантазии, и нет им предела: ведь Филип не идет ни в какое сравнение с Карлом II или лордом Карлтоном.

Но только в середине мал Филип сам стал искать сближения с Эмбер.

Однажды утром, когда Эмбер ожидала, пока оседлают ее маленькую симпатичную лошадку золотистой масти, она услышала за спиной его голос:

– О, доброе утречко, ваша светлость! Вы решили выехать так рано? – Он делал вид, что удивлен, но она-то сразу поняла, что Филип специально искал встречи.

– Доброе утро, Филип! Да, хочу прокатиться по майской росе. Говорят, это наилучшее снадобье для кожи женского лица – майская роса.

Филип покраснел, улыбнулся ей и стал нервно постукивать шляпой по колену.

– Вашей светлости и не требуется никакого снадобья.

– Какой же вы дамский угодник, Филип.

Она взглянула на него из-под широких полей шляпы и чуть улыбнулась. «Он, сам того не желая, влюбляется в меня», – подумала она.

Теперь лошадь была оседлана красивым зеленым бархатным седлом с бахромой из золотых кружев. Ее подвели к Эмбер, стоявшей под большим раскидистым ореховым деревом. Эмбер поговорила с ней, потрепала по шее и дала кусок сахару. Подошел Филип помочь ей забраться в седло, она вскочила на лошадь легко и грациозно.

– Мы можем поехать вместе, – предложила она. – Если вы не собираетесь нанести кому-нибудь визит.

Он изобразил удивление:

– О, что вы, нет, я никуда не собирался. Думал покататься в одиночестве. Но я благодарю вас, ваша светлость. Это очень любезно с вашей стороны. Благодарю вас.

Они поскакали по лугу, покрытому густым ковром клевера, и вскоре дом скрылся из виду. Трава была очень влажная, вдалеке пасся скот. Некоторое время оба молчали, но потом Филип весело воскликнул:

– Какое чудесное утро! Почему люди живут в городах, когда есть такая замечательная природа в деревне?

– Почему люди живут в деревне, когда есть города?

Он удивленно взглянул на нее, потом широко улыбнулся, показав ровные белые зубы.

– Но ведь вы не всерьез это сказали, миледи, – или вам не нравится Лайм-парк?

– Переехать в Лайм-парк была не моя идея, а его светлости!

Эмбер сказала это небрежным тоном, но все-таки что-то от презрения и ненависти, которые она испытывала к Рэдклиффу, прозвучало в том, как она это произнесла, потому что Филип ответил быстро, будто защищаясь:

– Мой отец любит Лайм-парк – всегда любил. Он никогда не жил в Лондоне. Его величество Карл I однажды посетил Лайм-парк и сказал, что во всей Англии нет места прекраснее.

– О, это чудесный дом, не сомневаюсь, – согласилась Эмбер, поняв, что задела его фамильную гордость, хотя вообще-то ей это было безразлично, и они поскакали дальше, не разговаривая. Наконец она крикнула ему: – Давайте остановимся ненадолго!

Не ожидая ответа, Эмбер натянула поводья. Но Филип проскакал на несколько ярдов дальше, потом развернулся и медленно возвратился.

– Может быть, лучше не будем спешиваться, ведь вокруг никого нет.

– Ну и что из того? – требовательно воскликнула Эмбер, забавляясь ситуацией и испытывая некоторое нетерпение.

– Ну, видите ли, мадам… его светлость считает, что лучше не спешиваться, когда мы катаемся вместе. Ведь если кто-нибудь увидит, они могут неверно истолковать. Деревенские любят сплетничать.

– Все люди обожают сплетничать, и в деревне, и в городе. Поступайте как хотите. А я сойду.

Она немедленно соскочила, скинула шляпу, к которой были пришпилены две-три свежие красные розы, и встряхнула волосами. Филип глядел на нее, потом, упрямо сжав челюсти, тоже спешился. Он предложил подойти к ручейку, протекавшему неподалеку. Ручей весело шумел, был полноводным, по его берегам рос темно-зеленый тростник и плакучая ива, нижние ветки которой спускались прямо в воду. Сквозь деревья просачивались солнечные лучи и освещали лицо Эмбер: казалось, свет проникает сквозь витражи кафедрального собора. Она чувствовала, что Филип тайком поглядывает на нее. Внезапно Эмбер повернулась и поймала его взгляд. Она медленно улыбнулась, чуть скосив глаза, потом посмотрела прямо ему в лицо смело и дерзко.

– Как выглядела предыдущая жена вашего отца? – спросила она наконец. Она знала, что мать Филипа, первая леди Рэдклифф, умерла при родах. – Она была красивой?

– Да, в какой-то степени, я полагаю. Во всяком случае, на портрете она красива, но она умерла, когда мне было девять лет… я не особенно ее помню. – Он чувствовал себя растерянным наедине с Эмбер, лицо его было смущенным, глаза больше не скрывали того, что он ощущал.

– У нее были еще дети?

– Двое. Они умерли в очень раннем возрасте – от оспы. У меня тоже была оспа… – Он с трудом сглотнул, потом глубоко вздохнул. – Но я остался жив.

– Я рада, что вы выжили, Филип, – тихо произнесла Эмбер, продолжая улыбаться ему чуть насмешливо, но в глазах таилось коварство. Ничто не забавляло ее больше за все прошедшие четыре недели, чем вот такая опасная игра.

Но Филипу, очевидно, было не по себе. Его раздирали два противоположных чувства: желание с одной стороны и сыновний долг – с другой. Он снова заговорил, быстро и совсем на иную тему:

– Как выглядит королевский двор? Говорят, просто великолепно, даже иностранцы удивляются роскоши, в которой живет его величество.

– Да, это так. Очень красиво. Пожалуй, нет на земле места, где было бы так много красивых мужчин и женщин, как при дворе. Когда вы были там в последний раз?

– Два года назад. Я провел несколько месяцев в Лондоне, когда возвращался из путешествия. Тог да во дворец вернули много картин и гобеленов но сейчас, я полагаю, стало еще лучше. Король очень интересуется произведениями искусства. – Он говорил одно, а думал совсем о другом. Глаза были жаркие, напряженные. Когда он сглатывал, она видела движение его адамова яблока, которое перекатывалось по крепкой мужественной шее. – Думаю, нам пора ехать назад, – заявил он неожиданно. – Уже… поздно!

Эмбер пожала плечами, подхватила юбки и пошла сквозь густую траву назад.

Весь следующий день она не видела Филипа: чтобы подразнить его, она сказалась больной – приступ ипохондрии – и обедала и ужинала в своих комнатах. Филип прислал букет роз с маленькой официальной запиской – пожеланием скорейшего выздоровления.

Когда Эмбер вышла утром следующего дня к конюшням, она надеялась встретить его там, ожидающего ее, подобно школьнику, который, стоя за углом, рассчитывает, что его милая пройдет именно здесь. Но Филипа нигде не было, и Эмбер на мгновение рассердилась, так как считала, что он уже сражен ею наповал. Она предвкушала волнение следующей встречи; она поскакала на лошади в одиночестве и в том же направлении, куда они ездили два дня назад. Через несколько секунд она полностью позабыла о Филипе Мортимере и его отце – последнего, правда, труднее было выбросить из головы – и погрузилась в воспоминания о Брюсе Карлтоне

Брюс был в плавании уже почти шесть месяцев, он снова вырвался из ее рук. Это было похоже на приятный сон, который явственно помнишь лишь утром, но он совершенно исчезает из памяти к полудню. Эмбер могла вспомнить многое: странный серо-зеленый цвет его глаз; линию рта, которая всегда говорила ей больше, чем слова, о том, что , он думает о ее поступках; его спокойствие, в котором таились и обещание любви, и угроза сдерживаемого гнева. Она могла вспомнить моменты их близости, и всякий раз эти воспоминания вызывали у нее головокружение. Эмбер остро и болезненно жаждала его поцелуев, его ласкающих рук, но все равно Брюс казался ей наполовину придуманным человеком, и сейчас память о нем была слабым утешением. Даже Сьюзен, как надеялась Эмбер, не сделала Брюса более близким и реальным для нее.

Эмбер настолько увлеклась своими мыслями, что, когда ее лошадь внезапно испуганно рванулась, она натянула поводья, но все-таки не удержалась и перелетела через голову лошади. Придя в себя и оглянувшись, чтобы понять, что так – напугало лошадь, она увидела Филипа: его лицо покраснело, глаза были виноватыми. Он сидел верхом на своем коне возле трех стройных тополей, выросших в центре луга. Он сразу же начал извиняться, что напугал ее.

– О ваша светлость! Простите меня великодушно. Я… отнюдь не хотел испугать вас. Я просто остановился на минутку полюбоваться чудесным утром и тут увидел вас… поэтому я подождал. – Он говорил столь серьезно, что Эмбер поняла – он лжет. Просто не хотел, чтобы отец видел, как они уезжают вместе.

Эмбер уселась поудобнее и добродушно рассмеялась:

– О Филип! Так это вы всему виной! Я как раз думала о вас!

Его глаза засияли при этих словах, но она не дала ему заговорить, зная, что, кроме глупостей, она ничего не услышит.

– Поехали! Давайте наперегонки до ручья!

Он победил в скачке. Когда Эмбер соскочила с седла, он сразу спешился, на этот раз без споров и колебаний.

– Как прекрасна Англия в мае! – воскликнула она. – Можете вы себе представить, чтобы кто-то захотел уехать в Америку?

– Нет, конечно, – согласился он, пораженный. – Не могу.

– Пожалуй, я сяду. Расстелите для меня ваш плащ, Филип, чтобы я не испачкала платье. – Она оглянулась в поисках места поудобнее. – Вот под этим деревом, пожалуйста.

Филип с галантным видом скинул длинный плащ и положил его на мокрую траву. Эмбер легко опустилась, опершись спиной о красивую березу, вытянув перед собой ноги и скрестив щиколотки. Рядом она бросила шляпу.

– Ну, Филип? И долго вы будете вот так стоять? Садитесь… – Она указала на место рядом с собой.

Он заколебался:

– Но… я… – Потом неожиданно набрался смелости: – Благодарю, ваша светлость; – и сел лицом к ней, положив руки на согнутые колени.

Но чтобы не смотреть на нее, он уставился на пчелу, усердно перелетавшую с цветка на цветок, лаская поверхность каждого и застывая, чтобы слизнуть весь нектар до последней капли. Эмбер начала рассеянно собирать маргаритки, обильно росшие вокруг, и бросать их одну за другой на колени, пока не скопилась горка.

– Вы знаете, – произнес наконец Филип, теперь он глядел ей прямо в глаза, – ведь совсем не похоже, что вы моя мачеха. Я не могу заставить себя поверить в это – как бы я ни старался. Интересно, почему это? – Он, казалось, действительно был озадачен и растерян и выглядел почти комично.

– Может быть, – произнесла Эмбер лениво, – вы просто не хотите?

Она начала сплетать маргаритки в венок, чтобы надеть на голову, протыкая стебельки острым ногтем и плотно подгоняя один цветок к другому.

Он молча обдумывал ее ответ. Потом неожиданно выпалил:

– Как случилось, что вы вышли замуж за отца?

Эмбер опустила глаза, будто сосредоточившись на своей работе. Она слегка пожала плечами:

– Ему были нужны мои деньги, а мне – его дворянский титул. – Когда она подняла глаза, то заметила, что Филип нахмурился. – В чем дело, Филип? А разве все браки – это не сделка? У меня есть это, у тебя – другое, поэтому и женятся. Вот поэтому и вы женились на Дженни, разве не так?

– О да, конечно. Но отец, он замечательный человек, вы и сами знаете. – Он пытался убедить себя в большей степени, чем ее, и напряженным взглядом посмотрел на Эмбер.

– О да, замечательный, – саркастически согласилась она.

– И очень вас любит.

Она грубо и откровенно рассмеялась при этих словах.

– Какого черта, откуда вы это взяли?

– Он сам мне сказал.

– Он сказал, чтобы вы держались от меня подальше?

– Нет, но я должен, то есть… я не должен. Мне не надо было приходить сегодня. – Он поспешно произнес последние слова и отвернулся. Вдруг он начал подниматься. Она протянула руку, взяла его за запястье и чуть потянула к. себе.

– А почему вы должны держаться от меня подальше, Филип? – прошептала Эмбер.

Филип поглядел на нее сверху вниз, стоя на одном колене. Он слегка задыхался.

– Потому что я… потому что так надо! Пожалуй, я поеду обратно, пока я…

– Пока вы – что? – Солнечные лучи, просеянные сквозь листву, освещали лицо и шею Эмбер. Губы были чуть влажные и полураскрытые, блестели белые зубы, янтарные глаза глядели на Филипа завораживающе. – Филип, чего вы боитесь? Ведь вы хотите поцеловать меня – так почему не поцелуете?

Глава сорок четвертая

Совесть терзала Филипа Мортимера. Сначала он старался всячески избегать мачехи. На следующий день после того, как она соблазнила его, он отправился нанести визит соседу и оставался там почти неделю. Когда же вернулся, стал посещать арендаторов и был столь занят, что редко появлялся даже за столом. Когда же он никак не мог избежать встречи, то вел себя излишне официально и напряженно. Эмбер сердилась, ибо считала, что его смехотворное поведение выдаст их обоих с головой. Более того, Филип был для нее единственным источником развлечения здесь, в деревне, и она отнюдь не желала от этого отказываться.

Однажды из окна своей спальни она увидела, как он шел в одиночестве с террасы в сад. Рэдклифф сидел, запершись в лаборатории, – он еще долго там пробудет. Поэтому Эмбер подхватила юбки и бросилась из комнаты. Она бегом спустилась по лестнице и вышла на кирпичную террасу. Вот он стоит внизу. Но когда она пошла за ним, Филип торопливо оглянулся и быстро проскочил к высоким подстриженным деревьям, образовывавшим живую изгородь. Здесь был устроен лабиринт – еще семьдесят лет назад, когда лабиринты были в моде, – и теперь деревья так выросли, что там действительно можно было заблудиться. Эмбер подошла ближе, оглянулась, но не смогла увидеть его, потом побежала по дорожкам лабиринта, быстро свернула на одну из аллеек, потом на другую и столкнулась с глухой стеной. Она повернула назад, чтобы начать с другой дорожки.

– Филип! – сердито вскричала она. – Филип, где вы?

Он не ответил. И тут вдруг она повернула еще на одну аллейку и увидела его: он сам оказался в тупике, и деваться ему было некуда. Он растерянно оглянулся, увидел, что выхода нет, и нервно и виновато взглянул на мачеху. Эмбер расхохоталась и отбросила с головы черную кружевную шаль.

– О Филип! Глупый мальчишка! Ну зачем вы убегаете от меня? Боже, я что, страшное чудовище?

– Да нет, не убегаю, – запротестовал, он, – вовсе не убегаю. Я не знал, что вы здесь.

Она строго взглянула на юношу:

– Не надо выкручиваться, это не пройдет. Вы бегаете от меня уже две недели. С того дня, когда… – Но он поглядел на нее с таким протестующим ужасом что она остановилась, расширив глаза и подняв брови. – Ну ладно, – тихо выдохнула она. – Так в чем дело? Разве вам не понравилось? Мне показалось, что вы были довольны – тогда.

Филип был в отчаянии.

– О, пожалуйста, ваша светлость! Не надо… я этого не вынесу! Я схожу с ума. Если вы будете так. говорить, я не знаю, что сделаю!

Эмбер уперла руки в бока и стала нетерпеливо притоптывать ногой.

– Более милосердный, Филип! Что с вами происходит? Вы ведете себя, будто совершили преступление!

Он поднял глаза:

– Да совершил.

– Но какое преступление, скажите, ради Бога!

– Вы знаете – какое.

– Я протестую, нет, не знаю. Адюльтер – вовсе не преступление, это развлечение.

Эмбер подумала, что Филип являет собою великолепный образчик деревенщины: вот что происходит с молодым человеком, который долго живет вдали от города, не ведая, что такое нормальные светские отношения.

– Адюльтер , – это преступление. Это преступление против двух ни в чем не повинных людей – вашего мужа и моей жены. Но я совершил худшее преступление. Я согрешил с женой своего отца – я совершил кровосмесительную связь. – Последнее слово он произнес шепотом, и в его глазах светилось презрение к самому себе.

– Чепуха, Филип! Ведь мы не в кровном родстве! А этот закон выдумали старики, чтобы защищать других стариков, столь глупых, чтобы жениться на молодых женщинах! Так что вы попусту мучаете себя.

– Да нет, клянусь, это не так! Я любил других женщин раньше, много раз. Но ничего подобного я не совершал! Это дурно, это неправильно. Вы просто не понимаете. Я очень люблю своего отца, он замечательный, прекрасный человек, я восхищаюсь им. А теперь – что я наделал…

Он выглядел совершенно несчастным, и Эмбер стало даже жаль его, но, когда она сочувственно протянула руку, он отступил назад, будто ее рука была отравленной. Эмбер пожала плечами.

– Ну что ж, Филип, значит, это больше не повторится никогда. Давайте забудем обо всем, забудем, что это когда-то было.

– Да, я согласен! Я должен забыть!

Но она-то знала, что он не забудет, и, по мере того как проходили дни, он сам понял, что не в состоянии забыть того, что было между ними. Эмбер ничуть не старалась облегчить его положение: когда они встречались, она всегда держалась кокетливо и безбожно флиртовала с ним, что действовало столь же эффективно, как самый изысканный вид ухаживания. К концу второй недели они встретились снова во время верховой прогулки, и после этого он уже был полностью в ее сетях. Чувство вины и ненависти к себе не давали ему покоя, но жажда наслаждения была сильнее.

Они находили множество мест для любовных встреч.

Как все большие старые католические поместья. Лайм-парк изобиловал укромными уголками и тайниками, где когда-то прятали священников. Подоконники у некоторых окон можно было поднять, и тогда на уровне пола обнаруживалось небольшое помещение; в комнатах сдвигались в сторону панели, скрывавшие узкую лестницу, ведущую в маленькую потайную комнату. Филип знал все тайники в доме: для Эмбер же такие свидания в неожиданных местах приобретали особую пикантность и приносили больше удовольствия, чем неумелые любовные ласки Филипа.

Однако невозможность поехать в Лондон по-прежнему тяготила ее. Она снова и снова спрашивала Рэдклиффа, когда же они вернутся обратно, но он неизменно отвечал, что возвращение вовсе не входит в его планы. Скорее он останется здесь до самой смерти – был его ответ.

– Но мне невыносимо скучно здесь, я не могу больше! – кричала Эмбер.

– Не сомневаюсь, мадам, что вам скучно. Для меня всегда было загадкой, как женщинам удается избежать скуки, где бы они ни находились. При их-то природной ограниченности.

– У нас фантазии неограниченные, – ответила Эмбер, сузив глаза, полные злобы и презрения. Она начала этот разговор с хорошими намерениями, но под холодным, надменным и саркастическим взглядом графа добрый разговор не мог длиться долго. – Но здесь очень скучно. Я бы самому злейшему врагу не пожелала худшей участи, чем быть затворником в деревне!

– Вам бы надо было подумать об этом, когда вы навязывались в любовницы его величеству.

Она резко и злобно рассмеялась:

– В любовницы! Боже мой, ну и зануда же вы! Да я переспала с королем еще раньше, когда в театре играла! Ну что вы на это скажете, милорд?

Рэдклифф цинично улыбнулся своими тонкими, плотно сжатыми губами. Он стоял у большого окна, выходившего на террасу. Вся его жалкая, убогая фигура походила на хрупкую фарфоровую статуэтку. Эмбер страшно захотелось ударить его кулаком по скулам, по лицу, по носу, черепу и почувствовать, как осколки разлетаются в разные стороны от ее удара.

– Отсутствие утонченности, – спокойно произнес он, – вынуждает вас подозревать, что и другие страдают аналогичным пороком.

– Значит вы знали об этом раньше, да?

– Ваша репутация небезупречна. Правильнее сказать, очень даже запачкана.

– И я полагаю, вы считаете, что теперь моя репутация стала лучше!

– По меньшей мере, она не станет хуже. Я не имею ни малейшего интереса ни к вам, ни к вашей репутации, мадам. Но меня весьма интересует нравственный облик моей жены. Я не могу исправить тех ошибок, которые вы совершили прежде, до того как вышли за меня замуж, но я могу хотя бы предотвратить совершение новых теперь.

На какое-то мгновение ярость чуть не заставила Эмбер совершить непоправимое. У нее вертелось на языке рассказать ему о романе с Филипом, показать, что он не может управлять ее жизнью, как бы ни старался. Но она вовремя сдержалась и произнесла вместо этого с неприятной усмешкой:

– В самом деле можете?

Глаза Рэдклиффа сузились, и он проговорил, отмеривая каждое слово, будто капли драгоценного яда:

– Когда-нибудь, мадам, вы доведете меня до крайности. Я терпелив, но и мое терпение не бесконечно.

– И что же вы тогда сделаете, милорд?

– Убирайтесь в свои комнаты! – сказал он неожиданно. – Идите к себе, мадам, – иначе вас уведут силой!

Эмбер показалось, что она сейчас лопнет от злости. Она подняла сжатый кулак. Но граф стоял невозмутимо и холодно глядел на нее, столь холодно, что Эмбер, пробормотав проклятия, выбежала из библиотеки.

Она ненавидела Рэдклиффа настолько, что ненависть разъедала ее сознание. Его образ терзал ее днем и ночью, пока мучение не стало совершенно невыносимым и Эмбер не начала вынашивать планы, как отделаться от мужа, как уничтожить его. Но был один случай, когда Эмбер сделала важное открытие о человеке, за которого вышла замуж. Она никогда и не пыталась понять его, выяснить, что сделало его таким, каким он был теперь, так как они не только не нравились друг другу, но, более того, считали друг друга неинтересными людьми.

Как-то вечером в августе Эмбер размышляла, какое платье ей надеть завтра: они ждали гостей, в большинстве – родственников Дженни. Предполагалось, что гости будут представлены новой графине и проведут в Лайм-парке несколько дней. Эмбер пребывала в восторге от предстоящей возможности показать себя и не сомневалась, что произведет на всех гостей сильное впечатление – ведь все они жили в деревне, а большинство женщин даже и не бывало в Лондоне после начала Реставрации. Эти строгие, респектабельные представители старых фамилий не желали иметь ничего общего с,новым королевским двором.

Эмбер и Нэн перебирали вещи в высоких шкафах, где висела одежда, с интересом вспоминая, что произошло, когда Эмбер была одета в то или иное платье.

– О! В этом я была в тот вечер, когда лорд Карлтон впервые пришел в дом Дэнджерфилда!

– Она схватила платье из кружев цвета шампанского с золотой парчовой отделкой и приложила к себе. Она стала разглаживать рукой складки и мечтать. Потом решительно убрала его обратно в шкаф. – Посмотри, Нэн! Вот в этом я была представлена при дворе!

Наконец они достали белое атласное платье, шитое жемчугом, которое Эмбер надевала на свадьбу с Рэдклиффом. Обе женщины критически оглядели его, пощупали материал, чтобы разобраться, из чего оно сшито. Платье поразительно хорошо сидело на Эмбер, разве только было чуть свободно в талии и узковато в груди.

– Интересно, кому оно принадлежало, – размышляла Эмбер – она совсем забыла о нем за те восемь месяцев, что была женой Рэдклиффа.

– Быть может, первой графине Рэдклифф. Почему бы вам не спросить его как-нибудь? Очень даже любопытно.

– Пожалуй, спрошу,

В десять часов Рэдклифф поднялся наверх из библиотеки. В это время они обычно ложились спать, а граф твердо следовал своим привычкам до мелочей. Надо сказать, что Эмбер и Филип вовсю использовали его пунктуальность себе на радость. Эмбер сидела в кресле и читала новую пьесу Драй-дена под названием «Тайная любовь». Граф прошел через комнату на свою половину, и супруги не обмолвились ни словом, будто не замечая друг друга. Рэдклифф ни разу не допустил, чтобы жена увидела его обнаженным, Эмбер тоже не показывалась перед ним раздетой. Когда граф вернулся, он был одет в красивый халат из тонкого ост-индского шелка с рисунком блеклых, приглушенных тонов. Он взял щипцы для снятия нагара со свечей и прошел по спальне, чтобы погасить все свечи. Эмбер встала, отбросила книгу, потянулась и зевнула.

– Это старое платье из белого атласа, – произнесла она небрежно. – Ну, которое вы хотели видеть на мне, когда мы собирались пожениться, – откуда оно? Кто носил его до меня?

Он остановился, взглянул на нее, задумчиво улыбнулся:

– Странно, что вы не спросили меня об этом раньше. Впрочем, мы так редко вели пристойные беседы… Пожалуй, я расскажу вам. Это платье предназначалось для одной молодой женщины, на которой я собирался жениться, но не женился.

Эмбер подняла брови вопросительно: она была довольна.

– О, значит она вас бросила.

– Нет, не бросила. Она исчезла однажды ночью во время осады ее фамильного замка в 1643 году. Родители так ничего о ней и не узнали, и нам осталось предположить, что ее захватили в плен и убили парламентарии… – Эмбер увидела совершенно новое выражение на его лице. Он был опечален и в то же время испытывал какое-то удовлетворение, почти счастье от этих далеких воспоминаний. В графе появилось нечто новое, странное – какая-то мягкость, о существовании которой Эмбер никогда и не подозревала. – Она была очень красивой, доброй и щедрой женщиной – настоящей леди. Сейчас это кажется невероятным, и все-таки, когда я в первый раз увидел вас, вы сильно напомнили мне мою несостоявшуюся невесту. Не могу понять – почему. Вы не похожи на нее – или похожи лишь немного, – и, конечно, вы не обладаете ни одним из тех качеств, которыми я восхищался в ней.

Он чуть пожал плечами. Он не смотрел на Эмбер, а куда-то далеко назад, в прошлое, в то прошлое, где осталось его сердце. Потом он перевел взгляд на Эмбер, и маска исчезла с его лица, прошлое растворилось в настоящем. Он продолжал тушить свечи, вот погасла последняя, и спальня погрузилась во тьму.

– Возможно, нет ничего странного, что вы напомнили мне о ней, – продолжал он. По голосу она поняла, что граф стоит в нескольких футах от нее, около канделябра. – Я искал ее двадцать три года в лице каждой женщины, которую встречал, повсюду, где я бывал. Я надеялся, что, возможно, она жива, что когда-нибудь где-нибудь я найду ее… – Он надолго замолчал. Эмбер стояла тихо, удивленная тем, что услышала, потом звук его голоса приблизился, она услышала шарканье его домашних туфель по направлению к ней. – Но теперь я прекратил поиски – я знаю, что она умерла.

Эмбер сбросила платье и быстро нырнула в постель. Ее охватило чувство страха, как охватывало каждую ночь.

– Так, значит, вы были влюблены – однажды! – сказала она, сердитая от мысли, что хотя он презирал ее, но когда-то был влюблен в другую женщину и относился к ней нежно и великодушно.

Эмбер почувствовала, как прогнулся матрац, когда граф сел.

– Да, я был когда-то влюблен. Но только один раз. Я вспоминаю о ней с идеализмом молодого человека – и я до сих пор люблю ее. Но теперь я стар и знаю о женщинах слишком много, чтобы относиться к ним не иначе как с презрением. – Он положил халат в изножье постели и лег рядом с ней.

Несколько минут Эмбер напряженно ждала, замерев и сжав зубы, не в силах закрыть глаза. Она никогда не осмеливалась отказывать ему, но каждую ночь она терзалась этим длительным ожиданием – она сама не знала, ожиданием чего. Но муж лежал на спине, вытянувшись на своей стороне кровати, и не делал попыток прикоснуться к ней. Наконец она услышала, что его дыхание стало ровным. С чувством облегчения Эмбер медленно расслабилась, ее охватила дремота. Тем не менее самое легкое движение мужа будило ее, она открывала глаза и ждала. Даже когда граф уходил, оставляя ее одну, Эмбер не могла спать спокойно.

Приехали родственники Дженни, и в течение нескольких дней они с любопытством наблюдали, как Эмбер меняла наряды и украшения. Никто из них не одобрил Эмбер, но она никого не оставила равнодушным: женщины говорили о ней, возмущенно поднимая брови и поджав губы; мужчины при ее появлении подталкивали друг друга локтями и многозначительно подмигивали. Эмбер знала, что они все думают о ней, но ей это было безразлично.

Если они считали ее шокирующей, то она считала их тупыми и старомодными. И все-таки, когда гости разъехались и в доме вновь воцарилась тишина и монотонность, Эмбер стала мучиться еще больше. К этому времени Эмбер довела Филипа до такой степени неудержимой страсти, что его трудно было заставить соблюдать хоть какую-то осторожность.

– Что же мы будем делать! – снова и снова повторял он. – Я просто не могу этого больше выносить! Иногда мне кажется, что я схожу с ума!

Эмбер вела себя с Филипом мягко, пытаясь вразумить его. Она откинула с его лба прядку каштановых волос (он не носил парика).

– Мы ничего не можем сделать, Филип. Ведь он твой отец…

– Это неважно, отец или нет! Я ненавижу его теперь! Вчера я встретил его на галерее – как раз, когда он шел к вам, – Боже мой, на минуту мне подумалось: схватить его за горло и… О, что же я такое говорю! – Он тяжко вздохнул, его мальчишеское лицо было несчастным и измученным. Эмбер приносила ему минутные радости, но и очень много горя. С тех пор как Эмбер появилась в Лайм-парке, он не находил покоя.

– Не надо так говорить, Филип, – тихо произнесла она. – Ты даже думать так не должен, иначе это может когда-нибудь произойти. Я не сомневаюсь, что у него есть законное право распоряжаться мною так, как он пожелает…

– О Господи! Никогда не думал, что моя жизнь может превратиться в такую неразбериху, – не представляю, как это случилось!

Несколько дней спустя Эмбер вернулась после утренней прогулки верхом одна – Филип возвратился другой дорогой, чтобы их не видели вместе. Рэдклифф сидел за письменным столом в спальне.

– Мадам, – сказал он, обернувшись к ней через плечо, – я счел необходимым нанести краткий визит в Лондон. Я выезжаю сегодня сразу после обеда.

На лице Эмбер вспыхнула улыбка, и хотя она не надеялась, что он возьмет ее с собой, но решила все же попробовать уговорить его.

– О, как. это чудесно, ваша светлость! Я немедленно велю Нэн упаковывать вещи!

Она бросилась из комнаты, но его слова заставили Эмбер остановиться:

– Не стоит волноваться. Я поеду один.

– Один? Но почему? Если вы поедете, то я тоже могу поехать!

– Я буду отсутствовать лишь несколько дней. У меня очень важное дело, и ваше общество будет мне мешать.

Эмбер возмущенно вздохнула, потом вдруг взглянула ему прямо в глаза:

– Вы совершенно несносный человек, будьте вы прокляты! Я не останусь здесь одна, слышите? Не останусь! – Она ударила рукояткой хлыста по столу, оставив на столешнице вмятину.

Рэдклифф медленно встал, поклонился ей, хотя, как она заметила, от сдерживаемого гнева у него ходили желваки на щеках, и вышел из комнаты. Эмбер еще раз трахнула рукояткой хлыста что было сил и закричала ему вслед:

– Я не останусь здесь! Не останусь! Не останусь! Когда дверь за ним закрылась, Эмбер швырнула хлыст в окошко и бросилась в соседнюю комнату, где увидела Нэн, сплетничавшую с кормилицей Сьюзен.

– Нэн! Упаковывай мои веши! Я еду в Лондон в своей карете! Этот выродок…

Сьюзен подбежала к матери, топнула ножкой и повторила, тряся кудряшками:

– Этот вы-ро-док!

Когда пригласили к обеду, Эмбер не спустилась. Она готовилась к отъезду и была зла. Аппетит пропал. После того как Рэдклифф повторно послал за ней, она наотрез отказалась, захлопнула дверь, заперла ее и швырнула ключ.

– Он слишком уж раскомандовался – что мне можно делать, а чего нельзя! – с жаром говорила она Нэн. – Бьюсь об заклад, этот старый козел собирается водить меня, как дрессированного медведя, за кольцо в носу! Ничего у него не выйдет!

Но когда Эмбер переоделась и была готова к отъезду, она обнаружила, что двери, ведущие на галерею, заперты снаружи, а ее собственного ключа нет. Никакого другого выхода не было, ибо комнаты шли анфиладой, и, сколько Эмбер ни барабанила в двери, сколько ни била каблуком, ей никто не ответил. Наконец, в порыве ярости, она бросилась обратно в спальню и начала крушить там все, что попадалось под руку. Нэн только хваталась за голову. Когда Эмбер обессилела, спальня представляла собой сплошной хаос.


Через некоторое время кто-то отпер дверь в холл и, поставив поднос с едой, постучал, чтобы привлечь внимание, а потом убежал через галерею. Очевидно, граф предупредил слуг, что, мол, у его жены опять припадок. Горничная внесла поднос и поставила его на стол возле кровати, где лежала хозяйка. Эмбер обернулась, схватила холодную жареную курицу и швырнула ее через всю комнату, потом грохнула об пол весь поднос с посудой и едой.

Часа через три Нэн решилась войти в комнату. Эмбер сидела на кровати по-турецки. Она решила ехать в Лондон, даже если для этого придется вылезти через окно, но Нэн попыталась отговорить Эмбер – ведь если она не подчинится воле графа, тот может начать против нее судебное дело, добьется развода и заберет все ее деньги.

– Имейте в виду, – предупредила ее Нэн, – вы можете нравиться его величеству, ему нравятся все хорошенькие дамы. Но вспомните его натуру – он терпеть не может вмешиваться во что-либо, это для него лишнее беспокойство. Разумнее вам было бы оставаться здесь, как мне кажется.

Эмбер сбросила туфли, вытащила гребешки из волос и уселась, уперев локти в колени. Она злилась. Потом ощутила сильный голод, потому что за весь день она только выпила стакан фруктового сока в семь часов утра, а сейчас была половина пятого. Она взглянула на холодную курицу, которую кто-то поднял и положил обратно на поднос.

– Так что же мне остается делать? Похоронить себя здесь, в деревне, и так прожить до конца своих дней? Нет, говорю я тебе, нет, я на это не пойду!

Вдруг они услышали приглушенный топот ног и слабые крики женщины. Нэн и Эмбер взглянули друг на друга и стали прислушиваться. С удивлением они узнали голос Дженни, которая настойчиво стучала в наружную дверь. Эмбер мгновенно вскочила с постели и побежала через комнаты.

– Ваша светлость! – громко кричала Дженни, в голосе ее слышались слезы, девушка была в истерике. – Ваша светлость!

– Я здесь, Дженни! Что случилось? В чем дело?

– Филип! Он болен! Ему ужасно плохо! Боюсь, что он умирает! О, ваша светлость, вы должны выйти сюда!

Холодок ужаса прошел по спине Эмбер. Филип болен – умирает? Ведь только сегодня утром перед верховой прогулкой они вместе были в летнем домике, и он был в полном здравии.

– Что с ним произошло? Я не могу выйти, Дженни! Меня заперли! Где граф?

– Он уехал! Он уехал три часа назад! О Эмбер, вы обязательно должны выйти! Он зовет вас! – Дженни зарыдала.

Эмбер беспомощно оглянулась.

– Но я не могу выйти! О, черт! Позовите лакея! Заставьте кого-нибудь выломать дверь!

Теперь Нэн была рядом с Эмбер. Послышался стук каблуков Дженни, потом женщины взяли совки из камина и начали бить по замку. Минуты через две вернулась Дженни.

– Мне сказали, что его светлость приказал ни в коем случае не выпускать вас, что бы ни случилось!

– Где лакей?

– Он здесь, но говорит, что не решается взломать дверь! О Эмбер, скажите ему, что он должен! Ведь Филип…

– Открой дверь, ты, мерзавец! – заорала Эмбер. – Открой, иначе я подожгу дом! – И она что было силы трахнула совком по замку.

После долгого колебания слуга начал выбивать замок снаружи; Эмбер стояла и ждала, мокрая от пота. Нэн принесла ей туфли, Эмбер надела их, прыгая на одной ноге. Наконец замок поддался и Эмбер вырвалась. Она обняла Дженни за талию, и они вместе бросились в другой конец галереи, в сторону покоев Филипа.

Филип лежал на кровати одетый, на него было накинуто одеяло. Голова была откинута на подушки, лицо искажено до неузнаваемости. Он корчился, хватался за живот, скрежетал зубами, на шее у него так сильно напряглись жилы, что, казалось, вот-вот лопнут.

Эмбер на мгновение остановилась на пороге потом бросилась к нему:

– Филип! Филип, что случилось? Что произошло с тобой?

Он поглядел на нее, не узнав в первую секунду Потом схватил за руку, потянул к себе

– Меня отравили… – Его голос был хриплым шепотом. Эмбер ахнула от охватившего ее ужаса, отшатнулась, но Филип так крепко держал ее руку, что Эмбер осталась на месте. – Ты сегодня ела что-нибудь?.

Внезапно Эмбер поняла, что произошло. Граф узнал про их связь и попытался отравить их обоих. Еда, которую ей прислали на подносе, была, вероятно, тоже отравлена. Эмбер стало нехорошо от этой мысли, у нее закружилась голова, она похолодела от страха.

«А может быть, яд был во фруктовом соке, который я пила утром, может быть, и я отравлена!»

– Я пила утром сок, – тихо произнесла она, и глаза ее стали как стеклянные, – рано утром…

Тело Филипа стало извиваться в конвульсиях, он метался из стороны в сторону, словно пытаясь освободиться от боли. Пароксизм агонии прошел по его лицу, и только через несколько минут он смог заговорить. Каждое слово давалось ему ценой больших усилий и сильной боли.

– Нет. Я получил яд за обедом, наверное… Боли начались с полчаса назад. Летний домик… там есть глазок в каменной маске на стене…

Он не мог сказать ничего больше, потому что рядом была Дженни, но Эмбер все поняла. Рэдклифф мог быть там в это утро и все видеть Он мог приходить туда постоянно и глядеть на них. Отвращение злоба и беспомощность охватили Эмбер. Но и облегчение – ведь ее не отравили. Она не умрет.

Дженни помогла Филипу приподняться, поднесла к его губам чашку с теплым молоком. После нескольких жадных глотков он застонал и снова откинулся назад. Эмбер отвернулась и закрыла лицо руками.

Вдруг она подхватила юбки и выбежала, она бежала со всех ног, прочь из комнаты, по галерее, вниз по лестнице, на террасу. Она пролетела вниз по ступеням лестницы и бежала по саду, пока не ощутила резкую боль в боку и сухость в легких. Она постояла с минуту, прижимая руку к груди, стараясь отдышаться. Постепенно боль прошла, она повернула голову и медленно подняла глаза на окно спальни на юго-восточной стене дома. Потом она завыла, как дикое животное, бросилась на землю и зарылась лицом в траву. Она зажмурилась до боли в глазах и заткнула уши пальцами. Но все равно видела искаженное болью лицо Филипа и слышала его отчаянный хриплый голос.

Глава сорок пятая

Филипа похоронили в тот же вечер, когда солнце зашло на чистом, как бриллиант, небе. Семейный капеллан, который в свое время крестил Филипа, отслужил заупокойную мессу в маленькой католической часовне в присутствии Дженни, Эмбер и многочисленных слуг, молча стоявших на коленях. Яд часто являлся причиной внезапных смертей, поэтому существовало поверье, что тело умершего от яда разлагается особенно быстро. По этой причине родственники не стали ожидать обычных формальностей. Филип несколько раз просил сохранить причину смерти в тайне. Он хотел, чтобы все считали, будто он погиб от случайного выстрела, когда чистил ружья.

Эмбер была так голодна, что испытывала боль в желудке, но она отказывалась от еды и питья. Она боялась, что Рэдклифф мог дать распоряжение одному из слуг убить ее, если его попытка не увенчается успехом. Не оставалось никакого сомнения, что он намеревался убить их обоих: Эмбер дала кусочек курицы собаке, и бедный пес быстро умер в страшных мучениях.

Ни Эмбер ни Дженни не хотели оставаться на ночь одни в доме, к тому же у Дженни начались спазматические схватки, и она боялась, что наступят преждевременные роды. Женщины решили остаться в редко использовавшихся апартаментах для гостей в самом северном крыле здания, выходившем во двор, им не хотелось возвращаться в свои комнаты. Эмбер твердо решила никогда не входить больше в свои комнаты, никогда в жизни. К десяти часам вечера боли у Дженни прекратились, и она отправилась спать, но Эмбер бодрствовала, она вся была как комок нервов, боялась теней, впадала в панику от всякого неожиданного звука. Ей казалось, будто повсюду вокруг нее что-то тайно происходит, что ее запирают. Она едва могла дышать от страха, а иногда громко вскрикивала от ужаса. Свечи она не гасила и решила не раздеваться на ночь.

Наконец к ней подошла Дженни и обняла ее:

– Эмбер, дорогая, вы должны попытаться уснуть.

Эмбер покачала головой:

– Не могу, просто не могу. – Она провела рукой по волосам и поежилась. – А если он вернется? Ведь он хотел убить меня. Если же он увидит, что я еще жива… О! Что-то?

– Ничего. Собака на дворе. Рэдклифф не вернется. Он не осмелится. Он никогда не вернется. Вы здесь в полной безопасности.

– Но я не желаю оставаться здесь! Я уеду завтра утром, как только рассветет!

– Уедете? Но куда? О, пожалуйста, Эмбер, не уезжайте, не оставляйте меня одну!

– К вам приедет ваша матушка. А я не могу оставаться здесь, Дженни! Иначе я с ума сойду! Я должна уехать – и не пытайтесь остановить меня!

Она не могла и не хотела говорить Дженни, куда собиралась уехать, хотя для себя уже все решила. Теперь у нее появилась возможность, и все планы, которые она многократно обдумывала и взвешивала последние несколько недель, сложились в ясную схему действий. Прежде она намеревалась использовать Филипа, но теперь он мертв, и она поняла, что выполнит все что нужно без него, и даже лучше. Дело казалось таким простым, что она удивилась, почему она страдала все эти месяцы, исполненные ненависти и злобы!. Она попросту не могла осознать, что требовалось время и стечение обстоятельств, чтобы довести ее до крайней степени отчаяния.

Вместе с Большим Джоном Уотерменом и двумя-тремя слугами она отбудет в Лондон! Возможно, им удастся перехватить Рэдклиффа по дороге, если же нет – она устроит так, что встретится с ним один на один в Лондоне, в ночное время. Она знала, что не было ничего из ряда вон выходящего, когда благородного джентльмена обнаруживали сильно избитым или даже мертвым, – у каждого были враги, а месть отличалась грубостью и жестокостью. Отрезанный нос, зверское избиение ногами, шпага в живот – вот обычные способы мести за реальное или воображаемое оскорбление. Она решила, что Рэдклифф умрет от нанесенных ран, ибо теперь вопрос стоял так: либо ее жизнь, либо – его.

Поскольку легче и безопаснее было путешествовать в мужском платье, Эмбер подготовила к следующему утру один из костюмов графа (он не был слишком велик ей), его шляпу и плащ. Большой Джон и четверо слуг крепкого сложения поедут с ней, хотя только Джон знал о ее намерениях. Дженни плакала и снова просила ее передумать, но Эмбер была тверда. Дженни не оставалось ничего, кроме как помочь ей собраться да посоветовать беречь себя.

– Есть одна вещь, которой я никогда не пойму, – сказала Дженни, глядя, как Эмбер натягивает на ноги сапоги его светлости. – Не знаю, почему он пощадил меня, – если он хотел, убить и вас и Филипа, почему же он оставил в живых меня?

Эмбер бросила на нее быстрый взгляд, краска прилила к ее щекам, и она опустила голову. Бедная, несчастная Дженни, она все еще не догадывалась – такая невинная. Да ей и не нужно знать. В этот момент Эмбер впервые с того дня, когда начала роман с Филипом, почувствовала стыд. Но смущение длилось недолго. Вот она уже верхом на лошади – помахала рукой Нэн и пообещала Дженни, что будет осторожной.

Лето выдалось более жарким, чем в прошлом году, дождя не было неделями, и дороги стали твердыми как камень. Поскольку за последние четыре месяца Эмбер ездила верхом почти ежедневно, она не отставала от мужчин. Они остановились в первой же деревне: Эмбер очень проголодалась. Потом поспешили дальше. К пяти часам они проскакали уже сорок пять миль.

Усталые, мокрые от пота и грязные от пыли, шестеро всадников вошли в маленькую аккуратную гостиницу. Эмбер шагала враскачку, как и мужчины, – ведь она и выступала в роли мужчины. Эмбер нравилось это приключение, особенно при мысли, что, не будь счастливой случайности, она лежала бы сейчас мертвая в Лайм-парке, а не сидела здесь, вытянув ноги перед камином, поглаживая старого лохматого пса и наслаждаясь ароматом окорока, который поджаривался на вертеле. Сейчас Эмбер испытывала приятную усталость, мышцы побаливали от непривычной посадки в седле. Ничто не могло быть вкуснее, чем кружка холодного золотистого эля, которую она только что осушила.

Она спала как убитая в ту ночь, но в шесть они уже продолжили путешествие. К полудню были в Оксфорде, где остановились на обед. Хозяйка поставила на стол огромный кувшин с пивом и, пока они пили, принесла тарелки, ножи и ложки. Когда окорок сняли с огня, хозяйка аккуратно нарезала его, и, по обычаю, гости пригласили и ее к столу.

– Полагаю, вы, джентльмены, направляетесь в Лондон посмотреть на пожар? – спросила она вежливо, заводя светскую беседу.

Все подняли головы от тарелок, руки с едой застыли на полпути.

– Пожар!

– Разве вы не слышали? О, ведь в Лондоне большой пожар, как говорят. – О столь важном событии хозяйка рассказывала со значительностью: сгоревший урожай и нанесенный этим ущерб были самыми интересными темами бесед в те дни, – Час назад здесь был один джентльмен, он как раз оттуда приехал. Так он говорил, что пожар все сильнее разгорается с каждым часом. Похоже, весь город целиком в огне, – добавила она и кивнула головой.

– Вы имеете в виду, что в Лондоне большой пожар? – переспросила Эмбер, пораженная новостью. – Не просто несколько домов загорелось?

– О Господи, нет! Настоящий большой пожар, вовсю полыхает. Он говорил, огонь бушевал вчера вдоль берега, когда он уезжал.

– Боже мой! – прошептала Эмбер. Она представила, как горят все ее деньги, одежда, все ее имущество. Лондон в огне! – Когда он начался? Как возник?

– Начался рано утром в воскресенье, – ответила хозяйка. – Задолго до рассвета. Люди решили, что это заговор папистов[16].

– Господь всемогущий! А сейчас полдень понедельника! Почти два дня горит! – Она взволнованно повернулась к Большому Джону: – Сколько нам еще осталось скакать? Мы должны быть там!

– Миль семьдесят или побольше, сэр. Нам не доехать за ночь. Лучше скакать до наступления темноты, а потом продолжить путь утром.

Через несколько минут путники покончили с едой и вскочили на лошадей. Хозяйка вышла их проводить и указала на небо:

– Поглядите на солнце! Вон какое красное стало! Все посмотрели вверх, прикрыв глаза ладонями.

Солнце было тускло-красного цвета, зловещего и яростного.

– Вперед! – крикнула Эмбер, и всадники рванули с места в галоп.

Эмбер не желала останавливаться на ночь: она боялась опоздать, тогда не только ее деньги пропадут, но и граф исчезнет в суматохе пожара. Но добраться до города было едва ли возможно: ночью дороги представляли большую опасность. После ужина Эмбер немедленно отправилась к себе в комнату и, скинув лишь шляпу, сапоги и камзол, упала на кровать и сразу же уснула. Перед рассветом хозяйка постучала в дверь, и в пять они снова были в пути.

В каждой деревне они спрашивали, что слышно о пожаре, и всюду им говорили одно и то же: горит весь город, горит мост, горят церкви, дома, огонь не щадит ничего. Чем ближе они подъезжали к городу, тем больше видели людей на дорогах, и все двигались в одном направлении. Фермеры и рабочие бросали лопаты и уходили с полей, направляясь в столицу с ручной тележкой или тачками; все виды передвижения стали чрезвычайно дороги; нанять повозку стоило до пятидесяти фунтов за несколько часов работы – столько фермер мог заработать за целый год труда в поле.

Еще через пятнадцать миль всадники увидели дым – огромное движущееся облако дыма, зависшее на далеком расстоянии. Вскоре ветер стал доносить до них обгорелые клочки бумаги и тряпок. Путники продолжали мчаться вперед галопом, не останавливаясь, чтобы перекусить. День стоял ветреный, и, чем ближе они подъезжали к городу, тем яростнее дул ветер, он развевал плащи, а Эмбер потеряла шляпу. Людям приходилось зажмуриваться, потому что ветер нес с собой мусор и золу. К концу дня все яснее становилось видно пламя, огромные языки огня, отбрасывавшие красные блики на землю.

Они доехали до Сити почти ночью, ибо последние несколько миль дороги были так забиты людьми, что пришлось ехать шагом. Вдали они слышали раскаты воющего пламени, будто тысячи обитых железом колес одновременно грохотали по булыжникам. Непрерывно раздавался гром рушащихся зданий – они оседали или взрывались. Все церкви, которые еще не сгорели, и в Сити, и в городе, звонили в колокола – отчаянный надрывный звон страшной беды не прекращался уже два дня, с тех пор как впервые обнаружили начало пожара. Когда наступила ночная тьма, небо стало красным, как раскаленная печь.

За стенами Сити находились большие открытые пространства Мур Филдз, где столпились все: мужчины, женщины, дети, и народ все шел и шел сюда, оттесняя тех, кто пришел раньше, на середину поля и плотно сжимая их. Некоторые уже натянули палатки из связанных вместе простыней и полотенец. Женщины кормили грудью детей, иные пытались готовить пишу из того немногого, что им удалось спасти в те ужасные мгновения, когда пламя охватывало их жилища. Одни сидели уставившись в одну точку, не способные и не желающие верить в происходящее. Другие же стойко и мужественно наблюдали за пожаром – жар от огня вынуждал их щуриться, да и увидеть-то можно было лишь черные силуэты горящих зданий на фоне яркого пламени.

Сначала никто не поверил, что огонь окажется более разрушительным, чем при обычных пожарах, – такие происходили в Лондоне по дюжине в год. Все началось в два часа ночи в воскресенье на Пуддинг-Лейн, узкой маленькой улочке на берегу реки. Несколько часов горела смола, пенька и уголь, сложенные на берегу. Лорд-мэр прибыл на пожар очень рано и презрительно заявил, что любая женщина может погасить огонь, помочившись на него. Из опасения испортить себе репутацию среди избирателей он запретил сносить соседние дома. Но огонь разгорался все сильнее, пугающе быстро и безжалостно, уничтожая все на своем пути. Когда загорелся Лондонский мост, Сити был уже обречен – загоревшиеся в Сити дома заблокировали все выходы из района; горящие бревна падали в воду и разрушали водяные колеса внизу, и единственный способ борьбы с этим страшным пожаром стал невозможным. Теперь могли спасти только ведра с водой, которые передавали из рук в руки, поднимали на баграх и выливали сверху на горящие дома, качали воду ручными насосами.

Люди, ничего не знавшие о пожаре, как всегда по воскресеньям, отправились в церковь и были очень удивлены, увидев на улице человека, который бежал и кричал: «Вооружайтесь! Французы высадились!»

Но умиротворенность людей стала быстро исчезать, когда огонь перекинулся на Сити, тайком пробираясь по крышам, кое-где вспыхивая, подгоняемый сильным восточным ветром. Огонь продвигался так быстро, что пожар застал людей врасплох: многие отказывались принимать какие-то меры или готовиться к бегству, пока языки пламени не охватывали, их дома. Тогда они в спешке собирали все, что попадалось под руку, и бросались прочь, часто оставляя самые нужные вещи. Беспомощные, растерянные, они медленно двигались по узким улочкам. Сначала остановились на Кэннон-стрит, которая шла по холму над рекой, но огонь не стоял на месте, и к полудню людям пришлось двигаться дальше.

Королю сообщили о пожаре только к одиннадцати часам. Он и герцог Йоркский немедленно явились на пожар, и по их приказу люди начали сносить дома. Спасать Сити было уже поздно, но ничего другого они сделать уже не могли. Оба брата трудились изо всех сил, без еды и отдыха. Они качали воду насосами, носили ведра, помогали людям советом, подбадривали их. Самое главное, что помогало людям, – их смелость и мужество, энергия и самоотверженность, которые не давали вспыхнуть панике и беспорядкам.

Иностранцам стало небезопасно появляться на улице, особенно тем, кто внешне напоминал голландцев или французов. На улице Фенчёрч кузнец сбил француза с ног, железным ломом разбил ему скулы и размозжил нос. Женщина, которую заподозрили в том, что она несет огненные шары в переднике, подверглась нападению, ее сильно избили и только потом увидели, что в переднике – цыплята. Другого француза, с сеткой теннисных мячей, схватили и избили до потери сознания. Никто не интересовался – виновен человек или нет: растущая истерия требовала объяснения этой ужасной напасти, и люди обвиняли тех, кого больше всего боялись и ненавидели – французов, голландцев и католиков. Кто-то из них виновен во всем, и люди твердо решили не дать виновному избежать кары вместе с невиновными. Король Карл приказал посадить в тюрьму многих иностранцев для их же безопасности, а испанский посол открыл ворота посольства для защиты подданных других стран.

Темза кишела лодочками, баржами, рыболовными суденышками, которые носились взад-вперед, перевозя людей и их пожитки в Саутарк в поисках спасения. Яркие искры и обломки горящего дерева с шипением падали в воду, от них загорались одеяла и одежда. Иногда лодка переворачивалась, и гибла целая семья. Река была настолько переполнена судами, что всплыть было так же невозможно, как выплыть из-подо льда.

Наконец Эмбер и ее пятеро спутников спешились и продолжали путь пешком.

Они проскакали почти тринадцать часов, и Эмбер страшно измучилась: болело все тело, ей казалось, что она никогда больше не сможет ходить. От усталости кружилась голова. Эмбер мечтала просто упасть там, где стояла, и не вставать больше, пока не отдохнет, но она заставляла себя двигаться дальше. «Не останавливайся, не останавливайся, – говорила она себе. – Сделай шаг, еще один. Ты должна быть там». Эмбер боялась, что упустит его, что он уедет или что дом сгорит, и, преодолевая смертельную усталость, она шла вперед.

Она хватала за плечи прохожих и спрашивала, сгорел ли Чипсайд. Чипсайд – оживленный торговый район Лондона Ей приходилось кричать, чтобы ее услышали. Большинство не обращало на нее внимания или просто не слышало вопроса, но в конце концов она получила ответ:

– Сгорел сегодня утром.

– Полностью?

Но прохожий уже прошел мимо. Эмбер продолжала спрашивать, удерживая людей за рукав:

– Скажите, Чипсайд сгорел полностью?

– Да, парень, сгорел дотла.

Эти слова вызывали у нее отчаяние, но при других обстоятельствах оно было бы гораздо сильнее, ибо общая истерия движущейся толпы вовлекла ее в атмосферу народного несчастья. Пожар был настолько огромным, разрушения – настолько обширными и кошмарными, что весь этот ужас казался нереальным. Шадрак Ньюболд сгорел, а с ним, вероятно, и все ее деньги, все, что у нее было на свете, – но она не могла полностью осознать, что это означало лично для нее. Смысл придет потом, позднее.

Только одно было важно сейчас – найти Рэдклиффа.

Возле ворот, ведущих на улицы Чизуэлл-стрит, Барбикан и Лонг-лейн, стояла толпа; люди всё еще жили надеждой. Они надеялись, как и жители соседних Уолтинг-стрит, Корн-Хилл и Чипсайда, что огонь стихнет, не дойдя до них. Но пламя уже прорвалось сквозь стены, и ветер достиг такой силы, что не верилось, будто хоть что-то может уцелеть. Некоторые горожане бегали около своих домов и никак не могли решиться на что-нибудь. Другие спасали то, что могли спасти: они выбрасывали мебель и постельное белье через окна верхних этажей, нагружали повозки посудой, столовым серебром и портретами.

Эмбер держалась рядом с Большим Джоном Уотерменом, когда они пробивались Сквозь толпу на Госуэлл-стрит. Ведь им приходилось двигаться против течения, и людской поток иногда отбрасывал их назад, несмотря на все их усилия.

Шли матери с узлами вещей на голове, держа на руках одного ребенка и в то же время стараясь не потерять из виду других детей, которых могла задавить толпа. Грубые носильщики, злые и упрямые, орали на людей, осыпали непристойной руганью и расталкивали всех локтями – сегодня они командовали народом. Повсюду метались ошалевшие животные. Испуганно блеющий козел попытался пробиться сквозь людей. Коровы мычали в унисон с визжащими детьми, сидевшими у них на спине. Бесчисленное множество кошек и собак, орущих от ужаса свиней, горланящих попугаев в клетках Обезьяны на плечах хозяина или хозяйки сердито тараторили и хватали мужчин за парик, а женщин – за ожерелье. Грузчики тащили на головах перину, а поверх нее сундук, который то и дело съезжал набок, а иногда грохался об землю. Некоторые завернули в простыню все, что смогли спасти, и шагали, перекинув узел за спину. В толпе было много беременных женщин, они отчаянно пытались защитить свои неуклюжие животы от давки, несколько молодых женщин истерически рыдали от ужаса. Больных несли на спинах их близкие – сыновья, мужья или слуги. В одной повозке лежала женщина, она страшно стонала, и ее лицо было искажено родовыми муками. Рядом была повитуха, которая стояла на коленях и обеими руками работала под одеялами, а роженица старалась сбросить с себя одеяла, истерзанная нестерпимой болью.

Лица людей были безумные, растерянные. Дети смеялись и играли, путаясь в ногах у взрослых. Старики, казалось, утратили всякую способность на что-либо рассчитывать. Все потеряли всё – сбережения всей жизни, то, что было накоплено трудом целых поколений. Все, что забрал огонь, ушло навсегда.

Большой Джон Уотермен обнял Эмбер за талию – они медленно продвигались вперед. Эмбер, которая была слишком маленького роста, чтобы видеть поверх голов толпы, снова и снова спрашивала: не горит ли Олдерсгейт-стрит, где находился дом графа, и Джон терпеливо отвечал, что, похоже, пламя туда еще не дошло, но приближается.

«Если бы только я смогла добраться туда! Если бы добраться и найти его!»

В глаза Эмбер попали частицы золы, и, когда она непроизвольно стала тереть глаза, веки воспалились. Она чихала и кашляла от дыма, раскаленный воздух, подгоняемый ветром, попадал в нос и легкие, она задыхалась. Только огромным усилием воли Эмбер заставляла себя не расплакаться от ярости и усталости. Она просто свалилась бы с ног, если бы не Большой Джон, который постоянно поддерживал Эмбер. Где-то в толпе остальные четверо слуг затерялись, возможно, они присоединились к мародерам. Воры входили в дома еще прежде, чем хозяева покидали их.

Наконец-то они вошли в дом Рэдклиффа.

Огонь полыхал ниже по улице Сент-Мартин-ле-Гран и почти добрался до улицы Булл-энд-Маут. Перед домами выстроились груженые повозки, повсюду сновали слуги – а возможно, и воры, – которые выносили вазы и портреты, статуэтки и мебель. Эмбер пробилась внутрь здания. Казалось, никто даже не заметил ее присутствия, и никто не помешал ей войти. Конечно, ее бы и не узнали: испачканное саясей лицо, растрепанные грязные волосы, почерневшее от копоти и разорванное платье.

В холле творилось нечто невообразимое. По широкой центральной лестнице сновали слуги и носильщики – один нес маленькую итальянскую кушетку, другой – ворох расшитых парчовых портьер, кто-то тащил на голове картину Боттичелли, кто-то – обитое бархатом испанское кресло. Эмбер подошла к лакею в ливрее, согнувшемуся под тяжестью огромного резного шкафа.

– Где хозяин? – Тот не ответил и пытался пройти мимо, но Эмбер схватила его за руку и гневно крикнула: – Отвечай мне, мерзавец! Где хозяин? – Еще немного, и она ударила бы его по лицу.

Он удивленно вскинул на нее глаза, не узнал ее и сделал вид, что только что услышал ее вопрос. Очевидно, Рэдклифф заставил их работать день и ночь. Лакей дернул головой и ответил:

– Наверху, наверное. У себя в кабинете.

Эмбер побежала наверх, расталкивая слуг, спотыкаясь о мебель, следом за ней – Большой Джон Ноги у нее ослабели и дрожали. Сердце чуть не выпрыгивало из груди, в горле пересохло. И вдруг ее смертельная усталость самым непостижимым образом исчезла.

Они торопливо прошли по галерее в апартаменты его светлости. Им навстречу попались двое слуг, каждый из них нес большую стопку книг. Когда они прошли, Эмбер дала знак Большому Джону запереть дверь на ключ.

– Не входи, пока я не позову, – тихо велела она, потом быстро прошла через гостиную в сторону спальни.

Здесь было почти пусто, оставалась только кровать, слишком большая и громоздкая, чтобы ее перетаскивать. Эмбер прошла через спальню к дверям лаборатории. Сердце будто заполнило всю грудь и билось, как молот по наковальне, сотрясая все тело: Рэдклифф был здесь. Он лихорадочно рылся в ящиках стола и набивал бумагами карманы. Впервые его одежда была в беспорядке – должно быть, он скакал верхом, коли прибыл так скоро, – но и при этом он выглядел до странности элегантно. Граф стоял спиной к Эмбер.

– Милорд! – Голос Эмбер прозвучал как похоронный удар церковного колокола.

Он чуть вздрогнул и обернулся, но не узнал Эмбер и вернулся к своей работе.

– Что вам нужно? Уходите, я занят. Вот что, молодой человек, возьмите что-нибудь из мебели и снесите вниз к повозкам.

– Милорд! – повторила Эмбер. – Посмотрите на меня еще раз, и вы увидите, что я не молодой человек.

На мгновение он оцепенел, потом очень медленно и осторожно обернулся снова. На столе перед ним горела всего одна свеча, но она ярко освещала всю комнату. За стенами дома бушевал пожар, с непрерывным грохотом взрывались и рушились дома, лопались окна, и руины сгоревших зданий громоздились вдоль улиц.

– Это вы? – спросил он наконец очень тихо.

– Да, я. И живая. Не привидение, милорд. Филип мертв, а я нет.

Неуверенность на его лице сменилась ужасом. Все страхи Эмбер сразу исчезли. Она почувствовала в себе силу и такую ненависть, которая пробудила жестокость, ярость, все дикое, что дремало в Эмбер.

Высокомерно подняв подбородок, Эмбер подошла к нему нарочито медленно, похлопывая себя по ноге хлыстом, который она держала в правой руке. Рэдклифф, не отрываясь, глядел на нее неподвижным взглядом, мышцы возле рта чуть подрагивали.

– Мой сын мертв, – медленно повторил он, впервые полностью представляя себе, что он совершил. – Он мертв – а вы живы.

Он выглядел больным, разбитым и казался гораздо старше своих лет. Вся его прежняя самоуверенность исчезла. Убийство собственного сына увенчало жизнь графа.

– Итак, вы в конце концов выведали про нас, – терзала его Эмбер, уперев одну руку в бок, а другой поигрывая хлыстом.

Он улыбнулся слабой, холодной, презрительной и до странности чувственной улыбкой. Потом медленно заговорил:

– Да. Много недель назад я стал наблюдать за вами – там, в летнем домике, это было ровно тринадцать раз. Я смотрел, что вы делали, и слушал, что вы говорили при этом, и я получал огромное удовольствие от мысли, как вы будете умирать однажды, когда вы меньше всего будете ожидать этого.

– Ах вот как! – резко произнесла Эмбер напряженным и твердым голосом. Она взмахнула хлыстом, который взвился в воздухе, как змея. – Но я не умерла и не собираюсь умирать…

В ее глазах сверкнула искра бешенства. Она подняла хлыст и ударила его изо всех сил по лицу. Он отшатнулся, непроизвольно подняв руку. От первого удара на его лице остался тонкий красный шрам от левого виска до переносицы. Эмбер сжала зубы, ее лицо исказилось смертельной яростью, она била его еще и еще, ослепленная ненавистью. Вдруг он схватил подсвечник и бросился на нее. Эмбер отскочила в сторону и пронзительно закричала.

Подсвечник ударил ее по плечу и отлетел в сторону. Она увидела лицо графа совсем близко, он схватился за хлыст. Они начали бороться, и, когда Эмбер ударила его коленом в пах, на его череп одновременно обрушилась дубина Большого Джона. Рэдклифф скрючился. Эмбер выхватила хлыст из его руки и начала снова хлестать его по лицу, уже не сознавая, что делает.

– Убей его? – визжала она. – Убей его! – кричала она снова и снова. – Убей, убей его!

Джон одной рукой смахнул парик с головы графа, другой ударил его по голове еще раз. Рэдклифф распростерся на полу, из его размозженной головы текла кровь. Дрожь отвращения пробежала по телу Эмбер, Она не испытывала им жалости, ни сожаления. Ее захлестнула волна ненависти и излившейся ярости.

Только сейчас она заметила, что портьеры горят, и на мгновение ей показалось, что дом охвачен пожаром и они в ловушке. Потом она увидела, что подсвечник, которым он швырнул в нее, упал у окна, поэтому и загорелись портьеры. Теперь языки пламени с воем растекались по потолку, начала гореть мебель.

– Джон!

Он обернулся, увидел огонь, и они выбежали из комнаты. В дверях оглянулись лишь на один миг, потом Джон закрыл и запер дверь на ключ. Последнее, что они увидели, – поверженный и окровавленный старик, мертвый, распростертый на полу. К нему уже приближалось пламя. Джон сунул ключ в карман, и они побежали по галерее в заднюю часть дома. Но не успели они пробежать и десяти ярдов, как Эмбер неожиданно качнулась вперед и упала без сознания. Большой Джон подхватил ее на руки и побежал дальше. Он с шумом спустился по маленькой задней лестнице,. Эмбер лежала на его руках, безвольно свесив голову. На полпути он встретил двоих – на незнакомцах не было ливрей, должно быть, это были воры.

– Пожар – крикнул он им. – Дом в огне! Они мгновенно повернули назад, бросились вниз, с грохотом перескакивая со ступеньки на ступеньку, спотыкаясь, падая, чуть не сбивая друг друга с ног. Большой Джон не отставал от них. Во внутреннем дворике он оглянулся и увидел, что языки пламени, вырывающиеся из окон верхнего этажа, отражаются на поверхности пруда.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава сорок шестая

Эмбер вернулась в Лондон в середине декабря, через три с половиной месяца после Большого пожара. Ее поразило, что почти вся древняя, обнесенная стеной цитадель – Сити – больше не существует. Повсюду громоздились горы мусора, искореженные огнем куски железа, обломки кирпича, расплавившийся и теперь застывший свинец. Кое-где в подвалах еще дымилось и горело даже после проливных октябрьских дождей. Большинство улиц было завалено рухнувшими зданиями, другие улицы перегородили во избежание обвала стен и стояков дымоходов. Лондон выглядел мертвым, погибшим городом.

Он вызывал ныне гораздо большую жалость, чем во время жестокого, но яркого зрелища полыхавшего пламени. Люди высказывали мрачные пророчества, что город никогда не поднимется вновь, м в этот серый, дождливый декабрьский день такие предсказания казались неотвратимо верными. Измученный чумой, разоренный войной, уничтоженный пожаром, город был раздавлен непомерным долгом-, самым большим в истории страны, к тому же нищета народа и общественная нестабильность – все это приводило к мысли, что время всемирной славы Англии прошло, позолота роскошных одежд износилась и нация обречена, ей предстоит исчезнуть с лица земли. Никогда еще будущее не казалось более безнадежным, а люди – столь пессимистичными и унылыми.

Но, несмотря ни на что, неукротимая воля и жизнеспособность людская уже начали брать верх над всеобщей разрухой. На тех местах, где у семьи прежде стоял дом, стали возникать, как грибы после дождя, шалаши, навесы и землянки. Стали открываться лавки, и началось строительство новых домов.

И сгорел отнюдь не весь город.

За стенами еще сохранились дома на восток от Тауэра и к северу от Мур Филдз. В западной части уцелел колледж, барристеров[17] в Линкольн-Инне, а также дома к западу от Друри-лейн, Ковент-Гардена и Сент-Джеймс, куда переехало дворянство.

За поворотом Темзы вообще все сохранилось. По-прежнему вдоль реки тянулись сады, стояли большие старые здания, уцелел Стрэнд. Модную часть города огонь пощадил.

Эмбер и Большой Джон уехали из города сразу же. Они наняли лошадей, так как их лошади пропали, и отправились верхом прямо в Лайм-парк. Эмбер рассказала Дженни, что когда они прискакали в Лондон, то увидели, что дом графа сгорел, и что она нигде не смогла найти его светлость. Но тем не менее она для видимости послала группу людей в Лондон разыскать графа. Они вернулись через несколько дней и сообщили, что не нашли его светлости и, по всем сведениям, он не смог выбраться из дома во время пожара и сгорел. Эмбер испытала огромное облегчение, когда поняла, что ее не арестуют, надела траур, но не стала делать вид, что убита горем, ибо не считала, что такое лицемерие повлияет на ее положение.

Но самую лучшую новость она услышала от Шадрака Ньюболда. Он прислал посыльного с сообщением, что ни один из вкладчиков не потерял ни шиллинга. Позднее она узнала, что, хотя большая часть денег лондонцев пропала во время пожара, почти все банкиры сумели спасти доверенные им ценности. На счету Эмбер осталось теперь меньше половины, двадцать восемь тысяч фунтов, но и этого было достаточно, чтобы считать ее одной из богатейших женщин в Англии. Более того, накопились проценты с капитала, а также доход с инвестиций, сделанных Шадраком. Позднее Эмбер намеревалась увеличить капитал, сдав Лайм-парк в аренду и продав большую часть мебели, хотя пока она не решалась прикасаться к ценностям Рэдклиффа.

Конечно, будущее обещало быть блестящим. Но настоящее было источником страха и треволнений: хотя Рэдклифф был мертв, она не могла отделаться от него, Он приходил в дом, как привидение. Эмбер неожиданно встречала его за поворотом галереи; он стоял за спиной, когда Эмбер ела; он приходил к ней ночью, и Эмбер покрывалась потом от ужаса, вздрагивала от воображаемых звуков, просыпалась ночью с истерическим криком. Она хотела уехать отсюда, но как раз в тот день, когда Эмбер вернулась из Лондона, у Нэн родился ребенок, и нужно было подождать, пока Нэн будет в состоянии ехать, Эмбер оставалась в Лайм-парке главным образом из чувства признательности к Нэн и благодарности за то, что она сделала для нее во время чумы. К тому же ей просто некуда было ехать, кроме как в дом Элмсбери. А этого Эмбер не хотела: у Элмсбери могли возникнуть подозрения – почему это она бросилась к нему сломя голову при первом же известии о смерти мужа? Она не хотела доверять эту страшную тайну никому, кроме Большого Джона и Нэн.

Приехала мать Дженни. Как только родится ребенок и Дженни оправится после родов, она уедет домой, к своим. Эмбер испытывала некоторое чувство вины, когда первого октября выехала в Барберри-Хилл. Но она сказала себе, что у Дженни нет никаких причин бояться дома в Лайм-парке: Дженни никогда не была врагом его светлости, не имела никакого отношения к смерти Филипа, ни стеньг, ни потолки, ни сами деревья ничего не говорили ей. Но что касалось Эмбер – она не могла больше здесь оставаться. И потому уехала.

В Барберри-Хилл она чувствовала себя гораздо лучше и вскоре забыла и Рэдклиффа,, и Филипа, и все, что произошло. Она просто выбросила это из памяти. У Эмбер осталось неприятное ощущение, что Элмсбери догадывался: она знает больше о смерти своего мужа, чем говорит, возможно, он подозревал, что Эмбер наняла банду убийц, чтобы те прикончили графа, но он никогда не пытался выведать у нее истину, они вообще редко упоминали Рэдклиффа.

Однажды Элмсбери решил поддразнить ее:

– Ну, милочка, за кого ты теперь собираешься выходить замуж.? Ходят слухи, что Бакхёрст почти готов связать себя узами брака…

Эмбер бросила на него сердитый взгляд:

– Типун вам на язык, Элмсбери! Что я, не в своем уме? Я богата, и теперь у меня есть дворянский титул – за каким же дьяволом мне снова выходить замуж и делать себя несчастной? Нет ничего более отвратительного, чем замужество! Я трижды убедилась в этом и…

– Трижды? – спросил он насмешливо. Эмбер невольно покраснела: Льюк Чэннелл был ее тайной, которой она не делилась ни с кем, кроме Нэн. Тот брак был одним из немногих эпизодов в ее жизни, которых она стыдилась.

– Я хотела сказать – дважды! И нечего улыбаться! Ладно, смейтесь сколько хотите, но я не выйду больше замуж! У меня есть свои планы, получше этого, имейте в виду! – Она повернулась, взмахнув черными шелковыми юбками, и пошла к выходу.

Элмсбери стоял, опершись о камин, и набивал трубку. Он посмотрел ей вслед, улыбнулся и пожал плечами.

– Бог с тобой, милочка, по мне – хоть три мужа, хоть тринадцать. И это вовсе не мое дело, выйдешь ты замуж, еще раз или нет. Я просто подумал: как ты будешь выглядеть в траурном наряде в тридцать пять лет?

Эмбер застыла на месте и обернулась. Она поглядела на Элмсбери через плечо. Ее лицо вдруг побледнело и приобрело испуганное выражение. «Тридцать пять! Господи, но мне никогда не будет тридцать пять!» Она оглядела себя, свое строгое черное платье – траур, который она должна носить до смерти, если только не выйдет замуж.

– Черт вас подери, Элмсбери! – рассердилась она и быстро вышла из комнаты.

Не много прошло времени, и Эмбер начала испытывать беспокойство. Что толку в деньгах и титуле, красоте и молодости, если прозябаешь в деревне? Не прошло и двух месяцев, как она убедила себя, что, какие бы пересуды ни вызвала неожиданная смерть его светлости, они наверняка уже затихли (ведь скандальные истории при королевском дворе забываются быстрее, чем любовные). Теперь ей не терпелось вернуться в Лондон. В конце концов, в результате настойчивых просьб, она добилась согласия лорда и леди Элмсбери поехать вместе с ней в город на зимний сезон. Таким образом она обретала дом, где могла жить, а вместе с ним – покровительство семьи Элмсбери. На какое-то время ей требовалось и то и другое.

Ее появление в Уайтхолле вызвало сенсацию, большую, чем она ожидала. Эмбер поразили слухи, ходившие среди придворных, что графиня Рэдклифф якобы умерла – ее из ревности отравил муж. Эмбер притворилась, что ей очень забавно слышать это.

– Что за чепуха! – воскликнула она. – Нынче ни один мало-мальски заметный человек не может умереть просто так – обязательно скажут, что его отравили.

В том, что она сказала, была правда. Яд по-прежнему практиковался, как наиболее удобный способ мести, среди аристократии. Неверная жена, которая внезапно заболевала, считалась отравленной. Леди Честерфилд умерла три года назад, после того как вызвала недовольство своего мужа любовной историей с герцогом Йоркским, и все настойчиво говорили, что ее отравили. Еще одна любовница Йорка, леди Денхэм, заболела и объявила своим друзьям, что муж отравил ее, хотя некоторые считали, что это сделал сам Йорк, так как ему надоели ее постоянные требования новых почестей.

Мужчины с энтузиазмом приветствовали возвращение Эмбер.

Жизнь королевского двора была настолько ограниченной и монотонной, что любое, даже не, слишком смазливое личико обязательно привлекало внимание джентльменов и вызывало недовольный ропот дам. Когда же новизна утрачивалась, новая леди занимала то положение в этом узком кругу, которое ей удавалось отвоевать и которое она должна будет удерживать и оборонять от покушений очередной молодой и хорошенькой дамы. К тому времени мужчины привыкнут к ней, а женщины в конечном счете примут ее в свою среду. Она окажется на их стороне, когда придет время критиковать и отвергать следующую красавицу, которая дерзнет появиться здесь и бросить им вызов. Больше всего королевский двор страдал от избытка праздности, ибо аристократы были лишены возможности делать то, что требовалось делать, и нужно было приложить немало ума и изобретательности, чтобы продолжить эту бесконечную игру остроумия и разнообразия.

Одного быстрого взгляда хватило Эмбер, чтобы увидеть, какое положение она занимает.

Титул графини давал ей доступ к королевскому двору и в гостиные ее величества, а также право сопровождать королевский кортеж при их выезде в театр, посещать балы, танцевальные вечера и банкеты. Однако для посещения приватных ужинов и вечерних приемов требовалось приглашение одной из придворных дам. Таким образом, придворные дамы могли изолировать Эмбер, отсечь ее от внутренней, интимной жизни двора. Она решила не допустить этого.

Эмбер стала искать дружбы с Фрэнсис Стюарт и продемонстрировала такую привязанность к ней и восхищение ее достоинствами, что Фрэнсис, по-прежнему наивная и доверчивая, даже после четырех лет при дворе, пригласила Эмбер на небольшой ужин для узкого круга. Присутствовали король и все те, кто был у него в фаворе и представлял Элитарную верхушку, управлявшую светским Лондоном. Букингем разыграл гротескную, злую и остроумную пародию на лорда-камергера Кларендона,

Карл снова рассказал невероятную и все же волнующую историю – все придворные знали ее наизусть – о его бегстве во Францию после битвы под Вустером[18].

Угощение и вина были превосходными, музыка – приятной, дамы – очаровательными. Эмбер выглядела настолько великолепно в черном бархатном платье, что графиня Саутэск не удержалась и заметила:

– Боже мой, мадам, какое на вас красивое платье! Вы знаете, мне кажется, я где-то такое уже видела. – Она постучала острым розовым ногтем по зубам, как бы вспоминая, медленно разглядывая платье и делая вид, что не замечает той, на ком это платье надето. – О, ну конечно же! Вспомнила! Именно такое платье осталось после смерти кузины моего мужа… Куда же я его девала? О, да-да, я отдала его в костюмерную Театра Его Величества. Когда это было? Наверное, года три назад. Вы тогда выступали на подмостках, не правда ли, мадам? – В ее голубых глазах блеснула злая искорка. Она обвела взглядом зал и ахнула: – Господи, кажется, прибыла Уинифред Уэллз! Каслмейн говорила, что она ездила в деревню, чтобы сделать аборт. Ах, как жесток этот мир! Простите меня, мадам, я должна пойти поговорить с бедняжкой… – И, небрежно сделав реверанс, даже не взглянув на Эмбер, она упорхнула.

Эмбер сердито нахмурилась, но потом, когда она подняла глаза и увидела рядом с собой Карла, улыбнулась и пожала плечами.

– Если женщины когда-нибудь научатся переносить друг друга, то у них будет преимущество перед нами, которое мы не сможем пережить.

– И, вы считаете, это возможно, сир?

– Маловероятно. Но не позволяйте им досаждать вам, моя дорогая. Вы ведь и сами можете дать сдачи, я это знаю.

Эмбер продолжала улыбаться ему; его губы изобразили вопрос. Эмбер ответила едва заметным кивком. Она была чрезвычайно довольна своим возвращением в Уайтхолл.

Но она не чувствовала бы себя в полной безопасности, если бы не Фрэнсис Стюарт. Поэтому она старалась стать ее неразлучной подругой. Она навещала Фрэнсис в ее апартаментах, гуляла с ней по галереям, хотя погода часто бывала холодная. Иногда Эмбер оставалась у нее на ночь, когда дороги становились непроезжими или был слишком поздний час. Эмбер никогда не говорила о себе, но проявляла чрезвычайную заинтересованность в делах Фрэнсис, во всем, что та думала, говорила или делала. Фрэнсис не могла сопротивляться такому напору лести и вскоре стала доверять Эмбер во всем.

Герцог Ричмонд недавно сделал ей предложение; это обстоятельство весьма озадачило двор, ибо Фрэнсис считалась по меньшей мере претенденткой на корону. Ричмонд был весьма приятным двадцатисемилетним джентльменом и дальним родственником короля, но он был глуп, часто пьянствовал и постоянно пребывал в долгах. Карл воспринял новость с привычным апломбом и попросил герцога передать финансовые документы лорду-камергеру Кларендону для проверки.

Однажды ночью, когда Фрэнсис и Эмбер уютно лежали в кровати – одна пуховая перина сверху, другая снизу, – Эмбер как бы между прочим спросила Фрэнсис, намеревается ли она выходить замуж, за его милость. Ответ Фрэнсис поразил ее:

– Мне ничего другого не остается теперь. Если бы герцог не оказал мне этой чести, то я просто не знаю, что сталось бы со мной!

– Что сталось бы с вами! Но почему, Фрэнсис, что за чепуха! При дворе нет мужчины, который не был бы влюблен в вас по уши, и вы это знаете!

– Может быть, и так, – призналась Фрэнсис, – но ни один из них не сделал мне честного предложения. Моя беда в том, что я погубила свое честное имя тем, что позволила его величеству слишком много вольностей, не допустив, чтобы он взял то, что было мне всего дороже.

– А почему вы так поступили? – спросила Эмбер притворно безразличным тоном, хотя сама испытывала страшное любопытство по этому поводу. – Вы, несомненно, стали бы герцогиней, даже и не выходя замуж…. и к тому же очень богатой женщиной.

– Что? – вскричала Фрэнсис. – Быть любовницей короля, его шлюхой? О нет, никогда! Пусть другие, а я скорее умру, чем лягу с мужчиной, который мне даже не муж., хотя ложиться и с мужем не большая радость для женщины! Боже! Мне даже нехорошо стало при мысли об этом!

Эмбер улыбнулась в ночной темноте: ее позабавили слова Фрэнсис. И очень удивили. Так вот в чем состоит хваленая добродетель Фрэнсис – не в моральной стороне дела, отнюдь нет, а в отвращении. Она не была целомудренной – она была брезгливой.

– Но разве вам не нравится король? При дворе нет прекраснее мужчины… Все леди влюбляются в него, и вовсе не потому, что он король.

– Ну да, конечно, он нравится мне! Но я просто не могу… Я не могла бы… О, я сама не знаю! Почему мужчины только об одном и думают? Я понимаю, что когда-нибудь выйду замуж, – мне девятнадцать, и моя мама говорит, что я – позор семьи… Но, Господи! Подумать только: лечь в постель с мужчиной и позволить ему… О, я знаю, я просто умру! Я никогда не смогу вынести этого!

«Бог ты мой, – подумала Эмбер, совершенно сбитая с толку. – Она, должно быть, не в своем уме». Но Эмбер испытывала также и сочувствие к Фрэнсис, этакую презрительную жалость. Да что она вообще в жизни понимает?

Вскоре их дружба кончилась: Фрэнсис была ревнива и, словно жена, отрицательно относилась ко всем любовным похождениям короля, а Барбара не долго держала Фрэнсис в неведении, сообщив ей, что король тайно посещает леди Рэдклифф в доме Элмсбери. Но теперь, когда положение Эмбер при дворе упрочилось, она могла вполне обойтись без помощи Фрэнсис, которую всегда считала глупой и занудливой. Эмбер страшно надоело расточать комплименты и изображать глубокую заинтересованность в дедах Фрэнсис. Что касается Карла, то он всегда проявлял к новой любовнице много внимания и не позволял, чтобы Эмбер игнорировали. По его настоянию Эмбер приглашали повсюду и обращались с тем же поверхностным вниманием, каким пользовалась в свое время Каслмейн и по-прежнему пользовалась Фрэнсис Стюарт. Даже дамы были вынуждены лебезить перед Эмбер, и вскоре она начала думать, что ей подвластно все на свете.

Однажды ранним утром она шла по Каменной галерее, когда встретила лорда-камергера Кларендона. В галерее стоял холод, было сыро и промозгло, поэтому все торопливо шагали, закутавшись в тяжелые шерстяные или бархатные плащи и засунув руки в большие меховые муфты. По галерее двигалась вереница фигур в черных капюшонах: двор все еще был в трауре по королеве Португалии. Эмбер это устраивало – ведь она была вынуждена одеваться в черное из-за траура по Рэдклиффу, а теперь и у других дам не было преимущества, и они не могли наряжаться в яркие одежды и носить драгоценности.

Кларендон шел навстречу Эмбер, опустив голову и уставившись в пол, – его мучила боль в ноге и бесчисленные проблемы, которые угрожали благосостоянию Англии, и именно ему предстояло их решить. Он не обратил внимания на Эмбер, как и на всех других, кто проходил мимо, но Эмбер загородила ему дорогу:

– Доброе утро, лорд-камергер!

Он поднял глаза, кивнул, потом, когда Эмбер опустилась в глубоком реверансе, вынужден был остановиться и поклониться.

– Ваш слуга, мадам.

– Ах, как кстати мы встретились! Я только что узнала нечто важное – вы непременно должны услышать эту новость.

Он непроизвольно скорчил недовольную мину – его тревожило множество вопросов, не самым незначительным из которых было его собственное шаткое положение. , – Я был бы рад любой информации, которая способствовала бы усердной службе королю, моему повелителю. – Но взгляд, устремленный на Эмбер, оставался неодобрительным, он явно спешил по своим делам.

Эмбер же преисполненная сознанием собственной значимости, опьяненная быстрым и легким завоеванием привилегированного положения при дворе, решила преуспеть там, где терпели неудачу все другие любовницы короля. Она хотела представить лорда-камергера как свой трофей, приколоть, как дорогую брошь, что не по карману больше никому, хотя она и понимала, что дни политической карьеры Кларендона сочтены.

– Дело в том, милорд, что я устраиваю ужин в доме Элмсбери в пятницу на этой неделе. Будет его величество, конечно, и все остальные… Если вы и ее светлость пожелаете прийти…

Кларендон жестко поклонился, сердитый, что его вынудили потерять столько драгоценного времени. К тому же подагра снова пронзила болью ногу.

– Сожалею, мадам, но у меня нет времени на светские развлечения. Стране нужны люди, способные заниматься серьезными делами. Благодарю вас и до свиданья.

И он ушел в сопровождении двух секретарей, нагруженных горой бумаг, а Эмбер так и осталась стоять с открытым ртом.

Тут она услышала за спиной громкий женский смех. Она обернулась и увидела леди Каслмейн.

– Боже праведный! – вскричала та, все еще смеясь. – Ну и зрелище! Вы что, ожидали от него иного? Думали, он вас на танец пригласит?

Эмбер впала в ярость: ее унижение заметила не кто иная, как именно Барбара Палмер, хотя зевак вокруг было достаточно, чтобы сплетни о ее неудаче разнеслись по всему дворцу еще до полуночи.

– Старикан паршивый! – пробормотала Эмбер. – Ему повезет, если он еще год продержится при дворе!

– Да, – согласилась Барбара, – и вы тоже. Вот уже семь лет мне приходится видеть, как дамы вроде вас приходят и уходят, – но я-то всё еще здесь.

Эмбер дерзко взглянула на нее:

– Все еще здесь, но, говорят, не пользуетесь особенным спросом.

С тех пор как когда-то Эмбер яростно ревновала Барбару, акции последней при дворе резко упали, сама же Эмбер поднялась столь высоко, что теперь, когда они столкнулись лицом к лицу, Эмбер обнаружила, что ненавидит Барбару гораздо меньше, чем ей казалось. Она могла позволить себе отнестись к ней пренебрежительно и даже снисходительно.

– Не пользуюсь спросом? – Барбара подняла бровь. – Хотела бы я знать, черт подери, что вы называете не пользоваться спросом! Во всяком случае, он относится ко мне достаточно хорошо, так как оплачивает мои долги и совсем недавно заплатил около тридцати тысяч фунтов.

– Вы имеете в виду – дал вам взятку, чтобы вы избавились от беременности?

– Хотя бы и так! – улыбнулась Барбара. – Неплохая плата за аборт, как вы считаете, а?

В этот момент мимо них прошла Фрэнсис Стюарт, одетая в развевающийся голубой шелковый наряд под плащом из черного бархата, на ногах – золотистые сандалии, блестящие каштановые волосы были перехвачены кружевной золотой лентой и свободно ниспадали на спину. Она позировала художнику Ротиеру. Ее портрет был заказан самим королем, который намеревался использовать облик Фрэнсис как символ Британии для чеканки на новых монетах. Фрэнсис не остановилась, она холодно кивнула Эмбер и даже не взглянула на Каслмейн. Фрэнсис решила, что женщины сплетничали о ней.

– Вот, пожалуйста, – сказала Барбара, когда Фрэнсис прошла мимо в сопровождении трех фрейлин и маленького арапчонка, – идет та негодница, которая могла бы вытурить нас из этого заведения. Титул герцогини в обмен на девственность. По мне – честная сделка. У меня, по правде говоря, ставки не поднимались так высоко…

– У меня – тоже, – ответила Эмбер, глядя вслед уходившей Фрэнсис, которая приковывала взгляды всех окружающих. – Но я сомневаюсь, что он так дорого оценит товар после того, как получит его.

– Отчего же, может быть, и оценит – из-за новизны.

– Как вы думаете, почему она так упрямится? – спросила Эмбер. Ей было любопытно знать мнение Барбары.

– Разве вы не знаете? – Та засмеялась, в глазах сверкнул злой огонек,

– Ну, у меня есть одна интересная идея…

Тут из-за угла галереи появился король в сопровождении придворных и собак. Он неожиданно подошел к дамам и громко рассмеялся:

– Силы небесные, что я вижу! Две мои самые красивые графини мирно беседуют! Чью репутацию вы поливаете грязью?

Дружбы как не бывало: женщины снова стали непримиримыми соперницами, и каждая стремилась перещеголять противницу.

– Мы выражали желание, ваше величество, – нашлась Эмбер, – чтобы война кончилась и мы снова стали бы получать модные наряды из Парижа.

Карл засмеялся, положил руки на талии обеих дам и медленно двинулся по галерее,

– Что ж, если эта война доставляет неудобства дамам, то я обещаю начать мирные переговоры.

Когда они подошли к апартаментам ее величества, Карл бросил взгляд на Букингема, тот сделал шаг вперед и предложил руку Барбаре, а Эмбер пошла с королем. Для обеих женщин эта перестановка показалась гораздо более важной, чем была на самом деле. Однако Барбара отомстила: когда появилась Стюарт прекрасная, как всегда, несмотря на простой черный траурный наряд, в который успела переодеться, Барбара сразу же увела короля в сторону.

Вскоре Эмбер обнаружила, что снова беременна.

Ей была невыносима мысль о некрасивой фигуре, даже если это временно, но она прекрасно понимала, что, пока не родит королю ребенка, ей нечем будет удержать его после того, как новизна постельных удовольствий пройдет. Карл никогда не оставался безразличным к детям, которых считал своими, даже после того, как. терял интерес к их матерям. Когда Эмбер сказала ему о ребенке – это было в конце февраля, – он выразил сочувствие, был нежен и, очевидно, доволен, будто слышал подобное впервые в жизни. И Эмбер решила, что отныне ее положение при дворе так же вечно, как положение звезд на небосводе.

Однако два дня спустя он вывел ее из состояния благостного покоя, когда указал на какого-то молодого человека, стоявшего в другом конце королевской гостиной. Король спросил Эмбер, что она думает о замужестве.

– Замужестве? Для кого? – удивилась она.

– Для вас, дорогая моя, для вас, конечно.

– Но я не собираюсь выходить замуж.!

– Я вполне понимаю вас, и все-таки – ведь ребенок должен иметь имя, не правда ли? – Казалось, этот разговор забавлял его, Эмбер даже заметила слабую улыбку на его лице, хотя и несколько неуверенную.

– Вы считаете, что ребенок не от вас? – Эмбер побледнела.

– Нет, дорогая моя, я вовсе так не думаю. Наоборот, вероятнее всего – от меня. Похоже, у меня поразительная способность зачинать детей, но не там, где мне требуется. Но ведь этот ребенок никак не может быть от вашего последнего мужа, и, если вы вскоре не выйдете замуж., его родовой герб будет испорчен. Это весьма драматично для всякого дитяти, независимо от родителей. И, если быть совершенно откровенным, выйди вы замуж, не будет сплетен, хотя бы за пределами Уайтхолла. Этот год грозит и без того быть тяжелым: я не знаю, каким образом снарядить флот, и народ начнет роптать больше, чем прежде, насчет тех грешков, которые у нас есть. Вы понимаете меня, дорогая? Вы очень обяжете меня, если…

Эмбер была готова понять что угодно. Она подумала, что ошибкой Барбары было то, что она постоянно пребывала в дурном расположении духа, досаждала Карлу, который был человеком легкого характера. Поэтому она решила не следовать примеру леди Каслмейн, чтобы не прийти к разбитому корыту, как она. Она догадалась о причине, которую король не назвал: Фрэнсис Стюарт. Ибо всякий раз, когда у короля появлялась новая любовница, Фрэнсис становилась сварливой и угрюмой, она заявляла, что уже была готова уступить Карлу, а он все испортил, и она больше не доверяет ему.

– Ну что ж, – ответила Эмбер, – мое единственное желание – чтобы вашему величеству было хорошо. Если вы так хотите – я выйду замуж, еще раз, но, ради Христа, выберите мне такого мужа, чтобы я могла не замечать его.

– Такого мужа не трудно будет не замечать, уверяю вас, – усмехнулся он.

Тот молодой человек, который находился на другом конце зала, выглядел ни днем не старше Эмбер, и его юность подчеркивала бледность кожи и тонкие черты лица. Ростом он был, вероятно, около пяти футов и семи-восьми дюймов и был одет в дешевый, скромный костюм. Без сомнения, он чувствовал себя неловко, хотя изо всех сил старался казаться веселым и оживленным, громко смеялся, но глаза оставались растерянными. Эмбер и вовсе не обратила бы на него внимания за весь вечер.

– Боже, но он выглядит глупой обезьяной!

– Но послушной обезьяной, – напомнил Карл, добродушно улыбнувшись Эмбер.

– Какой у него титул?

– Барон.

– Барон? – возмутилась Эмбер. – Но ведь я – графиня! – Она была неподдельно разгневана, будто ей предложили выйти замуж, за грузчика или уличного торговца.

– Ладно, я могу сделать его графом, – пожал плечами Карл. – Его семья заслужила этого. Я давно должен был это сделать, да как-то ускользало из памяти.

– Ну, тогда еще куда ни шло, – согласилась Эмбер неуверенно. Она откровенно оглядывала молодого человека оценивающим взглядом. Он заметил, что за ним наблюдают, и начал суетиться. – Вы уже говорили с ним об этом?

– Нет. Но поговорю, и дело можно легко устроить. Его семейство очень много потеряло за время войны…

– О Господи! – простонала Эмбер. – Еще один начнет тратить мои деньги. Ну на этот раз все будет наоборот! На этот раз я буду носить бриджи!

Глава сорок седьмая

– Вам нравится Ричмонд?

Этот вопрос не выходил из головы Карла с тех пор, как герцог сделал Фрэнсис предложение. Королю этот молодой человек казался скучным и отупевшим от пьянства, а его финансовое положение было настолько плачевным, что герцог годился в женихи только служанке, а не такой девушке, как Фрэнсис, с самого рождения привыкшей к роскоши.

Она взглянула на Карла с удивлением:

– Нравится? Почему вы спросили об этом?

– Решил, чем черт не шутит, – пожал плечами Карл. – Ведь он, несомненно, влюблен в вас.

Фрэнсис мгновенно преобразилась и стала вести себя кокетливо. Она прикрыла лицо веером, потом опустила его и начала перебирать лепестки.

– Ну, предположим, что нравится!

Лицо короля стало каменным, черные глаза взволнованно всматривались в лицо Фрэнсис, по обеим сторонам рта залегли глубокие складки, губы сжались.

– Он действительно вам нравится?

Фрэнсис подняла глаза, на лице – все та же жеманная улыбка, но выражение резко изменилось, когда она с удивлением заметила, что Карл разгневанно смотрит на нее.

– В чем дело, ваше величество? Почему вы так мрачно глядите на меня? Что рассердило вас?

– Отвечайте мне, Фрэнсис! Мне сейчас не до шуток! И отвечайте честно.

– Нет, ваше величество, – вздохнула Фрэнсис. – Я не испытываю к нему симпатии. Разве из-за этого брак с ним станет более добродетельным?

Иногда Фрэнсис удивляла его, ибо совершенно невозможно было понять – то ли она говорит так по наивности, то ли обладает проницательностью, в наличие которой трудно было поверить Карл медленно, печально улыбнулся:

– Нет, Фрэнсис, не более добродетельным, но, признаться, я рад это слышать. Я не особенно ревнив, но в этом случае… – Он пожал плечами и задумчиво оглядел девушку. – Я проверил его финансовое положение, у него дела идут хуже некуда. Если бы не высокий дворянский титул, его давным-давно отвел бы в участок любой констебль Честно говоря, Фрэнсис, я не считаю его подходящей для вас партией.

– Вы знаете более подходящего кандидата, сир? – спросила она язвительно.

– Сразу назвать не могу… но несколько позднее…

– Несколько позднее! – перебила она его. – Сир, вы сами не знаете, что говорите! Да вы понимаете, что мне девятнадцать лет и что моя репутация загублена по моей же собственной глупости? Его предложение – первое честное предложение за всю мою жизнь и, вероятно, последнее! У меня есть только одно желание в этой жизни – быть уважаемой женщиной! Я не хочу, чтобы моей семье было за меня стыдно!

Они разговаривали в приемной ее величества, ожидая, пока королева одевалась. Когда Кэтрин Бойнтон проходила мимо дверей и услышала возмущенный голос Фрэнсис, она замедлила шаг, чтобы понять, что происходит между ними. Карл заметил остановившуюся Бойнтон.

– Пойдемте со мной вот сюда, Фрэнсис. – Они отошли в другой конец комнаты. – Я хочу кое-что вам сказать, – быстро произнес он, понизив голос. – Обещаете сохранить в секрете то, что я скажу? Не говорите даже своей матери…

– Конечно, обещаю, ваше величество.

Действительно, Фрэнсис умела хранить тайны лучше большинства тех, чьи языки трещали в коридорах и спальнях, галереях и гостиных Уайтхолла и Ковент-Гардена.

Он глубоко вздохнул:

– Я советовался с архиепископом Кентерберийским относительно развода.

– Развода! – Она прошептала это слово с выражением испуга, почти ужаса на лице.

Карл быстро заговорил, оглянувшись – не подслушивает ли кто-нибудь поблизости. Они были одни в комнате.

– Я уже не в первый раз подумываю об этом. Доктора уверили меня, что королева вряд ли сможет когда-либо выносить ребенка все девять месяцев. Йорк сейчас не пользуется популярностью, и он еще более упадет в глазах народа, когда выяснится его религиозное пристрастие. Герцог Йоркский, находясь во Франции, тайно перешел в католичество. Если я женюсь вторично и получу наследника мужского пола, то это изменит весь ход будущего моей семьи, – архиепископ Кентерберийский обещал устроить все, что можно.

Мысли и чувства Фрэнсис отразились у нее на лице. Удивление сменилось выражением хитрости и удовлетворенного тщеславия, когда она начала размышлять, что это для нее означает. Фрэнсис Стюарт, королева Англии! Она всегда гордилась своей отдаленной родственной связью с королевской семьей почти так же, как своей красотой. Но потом, когда она вспомнила о королеве, в душу ей закрались сомнение и безнадежность.

– Ведь развод разобьет ей сердце. Она так любит вас.

Карл, не отрываясь, смотрел на Фрэнсис с выражением нежности и обожания. Он вздохнул и перевел взгляд на окно, за которым виднелся багряный дуб, выращенный в саду королевы.

– Я боюсь причинить ей еще большую боль, ведь она и так много страдала. —

По его лицу прошла тень, он сжал зубы, потом сделал нетерпеливый жест.

– Я не знаю, что мне делать, – сердито пробормотал он.

Они молча постояли еще минуту, не глядя друг на друга. Потом в дверях появилась Катарина, рядом с ней с одной стороны была миссис Бойнтон с другой – Уинифред Уэллз. Катарина склонила голову чуть набок, на ее лице была улыбка, в глазах – обожание, когда она глядела на Карла. Поколебавшись мгновение, она шагнула вперед, протянув изящные руки:

– Простите, что я так долго одевалась, сир…

Когда она вошла в комнату, Карл обернулся, сразу преобразившись. Он улыбнулся и подошел к королеве:

– Дорогая моя, я бы не возражал, даже если бы вы одевались все утро, и был бы счастлив, если бы вы выглядели и наполовину столь прекрасно, как сейчас.

Катарина чуть покраснела. Румянец очень шел ей при желтоватом цвете лица. Ресницы шевелились, как черные бабочки. Она посмотрела Карлу прямо в глаза. При всей ее замкнутости, порожденной жестким и строгим воспитанием, она научилась некоторым приемам кокетства, и это ее очень красило.

– Очень любезно дарить мне такие комплименты, – тихо сказала она, – когда я вынуждена носить траур, который так не идет мне.

Дамы вереницей вошли в комнату следом за Катариной, большинство беспечно болтали и не обращали ни на что внимания, но одна-две пары глаз успели ухватить недовольное выражение на лице Фрэнсис, когда та следила за разговором их величеств. Слегка тряхнув головой, Фрэнсис подошла к королеве и, импульсивно протянув руку, коснулась руки Катарины.

– Это не просто комплименты, мадам. Вы действительно никогда не выглядели столь прекрасно.

И голос, и глаза Фрэнсис были полны страстной искренности. За ее спиной Бойнтон успела шепнуть Уэллз, что между Стюарт и королем, должно быть, что-то произошло, уж слишком оба они доброжелательны к королеве. Уинифред ответила, что это все глупые сплетни и что его величество всегда был добр к жене.

Погода стояла холодная, и дороги развезло хуже, чем обычно, но королевский двор все же отправлялся в театр. Карл подал руку Катарине, она оперлась на нее и взглянула на Карла с быстрой застенчивой улыбкой, благодарная за внимание. Они поехали, и на одно мимолетное мгновение Фрэнсис встретилась глазами с королем. И тогда она поняла, что, вне всякого сомнения, пока жива Катарина, она, Фрэнсис Стюарт, никогда не станет королевой Англии.

В тот день, часов около шести, стало темнеть и пришлось зажечь свечи. Карл сидел в своем личном кабинете, куда он уходил, когда хотел уединиться, и писал своим торопливым почерком письмо Ринетт. Письмо, которое он недавно получил от нее, лежало перед ним на столе, и Карл время от времени заглядывал в него. Рядом с ним на полу сидели два длинноухих спаниеля и выкусывали блох друг у друга, другие собаки были в дальнем углу, они возились и рычали, поглощенные игрой.

Из соседней комнаты слышались мужские голоса. Там Бакхёрст, Сэдли, Джеймс Гамильтон и еще с полдюжины придворных ожидали, когда король выйдет, переоденется и они пойдут ужинать. Мужчины обсуждали пьесу, которую они видели в тот день. Они язвительно комментировали каждую оплошность автора пьесы, недостатки в декорациях и костюмах, игре актеров, обменивались мнениями о проститутках, сидевших в партере. Время от времени кто-то громко смеялся, голоса звучали громче, потом стихали. Но Карл, поглощенный письмом, едва ли замечал все это.

Неожиданно за дверью послышался шум, Карл услышал знакомый женский голос:

– Где его величество? У меня для него важная новость! – Это была Барбара.

Карл сделал недовольную мину и опустил перо, потом поднялся. Черт подери! Наглость этой женщины не знает границ. Прийти в его личный кабинет в это время дня! Ведь она знает, что здесь будет множество придворных!

Король услышал, как Бакхёрст отвечал ей:

– Его величество в кабинете, мадам. Он пишет письмо.

– Ничего, – дерзко ответила Барбара, – письмо может подождать, а мое сообщение ждать не может. – И она начала стучать в дверь.

Карл отворил, явно раздраженный вторжением. Он прислонился к дверному косяку и недовольно поглядел на Барбару:

– Ну, мадам?

– Ваше величество! Я должна поговорить с вами лично! – Она показала глазами внутрь комнаты. – Вопрос чрезвычайной важности!

Карл слегка пожал плечами, пропустил Барбару в кабинет, придворные обменялись многозначительными взглядами. Неслыханно! Что же будет дальше? Ведь даже когда Барбара была в фаворе у короля, она не позволяла себе такого поведения. Дверь захлопнулась.

– Итак, что это за вопрос чрезвычайной важности, который не может ждать? – произнес Карл откровенно скептическим тоном; король явно испытывал нетерпение, он был уверен, что выходка Барбары объясняется только желанием создать впечатление, что она все еще фаворитка короля.

– Насколько мне известно, ваше величество только что нанесли визит мисс Стюарт.

– Да.

– И она отослала вас под предлогом невыносимой головной боли.

– У вас поразительно полная информация.

Карл говорил весьма саркастически, выражение его лица выдавало цинизм и недоверие, которые были характерны для него с юности и лишь укрепились в нем с годами. Он размышлял, какую каверзу она собирается устроить ему, и надеялся, что разоблачит Барбару, обнаружив изъян в ее замысле. Лицо Барбары приняло насмешливое и кокетливое выражение, она понизила голос почти до шепота:

– Сир, я пришла утешить вас и раскрыть причины ее холодности.

Он поднял брови, откровенно удивленный, потом рассердился:

– Мадам, вы становитесь невыносимой.

Барбара откинула голову и начала смеяться громким, визгливым, безудержным смехом, очень характерным для неё, полным презрения и жестокой издевки. Когда же она заговорила снова, голос опять стал тихим, но напряженным. Она была сильно возбуждена. Это было заметно по напрягшимся жилам на шее, по блеску глаз, по всей фигуре, когда она наклонилась поближе к Карлу. Барбара походила на кошку, готовую к прыжку.

– Вы дурак, Карл Стюарт! Вы глупый, доверчивый и жалкий дурак, и над вами смеются все ваши придворные! Знаете почему? Да потому, что Фрэнсис Стюарт крутит любовь с Ричмондом у вас под носом! Сейчас он с ней, а вы думаете, что она лежит в постели и мучается головной болью… – Она остановилась перевести дыхание, победоносная и сияющая. В ее лице, во всей фигуре видны были торжество и удовлетворенная месть.

Карл ответил ей сразу, не думая, – его обычная сдержанность покинула его в этот момент:

– Вы лжете!

– Лгу? Вы действительно дурак! Пойдемте со мной, сами увидите – лгу я или нет! – Он колебался, словно боялся, что сказанное окажется правдой, но Барбара схватила его за руку. – Пойдемте со мной, и вы убедитесь, насколько добродетельна эта ваша драгоценная Фрэнсис Стюарт!

Решившись, Карл вырвал руку и шагнул к двери, Барбара с широкой улыбкой на лице заторопилась за ним следом. Король был одет только в сорочку и бриджи, парик он оставил на спинке стула в кабинете. Двое придворных отскочили от двери, лица всех мгновенно стали серьезными и виноватыми, они пытались притвориться, что не подслушивали. Карл не обратил на них внимания, он быстро шагал, почти бежал через вереницу комнат и холлов по направлению к апартаментам Фрэнсис, не замечая удивленных лиц и раскрытых ртов придворных. Рядом с Карлом семенила Барбара.

Но возле комнат Стюарт он остановился, взявшись за ручку двери.

– Вы зашли слишком далеко, – твёрдо произнес он. – Возвращайтесь обратно в свои комнаты.

Барбара взглянула на него разочарованно. Карл раскрыл дверь.

Хорошенькая служанка Фрэнсис была в прихожей, и, когда появился король, она испуганно ахнула, вскочила на ноги и подбежала к нему:

– О ваше величество! Откуда вы могли… Не входите… пожалуйста ! Она плохо чувствует себя, но сейчас она спит!..

Карл даже не взглянул на служанку, он просто отвел ее рукой в сторону:

– Вот это и надо проверить, – и шагнул вперед, прошел через прихожую, гостиную и, не колеблясь больше ни секунды, распахнул дверь спальни.

Фрэнсис сидела на кровати, одетая только в белую атласную блузку. Ее волосы были распущены по плечам. Рядом был молодой человек, держа ее руку в своей. Оба обернулись, пораженные: в дверях стоял король, похожий в этот момент на великого и разгневанного бога. Фрэнсис нервно вскрикнула, а Ричмонд ошарашено глядел, окаменев от ужаса и не в силах даже снять шляпу или подняться на ноги.

Карл медленно подошел к ним, стиснув зубы.

– Я не поверил ей, – произнес он медленно. – Я решил, что она лжет.

– Решили, что кто лжет? – защищающимся тоном воскликнула Фрэнсис. Она понимала причину гнева короля, знала, что он думает, и это неожиданно привело ее в ярость.

– Миледи Каслмейн. Похоже, она знает о моих делах больше, чем я. – Его черные глаза взглянули на Фрэнсис, потом на Ричмонда, который к этому времени встал на ноги и теперь нервно теребил в руках шляпу. Он был похож, на побитую собаку. – Что вы здесь делаете? – спросил Карл требовательным, напряженным хрипловатым голосом.

Ричмонд издал нервный извиняющийся смешок.

– Я… пришел с визитом к мисс Стюарт.

– Вижу! А по какому праву, скажите на милость, вы навещаете ее, когда она настолько больна, что не может принимать друзей?

Ричмонд вдруг понял, что из него делают беспомощного дурачка перед женщиной, которую он любит, и ответил с достоинством:

– Во всяком случае, сир, я готов жениться на ней. А это больше того, что можете сделать вы, ваше величество.

Глаза Карла вспыхнули от гнева, и он двинулся на герцога со сжатыми кулаками. Одна его рука опустилась на лицо Фрэнсис, которая издала резкий крик, а Ричмонд, отнюдь не желая получить взбучку от рук августейшего суверена, неожиданно повернулся и выскочил в окно. Карл подбежал к окну и увидел, как герцог неловко приземлился в речную жидкую грязь, потом кое-как поднялся на ноги, испуганно оглянулся и стремглав убежал, скрывшись в тумане. Карл долго стоял у окна и глядел ему вслед с выражением презрения и ненависти на лице. Потом повернулся к Фрэнсис:

– Я никак не мог ожидать такого от вас.

Фрэнсис дерзко взглянула на него:

– Я просто не понимаю вас, сир! Разве я не могу принимать с визитом мужчину, намерения которого вполне благочестивы? Или я рабыня в свободной стране? – Она нервно провела рукой по лбу и, не ожидая ответа, снова заговорила со страстью: – Если вы не хотите, чтобы я выходила замуж, сир, то в вашей власти запретить мне это, но во всяком случае вы не можете помешать мне уехать во Францию и постричься в монахини!

Карл смотрел на Фрэнсис, не веря своим ушам. Что произошло с той Фрэнсис, которую он знал и любил четыре года? Что превратило ее в эту холодную, наглую женщину, столь бесстыдно демонстрирующую свою неверность, осмеливающуюся возражать ему, словно испытывающую удовольствие от того, что делает его дураком в глазах друзей? Что ж, теперь, в тридцать шесть лет, ему снова преподали урок, который, казалось, он хорошо выучил еще двадцать лет назад.

Он заговорил медленно, с грустью, пробивавшейся сквозь гнев:

– Я никогда бы не поверил в это, Фрэнсис, кто бы мне ни сказал.

Фрэнсис снова дерзко взглянула на короля, рассерженная его цинизмом, – как он может делать выводы, разгребая мусор прежнего опыта.

– Ваше величество, вы слишком быстро подозреваете худшее!

– Но, кажется, недостаточно быстро! Я считал со дня рождения, что только дурак может доверяться женщине, – и все-таки я доверял вам, несмотря ни на что! – Он помолчал секунду с мрачным выражением на лице. – Любой выход из положения, но только не этот…

Фрэнсис была близка к истерике. Она закричала высоким, дрожащим от волнения голосом:

– Вашему величеству лучше бы уйти, иначе лицо, приведшее вас сюда, тоже начнет подозревать худшее!

Карл посмотрел на нее долгим ошеломленным взглядом, потом, ни слова не говоря, повернулся и вышел из комнаты. В холле за дверью он увидел Лоуренса Хайда, сына Кларендона, и закричал на него:

– Вы тоже были в сговоре! Клянусь Богом, я не забуду этого!

Хайд встревоженно поглядел ему вслед, но король уже завернул за угол и ушел. Карл, этот светский, добродушный, уравновешенный человек, был в ярости, чего никто и никогда не мог себе представить.

На следующий день Фрэнсис вернула ему через посыльного все подарки, которые она когда-либо получала от него: нитку жемчуга, подаренную в Валентинов день три года назад, чудесные браслеты, серьги и ожерелья, присланные в дни ее рождения, на праздники Рождества и Нового года. Она вернула все, не сопроводив даже запиской. Карл швырнул подарки в камин.

В то же утро Фрэнсис неожиданно пришла в апартаменты ее величества. С головы до ног Фрэнсис была закутана в черный бархатный плащ. На лицо была надета маска. Катарина и ее фрейлины удивленно посмотрели на вошедшую и были поражены, когда Фрэнсис сняла маску. Секунду она помедлила, потом неожиданно бросилась вперед, упала на колени и поднесла к губам край платья королевы. Катарина быстро шепнула фрейлинам, чтобы они удалились. Они вышли и стали подслушивать под дверью.

Затем Катарина наклонилась и коснулась головы Фрэнсис, и та вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками:

– О ваше величество! Вы должны ненавидеть меня! Сможете ли вы когда-нибудь простить меня?

– Фрэнсис, дорогая моя… не надо плакать… у вас разболится голова… Ну пожалуйста. Посмотрите на меня, бедное дитя… – Теплый и тихий голос Катарины, в котором все еще слышался португальский акцент, придававший особую нежность ее словам, действовал благотворно. Королева приподняла голову Фрэнсис, мягко взяв ее за подбородок.

Фрэнсис подняла лицо, и минуту женщины молча глядели друг на друга. Но Фрэнсис снова разрыдалась .

– Я очень сочувствую вам, Фрэнсис, – сказала Катарина.

– О, я не из-за себя плачу, – возразила Фрэнсис, – из-за вас! Из-за той печали, которую я иногда видела в ваших глазах, когда… – Она замолчала внезапно, испуганная собственной смелостью. Потом стала торопливо говорить, будто могла за две минуты исправить все то зло, которое из-за собственного тщеславия причиняла этой маленькой терпеливой женщине в течение нескольких лет.

– О, вы должны поверить мне, ваше величество! Единственная причина, толкающая меня на брак, – это возможность покинуть двор! Я никогда не хотела навредить вам, никогда в жизни! Но я была глупой, тщеславной и легкомысленной! Я вела себя как дура, но никогда не причиняла вам зла, клянусь! Он не был моим любовником… О, скажите, скажите, что вы мне верите… пожалуйста, скажите, что верите мне!

Она прижала руку Катарины к своей шее. Голова Фрэнсис была откинута назад, и она глядела на королеву глазами, полными страстной мольбы. Она всегда любила Катарину, но только сейчас осознала, как глубоко и почтительно восхищалась ею и как позорно было ее прежнее поведение. Она считалась с чувствами королевы не больше, чем самые пустые и безмозглые любовницы Карла, не больше, чем сама Барбара Пальмер.

– Я верю вам, Фрэнсис. Ведь внимание короля льстит любой молодой девушке. А бы всегда были добры и щедры. Вы никогда не использовали свою власть как орудие против кого-либо.

– О ваше величество! Именно так! Никогда! Я никому не желала зла! И, ваше величество, я хочу, чтобы вы знали, я уверена, вы поверите мне, – Ричмонд тогда только что вошел. Мы просто разговаривали. Между нами не было ничего непристойного!

– Ну конечно же не было, моя дорогая. Вдруг Фрэнсис низко наклонилась, повесив голову.

– Но он никогда не поверит мне, – тихо произнесла она. – У него нет веры ни во что.

Теперь слезы были в глазах Катарины. Она медленно покачала головой:

– Может быть, есть, Фрэнсис. Может быть, есть, и больше, чем мы думаем.

Фрэнсис чувствовала себя разбитой и подавленной. Она прижала губы к ладони Катарины и медленно поднялась на ноги.

– Мне пора идти, ваше величество. – Они стояли и глядели друг на друга, на их лицах была искренняя нежность и привязанность. – Я, возможно, больше никогда не увижу вас….

Быстро, импульсивно она поцеловала Катарину в щеку, повернулась и выбежала из комнаты. Королева смотрела ей вслед. Она улыбнулась, провела рукой по щеке, из глаз потекли слезы.

Три дня спустя Фрэнсис уехала из Уайтхолла. Она тайно бежала с герцогом Ричмондом.

Глава сорок восьмая

В один из холодных и дождливых февральских вечеров за столом астролога доктора Хейдона сидел Букингем. В целях конспирации он надел черный парик и усы перекрасил тоже в черный цвет, который весьма контрастировал с его светлыми бровями. Герцог внимательно следил за лицом Хейдона, пока тот изучал свои карты звезд и Луны, испещренные линиями и геометрическими фигурами. Комната освещалась лишь коптившими сальными свечами, издававшими запах горячего жира. Ветер выдувал дым из камина, поэтому у присутствовавших щипало глаза и першило в горле.

– Черт бы побрал эту проклятую погоду! – пробормотал герцог сердито и закашлялся, прикрыв нос и рот полой длинного черного плаща. Доктор Хейдон медленно поднял свое сухощавое лицо, оторвавшись от звездных карт. Букингем напряженно взглянул на него:

– Ну что вы увидели? Что ждет меня?

– О, я не осмеливаюсь говорить об этом, ваша милость.

– Как так? За что же я плачу деньги? Выкладывайте!

С видом человека, подчиняющегося чужой воле вопреки собственному суждению, Хейдон уступил настояниям герцога:

– Если ваша милость требует, я скажу, что увидел: он умрет совершенно неожиданно в пятнадцатый день января через два года… – Хейдон сделал драматическую паузу, наклонился вперед и следующие слова произнес шепотом, глядя герцогу в глаза: – А затем, по требованию народа, ваша милость займет английский трон на долгое и славное царствование. Дом Вильерсов предназначен самой судьбой стать величайшим королевским домом в истории нации!

Букингем уставился на него, совершенно ошеломленный этим сообщением.

– Силы небесные! Это же невероятно… и все же… Что еще вы увидели? – требовательно спросил он, охваченный жаждой узнать все сразу.

Ему казалось, что он стоял на краю неведомой земли и мог оттуда видеть грядущее сквозь время и расстояние. Король Карл презрительно относился к предсказаниям. Он говорил, что если бы и было возможно заглянуть в свое будущее, то это дело весьма тревожное – знать заранее свою судьбу, будь она хорошей или плохой. Есть другие, более мудрые люди, которые знают, как повернуть колесо Фортуны себе на пользу.

– А как он… – Вильерс остановился, боясь сказать лишнее и выдать себя. – Что же будет причиной столь великой трагедии? – поправился он.

Хейдон еще раз взглянул на свои карты, как бы желая удостовериться в правильности выводов, и ответил шепотом:

– К сожалению… звезды говорят, что его величество умрет от яда… тайного отравления.

– От яда!

Герцог откинулся в кресле и стал смотреть на пламя в камине. Он глубоко задумался, подняв брови и барабаня пальцами по столешнице. Значит, Карл Стюарт умрет от яда, который ему тайно подсыплют, а он, Джордж Вильерс, по требованию народа будет возведен на трон Англии. Чем больше Букингем обдумывал сказанное, тем менее невероятным казалось ему предсказание.

Его вывел из задумчивости резкий и неожиданный стук в дверь.

– В чем дело? Вы ожидали еще кого-то?

– Я совсем забыл, ваша милость, – прошептал Хейдон. – Миледи Каслмейн, я назначил ей встречу на этот час.

– Барбара? Она бывала здесь раньше?

– Только дважды, ваша милость. В последний раз – три года назад.

Стук в дверь повторился, громкий и настойчивый, и на этот раз казалось, что гость гневается.

Букингем быстро поднялся и подошел к двери в соседнюю комнату.

– Я подожду здесь, пока она не уйдет. Избавьтесь от нее поскорее и, если дорожите своим носом, не говорите, что я здесь.

Хейдон кивнул и быстро убрал со стола многочисленные бумаги и звездные карты, предвещавшие Карлу II печальное будущее. Когда герцог исчез за дверью, Хейдон отворил входную дверь. Барбара влетела в комнату, как порыв ветра. Ее лицо полностью закрывала черная бархатная маска, а поверх ее рыжих волос был надет светлый серебристый парик.

– Черт вас подери! Почему вы так долго не открывали? Девицу у себя прячете?

Она бросила на кресло муфту из черного бобра, отвязала капюшон, скинула плащ. Потом подошла к камину погреться, отпихнув ногой спавшую дворняжку. Собака бросила на Барбару обиженный и презрительный взгляд.

– Господи, – воскликнула она, потирая руки и поеживаясь, – какой сегодня холодный вечер! Да еще морозный ветер задул!

– Позвольте предложить вам стакан эля, ваша светлость?

– Да, обязательно.

Хейдон подошел к столику и налил стакан, приговаривая:

– Сожалею, что не могу предложить вам что-нибудь более изысканное – кларет или шампанское, но, к моему великому несчастью, большинство моих клиентов по уши в долгах. – Он пожал плечами. – Говорят, это неизбежно, когда служишь богатым людям.

– Снова затянули старую песню, да? – Она взяла у Хэйдона стакан и стала жадно пить, ощущая, как эль согревает внутренности. – У меня чрезвычайно неотложное дело, в котором вы должны мне помочь. И очень важно, чтобы вы не ошиблись!

– Разве мое последнее предсказание было неверным, ваша светлость?

Хейдон чуть наклонился вперед, сложил руки перед собой – вся его фигура выражала подобострастие, а в голосе звучала надежда на похвалу.

Барбара бросила на него нетерпеливый взгляд поверх стакана. Тогда ее врагом была королева. Теперь же, сама не сознавая этого, она стала ее ближайшей союзницей. Барбара Пальмер отнюдь не желала, чтобы какая-то другая, возможно, более красивая и решительная, женщина вышла замуж, за Карла Стюарта, – ведь если с Катариной что-нибудь случится, то ее, Барбары, дни в Уайтхолле будут сочтены. Она знала это.

– Не беспокойтесь и не вспоминайте. Незачем вам так много помнить, – резко предупредила его Барбара. – Для вашего ремесла это небезопасно. Как я понимаю, вы давали советы моему кузену.

– Вашему кузену, мадам? – Хейдон изобразил недоумение.

– Не валяйте дурака! Вы знаете, о ком я говорю! О Букингеме, конечно!

Хейдон развел руками:

– Но, мадам… уверяю вас, вас неправильно информировали. Его милость был столь любезен, что освободил меня из тюрьмы Ньюгейт, куда меня посадили за долги. А долги появились из-за нежелания моих патронов оплачивать свои расходы. Но после этого его милость не оказывал мне чести своим визитом.

– Чепуха! – Барбара допила эль и поставила стакан на заваленную безделушками каминную полку. – Да Букингем даже собаке не кинет кости без того, чтобы не получить что-то взамен. Я хочу, чтобы вы знали о том, что мне известно: он приходит сюда, и вам незачем сообщать ему о моих визитах к вам. У меня столько же улик против него, сколько у него может быть против меня.

Хейдон, помня, что джентльмен, о котором идет речь, подслушивает под дверью соседней комнаты, решил не сдаваться.

– Я протестую, мадам… Над вашей светлостью кто-то подшутил, клянусь. С того времени я и в глаза не видел его милости.

– Вы лжете, как сукин сын! Ладно… надеюсь, вы так же свято будете сохранять мои секреты, как оберегаете его тайны. Так вот зачем я пришла: у меня есть основания считать, что я снова беременна, и хочу, чтобы вы сказали мне, кто тому причиной. Мне это чрезвычайно важно знать.

Хейдон выпучил глаза от удивления и даже поперхнулся, адамово яблоко нервно дернулось под кожей его тощей шеи! Вот это да! Это уже ни в какие рамки не лезет! Если даже отцу невозможно определить своего ребенка, то как может это знать совершенно посторонний человек?

Но репутация Хейдона зиждилась не на отказах в ответах на вопросы своих клиентов. Поэтому он водрузил на нос очки с толстыми зелеными стеклами – он считал, что в них выглядит более ученым. Потом они оба уселись за стол. Хейдон начал корпеть над звездными картами, разложенными на столе, записывая иногда какие-то каракули на вульгарной латыни. Он нарисовал несколько лун и звезд, пересек их прямыми линиями.

Время от времени он покашливал и произносил:

– Гм-м-м-м.

Барбара наклонилась вперед, наблюдая за ним, она нервно теребила кольцо с большим бриллиантом на левой руке. Этот перстень скрывал ее обручальное кольцо, ибо они с Роджером Палмером давно договорились не вмешиваться в дела друг друга.

Наконец Хейдон еще раз кашлянул и поднял на Барбару глаза. Ее лицо казалось бледным из-за дыма от сальных свечей.

– Мадам, я должен просить вас о полном доверии в этом вопросе, иначе я не могу продолжать работу над решением.

– Ладно. Что вы хотите знать?

– Прошу вашу светлость не обижаться, но мне нужно знать имена тех джентльменов, которых можно рассматривать как возможных участников вашего несчастья.

– Это останется между нами? – Барбара нахмурилась .

– Ну естественно, мадам. Конфиденциальность – основа моего ремесла.

– Ну хорошо… Во-первых, король, и я надеюсь, что вы сочтете его виновником, ибо, если я смогу убедить его, у меня будет гораздо меньше хлопот. Потом… – Она заколебалась.

– Потом? – подсказал Хейдон.

– Черт вас подери! Дайте подумать. Потом Джеймс Гамильтон, Чарльз Харт, ну, его можно не считать – так, заурядная личность, простой актеришка, и…

В этот момент раздался неожиданный резкий звук – что-то среднее между смешком и сдерживаемым кашлем, и Барбара вскочила на ноги:

– О Господи, что это?

Хейдон тоже подскочил:

– Это моя собака, мадам. Тявкает во сне. – Они оба поглядели на мирно спящего пса, растянувшегося у камина.

Барбара бросила на доктора подозрительный взгляд, но снова уселась и продолжала:

– Потом мой новый форейтор, но он низкого происхождения, его можно не записывать; дальше – паж леди Саутэск, но он еще слишком молод…

На этот раз раздался взрыв хохота, который уже нельзя было объяснить как-нибудь иначе. И не успел Хейдон вскочить с места, как Барбара мгновенно поднялась и бросилась к закрытой двери, откуда послышался смех, распахнула ее и что есть силы ударила герцога кулаком в живот.

Букингем согнулся пополам, он все еще не мог прийти в себя от приступа неудержимого смеха. Когда же он овладел собой, то схватил Барбару за горло, стараясь защитить себя от ее растопыренных пальцев с острыми ногтями и ног, обутых в остроносые туфли. В потасовке они ухватили друг друга за парики и разом стянули их. Барбара отступила на шаг, ахнув от испуга, когда увидела, что держит в руке черный парик герцога, а он смотрел на ее парик, как на боевой трофей.

– Букингем!

– Ваш покорный слуга, мадам.

Он отвесил ей шутливый поклон и швырнул парик на стол, рядом с которым все еще стоял Хейдон, оцепенело глядя на все происходящее и думая, что теперь его карьера кончена и он будет разорен. Барбара схватила парик и напялила на себя, на этот раз несколько кривовато.

– Гнусный негодяй! – гневно вскричала она, обретя наконец дар речи. – Шпионите за мной, да?

– Отнюдь, моя дорогая кузина, – холодно ответил Букингем. – Я уже был здесь, когда вы пришли, и ушел в спальню подождать, когда вы уйдете, с тем чтобы продолжить начатый с доктором разговор.

– Какой разговор?

– Я хотел узнать, от какой женщины у меня будет ребенок, – ответил герцог с ухмылкой на лице. – Сожалею, что засмеялся слишком рано. Вы рассказывали доктору потрясающе интересную историю. Но, пожалуйста, удовлетворите мое любопытство по двум вопросам: переспали ли вы со своим арапчонком и с Кларендоном?

– Жалкий ублюдок! Вы же знаете, что я терпеть не могу этого старика!

– Хоть в чем-то наши мнения сходятся.

Барбара забегала по комнате, собирая вещи: маску, веер, плащ и муфту; завязала тесемки капюшона.

– Ну, я ухожу и оставляю вас заканчивать начатое дело, милорд.

– О, но я должен проводить вас до дома, – протестующе воскликнул его милость, ибо он подозревал, что она немедленно отправится к королю, и решил воспрепятствовать этому, как мог. – Сейчас опасно проезжать среди развалин. Я слышал, что вчера одну благородную даму вытащили из кареты, избили и ограбили, а потом бросили мертвую. – То, что он сообщил, было правдой, ибо руины Сити изобиловали головорезами и ворами после наступления темноты, а достать наемную карету было не всегда возможно. – На чем вы приехали сюда?

– В наемной карете.

– К счастью, со мной не только моя карета, но и дюжина слуг, они ожидают меня внизу. Было бы глупо с вашей стороны передвигаться без охраны, моя дорогая, вам просто повезло, что я здесь и могу доставить вас домой в целости и сохранности.

Букингем взял парик и снова нацепил его на голову, поверх он надел шляпу с перьями, обернулся и весело подмигнул встревоженному доктору, потом перекинул через плечо плащ и предложил Барбаре руку. Они с Барбарой стали спускаться по черной лестнице, Хейдон, придя в себя, стал освещать им путь свечой.

– И имейте в виду, – крикнула она с лестницы, – никому ни слова об этом, иначе вы очень пожалеете!

– Да, миледи. Можете мне доверять, мадам.

На улице было холодно, по узким грязным закоулкам носился ветер, поднимая в воздух обрывки мокрой бумаги и острые, как иголки, дождевые брызги, которые впивались в лицо. Луна скрылась, и все погрузилось в ночную тьму. Букингем вложил пальцы в рот и свистнул. Мгновение спустя полдюжины слуг появилось из ближайшего укрытия, они возникли, как духи, и через две-три минуты большая громыхающая карета с упряжкой из восьми лошадей с шумом двинулась вниз по улице и остановилась перед ними; откуда-то сзади появилось еще шестеро слуг. Букингем назвал кучеру адрес, помог Барбаре войти в карету, и они отправились. Несколько слуг бежали впереди, несколько – сзади, а стоящие на запятках форейторы держали зажженные факелы по обеим сторонам кареты.

Они проехали по Большому Тауэрскому Холму, свернули на Тауэр-стрит, всю еще в развалинах, но ее проезжая часть была очищена от мусора и обломков. Путешествие заняло много времени, хотя расстояние от Ист-Чип и Уилтинг-стрит, через горы искореженного железа и груды булыжников на том месте, где когда-то стоял собор Святого Павла, по Флит-стрит и Стрэнду до Уайтхолла было не больше двух миль с четвертью.

Барбара снова поежилась, плотнее завернулась в плащ. У нее стучали зубы. Букингем галантно накинул на нее бархатный плащ на меху.

– Скоро согреетесь, – утешил он. – Если поедем мимо таверны, я пошлю за парой кружек «крови ягненка».

Но Барбара не была расположена к таким проявлениям галантности.

– Интересно, что подумает его величество, когда узнает о вашем посещении астролога?

– Вы собираетесь рассказать ему об этом?

– Может быть – да, а может быть – нет.

– Я бы на вашем месте не стал.

– Это еще почему? Вы вели себя со мной странно в последнее время, Джордж Вильерс. И я знаю больше, чем вы предполагаете.

Букингем нахмурился, жалея, что не видит выражения ее лица.

– Ошибаетесь, моя дорогая. Знать-то нечего. Барбара засмеялась громким нахальным смехом:

– Так-таки и нечего? Ну тогда я скажу вам вот что: я знаю, что у вас есть гороскоп одного определенного человека, и это не ваш гороскоп.

– Кто сказал вам об этом? – всполошился Букингем. Он схватил Барбару за руку так сильно, что ей стало больно, она сморщилась и попыталась выдернуть руку. Но герцог не выпускал, он низко склонился к ней: – Отвечай! Кто тебе это сказал?

– Отпусти меня, паршивец! Не скажу! Отпусти, сказала! – крикнула Барбара, размахнувшись, и влепила герцогу громкую пощечину свободной рукой.

Выругавшись, Букингем отпустил руку Барбары и прижал ладонь к горящей щеке. «Чтоб ее дьявол побрал, дрянь этакая!» – яростно думал он. Если бы на ее месте был кто-то другой, Букингем дал бы сдачи! Но сейчас он был вынужден сдержаться и начать переговоры.

– Послушай, Барбара, дорогая моя. Мы знаем друг о друге слишком много, чтобы становиться врагами. Это слишком опасно для нас обоих. Уверен, что ты и сама знаешь: скажи я королю, что сталось с его письмами, – он вышвырнет тебя на улицу, как собаку.

Барбара откинула голову и рассмеялась:

– Бедный мой дурачок! Он даже не догадывается, не правда ли? Иногда я думаю, что он глуп, как тетерев! Он даже не искал их!

– Вот тут вы ошибаетесь, мадам. Он велел обыскать весь дворец снизу доверху. Но существует два человека в мире, которые могут сказать ему, где письма: это вы, Барбара, и я.

– Вы как заноза в моем теле, Джордж Вильерс. Иногда мне хочется отравить вас: если бы убрать вас с моего пути, мне не о чем было бы тревожиться.

– Не забывайте, я тоже кое-что понимаю в изготовлении итальянского салата. А теперь давайте серьезно: скажите, откуда у вас эти сведения, и скажите честно. Я чую ложь на расстоянии.

– А если я скажу вам то, что знаю, вы сообщите мне кое-что?

– Что именно?

– Скажите, чей он?

– Чей – что?

– Да гороскоп же, дурак!

– Ну тогда, значит, вы ничегошеньки не знаете.

– А вы расспросите меня поподробнее, и узнаете. Я знаю достаточно, чтобы вас повесили.

– Ну тогда, – сказал герцог небрежным тоном, будто обмениваясь новостями за завтраком, – тогда я скажу. Дело в том, моя дорогая, что у меня неизлечимое отвращение к пеньковой веревке и мертвой петле.

– Я предлагаю честную сделку. Гороскоп, который вы получили, касается человека столь значительного, что, если об этом станет известно, ваша жизнь не будет стоить и фартинга. О, только не спрашивайте, как я это узнала, – быстро добавила она, погрозив ему пальчиком. – Я все равно не скажу.

– О Боже праведный! – пробормотал Букингем. – Каким же дьявольским путем вы все разузнали? Что еще вы знаете?

– Разве этого недостаточно? А теперь скажите: чей это гороскоп?

Герцог вздохнул с облегчением и удобно расположился на сиденье.

– Вы поймали меня на крючок, придется сказать. Но если хоть одно слово станет известно кому бы то ни было, – поверьте, я скажу королю о письмах.

– Да, да. Так чей же? Быстрее!

– По просьбе его величества я получил гороскоп Йорка, чтобы определить, станет ли он когда-нибудь королем или нет… Теперь об этом знают трое: его величество, вы и я…

Барбара поверила в эту ложь, ведь она звучала вполне правдоподобно, и, хотя она обещала никому не говорить ни словечка, она вскоре почувствовала, "Что новость просто распирает ее. Тайна была столь волнующей, могла вызвать такие последствия… Она обладала величайшей ценностью. Конечно, цена этих сведений представляла ощутимую сумму в фунтах стерлингов, и Барбара видела в этой сумме прекрасное обеспечение на будущие годы – независимо от того, на какую очередную новую и молодую красотку король положит глаз.

Однажды вечером Барбара попросила у Карла двенадцать тысяч фунтов: он как раз выбирался из ее постели.

– Если бы у меня были эти двенадцать тысяч! – ответил король, поднимаясь, чтобы надеть парик. Потом взглянул в зеркало – проверить, как он сидит. – Я бы истратил эти деньги на новую рубашку. Форейторы просто разграбили мой гардероб – я давно не плачу им жалованье. Не повезло беднягам, я не могу их винить. Некоторые из них не получили и шиллинга с тех пор, как я вернулся из изгнания.

Барбара ласково поглядела на него и надела халат.

– Помилуй Господи, сир, уверена, вы впали в нищету, словно еврей-старьевщик.

– О, хотел бы я быть так богат, как он, – ответил король, надел шляпу и пошел к двери. Барбара бросилась ему наперерез.

– Говорю же вам, что мне необходимы эти деньги.

– Их требует мистер Джермин? – саркастически произнес Карл. Он имел в виду сплетни: Барбара, мол, платит теперь своим любовникам. Он поправил на груди кружевной воротник и сделал еще шаг, но Барбара первой схватилась за ручку Двери.

– Полагаю, вашему величеству не следует торопиться. – Она сделала многозначительную паузу, подняла бровь и добавила: – Иначе я могу рассказать его высочеству кое-что интересное.

Карл был слегка озадачен, хотя на его губах играла улыбка.

– Что вы, черт подери, имеете в виду?

– Ах, какое высокомерие! Несомненно, вы будете поражены, услышав, что я знаю нечто такое, что вы пытаетесь скрыть!

Ну вот, сейчас тайна перестанет быть тайной. Она не собиралась говорить об этом, но ее язык – как это часто бывает – заговорил сам собой.

Он покачал головой, не проявляя никакого интереса.

– Не имею представления, о чем идет речь. – Он повернул ручку двери, открыл ее на несколько дюймов, но резко остановился, когда Барбара произнесла:

– Вы знаете, что мы с герцогом Букингемом снова друзья?

Карл закрыл дверь.

– Какое отношение имеет к этому Букингем?

– Ну, стоит ли притворяться? Я все об этом знаю! Вы заказали гороскоп Йорка, чтобы выяснить, будет ли он королем.

«Вы только посмотрите на него! – подумала она. – Бедняга, делает вид, что ничего не знает. Двенадцать тысяч! Только сам дьявол мог подбить меня запросить такую малость! Надо было назвать двадцать или даже тридцать…»

– Это вам сказал Вильерс?

– Кто же еще?

– Черт его раздери! Я же велел сохранить все в тайне. Не говорите ему, что все выболтали мне, иначе он взбеленится.

– Он никому больше не говорил. И я не проговорюсь, что все рассказала вам. А теперь, как насчет моих двенадцати тысяч?

– Подождите несколько дней. Я посмотрю, что я смогу для вас сделать.

На следующее утро Карл имел конфиденциальный разговор с Генри Беннетом, бароном Арлингтонским, который, хотя и был когда-то другом Букингема, теперь яростно ненавидел его. И вообще у герцога осталось мало друзей при дворе – он был человеком, не умеющим длительное время находиться в дружеских отношениях с кем бы то ни было. Карл сообщил своему секретарю все, что сказала ему Каслмейн, но имени ее на назвал.

– По моему мнению, – сделал вывод король, – тот человек, который рассказал это мне, был умышленно введен в заблуждение. Я склонен считать, что Вильерс заказал мой гороскоп.

Для Арлингтона не было бы большего счастья, если бы кто-то принес ему голову герцога. Его голубые глаза вспыхнули, рот сомкнулся, как капкан, он ударил кулаком по столу:

– Клянусь всеми святыми, ваше величество, это предательство!

– Пока еще нет, – поправил Карл. – Пока у нас нет улик.

– Они будут у нас, сир, еще до конца недели. Доверьте это дело мне.

Три дня спустя Арлингтон передал Карлу бумаги. Он сразу же включил в работу все службы дворца, занимавшиеся тайным расследованием. После ареста и допроса Хейдона были обнаружены копии нескольких писем от него к герцогу и одно – от герцога к нему. Карл, чрезвычайно раздраженный этим предательством со стороны человека, которого считал своим приемным братом, издал приказ об его аресте. Но в Йоркшире герцога предупредила его жена, и он исчез из дома как раз перед приходом людей короля.

В течение четырех месяцев герцог играл в кошки-мышки с сержантами его величества, и, хотя иногда возникали слухи, будто его светлость поймали и скоро посадят в тюрьму, всегда оказывалось, что взяли не того человека. Нередко герцог исчезал как раз перед тем, как его собирались схватить. Люди начали посмеиваться над тайной канцелярией короля и приходили к выводу, что у Кромвеля такие дела получались лучше. Но в действительности не было ничего странного в том, что герцог всегда мог удрать от преследователей.

Пятнадцать лет назад, когда за его голову была назначена награда, король сам проехал чуть не через всю Англию. Повсюду были расклеены листки с описанием его внешности, однажды он даже разговаривал с «круглоголовыми» солдатами и говорил с ними о короле, а потом сумел вырваться во Францию. «Круглоголовые» солдаты – имеются в виду солдаты армии Кромвеля, носившие короткую стрижку в кружок Самые известные светские господа ходили неузнанными, бывали в тавернах и публичных домах. Любой джентльмен или знатная дама могли снять с себя драгоценности и дорогую одежду и ходить в таком «маскарадном» виде, опасаясь не того, что их разоблачат и опознают, а другого: если возникнет необходимость, то невозможно будет установить их личность. А Букингем превосходно владел искусством лицедея: он умел так загримировать лицо и изменить манеру поведения, что даже хорошо знавшие его люди не догадывались, кто перед ними.

Наконец ему даже удалось проникнуть во дворец – он был одет в форму стражника, с мушкетом, в черном коротком парике и с большими черными усами. Он надел башмаки на высоких каблуках, чтобы увеличить рост, и толстый плащ с накладными плечами. Стражники обычно стояли на посту в коридорах для предотвращения дуэлей и других нарушений порядка. Букингема никто не замечал в течение двух часов. Он развлекался тем, что наблюдал, кто появлялся в апартаментах его кузины.

А среди ночи сама Барбара вышла погулять с Уилсон и парой служанок. Один маленький арапчонок нес ее шлейф, другой – муфту, из которой выглядывала капризная мордочка спаниеля. Барбара проплыла мимо, даже не взглянув на него, но одна из ее фрейлин заметила его, и когда он улыбнулся – она тоже улыбнулась в ответ. Некоторое время спустя, когда дамы возвращались, фрейлина улыбнулась ему снова, но тут его заметила и сама Барбара. Она бросила на него искоса взгляд и исчезла, успев, однако, оценить про себя его красивую фигуру.

На следующее утро она остановилась рядом, внимательно поглядела на него сквозь густые ресницы и раскрыла веер.

– Вы тот парень, что были здесь вчера? Ожидается дуэль?

Он почтительно поклонился и с чужеземным акцентом и измененным голосом ответил:

– Где бы ни появилась ваша светлость, мужчины всегда рискуют потерять голову.

Барбара была польщена и сразу же взыграла:

– Господи, какой же вы несносный!

– Ваш облик сделал меня слишком смелым, ваша светлость. – Он опустил глаза и посмотрел на грудь Барбары, за что она кокетливо ударила его по руке веером:

– Негодник! Мне надо бы вас прогнать!

Она тряхнула головой и пошла дальше, но на следующее утро явился паж и пригласил его в комнату ее светлости. Его провели по коридору, и через дверь с задней стороны апартаментов он вошел прямо в теплую, роскошно обставленную спальню. Там его оставили в одиночестве. Барбара играла со своим спаниелем Джокки, на ней был накинут халат, волосы распущены.

Она подняла глаза, выпрямилась и небрежно махнула рукой:

– Доброе утро.

Он поклонился, его взгляд стал более смелым, а Барбара оглядела его сверху донизу, как осматривают жеребцов на конной ярмарке в Смитфилде.

– Доброе утро, ваша светлость. Теперь действительно доброе утро, ведь меня пригласили ухаживать за вашей светлостью. – И он снова поклонился.

– Вас, наверное, удивило, что благородная госпожа послала за простолюдином, не правда ли?

– Я благодарен вам, мадам. Почту за счастье оказать вам услугу.

– Гм, – пробормотала Барбара. Она приложила руку к губам. Почти вся нога ее обнажилась, потому что полы халата раскрылись. – Возможно, окажете. Да, возможно. – Вдруг она заговорила быстро и по-деловому: – Скажите, вы умеете хранить секреты?

– Ваша светлость, можете доверить мне свою честь.

– Откуда вы знаете, что именно я собираюсь доверить вам? – вскричала она, встревоженная тем, что он-с такой легкостью все понимает.

– Прошу прощения, ваша светлость. Я не хотел обидеть вас, клянусь.

– Я не хотела бы, чтобы вы посчитали меня шлюхой только потому, что я живу при королевском дворе. Уайтхолл пользуется дурной репутацией в наше время, но я хочу, чтобы вы знали, сэр, – я дорожу своей честью.

– Я убежден в этом, мадам.

Барбара снова расслабилась и позволила халатику распахнуться на груди.

– Знаете, вы необычайно привлекательный молодой человек. Если вы мне понравитесь, я могла бы добиться для вас более высокой должности.

– Я не желаю ничего большего, как только служить вашей светлости.

– Обычно я бы и не взглянула на обыкновенного стражника, вы понимаете, но, как ни странно, я почему-то испытываю к вам симпатию.

Он снова поклонился:

– Это больше, чем я заслуживаю, мадам.

– А чего вы заслуживаете, красавец?

На этот раз Букингем ответил ей своим обычным голосом:

– Ну как же, вашей личной проверки, ваша светлость .

– Ну… – начала Барбара, и вдруг ее глаза округлились, и она поражение уставилась на стражника. – Повторите это еще раз!

– Повторить еще раз что, ваша светлость? – спросил стражник.

Барбара облегченно вздохнула:

– Уф! На какой-то момент мне показалось, вы говорите точно, как один мой знакомый джентльмен, которого я отнюдь не желала бы сейчас видеть.

Букингем лениво оперся на свой мушкет. Одной рукой он снял с себя парик и нормальным голосом произнес:

– Может быть, вы говорите о его милости Букингеме?

У Барбары глаза вылезли из орбит, она побледнела, прижала руку ко рту, другой указала на него:

– Д ж о р д ж! Неужели это вы?

– Да, это я, мадам. И ни звука больше, прошу вас. Эта штука, – он показал на мушкет, – заряжена, и мне совсем не хотелось бы застрелить вас прямо сейчас, ибо вы мне еще пригодитесь.

– Но что вы здесь делаете? Именно здесь? Вы просто сошли с ума! Ведь вам отрубят голову, если поймают!

– Не поймают. Если мой камуфляж, не распознала моя собственная кузина, то никто другой не сможет разоблачить меня, вы согласны? – Букингем откровенно развлекался.

– Но что вы здесь делаете?

– Как что, разве вы забыли? Вы сами послали за мной!

– Ах вы, несносный плут! Я могла бы убить вас за это нахальство! Во всяком случае, я только хотела немного взбодрить вас, нужно же как-то убить время.

– Очень милое занятие для благородной дамы, должен признать. Но я занял этот пост не для того, чтобы совращать миледи Каслмейн. Вы отлично знаете, зачем я здесь.

– Нет, не знаю. Я не принимаю участия в ваших делишках.

– Если не считать того, что вы выдали мой секрет его величеству.

– Выдала? Лжете! Вы сами сказали мне, что это был гороскоп Йорка!

– Оказалось, что вам нельзя доверить даже ложь. Королю нужна лишь одна фраза, чтобы догадаться, каков сюжет пьесы. – Букингем тряхнул головой, будто выражал ей сочувствие. – Как вы могли быть столь глупой, Барбара, – ведь только благодаря моему доброму к вам расположению вы все еще можете находиться в Англии! Однако сейчас не составляет большого труда купить мне свободу. У меня такое впечатление, что король простил бы мне и большее прегрешение, если бы знал, что те письма сожжены…

– Джордж! – вскричала Барбара с отчаянием в голосе. – Боже мой, вы не скажете ему! Вы не должны говорить ему! О, ну пожалуйста, дорогой! Я сделаю все, что вы скажете! Располагайте мной как хотите, я стану вашей рабыней… только пообещайте, что не скажете ему!

– Во-первых, говорите потише, иначе все станет известно! Ладно, если хотите, пойдем на сделку. Что вы можете дать взамен за мое молчание?

– Все что угодно, Джордж! Все что угодно! Отдам все, что скажете!

– Есть только одно, что нужно мне сейчас, – снять с меня обвинение, реабилитировать мое имя.

Барбара неожиданно села, испуганная и беспомощная, с побледневшим лицом.

– Но вы же знаете, именно этого я не могу сделать! И никто не может сделать этого для вас, даже Ринетт! Все считают, что вы будете обезглавлены. Придворные уже начинают делить ваше поместье! О Джордж, пожалуйста… – Она снова начала плакать и заламывать руки.

– Прекратите сейчас же! Терпеть не могу женские истерики! Что за околесицу вы несете! Старина Роули может смотреть на ваши выкрутасы, если ему угодно, но мне надо обдумать другие дела. Послушайте, Барбара. Если постараетесь, вы можете убедить его, что я невиновен. Как вы это будете делать – ваша забота. Женщине не требуется помощь в сочинении лжи.

Он снова надел на голову черный парик, взял в руки мушкет.

– Я помогу вам войти с ним в контакт. – Он поклонился. – Желаю успеха, мадам. – Потом он повернулся на высоких каблуках, вышел из спальни Барбары, а затем покинул дворец – широкоплечий черноволосый стражник. Его никогда больше не видели у дверей апартаментов леди Каслмейн.

Глава сорок девятая

Даже после замужества Эмбер продолжала жить в доме Элмсбери, ибо рассчитывала, что вскоре получит резиденцию при дворе и будет жить во дворце.

Своему мужу она предложила жить в районе Ковент-Гардена, и, поскольку он с колыбели привык жить под каблуком у женщин, он так и поступил, хотя и не считал это правильным. Несмотря на то что допускалось, чтобы муж. и жена ненавидели друг друга, имели любовников и любовниц, устраивали скандалы и ссоры на публике и распускали друг о друге грязные сплетни, – тем не менее никак не разрешалось, чтобы супруги жили в разных домах или спали в разных постелях. С некоторым удивлением Эмбер обнаружила, что она завела новую моду, которая потрясла все светские семейства.

Ее мужа звали Джералд Стэнхоуп, а титул, которым одарил его король, был – граф Дэнфордский. Ему исполнилось двадцать два, то есть он был на год младше Эмбер и казался полнейшим дурачком. Скромный, застенчивый, неуверенный в себе, слабенький и худощавый, он жил под постоянным страхом того, «что скажет матушка» о всяком его поступке или что сделает его жена. Матушка, сказал он, не одобрит того, что они живут в разных домах. Однажды он сообщил новость: его мать 0собирается приехать к ним в Лондон.

– У вас есть для нее комната в ваших апартаментах? – спросила Эмбер.

Она сидела перед туалетным столиком, над ее прической трудился французский куафёр, только что прибывший из Парижа. Чтобы залучить его к себе, дамы готовы были выцарапать глаза друг другу. В одной руке Эмбер держала зеркальце в серебряной оправе и разглядывала свой профиль, восхищаясь линией прямого лба и высокомерно вздернутого носика, а также пухлыми губками и маленьким круглым подбородком.

«Да, я красивее Фрэнсис Стюарт, – подумала она дерзко. – И все же я рада, что Фрэнсис исчезла, ушла с позором и никогда больше не будет досаждать мне».

Джералд выглядел несчастным, он был бледен и уныл. Путешествие на континент не придало ему лоска, а довольно хорошее образование не улучшило его манер. Частые посещения публичных домов, пьянки, конечно, не способствовали его возмужанию. Он походил на растерянного, неуверенного в себе, одинокого мальчика, и новый поворот в судьбе внес в его жизнь еще большую сумятицу.

Эти люди – его жена, другие женщины и мужчины, завсегдатаи Уайтхолла, – все были такие нахальные, такие самоуверенные и эгоистичные в достижении своих целей. Они наносили жестокие обиды другим и разрушали надежды окружающих ради собственной корысти. Джералд же мечтал о тихой и мирной жизни, полной покоя и безмятежности, но ничего этого он не находил дома. Этот мир дворцов и таверн, театров и публичных заведений пугал его и вызывал растерянность. Он отнюдь не жаждал приезда матушки, не хотел, чтобы она познакомилась с его женой, и все-таки ее визит сулил ему некоторое облегчение. Ведь его матушка не боялась ничего.

Он вынул гребешок и начал расчесывать свой парик. Одежда на нем была модная и нарядная, ведь деньги могут сделать всё, однако его невзрачная фигура и кривые ноги портили всю картину.

– Pas du tout, madame[19] – произнес Джералд. Все умники, или желавшие считаться таковыми, украшали свою речь французскими словами, точно так же как леди украшали лицо мушками из тафты. Так же поступал и Джералд, ибо стремился не отстать от моды. – Как вам известно, у меня всего три комнаты. Мне просто негде поместить ее.

Он жил в «Шеваль дОр», доходном доме с меблированными комнатами, весьма популярном среди золотой молодежи, потому что у хозяйки была хорошенькая и сговорчивая дочка.

– Ну и куда же вы ее пристроите? Мне не нравится этот локон, Дюран. Переделайте, пожалуйста. – Она по-прежнему разглядывала себя, теперь анфас, рассматривала зубы, кожу, оттенок помады на губах.

Джералд кокетливо пожал плечами:

– Bieh[20], я думал, она может остановиться здесь. Эмбер ударила зеркалом по столику, но, к счастью, попала на горку лент, и зеркало осталось целым.

– Ах, вы думали! Так вот, она не будет здесь жить! Вы что, думаете, у лорда Элмсбери ночлежный дом, что ли? Лучше отправьте ей письмо, и пусть сидит себе на месте. За каким чертом ее вообще в Лондон понесло? – Эмбер тряхнула рукой, и браслеты зазвенели.

– Ну, я полагаю, она хочет повидаться со своими старыми друзьями, которых не видела много лет. И кроме того, мадам, откровенно говоря, она удивляется, почему мы живем в разных домах.

Он боялся реакции Эмбер на эти слова и поэтому счел за лучшее отойти подальше, в другой конец комнаты, что и сделал, и стал набивать трубку с длинным мундштуком, которую извлек из обширного кармана камзола. Потом поднес спичку и стал прикуривать.

– Боже милостивый! Напишите ей, что вы взрослый мужчина, женатый и можете сами справиться со своими делами! – Заметив, что он курит, она вскричала: – Уходите отсюда! Я не желаю, чтобы в моей комнате воняло табаком! Пойдите и вызовите карету, я скоро буду готова. Или поезжайте один, если желаете.

Джералд торопливо вышел, испытывая явное облегчение. Но Эмбер сидела недовольная и глядела в зеркало, а месье Дюран, которому не полагалось ничего слышать, продолжал работать над локоном, вызвавшим нарекания хозяйки.

– Господи Боже мой, – сердито пробормотала Эмбер, – что за несносные существа эти мужья!

Дюран елейно улыбнулся, последний раз взмахнул гребнем, отступил на шаг полюбоваться своей работой. Затем, удовлетворенный, он взял в руки маленький флакон, наполнил его водой и, опустив туда стебель позолоченной розочки, уложил флакончик в прическу Эмбер.

– Верно говорят, мадам, что это выходит из моды, но лучше, если леди благородных кровей будет носить такую розочку, чем букет гвоздик на голове.

– Скажите, почему только дуры выходят замуж, и дураки женятся? – спросила она и продолжала говорить, не ожидая ответа: – Очень вам благодарна, Дюран, что зашли ко мне. И вот вам за труды. – Она взяла со стола три гинеи и опустила их в руку куафёра.

Его глаза заблестели, он снова поклонился:

– О, мерси, мерси, мадам! Мне доставило искреннее удовольствие причесывать столь щедрую и столь прекрасную даму. Прошу вас обращаться ко мне всякий раз, в любое время, – и я приду, даже если мне придется при этом разочаровать его величество!

– Благодарю, Дюран. А скажите мне… что вы думаете вот об этом платье? Моя портниха – француженка. Она давно меня обшивает, что вы думаете об этом? – Она медленно повернулась перед ним. Дюран всплеснул руками и поцеловал кончики своих пальцев:

– Исключительно великолепно, мадам! Вы – истинная парижанка!

Эмбер засмеялась, взяла в руки веер и перчатки.

– Вы неисправимый льстец! Нэн, проводи его… Она вышла из комнаты, подозвала Тенси, и он понес в руках длинный шлейф платья своей хозяйки, чтобы ткань не испачкалась до начала бала. Дюран стоил тех трех гиней, что получил, и не столько за проделанную работу, сколько за сам престиж причесываться именно у него. Ведь, чтобы заполучить французского куафёра, пришлось немало потрудиться, поинтриговать, но Эмбер все-таки удалось отбить его у Каслмейн на этот вечер, и все дамы на балу знали об этом.

Неделю спустя Эмбер была в детской, где проводила час-другой каждое утро. Они играли в триктрак с Брюсом. Сьюзен в белом полотняном платьице с кружевами, маленьком передничке и накрахмаленном чепчике, надетом на самую макушку поверх ее длинных, светлых блестящих волос, сидела на полу рядом с ними. Она уже начала командовать в детской, уверенно подчиняя себе детей Элмсбери, но ее собственный брат оказался более строптивым и то и дело сбрасывал ярмо маленькой тиранши.

Эмбер любила проводить время в детской: эти моменты были единственными, что связывало ее с лордом Карлтоном. Эти дети были его и ее детьми, в их жилах текла его кровь, они вели себя и говорили, как он. Их любовь к ней была в какой-то степени его любовью, их поцелуи – его поцелуями. Они олицетворяли память о прошлом, все то, что было у нее в настоящем, они являли собой ее надежду на будущее.

– Мама! – Сьюзен неожиданно прервала игру: она была слишком мала, чтобы сосредоточиваться долго на чем-нибудь.

– Да, дорогая?

– Сыграем в уиггл-уэггл?

– Давай-ка сначала закончим эту игру, Сьюзен. Мы только что играли в уиггл-уэггл.

Сьюзен надула губки и недовольно взглянула на брата, Эмбер заметила это, обняла ее и прижала к себе:

– Ну-ну, что ты делаешь, маленькая колдунья?

– Колдунья? Что это такое?

– Колдунья, – ответил брат скучным голосом, – это зануда.

Эмбер взглянула на лакея, который только что вошел в комнату и остановился возле них.

– В чем дело?

– Вас просят, мадам.

– Кто? Кто-то важный приехал?

– Ваш муж и, как я понимаю, его мать.

– О Господи! Ну ладно, благодарю. Скажите им, что я сейчас спущусь.

Лакей ушел. Эмбер сразу поднялась, невзирая на протесты детей.

– Извините меня, дорогие мои, если смогу, то тотчас же вернусь.

Брюс поклонился ей:

– До свиданья, мама. Спасибо, что навестила нас.

Эмбер наклонилась, поцеловала его, потом подхватила на руки Сьюзен, которая поцеловала ее в обе щеки и в губы.

– Ну полно, Сьюзен, – отвернула лицо Эмбер, – ты мне всю пудру слижешь, негодница. – Она тоже поцеловала дочь, опустила ее на пол, помахала обоим детям и вышла. Но как только дверь закрылась, улыбка погасла на ее лице.

С минуту она постояла в холле, чтобы собраться с мыслями. «За каким дьяволом старуха явилась сюда, в этот дом?» – думала она раздраженно. Из-за беременности все на свете раздражало ее – казалось, что все делалось умышленно и с единственной целью – досадить ей. Потом, вздохнув и пожав плечами, она направилась к дверям своих апартаментов в противоположном конце галереи.

В гостиной Эмбер Джералд Стэнхоуп расположился вместе со своей матушкой на диване перед камином. Вдовствующая баронесса сидела спиной к двери и болтала к Джералдом, лицо которого было встревоженным. Его подчерненные брови – это считалось последней модой – резко контрастировали с белой кожей лица и пепельно-светлым париком. Когда Эмбер вошла, баронесса замолчала, секунду-другую придавая лицу подобающее выражение, потом с любезной улыбкой повернулась к невестке. В ее глазах вспыхнуло удивление и неудовольствие.

Эмбер подошла к ним ленивой походкой, при этом ее халат распахивался, обнажая вспененные кружева нижних юбок. Джералд сидел словно пришибленный, будто ожидал, что в любой момент на него обрушится крыша дома. Он встал и представил жену матери. Женщины обнялись, весьма, однако, осторожно, словно боялись испачкаться друг о друга. Потом они подставили друг другу щеки: таков был обычай среди светских дам – подставлять щеку, а не губы, в качестве приветствия. Они отступили на шаг и оглядели друг друга оценивающе: ни та ни другая не упустили ни одного изъяна. Джералд в это время стоял неподалеку и нервно глотал слюну, его кадык ходил ходуном. Чтобы как-то занять руки, он достал гребень.

Люсилле, леди Стэнхоуп, было за сорок. Ее пухлое недовольное лицо напомнило Эмбер спаниелей короля: уголки рта опущены, круглые щечки трясутся.

Ее волосы, некогда светлые, имели теперь цвет карамели. Но кожа лица оставалась розовой и свежей, грудь не утратила привлекательности. Ее наряд был еще более старомодным, чем у большинства провинциальных дам, украшения – так, дешевые безделушки.

– О, прошу вас, не обращайте внимания на мою одежду, – сразу же предупредила ее светлость. – Это лишь старое тряпье, которое я собиралась отдать своей служанке, но дороги нынче столь ужасны, что я не решилась надеть что-либо приличное! Боже мой, одна повозка опрокинулась, и три сундука упали в грязь!

– Какое безобразие! – сочувственно согласилась Эмбер. – Вас, наверное, страшно растрясло. Не послать ли за освежительным?

– О да, мадам. Пожалуй, я бы выпила чаю. Она никогда не пила чай, ибо это было слишком дорого, но теперь она решила показать всем, что двадцать лет в деревне не отучили ее от городских привычек.

– Я пошлю за чаем. Арнольд! Черт подери этого парня! Где же он? Вечно целуется со служанками, когда его зовешь. – Она подошла к дверям в соседнюю комнату. – Арнольд!

Баронесса наблюдала за ней с завистью и неодобрением.

Она так никогда и не смогла примириться с тем, что годы ее юности и расцвета прошли столь бездарно. Сначала была гражданская война, и ее муж. подолгу воевал, пока в конце концов его не убили, что обрекло ее на прозябание в деревне в ее лучшие годы. Задавленная налогами, она была вынуждена сама выполнять всю домашнюю работу, как простая фермерша. А годы между тем предательски уходили. Лишь сегодня она осознала, как много лет прошло с тех пор.

У нее не было шансов снова выйти замуж, ибо война оставила слишком много вдов, а у нее на руках были сын Джералд и еще две девочки. Дочери, к счастью, вышли замуж за местных помещиков, но Джералд, она не сомневалась, должен был иметь лучшее будущее. Она послала его в путешествие на континент и просила на обратном пути остановиться в Лондоне, с тем чтобы попасться на глаза королю и, возможно, напомнить ему, сколь верно и бескорыстно Стэнхоупы служили короне. Он преуспел больше, чем она предполагала. Месяц назад пришло письмо, в котором он написал, что король не только пожаловал ему графский титул, но и решил его судьбу, предложив богатую невесту, так что теперь он и граф Дэнфордский, и жених.

Исполненная радости мамаша сразу же начала готовиться к переезду в Лондон, решив продать родовое поместье Риджуэй Мэнор. Она предвкушала частые посещения королевского двора, представляла себе, как все будут восхищаться ее нарядами и драгоценностями, ее гостеприимством, очарованием, да и красотой тоже. Ибо леди Стэнхоуп, пристрастно разглядывая себя в зеркало, сумела убедиться, что для женщины в сорок два она все еще недурна и ее – с помощью французских платьев, ленточек, локонов и драгоценных украшений – могут счесть за красавицу. Глядишь, и она снова выйдет замуж, если найдет себе джентльмена по вкусу.

Письмо от леди Клиффорд было как гром среди ясного неба.

"Моя дорогая Люсилла, – говорилось в письме, – прошу принять от всех нас самые дружеские пожелания, ведь мы всегда были друзьями. Мы были приятно удивлены и обрадованы, что ваше семейство получило графский титул. Ибо хотя никто не достоин этого звания больше, чем вы, тем не менее хорошо известно, кто именно был в Лондоне последние семь лет, и в настоящее время награды раздаются не всегда тем, кому надлежит, и почести воздаются не тем, кто этого заслуживает. Но не стоит возмущаться, времена изменились – боюсь, что к худшему.

Мы все были поражены известием о женитьбе Джералда, которая произошла так неожиданно. Он женился на бывшей графине Рэдклифф. Не сомневаюсь, вы слышали, что она очень красивая женщина, часто бывает при дворе и, по слухам, пользуется расположением короля. Я сама редко хожу в Уайтхолл, предпочитая компанию старых друзей. Двор посещают молодые и легкомысленные, а люди с хорошими манерами там не е чести. Но, возможно, вернутся старые порядки, и былые добродетели – честь мужчины и скромность женщины – не станут вызывать грубых насмешек, как теперь.

Надеюсь вскоре иметь удовольствие снова увидеться с вами. Несомненно, вы приедете в Лондон, когда Джералд и его жена станут жить в одном доме.

Ваша покорная слуга Маргарет, леди Клиффорд".

Вот такое было письмо. Как будто в тихий пруд швырнули камень. «…Когда Джералд и его жена станут жить в одном доме». Так что же имела в виду ее светлость?

Они поженились, но не живут вместе? И где же тогда живет он? И где – она? Люсилла еще раз внимательно прочитала письмо и на этот раз извлекла еще несколько мрачных и многозначительных намеков. Она решила, что должна поспешить в Лондон ради благополучия своего сына.

И вот, приехав и увидев эту выскочку, она почувствовала, как в ней вскипает попранная добродетель. Но одновременно она с удивлением заметила, что ощущает какую-то растерянность и неловкость. Двадцать лет затворничества в деревне лишь в обществе своих детей, крестьян и ближайших соседей, хлопоты по дому, а также вечная экономия денег, чтобы Джералд мог прилично выглядеть в Оксфорде и путешествовать за границей, – все это лишало ее возможности следить за своей внешностью, и она оказалась совершенно не подготовленной к такой встрече.

И несмотря на то что за леди Стэнхоуп стояли многочисленные поколения высокородных и высокомерных предков, а эта выскочка имела лишь репутацию актерки из театра или места того почище, Люсилла была ошеломлена и застигнута врасплох холодностью, самоуверенностью и красотой этой женщины, ее прекрасным нарядом, ее небрежной манерой поведения. Но более всего – ее юностью. Однако леди Стэнхоуп была крепким орешком, не то что ее застенчивый и неуклюжий сын. Она улыбнулась своей невестке, которая сидела лицом к ней, пока они ожидали, когда принесут чай, и обмахивалась веером, будто в комнате было слишком жарко, чуть наклонив голову в одну сторону.

– Итак, вы моя новая невестка? Какая же вы, право, хорошенькая. Джерри, должно быть, очень гордится вами. Уверяю вас, что слышала о вас множество похвальных слов.

– Так скоро? Кажется, ваша светлость только что приехали в город.

– О, по письмам, моя дорогая! Леди Клиффорд – моя ближайшая подруга, и она постоянно сообщает мне обо всем, поэтому я в курсе дела, будто сама живу на Пьяцце. Для меня это большая радость, уверяю вас, хотя все эти последние годы я пребывала в тяжкой печали после смерти моего дорогого супруга. О, я знаю все последние сплетни, словно и не уезжала отсюда.

И леди Стэнхоуп чуть усмехнулась, бросив сперва веселый взгляд на притихшего Джерри, а потом на невестку и подумав: а хватит ли у этой девки ума понять ее намек? Но Эмбер либо не поняла, либо ей было лень понимать.

– Ну что ж, – ответила Эмбер, – чего-чего, а уж сплетен в наше время хватает с избытком. Это единственное, в чем мы не отстаем от французов.

Леди Стэнхоуп откашлялась и положила руку на плечо Джералда, улыбнувшись ему теплой материнской улыбкой.

– Ах, как изменился мой Джерри! Я не видела его с тех пор, как он отправился на континент, в июне будет два года. Клянусь, он выглядит модным, как французский виконт. Надеюсь, мадам, что вы будете счастливы, живя вместе. Я уверена, Джерри сумеет сделать женщину счастливой, как любой европеец. Для женщины нет ничего важнее счастливого брака, хотя нынче некоторые развратные люди насмехаются над семейной жизнью.

Эмбер слабо улыбнулась, но не ответила… В этот момент появился лакей, за ним еще двое. Они расставили серебряные чайные приборы, искусно выполненные китайские фарфоровые чашечки, хрустальные стаканчики для бренди, который всегда подавался к чаю.

Леди Стэнхоуп сделала вид, что преисполнена восторга.

– Какой восхитительный чай! Скажите, где вы его достаете? У меня чай никогда не бывает таким превосходным, клянусь.

– Чай достает эконом леди Элмсбери… наверное, в Ост-Индском торговом доме.

– М-м-м, чудесно. – Она отхлебнула еще. – Полагаю, вы с Джерри вскоре переедете в свой дом?

Эмбер улыбнулась, прикрывшись чашкой, ее глаза сузились и блеснули, как у кошки.

– Возможно, когда-нибудь мы выстроим дом, когда легче будет нанять рабочих. Ведь сейчас все строители заняты восстановлением Сити и заново возводят таверны.

– А что же вы будете делать тем временем? – спросила баронесса с самым наивным выражением лица.

– Полагаю, будем жить, как и жили. Нас это вполне устраивает, вы согласны, сэр?

Глаза жены и матери впились в Джералда. От неожиданности он вздрогнул и пролил чай себе на кружевной воротник.

– Я… да. Пожалуй, что так. Пока вполне устраивает.

– Нонсенс, Джералд ! – резко возразила его мать. – Это никуда не годится! Это просто глупо, дорогая моя, – снова повернулась она к Эмбер. – Ведь об этом столько разговоров.

– Не хотите ли вы сказать, мадам, было столько разговоров? Теперь ходят сплетни о побеге Фрэнсис Стюарт, вот что в моде.

Баронесса пришла в отчаяние. К такому сопротивлению она не привыкла, годами управляя довольно сговорчивым сыном и двумя покорными дочерьми. Такое поведение она сочла оскорбительным и дерзким. Разве эта девка не понимает, что перед ней свекровь, достаточно значительная личность и несравненно более высокого происхождения!

– Вы, наверное, пошутили, моя дорогая. Но тем не менее это неслыханно, чтобы муж и жена жили раздельно. Мир, знаете ли, придерживается строгих правил, и брак призван объединять мужа и жену. Я понимаю, век изменился с того времени, когда я выходила замуж, но позвольте заверить вас, мадам, что даже нынешние нравы не допускают такого. – Чем дольше она говорила, тем сильнее возбуждалась, под конец это была уже разъяренная птица.

Эмбер тоже начала сердиться. Но она заметила несчастное, обиженное лицо Джералда и сдержалась: пожалела его. Отставив чашку с чаем, она налила бренди.

– Я весьма сожалею, мадам, если мы устроили нашу жизнь не по вашему вкусу, но поскольку ситуация удобна для нас обоих, то, я полагаю, мы оставим все, как есть.

Баронесса открыла было рот, но не успела ничего возразить, ибо в этот момент в комнату вошла леди Элмсбери. Эмбер представила женщин друг другу, и мать Джералда обняла свою новую знакомую с нежностью, поцеловав ее в губы, умышленно подчеркивая уважение к этой простой и добропорядочной даме, столь отличавшейся от наглой и порочной женщины, которая, увы, являлась ее невесткой.

– Мне сказали о вашем приезде, мадам, – проговорила Эмили, подвигая стул поближе к камину и принимая чашку чая, которую ей предложила Эмбер, – и мне захотелось спуститься и приветствовать вас. Должно быть, вы нашли Лондон сильно изменившимся к худшему.

– Да, действительно, мадам, – сразу же согласилась леди Стэнхоуп. – Город был совсем другим, когда я была здесь в последний раз в сорок третьем, уверяю вас!

– Да, Лондон выглядит сейчас совершенно безнадежным. Но уже создаются превосходные проекты, и в различных частях Сити начато строительство. Говорят, когда-нибудь Лондон снова возродится в еще большем великолепии, хотя, конечно, нам всем чрезвычайно грустно, что старый город уйдет в небытие. Но скажите, ради Бога, миледи, приятным ли было ваше путешествие?

– Ах, Господь всемилостивый, отнюдь! Поездка была просто невыносимой! Я как раз рассказывала ее светлости, что не решилась надеть приличное платье из опасения, что испорчу всю одежду! Но ведь я не видела Джерри целых два года, и я т о ч н о знала, что он-то ни за что не уедет из Лондона теперь, когда только что женился, вот поэтому я приехала сама.

– Это очень великодушно с вашей стороны. А скажите, мадам, где вы решили остановиться? Со времени пожара стало очень трудно найти пристанище где-либо. Если вы еще не нашли жилья, мой муж. и я были бы рады предложить вам остановиться у нас, пока вам не захочется переехать в другое место.

«Силы небесные! – раздраженно подумала Эмбер. – Неужели мне придется мириться с присутствием в доме этой болтливой старухи?»

Но леди Стэнхоуп не раздумывала:

– Ах, как. это любезно с вашей стороны, ваша светлость! Честно говоря, мне негде остановиться, я очень спешила… Я буду счастлива провести в вашем доме несколько дней.

Эмбер допила бренди и поднялась:

– Прошу меня извинить, милые дамы. Меня ожидают во дворце, и я должна переодеться к приему.

– О! – вскричала леди Стэнхоуп, обернувшись к сыну. – Тогда и тебе тоже надо пойти, Джерри. Давай, дорогой, поторапливайся. Убеждена, что молодому человеку гораздо приятнее ухаживать за своей женой, чем за матерью.

Эмбер бросила на Джералда многозначительный взгляд, и он ответил так, будто хорошо расслышал подсказку:

– Дело в том, мадам, что я договорился отобедать сегодня с несколькими джентльменами в таверне Локета.

– Договорился отобедать с друзьями, а не со своей женой? Господь с тобой! В какое странное время мы живем!

Джералд, ободренный своей собственной смелостью, с небрежным видом смахнул несуществующую пылинку с парчового камзола.

– Это сейчас в моде, ваша светлость. Преданные мужья и жены – анахронизм, таких больше нет. – Он повернулся к Эмбер и поклонился со всей элегантностью, на какую был способен. – Ваш покорный слуга, ваша светлость.

– Ваша слуга, сэр. – Эмбер сделала реверанс; эта церемония слегка позабавила и удивила ее: он отважился перечить своей матери!

Потом Джералд поклонился матери и леди Элмсбери и удалился прежде, чем леди Стэнхоуп успела принять решение: то ли отпустить его с миром, то ли выложить напрямую, что она думает о его поведении. Она отпустила его. Когда Эмбер выходила из комнаты, она услышала слова Люсиллы:

– Боже мой, как он изменился! Настоящий джентльмен до кончиков ногтей, клянусь!

Эмбер вернулась из Уайтхолла почти в полночь, усталая до изнеможения и мечтающая только об одном – лечь в постель. Двенадцать часов подряд во дворце – тяжкая нагрузка, особенно учитывая ее беременность. Ведь каждое мгновение во дворце требовало от нее бодрости, жизнерадостности, ни на секунду нельзя было расслабиться, показать, что на самом деле ты чувствуешь себя усталой. А теперь вдобавок появились боли в затылке, дрожь в ногах, казалось, у нее переворачиваются все внутренности.

Эмбер поднималась по лестнице, когда Элмсбери выбежал из освещенной комнаты, выходившей в холл.

– Эмбер! – Она обернулась и посмотрела на него. – Я уж думал, ты никогда не придешь!

– Но вот я и пришла. Во дворце устроили дурацкий кукольный спектакль и не желали расходиться, пока «Ромео и Джульетту» не сыграли четыре раза подряд!

– А у меня сюрприз для тебя, – улыбнулся он. – Угадай: кто здесь?

Эмбер равнодушно пожала плечами:

– Откуда мне знать?

Она взглянула поверх его головы в раскрытые двери комнаты. Там кто-то стоял – высокий темноволосый мужчина – и улыбался ей. У Эмбер перехватило дыхание.

– Брюс!

Она увидела, как он бросился к ней. Потом Элмсбери осторожно подхватил ее – Эмбер упала в обморок.

Глава пятидесятая

Лучи жидкого апрельского солнца сочились сквозь створчатые окна и ложились светлыми квадратами на полу. Они отражались от шпор на паре мужских сапог, касались бледно-голубых страусовых перьев на плюмаже шляпы, сверкали на золоте и серебре эфеса шпаги. Все эти принадлежности джентльмена лежали возле кровати с пологом. В кровати, глубоко зарывшись в пуховую перину, лежала Эмбер в сладкой полудреме пробуждения. Она медленно провела рукой по простыне рядом с собой, и на ее лице возникло выражение тревоги и удивления. Она открыла глаза, увидела, что лежит одна, и испуганно вскрикнула:

– Брюс!

Он, открыв портьеры, стоял у окна. Обернувшись к. ней с улыбкой, он спросил:

– Что случилось, дорогая?

Он был без рубашки и парика – очевидно, только что закончил бриться и вытирал лицо.

– О, слава Богу! Я испугалась, что ты ушел, – или мне это только приснилось. Но ты здесь, правда ведь? Ты действительно здесь. О Брюс, как замечательно, что ты вернулся!

Широко улыбаясь, она протянула к нему руки, ее глаза сверкали.

– Иди же сюда, мой дорогой. Я хочу прикоснуться к тебе…

Он сел рядом. Эмбер коснулась пальцами его лица, словно удивляясь и все еще не веря, что он здесь, рядом.

– Как ты прекрасно выглядишь, – прошептала она, – красивее, чем всегда… – Она провела рукой по его широким мускулистым плечам и груди, прижалась к теплой загорелой коже. Потом поглядела ему в глаза и заметила, что Брюс разглядывает ее.

– Эмбер…

– Что?

Неожиданно их губы соединились в ненасытном и страстном поцелуе. Вдруг она начала плакать и колотить по телу Брюса кулачками требовательно и отчаянно. Он быстро опрокинул ее на постель, она прижала его к себе. Когда миновал шторм страсти, он положил голову ей на грудь и расслабился. Выражение на их лицах стало спокойным, мирным и удовлетворенным. Она неясно погладила Брюса по жестким черным волосам.

Наконец он пошевелился и встал с постели. Эмбер открыла глаза и сонно улыбнулась:

– Иди сюда, дорогой, и ляг ко мне.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

– Не могу… Элмсбери ждет меня.

– И пусть ждет, ничего страшного.

Он покачал головой:

– Нам надо в Уайтхолл, меня ожидает его величество. Возможно, мы увидимся там позднее… – Он помолчал и поглядел на нее сверху вниз. На его лице мелькнула чуть насмешливая улыбка. – Как я понимаю, ты ведь теперь графиня. И снова замужем, – добавил он.

Эмбер резко повернулась к нему, внезапно пораженная сказанным. Снова замужем! «Господь всемогущий, – подумала она. – Ведь действительно!» Когда Джералда не было рядом, она полностью забывала о его существовании.

– В чем дело, дорогая? – усмехнулся он. – Элмсбери сказал, что его зовут Стэнхоуп, – кажется, так, а тот, что был до него…

– О Брюс! Не надо насмехаться надо мной! Я ни за что не вышла бы за него замуж, если бы знала, что ты скоро вернешься! Да я просто ненавижу его! Он совершенный болван, олух пустоголовый! Я вышла за него замуж только потому, что… – Она остановилась и торопливо поправилась: – Я сама не знаю, зачем я вышла замуж.! Я не знаю, зачем я вообще выходила замуж, за кого-либо! Ведь я никогда не хотела выходить замуж ни за кого, кроме тебя, Брюс! О дорогой, мы были бы так счастливы вместе, если бы только ты…

Она заметила, как – изменилось выражение его лица, – выражение, которое словно послало ей предупреждающий сигнал, и она замолчала. Эмбер глядела на него, и старый знакомый страх снова стал вползать ей в душу, и тогда она произнесла наконец очень тихо:

– Ты женился… – и медленно покачала головой.

– Да, женился. – Он глубоко вздохнул.

Вот так. Вот она и услышала собственными ушами то, чего ожидала и чего страшилась целых семь лет. Теперь ей показалось, что это ожидание и этот страх всегда стояли между ними – неотвратимо, как смерть. Сразу ослабевшая, она могла лишь смотреть на него. Брюс сел на стул и стал завязывать шнурки. Несколько минут он сидел, уперев локти в колени и свесив бессильно руки, потом наконец повернулся и поглядел на Эмбер.

– Я сожалею, Эмбер, – тихо проговорил он.

– Сожалеешь, что женился?

– Сожалею, что сделал тебе больно.

– Когда ты женился? Я думала…

– Я женился год назад, в феврале, после того как вернулся на Ямайку.

– Значит, ты знал, что женишься, когда уезжал от меня. Ты…

– Нет, не знал, – перебил он. – Я познакомился с ней в тот день, когда приплыл на Ямайку. Мы поженились через месяц.

– Через месяц! – прошептала она. Казалось, силы покинули ее. – О Господи!..

– Эмбер, дорогая… ну пожалуйста… я никогда не обманывал тебя. Ведь я с самого начала сказал, что когда-нибудь женюсь…

– О, но так скоро! – возразила она, ее голос походил на стон. Но неожиданно она подняла глаза и посмотрела на него: в ее взгляде сверкнула злоба. – Кто она такая? Какая-нибудь чернокожая девка, которую ты…

Лицо Брюса окаменело.

– Она англичанка. Ее отец – граф, он приплыл на Ямайку после войны, у него сахарная плантация. – Он встал и начал одеваться.

– Я полагаю, она богата.

– Достаточно богата.

– И красива?

– Пожалуй – да.

Эмбер помолчала, потом выпалила:

– Ты любишь ее?

Он обернулся, поглядел на Эмбер странным взглядом, чуть сузив глаза. Он ответил не сразу. Помолчав, он тихо сказал:

– Да, я люблю ее.

Эмбер схватила халат, надела его и выскочила из постели. То, что она произнесла после этого, могла бы сказать любая леди, воспитанная в среде судейских чиновников, окажись она в подобной ситуации:

– Будь ты проклят, Брюс Карлтон! Почему именно ты тот единственный мужчина в Англии, который женится по любви!

Но ее внешняя благопристойность была слишком тонкой, и при любой маломальской нагрузке она лопалась, как мыльный пузырь. Эмбер резко повернулась к нему.

– Я ненавижу ее! – с яростью выкрикнула она. – Я презираю ее. Где она?

– На Ямайке, – мягко ответил Брюс. – Она родила ребенка в ноябре и поэтому не хотела покидать дом.

– Должно быть, она очень любит тебя!

Брюс не ответил на эту насмешку, и Эмбер добавила с жестокостью:

– Итак, теперь ты женат на леди, и у тебя будет кому выкармливать твоих детей, предки которых две тысячи лет просиживали штаны в Палате лордов! Поздравляю тебя, лорд Карлтон! Какое это было бы бедствие для тебя, если бы тебе пришлось позволить простой смертной воспитывать твоих детей!

Брюс посмотрел на нее с тревогой и жалостью.

– Мне пора идти, Эмбер. – Он взял в руки шляпу. – Я и так уже опоздал на полчаса…

Эмбер недовольно взглянула на него и отвернулась, будто ожидала, что он станет извиняться за нанесенную обиду. Но потом невольно обернулась: он шел по комнате – его тело двигалось в таком знакомом ритме, весь его облик был исполнен такой мужественности, что у нее перехватило дыхание.

– Брюс! – неожиданно воскликнула она. Он остановился и медленно повернулся к ней. – Мне все равно – женат ли ты! Я никогда не откажусь от тебя, никогда, пока я жива, слышишь! Ты такой же мой, как и ее! Она никогда не получит тебя всего!

Эмбер бросилась было к нему, но Брюс отвернулся: еще мгновение – он раскрыл дверь и исчез.

Эмбер застыла, протянув одну руку вперед и прижав другую к горлу, чтобы сдержать рыдания.

– Брюс! – снова крикнула она. Потом, устало повернувшись, пошла к кровати. Несколько секунд она стояла и смотрела на постель, потом упала на колени.

– Он ушел, – прошептала она. – Ушел… я потеряла его.

В течение первых двух недель пребывания Карлтона в Лондоне они виделись редко: Брюс был занят в порту – он вел торговые переговоры с купцами о сбыте табака, привезенного им из Америки, составлял новые контракты, делал закупки как для себя, так и для других заокеанских плантаторов. В Уайтхолл он ходил, чтобы договориться с Карлом о передаче ему прав на еще один земельный участок, на этот раз в двадцать тысяч акров. В случае удачи он владел бы тридцатью тысячами. Ни на королевскую гостиную, ни на театры он времени не тратил.

Леди Элмсбери по просьбе Эмбер отвела Брюсу апартаменты рядом с ее комнатами, и, хотя он ничего не говорил о свидании на вторую ночь, – предположив, что здесь будет муж. Эмбер, – она постучала в его дверь, когда услышала, что Брюс вернулся. После этого они проводили ночи вместе. Конечно, Брюс догадывался, что Эмбер порой возвращалась поздно, так как была с королем, но никогда не заговаривал с ней об этом. Редкие же встречи с Джералдом забавляли его, но об этом он тоже не упоминал.

Однако такое положение дел отнюдь не забавляло мать Джералда.

За две недели Эмбер виделась с ней один-два раза в Уайтхолле и всякий раз старалась как-нибудь избежать встречи. Но вдовствующая баронесса, как оказалось, была страшно занята: Нэн рассказывала, что Люсилла постоянно в кабале у парикмахеров, ювелиров, белошвеек и портних и еще дюжины всякого рода мастериц, что ее комната завалена десятками ярдов атласа, бархата, тафты, кружев, лент и шелка.

– О чем она думает? – спрашивала Эмбер. – Ведь у нее нет ни шиллинга за душой!

Но она хорошо понимала причину такой расточительности – престарелая кокетка тратила ее деньги! Если бы Эмбер не была полностью поглощена Брюсом и своими интересами при дворе, она бы сразу пресекла это транжирство, но коль уж все так сложилось, она не стала принимать мер, лишь бы свекровь не беспокоила ее. «Ничего, скоро я поставлю ее на место», – поклялась Эмбер. Но леди Стэнхоуп опередила ее.

Эмбер никогда не просыпалась раньше девяти часов – ведь она поздно возвращалась из Уайтхолла, – а Брюс к этому времени уже уходил по своим делам. Она выпивала утреннюю чашку шоколада, надевала халат и шла к дверям. Время с десяти до полудня уходило у нее на туалет: она одевалась так долго потому, что румяна, прическа, выбор платья и всего прочего действительно занимали массу времени, но, кроме того, Эмбер принимала многочисленных торговцев, ювелиров, парфюмеров, которые толпились в прихожих богатых и благородных господ. Она еще никогда никому не отказывала.

Ей нравились шум и суета, ощущение собственной значительности, и к тому же ей нравилось делать покупки. Если ткань была красивой, она всегда могла заказать новое платье; если вещь выглядела необычной или экстравагантной, она могла найти применение новому ожерелью или браслету; если же про товар говорили, что это редкость и он привезен издалека, она не могла отказать себе в покупке еще одной вазы, или столика, или зеркала в золотой оправе. Ее щедрость и легкое отношение к деньгам были хорошо известны торговцам, и до полудня ее апартаменты бывали битком набиты народом, словно двор королевской биржи.

Эмбер обычно садилась за туалетный столик в легком халате и домашних туфлях из бычьей кожи, державшихся только на пальцах ноги, и месье Дюран принимался за ее прическу. Нэн Бриттон больше не занималась такими делами: ведь нынче она была камеристкой графини, и в ее обязанности входило только красиво одеваться, всегда хорошо выглядеть и повсюду сопровождать хозяйку. Как и у большинства камеристок знатных леди, у нее были любовники, нередко – те же самые лорды и богатые франты, что вращались в светских кругах. Нэн наслаждалась жизнью с присущим ей энтузиазмом, она пользовалась большим успехом, гораздо большим, чем ожидала, хотя это и не требовало никаких усилий с ее стороны.

Торговцы и мастерицы окружали Эмбер сплошным жужжащим роем, подсовывая ей под нос то одно, то другое.

– Пожалуйста, взгляните на эти перчатки, мадам, – нет, вы только понюхайте их. Приложите к носу – и вы влюбитесь в этот запах. Изысканный, . не правда ли?

Эмбер понюхала.

– «Нероли», верно? Мой любимый аромат. Я беру дюжину.

Она провела щеточкой по красиво изогнутым черным бровям, пригладила их и смахнула пудру.

– Вот этот отрез я оставила специально для вас, мадам. Вы только пощупайте, какой ворс – глубокий и гладкий. А цвет! Он просто поразительно идет вам. Посмотрите сами – как раз под цвет ваших глаз! И позвольте добавить вам кое-что, мадам. – Торговка нагнулась и шепнула: – На днях графиня Шрусбери увидела эту ткань и была без ума от нее. Но я отказала ей, сказала, что материал уже продан. Этот материал только для вас, мадам.

– Так что мне придется его покупать, да, плутовка? – Она надела бриллиантовые серьги. – Но ткань действительно красивая. Я довольна, что вы отложили ее для меня. И не забудьте обо мне, когда привезут новую партию. Нэн, заплати, пожалуйста.

– Мадам, прошу прощения, наденьте-ка этот браслет на руку. Посмотрите, как играет камень, сверкает, как огонь, верно? Красивее камня еще не находили. Вот что я вам скажу: хотя браслет стоит пятьсот фунтов и даже больше, я отдам его вам с большим убытком для себя: для меня такая честь, что именно вы, ваша светлость, будете носить его. Хотя с любой другой я потребовала бы по меньшей мере пятьсот фунтов, вам я отдам за какие-то сто пятьдесят.

Эмбер рассмеялась, держа браслет в руке и разглядывая его:

– За такую цену! Как я могу не купить его? Ладно, оставьте, я беру. – Она бросила браслет на туалетный столик, где уже громоздились коробочки, флаконы, бутылочки, письма, веера, ленты. – Но пришлите мне счет, я никогда не держу дома такие суммы наличными.

– Sil vous plaft[21], мадам… – раздался отчаянный голос месье Дюрана. – Прошу прощения, не двигайтесь, пожалуйста, хоть минуту. То – туда, то – сюда. Я просто не в состоянии закончить прическу! Ах, Боже мой!

– Простите, Дюран. А что у вас, Джонсон?

И так – каждое утро: ежедневная ярмарка, дававшая развлечение одним и доход другим. И Эмбер великолепно проводила этот спектакль. В комнате почти всегда были музыканты. Они исполняли модные баллады или песенки из последних спектаклей. Вокруг суетилось с полдюжины служанок. Среди них прогуливался Теней, иногда и он делал заказ торговцам. Он стал чрезвычайно щепетильно относиться к своей одежде, и Эмбер не жалела денег на его наряды хотя он по-прежнему отказывался надевать новые туфли, а только изношенные. Король подарил Эмбер щенка спаниеля, которого она назвала Месье лё Шьен. Щенок совался носом к каждому и лаял на незнакомых.

Вот так проходило очередное утро Эмбер, когда маленький паж. вошел в комнату:

– Мадам, вас ожидает баронесса Стэнхоуп. Эмбер закатила глаза.

– Чтоб ее черт побрал! – выругалась она и поглядела через плечо, как раз когда в комнату вошла свекровь. Эмбер широко раскрыла глаза, пораженная, потом взяла себя в руки, встала и поздоровалась.

Люсиллу теперь было трудно узнать. Золотистые волосы, как у Сьюзен, завитые по последней моде, были украшены лентами, цветами и вплетенными нитями жемчуга. Лицо было накрашено, как у китайской куклы, щеки тоже были немного «подправлены», чтобы они выглядели упругими и круглыми. Ее наряд! Жемчужно-серый атлас с нижней юбкой цвета фуксии (несомненно, дело искусных рук француза-портного), баска, ловко сужавшая талию и поднимавшая груди выше декольте. На шее – нитка жемчуга, в ушах – бриллиантовые серьги, руки украшены полудюжиной браслетов, а на трех пальцах обеих рук – кольца. Все это блестело и сверкало, отчего казалось настоящим и дорогим. За какие-то две недели она превратилась в очень элегантную модную даму, слегка перезрелую, но все еще привлекательную.

«Вот это да! – подумала Эмбер. – Вы только посмотрите на эту старую греховодницу!»

Женщины обнялись, отдав дань этикету, но леди Стэнхоуп заметила удивление на лице Эмбер и взглянула на нее с торжеством, словно требуя восхищения. После первого шока (Люсиллу было просто не узнать!) Эмбер пронзила мысль, что все это сделано на ее деньги: она знала, что Стэнхоупы потеряли свой небольшой источник дохода, – дом, который они сдавали внаем, сгорел во время Большого пожара.

– Простите мое вторжение, мадам, – сразу же начала Люсилла. – Я должна была навестить вас раньше, но я была страшно занята!

Она остановилась, обмахиваясь веером, чтобы перевести дыхание. Хотя ей хотелось похвастаться перед невесткой своим видом, она понимала: несмотря на роскошный наряд, крашеные волосы и накладные локоны, ей никогда не будет двадцать три года, разницу в возрасте не изменить, и годы – упрямая вещь.

– О, что вы, это мне следовало навестить вас, мадам, – вежливо запротестовала Эмбер: мысленно она подсчитывала количество фунтов, истраченных леди Стэнхоуп, и чем больше становилась сумма, тем больше она сердилась. Но она с улыбкой пригласила свекровь присесть и подождать, пока она закончит туалет. Когда же взгляд леди Стэнхоуп упал на отрез голубого бархата, Эмбер сказала торговцам, что их время истекло.

– Приходите ко мне завтра утром, – сказала Люсилла торговцу, приглашающе взмахнув рукой, и тот, забрав бархат, вышел из комнаты.

Эмбер села за туалетный столик наклеить мушки. Люсилла слегка задыхалась в слишком тесном корсете.

– Ах, Боже мой! – вздохнула она, положив ногу на ногу и чуть наклонив голову. – Вы и представить себе не можете, сколько забот было у меня за эти две недели: здесь масса знакомых, знаете ли, и каждый непременно захотел увидеться со мной! Ах, Боже мой, я совершенно замоталась! – Она приложила руку к голове, как бы вытирая пот от усталости. – Мне едва удавалось видеться с Джерри. Скажите, ради Бога, как поживает мой мальчик?

– Я думаю, неплохо, мадам, – ответила Эмбер, слишком рассерженная тем, как уплывают столь нелегко доставшиеся ей деньги на наряды этой старухи. Она едва обращала внимание на ее вопросы и болтовню.

Эмбер встала, прошла в другой конец комнаты и укрылась за великолепной голубой лакированной китайской ширмой, подозвав одну из служанок, чтобы та принесла ей платье. Месье лё Шьен принюхивался к туфлям Люсиллы и повизгивал время от времени, не обращая внимания на сердитые взгляды леди Стэнхоуп. Из-за ширмы видны были только голова и плечи Эмбер, и Люсилла украдкой изучала ее жестким, критическим и осуждающим взглядом. Но вот Эмбер неожиданно подняла на нее глаза, и Люсилла ответила ей виноватой улыбкой.

– Странно, что я никогда не вижу Джерри по утрам. Дома он всегда заходил ко мне, прежде чем принимался за дела. Он всегда был таким добрым мальчиком, о таком любая мать может только мечтать! Он, должно быть, очень рано уходит по делам. – Она говорила быстро, глядя на Эмбер так, словно ожидала услышать от нее ложь.

– Насколько я могу припомнить, – ответила Эмбер, втягивая живот, пока служанка туго затягивала ей корсаж, – с тех пор как вы приехали, он ни разу не был здесь.

– Как! – вскричала леди Стэнхоуп таким испуганным тоном, будто ей сказали, что сына арестовали за карманную кражу. – Разве он не спит с вами?

– Еще потуже, – велела Эмбер служанке вполголоса. – Как можно туже.

Ее талия стала увеличиваться, но Эмбер хотела скрыть это, пока была возможность. Не столько роды страшили ее, сколько безобразная фигура, а на этот раз особенно – ведь здесь был Брюс, и она отчаянно хотела хорошо выглядеть. Потом она небрежно ответила Люсилле:

– Да. Спит.

Действительно, спал три раза, Эмбер допустила его, ибо король надеялся убедить его, что ребенок от него, от Джералда.

– Вот как! – Леди Стэнхоуп начала энергично обмахиваться веером, и ее лицо вспыхнуло, как и всегда при малейшем волнении, растерянности или гневе. – Никогда ничего подобного не слышала! Муж, который не спит со своей женой! Ведь это… это безнравственно! Я обязательно наставлю его на путь истинный, моя дорогая! Я не допущу, чтобы он так пренебрегал вами!

Эмбер лениво и насмешливо улыбнулась ей поверх ширмы и наклонилась, чтобы надеть нижнюю юбку.

– Не беспокойтесь, мадам. Его светлость и я вполне довольны таким положением дел. У молодых людей в наши дни множество своих забот, знаете ли, – театры, таверны, ужины с вином до полуночи, потом прогулки по улицам. Уверяю вас, у них есть чем заняться.

– Но Джерри никогда не вел такого образа жизни, никогда, поверьте! Он тихий хороший мальчик, можете мне поверить, мадам. И если он не приходит сюда – значит, считает, что его присутствие нежелательно для вас!

Эмбер резко обернулась и посмотрела прямо в глаза свекрови холодными, злыми глазами.

– Не могу представить себе, как ему могло прийти в голову такое, мадам. Который час, Нэн?

– Почти половина первого, ваша светлость.

– О Боже! – Эмбер вышла из-за ширмы полностью одетая теперь, служанка вручила ей веер и муфту, другая – накинула плащ на плечи. Эмбер взяла перчатки и начала натягивать их.

– Я должна позировать мистеру Лели в час дня! Прошу извинить меня, мадам. Мистер Лели просто нарасхват, он не может никого ждать. Если я опоздаю, то упущу свою очередь, а ведь портрет наполовину готов.

Леди Стэнхоуп поднялась:

– Я сама собралась уходить. Я приглашена на обед к леди Клиффорд, а потом мы идем в театр. Ни одной свободной минуты, когда живешь в городе.

Две графини вышли из комнаты, они шли рядом в сопровождении Нэн, Тенси и Месье лё Шьена. Люсилла искоса взглянула на Эмбер:

– Полагаю, вам известно, что лорд Карлтон гостит в этом доме?

Эмбер бросила быстрый взгляд на нее. Что она хотела этим сказать? Неужели до нее дошли сплетни? Но ведь они были так осторожны – каждый пользовался своим входом и никогда не проявлял к другому повышенного интереса на людях. Сердце Эмбер учащенно забилось, она постаралась ответить небрежным тоном:

– О да, я знаю. Он старый друг графа.

– Мне он кажется просто очаровательным! Говорят, все женщины при дворе без ума от него! Вы слышали? Еще говорят, что он один из любовников миледи Каслмейн! Но, впрочем, так обо всех говорят.

И она продолжала болтать, казалось, ей никогда не наговориться вволю. Эмбер испытала облегчение: очевидно, ей ничего не известно, это обыкновенные дамские сплетни.

– Подумать только, у него жизнь, полная невероятных приключений: солдат удачи, участник каперских экспедиций и вот теперь – плантатор! Мне говорили, он один из богатейших людей Англии и его семья – одна из самых выдающихся. Марджори Брюс, знаете ли, была матерью первого короля Стюарта Шотландского, а, каково древо! А его жена, говорят, совершенная красавица…

– Всякая будет красавицей, если у нее десять тысяч фунтов! – отрезала Эмбер.

– Все равно, – продолжала Люсилла. – Он – замечательный человек, клянусь, истинный образец для подражания.

– Всего доброго, мадам, – поклонилась ей Эмбер. Она вышла из комнаты, спустилась по лестнице. В ней все кипело, она была в ярости и чувствовала себя оскорбленной. «О, я просто не могу этого больше выносить! – думала она в отчаянии. – Я не могу примириться с тем, что он женат на той женщине! Я ненавижу ее! Чтоб ей умереть!» Эмбер неожиданно остановилась, у нее перехватило дыхание. А может, так и будет! Эмбер пошла дальше, ее глаза сияли. Действительно, она может умереть, там, за океаном, от какой-нибудь из тамошних болезней… ведь она может… Эмбер уж и забыла о баронессе и о том, что та транжирит ее деньги.

На следующий вечер Брюс и Эмбер вернулись из Уайтхолла вместе. Он уже закончил самые важные дела и теперь стал ходить во дворец поиграть в карты и пообщаться. Они поднялись по лестнице, смеясь над только что рассказанной во дворце историей о том, что Букингем, который по-прежнему скрывался, был арестован за бесчинства на улице, его заперли в кутузку, а потом отпустили, так и не распознав в нем герцога. У входа в комнаты Эмбер они расстались.

– Не заставляй меня долго ждать, дорогой, – прошептала она.

С улыбкой Эмбер вошла в гостиную, но улыбка замерла на ее лице, когда она увидела Джералда и его матушку, сидевших у камина.

– Ну и ну! – Она громко захлопнула дверь. Джералд вскочил на ноги. У него был совершенно несчастный вид, и Эмбер поняла, что его появление здесь – идея его матери. Баронесса бросила на Эмбер томный взгляд через обнаженное плечо, потом встала и сделала реверанс, скорее, обозначила его.

Эмбер не ответила ей, она стояла и переводила взгляд с одного на другую.

– Я не ожидала увидеть вас тут, – сказала она Джералду, который сразу начал покашливать и теребить шейный платок, туго завязанный на шее. Он пытался улыбнуться, но так нервничал, что улыбка превратилась в гримасу.

– Я пришла поговорить с Джерри, пока он ожидал вашего прихода, – торопливо вставила Люсилла. – Я ухожу и оставляю вас вдвоем. Ваша покорная слуга, мадам. Доброй ночи, Джерри, мой мальчик.

Когда Джералд покорно поцеловал мать в щеку, та успела шепнуть ему что-то на ухо – видимо, дала совет – и ободряюще похлопала по плечу.

С торжествующей улыбкой Люсилла вышла из комнаты, шорох ее длинного шлейфа был особенно слышен в наступившей тишине. Тут сразу начали бить часы. Эмбер не проводила ее взглядом, она глядела на Джералда. И, услышав стук хлопнувшей двери, она бросила муфту и перчатки Теней, который затем исчез по ее команде, а Месье лё Шьен начал наскакивать и лаять на Джералда, ибо редко видел его и принял за чужого.

– Ну? – произнесла Эмбер и подошла к камину погреть руки.

– Eh, bien, madame[22], – сказал Джералд. – Вот я и здесь. Ведь в конце концов… – Неожиданно он выпрямился и дерзко взглянул на нее. – Почему бы мне не быть здесь? Ведь я ваш муж, мадам. – Эти слова прозвучали так, что было ясно: он выполнял инструкции матушки.

– Конечно, – согласилась Эмбер. – Почему бы и нет? – Она вдруг схватилась рукой за живот и со стоном свалилась на диван.

Джералд вздрогнул:

– Боже милостивый, мадам! Что с вами? Что случилось? – Он повернулся и бросился к двери. – Я пришлю кого-нибудь…

Но Эмбер остановила его:

– Нет, Джералд. Ничего страшного. Ведь я беременна, это ребенок… я полагаю… я не хотела говорить вам, пока не стала совершенно уверена…

На его лице отразился восторг, удивление, будто до него ни один мужчина на свете не слышал таких слов.

– Уже? Боже мой! Не могу поверить! Господи! Надеюсь, это правда!

Она так удивила его, что он позабыл свои французские словечки и ужимки: он превратился в испуганного и удивленного английского паренька из сельской местности.

Вся эта сцена позабавила Эмбер, и Джералд показался ей полнейшим болваном.

– Я тоже надеюсь, милорд, но вы ведь знаете, как нелегко бывает женщине в таком положении.

– Нет, не знаю… Я … я никогда не думал об этом раньше. Вам теперь лучше? Может быть, принести вам что-нибудь? Может, подушку под голову?

– Нет, Джералд, благодарю. Мне просто надо побыть одной… я… мне бы хотелось спать одной, если не возражаете…

– О, конечно, мадам. Я ведь не знал… я не понимал… я сожалею… – Он направился к двери. – Если вам будет что-нибудь нужно… я сделаю все что угодно…

– Благодарю, Джералд, в случае чего – я позову вас.

– И еще… могу ли я заходить иногда, мадам… просто узнать, как идут дела?

– Ну конечно, милорд. Когда вам будет угодно. Доброй ночи.

– Доброй ночи, мадам. – Он замешкался, было ясно, что он тщетно пытался найти подходящие слова, но, так ничего и не придумав, с беспомощной улыбкой повторил:

– Ну что ж, доброй ночи, – и с этими словами ушел.

Эмбер встряхнула головой и скорчила гримасу. Потом встала и пошла в спальню. Нэн вопросительно подняла брови, на что Эмбер махнула рукой, и обе женщины расхохотались. Они были одни в комнате, болтали и смеялись. Эмбер – в блузке, баске и нижней юбке. Когда Брюс постучал, она крикнула, чтобы он вошел.

Брюс снял парик, камзол и жилет, отстегнул шпагу, белая сорочка была расстегнута на груди.

– Все еще раздеваешься? – спросил он с улыбкой. – А я успел написать два письма. – Он подошел к столу и налил себе в стакан бренди, разбавив его водой. – Мне всегда кажется, что женщины выглядели бы лет на пять моложе, если бы носили более простую одежду.

– Но что бы мы с ней делали? – поинтересовалась Нэн, и все трое рассмеялись.

Нэн распустила волосы Эмбер (ибо ни одна леди не занималась сама своей прической) и вышла, выпроводив Теней и щенка. Эмбер остановилась у туалетного столика, расстегивая ожерелье, и увидела в зеркало его лицо и плечи. Он наблюдал за ней своими зелеными глазами, потом наклонился, убрал ее волосы с шеи и поцеловал. По всему телу Эмбер пробежала холодная волна возбуждения, у нее перехватило дыхание, она закрыла глаза.

Она положила зеркало на столик, и они стояли так, сцепив пальцы рук.

– О Брюс, – вскричала она, – Брюс, как я люблю тебя!

Он обнял ее, и они продолжали стоять обнявшись, прижавшись бедрами друг к другу, ощущая напряжение тел. Когда он оторвался от ее губ, она подняла глаза и с удивлением заметила, что Брюс глядит в другой конец комнаты. Он медленно освободил ее из объятий, и Эмбер медленно обернулась. Там в дверях стоял Джералд с побледневшим лицом и отвисшей челюстью.

– О! – вскричала Эмбер, в ее глазах взметнулся огонек ярости. – Вы что себе позволяете – пробираться как тать в нощи! Вы шпионите за мной? Несносный щенок!

Она неожиданно схватила серебряную шкатулку для мушек с туалетного столика и швырнула в него, но промахнулась, и шкатулка ударилась о дверной косяк, Джералд отскочил. Брюс спокойно наблюдал за происходящим. Он взглянул на Джералда с удивлением, потом с жалостью: каким расстроенным, несчастным и напуганным был этот незадачливый мальчик-муж!

Эмбер набросилась на Джералда, как разъяренная фурия, подняв сжатые кулаки:

– Как вы посмели проникнуть в мои комнаты так нахально! Да я прикажу вам уши отрезать за это!

Джералд отклонился от удара, и Эмбер попала ему по плечу.

Джералд начал заикаться, лицо его стало серым, словно его хватил недуг.

– Ради Бога, мадам. , я же не знал… я и представления не имел…

– Нечего мне врать, обезьяна поганая! Я покажу вам, как…

– Эмбер! – крикнул Брюс. – Дай ему хоть слово сказать! Очевидно, произошла ошибка.

Джералд поглядел на Брюса с благодарностью: он очень боялся стоявшей перед ним женщины, кипящей от ярости.

– Моя мать, она была еще в холле. И когда я вышел… ну… она велела мне вернуться обратно.

Эмбер снова обрушилась на него, потом повернулась и взглянула на Брюса – она поняла, о чем он думает. Выражение лица Карлтона было совершенно серьезным, только глаза блестели от сдерживаемого смеха, хотя он несомненно сочувствовал этому несчастному мужу, долг которого сейчас был вызвать Брюса на дуэль: закон чести не оставлял выбора. И все равно было смешно представить себе Джералда Стэнхоупа, маленького и не слишком развитого, обладающего храбростью не большей, чем у девушки, сражающимся в поединке с мужчиной, не только на восемь дюймов выше ростом, но и большим мастером фехтования.

Брюс сделал шаг вперед, элегантно поклонился и вежливо произнес:

– Сэр, я сожалею, что своим поведением дал повод подозревать меня в интимных отношениях с вашей женой. Выражаю вам свои глубокие извинения и надеюсь на ваше доброе отношение ко мне в будущем.

Джералд испытал облегчение, какое испытывает осужденный, видя, как шериф останавливает казнь, когда петля на его шее уже готова затянуться. Он поклонился в ответ:

– Уверяю вас, сэр, я достаточно светский человек и знаю, что глазам не всегда можно верить. Я принимаю ваши извинения, сэр, и надеюсь, что мы встретимся когда-нибудь при более благоприятных обстоятельствах. А теперь, мадам, если вы проводите меня, я предпочел бы выйти через заднюю дверь…

Эмбер смотрела на него во все глаза. Она была поражена. Господи Боже мой! Бедняга даже не собирается драться? И теперь уходит, оставляя любовника жены здесь, в полном ее распоряжении? Весь гнев у нее прошел, уступив место презрению. Она подтянула пояс юбки и сделала реверанс.

– Вот сюда, сэр.

Она прошла по комнате и отворила дверь, ведущую на узкую темную лестницу. Перед уходом Джералд еще раз поклонился, весьма церемонно, сначала ей, потом Брюсу, но Эмбер заметила, что лицо его нервно напряглось. Она закрыла за ним дверь и повернулась к Брюсу. На ее губах была презрительная улыбка, она ожидала такой же реакции и от Брюса.

Он улыбнулся, но на лице было странное выражение. Что именно? Неодобрение ее поступка? Жалость к мужчине, который только что ушел, выставленный на посмешище? Эмбер встревожилась, на мгновение она ощутила растерянность и одиночество. Но это мгновение прошло, его лицо изменилось, он протянул к ней руку, пожал плечами и шагнул к Эмбер.

– Ну вот, – произнес он. – У него теперь пара рогов, которые носит всякий мужчина в Европе.

Глава пятьдесят первая

Лондон стал напоминать истеричную девицу, изнурившую себя собственной нервозностью до состояния бледной немочи. Жизнь столицы за последние годы была исполнена волнений и трагедий.

Город стал свидетелем бурных событий, был измотан конвульсиями страстей, и вот теперь он пребывал в состоянии непрерывного страха и отчаяния. Никакая перспектива не казалась слишком гнетущей, предполагать можно было что угодно, даже самое худшее.

Новый год не сулил ничего обнадеживающего – тысячи бездомных семей, ютящихся без настоящей крыши над головой в хибарах, сооруженных на месте их бывших домов. Нередко горожане скучивались на нескольких улицах, где пожар пощадил стены, и снимали жилье зa баснословную плату. Зимой случались необычно жестокие морозы, и цены на каменный уголь подскакивали так высоко, что лишь немногие могли позволить себе топить им камины. Большинство же горожан не без основания считали, что Лондон никогда не восстанет из руин. Люди не верили в настоящее и не надеялись на будущее.

Казалось, злая звезда взошла над Англией.

Национальный долг никогда не был столь огромным, а правительство балансировало на грани банкротства. Война, начавшаяся так многообещающе, перестала теперь пользоваться поддержкой народа, ибо велась безуспешно, и люди связывали свои беды за прошедшие два года с этой разорительной и обреченной на поражение войной. Моряки королевского флота взбунтовались и держали теперь голодовку, расположившись во дворе адмиралтейства. Парламент проголосовал против дальнейшего финансирования флота, а купцы отказывались снова поставлять провиант на суда, если им не платили наличными. Поэтому Совет принял решение – хотя и против воли Карла, Альбемарля и принца Руперта – не начинать военных действий на море в этом году и продолжить уже начавшиеся мирные переговоры.

Но королевский двор не обременял себя всеми этими проблемами. Ибо, несмотря на отчаянное положение с государственным бюджетом, в руках отдельных частных лиц скопились суммы, превосходившие былые богатства. Предприниматели и владельцы крупных капиталов могли вложить деньги в акции и многократно увеличить свой доход за короткий срок. Не испытывали они страха и перед голландцами, ибо большинство из них знало, что Англия заключила тайный договор с Францией, ограничивавший действия голландских судов. Франция же ни прежде, ни теперь не была заинтересована в войне, да и Людовик не помышлял о пересечении Ла-Манша. Пусть невежды ворчат и ропщут сколько угодно, у дам и господ свои заботы. Их гораздо больше интересовали эскапады Букингема и сплетни о беременности Фрэнсис Стюарт. Этот слух распространился ровно через месяц после ее бегства и брака.

В конце апреля разнеслась путающая весть: голландцы на двадцати четырех судах продвигаются вдоль побережья.

Началась страшная паника, охватившая всех, насилие, злоба и подозрительность вспыхнули как пламя. Что произошло с мирными переговорами? Кто предал их и отдал в руки врага? Каждую ночь люди с тревогой прислушивались, не раздастся ли грохот барабанов или канонада орудий, с ужасом рисовали себе страшные сцены резни среди полыхающих зданий. Но хотя голландцы продолжали набеги на побережье, словно поддразнивая этим англичан, на более серьезные действия они не отважились.

Эмбер эти события не особенно тревожили: война, угрозы голландцев, выходки Букингема, ребенок Стюарт. Она жила только одним – лордом Карлтоном.

Король Карл выдал ему лицензию еще на двадцать тысяч акров земли. Большие участки требовались потому, что табак истощал землю за три года и дешевле было распахивать новые участки, чем восстанавливать плодородие старых. Флотилия Брюса состояла из шести судов: купцы и плантаторы обычно недооценивали объем урожая из года в год, поэтому корабли были в дефиците. Суда Карлтона пользовались большим спросом, и он уже отправил большое количество грузов во Францию в октябре прошлого года. В нарушение закона, контрабандные перевозки были общепринятой практикой: плантаторы нуждались в рынке сбыта – Вирджиния производила столько табака за два года, сколько Англия потребляла за три.

Теперь Брюс ежедневно занимался закупкой провианта, как для себя, так и для соседей-плантаторов, которые поручили ему эту миссию. Как правило, такие дела прежде им приходилось доверять торговцам, а те могли либо выслать негодный товар, либо нажиться за счет колонистов.

Дом Брюса находился в Вирджинии и не был еще достроен, потому что в прошлом году Брюс был слишком занят расчисткой участка под табак и сбором урожая. Кроме того, найти опытных рабочих было непросто, ибо большинство тех, кто отправлялся в Америку, сами рассчитывали нажить капитал за пять-шесть лет и вовсе не собирались батрачить на других. Брюс намеревался привезти с собой несколько десятков завербованных работников, чтобы завершить строительство, а затем использовать их на плантации. Карлтон закупал стекло, кирпич и гвозди – все, чего недоставало в Америке, – и, как многие эмигранты, брал с собой многочисленные английские растения и цветы для сада.

Брюс очень полюбил Вирджинию, ему нравилось жить там.

Он рассказывал Эмбер о лесах, где росли дубы, сосны и лавр, огромные густые заросли кизила, сирени, роз, жимолости. Он говорил, что рыбы там так много: зачерпнул сковородкой из реки – и на огонь. Осетры , устрицы , морские и речные черепахи; в сентябре прилетают птицы, и их так много, что света белого не видно, они заслоняют солнце, а питаются дикорастущим и салатным сельдереем и овсом, что растет вдоль речных берегов. А еще – лебеди, гуси, утки, ржанки и индюшки фунтов по семьдесят весом. Ему не приходилось видеть столь щедрой земли, как там.

По лесам носятся дикие лошади, и отлавливать их – одно из главных развлечений в Америке. Повсюду порхают яркие птицы: коричневые и красные попугаи, с желтыми головами и зелеными крыльями. Животных несметное количество, а норки так донимают, что их приходится отлавливать капканами. Зная, что Эмбер обожает меха, Брюс привез для нее шкурок и на шубку, и на накидку, и на большую муфту.

Его жена Коринна еще год назад жила на Ямайке, но название их дому она придумала, услышав его рассказы: Саммерхилл[23].

Через полгода, сказал Брюс, они намерены посетить Англию и Францию, где и приобретут большую часть мебели для дома. Коринна оставила Англию в 1655 году и с тех пор не была там и, как все англичане, живущие за границей, тоскует по родной земле и мечтает вернуться, хотя бы погостить.

Эмбер было страшно интересно слышать все это, она засыпала Брюса вопросами, но, когда он отвечал на них, всегда начинала злиться и ревновать. Она чувствовала себя обиженной.

– Представить себе не могу – как в таком месте можно проводить время? Или, может быть, ты трудишься весь день?

Трудиться не пристало для джентльмена, поэтому она произнесла это слово, будто обвиняла его в чем-то постыдном.

Однажды жарким днем в конце мая они плыли по Темзе в сторону Челси в трех с половиной милях вверх по реке от дома Элмсбери. Эмбер приобрела новый баркас, большой, красивый, с позолотой, на сиденьях – подушки из зеленого бархата, украшенного золотым шитьем, и уговорила Брюса покататься с ней на новой «посудине». Эмбер лежала, вытянувшись под тентом, в ее волосы были вплетены белые розы, ноги прикрывало тонкое зеленое шелковое платье, а в руках она держала большой зеленый веер, чтобы заслониться от солнца. Шкипер и команда в зеленых с золотом ливреях отдыхали и беседовали между собой. Баркас был большой, и команда не могла слышать, о чем говорили – Брюс и Эмбер.

По реке двигалось много других лодок поменьше, в которых плыли влюбленные парочки, семьи, группы молодых людей и женщин, отправлявшихся на пикник. Первые теплые весенние дни заставили выбраться на реку всех, кто мог себе это позволить, ибо в сердце каждого лондонца жила тяга к деревенской природе.

Брюс взглянул на Эмбер, улыбнулся ей, прищурившись от солнца.

– Признаюсь, – ответил он, – по утрам я не читаю любовные письма, лежа в постели, днем не играю в карты, а вечером не хожу по тавернам. Но у нас есть свои развлечения. Мы все живем на берегах рек, поэтому путешествовать нетрудно. Мы охотимся, пьем, танцуем, играем в азартные игры, как и вы здесь. Почти все плантаторы – джентльмены, и они сохранили привычки и образ жизни, которые привезли с собой, как домашнюю мебель и портреты предков. Знаешь, когда англичанин живет вдали от дома, он начинает столь истово придерживаться своих старых привязанностей, будто жить без них не может.

– Но разве там нет городов, театров или дворцов? Боже, я бы этого не вынесла! Полагаю, Коринне нравится такая тоскливая жизнь! – сердито добавила она.

– Думаю, да. Она чувствовала себя очень счастливой на плантации отца.

Эмбер решила, что составила себе ясное представление, что за женщина была эта Коринна. Она мысленно рисовала ее похожей на Дженни Мортимер или леди Элмсбери: тихое застенчивое существо, которое ничем на свете не интересуется, кроме мужа и детей. Если английская деревня порождает таких женщин, то насколько они хуже там, в той нецивилизованной земле, за океаном! Их платья, наверное, лет на пять отстали от моды, они не пользуются румянами и не наклеивают мушки. Такая женщина никогда не видела театрального представления, не каталась по Гайд-парку, не бывала на тайных свиданиях и не обедала в таверне. В общем, не знает ничего, что делает жизнь интересной.

– О, ну конечно, она довольна. Ведь ничего другого она и не знала никогда, бедняжка. А как она выглядит? Она блондинка, наверно? – Тон Эмбер ясно показывал, что, по ее мнению, ни одна женщина, хоть в малейшей степени претендующая на привлекательность, не может иметь волосы другого цвета.

– Нет, – покачал головой Брюс. – У нее очень темные волосы, темнее, чем у меня.

Эмбер широко раскрыла свои топазовые глаза, вежливо выражая удивление, будто Брюс сказал, что у его жены заячья губа или кривые ноги. Черные волосы у леди – это так немодно!

– О, – с сочувствием произнесла она, – она португалка?

Эмбер прекрасно помнила, что Брюс сказал – Коринна из Англии, но в Англии португалки считались очень некрасивыми. Стараясь придать небрежность беседе, она наклонилась через борт и лениво потянулась за пролетавшей бабочкой.

– Нет, она англичанка, – усмехнулся Брюс. – У нее светлое лицо и голубые глаза.

Эмбер не понравилось, как он это сказал: в голосе и в глазах чувствовалась теплота. Эмбер занервничала, ей стало жарко, и даже заболело в животе.

– Сколько ей лет?

– Восемнадцать.

Эмбер вдруг ощутила себя постаревшей на десяток лет за прошедшие несколько секунд. Женщины почти трагически воспринимают возраст, и после девятнадцати им кажется, что они начинают стареть. Эмбер, которой совсем недавно исполнилось двадцать три, сразу почувствовала себя древней старухой. Между ними было целых пять лет разницы! А пять лет – это вечность!

– Говоришь, она хорошенькая? – пробормотала Эмбер несчастным голосом. – Миловиднее меня, Брюс?

– Господи, Эмбер. Что за вопрос ты задаешь мужчине? Ведь ты знаешь, что ты красива. С другой стороны, я не такой фанатик, чтобы считать, будто на земле есть только одна хорошенькая женщина.

– И все-таки она красивее меня? – требовательно спросила Эмбер.

– Нет, я так не считаю, дорогая. – Брюс поцеловал ей руку. – Клянусь, я не думаю так. Между вами нет ничего общего, но вы обе милы.

– А ты любишь меня?

– Да, я люблю тебя.

– Тогда почему же ты… нет, все, ладно, – раздраженно сказала она, но, подчинившись его строгому взгляду, переменила тему: – Брюс, у меня идея! Когда ты закончишь дела, давай возьмем яхту Элмсбери и отправимся вверх по реке на неделю. Он разрешил взять яхту, я спрашивала. О, пожалуйста, это было бы просто замечательно!

– Я боюсь уехать из Лондона. Если голландцы захотят, они смогут добраться до самого дворца.

Эмбер со смехом остановила его:

– Глупости какие! Они никогда не осмелятся! К тому же есть мирный договор, и он уже подписан. Я сама вчера вечером слышала, как об этом говорил его величество. Голландцы просто пугают нас, они мстят нам за то, что мы причинили им прошлым летом. Так что не надо так говорить, Брюс!

– Возможно, все и так. Если голландцы уйдут домой.

Но голландцы домой не уходили. Целых шесть недель вдоль английских берегов ходило сто голландских кораблей да еще двадцать пять французских, а в это время Англия не могла выставить ни единого хорошо оснащенного корабля в море и была вынуждена отозвать ряд своих кораблей, явно не готовых к военным действиям. А в Дюнкерке стояла французская армия.

Вот поэтому Брюс и отказывался покинуть Лондон, несмотря на уговоры и поддразнивания Эмбер. Он заявил, что, если голландцы все-таки придут, он не хотел бы оказаться за несколько миль от столицы на прогулочной яхте, развлекаясь, как какой-нибудь сластолюбивый турецкий султан. Его людям хорошо платят, и на них, как он считал, можно положиться: они защитят корабли.

Однажды ночью, когда они лежали в постели и Брюс крепко спал, а Эмбер начала дремать, раздался звук, заставивший ее поднять голову. В недоумении она прислушалась: звук нарастал. И вдруг громыхнуло – бой барабанов обрушился, как буря, на улицы города. Эмбер показалось, что у нее остановилось сердце, потом оно застучало, как барабаны на улице. Она села на постели и начала трясти Брюса за плечо:

– Брюс! Брюс, проснись! Голландцы высадились!

Голос истерически дрожал, от ужаса ее бил озноб. Недели напряженного ожидания, которые сейчас дали себя знать, чернота ночи, неожиданный зловещий грохот барабанов – все это свидетельствовало об одном: голландцы в самом центре города, прямо тут, за стенами дома. Грохот барабанов становился все сильней, раздались крики мужчин, визгливые вопли женщин.

Брюс быстро поднялся. Ни слова не говоря, он откинул шторы. Эмбер бросилась к нему, торопливо накинув на себя халат. Брюс высунулся из окна, держа рубашку в руке, и крикнул через двор:

– Эй! Что случилось? Голландцы высадились?

– Они захватили Ширнесс! Вторглись в страну!

Снова раздался бой барабанов, зазвонили колокола, по улице промчалась коляска, потом проскакал одинокий всадник, согнувшись в седле. Брюс захлопнул окно и начал надевать бриджи.

– Святой Более! Ведь сейчас они будут здесь! А нам нечем обороняться!

От ужаса и крайней беспомощности Эмбер заплакала. А за стенами все громче грохотали барабаны, их ритм леденил душу, предвещая беду и вселяя страх. Люди что-то кричали из окон, бежали по улицам. В дверь забарабанила Нэн: она умоляла, чтобы ее впустили.

– Входи! – крикнула Эмбер. Она повернулась к Брюсу:

– Что ты собираешься делать? Куда ты идешь? От страха у нее все похолодело. Хотя ночь стояла теплая, ее била дрожь и стучали зубы. Вошла Нэн . со свечой в руке. При свете страх Эмбер поутих.

– Я отправляюсь в Ширнесс!

Брюс повязывал шейный платок. Он велел Нэн принести сапоги из другой комнаты. Эмбер подала ему жилет и камзол, помогла одеться.

– О Брюс! Не уходи! Их тысячи! Тебя могут убить,

Брюс! – Она схватила его за руки, пытаясь силой удержать.

Он вырвал руку, застегнул камзол, натянул высокие сапоги с серебряными шпорами, пристегнул шпагу, Нэн подала ему шляпу и плащ.

– Возьми детей и уезжай из Лондона, – сказал Брюс, надев шляпу. – Уезжай отсюда как можно быстрей!

Нэн пошла в прихожую отворить дверь: в комнату ворвались Элмсбери и Эмили. Граф был полностью одет, жена – в ночной сорочке и халате.

– Брюс! Голландцы высадились! Мои лошади под седлом, во дворе!

– Но ты не должен уезжать, Брюс! О Элмсбери! Ему нельзя уезжать, мне страшно!

Элмсбери презрительно взглянул на нее:

– Ради Бога, Эмбер! На Англию напали! – Мужчины быстро вышли из комнаты, женщины – за ними следом.

Прихожая была полна слуг, которые, полуодетые, растерянно метались, женщины плакали, все что-то громко говорили. Среди этой сутолоки внезапно появилась запыхавшаяся леди Стэнхоуп, в ночном колпаке, из-под которого виднелись бумажные папильотки. Все тело Люсиллы истерически колыхалось. Она ухватилась за Брюса, как за спасательный круг:

– О лорд Карлтон! Слава Господу, вы здесь! На нас напали! Что мне делать? Что, что делать?

Стряхнув с плеча ее руку и шагнув вниз по лестнице, Брюс ответил:

– Я предлагаю вам уехать из Лондона, мадам. Пойдемте со мной, Эмбер. Нам нужно поговорить.

Мужчины быстро спустились вниз, громко стуча каблуками по ступеням лестницы, Эмбер не отставала от них. Первый испуг прошел, но бой барабанов, удары колокола, крики и вопли усилили ощущение нависшей катастрофы. «Нет, он не должен уезжать! – думала она. – Этого нельзя допустить!» Но он уезжал.

– Леди Элмсбери сразу же отправляется в Барберри-Хилл. Мы все продумали – возьми Сьюзен и Брюса и поезжай с ней. Если со мной что-нибудь случится, я дам знать – Она хотела возразить, но Карлтон не дал ей открыть рта. – Если я буду убит, – продолжал он, – обещай, что напишешь письмо моей жене!

Теперь они были во дворе, где мужчин ожидали оседланные лошади, которые стучали копытами и нетерпеливо фыркали. Ярко полыхали факелы, повсюду сновали слуги и конюхи, вокруг лошадей бегали и полаивали черно-белые «каретные собаки» – далматские доги. Их тоже возбудил бой барабанов, который, казалось, заставил чаще биться их сердца. Элмсбери быстро вскочил в седло, но Брюс задержался. Держа в руках поводья, он взглянул в лицо Эмбер:

– Обещай мне, Эмбер.

Она кивнула головой, слова застряли в горле Она схватила Брюса за рукав:

– Я обещаю, Брюс. Но береги себя, будь осторожен.

– Все будет хорошо.

Он наклонился, обнял ее одной рукой, на мгновение коснулся губами ее губ. Потом вскочил в седло, и лошади галопом рванули вперед. У ворот Брюс обернулся и помахал ей рукой. Эмбер не выдержала и с громким рыданием бросилась вперед к нему, вытянув руки. Но всадники уже исчезли в ночной тьме, лишь слабеющий стук копыт еще звучал в наступившей тишине.

Потом в доме началась суматоха. Слуги выносили мебель во двор и спешили обратно в дом. Женщины кричали и рыдали, от беспомощности заламывая руки. Одевшись по-походному, взвалив котомки на плечи, люди стали выходить на улицу, не зная, куда идти, лишь бы подальше от города. Эмбер подхватила юбки и торопливо, спотыкаясь, почти ничего не видя от слез, взбежала по лестнице.

Двери в детскую были открыты. Десятка два обезумевших женщин носились по комнате, крича на детей, чтобы те скорее одевались. Эмили вела себя хладнокровно и сдержанно, она давала указания и сама помогала служанкам. Маленький Брюс был уже полностью одет, он увидел Эмбер и сразу бросился к ней. Она опустилась на колени и, рыдая, прижала его к себе, успокаивая скорее себя, чем его. Казалось, Брюс и не нуждался в утешении.

– Не плачь, мам. Эти проклятые голландцы никогда не доберутся сюда. Ведь папа будет защищать нас!

Но Сьюзен визжала благим матом, пинала няньку, которая пыталась одеть ее, закрывала пухлыми ручонками уши, чтобы не слышать боя барабанов. Она вертелась на столе, куда ее положили, но вдруг увидела маму и брата и громко обиженно закричала:

– Мама!

Эмбер бросилась к ней:

– Лапушка моя, дай же няне Хармон одеть тебя! И нечего плакать. Смотри – я ведь не плачу. – Она широко раскрыла глаза, но края век покраснели и распухли. Сьюзен обхватила мать и зарыдала пуще прежнего. Наконец Эмбер не выдержала и нетерпеливо встряхнула ее. – Сьюзен! – Головка девочки откинулась назад, с большим удивлением она посмотрела на Эмбер, розовый ротик открылся. – Сейчас же прекрати истерику! Тебя никто не собирается обижать! Одевайся немедленно. Мы отправляемся гулять.

– Не хочу гулять! Еще темно!

Эмбер отвернулась.

– Ничего! Все равно пойдем. Одевайся поскорее, иначе я тебя отшлепаю!

Она отошла от Сьюзен к леди Элмсбери, которая занималась своими четырьмя детьми. Эмили стояла на коленях около своего шестилетнего сына и завязывала ему шейный платок.

– Эмили, я не поеду с вами.

Леди Элмсбери удивленно подняла глаза и встала:

– Не поедете? О Эмбер, ну как же так! Надо ехать! А что, если голландцы или французы доберутся сюда!

– Сейчас их здесь нет, и я не поеду в деревню: ведь тогда я ничего не смогу узнать о Брюсе. Если его ранят, я буду нужна ему.

– Но ведь он велел вам ехать.

– Мне все равно, что он велел, я не поеду. Но. я хотела бы, чтобы Брюс и Сьюзен поехали с вами, вы возьмете их с собой? И Нэн тоже?

– О, конечно, возьму, моя дорогая. Но я полагаю, вам опасно оставаться здесь. Он хотел, чтобы вы уехали, ведь мужчины часто обсуждали вероятность нападения и все продумали.

– Я здесь в безопасности. Если они явятся, я отправлюсь в Уайтхолл. Они не осмелятся напасть на дворец. И я позабочусь о ваших вещах – оставьте мне ключи от кладовой, все ценное я перенесу туда.

В этот момент в комнату влетела Нэн:

– Ах, Боже мой, я вас повсюду искала. Пойдемте скорее одеваться! Они близко – я слышала ружейную стрельбу! – Платье на ней было все перекручено, волосы растрепаны, ноги голые, без чулок. Нэн схватила Эмбер за руку и потянула за собой.

Женщины вышли в шумную прихожую, где метались слуги. Эмбер приходилось кричать, чтобы ее услышали.

– Я не поеду, Нэн. Но ты можешь ехать, если пожелаешь. Я только что просила графиню…

Нэн ахнула. Насколько ей было известно, в эту минуту французская армия высаживалась на берег, а голландский флот входил в Пул.

– О мэм! Как вы можете! Вам нельзя оставаться здесь! Они убивают всех подряд! Они разрежут вам живот и выдавят глаза и…

– Пресвятая Дева Мария! Что может быть ужаснее! – раздался голос леди Стэнхоуп, которая успела в страшной спешке – одеться. За ней следовали две служанки, нагруженные туго набитыми мешками и коробками. – Я прямо сейчас уезжаю в Риджуэй! Я так и знала – не следовало мне покидать деревню! Этот ужасный город – здесь всегда что-нибудь происходит! Где Джерри?

– Не знаю. Давай, Нэн, – леди Элмсбери уезжает через несколько минут! – Она обернулась к своей свекрови: – Я не видела его последнее время.

– Не видели? О Боже мой! Ну где же он тогда? Он – сказал мне, что каждую ночь он проводит с вами! – Неожиданно у нее засверкали глаза, она прищурилась и пристально посмотрела на Эмбер. – Между прочим, разве Лорд Карлтон не вышел только что из вашей спальни?

Эмбер с раздражением отвернулась и пошла в сторону своих комнат.

– Даже если так, ну и что из того?

Леди Стэнхоуп потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя после этих слов, потом она запыхавшись бросилась вслед за Эмбер и затрещала ей в ухо:

– Не хотите ли вы сказать, вертихвостка этакая, что его светлость был с вами в спальне в тот час, когда каждая честная женщина должна быть только со своим мужем и больше ни с кем? Не хотите ли вы сказать, что вы наставляете рога моему Джерри? Отвечайте мне, негодница! – Она схватила Эмбер за руку и повернула к себе.

Эмбер остановилась и на мгновение замерла, потом резко повернулась лицом к Люсилле:

– Убери от меня руки, ты, перезрелая шлюха! Да, я была с лордом Карлтоном, и плевать я хотела – знают об этом или нет! Да ты сама пришла бы к нему, брось он на тебя хоть мимолетный взгляд. Иди ищи своего драгоценного Джерри и оставь меня в покое…

– Ты! Потаскуха поганая! Ну погоди, вот Джерри узнает об этом, я все, все скажу ему.

Но Эмбер ушла так быстро, что Люсилла осталась одна посреди комнаты, продолжая кипеть. Она явно колебалась, будто не могла решить: то ли пойти следом за невесткой и устроить ей настоящий скандал, ибо она того заслужила, то ли уехать в деревню и спасти свою жизнь.

– Ладно, я потом поговорю с ней! – Она бросила негодующий взгляд на удалявшуюся Эмбер и пробормотала в сердцах: – Шлюха! – Потом подозвала своих служанок и поспешила вниз по лестнице.

Эмбер в накидке поверх халата спустилась на двор проводить отъезжающих. И Эмили, и Нэн умоляли ее поехать с ними, но Эмбер была тверда, убеждая их, что ей здесь ничто не грозит. Она действительно больше не испытывала страха, наоборот, грохот барабанов, стук копыт по мостовой, людские крики и колокольный звон – все это вызвало у нее прилив энергии.

Все дети ехали в одной карете с двумя няньками, и даже Сьюзен начала верить, что все это развлечение. Эмбер поцеловала детей.

– Береги свою сестру, Брюс. Не оставляй ее одну и постарайся успокоить.

Увидев, что мама не едет с ними, Сьюзен снова начала плакать. Она встала ногами на сиденье и вцепилась руками в окно кареты, когда коляска стала выезжать со двора. Эмбер помахала им рукой и вернулась в дом: впереди у нее было много хлопот.

Она так и не спала в ту ночь: присматривала за переносом ценных вещей графа в кладовую. Золотые и серебряные тарелки и кружки, подаренные отцу графа Карлом I, когда старый граф приказал переплавить посуду, чтобы внести деньги на ведение войны, их и свои драгоценности – все было убрано в каменный тайник в подвале. Когда работу закончили, Эмбер переоделась, быстро выпила чашку горячего шоколада и около шести часов отправилась к Шардаку Ньюболду на Ломбард-стрит, куда он и многие другие банкиры переехали после пожара.

Это была длительная поездка от Стрэнда через руины Сити. Повсюду виднелись строительные леса, но появились и новые здания. Новые улицы, основательно перестроенные, оставались совершенно пустыми. Кое-где из подвалов струился дым, в воздухе висел сильный запах мокрого угля. Поверх куч золы и пепла нанесло земли, из которой возникли мелкие ярко-желтые цветы, лондонские ночные фиалки; они весело сияли сквозь мрачный густой туман, опустившийся до земли.

Усталая и встревоженная, Эмбер сидела в коляске в самом плохом настроении. Она ощущала боль в животе, голова кружилась от усталости. Когда они подъехали к дому Ньюболда, Эмбер увидела длинную вереницу экипажей, а также мужчин и женщин, стоявших в очереди, хвост которой загибался за угол и выходил на Абчёрч-лейн. В отчаянии Эмбер наклонилась вперед и постучала веером в стенку кареты.

– Поезжай на Сент-Николас Лейн и там остановись! – крикнула она Джону Уотермену.

Там они вышли – Эмбер, Большой Джон и два форейтора – и прошли по узкой улочке, которая вела к черному ходу в дом. Но ворота оказались под охраной двух стражников, которые тотчас скрестили мушкеты.

– Миледи Дэнфорт к вашему хозяину! – сказал один из форейторов.

– Я очень сожалею, ваша светлость. Но у нас приказ никого не пропускать через, эти ворота.

– Пропустите, – коротко приказала Эмбер, – иначе я вам нос отрежу!

Напуганные то ли ее угрозой, то ли мощной фигурой Большого Джона, стражники отступили. Слуга пошел доложить Шадраку Ньюболду о прибывшей. Вскоре он появился сам. Шадрак выглядел таким же усталым, как и Эмбер. Он вежливо поклонился ей.

– Я взяла на себя смелость прийти к вам через задние ворота. Я была на ногах всю ночь и не могла ожидать очереди.

– Конечно, мадам. Прошу вас пройти в контору.

Она с облегчением опустилась в предложенное ей кресло. Щипало глаза, болели ноги. Она вздохнула и в изнеможении опустила голову на руки. Шадрак налил стакан вина, который Эмбер приняла с благодарностью, – хоть на время к ней вернулись силы.

– Ах, мадам, – пробормотал Ньюболд, – сегодня печальный день для Англии.

– Я пришла за своими деньгами. Мне нужны все сейчас.

Шадрак изобразил грустную улыбку на лице и стал задумчиво вертеть в руках очки. Наконец он вздохнул:

– Нужны всем, мадам. – Он показал в сторону окна, откуда виднелась длинная очередь. – Каждому. Вклад некоторых – двадцать фунтов, у других, как, у вас, гораздо больше. Через несколько минут я должен буду впустить их и вынужден буду сказать им всем то, что говорю вам, – я не могу выдать деньги.

– Как! – вскричала Эмбер. Заявление Шадрака ошеломило ее, усталости как не бывало. – Уж не хотите ли вы сказать… – Она начала подниматься с кресла.

– Одну минуту, мадам, прошу вас. Ничего с вашими деньгами не случилось. Они в полной сохранности. Но разве вы не видите: если я и все другие банкиры Лондона отдадут все, до последнего шиллинга, из вкладов… – Он сделал беспомощный жест. – Это просто невозможно, мадам, вы понимаете? Ваши деньги в сохранности, но они не в моем распоряжении, кроме небольшой суммы. Остальное отдано под проценты, вложено в виде инвестиций в недвижимость, в ценные бумаги, в другие предприятия, о которых вы сами знаете. Ведь я не допускаю, чтобы ваши деньги, как и деньги других вкладчиков, лежали просто так, зазря. Вот почему мы не в состоянии вернуть вам все деньги сразу. Дайте мне двадцать дней, и, если деньги по-прежнему будут вам нужны, тогда я их выдам. Но нам совершенно необходимы эти двадцать дней, чтобы вернуть вложенные суммы обратно. Однако даже это создает финансовую анархию, способную пошатнуть бюджет страны.

– Страна и так уже пошатнулась. Ничего хуже, чем вторжение, не могло произойти. Что ж, я понимаю вас, мистер Ньюболд. Вы позаботились о моих деньгах во время чумы, во время пожара, и я не сомневаюсь, что и сейчас вы позаботитесь о них не хуже, чем я сама…

Эмбер вернулась домой, четыре часа пролежала, пыталась уснуть, пообедала, затем отправилась во дворец. По Стрэнду тянулась вереница повозок и колясок с беженцами.Они торопились выехать из города в более безопасные места страны. В коридорах и дворах дворца тоже стояли груженые повозки. Повсюду люди собирались в группы и прислушивались к канонаде, говорили только о вторжении и старались раздобыть денег, спрятать ценности и составить завещание. Некоторые из придворных присоединились к добровольцам, с ушедшим с Альбемарлем в Чэтем или с Рупертом в Вулидж, и вот на этих нескольких сотнях людей зиждилась теперь вся надежда Англии.

По дороге Эмбер часто останавливали придворные дамы и джентльмены и спрашивали, что она собирается делать, а потом, не ожидая ответа, пускались в разговоры о своих собственных бедах. Люди были мрачными: они знали, что все фортификационные сооружения разрушены, армия малочисленна и плохо вооружена, что страна лежит беспомощная перед неприятелем. Люди негодовали, что банкиры не возвращают им деньги, и клялись, что никогда впредь не станут к ним обращаться. Другие собирались отправиться в Бристоль или другой портовый город и отплыть в Америку или на континент. Если Англия стала тонущим судном, они не желали пойти на дно вместе с ней.

В комнатах королевы было жарко и многолюдно, все говорили разом. Катарина обмахивалась веером и старалась выглядеть сдержанной, но ее быстрые черные глаза беспокойно метались, выдавая тревогу. Эмбер подошла поговорить с ней:

– Какие новости, ваше величество? Они подошли ближе?

– Говорят, что французы уже в Маунтс Бэй.

– Но ведь сюда они не придут, не правда ли? . Они не – осмелятся!

Катарина слабо улыбнулась и пожала плечами:

– Мы не думаем, что они осмелятся. Большинство дам собирается уехать из города, мадам. Вам бы тоже надо уехать. Боюсь, что печальная правда заключается в том, что мы не ожидали вторжения и не подготовились к нему.

Тут они услышали громкий ясный голос леди Каслмейн, стоявшей неподалеку. Она беседовала с леди Саутэск и Бэб Мэй.

– Виновник должен сгореть в аду за эти несчастья! Народ просто рвет и мечет! Они срубили деревья у Кларендона, побили ему окна, а на воротах сделали надпись:

Три главные причины гнева – Танжер, Дюнкерк и бездетная королева!

Леди Саутэск сделала ей знак замолчать, и Барбара оглянулась. Она раздула щеки, будто ужасно испугалась, и зажала рот рукой. Но блеск в ее глазах не оставлял сомнения, что она умышленно говорила так. громко. Катарина была ошеломлена, а Барбара небрежно пожала плечами и подозвала Бэб Мэй. Они вместе вышли из комнаты.

«Черт подери эту бессердечную дрянь! – подумала Эмбер. – Ей надо бы все волосы на голове выдрать за это!»

– «.. .и бездетная королева», – прошептала Катарина, и пальцы ее маленьких рук сжали веер. Королеву била дрожь. – Как же они ненавидят меня за это! – Она неожиданно подняла глаза и посмотрела Эмбер прямо в лицо. – Как я сама себя ненавижу!

Эмбер на мгновение стало стыдно: если бы Катарина знала, что она, Эмбер, беременна, беременна от ее мужа! Эмбер сжала руку королевы, улыбнулась сочувственной, ободряющей улыбкой. Она испытала облегчение, когда увидела, что к Катарине подходит томная и медоточивая Бойнтон, размахивая веером. Казалось, фрейлина вот-вот упадет в обморок,.

– О Боже, ваше величество! Мы же не готовы! Я только что услышала, что французская армия подошла к Лувру и собирается высадиться!

– Что? – вскричала стоявшая рядом дама. – Французы высадились? Господь всемилостивый! – И она бросилась к двери. Ее крик подхватили, и в одно мгновение все в комнате пришло в движение: мужчины и женщины панически бросились к дверям, отчего там образовалась пробка, – все. толкались, кричали, яростно пробиваясь к выходу.

Но этот слух, как и сотни других слухов, оказался ложным.

Барабаны били всю ночь, созывая людей в ополчение. Ружейная пальба слышалась уже у Лондонского моста. Волны истеричной паники и гнева прокатывались по всему городу. Каждый, у кого было хоть что-то ценное, закапывал его на заднем дворе, отдавал на попечение жены или слуги, осаждал своего ювелира или составлял завещание. Люди открыто говорили, что королевский двор предал их, что им суждено погибнуть на острие французской или голландской шпаги. Пронесся слух, что голландцы разбили укрепление в районе Медуэй, что они сожгли шесть военных кораблей, захватили корабль «Король Карл» и теперь грабят прибрежные поселки.

Король приказал потопить несколько кораблей в Баркин Крик, чтобы блокировать реку и не допустить вторжения вверх по реке. Однако, к сожалению, из-за всеобщей суматохи и неразберихи приказ неправильно поняли и по ошибке затопили несколько барж с морским провиантом. На десятую ночь после нападения на Ширнесс можно было видеть красное зарево горящих судов. К Лондону по реке плыли мертвые обгорелые каркасы кораблей, и напуганный город снова впал в панику, всякая деятельность полностью прекратилась, ибо единственное, что заботило людей, – спасти свою жизнь, жизнь семьи и накопленное добро.

Наконец голландцы ушли к устью реки, и возобновились мирные переговоры. На этот раз англичане не были столь щепетильны по ряду вопросов, и переговоры пошли успешнее, чем раньше.

Вместе с другими добровольцами Карлтон и Элмсбери вернулись в Лондон. Они обросли бородой, лица обгорели на солнце и обветрились на соленом морском ветру, а души закалились после боевых походов.

Эмбер чуть не падала в обморок от волнения и длительной бессонницы. Увидев на правом плече Брюса повязку с запекшейся кровью, она разразилась истерическими рыданиями.

Брюс обнял ее, как маленькую девочку, погладил по голове и поцеловал в мокрые от слез щеки.

– Ну что ты, дорогая, к чему эти слезы? Десятки раз я получал гораздо более тяжелые ранения, чем это.

Она прижалась к его груди – она не хотела да и не могла унять слезы.

– О Брюс! Ведь тебя могли убить! Я так боялась за тебя…

Карлтон поднял ее на руки и стал подниматься по лестнице.

– Ты разве забыла, несносная строптивая ведьмочка, – проговорил он, – что я велел тебе уехать из Лондона? Ведь если бы голландцы захотели, они захватили бы всю страну, нам не удалось бы их остановить…


Эмбер сидела на кровати и полировала ногти. Она ждала, когда Брюс закончит письмо своему управляющему.

– Когда я поеду домой, – небрежно произнес он, – я хочу взять с собой Брюса.

Эмбер посмотрела на него с выражением ужаса на лице. Он встал, скинул халат, и, когда наклонился задуть единственную свечу, Эмбер заметила на его лице мрачные тени. Он глядел на нее сузившимися глазами, как бы наблюдая за ее реакцией. Эмбер отодвинулась, и Брюс лег рядом с ней.

Несколько секунд она не отвечала. Она даже не прилегла, она продолжала сидеть, уставившись невидящими глазами в темноту. Но Брюс молчал, он ждал.

– Разве ты не хочешь, чтобы он поехал со мной? – спросил он наконец.

– Конечно, я не хочу отпускать его!. Ведь он мой ребенок, не правда ли? И ты думаешь, мне понравится, что он уедет и будет воспитываться другой, посторонней женщиной, а обо мне забудет? Нет, я не желаю этого! И я не отпущу его! Он – мой, он останется здесь, со мной. Я не допущу, чтобы его воспитывала эта… та женщина, на котброй ты женился!

– У тебя есть какие-нибудь планы относительно его будущего? – Было так темно, что она не могла видеть его лица, но голос звучал тихо и рассудительно.

– Нет, – неохотно призналась она. – Конечно, нет! С какой стати? Ведь ему всего-то шесть лет.

– Но ему не всегда будет шесть лет. Что ты станешь делать, когда мальчик вырастет? Когда он спросит – кто его отец? Если я уеду и он не будет видеть меня несколько лет – он совсем забудет обо мне. А какую фамилию ты собираешься дать ему? Со Сьюзен дело проще, считается, что она дочь Дэнджерфилда, и она носит его фамилию. Но Брюс – у него вообще нет фамилии, и только я могу ему дать ее, а я не в состоянии этого сделать, пока он остается с тобой. Я знаю, что ты любишь его, Эмбер, и он любит тебя. Теперь ты богата и ты – фаворитка короля, возможно, когда-нибудь ты добьешься дворянского титула для мальчика. Но если он отправится со мной, то он станет моим наследником, он будет иметь все, что я смогу ему дать, и ему никогда не придется испытывать унижения незаконнорожденного ребенка…

– Он все равно незаконнорожденный! – вскричала Эмбер, быстро найдя подходящий довод. – Ты не сможешь сделать из него лорда, если даже скажешь, что он – лорд!

– Он не будет жить в Англии. А там, за океаном, титулы никого не интересуют. Во всяком случае, там ему будет гораздо лучше, чем здесь, где все всё знают.

– А твоя жена? Откуда, по ее мнению, мог взяться этот мальчик? Из грядки с петрушкой на огороде?

– Я уже рассказал ей, что был женат раньше. И она ждет приезда моего сына.

– О, она знает! Ты такой доверчивый, да? И что же, по твоей версии, сталось с матерью мальчика? – Тут Эмбер замолчала, ей стало нехорошо. – Ты сказал, что я умерла? – Он не отвечал, и Эмбер крикнула обвинительно: – Ты так ей сказал?

– Да, конечно. Что же еще я мог ей сказать? Что я двоеженец? – Его тон стал злым и нетерпеливым. – Ну хорошо, Эмбер, я не стану забирать Брюса от тебя. Ты сама решай. Но постарайся учесть и его интересы, и когда ты решишь…

Эмбер была оскорблена и разгневана самой мыслью, что сына надо отправить на попечение другой женщины, что он будет расти вдали от нее, где ничто не будет напоминать ему о ее существовании. Несколько дней она старалась гнать эту мысль от себя. Да и Брюс не возвращался к вопросу о сыне.

Голландский флот все еще стоял в устье Темзы, и ни один английский корабль не мог сняться с якоря. Поэтому Брюс был вынужден ожидать окончания мирных переговоров, хотя и был готов с боем прорваться через позиции неприятеля. Но когда переговоры закончатся, он намеревался отплыть немедленно . Большую часть времени он проводил на охоте в обществе короля. Несколько раз отец и сын катались верхом, или Брюс-старший давал мальчику уроки фехтования. Иногда они уплывали на несколько миль вверх по Темзе на яхте Элмсбери «Сапфир» и брали с собой Эмбер. Мать не могла видеть их вместе, не испытывая при этом мучений ревности, ибо где-то в глубине сердца она знала: мальчик уедет с отцом и забудет ее. Она могла уступить его Брюсу, но не могла примириться с тем, что сын будет принадлежать другой женщине.

Однажды утром они шли по саду – она и мальчик. Они ждали Брюса, который собирался взять мальчика покататься на лодке. Была середина июля, погода стояла жаркая, и, когда садовник поливал цветы, от земли шел пар. Деревья дикого лимона были в цвету, и над нежными желто – зелеными лепестками без устали вились пчелы. Месье лё Шьен бежал рядом, ко всему принюхиваясь и волоча по земле длинные уши. Он уже успел намочить их в фонтане и теперь волочил по пыли.

Садовник угостил каждого спелой желтой грушей. Вкус чуть отдавал вином.

– Брюс, – неожиданно обратилась Эмбер к сыну, – ты очень будешь скучать по отцу, когда он уедет? – Эмбер не собиралась задавать этот вопрос, но теперь, спросив, ждала ответа, затаив дыхание.

Она увидела ответ раньше, чем услышала: сын грустно улыбнулся.

– О да, мам. Буду. – Потом поколебался и добавил: – А разве ты не будешь?

На глаза Эмбер навернулись слезы, она отвернулась, протянув руку к мускусной розе, распустившейся у стены.

– Да, конечно, я буду скучать. Предположим, Брюс; предположим… – И вдруг она произнесла это вслух: – Ты хотел бы уехать вместе с ним?

Мальчик изумленно уставился на мать, потом схватил ее за руку:

– А что, можно? Можно, мам? Я правда могу поехать с ним?

Эмбер посмотрела на сына, не в силах сдержать разочарования: его глаза так сияли, что она уже поняла, что будет дальше…

– Да, можешь. Если ты сам хочешь этого. Скажи, ты хочешь?

– О да, мам! Хочу! Пожалуйста, отпусти меня?

– И ты хочешь уехать и бросить меня? – Она понимала всю жестокость вопроса, но не могла удержаться.

Как она и предполагала, счастливый взгляд потух, уступив место растерянному взгляду человека, испытывающего угрызения совести. Он помолчал минуту.

– Но разве ты не можешь поехать с нами, мам? – Потом снова улыбнулся. – Ты поедешь с нами! И тогда мы можем быть все вместе!

Эмбер задумчиво посмотрела на мальчика, провела пальцами по его волосам.

– Я не могу поехать с вами, дорогой. Я должна остаться здесь. – У нее снова брызнули слезы. – Ты не можешь быть с нами обоими…

Он сочувственно взял мать за руку:

– Не плачь, мама. Я не уеду от тебя… я скажу папе, что я… не могу поехать с ним.

Эмбер почувствовала, что ненавидит себя.

– Иди сюда, – велела она. – Садись на эту скамейку и послушай меня, дорогой. Твой отец хочет, чтобы ты отправился с ним. Ты ему нужен там – помогать ему, там много дел для тебя. Я хочу, чтобы ты остался со мной, но я думаю, ты нужен ему больше.

– О, в самом деле, мама? Ты правда так думаешь? – Он с тревогой вглядывался в лицо матери, но был не в силах скрыть охватившего его чувства радости.

– Да, дорогой, я действительно так думаю. – Эмбер взглянула поверх головы сына и увидела, как по садовой дорожке к ним шагает Брюс. Мальчик оглянулся, увидел отца, вскочил и побежал к нему навстречу. С Брюсом он всегда вел себя более сдержанно, чем с ней, и не потому, что Брюс настаивал на этом, но потому, что так велел учитель.

Мальчик церемонно поклонился, прежде чем начать говорить.

– Я решил поехать с вами в Америку, сэр, – торжественно сообщил он. – Мама говорит, что я буду там нужен вам.

Брюс взглянул на мальчика, потом перевел взгляд на Эмбер. Секунду они глядели друг на друга, не говоря ни слова. Он обнял мальчика за плечи и улыбнулся:

– Я рад, что ты решил отправиться со мной, Брюс. – Они вместе подошли к Эмбер, она встала, не отрывая глаз от Брюса-старшего. Он ничего не сказал, только наклонился и поцеловал ее, чуть коснувшись губами. Это был поцелуй мужа.

Поначалу Эмбер считала, что совершила благородный и самоотверженный поступок, и хотела, чтобы и Брюс был того же мнения. Но потом появилась надежда, что, возможно, ее ребенок, находящийся постоянно рядом с ним там, в Америке, более всего станет, напоминать Брюсу о ней. Эта надежда вползла исподволь, Эмбер даже не сразу распознала ее. Таким образом она может победить Коринну, даже не видя ее.

В городе Бреда был подписан мирный договор, и весть об этом событии достигла Уайтхолла в конце месяца. Брюс отплыл на следующее утро. Эмбер отправилась в порт, чтобы оставить у них обоих хорошее воспоминание о себе, хотя сердце у нее разрывалось на части. Когда Эмбер наклонилась поцеловать сына, у нее перехватило горло. Брюс обнял ее, помог встать на ноги: беременность мешала ей двигаться.

– Не дай ему забыть меня, Брюс – попросила она.

– Я не забуду тебя, мама! И мы вернемся навестить тебя! Так папа сказал, не правда ли, сэр? – Он поднял глаза на отца, ожидая подтверждения своих слов.

– Да, Брюс, мы вернемся. Я обещаю тебе. – Он явно нервничал, хотел поскорее подняться на борт, уплыть. Он терпеть не мог долгие мучительные расставания. – Эмбер, мы уже опаздываем.

Она испуганно вскрикнула, обвила руками его шею, он наклонил голову, их губы соединились. Эмбер в отчаянии припала к нему, совершенно позабыв об окружавшей их толпе. Люди повернули головы и с любопытством разглядывали красивого мужчину, яркую женщину и мальчика, спокойно наблюдавшего за ними. Это был тот момент, в который она не верила, даже еще вчера, когда уже знала об отъезде, не верила, что такой момент все-таки настанет. И вот – минута расставания пришла, и Эмбер охватило отчаяние.

Вдруг их руки разомкнулись. Он быстро повернулся, и не успела Эмбер осознать, что происходит, как Брюс и их сын перешли по сходням на борт корабля. Корабль начал движение, очень медленно, белые паруса наполнялись ветром, и корабль пошел. Мальчик на борту снял шляпу и стал махать ей: – Мы вернемся, мама!

Эмбер вскрикнула и побежала вдоль причала. Корабль удалялся. Брюс стоял к ней вполоборота и отдавал команды матросам, но потом быстро обернулся и обнял мальчика за плечи. В прощальном жесте он поднял руку. Эмбер хотела тоже поднять руку в ответ, но неожиданно положила кончик пальца в рот и сильно прикусила его. Долгое время она стояла на причале, потерянная и одинокая. Потом подняла руку и вяло помахала им на прощанье.

Глава пятьдесят вторая

Все мужчины в комнате прервали трапезу и с ошеломленным видом уставились на входную дверь.

В двенадцать часов в таверне «Сан», расположенной как раз за новым зданием «Королевской биржи» на Треднидл-стрит, было всегда многолюдно, ибо в это время сюда приходило много купцов пообедать, заключить сделки и обсудить текущие новости. Сейчас многие говорили об эскападах Букингема – его проделки вызывали большее одобрение в Сити, чем при королевском дворе.. И в этот момент герцог вошел.

Один седобородый старик поднял взгляд, и его слабые голубые глаза округлились от удивления.

– Бог ты мой! Вот это да! Заговори о дьяволе. Начало английской поговорки: «Заговори о дьяволе, и он появится»

В облике герцога не было ничего, что говорило бы о том, что он в бегах и что его жизнь в опасности из-за его предательских действий. На его милости был обычный светлый парик и великолепный костюм: черные бархатные бриджи, парчовый камзол с золотым шитьем и длинный жилет из зеленого атласа. Он держался спокойно и хладнокровно, как держался бы всякий джентльмен, который зашел в любимую таверну перед началом театрального спектакля.

Но все присутствующие мгновенно вышли из-за столиков и окружили его Герцог сумел втереться в доверие к этим людям, и они были убеждены, что он – их верный друг в придворных кругах. Как и они, он ненавидел голландцев и жаждал их поражения. Как и они, он стоял за религиозную терпимость – хотя это происходило по причине его собственного безразличия к любому вероисповеданию, но люди-то не знали этого. Несмотря на поразительную беспринципность, Букингем остался верен одному – хорошему мнению о мужчинах своей страны.

– Рады вашему возвращению, ваша милость! Мы как раз о вас говорили и грустили: когда же вы снова здесь появитесь?

– Ходили слухи, будто вы уехали за границу!

– Господь всемогущий! Это действительно вы? Не призрак?

Букингем прошел мимо всех посетителей к камину, улыбаясь и пожимая протянутые к нему руки Врожденное обаяние Вильерсов было мощным оружием, когда им пользовался Букингем.

– Да это я, джентльмены. Не призрак, уверяю вас. – Он кивком подозвал официанта, заказал обед, предупредив, что времени у него в обрез Потом он заговорил с молодым человеком, который сидел на корточках рядом, глядел на герцога во все глаза, не забывая поворачивать вертел, на которой поджаривался хороший бараний окорок.

– Ты мог бы выполнить мое поручение, парень?

– Конечно, ваша милость! – Он вскочил на ноги.

– Тогда смотри, будь внимателен: как можно быстрее ступай в Тауэр и скажи стражнику, что герцог Букингемский ожидает в таверне «Сан» офицеров его величества, чтобы те арестовали его. – Он вручил парню серебряную монету.

Возглас удивления и восхищения прошел по таверне, ибо все знали: если герцог предстанет перед судом – ему обязательно отрубят голову. Парень повернулся и побежал, а Букингем, сопровождаемый посетителями таверны, проследовал к столу у окна, уселся и стал есть. Любопытная толпа уже начала собираться вокруг, скапливаться у дверей, заглядывать в окна. Герцог помахал им рукой, улыбнулся, и народ ответил громким приветствием.

– Джентльмены, – обратился Букингем к мужчинам, стоявшим вокруг него. Потом он вынул серебряную вилку из футляра и начал разделывать кусок мяса. – Джентльмены, я хочу отдать себя врагу, хотя прекрасно знаю, как именно они воспользуются этим, ибо. моя совесть не позволяет мне быть в роли постороннего наблюдателя нашего недавнего позора. – Гул одобрения прервал речь герцога, но лишь на несколько мгновений. Он поднял руку, прося тишины. – Англия нуждается хотя бы в нескольких истинных патриотах, смысл жизни которых не в строительстве новых домов для себя и не в том, чтобы хорошо выспаться ночью, чего бы это ни стоило нации.

Это заявление вызвало у присутствующих крики одобрения, которые эхом отозвались и за пределами таверны, подхваченные даже теми, кто и не расслышал слов Букингема. Ибо люди с негодованием относились к строительству огромного особняка для Кларендона. И никто не забыл, как Арлингтон крепко спал, когда поступил приказ, чтобы Руперт вернулся и выступил против голландцев но слуги разбудили его лишь утром, когда он и подписал приказ. Сами готовые ругать королевский двор, они с удовольствием слушали, как герцог поносил его.

– Да-да, ваша милость, – согласился один старый банкир. – Страной слишком долго руководят неспособные и некомпетентные старики.

Другой посетитель наклонился вперед и стукнул кулаком по столу:

– На ближайшем созыве парламента его следует подвергнуть публичному осуждению! Мы заставим старого негодяя ответить за его преступления!

– Но, джентльмены, – мягко запротестовал Букингем, обгрызая баранью косточку. – Лорд-камергер вел дела честно и на уровне своих способностей.

Это вызвало протест.

– Честно? Этот кровопийца вконец разорил нас! Откуда он взял деньги на строительство этого дворца?

– Да он такой же тиран, как Кромвель!

– Выдал дочь за герцога и решил, что он тоже Стюарт!

– Он ненавидит Палату общин!

– Он всегда был в сговоре с епископами!

– Он величайший негодяй в Англии! Ваша милость, вы слишком мягкосердечны!

Букингем улыбнулся, снисходительно пожав широкими плечами:

– Нет, мне с вами не потягаться, джентльмены. Вас слишком много, а я один!

Он еще не закончил обед, когда прибыли офицеры короля. Оказалось, Букингем отправил посыльного во дворец еще раньше, а парня из таверны использовал для придания большего драматического эффекта всему спектаклю, чтобы вызвать заинтересованность и сочувствие окружающих. Офицеры вошли в комнату, возбужденные и запыхавшиеся, крайне удивленные тем, что они увидели: его милость действительно сидит здесь, ест, пьет и беседует. Они приблизились, чтобы арестовать герцога, но тот просто отмахнулся от них:

– Дайте мне закончить обед, господа. Сейчас я буду в вашем распоряжении.

Офицеры переглянулись, смутились, но потом отошли в сторону и стали ждать. Пообедав, герцог вытер рот, очистил вилку и, положив ее в футляр, который убрал в карман. Потом отодвинул в сторону посуду и встал:

– Ну, джентльмены, я пошел сдаваться.

– Да не покинет вас Господь!

Когда он шагнул к двери, офицеры выскочили , вперед и хотели скрутить ему руки, но герцог жестом остановил их:

– Я могу еще ходить сам, господа.

Обескураженные, стражники потащились следом за Букингемом.

Когда герцог появился в дверях таверны, раздался взрыв радостных криков, и приветственных возгласов. Герцог широко улыбался и махал рукой. Толпа стала принимать угрожающие размеры: она запрудила улицу, и на расстоянии в несколько сотен ярдов в обоих направлениях движение остановилось. Остановились коляски, повозки и тачки, остановились портшезы; люди стояли у открытых окон и на балконах. Этот человек, обвиненный в предательстве короля и страны, стал национальным героем: так как он оказался в опале, то стал тем единственным придворным, которого не обвиняли во всех прежних и нынешних бедах государства.

Неподалеку его ждала карета, Букингем сел в нее. До Тауэра было немногим больше полумили, и весь путь герцога до крепости сопровождался громкими криками и шумом толпы. К карете тянулись руки, за ней бежали мальчишки, девушки бросали герцогу цветы. Самого короля не приветствовали с таким энтузиазмом, когда тот вернулся в Лондон несколько лет назад.

– Не терзайтесь, добрые люди! – кричал людям Букингем. – Меня очень скоро выпустят.

Но при дворе думали совсем иначе, и в конюшне его величества слуги и кучера бились об заклад, что герцогу не сносить головы. Король лишил его всех официальных должностей и назначил на них других людей. Его враги, а их было несметное количество, и все – весьма влиятельные лица, развили бурную деятельность. Однако у герцога тоже были союзники, во всяком случае, одна очень темпераментная союзница – его кузина Каслмейн.

Как раз за три дня до этого Барбара и ее служанка Уилсон проезжали как-то в сумерках по Эджуер-роуд, возвращаясь из Гайд-парка. Вдруг, откуда ни возьмись, появился старик нищий, очевидно, он прятался где-то в кустах, и бросился к карете, заставив кучера остановиться. Тот, яростно ругаясь, наклонился, чтобы хорошенько стегнуть попрошайку плеткой, но не успел он изловчиться, как нищий уцепился за открытое окно кареты и протянул грязную руку к графине.

– Прошу вас, ваша светлость, – заныл он, – подайте милостыню бедному человеку!

– Убирайся отсюда, дрянь вонючая! – вскричала Барбара. – Бросьте ему шиллинг, Уилсон!

Но нищий продолжал упрямо цепляться, хотя карета уже поехала.

– Ваша светлость довольно прижимистая для дамы, которая надевает в театр жемчужное ожерелье стоимостью в тридцать тысяч фунтов!

Барбара быстро взглянула на него, ее глаза потемнели от гнева.

– Да как ты осмеливаешься так говорить со мной? Я велю тебя поймать и высечь! – Она сильно ударила его по руке веером. – Убирайся, негодяй! – Она раскрыла рот и громко закричала: – Харви! Харви! Останови карету, слышишь!

Кучер натянул вожжи, и, когда колеса замедлили бег, нищий улыбнулся, показав два ряда великолепных зубов.

– Ладно, миледи, оставьте шиллинг себе. Вот… я дам вам кое-что взамен. – Он бросил ей на колени сложенный лист бумаги. – Прочтите это, если дорожите своей жизнью. – И когда карета остановилась и кучер бросился, чтобы поймать мерзавца, тот с неожиданной ловкостью пустился наутек, больше не хромая. На прощанье он оглянулся и скорчил гримасу, прижав к носу большой палец.

Барбара посмотрела, как он убегает, потом взглянула на письмо, быстро раскрыла его и начала читать: «К чертовой матери такая жизнь, которую мне приходится вести. Ждите меня через два-три дня. Вы должны сыграть свою роль. Б.». Барбара ахнула, выглянула из кареты, но нищий уже исчез. Барбара была напугана. До нее тоже доходили слухи, что терпение его величества на пределе и что на этот раз Букингем должен понести заслуженное наказание за свое предательство. Ссылка – слишком легкое наказание для него. И, зная безжалостный характер братца, Барбара понимала, что если он начнет гибнуть, то потащит за собой и ее. Всякий раз, когда она видела Карла, она обращалась к нему с просьбой, горячо убеждала, что герцог невиновен, что он – жертва заговора врагов, которые стараются погубить его. Но король мало обращал внимания на ее слова. Как-то раз с ленивой заинтересованностью он спросил: отчего она так печется об участи человека, который причинил ей столько зла и сделал так мало хорошего.

– Но ведь он мой кузен, вот почему! Я не могу видеть, как на него нападают эти негодяи!

– Я полагаю, герцог сам может справиться с любым негодяем. Так что из-за него не надо тревожиться.

– Значит, вы согласны выслушать его и простить?

– Я выслушаю его, но что будет после, я не могу сказать. Мне хотелось бы видеть, как он станет защищаться, и не сомневаюсь: он позабавит нас какой-нибудь прелюбопытной побасенкой.

– Но как он может защитить себя? У него же нет шансов ведь каждый из членов совета только и мечтает, чтобы ему отрубили голову!

– Я не сомневаюсь, он тоже об этом же мечтает. Слушание было назначено на следующий день, и

Барбара решила добиться от короля хоть какого-нибудь обещания, хотя знала, что король относится к обещаниям, как к женщинам, – весьма легкомысленно, то есть не особенно спешит их выполнять. Как всегда, она искала способ достигнуть своей цели путем, который задел бы его за живое.

– Но герцог невиновен, сир, я точно знаю это! О, не допускайте, чтобы они задурили вам голову! Не позволяйте им вынудить вас отдать приказ о казни!

Карл жестко взглянул на нее. Он никогда в жизни не делал того, чего не хотел сам. Порой, однако, ему приходилось идти на уступки, в вопросах, правда, глубоко ему безразличных: лишь бы был мир и покой, которыми он дорожил более всего на свете. Годы непрерывных конфликтов с властной матерью оставили глубокий след, и теперь он и мысли не мог допустить, что кто-то будет им руководить. И Барбара знала это.

Поэтому, когда он ответил ей, его голос звучал твердо и сердито:

– Не знаю, на что вы поставили в этом деле, мадам, но я уверен: ставки высокие. Вы никогда не проявляли столько усердия в отношении кого-нибудь другого. Но я смертельно устал выслушивать ваши речи. Я сам приму решение, и мне не требуется помощь шельмы, сующей нос не в свои дела!

Они шли по юго-восточной стороне Прайви Гарденз, окаймленной рядом придворных контор. День стоял жаркий и тихий, многие окна были раскрыты, несколько дам и джентльменов прогуливались неподалеку по тропинкам или лежали на траве. Тем не менее Барбара, разгневавшись, позволила себе повысить голос:

– Вы назвали меня шельмой, сующейся не в свои дела, да? Что ж, ладно… Тогда я скажу вам, кто вы! Вы дурак! Да, вот кто вы – дурак! Потому что, если бы вы не были дураком, вы не позволили бы, чтобы вами командовали дураки!

Прохожие повернули головы в их сторону, в окнах появились чьи-то лица, но потом торопливо исчезли. Весь дворец, казалось, притих.

– Думайте, что говорите! – огрызнулся Карл. Он резко повернулся и ушел.

Барбара открыла рот, ее первым желанием было вернуть его, как однажды уже было, но тут неподалеку она услышала чье-то хихиканье. Ее глаза пытались найти насмешника, но на лицах окружающих словно была вуаль невинных улыбок. Она откинула шлейф и двинулась, в негодовании, в – противоположном направлении. Если она сейчас не разобьет что-нибудь или не ударит кого-нибудь, ее просто разорвет на части от ярости. В этот момент она заметила одного из своих пажей, десятилетнего мальчика, который лежал на траве и напевал себе под нос.

– А ну вставай сейчас же, лентяй! – вскричала, она. – Что ты здесь делаешь? Мальчик посмотрел на нее удивленно и поспешно вскочил на ноги.

– Ведь вы сами, ваша светлость, велели мне…

– Не смей мне перечить, щенок! – И она сильно ударила его по лицу, а когда он заплакал, она еще раз дала ему пощечину. Вот теперь ей стало легче, но в решении своей проблемы она так и не продвинулась.

Комната заседания суда была длинным узким помещением, на стенах – панели темного дерева, несколько картин в тяжелых позолоченных рамах., В одном конце – пустой камин, по его бокам – высокие окна с витражами. В центре стоял дубовый стол, вокруг – несколько стульев с высокими спинками и искусной резьбой, ножки стульев были изящно изогнуты, а сиденья покрывал темно-красный бархат. До прихода судейских чинов комната казалась вполне подходящей для решения государственных задач.

Первым прибыл лорд-камергер Кларендон. Подагра сегодня особенно донимала старика. Ему пришлось подняться с постели, чтобы присутствовать на суде, но даже если бы состояние его здоровья было еще хуже, он все равно не пропустил бы этого события. В дверях он поднялся со своего кресла на колесах и, преодолевая боль, проковылял по проходу. Он сразу же начал разбирать бумаги, которые перед ним разложил секретарь. Кларендон нахмурился и принял очень деловой вид. Он не смотрел на входивших.

Через несколько секунд появился Карл в сопровождении герцога Йоркского и несколько маленьких деловитых спаниелей, одну из собак он взял на руки и, пока разговаривал с сэром Уильямом Ковентри, гладил длинные шелковистые уши пса. Тот повернул морду и лизнул короля. Вообще собаки не отличались особой ласковостью, но знали и любили своего хозяина, придворных же частенько кусали, когда те пытались установить с ними дружеские отношения.

Приехал Лодердейл – шотландец громадного роста. Он остановился и стал рассказывать Карлу смешную историю, которую узнал вчера вечером. Он был неважным рассказчиком, но Карл рассмеялся громким раскатистым смехом: его больше позабавила грубоватая эксцентричность шотландца, чем содержание рассказа. Йорк относился к нему с презрением. Герцог сел рядом с лордом-камергером, и они сразу начали вполголоса серьезный разговор. Никто из присутствовавших не был заинтересован в судьбе Букингема больше, чем эти двое. Уже много лет Букингем был активным и опасным врагом и для того, и для другого. Вражда началась задолго до Реставрации, но особенно злокачественной стала теперь.


Если в Англии был человек, который ненавидел и боялся Букингема больше, чем Йорк или Кларендон, то это был государственный секретарь барон Арлингтон. Они подружились, когда Арлингтон впервые появился при дворе шесть лет назад, но интересы и амбиции разделили их, и с тех пор джентльмены едва здоровались друг с другом.

Наконец по залу величественно прошествовал барон Арлингтон, он никогда не входил в комнату просто, как все смертные.

Несколько лет, проведенных в Испании, привили ему любовь ко всему испанскому, а также наделили кастильской помпезностью и высокомерием. Арлингтон носил светлый парик, глаза его были бледными и немного навыкате, как у рыбы, а на переносице он носил черный пластырь в форме полумесяца, скрывавший след от сабельной раны. Пластырь он не снимал, ибо, по его мнению, он придавал ему зловещий нечопорный вид. Карл всегда любил Арлингтона, а Йорк, конечно, ненавидел. Вот он остановился, вынул флакон и ложку из кармана и вылил в нее несколько капель сока плюща. Поднеся ложечку к носу, он вдохнул раз-другой, пока почти весь сок не исчез. Потом вытер нос платком и положил флакон и ложку обратно в карман. Его сиятельство страдал хронической головной болью, потому и применял это лекарство Сегодня голова болела сильнее, чем обычно.

Карл сидел во главе стола, лицом к двери и спиной к камину. Он развалился на стуле, держа двух спаниелей на коленях, – добродушный, ленивый мужчина, который хорошо выспался и не жаловался на здоровье. Он снисходительно относился к окружающему миру, и многое из того, что приводило в ярость иных, менее сдержанных людей, его попросту забавляло. Приступы королевского гнева проходили быстро, и Карл давно потерял всякий интерес к делу герцога. Он прекрасно знал Букингема и не питал никаких иллюзий на его счет, но в то же время понимал, что легкомысленность и темперамент герцога никогда не приведут к действительно опасным действиям с его стороны. Суд был необходим из-за широкой огласки предательства герцога, но Карл вовсе не жаждал мести. Его вполне удовлетворило бы, если бы герцог развлек их сегодня интересным представлением.

По сигналу короля дверь широко растворилась, и вошел его милость Джордж. Вилльерс, второй герцог Букингемский. Он был великолепно одет, так одеваются перед бракосочетанием или… перед казнью. На лице была смесь высокомерия и светской любезности. Секунду он стоял неподвижно, потом, с выправкой гвардейца, прошествовал через комнату и опустился на колени перед королем. Карл кивнул, но не подал ему руки для поцелуя.

Остальные присутствующие глядели на него не отрываясь, будто старались заглянуть прямо в душу герцога. Он встревожен или уверен в себе? Готов ли он умереть или надеется, что его простят? Но лицо Букингема было непроницаемо.

Арлингтон, главный обвинитель, встал и начал читать обвинительное заключение. Обвинения были многочисленны и серьезны: заговор в парламенте; оппозиция королю в Нижней палате; сговор с Нижней палатой и Палатой лордов против короля; попытка завоевать популярность у народа; и, наконец, обвинение, которое искупается кровью, – предательство короля и государства, выразившееся в составлении гороскопа его величества. Герцогу показали обвинение, держа бумагу на безопасном от него расстоянии.

Среди присутствующих у герцога было только два друга: Лодердейл и Эшли. Хотя остальные члены совета хотели поначалу провести расследование с достоинством и соблюдением декорума, намерение это вскоре было забыто. Возбужденные обвинители заговорили все разом, крича, перебивая и друг друга, и Букингема, Но герцог сдерживался, отвечая со смиренной вежливостью на все вопросы и обвинения. Единственный человек., к которому он не проявлял почтения, был его бывший друг Арлингтон, К нему он относился с открытой враждебностью.

Когда зашла речь об обвинении Букингема в попытке завоевать популярность, Букингем посмотрел барону прямо в глаза:

– Всякий человек, препровождаемый в тюрьму по приказу лорда-камергера и милорда Арлингтона, не может не получить поддержки народа и не стать популярным.

На обвинение в предательстве Букингем дал бойкий ответ:

– Я не отрицаю, джентльмены, что этот листок, бумаги – гороскоп. Я также не отрицаю, что вы получили его у доктора Хейдона, который его составил. Но я категорически отрицаю, что именно я заказал гороскоп и что он касается будущего его величества.

По комнате пронесся шумок. Что говорит этот мерзавец? Как он смеет тут стоять и лгать нам? Карл улыбнулся, но, когда герцог метнул на него быстрый взгляд, улыбка исчезла с лица короля и он снова стал серьезным и суровым.

– Не будет ли его светлость любезен разъяснить суду, кто заказал этот гороскоп? – саркастически осведомился Арлингтон. – Или это секрет его милости?

– Нет никакого секрета. Если мой ответ внесет ясность, джентльмены, в разбираемый вопрос, то я буду рад ответить. Моя сестра заказала гороскоп.

Казалось, эти слова поразили всех кроме короля, который лишь приподнял бровь и продолжал гладить собачку.

– Ваша сестра заказала гороскоп? – повторил Арлингтон с такой интонацией, которая ясно показывала, что он считает сказанное наглой ложью. Потом неожиданно: – И чей же это гороскоп?

Букингем поклонился:

– Это секрет моей сестры. Спросите ее. Мне она об этом не сообщила.

Его милость отправили обратно в Тауэр, где его посещало такое множество людей, будто он был новой актрисой или знаменитой куртизанкой. Карл сделал вид, что повторно изучает бумаги. Он согласился, что подпись на бумагах принадлежит Мэри Вилльерс. Этот факт вызвал бурный протест со стороны Арлингтона и Кларендона, ибо ни тот ни другой не желали отказываться от борьбы против герцога; они жаждали либо его гибели, либо, по крайней мере, крушения его карьеры и благосостояния. На этот раз он попался в капкан, как глупая куропатка, но если он увильнет от наказания и теперь, то им никогда больше не представится случая пригвоздить его.

Карл слушал их слова с обычной для него любезной улыбкой.

– Я очень хорошо знаю, лорд-камергер, – заявил он однажды, когда навещал старика в его комнатах в Уайтхолле, – что без труда могу обвинить его в измене. Но я также уверен, что человек принесет больше пользы, если у него цела голова. – Карл сидел в кресле возле постели, на которой лежал Кларендон, ибо подагра приковала его к кровати надолго.

– Да что вам от него проку, сир? Отпустить его на свободу, чтобы он снова устраивал заговоры? Ведь, не ровен час, заговор может оказаться удачным, и это будет стоить вам жизни!

Карл улыбнулся:

– Меня не особенно пугают заговоры Букингема. Он настолько болтлив, что не может навредить никому, кроме самого себя. Не успеет он и наполовину обдумать заговор, как непременно совершит ошибку, приняв в заговорщики не того человека.

Нет, милорд, его милость слишком уж старался втереться в доверие Палаты общин, несомненно, он имеет там свой интерес.

Я полагаю, в такой ситуации он будет мне полезен, а если его обезглавить – он станет героем-мучеником в глазах народа.

Кларендон рассердился и встревожился, хотя и пытался скрыть свои чувства. Он никак не мог примириться с привычкой короля решать дела самостоятельно, если вопрос его чем-то заинтересовал.

– Ваше величество, у вас слишком доброе и всепрощающее сердце. Если бы вы лично не любили его милость, то дело приняло бы иной оборот.

– Возможно, милорд, вы правы. Я слишком часто прощаю… – Он пожал плечами и встал, жестом показав, чтобы Кларендон продолжал лежать. – Но я так не думаю.

Глаза короля на мгновение остановились на лорде-камергере, и этот взгляд был серьезным. Наконец Карл слабо улыбнулся, кивнул и вышел из комнаты. Кларендон долго и встревоженно глядел ему вслед. Когда король ушел, он перевел взгляд на забинтованную ногу. Он знал, что король – его единственная защита против орды завистливых врагов, из которых Букингем был самым крикливым и влиятельным. Стоило Карлу лишить Кларендона своей поддержки – и через две недели лорда-камергера вышвырнули бы из дворца.

«Возможно, я слишком часто прощаю, но я так не думаю».

Неожиданно перед мысленным взором старика прошла вереница дел, которые вызвали неудовольствие Карла: если бы не противостояние Кларендона (так считали многие, хотя сам Кларендон в этом никогда не признавался), то после Реставрации Стюартов парламент назначил бы Карлу (в чем тот был абсолютно уверен) гораздо большую сумму на содержание двора. Карл в свое время разгневался, когда лорд-камергер воспротивился указу короля о всеобщей веротерпимости. Имели место споры относительно дворянского титула леди Каслмейн, и указ в конечном счете прошел через ирландское пэрство, ибо Кларендон отказался ставить под ним свою подпись. Еще были сотни примеров, больших и малых, их скопилось множество за эти годы.

«Возможно, я слишком часто прощаю». Кларендон знал, что, подразумевал король, говоря так Карл не забывал ничего и на самом деле ничего не прощал.

Менее чем через три недели после того, как Букингема отправили в Тауэр, пришел приказ об его освобождении, и герцог стал снова повсюду появляться, такой же высокомерный и упрямый. И однажды на ужине у графини Каслмейн король позволил ему поцеловать руку. Букингем снова стал завсегдатаем таверн и через несколько дней побывал в театре в обществе Рочестера и других приближенных. Они сидели в передней ложе: свесившись через край, вели оживленную беседу с дамами в масках, сидевшими в партере; громко жаловались на то, что Нелл Гуинн бросила сцену и стала любовницей лорда Бакхёрста.

Гарри Киллигру, занимавший соседнюю ложу, сразу стал вслух комментировать нынешнее положение герцога.

– Мне известно из самых высших кругов, что его милость никогда не будет полностью восстановлен в правах, – сообщил он молодому человеку, сидевшему рядом с ним.

Букингем бросил недовольный взгляд на говорившего и снова обратил взор на сцену, но Гарри это только еще больше распалило. Он вынул из кармана гребень и начал расчесывать парик.

– Вот черт, – процедил он, – меня очень удивило, как это его милость снизошел до того, что взял себе шлюху, которая осточертела половине мужчин при дворе.

Некоторое время назад Киллигру был одним из любовников томной и опасной графини Шрусбери, теперь же она стала любовницей герцога, и Киллигру повсюду болтал об этом.

– Попридержи язык, щенок. Я не позволю поносить леди Шрусбери, особенно когда ее имя произносит твой поганый язык, – вскипел Букингем.

Дамы в масках и молодые франты в партере подняли глаза, ибо театр был маленький и голоса ругавшихся звучали довольно громко, а ссора всегда привлекала внимание. Завертели шеями леди и джентльмены в соседних ложах, и даже некоторые актеры стали прислушиваться к перепалке Киллигру с герцогом, чуть было не забыв о своих ролях.

Заметив, что привлекает всеобщее внимание, Гарри осмелел:

– Ваша милость проявляет странную щепетильность относительно дамы, которая так и липнет к большинству ваших знакомых.

Букингем приподнялся с кресла, потом опустился на место.

– Вы мерзавец и негодяй, я велю слугам хорошенько проучить вас!

Киллигру возмутился:

– Я заставлю вашу милость понять, что я не из тех, кого могут бить лакеи! Я в такой же степени достоин шпаги вашей милости, как и всякий другой!

Тут был затронут щепетильный вопрос чести. Киллигру вышел из ложи и подозвал своего товарища: