Книга: Красив и очень опасен



Красив и очень опасен

Энн Стюарт

Красив и очень опасен

Купить книгу "Красив и очень опасен" у автора Стюарт Энн

Пролог

Безумные сны мучили ее всю ночь. Кровь, блуд, смерть — причудливые и уродливые видения заполонили мозг, ледяными пальцами сжимали горло, не давая дышать. Она пошарила рукой по подушке, но рядом никого не оказалось. Некому было вырвать ее из липких объятий сна, успокоить, объяснить, что это всего лишь кошмар, что из мрака не вынырнет неведомое чудище и не поглотит ее. Никто не мог заставить ее поверить в безмятежное будущее и райские кущи. И тогда она открыла глаза и убедилась: в спальне царили тишина и покой, а за окном кружились снежинки. Слава богу, никто ее не тронет.

Видел сны и он. Лежа на тонком матрасе в тюремной камере, под не умолкавший даже ночью мерный гул. Ему снились зеленые луга и цветы, нежная женщина, манящая к себе; снились свет и радость, безмятежное будущее и райские кущи. Пробудившись от сна в холодном поту, он вновь был один как перст. Вокруг царил кромешный мрак, и в душе его поселилась смерть.

Глава 1

Из статьи в «Нью-Йорк пост»:

«Сегодня днем Ричарда Тьернана, приговоренного к смертной казни за жестокое убийство жены, выпустили из тюрьмы под залог в один миллион долларов.

Невероятно, но залог внес Шон О'Рурк — известный писатель, лауреат Пулитцеровской премии. Несмотря на это, он не устает повторять, что вовсе не вынашивает замысла создания романа, посвященного трагической гибели Дианы Скотт Тьернан, последовавшей пятнадцать месяцев назад. Насколько нам известно, О'Рурк и Ричард Тьернан даже незнакомы.

Общественный обвинитель Джером Фабиани, не скрывавший недовольства по поводу решения судьи, заявил, что, по его мнению, убийца недолго останется на свободе.

Обвинительный приговор уже вынесен, и Тьернану никуда от него не уйти. Мы продолжаем следствие по поводу исчезновения и вероятной гибели обоих его детей, а также нескольких женщин, и не собираемся уступать поле брани без боя.

Ветеран войны в Персидском заливе и национальный герой Соединенных Штатов, генерал в отставке Эмберсон Скотт, выступавший на суде свидетелем против своего зятя, был страшно разгневан, узнав о его освобождении. «В данном случае я выступаю как самый обычный гражданин, который борется за справедливость», — сказал генерал, пытавшийся воспрепятствовать судебному решению.

Согласно постановлению суда, Ричард Тьернан обязан вернуться под судебную юрисдикцию через два месяца. Из зала суда его увез Шон О'Рурк, и в настоящее время местопребывание Тьернана неизвестно.

Шон О'Рурк отказался подтвердить или опровергнуть слухи о том, что получил от некоего издательства миллион долларов в качестве аванса за роман об этом громком преступлении.

Ричард Тьернан приговорен нью-йоркским судом к казни путем инъекции яда; это первый смертный приговор, вынесенный в Нью-Йорке со времени восстановления в нашем штате смертной казни».

* * *

Кэссиди Роурки безнадежно опаздывала на встречу с друзьями, и это злило ее. В двадцать семь лет она сумела добиться не только приличного положения, но и обеспечить себе вполне сносную и размеренную жизнь. Работала не покладая рук, однако к числу трудоголиков не относилась, считая вполне достаточным отдавать делу интеллект и энергию. Ее считали надежным и преданным другом, она была всегда готова прийти на помощь, выслушать и утешить попавшую в беду подругу — словом, Кэссиди являла собой образец добропорядочной, славной женщины, которой, к несчастью, довелось иметь скандально знаменитого отца. Она, правда, нашла в себе силы сбежать от богемной жизни и ореола известности, с детства окружавших ее, и перебралась в Балтимор, где стала вести спокойную жизнь, которую многие могли назвать скучной. У нее появились приятные знакомые, работа, которая обеспечивала ее, но не утомляла.

Кэссиди этой жизнью наслаждалась. Она упивалась размеренной монотонностью работы, а неспешное течение безликих будней, лишенных всякой суеты, убаюкивало. Никто не преследовал и не понукал, никто не требовал от нее невозможного. Но вот сейчас, не опрокинь Кэссиди злополучную бутылку «Диет-пепси», из-за чего пришлось спешно переодеваться, она не опаздывала бы на целых десять минут в ресторан, куда ее пригласили Эмми с Джоном. И телефонный звонок уже не застал бы ее дома.

— Кэсс, это я.

Кэссиди не разговаривала с отцом уже несколько месяцев, однако сразу узнала сочный, немного развязный ирландский выговор Шона О'Рурка.

— Привет, Шон, — осторожно ответила она, мгновенно насторожившись. Несомненно, ему опять что-то от нее надо. Так всегда бывало, когда отец звонил, и ей стоило огромных усилий не поддаваться на его уговоры. В противном случае он высасывал ее, как пиявка. — Что тебе нужно?

— Господи, неужели нельзя просто позвонить и поинтересоваться, как поживает моя старшая дочь? Между прочим, я соскучился по тебе, дочка. Сто лет тебя не видел.

— Тебе ведь все некогда, — заметила она.

— Да, работы у меня хватает, — вздохнул Шон. — Новый роман, новые задумки. Жизнь бьет ключом, Кэсс. Скучать не приходится.

— Да, особенно если смакуешь убийства детей, — сухо заметила Кэссиди.

— Ах, я вижу, ты читаешь желтую прессу, — усмехнулся отец. — А я-то думал, ты надежно спряталась от мирской суеты в своей башне из слоновой кости.

— Желтую прессу я, конечно, не читаю, однако в очередях в кассах супермаркета стою. Да и работа в солидном издательстве, согласись, не напоминает жизнь затворника.

— Хоть ты и трудишься во вражеском стане, я рад, что в конечном итоге моя дочь все же пошла по моим стопам, — произнес Шон. — Пусть и не унаследовала мой талант к сочинительству, главное, что ты разделяешь мою любовь к его величеству Слову…

— Извини, Шон, я очень спешу, — нетерпеливо перебила его Кэссиди, зная, что отец способен разглагольствовать едва ли не часами, прежде чем перейти к делу. А в том, что звонил он по делу, никаких сомнений не было.

— Неужто не выкроишь лишней минутки для родного отца? — с напускным огорчением спросил Шон. — В мать пошла. Признайся, это не она тебя подбила…

— Мы уже неделю с ней не разговаривали, — отрезала Кэссиди, теряя терпение.

— Понятно. Это тем более убеждает меня в собственной правоте, — усмехнулся Шон. — Она ведь звонила, чтобы предупредить тебя насчет Ричарда Тьернана, верно? Я ее знаю. Никогда не забуду тот ад, в который она превратила нашу жизнь. Да, наверняка твоя мамочка наплела кучу небылиц про Тьернана. Неужели ты до сих пор веришь ее россказням? Что она тебе наговорила? Что он псих и маньяк, что ему не место среди людей? Или он из тех обаятельных, но жестоких личностей, которые находятся целиком во власти собственных пороков?

— Господи, да с какой стати? — возмутилась Кэссиди. — Похоже, Шон, ты уже вовсю работаешь над новым романом. Между прочим, — мстительно добавила она, — мамочка звонила лишь для того, чтобы поздравить меня с днем рождения.

В трубке воцарилась могильная тишина. Затем послышался сокрушенный голос Шона:

— Никогда не мог запомнить все эти даты, черт побери.

— Знаю, Шон. — Тон Кэссиди смягчился. Все-таки ему опять удалось пробить ее защитную броню. И почему она вечно прощает его, вместо того чтобы хоть разок проучить? — А почему ты считаешь, что мама звонила по поводу Ричарда Тьернана?

— Понятия не имею, — ответил Шон. И тут же голос его потеплел: — Кэсс, солнышко, я очень хочу тебя видеть.

— Зачем?

— Зачем? — эхом откликнулся он. — Я ведь с прошлого лета тебя не видел — с тех пор, как ты в Хэмптон приезжала. Я по тебе соскучился. Годы идут, а я ведь не вечен…

— Оставь это, Шон, — досадливо поморщилась Кэссиди. — Мы виделись на Рождество, и ты это прекрасно помнишь. Да и на немощного старца ты отнюдь не похож, так что смени пластинку. Говори прямо — что тебе от меня нужно?

— Я хочу, чтобы ты ко мне приехала, — сказал он, мгновенно меняя интонацию. — Пообщаемся немного, да и в твоих профессиональных навыках я очень нуждаюсь…

Кэссиди расхохоталась.

— Помнится, ты сам сказал, что всех литературных редакторов нужно поставить к стенке и расстрелять.

— Ты ведь не простой редактор, Кэсс, и отлично это понимаешь. Позволила бы мне хоть словечко замолвить, и не пришлось бы тебе торчать в такой дыре…

— Я очень люблю Балтимор, Шон, и мне здесь хорошо.

— Приезжай ко мне, заинька. — В голосе отца зазвучали бархатные нотки. — Тебе ведь отдохнуть надо. Да и в отпуске, наверное, давно не была. Мабри тоже без конца о тебе спрашивает. Она так за меня переживает, глупышка.

Кэссиди насторожилась. Неясная тревога, появившаяся с первой же минуты разговора, стала почти осязаема.

— А почему она переживает?

— Да простуда никак не проходит, — небрежно ответил Шон. — Я все твержу ей, чтобы не говорила глупостей, но Мабри не унимается. Это она заставила позвонить тебе.

Что ж, этому Кэссиди охотно поверила — Шон никогда никому не звонил по собственной инициативе.

— Признайся, — спросила она, — зачем я тебе на самом деле понадобилась?

— Ну ты у меня просто Фома неверующий, — рассмеялся отец. — Приезжай… пока не поздно.

И в трубке послышались короткие гудки. Кэссиди хмуро уставилась на нее. Затем со словами: «Лишь бы выпендриться!» — повесила трубку.

Нет, больше на его штучки она не поддастся. Прежде Шон — умелый манипулятор — всегда добивался от нее того, чего хотел. Кэссиди неспроста так тщательно отгородилась от него — духовно и физически. Шон был ненасытен — он поглощал с потрохами любую личность, имевшую неосторожность сколько-нибудь сблизиться с ним; во всяком случае, личность, воля которой уступала его собственной. Кэссиди с превеликим трудом удалось завоевать свою независимость, которую она теперь старалась хранить как зеницу ока.

История о том, что Шон заболел, была, разумеется, очередным вымыслом. За всю свою жизнь Шон О'Рурк не проболел и дня. Микробы, видимо, опасались с ним связываться. Этот приземистый, вспыльчивый и здоровый как бык мужчина буквально продирался по жизни, оставив позади пятерых жен, троих детей и бессчетное количество бестселлеров. Его с поразительной, неуемной и воистину юношеской страстью влекло к авантюрам. Ребенком Кэссиди боялась отца до паники, потом научилась, сохраняя спокойствие, держаться настороже.

И вот теперь она ему понадобилась. Вряд ли удастся отвертеться. Придется ехать. По-видимому, какие-то вопросы, связанные с новым романом Шона. Ведь в жизни ничего, кроме сочинительства, не трогало его.

Кэссиди уже мысленно составила план действий. Визита в отцовскую квартиру на Парк-авеню, которую он занимал вдвоем с Мабри, она ничуть не опасалась — ездить на себе отцу она уже не позволяла, а на Ричарда Тьернана ей, по большому счету, наплевать. Даже если этот злодей и вращался на орбите Шона, Кэссиди сомневалась, чтобы ему было до нее хоть какое-то дело.

Она не из той породы, которая вдохновляет убийц на преступление.

Черт побери, она уже совсем опоздала в ресторан… В Балтиморе стоял довольно теплый март, и Кэссиди предвкушала наступление весны; поездка в Нью-Йорк совершенно не входила в ее планы. Впрочем, тут уж ничего не попишешь. С детства беззаветно обожавшая своего невозможного отца, Кэссиди не могла ему отказать. Да, она возьмет несколько дней отпуска и слетает к Шону в Нью-Йорк, чтобы лишний раз убедиться — старый лис жив и здоров. Выведает, что ему на сей раз понадобилось, скажет «нет», прошвырнется по магазинам и возвратится в Балтимор.

Все, казалось бы, проще простого. Но почему тогда ее грызет это мрачное предчувствие?

Может быть, лучше выкинуть из головы просьбу отца, махнуть куда-нибудь на Карибское море и недельку понежиться на солнышке, разгоняя накопившиеся за зиму тоску и усталость?

Нет, Карибы подождут. Во-первых, нечего потакать депрессии, всякий раз подступающей к ней в это время года, а во-вторых, она все равно безнадежно испортит себе отпуск, всю неделю тревожась за отца.

Да, похоже, придется лететь в Нью-Йорк. Кэссиди уповала на господа, что отец не вовлечет ее в очередную сумасбродную затею.

Маньяки-убийцы и психопаты никогда ее не привлекали. В отличие от отца Кэссиди предпочитала сталкиваться с мрачной изнанкой жизни лишь на книжных страницах. Поэтому она всерьез надеялась, что и знакомство с Ричардом Тьернаном ограничится лишь чтением нового романа.

* * *

— Отстань, Мабри, — недовольно отмахнулся от своей пятой жены Шон О'Рурк, урожденный Джон Роурки. — Знаешь ведь, я терпеть не могу, когда надо мной причитают.

— Я ничуть не причитаю, — проворковала Мабри, привычным движением сбрасывая с худенького плечика шелковистую прядь белокурых волос. — Я просто говорю, что если твое состояние не улучшится, то я бы на твоем месте либо сходила к врачу, либо перестала рычать на меня без всякого повода.

— Черт возьми, я вовсе на тебя не рычу, — свирепо прорычал Шон. — Я только спросил, когда должна приехать эта чертова Кэссиди, черт бы ее побрал!

— Ты сегодня спрашиваешь об этом уже в третий раз, — с убийственным спокойствием заметила Мабри. — И в третий раз отвечаю: не знаю. Я, кстати, вообще не уверена, приедет ли она. Я сама позвонила ей, однако Кэссиди — штучка себе на уме, сам знаешь.

— Чтоб ее приподняло и хлопнуло! — смачно процедил Шон. — Ты сказала, что я болен?

— Я сказала именно то, что ты мне велел. Что ты простудился, однако выздоровление по непонятным причинам затягивается, и что ей лучше бы приехать навестить тебя.

— А она что сказала?

— Нечто невразумительное. Ты должен сам это понимать, Шон. Нельзя требовать от людей, даже самых близких, того, чего ты в свое время сам им не дал.

— Кэссиди меня не предаст, — убежденно сказал он. — Она верная, надежная и совершенно не злопамятная.

— Ты пользуешься тем, что все тебя прощают, — промолвила Мабри. — Но в один прекрасный день людям это надоест.

— Господи, Мабри, давай обойдемся без твоих нотаций, — поморщился Шон. — Я знаю свою дочь лучше, чем ты. Она приедет. Меня интересует только, когда.

Допив чай с женьшенем, Мабри отставила чашку.

— Боюсь, дорогой, что тебе впервые в жизни понадобится запастись терпением, — ядовито произнесла она.

Шон метнул на нее испепеляющий взгляд, но Мабри сделала вид, что не заметила его, и взялась за газету; ее прелестное лицо казалось совершенно безмятежным.

— Если ты меня не поддержишь, придется поискать поддержку в другом месте, — капризным голосом сказал Шон О'Рурк.

Ответ Мабри остановил его уже в дверях.

— На твоем месте я была бы чуть поосторожней со своим новым любимцем, — нежнейшим тоном молвила она. — Он может оказаться не столь благовоспитанным, как ты думаешь.

Шон хрипло рассмеялся:

— Именно это меня и вдохновляет, Мабри. За тиграми куда интереснее наблюдать, чем за домашними кошками.

— Смотри, как бы ты не зашел слишком далеко.

— Непременно, — ухмыльнулся Шон.

* * *

Лежа на кровати, он размышлял. Еще в тюремной камере он научился таким образом ускользать от действительности; при этом лишь бренная оболочка его тела покоилась на тонком матрасе, тогда как душа плавно парила в облаках. За бетонными тюремными стенами эхом прокатывались неясные звуки — голоса, лязг металлических дверей, звяканье ключей и монет, — но ничто не нарушало его свободного парения.

Он настолько приучил себя, что мог отключиться от бытия буквально в любую минуту. Разумеется, воссоздать тем самым себе алиби он не мог, да и не стремился — убеждать суд присяжных в своей невиновности в его планы не входило. Его интересовало лишь одно: как бы побыстрее со всем этим покончить.

Был даже миг, когда он всерьез подумывал о том, чтобы признаться, но лишь остатки инстинкта самосохранения, теплившегося в самом дальнем уголке мозга, удержали его от этого пагубного шага. Признание бы безвозвратно отрезало пути назад. Лишь храня молчание или напрочь все отрицая, он мог надеяться посеять в умах присяжных хоть крупицу сомнения.

Он вспоминал о том, как очутился в том темном и пустом доме. Как — чисто машинально — опустился на колени возле своей умирающей жены, обагрив ее кровью свои руки и одежду. И в этой позе, коленопреклоненного, его и застигла полиция. Он был настолько опустошен, что не мог ответить даже на простейший вопрос. И слава богу!

Так лучше всего. Парить в вольном и свободном вакууме, где нет ничего — ни солнца, ни ветра, ни зноя. Ничего, кроме бескрайней пустоты.

Он едва заметно моргнул, и яркая голубизна зимнего неба вывела его из оцепенения. Кровать под ним была совсем не жесткая, а матрас — не тонкий. Лежать на ней куда приятнее, чем на узкой тюремной койке, и он понимал, что должен быть благодарен за это. Однако благодарность требовала душевных сил, а их-то у него не осталось.

Он слышал голоса Шона и его жены. Они о чем-то спорили. Почему-то их голоса легче проникали сквозь его защитную оболочку, чем окрики надзирателей в тюрьме. Он сожалел, что находится здесь, в их доме. Он предпочел бы быть сейчас там, где его никто не потревожит, — в безбрежном свободном вакууме. Однако пока он еще к этому не готов. Он не все еще здесь закончил.



Он привстал на кровати, даже не пытаясь как следует разглядеть окружающую обстановку. Вызывающая роскошь манхэттенских апартаментов Шона О'Рурка, обставленных в южном стиле, значила для него ничуть не больше, чем спартанское убранство крохотной камеры, которую они делили с другим заключенным, также осужденным за убийство. Одно сейчас имело для него значение: выжить следующий час, следующие несколько недель. И сделать то, что он себе наметил. Любой ценой.

— А, я вижу, вы проснулись, — прогудел Шон О'Рурк. Стоя в проеме дверей спальни, выпятив вперед квадратный подбородок, он напоминал бойцового петуха — коренастого, кривоногого и драчливого. Тьернан не питал на его счет ни малейших иллюзий, прекрасно понимая, зачем понадобился писателю, чего тот собирается с его помощью добиться.

— Да, я проснулся, — сказал Ричард Тьернан. — Где ваша дочь?

* * *

Кэссиди всю жизнь безумно боялась самолетов, хотя сама себе в том и не признавалась. Вот почему три дня спустя, выяснив, что железнодорожное сообщение Балтимора с Нью-Йорком по-прежнему существует, она вздохнула с облегчением. Слава богу, не придется добираться до аэропорта, торчать там в ожидании посадки, а потом дрожать от страха в адской машине, которая за нелепо короткое время должна доставить ее в Нью-Йорк.

Правда, у наземного способа передвижения тоже имелся недостаток — он оставлял слишком много времени на размышления, и Кэссиди совершила ошибку, прихватив с собой перед самой посадкой свежий выпуск журнала «Пипл». До этого, собрав всю волю в кулак, она заставила себя не читать никаких сообщений про связь своего отца с осужденным убийцей, однако, сидя в купе поезда, не смогла удержаться от соблазна. Тем более что на обложке журнала красовалась свирепая физиономия Шона. «ОН НЕВИНОВЕН, УТВЕРЖДАЕТ ШОН О'РУРК», — гласила подпись под фотографией. «ОДНАКО ЗА НЕГО ГОВОРЯТ ДЕНЬГИ». В углу же снимка, над плечом ее отца, поместили черно-белую фотографию счастливой семьи — очаровательной мамы-блондинки, двоих прелестных детишек и высокого темноволосого мужчины, стоявшего за ними, положив одну руку на плечо женщины.

Охваченная внезапным страхом, Кэссиди выронила журнал на пол, однако сидевший слева от нее мужчина быстро нагнулся и подобрал его.

— Не возражаете? — спросил он и тут же, не дав ей возможности ответить, уставился на обложку. — Омерзительно, да? — сказал он, качая головой и дыша на Кэссиди перегаром дорогого виски. — Как можно выпускать такое чудовище на свободу? Вот увидите — он снова убьет, и тогда этот болван О'Рурк напишет об этом новый роман. Меня просто тошнит от них.

Кэссиди с трудом сдержалась — не каждый день Шона в ее присутствии обзывали болваном. Впрочем, затевать спор на эту тему она не стала, обронив лишь вскользь:

— Кто знает, может, Тьернан и не виноват.

— Ха, вы разве не слышали его объяснение? Он заявил, что, вернувшись домой, напоролся на трупы жены и детей и испытал такое потрясение, что у него напрочь память отшибло. Тела детей так и не нашли, однако орудие убийства сплошь заляпано отпечатками его пальцев. И он был весь в крови жены выпачкан. Подонок даже тени раскаяния не выказал.

Кэссиди метнула взгляд на обложку. Да, на фотографии они казались такими счастливыми и радостными. Чудесная семья, которой уже нет. Кэссиди откинулась на спинку сиденья и, отвернувшись к окну, зажмурилась. Господи, хоть бы отец не завел с ней речь об этом Тьернане! При одной мысли о негодяе, хладнокровно уничтожившем собственную семью, ей стало дурно. Хотя особыми иллюзиями по поводу священных уз, связывающих отцов и детей, она себя не тешила. Жизнь рядом с Шоном давно раскрыла ей глаза. Если хочет, пусть сам вываливается в грязи, она же не позволит вовлечь себя в эту пакость.

Поезд уже приближался к Пенсильванскому вокзалу, когда пошел легкий снег. Кэссиди хотела было позвонить Мабри и предупредить о своем приезде, но затем раздумала. Шон кичился своим хваленым ирландским гостеприимством и никогда не отказывал в приюте заезжим друзьям и родственникам. Кэссиди знала, что в огромной отцовской квартире на Парк-авеню комната для нее всегда найдется, поэтому нисколько не опасалась нагрянуть без предупреждения. Напротив, ей даже хотелось застать Шона врасплох, не дать ему времени подготовиться. Интересно, зачем он хочет ее видеть. Неужели из-за ее профессиональных навыков? Шон всегда считал, что она напрочь лишена воображения, и при каждом случае обзывал «моей маленькой мещанкой». Нет, если отцу от нее что-то и нужно, то только не редакторской помощи.

И это «что-то» должно быть для него достаточно важным, чтобы прикинуться больным и вовлечь в свою игру Мабри. Что ж, Кэссиди готова сыграть с ним хотя бы только ради того, чтобы удовлетворить собственное любопытство. День-два, не больше.

Когда Кэссиди уже подходила к отцовскому дому со стороны Семьдесят второй улицы, Шон с Мабри как раз выходили из подъезда.

— Кэсс, зайка моя! — радостно прогудел Шон, обнимая ее. Кэссиди послушно замерла в его медвежьих объятиях; всякий раз бурная радость отца при их встречах почему-то не только не трогала, но и раздражала ее. Тем временем Шон отступил на полшага и нахмурился. — Так, дай-ка на тебя полюбоваться. Ну вот, опять поправилась! Неужели не знаешь, что худеть и богатеть женщинам можно до бесконечности? Послушай, Мабри, поговори с ней, пока она совсем в пышку не превратилась.

Кэссиди закипела.

— Увы, Шон, но вы с мамой наградили меня слишком крупной костью. Боюсь, что крутизну моих бедер можно исправить разве что с помощью электропилы.

Взгляд холодных голубых глаз Мабри устремился поверх головы Кэссиди.

— Твой папаша — полный болван, Кэссиди, — с улыбкой сказала она. — Ты, как всегда, совершенно восхитительна.

— Вы — второй человек за сегодняшний день, кто мне это говорит, — сказала Кэссиди, высвободившись из отцовских объятий и обнимая мачеху.

— Что ты — восхитительна? — ухмыльнулся Шон, не желая оставаться в стороне.

— Нет, — покачала головой Кэссиди. — Что ты — болван.

Мабри звонко рассмеялась.

— Не удивлюсь, если сегодня ты слышишь это не в последний раз, — сказала она. — Сколько ты у нас погостишь, милая? Шон, мы должны вернуться и устроить Кэсс.

— Ни за что! — огрызнулся Шон. — Ты целый месяц пилила меня и заставляла записаться к врачу, а теперь я опаздывать не собираюсь. Кэссиди прекрасно устроится и без нас. Расположись в своей старой спальне, Кэсси, и будь как дома. В котором часу вернемся, не знаю.

— Но… — начала было Мабри, в глазах которой мелькнуло беспокойство.

Однако Шон, которого, как обычно, чужое мнение не интересовало, оборвал жену.

— Хватит суетиться, — резко сказал он. — Я просто не узнаю тебя, Мабри. Ты над ней трясешься, как наседка над цыплятами. Кэсси приехала не на один день, так что у нас будет достаточно времени на общение.

Кэссиди вспыхнула.

— Вообще-то я…

Но Шон уже поволок Мабри в сторону Парк-авеню, нетерпеливо размахивая руками.

— Позже поговорим! — крикнул он через плечо, а в следующую минуту пара скрылась за углом.

— Он ни капли не изменился — верно, мисс? — послышался знакомый голос.

Кэссиди обернулась и, узнав консьержа, улыбнулась.

— Да, Билл, ни на йоту. Как у него дела, не знаете? Мабри сказала, что он болен.

— Я этого не заметил, — пожал плечами Билл. — Характер у него по-прежнему несносный. Я очень рад, что вы вернулись, мисс. Может, хоть вам удастся его вразумить.

— Господи, и почему все считают, что мне по плечу невозможное? — криво усмехнулась Кэссиди. — Шону слово «осторожность» вообще незнакомо.

— Это верно, — со вздохом подтвердил Билл, сопровождая ее к лифту. — Только бы вы сами это не забывали. Давайте помогу вам чемодан нести.

— Чтобы отец от меня отрекся? — промолвила Кэссиди. — Мы ведь с ним убежденные демократы, Билл. Никому не дозволено нас обслуживать — разве что официантам.

Билл сокрушенно покачал головой.

— Вы уж будьте поосторожнее, мисс. Если вдруг понадобится моя помощь, вы всегда меня здесь найдете.

Кэссиди недоуменно спросила:

— С какой стати?..

Но дверцы лифта уже сомкнулись, а кабина плавно устремилась на двенадцатый этаж.

Лифты Кэссиди любила не больше, чем самолеты, однако ей вовсе не улыбалось восходить на двенадцатый этаж пешком, а Шон любил обитать под самой крышей. В этих апартаментах они с Мабри прожили уже десять лет, и, как ни странно, Кэссиди и впрямь чувствовала себя здесь как дома. Ее так и подмывало побыстрее скинуть туфли и пройтись по квартире босиком, утопая по щиколотку в коврах. Первым делом, воспользовавшись отсутствием отца, она задвинет подальше «Перье» или какую-либо иную минералку — основную пищу Мабри — и проглотит что-нибудь калорийное.

Поставив чемодан на пол прихожей, она избавилась от туфель и глубоко вздохнула, переводя дыхание. Затем осмотрелась по сторонам и повсюду увидела собственное отражение — Мабри, бывшая модель, покрыла зеркалами все стены прихожей. Кэссиди показала себе язык.

Шон пользовался любым поводом, чтобы упрекнуть дочь в неповоротливости и недостатке изящества. Его раздражало, что она намного выше его. Не нравилась Шону и пышная, напоминавшая песочные часы, фигура дочери, которую ничто не могло исправить — ни голодание, ни диеты, ни изнурительная гимнастика. Не радовало Шона и все остальное — светящиеся умом глаза Кэссиди, рыжие волосы и даже выбранная профессия. Одним словом, не обладала его дочь ни единым достоинством.

И при этом, как ни странно, Шон ее любил — в этом Кэссиди нисколько не сомневалась. И это была, пожалуй, единственная причина, заставлявшая ее мириться с отцовским характером и сносить его выходки.

Повесив пальто на спинку стула и взмахнув головой, отчего ее буйные рыжие кудряшки рассыпались по плечам, Кэссиди принялась расстегивать шелковую блузку. Она знала, что по меньшей мере час ее никто не потревожит, и собиралась насладиться каждой минутой блаженного одиночества.

Выбор продуктов в холодильнике оказался на удивление богатым. С «Перье» Мабри переключилась на «Клиали Канадиен». Кэссиди сграбастала бутылку персиковой шипучки и жареную цыплячью ногу, которую тут же принялась с аппетитом уплетать. Несмотря на то что с утра у нее маковой росинки во рту не было, ничто на свете не заставило бы ее утолить голод на вокзале.

Она не слышала ни звука. В квартире стояла гнетущая тишина. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Кэссиди даже не удосужилась вынуть цыплячью ножку, которая так и торчала у нее изо рта. Девушка застыла на месте.

Он заполнял собой весь дверной проем, однако при проникавшем снаружи сумрачном свете лица видно не было. Впрочем, вглядываться Кэссиди было ни к чему. Лишь один мужчина мог стоять и разглядывать ее с таким зловещим молчанием. Ричард Тьернан.

Родной отец отправил ее одну в квартиру, как жертвенного агнца.

Глава 2

Незнакомец шагнул в сумрак кухни, и Кэссиди лишь тогда догадалась вынуть изо рта куриную ножку. Нервно попятившись, она прикоснулась дрожащей рукой к горлу и вдруг с ужасом вспомнила, что стоит в расстегнутой блузке.

— Я не хотел напугать вас, — промолвил мужчина. Голос у него был густой и спокойный, однако в нем едва различимо звучала скрытая угроза.

Кэссиди отступила еще на шаг, интуитивно стараясь увеличить расстояние между ними, а заодно пытаясь вытереть сальные губы.

— Я вовсе не испугалась, — пролепетала она. По лицу незнакомца скользнуло подобие улыбки. Похоже, он был не из тех людей, кого легко рассмешить.

— Не бойтесь, я вас не трону, — сказал он, приближаясь к ней. Теперь, когда их разделяло не более двух шагов, даже сумрачный свет не мешал Кэссиди рассмотреть его. Увиденное не пришлось ей по душе.

Незнакомец был дьявольски привлекателен. Не красив, нет — лицо его было слишком уж суровым, нос немного великоват, а взгляд чересчур мрачен. Однако сила его внутреннего обаяния была столь велика, что легко пробивалась сквозь грубоватый облик, невольно пленяя Кэссиди.

Кэссиди считала себя довольно высокой, но рядом с этим мужчиной казалась маленькой. Он был худощав, жилист и строен, однако лицо выглядело неестественно бледным — тюремная бледность, невольно подумала Кэссиди, — а темные волосы были подстрижены совсем коротко. Темными были и глаза — дразнящие и загадочные, а на щеках темнела двухдневная щетина. Впрочем, от этого незнакомец лишь выигрывал; он относился к тому избранному меньшинству, которым легкая небритость была лишь к лицу.

Скользнув взглядом ниже, Кэссиди рассмотрела измятую рубашку, джинсы и носки — обуви на незнакомце не было. В огромной квартире он почему-то смотрелся как у себя дома.

Наткнувшись спиной на кухонный стол, Кэссиди перестала отступать. Она мучительно раздумывала, застегнуть блузку или лучше не привлекать его внимания.

— Я вовсе не боюсь, — промолвила она с напускным спокойствием. — Меня зовут Кэссиди Роурки. Я дочь Шона.

— Его фамилия О'Рурк.

Она пожала плечами.

— Он сам себя так назвал. Настоящее его имя — Джон Роурки, однако он изменил его, чтобы быть поближе к своим ирландским корням. По его словам, именно такую фамилию носили его предки.

— Это и в самом деле так?

— По-моему, нет. Однако Шона это ни капли не волнует — он всегда идет к поставленной цели напролом. А вы — Ричард Тьернан?

Мужчина остановился было в нескольких шагах от нее, однако даже в самой его неподвижности было нечто устрашающее.

— Виновен, — кивнул он.

При всем желании трудно было придумать более убийственный ответ. Кэссиди вдруг обуял безотчетный ужас. Охваченная паникой, она огляделась по сторонам, думая, не удариться ли в бегство, но Тьернан загораживал дверь. Тогда она решила сменить тактику.

— Неужели? — спросила она с натянутой улыбкой, лихорадочно застегивая пуговицы на блузке. (Тьернан, к ее разочарованию, даже не посмотрел на нее.) — А мне казалось, что вы, напротив, настаивали на собственной невиновности.

И вновь лишь тень улыбки скользнула по его губам.

— Это образный оборот, — произнес он. — Но я не знал, что вы знакомы с моим делом.

Кэссиди вновь пожала плечами, пытаясь придать себе безразличный вид.

— Вообще-то, в отличие от всех остальных я мало что о вас знаю, — призналась она. — Не люблю детективы, да и к поклонницам Стивена Кинга никогда себя не причисляла.

— Если вас пугает Стивен Кинг, то я бы посоветовал вам почаще смотреть, что делается вокруг нас, — произнес он. — На окружающую реальность.

— Мне проще от нее уходить, — сказала Кэссиди. — Во всяком случае — от той реальности, которую создает Шон. Жизнь не должна быть такой отвратительной.

— Но ведь порой и сбежать-то некуда.

С каждой минутой их беседа приобретала все более странный оттенок — двое совершенно незнакомых людей, стоя на кухне, разговаривали о смерти и убийстве.

— Меня совершенно не интересует, убили вы жену и детей или нет, — сказала вдруг Кэссиди и тут же сама ужаснулась собственным словам. — Я не хочу про это слышать.

— Не беспокойтесь, я вовсе не собираюсь изливать вам душу, — холодно произнес Тьернан. — Вы правы — вас это совершенно не касается. Если, конечно, меня вдруг не обуяет жажда повторить свое чудовищное злодеяние. Как-никак, кроме нас с вами, в квартире никого нет, а ваш отец вернется не скоро.

Кэссиди похолодела.

— Вы мне угрожаете? — спросила она, сглотнув комок в горле.

— Я просто советую не быть такой доверчивой.

— А я и не доверяю, мистер Тьернан, — холодно промолвила Кэссиди. — Я не такая дура. Однако мне не кажется, что вы способны меня застрелить. Если пребывание в обществе Шона не всколыхнуло в вас низменных инстинктов. Надеюсь, мне ничто не грозит.

— Может, мне доставляет удовольствие убивать женщин, — усмехнулся Тьернан. — Кстати говоря, орудием убийства был кухонный нож, а не пистолет.

Куриный жир — не лучшая пища для пустого желудка. Кэсс на мгновение представила себе, что будет, если ее вдруг вырвет прямо здесь, в обществе по-своему элегантного Ричарда Тьернана. Скорее всего — ничего. Он походил на человека, которого не так-то легко пронять.

— Так вы это сделали? — не удержалась она. Тьернан на мгновение ощерился.

— Спросите своего отца, — только и ответил он.

— Шон соврет — недорого возьмет, — хмыкнула Кэссиди. Потянувшись к стене, она щелкнула выключателем, и в кухне вспыхнул яркий свет.

— Я это тоже заметил, — кивнул Тьернан. — А вы тоже в него пошли?

— О, нет. Я женщина правдивая, — ответила Кэссиди. — Типичный продукт старомодного воспитания, всегда говорю то, что думаю, и никогда не вру.

— Не уверен, что это очень здорово, — с задумчивым видом промолвил Тьернан. — Порой бывает полезнее соврать.

— Не сомневаюсь, — проронила Кэссиди. Она понимала, что голос ее звучит суховато и напыщенно, как у старой девы. Ничего, главное, что она не казалась испуганной. — А что вы здесь вообще делаете? — спросила она.

— Как, вы еще не поняли? — приподнял брови Тьернан. — Я здесь живу.



Что ж, этого следовало ожидать. Вполне в характере Шона приютить у себя осужденного убийцу, не удосужившись поставить в известность собственную дочь.

— И как долго вы намерены здесь пробыть?

Тьернан пожал плечами:

— Не знаю. Должно быть, до возвращения в тюрьму. Ваш отец хочет, чтобы я помог ему с новой книгой.

— В которой доказывается, что вы не виноваты? Если губы его и растянулись в улыбке, то буквально на долю дюйма.

— Это было бы вполне логично, да?

— Вижу, вы не слишком верите, что вас оправдают, — промолвила Кэссиди. — А что, если ваша апелляция возымеет действие?

— Я не слишком на это рассчитываю. — Тьернан подошел к холодильнику. — Отец знает, что вы приехали?

— Да, мы встретились на улице.

— И он не предупредил, что я здесь?

— Нет. — Как Кэсс ни старалась, в голосе послышалась горечь. А ведь ей ли не знать Шона, который ради красного словца не пожалел бы и отца. Не говоря уж о дочери.

Закрыв холодильник, Тьернан облокотился на него и загадочно посмотрел на Кэссиди.

— Любопытно, — произнес он, — догадываетесь ли вы о настоящей причине своего приезда?

Что-то в его голосе заставило ее поежиться.

— Странный вопрос, — сказала она, пожав плечами. — Я просто приехала навестить собственного отца.

— Просто вот взяли и приехали? — насмешливо спросил Тьернан.

— Нет. Мне позвонила Мабри и попросила приехать. По ее словам, отец прихворнул, но этому я сразу не поверила. Шон за всю жизнь не проболел ни дня. А на что вы намекаете? Вам известна подлинная причина моего приглашения?

— Ни на что я не намекаю. — Тьернан повернулся и направился к двери. — Когда вернется ваш папаша, спросите его сами.

— Уж в этом будьте уверены — мне есть о чем порасспросить его.

Тьернан обернулся и взглянул на нее через плечо. Странно, но его полуулыбка показалась Кэссиди даже немного приятной.

— Представляю, — сказал он.

И вышел.

Оставшись в кухне одна, Кэссиди пришла в себя не сразу. Встреча с Ричардом Тьернаном поразила ее до глубины души. Ей никогда еще не доводилось видеть такого странного мужчину. Впрочем, это была ее первая встреча с настоящим убийцей.

Тьернан скрылся в направлении спальни Колина, ее сводного брата. Понятно — значит, ему отвели эту комнату. Там же находился кабинет самого Шона, куда редко кого допускали.

Перед Кэссиди открывался богатый выбор. Проще всего сейчас обуться, одеться, взять чемодан и уйти. Шон вновь пытался манипулировать ею, а Кэссиди, уже давно привычная к отцовским штучкам, вовсе не была уверена, что сумеет устоять перед совместным натиском Шона и Ричарда Тьернана.

У нее не было ни малейшего сомнения, что именно присутствием в отцовской квартире Тьернана она и была обязана столь необычной форме приглашения. Да, эту схему сконструировал настоящий мастер своего дела, поэтому, если в ее мозгу осталась хоть капля здравомыслия, она должна как можно скорее бежать отсюда.

Правда, в этом случае она так и не узнает истинной причины, побудившей Шона призвать ее, а ахиллесовой пятой Кэссиди было непомерное любопытство. Она абсолютно не переносила неведения, хотя и отдавала себе отчет, насколько пагубна эта черта.

Однако ей вовсе не улыбалось проживать под одной крышей с человеком, хладнокровно зарезавшим жену и двоих детей. Не говоря уж о том, что жена была в это время беременна. При этой мысли Кэссиди бросило в дрожь. Шон получал удовольствие, балансируя на краю смертельного безумства. Но она, Кэсс, предпочитала спокойную и размеренную жизнь.

Что ж, она дождется возвращения Шона и Мабри от врача, переночует, а утром под первым же благовидным предлогом улизнет. Пусть Шон сам разбирается в своих интригах. Если Ричарду Тьернану вновь взбредет в голову поиграть с кухонными ножами, она не сможет ему помешать.

А ведь Тьернан вовсе не похож на убийцу. На кровожадного мясника, совершившего чудовищное злодеяние.

Правда, и на обычного человека он мало похож. Нет, скорее он походил на человека, привыкшего смотреть в лицо смерти и страху. Такой вполне мог заключить сделку с самим дьяволом, а потом убедиться, что заплаченная цена слишком высока.

Кэссиди встряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Так дело не пойдет. Будучи дочерью своего отца, вполне способной позволить воображению увлечь себя в неведомые дали, она должна держать ухо востро. Ричард Тьернан — очередное отцовское увлечение — не имеет к ней ни малейшего отношения.

Мабри недавно заново отремонтировала квартиру, но Кэсс не была уверена, что ей по душе новый облик ее спальни. Мабри обставила спальню тяжеловатой мебелью в раннеготическом стиле, а зеленые с золотом обои выглядели так, словно сошли со стен какого-нибудь венецианского палаццо. Бархатные шторы на высоком окне, выходящем на Парк-авеню, были темно-зелеными, отчего обстановка спальни казалась тяжелой, гнетущей и мрачной. Кэссиди оглянулась — шестое чувство подсказало, что она уже не одна.

— Ну как, нравится?

— Что нравится, Шон? — По крайней мере, отец не испугал ее, как незадолго до него Тьернан. Она обернулась и метнула на него испепеляющий взгляд. — Твой гость или кладбищенско-вампирный вкус Мабри?

— Да? — ухмыльнулся Шон, вваливаясь в спальню. — А мне казалось, что твоя комната скорее напоминает викторианский бордель. О вкусах не спорят, сама знаешь. Пусть девочка развлекается.

— Хотела бы я знать, как она обставила комнату Ричарда Тьернана? — язвительно произнесла Кэссиди. — Наверное, окна зарешечены, чтобы он чувствовал себя как дома?

Шон неодобрительно поцокал языком.

— Что-то ты становишься не по годам желчной, доченька. Неужто в тебе нет ни капли сострадания? Совсем его не жалко?

— Если мне кого и жалко, то скорее его жену, — сварливо ответила Кэссиди.

— Он — жертва судейского произвола… — возразил было Шон, но Кэссиди перебила его:

— По-моему, ты и сам в это не веришь.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что тебе, по большому счету, наплевать, виновен он или нет. Главное — состряпать очередной бестселлер.

Шон обезоруживающе улыбнулся — такой улыбкой ему удавалось растапливать и самые ледяные сердца. Впрочем, Кэсс уже давно выработала в себе иммунитет к ней.

— Да, я раб своей музы, — вздохнул Шон. — Я служу только ей. Вот почему ты сейчас здесь.

— Но ведь я, Шон, вовсе не рабыня твоей музы.

— Кэсси, золотко, не смеши меня. Мне нужна твоя помощь, а не порицание.

— Одно другому не противоречит, — возразила Кэссиди.

— Ты умница, — расплылся Шон. Кэсс присела на высоченную кровать.

— Ладно, Шон, выкладывай, что тебе от меня нужно? Только не вешай лапшу на уши насчет своих болячек, я все равно тебе не поверю.

Шон ухмыльнулся.

— Разумеется, крошка. Да, ты права, дело только в моей новой книге.

— Про Ричарда Тьернана?

— А про кого же еще? Правда. Абсолютная, чистая и беспощадная. Голая правда. Мне нужен классный редактор… Господи, вот уж не думал, что когда-нибудь в этом признаюсь. Видишь ли, все эти свидетели, допросы, показания — у меня все в мозгах перемешалось. Видела бы ты мой кабинет! Я хочу, чтобы ты все привела в порядок, систематизировала, по полочкам разложила, — пока мы с Ричардом работаем.

— И ты веришь, что тебе удастся добиться его оправдания? Я не уверена, что даже великому и несравненному Шону О'Рурку такое по плечу.

— Да, ты умеешь ласковое словцо сказать, — вздохнул Шон. — Ладно, позволь уж мне позаботиться о Ричарде. Я прекрасно понимаю, что ты не хочешь иметь с ним ничего общего. Ты у нас всегда была робкой и запуганной малышкой.

Кэсс, крепко сбитая, при росте пять футов и девять дюймов, никогда не считала себя особенно робкой и запуганной и уж тем более малышкой, однако спорить с отцом не стала. Шон всегда подстраивал других людей под себя.

— Я ведь, между прочим, тоже работаю, Шон, — напомнила она.

— У тебя остался неиспользованный отпуск, — возразил Шон. — Я проверял. Неужто ты не в состоянии посвятить несколько недель родному отцу? Подумай, до чего будет здорово — мы с тобой трудимся бок о бок над моим… над лучшим романом, выходившим из-под моего пера за всю жизнь. Если ты не любишь меня, то подумай о профессиональной стороне дела.

— Я люблю тебя, Шон. Но мне просто не хочется в очередной раз становиться игрушкой в твоих руках.

— На этот раз ничего подобного не произойдет, обещаю. Мы и в самом деле будем работать вместе. Вдвоем.

— Втроем, — поправила Кэссиди.

— Так ты согласна?

Не знай Кэссиди своего отца, она подумала бы, что он едва ли не с трепетом ждет ее ответа. Однако не тот человек Шон О'Рурк, чтобы, прося о чем-то, сомневаться в ответе. Нет, он привык окружать себя женщинами, для которых его слово было законом и земное предназначение которых (как и всех прочих смертных) одно: служить его гению. Причем то, что, бессовестно манипулируя людьми, Шон ухитрялся не терять их расположения, и вправду свидетельствовало о гениальности его натуры.

Все это Кэссиди прекрасно сознавала и все же нутром ощущала, что на сей раз ее помощь нужна отцу.

— Согласна, — сказала она. — Я останусь с тобой на две недели.

— Но работа займет по меньшей мере два месяца…

— Две недели, — отрезала Кэссиди. — Потом я возвращаюсь в Балтимор.

— Там разберемся, — сухо произнес Шон, уже думая о своем. — Скажи Мабри, что остаешься с нами. Она заключила со мной пари, что ты уедешь в ту минуту, как увидишь Ричарда.

— Да, и это было бы правильно, — сказала Кэссиди, следуя за отцом в прихожую. — Или ты не считаешь, что должен был предупредить меня?

— Чепуха, — отмахнулся Шон. — С какой стати я должен был тебя предупреждать? Я поражен, что тебе вообще удалось узнать его. Обычно ты не опускаешься до смачных описаний бытовых убийств в желтой прессе.

— По дороге в Нью-Йорк мне попался журнал «Пипл».

— Дешевка, — презрительно фыркнул Шон.

— А чем будет отличаться от нее твой роман? — язвительно спросила Кэссиди.

— Но ведь я художник, зайка моя, — пожал плечами Шон. — Мабри, она остается! — торжествующе провозгласил он, входя в огромную гостиную.

Кэссиди с удовлетворением отметила, что хотя бы эта комната почти не изменилась со времени ее последнего приезда. Те же белоснежные обои, та же мебель в южном стиле. Мабри лежала, вытянувшись во весь рост, на грубоватой с виду белой тахте, валяться на которой — Кэссиди это прекрасно помнила — было одно удовольствие. Бесконечные ноги ее мачехи были затянуты в белые же колготки, а шелковистые волосы изящно ниспадали, обрамляя правильное худощавое лицо, не раз украшавшее обложки лучших модных журналов. Кэссиди уже давно решила, что для Мабри время остановилось — выглядела она лет на двадцать пять, хотя на самом деле, как подозревала Кэссиди, ей было около сорока.

Впрочем, она понимала, что правду не узнает никогда — возраст Мабри охранялся не хуже государственных тайн.

— Значит, ему все-таки удалось тебя уговорить? — с улыбкой промолвила Мабри, когда Кэссиди, склонившись над ней, поцеловала нежную щеку.

— Да, я никогда не могла ему отказать, — ответила Кэссиди, с тревогой подмечая, что если кто и был на самом деле болен, так это Мабри. Вблизи под глазами виднелись темные круги, да и в самих чистых голубых глазах Мабри затаился неясный страх; в следующее мгновение Кэссиди заметила, что и руки ее мачехи слегка подрагивают. Черт бы побрал Шона с этим Ричардом Тьернаном. Как он мог втянуть их в такую передрягу?

— В том-то и беда твоего отца, — сказала Мабри с обезоруживающей непосредственностью. — Никто не в состоянии ему отказать. Вот почему ему не суждено повзрослеть. Он всегда будет вести себя как капризный ребенок.

— Чушь собачья! — хмыкнул Шон, подходя к бару. — Что тебе налить, Кэсси? Только не проси белого вина, я имею в виду какой-нибудь настоящий напиток.

— Еще слишком рано…

— Солнце уже стоит над нок-реей, — отмахнулся он, доверху наполняя стакан чистейшим ирландским виски.

— Нет, я не буду пить, — решительно отказалась Кэсс, присаживаясь возле Мабри. — Так что сказал врач?

— Мне он ничего не сказал, — пожала плечами Мабри.

— А нечего говорить, крошка, — отмахнулся Шон. — Он сказал, что я силен как бык и, продолжая в том же духе, проживу еще шестьдесят четыре года.

— Не болтай! — строго одернула его Кэсс. Шон чарующе улыбнулся.

— Умеренность в питье, — провозгласил он, приподнимая стакан, — добрая пища, секс, — он игриво подмигнул элегантной Мабри, — ну и, разумеется, работа. Вот гарантия вечной жизни.

— А как насчет семьи? — не удержалась Кэсс. — Детей?

— Ну да, тоже верно, — согласился Шон после некоторого раздумья. — Тем более что все это у меня есть. Старшая дочь здесь, рядом со мной. Жаль только, Колин с Франческой далеко. Особенно Франческа. Твоя младшая сестричка, Кэсси, просто прелесть. До чего обидно, что вредоносная мамаша держит ее на другом краю света.

— Альба живет в Италии, — напомнила Кэссиди. — Сам виноват — нечего было жениться на графине.

— Нет, я виноват в том, что развелся с ней, — вздохнул Шон, на мгновение забывшись. В следующий миг он метнул рысий взгляд на Мабри, но та сделала вид, что ничего не заметила. — Впрочем, я и сейчас счастлив, — поправился он. — Чудесное общество, увлекательная работа, прекрасная пища, общение с людьми… Чего еще желать? — Он подлил себе еще виски. — Кстати, об общении — я, пожалуй, оставлю вас посплетничать вдвоем. Я ведь знаю — вам не терпится мне косточки перемыть.

— Ты не поверишь, Шон, но у нас с твоей дочерью есть и другие темы для разговора, — промолвила Мабри, однако супруг, как всегда, пропустил ее слова мимо ушей — он, посвистывая, удалился в холл.

— Рада тебя видеть, Мабри, — сказала Кэссиди.

Мабри ответила не сразу. Некоторое время она молча смотрела на Кэссиди пытливым взглядом. Наконец спросила:

— Ты и правда сама согласилась, Кэсси? Я не хочу, чтобы он на тебя давил.

— К сожалению, Шон иначе не умеет, Мабри, — улыбнулась Кэссиди. — Ничего, не волнуйся за меня, я ведь в любой момент могу все бросить и уехать. Сбежать посреди ночи. Кстати, чем ты руководствовалась, переделывая мою спальню?

— У меня была депрессия, — сухо ответила Мабри.

— Почему? Ты ведь всегда такая спокойная и выдержанная.

— Бренность бытия, — вздохнула Мабри. — Вот что заставляет меня грустить. Никуда от этого не уйти. Я старею, Шон стареет, все кругом умирают.

— Зря вы впустили к себе Тьернана, — вздохнула Кэссиди. — Одно его присутствие кого угодно в гроб вгонит. От него… могилой веет.

— Вот уж не ожидала, что ты такая впечатлительная.

Кэссиди показалось, что в голосе ее мачехи прозвучал скрытый упрек. Она поспешила перевести свои слова в шутку:

— Во всяком случае, я не стала бы выдвигать его кандидатуру на звание лучшего женатого мужчины года.

— Не стоит делать поспешных выводов, — промолвила Мабри. — Тем более что я впала в депрессию еще до того, как твой отец обзавелся новой игрушкой. — Она кинула взгляд на зеркальную стену. — Я всерьез подумываю о пластической операции. — И погладила безукоризненно гладкую шею.

— Каков бы ни был результат, он будет лучше моей спальни, — съязвила Кэссиди. Мабри натянуто улыбнулась.

— Не бойся Ричарда, Кэсси, — сказала она. — Порой он и правда выглядит устрашающе, но я уверена, что он тебя не тронет. Да он и мухи не обидит.

— Значит, ты не веришь, что он и в самом деле расправился с женой и детьми? — спросила Кэссиди. — А ведь, по слухам, он целую кучу женщин прикончил. Или ты думаешь, что на него возводят напраслину?

— Я этого не говорила, — уклончиво ответила Мабри.

По спине Кэссиди пробежал холодок; она уже пожалела, что отказалась выпить с отцом.

— Значит, ты считаешь, что он… убийца? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Этого я тоже не говорила, — покачала головой Мабри. — Тем более что я этого не знаю. Нет, просто мне кажется, что больше он никому зла не причинит. Если же он и пошел на преступление, то у него были на то веские причины.

Глаза Кэссиди полезли на лоб.

— Ты спятила, — убежденно сказала она. — Какие причины могут побудить человека расправиться с собственной семьей? — Голос ее зазвенел от неподдельного ужаса.

Мабри повела изящными плечами.

— Точного ответа дать не могу, а гадать не собираюсь. Но в одном уверена: сейчас этот человек не опасен. Ему надо боятся самого себя.

В мозгу Кэссиди невольно всплыл образ высокого и худощавого, неестественно бледного мужчины с бездонными темными глазами. Чем-то даже завораживающими. Нет, «опасность» именно то слово, с которым у нее ассоциировался Ричард Тьернан.

С другой стороны, Кэссиди давно убедилась, что Мабри редко — или почти никогда — ошибалась в людях. Неведомое чутье подсказывало ей, кому можно доверять, а кого лучше сторониться. Коль скоро Мабри доверяла Тьернану, возможно, его и правда не следовало опасаться. Если только забыть его глаза. Или природное изящество и грациозность движений. Или губы…

Господи, да что на нее нашло!

— Ну хорошо, — сказала она. — Поверю тебе на слово, что он не собирается проникнуть в спальню и перерезать мне горло. Но почему вы с Шоном так старались затащить меня к себе? К чему эти дурацкие выдумки насчет болезни Шона? Это ведь ты заболела, да? Что с тобой?

— Не говори глупости, — нахмурилась Мабри. — Я чувствую себя прекрасно.

— Но Шон выглядит свеженьким как огурчик.

— Да, — промолвила Мабри, однако что-то в ее голосе заставило Кэссиди насторожиться.

— Это ведь так, да? — настаивала Кэссиди. — Ведь Шон совершенно здоров.

— Он божится, что у него все в порядке, — ответила Мабри, снова пожимая плечами.

— И ты ему веришь?

Мабри повернула голову, и ее изумительный профиль четко вырисовался на фоне незашторенного окна.

— Не знаю, чему верить, — безучастно промолвила она. — Просто мне немного боязно. Меня заботит его чрезмерная увлеченность Ричардом Тьернаном. Мне не по душе та страсть, с которой он стремился заполучить тебя. Видела бы ты его, Кэсси! Это сейчас он прикидывается спокойным, а поначалу просто рвал и метал. Не знаю, в чем дело, но твой приезд имеет для него колоссальное значение. Но вот почему, хоть убей, не пойму.

— Возможно, в нем взыграли запоздалые отцовские чувства? — криво усмехнулась Кэссиди.

— Он тебя любит, Кэсс. Просто души в тебе не чает, и ты сама это знаешь. Однако он органически не способен считаться с кем бы то ни было. В первую очередь он всегда блюдет собственные интересы, в отношении всех остальных он глух и слеп. И внутренний голос подсказывает, что на сей раз он перегнул палку. Боюсь, в своем безграничном стремлении к самоутверждению он зайдет слишком далеко.

— Пытаясь доказать, что Ричард Тьернан невиновен?

Мабри возвела на нее полные печали глаза.

— Не знаю, Кэсси, — промолвила она. — Это меня больше всего и пугает.

* * *

— Ну и как она вам?

Ричард Тьернан не шелохнулся. Он лежал на кровати, освещенный ярким, но совсем не жарким мартовским солнцем. Он думал о ней — она не выходила у него из головы с той самой минуты, как он увидел ее в огромной кухне.

— Она совершенно не такая, как вы ее описали, — глухо произнес он.

Прикрыв за собой дверь, Шон О'Рурк вошел и грузно уселся в кресло, которое стояло в углу. Он отхлебнул из доверху наполненного стакана, и по спальне разлился кисловато-сладкий аромат ирландского виски.

— Я, между прочим, писатель, дорогуша, — обиженно пробасил он. — Причем удостоенный едва ли не всех мыслимых премий. Так что не вам, черт побери, говорить, что я не способен описать собственную дочь!

— По вашим словам, она — высокая, некрасивая и напрочь лишенная воображения.

— Да, я так сказал? — На миг Шон показался озадаченным. — Что ж, но ведь я показал вам ее фотографию. А что касается роста — она и в самом деле высокая.

— Верно, — кивнул Тьернан. — Но уж, безусловно, не некрасивая. И воображения у нее хоть отбавляй. При одном лишь взгляде на меня уверилась, что я сначала изнасилую ее, а потом убью прямо на кухне.

— Хотел бы я знать, что внушило ей мысли об изнасиловании, — тихо произнес Шон. — Вы, кстати, изнасиловали свою жену, прежде чем убить?

Ричард Тьернан пропустил его вопрос мимо ушей.

— Я, как мог, успокоил вашу дочь, — сказал он, — однако она по-прежнему считает, что вы скверно поступили, не предупредив ее обо мне. Боюсь, ничего не выгорит.

— Это еще почему? — взвился Шон. — Мне вполне по силам управлять этими дамочками.

— Никому не дано управлять женщиной, — промолвил Ричард. — И лишь круглый болван может пытаться это сделать. Она узнает, для чего вы ее сюда вызвали, и уже никогда не простит вас.

Шон в задумчивости откинулся на спинку кресла.

— Я пригласил ее помочь мне с книгой, — сказал он наконец. — Ей в жизни еще никто не делал столь заманчивого предложения, и, если у нее есть хоть капля честолюбия, она не откажется.

— Мне она особенно честолюбивой не показалась.

— Это верно, характера ей не хватает, — сокрушенно покачал головой Шон. — Ее чертова мамаша — чтоб ей пусто было! — так и норовила воспитать ее сама. Как, впрочем, и я. В итоге Кэсс ценит в жизни только покой.

— На мой взгляд, могло быть и хуже, — заметил его собеседник.

— Черт побери, Тьернан, вы бы уж лучше молчали, — процедил Шон. — Между прочим, вы так и не ответили, как она вам показалась. Подойдет, как считаете?

На мгновение Ричард зажмурился, рисуя в своем воображении образ Кэссиди. Высокая, с пышными формами, разительный контраст с его тощей, как мумия, женой. Рыжие волосы подобно нимбу обрамляли испуганное лицо, а глаза как у боязливой лани. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять: Шон вызвал дочь не только в угоду собственной капризной музе, но и готовый принести ее в жертву на алтаре похотливых страстей своего гостя. Да, увидев Кэссиди, он теперь только и мечтал о ней, представляя ее в самых безумных фантазиях.

Впервые более чем за год он испытывал нечто, хоть отдаленно напоминающее плотское влечение. Впервые с тех пор, как стоял в крови на коленях над телом Дианы.

Да, желание овладеть Кэссиди Роурки возникло у него сразу, мгновенно и превратилось в слепящую, разрушительную и всепоглощающую страсть.

Пугающую.

— Итак, вы готовы принести непорочную девственницу в жертву? — спросил Ричард.

— Не надейтесь, она давно не девственница, — фыркнул Шон. — Но я готов, да. Она вам подходит?

Ричард Тьернан представил себе губы Кэссиди — мягкие и пухлые. Затем перед его мысленным взором возникла ее расстегнутая блузка. Бедняжка так надеялась, что он ничего не заметит. И еще он подумал о ее длинных и стройных ножках.

— Подходит, — со вздохом ответил он. — И да поможет ей бог!

Глава 3

Кровь была повсюду. Ее запах — густой, давящий, с металлическим привкусом — неотступно преследовал ее, запекшиеся сгустки толстым слоем чернели на руках. А вокруг нее дети; их рты раскрывались в безмолвном крике, а из ран, заливая ее, хлестала кровь.

Она опустилась на колени — кающаяся грешница. А над ней стояла женщина, бледная, умирающая; губы ее мучительно исказились в немой агонии, а рука вытянулась в обвинительном жесте. Но Кэссиди не оборачивалась. Она знала, что там увидит — зловещую тень за спиной, угрожающе взметнувшую над ней огромный нож. Нет, она не собиралась смотреть ему в лицо, не хотела видеть обезумевшие темные глаза убийцы, хладнокровно наблюдавшего за безмолвной агонией своих жертв.

И тем не менее всеми фибрами души она ощущала его близость, слышала его горячее дыхание, но не могла заставить себя повернуться, чтобы посмотреть смерти в лицо. И сил, чтобы сопротивляться, у нее не было. В следующее мгновение ее плечи стиснули крепкие руки, без оружия. Она обернулась, их взоры встретились, и… она закричала.

Кэссиди проснулась от собственного крика и, отбросив простыню, вскочила с постели. За окном слышался не умолкающий даже ночью гул автомобилей, а под сводчатыми потолками старой квартиры еще звенело эхо ее безумного крика.

Кэссиди присела на постели и, откинувшись спиной на подушки, попыталась перевести дух. Сердце безудержно колотилось. Она даже вспомнить не могла, когда ей в последний раз пригрезился столь кошмарный сон. Наверное, еще в детстве, когда на глазах у малютки Кэссиди постоянно ссорились родители. Во всяком случае, за последние шесть лет, когда она жила одна, кошмары ей уже точно не снились.

Впрочем, этот кошмар с лихвой перекрыл все остальные. И немудрено, ее оставили в обществе убийцы, холодного и безжалостного, а извращенное чувство юмора ее отца лишь усугубляло ситуацию.

Правда, больше она Ричарда Тьернана не видела. Шон повел своих женщин в ресторан (отпраздновать поражение Кэссиди, так, во всяком случае, она сама решила), а о том, чтобы пригласить туда и Ричарда, даже речи не заводил.

Однако и это не помогло, Ричард Тьернан никак не шел у Кэссиди из головы. Даже поглощая экзотическую, но не слишком вкусную стряпню в русском ресторанчике и слушая беззаботный треп Шона, она не переставала вспоминать эти бездонные и завораживающие глаза.

Они вернулись домой, но Тьернан не вышел. Пристроившись на белой софе и потягивая густой ликер, которым угостил ее отец, Кэссиди попыталась представить, чем занимается сейчас Тьернан. А потом вдруг задумалась о совершенном им злодеянии.

Откинув со лба волосы, Кэссиди глубоко вздохнула. В комнате было темно, хоть глаз выколи — тяжелые бархатные шторы не пропускали свет. Как в склепе, подумала Кэссиди. Она нагнулась и включила торшер, однако окружающая готическая роскошь настроения не добавила.

Кэссиди встала и нашарила часы. Было четверть четвертого утра, но она уже поняла, что просто так не уснет.

Какое снотворное выбрать? Горячее молоко, какой-нибудь крепкий напиток или таблетки? Горячее молоко дольше всего готовить, да и на вкус оно наименее приятное, не говоря уж о том, что кухня находится слишком близко от спальни Тьернана. Здравый смысл подсказывал Кэссиди, что проще всего принять таблетки или выпить бренди, однако воспоминания о пьяных выходках Шона или заплетающемся языке и больной голове матери были еще слишком свежи. Нет уж, в отцовской квартире она наливаться спиртным или пить снотворное не станет.

В пустой кухне стояла кромешная тьма, пол приятно холодил босые ноги. Глядя, как медленно вращается в микроволновой печи кружка с молоком и кляня себя на все корки, Кэссиди прислонилась к столу и скрестила на груди руки.

Впрочем, опасаться нечего, В такой час Ричард Тьернан из своей берлоги не появится. В противном случае ей останется только сорвать со стены сплетенный из чеснока венок и нахлобучить ему на голову.

Улыбнувшись своим мыслям, Кэссиди сладко зевнула, и в то же мгновение послышался писк — процесс разогревания молока в микроволновой печи закончился. Кэссиди сонно смахнула с лица волосы и потянулась за молоком, однако на полпути застыла на месте.

— Что, кошмары мучают? — спросил Тьернан.

Кэссиди показалось, что на нее отчетливо пахнуло кровью. А на какую-то долю секунды в голове даже сумасшедше мелькнуло: вот он каков, запах смерти! Затем все-таки возобладал здравый смысл.

Тьернан, как и в прошлый раз, стоял в проеме дверей и разглядывал ее. Руки в карманах джинсов, волосы взъерошены; должно быть, он тоже только что очнулся от сна. Во всем остальном он выглядел как обычно. Одиноким, загадочным и смертельно опасным.

Кэссиди небрежным, как она надеялась, жестом запахнула на груди халат, который был ей здорово велик. Господи, до чего же зловещее воздействие оказывал на нее этот Тьернан! Черт бы побрал Шона, как посмел он втянуть ее в такую историю!

— Нет, я бы так не сказала, — промолвила она. — Просто, должно быть, не привыкла к такому шуму по ночам. Нью-Йорк — слишком беспокойный город. Дома я сплю как убитая.

— Я вам завидую, — усмехнулся Тьернан.

Кэссиди поднесла кружку к губам. Горячее молоко обожгло ей губы. Проклятье! Кэссиди замерла с кружкой в руке, чувствуя себя последней идиоткой. С одной стороны, нелепо уйти, так и не выпив молоко. С другой, Кэссиди вовсе не улыбалось ошпарить пищевод, делая вид, что присутствие Тьернана не выводит ее из себя.

Тьернан сам и довольно изящно разрешил ее затруднения. Подойдя к Кэссиди, он решительно отобрал у нее кружку с молоком и поставил на стол.

— Обожжетесь, — веско заявил он.

Он стоял совсем близко к ней, буквально вплотную. Кэссиди поймала себя на мысли, что предпочла бы увидеть продолжение кошмарного сна. Во сне даже кровь была бы ей нипочем. Но Тьернан был реальностью. Он стоял в каких-то дюймах от нее, возвышаясь над Кэссиди, несмотря на ее пять футов и девять дюймов, бесцеремонно вторгшись на ее территорию. В ночной кухонной прохладе были особенно ощутимы жар его тела и едва уловимый запах виски.

Кэссиди не выдержала и попятилась; было наплевать, что Тьернан может посчитать ее истеричной дурехой. Однако он лишь мельком взглянул на нее и понимающе ухмыльнулся.

— По словам вашего отца, вы согласились остаться, чтобы помочь нам. Это так?

«Нам». В его устах это слово прозвучало обезоруживающе. Кэссиди так и подмывало взять свое обещание назад, но ей не хотелось показаться трусихой. Да и какое право она имела сбегать с корабля при первых же признаках шторма? Бросать отца в трудную минуту. Дай она сейчас согласие или откажись — все равно ей самой расхлебывать затем любые последствия.

Одним из которых — и едва ли не главным — был этот мужчина, который стоял сейчас перед ней посреди кухни, принадлежащей ее отцу. Мужчина, способность которого обескураживать ее и волновать воображение куда как превышала злодеяния, за совершение которых он был осужден и приговорен.

— Да, — сказала Кэссиди.

— Нам необходима любая помощь.

Опять «нам».

— Я сделаю все, что в моих силах, — неожиданно для себя пообещала Кэссиди. Возможно, хоть так она сумеет освободиться от его гипнотического воздействия. Нужно вести себя как можно более уверенно и независимо. Настолько раскрепощенно и бесхитростно, насколько только…

— Не сомневаюсь, — насмешливо произнес Тьернан. Затем, к вящему ужасу Кэссиди, взял кружку с молоком и поднес к ее губам. — Пейте, — вызывающе сказал он. — Уже остыло.

Смуглое лицо Тьернана оставалось непроницаемым. Что ж, вызов брошен, но идти на попятный никак нельзя.

Она не имела права уступать этим насмешливым черным глазам.

Припав губами к краю кружки, Кэссиди принялась пить, и тут же в голове ее вихрем промелькнула мысль, что делать этого не стоит. Нужно выплюнуть молоко, сказать Тьернану, что пить ей уже расхотелось, вежливо, но твердо распрощаться и уйти спать.

Однако, несмотря на эти мысли, Кэссиди продолжала пить из его рук, чувствуя, как горячее молоко стекает по пищеводу и согревает желудок.

Опустошив кружку, она с вызовом посмотрела на Тьернана. «И вовсе я вас не боюсь!» — подумала она. Хотя в душе прекрасно понимала, что пытается сама себя обмануть.

Впервые непроницаемые черные глаза Тьернана осветились улыбкой.

— У вас молочные усы, — сказал он.

Кэссиди попятилась, но, наткнувшись на буфет, остановилась и поспешно вытерла ладонью губы. Чувствуя, что ее охватывает панический страх, она заявила с деланной беззаботностью:

— Что ж, теперь я, наверное, быстро усну. — Несмотря на все старания, голос ее едва уловимо дрожал.

— Вот как?

— Да, — заявила Кэссиди. — Утром увидимся.

Оставалось преодолеть лишь одно маленькое препятствие. Тьернан загораживал ей путь к свободе. Кэссиди, сама себя запугав, ухитрилась забиться едва ли не в самый угол, а приблизившийся Тьернан преграждал ей дорогу. Сделав вид, что нисколько его не боится, Кэссиди подняла голову и с вызовом посмотрела ему в глаза.

Но Тьернан не шелохнулся. Долго, мучительно долго он не двигался с места. Лишь медленно опустил глаза, скользнув взглядом по ее запахнутому халату, торчавшей из-под него ночной рубашке и задержавшись на ее босых ступнях. Что ж, Кэссиди была убеждена, что ничего особо привлекательного он не увидит; рубашку она выбрала самую незатейливую, без кружев и оборочек, да и в босых ногах ничего эротического не было. Тем не менее глаза Тьернана смерили ее сверху донизу, а потом — обратно; Кэссиди почувствовала, что щеки ее полыхнули огнем.

Однако в следующее мгновение Тьернан отступил.

— Утром так утром, — бесстрастно произнес он. И так же бесшумно, как появился, исчез, растворившись во мраке.

Только тогда Кэссиди с шумом выдохнула, неожиданно для себя осознав, что едва ли не с минуту стояла, затаив дыхание. Затем ее стала бить мелкая дрожь.

Пошатнувшись, она оперлась о шкаф; во рту появился сладковатый привкус кипяченого молока. Кэссиди нетвердыми шагами прошла в темную гостиную и, подойдя к отцовскому бару, плеснула себе добрых полстакана ирландского виски и выпила его залпом, неразбавленным, чувствуя, как обжигающий напиток просачивается в желудок, смешиваясь с молоком, которым, словно ребенка, напоил ее Тьернан.

Пройдя в свою спальню, Кэссиди вдруг впервые заметила, что ключ в замочной скважине отсутствует. Прежде она не обращала на это внимания, поскольку запираться не собиралась. Но сейчас ключ был ей необходим. Не то чтобы она опасалась Тьернана, навряд ли он рискнул бы пробираться в ее готическую опочивальню мимо спальни Шона и Мабри, однако за запертой дверью было бы спокойнее.

Кэссиди точно знала, что не уснет, пока не подопрет дверь чем-нибудь тяжелым. Или в крайнем случае — не устроит баррикаду из стульев. Утром же первым делом отправится на поиски ключа.

Наконец Кэссиди улеглась и прислушалась. Шум за окном, казалось, немного поутих. Впрочем, час рассвета быстро приближался, а тогда уже огромный город пробудится окончательно. Откинувшись на подушки, Кэссиди уставилась на резную спинку кровати. Пожалуй, утром она позвонит Эмми и попросит придумать какой-нибудь срочный предлог, чтобы она могла покинуть Нью-Йорк на первом же поезде в южном направлении. Более того, она даже согласна потратиться на самолет, лишь бы вырваться отсюда, к чертовой матери!

Однако уже в следующую минуту Кэссиди с негодованием отвергла этот план. Не станет она пасовать перед трудностями. Да и самовлюбленному эгоцентристу Шону ее помощь понадобилась едва ли не впервые за всю его беспутную жизнь. Если она сейчас сбежит, больше он уже никогда к ней не обратится.

Кэссиди закрыла глаза, прислушиваясь к ночным звукам. Скрипу половиц, отдаленному гулу подземки, визгу тормозов, звону и клацанью мусорных баков. Нью-Йорк медленно просыпался.

Ей нужно заснуть во что бы то ни стало. И на сей раз она обойдется без сновидений. Без крови и смерти.

Или бездонных и завораживающих глаз Ричарда Тьернана.

* * *

Никакой тревоги, отметил он, прислушиваясь к мягким звукам шагов Кэссиди по устланному коврами коридору. Ни тени сомнения, ни задней мысли.

Опершись о дверной косяк своей спальни, он думал о ее босых ногах. Ему раньше даже в голову не приходило, что босые женские ноги могут так возбуждать. Впрочем, в Кэссиди Роурки его возбуждало все: от гордой копны волос до пышного тела, от огромных глаз до невинного, как у ребенка, лица. Словно ангел с полотна Боттичелли, она даже не подозревала о смятении, поселившемся в его душе после встречи с ней. Еще никогда в жизни Ричард Тьернан так не вожделел женщину.

Новые ощущения заставили его призадуматься. В последнее время Тьернан привык к мысли, что у него никогда больше не проснется интерес к противоположному полу. Впрочем, это было даже к лучшему, учитывая, что последние месяцы жизни ему предстояло провести в сугубо мужской компании.

В первый же раз, увидев фотографию на захламленном столе Шона, Тьернан почувствовал, будто его ударили под дых. Чувства и желания, с которыми он боролся вот уже больше года, всколыхнулись в его душе с новой, неведомой прежде силой. Нечто неуловимое в лице Кэссиди, в ее прическе, в разлете бровей, в разрезе глаз, в упрямой линии рта, в едва наметившейся улыбке растревожило его сердце, пробило броню в том месте, где он уже давно считал себя неуязвимым.

И тем не менее Тьернан всерьез вознамерился воспользоваться ею. Если понадобится, даже принести в жертву. При этом ни будущее, ни благополучие Кэссиди его нисколько не волновало. Да, верно, ее фотография, несущая свет, попалась ему на глаза в самую сложную и трудную пору его жизни, но все же, если понадобится, он без малейших колебаний положит эту женщину на жертвенный алтарь. Ничто не заставит его отступить от намеченной цели.

Однако сегодня утром фотография Кэссиди исчезла со стола Шона. Пока счастливое семейство пировало в русском ресторане, Тьернан воспользовался представившейся возможностью и, обыскав кабинет Шона, в конце концов обнаружил пропавшую фотографию на самом дне ящика комода, под кучей вязаных носков. Ричард забрал ее и спрятал среди собственной одежды. Из случившегося он заключил, что по какой-то, ведомой лишь ему самому причине Шон не хотел показывать Кэссиди, что держит ее фотографию на своем письменном столе.

Подойдя к шкафу, Тьернан достал фотографию и задумчиво уставился в затуманенные глаза Кэссиди Роурки. Фотография и без того притягивала его словно колдовскими чарами, но теперь, когда Тьернан увидел Кэссиди воочию, ее образ обрел особую значимость. Ричард Тьернан был не из тех людей, которые верят в случайные совпадения. Нет, Кэссиди проникла в его жизнь отнюдь не случайно. Кэссиди Роурки была уготована в ней особая роль, и хотела она того или нет, но Тьернан, невзирая на последствия, твердо собирался ею воспользоваться.

* * *

Щекочущий ноздри аромат жареного кофе и бекона с яичницей манил Кэссиди на кухню. Полуденное солнце заливало кухню ярким светом. Кэссиди поджидал там приятный сюрприз.

— Бриджит! — радостно закричала она, обнимая женщину, которая нянчила ее с самого детства.

Не менее обрадовавшаяся встрече, Бриджит, в свою очередь, со смехом сграбастала ее в крепкие объятия. Пахло от нее неподражаемой смесью кофе и мыла, перемешанных с ванилью. Этот удивительный запах сопровождал ее везде и повсюду, и Кэссиди впервые со времени приезда в Нью-Йорк почувствовала себя в своей тарелке.

— А где же мне, по-твоему, еще быть, мисси? — с напускной строгостью спросила Бриджит. — Не думаешь же ты, что, уйдя на покой, я превращусь в старуху, которая только и способна, что день-деньской просиживать на заднице и пялиться в ящик? Нет, дорогуша, если я честно вкалывала все свои семьдесят шесть лет, то и теперь останавливаться не собираюсь. Нет, пока твой папаша задает всем перцу, а от твоей красотки-мачехи толку, что с козла молока, я еще тут пригожусь.

Мабри, уютно пристроившаяся возле кухонного стола, мило улыбнулась; было видно, что беззлобное ворчание старушки ничуть ее не обижает.

— К сожалению, — сказала она, — Бриджит приходит к нам уже не так часто, как прежде, однако сегодня, услышав о твоем приезде, прилетела как на крыльях.

— Ну еще бы, — фыркнула Бриджит. — Я не позволю мою кровинушку с голоду уморить! — Взяв Кэссиди за руку, она придирчиво осмотрела ее со всех сторон. — Кажется, ты и так уже исхудала.

— Твоими устами да мед пить! — вздохнула Кэссиди. — Только ты меня понимаешь. Слушай, Бриджит, ты бы лучше Шону сказала, что я совсем отощала. Хорошо? А то ему, наоборот, кажется, что я превращаюсь в плюшку.

— Фи, мужчины! — презрительно скривились Бриджит. — Надеюсь, ты не собираешься обращать внимание на слова человека, который женат уже в пятый раз?

Мабри мило улыбнулась.

— Ничего, зато с пятого раза он наконец угадал! — промолвила она. — Да, Бриджит?

— Наверное, — ворчливо отозвалась старая служанка. Она не привыкла скрывать свои мысли — святая простота. — Зато уж первые две были настоящие ведьмы! А как поживает твоя мамаша, Кэсс? По-прежнему пьет как сапожник?

Кэссиди отхлебнула кофе, который разлила по чашкам Мабри.

— Ты же знаешь мамочку, Бриджит. Она все та же. Между прочим, просила тебе привет передать.

— Ну да! — снова фыркнула Бриджит, возвращаясь к плите. Бекон весело шипел и потрескивал на огромной чугунной сковороде, которая, насколько помнила Кэссиди, была среди утвари Шона едва ли не со времен царя Гороха.

— Она ведь так и не простила мне, что я решила остаться у твоего отца.

Кэссиди с наслаждением пригубила ароматный кофе. Сама-то она дома в лучшем случае готовила себе чашку растворимого кофе перед тем, как убежать на работу, поэтому успела почти забыть вкус настоящего кофе свежего помола.

— По-моему, моим родителям было куда важнее сохранить опекунство над тобой, нежели над нами с Колином, — со вздохом сказала она.

— Не исключено, — усмехнулась старая служанка. — У них вечно все шиворот-навыворот получалось. А ты до сих пор любишь яичницу-глазунью?

— Я вообще все жареное обожаю, — с сокрушенным видом призналась Кэссиди.

— Ну что ж, по крайней мере, мне теперь будет для кого готовить, — радостно крякнула Бриджит. — А то Мабри ест как птенчик, а папаша твой в последнее время что-то чересчур разборчивый стал. Жуткий привереда! А вот Ричард… — Бриджит закатила глаза. — Этого мужчину соблазнить попросту невозможно! Кэсси, крупиночка моя, тут уж я на тебя рассчитываю.

Кэссиди села и прихлебнула кофе. Старательно отводя глаза от преисполненного любопытства взгляда Мабри, она простодушно спросила:

— В каком смысле?

— Он ничего не жрет! — с присущей ей прямотой рубанула Бриджит.

— Это его дело, — пожала плечами Кэссиди. Бриджит повернулась к ней и подбоченилась.

— Нет уж, мисси, позволь тут мне судить, — веско сказала она. — Я его весьма неплохо изучила. Он, между прочим, хороший человек — так вот!

Кэссиди чуть не поперхнулась. Посмотрев на старую служанку округлившимися глазами, она спросила:

— Может, мы с тобой о разных людях говорим? Я имела в виду Ричарда Тьернана, человека, осужденного и приговоренного к смерти за зверское убийство своей беременной жены. Человека, которого подозревают в убийстве собственных детей. Это его ты называешь хорошим?

— В газетах чего только не напишут! — презрительно фыркнула Бриджит. — Нечего читать всякую ерунду.

— Это «Нью-Йорк таймс» — ерунда? — вскипела Кэссиди.

— Да, ерунда на постном масле, — отрезала служанка.

Кэссиди, не находя слов, только помотала головой.

— Правда вовсе не обязательно должна лежать на поверхности, — промолвила Бриджит.

— Это он сам тебе сказал, да? — язвительно осведомилась Кэссиди.

— На тот случай, если ты этого не заметила, Бриджит, — вмешалась Мабри (говорила она, как всегда, спокойно и рассудительно), — Кэссиди не слишком симпатизирует Тьернану. Ни о какой любви с первого взгляда тут не может быть и речи. Вдобавок она невысокого мнения о том, что затеял Шон.

— Мое мнение в данном случае никого не интересует, — горько промолвила Кэссиди.

— Нет, — покачала головой Мабри. — Это вовсе не так.

— Кэсс! — послышался громовой рев Шона в коридоре.

— Ой, он уже встал? — Кэссиди попыталась не выдать охватившего ее волнения.

— В последнее время он спит совсем мало, — ответила Мабри, — Они тебя ждут.

«Они». Еще одно из этих слов, вроде «нам». Они ее ждали. Ее отец на пару с Ричардом Тьернаном. Отвертеться от встречи уже не удастся. Впрочем, делать этого не стоит — будет только хуже, и холодные пальцы страха, пока сжимавшие ей живот, стиснут ее горло. Вдобавок Бриджит с Мабри разглядывали ее в упор, и Кэссиди меньше всего на свете хотелось, чтобы они заметили, как она боится Ричарда Тьернана. При одной лишь мысли о нем по спине Кэссиди начинали бегать мурашки.

Она встала, заставив себя улыбнуться.

— Что ж, тогда я, пожалуй, допью кофе в кабинете.

— А как насчет завтрака? — осведомилась Бриджит, колдуя над сковородкой.

— Я не голодна, — ответила Кэссиди, нисколько не покривив душой. Долив себе еще кофе, она поспешно улизнула из кухни, прежде чем Бриджит успела выразить ей свое негодование.

Что называется, из огня да в полымя, подумала Кэссиди, направляясь в кабинет, где ее ждали Шон с Тьернаном. Дверь кабинета была распахнута, оттуда пахло кофе и сигаретами. Кэссиди старалась ступать бесшумно, чтобы ее появление застало мужчин врасплох.

Шон, похоже, о чем-то раздумывал, стоя у окна и сосредоточенно разглядывая силуэты небоскребов, прочертивших горизонт правильными зигзагами. Тьернан устроился в огромном, обитом зеленой кожей кресле, которым Шон владел еще во время оно. Кэссиди припомнила, как однажды совсем еще малюткой прикорнула в этом кресле. С тех пор оно надолго стало ее любимым пристанищем…

Когда она вошла, Тьернан не повернулся, но Кэссиди прекрасно понимала: он знает, что она здесь. Похоже, у этого мужчины имелось какое-то шестое чувство.

Кэссиди так и подмывало прогнать его со своего кресла. Она остановилась в дверях и кашлянула.

Шон круто развернулся и, едва увидев свою дочь, тут же напустился на нее.

— Сколько же можно спать, Кэсси? — нетерпеливо спросил он. — Ты ведь никогда не была такой соней. Время, между прочим, поджимает.

— Неужели? — Она старательно избегала взгляда Ричарда Тьернана. Несмотря на прохладное утро, он был в джинсах и легкой футболке. В руке держал кружку с черным кофе. Сама Кэссиди тоже предпочитала черный кофе.

— И чего тебя так тянет в этот дурацкий Балтимор, когда любому нормальному человеку ясно, что жить надо только в Нью-Йорке? — пожал плечами Шон. — Кстати, мы с Ричардом хотим заставить тебя изменить свои планы. Сделать так, чтобы ты даже не помышляла об отъезде. Верно, Ричард?

— Да, — кивнул Тьернан.

Подойдя к столу отца, заваленному бумагами, Кэссиди все-таки не выдержала и метнула на Тьернана быстрый взгляд. В ответ он тоже посмотрел на нее, и Кэссиди без труда прочла в его глазах вызов. Даже угрозу.

— Вообще-то в Балтиморе меня ждет работа, — напомнила она, глядя на кипу бумаг — стенограмму суда.

— Ты могла бы оформить отпуск.

— Могла бы, — согласилась Кэссиди. — Но не хочу. У меня ведь тоже есть свои планы на жизнь.

— А вот у Ричарда нет, — заметил Шон.

Кэссиди кинула взгляд на Тьернана. Тот расселся в кресле — в ее кресле! — и, как ей показалось, с нескрываемым удовольствием следил за тем, как препираются отец с дочерью.

— Но ведь не я, по-моему, тому виной, — напомнила она, прекрасно понимая, что ведет себя по-ребячески. — Возможно, виноваты в этом вы сами? — спросила она, с вызовом глядя на Тьернана.

Но Кэссиди напрасно рассчитывала, что ей удастся вызвать его на откровенность. Ричард Тьернан как никто умел скрывать свои чувства. Он внимательно посмотрел на нее своими удивительными и завораживающими глазами.

— А как вы считаете? — в свою очередь спросил он.

Установившееся молчание становилось тягостным. Как ни старалась Кэссиди, ей все никак не удавалось заставить себя отвернуться и перестать смотреть в бездонные глаза Тьернана. Тот ее словно гипнотизировал, а Шон, непривычно молчаливый, стоял у окна и следил за ними, не пытаясь вмешаться.

Из оцепенения всех вывела Бриджит, бесцеремонно ворвавшаяся в кабинет с уставленным едой подносом и уже с порога громогласно возвестившая:

— Если вы всерьез рассчитываете обойтись без моего завтрака, то вам это не удастся!

Она поставила поднос на столик перед Кэссиди. Бекон с яичницей выглядели чертовски аппетитно, однако Кэссиди не хотелось даже думать о еде.

— Кэсси и без того ест слишком много, — запротестовал Шон. — Унеси поднос, говорю!

Но Кэссиди мгновенно схватилась за нож с вилкой.

— Нет-нет, я есть хочу, — соврала она, накалывая кусочек бекона.

— По-моему, ты всегда хочешь есть, — фыркнул Шон. — Жаль, конечно, что тебе не хватает гордости и самообладания, но, с другой стороны, я даже рад, что твое чрезмерно развитое воображение не испортило тебе аппетит.

— Извини, папа, — промолвила Кэссиди, с трудом заставляя себя проглотить очередной кусочек. — Однако, что касается самообладания, то ты оказался для меня не лучшим примером для подражания, а вот по части гордости в нашей семье, кажется, и так уже перебор.

Ричард засмеялся. Кэссиди, не ожидавшая с его стороны такой реакции, быстро приподняла голову и успела заметить, что в глазах его заплясали огоньки.

— Да, Шон, — с усмешкой сказал он, — вашей дочери палец в рот не клади.

— Да, хоть какие-то мои таланты она все-таки унаследовала, — с гордостью произнес Шон. — Хотя на первый взгляд — типичная мещанка. Я в ужасе жду дня, когда она выйдет замуж, а потом заведет положенных по статистике детей — две целых и три десятых. Только не надейся, зайка моя, что я буду нянчить твоих засранцев. Я их всех с куда большей охотой удавлю еще в колыбели.

Наступила гробовая тишина. Кэссиди отложила вилку в сторону, отчаянно борясь с подступившей к горлу тошнотой. Не стоило все-таки есть через силу.

Ей совершенно не улыбалось снова играть в гляделки с Тьернаном; Кэссиди отдавала себе отчет, что долго так не выдержит. Она устремила укоризненный взгляд на отца.

Шон пожал плечами.

— Опять нахамил, что ли? — осведомился он. — Ну не могу же я только и делать, что за своим языком следить! Вот Ричард уже привык к моей манере выражаться. Надеюсь, вы не обиделись, мой мальчик?

Кэссиди с трудом могла представить мужчину, менее походившего на мальчика, нежели Ричард Тьернан. Она заставила себя посмотреть на него, но лицо его было, как всегда, бесстрастно, а взгляд сосредоточен.

— Нет, Шон, вы меня не обидели, — с расстановкой произнес он. — Хотя и очень старались.

Шон закурил очередную толстую сигарету без фильтра, от которых отказался уже много лет назад.

— Вы хорошо меня знаете, Ричард, — сказал он.

Кэссиди отодвинула поднос в сторону.

— С каких это пор ты снова закурил? — спросила она.

— Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в удовольствиях, — загадочно ответил он.

— Но, куря такую дрянь, ты сокращаешь ее, — не удержалась Кэссиди. Шон закатил глаза.

— Вот видите, Ричард, что мне приходится терпеть? А завтра она начнет вырывать у меня из руки рюмку виски и читать нотации. Слушай, Кэссиди, кисенок мой, давай договоримся по-хорошему. Ты не мешай мне получать мои маленькие удовольствия, а я тогда перестану обзывать тебя мещанкой и проезжаться насчет твоих могучих девичьих телес.

Понятно, это он нарочно. Кэссиди знала отца и уж, конечно, могла бы привыкнуть к его выходкам. Он специально все подстроил, хотел ее оконфузить, чтобы Ричард Тьернан не преминул скользнуть взглядом по ее фигуре и определить, насколько и вправду могучи ее «девичьи телеса».

Кэссиди даже не покраснела — уже чудо, учитывая ее бледную кожу и закипающий гнев. Не поспешила поплотнее запахнуть халат или хотя бы скрестить на груди руки. Она только сказала:

— Хорошо, считай, что мы договорились!

Шон лучезарно улыбнулся.

— Вот и чудесно. Тогда я поскакал. Вы с Ричардом начинайте работать без меня.

Он был уже на полпути к двери, когда запаниковавшая Кэссиди, не выдержав, громко возопила:

— Слушай, а куда это ты намылился?

— К врачу, кисеночек, — не моргнув глазом, ответил Шон. «Отъявленное вранье», — мгновенно поняла Кэссиди. — У вас хватит дел и без меня. Бумаги надо рассортировать, и прочая, прочая…

— Но…

— Спроси его лучше, что на самом деле случилось той ночью, — бросил ей напоследок Шон, попыхивая сигаретой. — И попытайся хоть что-нибудь записывать. Я хочу знать, нет ли в его рассказе противоречий.

Кэссиди собрала всю свою волю в кулак и стойко выдержала пристальный взгляд Ричарда Тьернана.

— Он просто невозможный, да? — спросила она, обращаясь в никуда.

Тьернан встал. Кэссиди уже успела забыть, насколько он высокий и с какой поразительной грацией передвигается. По-кошачьи неслышно продвинувшись к двери, Тьернан закрыл ее и привалился к ней спиной. Изолировав их от всего мира.

На губах его заиграла улыбка.

— Ну что, будете записывать? — спросил он. Кэссиди, недоумевая, уставилась на него.

— А что? — спросила она.

— Я хочу вам все рассказать.

К такому повороту событий Кэссиди не подготовилась. В эту минуту ей показалось, что в отцовском кабинете, элегантном, уставленном книжными полками и насквозь пропахшем беконом, кофе и сигаретным дымом, стало холодно, как в склепе.

Она отодвинула поднос, понадеявшись, что Тьернан не заметит, как дрожат ее руки.

— Хорошо, — промолвила она. Затем, поборов нервозность, смерила его взглядом. — Вы расскажете мне правду? Как все было на самом деле?

Тьернан обезоруживающе улыбнулся. Кэссиди не раз слышала, что многие преступники обладают недюжинным обаянием, но мужчина, стоявший сейчас перед ней, дал бы им всем сто очков вперед. Она много бы отдала, чтобы поверить ему, сделать шаг навстречу, раствориться в его улыбке…

— Нет, — мягко ответил он. И вместо того, чтобы заключить ее в объятия, отступил и снова уселся в зеленое кожаное кресло.

Глава 4

Ричарду Тьернану никогда и в голову не приходило, что продолжение нескончаемой лжи может доставить ему удовольствие. Господи, сколько раз он повторял все это полиции, следователям, адвокатам и родственникам со стороны жены! Он прекрасно знал мельчайшие подробности — они были выгравированы на том, что заменяло ему сердце. Тьернан все это рассказывал Шону О'Рурку, который, в свою очередь, пытался подловить его на каких-то неточностях или неувязках. Со временем это превратилось у них в увлекательную игру; Шон ее обожал, а Тьернан стойко терпел. Как терпел свое нынешнее существование.

Однако теперь, сидя лицом к лицу с Кэссиди, он вдруг поймал себя на мысли, что беседа с ней ему вовсе не безразлична. Но вот сколько он может ей рассказать? Насколько близко к правде? И когда любопытство в ее взгляде уступит место отвращению и ужасу?

Что ж, уже очень скоро он это выяснит. Он удобно откинулся на спинку кресла и, вытянув перед собой ноги, пристально посмотрел на Кэссиди.

— Жена у меня была очень нежным и ранимым созданием, — начал он, стараясь говорить спокойно и бесстрастно. Что ж, хоть это было правдой. — Она была единственным ребенком — хрупкая, белокурая и поразительно чувствительная. Словом, настоящая сказочная принцесса.

Сначала Кэссиди просто смотрела на него, но затем положила перед собой на стол блокнот и принялась сосредоточенно записывать; не следи за ней Тьернан столь внимательно, он бы не заметил, что выражение ее лица почти неуловимо, но омрачилось.

— Она была родом из семьи военного. Но не просто военного. Она была дочерью генерала Эмберсона Скотта.

Это имя было Кэссиди знакомо — Тьернан понял это по ее небольшой заминке: на мгновение Кэссиди даже перестала строчить в блокноте. Что ж, не удивительно — почти все его знали. Да, бывший тесть Тьернана был героем недавней войны в Персидском заливе, баловнем прессы и красноречивым оратором, который умело и блистательно поддерживал свой геройский имидж.

— Они обожали друг друга, — продолжил Тьернан. — Мать же Дианы — тихая, скромная и незаметная, как мышка, женщина, всегда довольствовалась ролью безмолвной тени при своем знаменитом муже. В Диане они просто души не чаяли, баловали и пестовали всю жизнь, как малое дитя.

— Иными словами, ваша жена была избалована с детства, — заключила Кэссиди. На мгновение их взгляды встретились. — Это так?

— Можно сказать, что да, — согласился Тьернан. — Однако даже в своих капризах она оставалась прелестной и милой. Мы были счастливы.

— Как славно!

Тон ее был настолько едким, что Тьернан с трудом сдержал усмешку. Да, крепкая бабенка эта Кэссиди Роурки. И волевая. Впрочем, это ему и требовалось. Слабая женщина не вынесет участи, которую он ей уготовил.

— Генерал относился ко мне вполне сносно, мамаша была от меня без ума, а Диана наслаждалась ролью идеальной жены и матери. Она очень любила наших детишек. — Голос его звучал размеренно и ровно.

При упоминании детей Кэссиди едва заметно поморщилась. Тьернану это понравилось. А в следующий миг она подняла голову и посмотрела на него — без малейшего страха. И это понравилось ему еще больше.

— У вас ведь их было двое? — уточнила Кэссиди.

— Да. Ариэль и Сет. Ариэль к моменту гибели было пять, а Сету недавно исполнилось три. А Диана была беременна.

— Да, я помню. — В голосе Кэссиди, как она ни пыталась их скрыть, проскользнули сочувственные нотки. Как будто она различила в его голосе горечь. Очень глупо, ведь он-то прекрасно знал, что никакой горечи в его голосе и в помине не было. Как, впрочем, и каких-либо чувств.

Кэссиди вновь потупила глаза и взглянула на свои записи.

— Вы жили в Бедфорде?

— Да, и преуспевали. Мать Дианы была родом из несметно богатой семьи, да и сама Диана унаследовала весьма приличное состояние от своей бабушки. Я же зарабатывал — и довольно неплохо — собственным трудом.

— Где?

— Ваши досье этого не содержат?

— Нет у меня никаких досье, — отрезала Кэссиди. — Между прочим, я вообще старалась избежать каких-либо упоминаний или слухов о вашем процессе.

— Вам это не удалось.

— Сама знаю. Итак, где вы работали?

— Да, этот факт наша желтая пресса не слишком выпячивала, — задумчиво произнес Тьернан. Затем добавил: — Я преподавал в колледже свободных искусств. На скромной профессорской ставке. Как видите, профессия у меня была мирная и скромная, однако, к неудовольствию моих домочадцев, отнимала почти все свободное время.

— Вот бы не подумала, что вы можете быть хорошим педагогом, — честно призналась Кэссиди.

— И тем не менее дело обстояло именно так, — промолвил он. — Меня ценили, а большинство студенток — вы не поверите — вообще находили неотразимым.

— И как вы себя вели с ними?

— Что вас интересует — спал ли я с ними? Или убивал их? — спросил Тьернан, изучающе глядя на нее.

— Вы изменяли жене?

— Почитайте об этом в газетах, — предложил Тьернан. — Они лучше знают.

Кэссиди возмущенно прикусила губу, а Тьернан с интересом разглядывал ее.

— Что случилось в тот день, когда… — она запнулась, — …все ваши близкие погибли?

— Вы имели в виду, когда их убили? — Тьернан не без удовольствия наблюдал, как Кэссиди вздрогнула и едва заметно поежилась. По лицу ее пробежала тень. Да, не слишком благородно с его стороны, однако мог же давно лишенный каких-либо развлечений человек хоть таким образом позабавиться? — В ту пятницу я вернулся домой рано. На следующее утро Диана намеревалась отвезти детишек к родителям, и я хотел помочь ей собраться. Так вот, когда я вернулся, дверь была распахнута настежь, что показалось мне странным. Диана всегда настолько ревностно соблюдала правила безопасности, словно страдала манией преследования. Она никогда не оставила бы дверь нараспашку. Как бы то ни было, я вошел и обнаружил их.

— Их?

— Диана лежала у подножия лестницы в луже крови. Она была мертва. — Лживые слова посыпалась из его рта, как из рога изобилия, с привычной и отточенной уже легкостью. — Из ее сердца торчал нож.

Кэссиди содрогнулась и вновь зябко поежилась.

— И вот тогда, наверное, у меня временно помрачился рассудок, — продолжил Тьернан. — Я вихрем взбежал по ступенькам лестницы, пытаясь найти детей. Должно быть, по дороге каким-то образом испачкал руки в крови Дианы — потом мои окровавленные отпечатки пальцев нашли буквально по всей квартире. Но мне никак не удавалось найти детей. Когда же я их все-таки обнаружил… — Он настолько поднаторел в своей роли, что в этой части повествования голос его, как всегда, дрогнул и оборвался.

Кэссиди смотрела на него округлившимися глазами, в лице ее не было ни кровинки. Тьернан не представлял, сколько она сможет еще вынести. Судорожно сглотнув, он продолжил:

— Я нашел их в ванной. Они лежали на полу. Бездыханные. Больше я ничего не помню. Мой мозг попросту отключился. Когда прибыла полиция, я стоял на коленях перед телом Дианы, а вот дети исчезли. Кто-то убрал их тела и смыл следы крови. Я не сумел даже похоронить их.

— Но это… просто невероятно, — глухо прошептала Кэсс.

— К такому мнению единодушно пришли и все остальные, — заключил Тьернан, цинично усмехаясь.

Кэссиди ему поверила. Она слушала его как завороженная, однако последние слова Тьернана вывели ее из оцепенения. Она смотрела на него с побелевшим лицом, шокированная. Тьернан понимал, что она готова в любое мгновение сорваться с места и убежать. Так уж он на нее действовал. И все же он был уверен, что Кэссиди не убежит.

— На какое-то время собралась вся семья. В Нью-Йорк прилетел генерал с женой, и мы вместе с ним потели, давая бесконечные интервью журналистам. До тех пор, пока следствие окончательно не зашло в тупик. Полиции так и не удалось обнаружить каких-либо признаков вторжения в дом, а тела обоих моих детей вообще исчезли бесследно.

На этот раз Кэссиди не вздрогнула и не поморщилась, хотя Тьернан заметил, что это стоило ей немалых усилий. Что ж, похоже, она постепенно приобретает иммунитет. Придется поднажать.

— И вот, стоило мне только попасть под подозрение, как ситуация начала резко меняться. Поначалу генерал защищал меня едва ли не с пеной на губах, но позже, по мере накопления косвенных улик против меня, он начал меняться буквально на глазах. И вот сейчас он возглавляет кампанию с требованием если не четвертовать меня, то хотя бы посадить на электрический стул. Не случайно ведь мое дело рассмотрели в нью-йоркских судах в рекордно короткие сроки. У моего тестя много влиятельных друзей, и он умеет нажимать на рычаги. Он жаждет моей крови и настаивает, чтобы меня казнили как можно быстрее.

— Но можно ли его винить за это? — спросила Кэссиди. — Ведь он уверен, что это вы убили его дочь и внуков.

— Я потерял свою жену и детей, — холодно ответил Тьернан. — Из-за него мое сердце кровью не обливается.

Кэссиди изучающе посмотрела на него, затем спросила:

— Что вы имели в виду, говоря о косвенных уликах?

— Мотив, возможность совершить это преступление, отсутствие алиби, наконец, следы, — сказал Тьернан. — Никто в тот день не видел, чтобы в наш дом входил хоть один человек. Судебно-медицинский эксперт отнес время смерти Дианы настолько близко ко времени моего прихода домой, насколько это только было возможно. Стены были в некоторых местах испещрены окровавленными отпечатками моих рук, а на орудии убийства — это, кстати, был наш кухонный нож, нашли отпечатки моих пальцев.

— Ну а мотив? — взволнованно спросила Кэссиди. На мгновение их взгляды встретились, затем Тьернан покачал головой и заговорил:

— Все знали, что у меня характер не сахар, да к тому же я завел себе любовницу, что очень быстро выплыло наружу. Словом, в тот уик-энд Диана собиралась, прихватив детей, не просто поехать навестить родителей, но хотела уехать с ними насовсем, бросить меня. Она даже успела подать бумаги на развод с требованием запретить мне свидания с моими детьми.

— На каких основаниях? — нахмурившись, спросила Кэссиди.

— Из-за того, что я их избивал!

— А это правда?

— Нет.

— Тогда вам не из-за чего было беспокоиться. Если свидетельств насилия не было, ни один суд не запретил бы вам встречаться с детьми.

Тьернан задумчиво посмотрел на нее.

— Возможно, вы правы. Однако, к сожалению, суд присяжных не посчитал, что у меня хватило бы ума самому прийти к подобному заключению. Обвинение представило меня жестоким самодуром и законченным негодяем, который скорее убил бы жену и детей, чем позволил им уехать. К тому же исчезновением детей дело не кончилось. Примерно в это же время без вести пропала и моя любовница, так что присяжные с радостью навесили на меня еще одно вероятное преступление.

— Это правда? — упавшим голосом спросила Кэссиди. — Вы и в самом деле жестокий самодур, способный на убийство?

Тьернан встал и перегнулся через стол. У него закружилась голова от пряного аромата духов Кэссиди, смешанного с запахом кофе. Подрагивающая на ее шее тонкая жилка показалась ему очень соблазнительной.

— Вам придется попытаться выяснить это самостоятельно, — промолвил Тьернан.

Кэссиди уставилась на него словно загипнотизированная.

— А зачем мне это? — наконец спросила она.

— Вы любопытны, Кэссиди, — произнес Тьернан. — Вы ничего не можете с собой поделать — вас мучает любопытство. Вы вот смотрите на меня и пытаетесь понять, в самом ли деле я чудовище, способное хладнокровно зарезать жену и маленьких детей, либо же я — несчастная жертва нашей ненормальной судебной системы. Вы отчаянно хотите мне поверить — я чувствую это, — но, раздираемая противоречиями, не можете себе это позволить. Вы разрываетесь на две части. Никак не можете решить, что вам делать: утешить меня или подвергнуть остракизму.

На щеках Кэссиди заиграл легкий румянец, ее яркие зеленоватые глаза потеплели.

— А вы позволили бы мне себя утешить? — срывающимся голосом спросила она.

Для Тьернана эти слова прозвучали как удар бичом, вмиг сорвавший с него, словно капустные листья, несколько слоев защитной оболочки и проникший в то темное и пустое место, где когда-то билось его сердце. И Тьернан попятился; он отступил подальше от нее, подальше от ее смертельно опасного для него сочувствия — первой настоящей угрозы после того безумно далекого вечера, когда, вернувшись домой, он стоял на коленях в луже крови возле умирающей жены и смотрел, как угасает в ней жизнь.

— Нет, — промолвил он. Затем резко повернулся и быстро вышел, едва не сбившись на бег, охваченный каким-то необъяснимым, почти паническим страхом.

* * *

— Я вовсе не уверена, что это самый правильный выход, — промолвила Мабри, стоя в дверях.

Кэссиди, сидевшая за заваленным бумагами письменным столом Шона, приподняла голову и посмотрела на нее. С той самой минуты, как ушел Тьернан, она трудилась не покладая рук. Разбирала и сортировала бумаги, читала протоколы, все глубже и глубже погружаясь в мир ужаса и страха.

Перед ней лежал самый первый протокол, составленный полицией на месте преступления, и затем она прочла первый отчет судебно-медицинского эксперта. Причиной смерти Дианы Скотт-Тьернан стала большая потеря крови из-за перерезанной аорты. Плоду в ее чреве было около семи недель; вскоре после того, как сердце Дианы Тьернан остановилось, плод задохнулся.

Полиция обнаружила признаки борьбы. На теле убитой остались синяки, а под ногтями были найдены следы крови. Кровь оказалась той же группы, что и у мужа Дианы, руки которого были в свежих царапинах. По словам самого Тьернана, исцарапал его какой-то бродячий кот.

Кэссиди читала протоколы, пребывая в каком-то полуоглушенном состоянии. Снова и снова она повторяла себе, что не должна принимать случившееся столь близко к сердцу. В конце концов, никого из этих людей она толком и не знала. Она должна представить себе, что читает обыкновенный детектив, например творения Агаты Кристи, тогда ощущение легкой тошноты, почти постоянно преследовавшее ее в последнее время, отступит. Кэссиди посмотрела на Мабри. Бледное холеное лицо жены Шона оставалось спокойным.

— Не самый правильный выход? — эхом откликнулась Кэссиди. — Почему ты так считаешь? Между прочим, именно ты вызвала меня сюда.

Мабри скорчила очаровательную гримаску.

— Шон твердо решил, что необходимо вытащить тебя, а ты сама знаешь, перечить твоему отцу, когда он на что-то настроился, невозможно. — Она величаво, с присущей классной модели грацией, проплыла в гостиную, почему-то старательно избегая зеленого кожаного кресла. Кэссиди, как ни старалась, так и не поняла почему.

— Значит, на самом деле он вовсе не болен? — спросила она. — Надул меня, что ли?

— Не знаю, — пожала плечами Мабри. — Несколько раз к врачу он ходил, а в те времена, когда мы с ним познакомились, об этом и речи не могло быть. Меня он с собой отказывался брать наотрез, а в ответ на все мои расспросы неизменно твердил, что речь идет о самом банальном запоре. Хотя, если хочешь знать мое мнение, с пищеварением у Шона все идеально.

— Как по-твоему, он и в самом деле болен?

Мабри провела тонкой рукой по волосам.

— Затрудняюсь ответить, — сказала она. — Впрочем, если он и болен, это никоим образом не связано с его желанием видеть тебя в Нью-Йорке.

— И тем не менее вряд ли он затеял весь этот спектакль, чтобы собрать свою семью, — заключила Кэссиди, потупив взор. Нет, она вовсе не обижалась. Она уже давно приучилась не обижаться на Шона.

— Да, это верно, — кивнула Мабри. — В противном случае он бы попытался вызвать сюда и Франческу, — рассудила она. — Сама знаешь — он просто без ума от нее.

— Знаю, — ответила Кэссиди, подавив приступ ревности. Как и все остальные родственники, она обожала младшую сестричку. Жаль только, что Шон никогда не признавал в ней самой подобного ума или привлекательности. — А когда ему втемяшилось в голову пригласить меня? Надеюсь, это не совпало по времени с освобождением из тюрьмы Ричарда Тьернана?

— А какую главную причину он привел, приглашая тебя приехать?

— Чтобы я помогла ему с новой книгой, — ответила Кэссиди. — По словам Шона, он никогда не занимался документальными вещами, и поскольку это слишком сложно для его творческой натуры, то мои профессиональные навыки были бы ему весьма кстати.

— И ты ему поверила? — осведомилась Мабри. Кэссиди ответила не задумываясь:

— Ни на йоту. Шон не из тех людей, которые взывают о помощи, а я — последний человек на Земле, к которому бы он за ней обратился даже в случае крайней нужды.

— И все же, Кэсси, он не зря тебя позвал. И мне это не по душе. Я ему не доверяю, а фанатическая увлеченность делом Тьернана меня просто беспокоит.

— Фанатическая увлеченность? — переспросила Кэссиди.

— Да, он стал каким-то одержимым. Только о Ричарде и думает. Никогда еще на моей памяти он не отдавался работе с такой страстью, а ведь все из-за этого кошмарного злодеяния. Шон просто бредит этими убийствами. Прямо-таки помешался на крови. Одним словом, мне бы не хотелось, чтобы он и тебя втянул в эту жуткую историю.

— Значит, ты веришь, что Ричард убийца, — вздохнула Кэссиди. — Что он хладнокровно умертвил жену и собственных детей. Тогда как же, черт побери, ты терпишь его под крышей своего дома? Как у тебя хватает духу с ним разговаривать?

— Я вовсе не говорила, что считаю его убийцей, — поправила ее Мабри, откидывая назад пышные волосы.

— А если не считаешь, то почему…

— Я и этого не говорила, — улыбнулась Мабри. — По большому счету, я и сама не знаю, кому верить. Достаточно заглянуть Ричарду Тьернану в глаза, и все внутри переворачивается. Потом этот взгляд будет долго по ночам сниться.

Кэссиди поежилась; по спине ее пробежал холодок. Она знала, что Мабри почти начисто лишена воображения. Именно ее расчетливость и практицизм так высоко ценил Шон. И если даже Мабри разглядела в глазах Тьернана нечто потустороннее, то, значит, оно определенно там присутствовало.

Кэссиди вдруг обуял почти панический страх. Ей хотелось удрать из отцовского дома и бежать без оглядки. Бросить отца, которому она впервые в жизни понадобилась, и спрятаться в каком-нибудь безопасном месте.

До чего жаль, что это невозможно!

— Вы с Шоном женаты уже почти десять лет, — сказала она, стараясь взять себя в руки. — Кому, как не тебе, знать, что лишнего слова из него клещами не вытянешь. Впрочем, я уверена, рано или поздно он сам поделится со мной своим замыслом, — со вздохом закончила она.

Мабри с сомнением посмотрела на нее.

— Что ж, вполне вероятно. Надеюсь только, что он не станет особенно затягивать с принятием решения. В противном случае может оказаться слишком поздно.

Кэссиди резко встала. Ей вдруг захотелось вдохнуть свежего воздуха, побыть на солнышке, увидеть вокруг улыбающиеся лица. Ничего из этого на Манхэттене и днем с огнем не найти. Как, впрочем, и надежного места, где она могла спрятаться.

— Слишком поздно, Мабри? — спросила она. — Для чего?

Но Мабри лишь покачала головой.

— Не знаю, Кэсс. Просто у меня дурное предчувствие. Причем я очень боюсь, что дальше будет еще хуже.

* * *

Тем временем Ричард Тьернан лежал в темноте, вытянувшись во весь рост на кровати, принадлежавшей в свое время одной из дочерей Шона. Спал он всегда мало, чаще урывками, а когда начинало светать, возвращалась боль, и ему ничего не оставалось, как отгородиться от мира хотя бы темнотой задвинутых штор и закрытых дверей. Ему не хотелось сейчас никого видеть.

А вот Шон был не из тех людей, которые обращают внимание на закрытые двери. Когда его коренастый силуэт нарисовался в дверном проеме, в темной комнате забрезжил свет. В квартире было тихо, как в склепе.

— Женщины ушли, Ричард, — произнес Шон. — Наверное, за покупками отправились.

— Кто-нибудь говорил вам, что вы женоненавистник? — спросил его Тьернан, не поворачивая головы.

— Да, тысячу раз, — ухмыльнулся Шон. — Все эти феминистки. Их мнение для меня как награда. Между прочим, можете ли вы назвать хоть одну женщину, которая бы не обожала делать покупки? Скажем, ваша покойная супруга? По-моему, счета ей выставляли просто космические.

— Вы читали стенограммы судебных заседаний, Шон, — кивнул Тьернан. — Знаете все это не хуже меня, причем ничего не забываете.

— Да, это верно, — самодовольно осклабился Шон. Войдя в спальню, он прикрыл за собой дверь, и в комнате вновь воцарился кромешный мрак. Шон присел на стул возле кровати, на которой лежал Тьернан.

— Ну что, как она вам? — спросил он. Тьернан не стал делать вид, что не понял.

— Вы уже спрашивали меня об этом.

— А что случилось этим утром? Я ведь оставил вас вдвоем и думал, что…

— Что вы думали, Шон? — свирепо прорычал Тьернан. — Что я наброшусь на нее и разложу прямо на вашем столе с задранной юбкой?

— Я, между прочим, ее отец, — холодно напомнил Шон. — Следите за выражениями.

— Вы ее отец, но вас нисколько не заботит участь вашей дочери после того, как она окажется в моих руках.

— Нет, отчего же, заботит, — ухмыльнулся Шон. — Но я готов рискнуть.

— Между прочим, Шон, рисковать будете вовсе не вы, — ощерился Тьернан. — А вдруг я и впрямь отъявленный убийца? Кровавый маньяк вроде Джека-Потрошителя. — Он приподнялся и щелкнул выключателем. Вспыхнул свет, и Шон заморгал, как ослепленная сова. — Знаете ведь, что все говорят. Что я зарезал жену, детей, а также, по всей вероятности, еще целую кучу женщин. Тело Салли Нортон до сих пор не нашли, и лишь поэтому на меня до сих пор не навесили еще одно убийство. А что, если я чисто физически не способен удержаться? Может, у меня и правда мания, и, оттрахав женщину, я непременно должен ее зарезать?

Шон криво усмехнулся.

— Стращать меня пытаетесь, Ричард? Запугать хотите? Нет, приятель, меня голыми руками не возьмешь, я орешек крепкий! И я прекрасно понимаю, что у вас были причины ухлопать свою супругу. Но с какой стати вам убивать Кэссиди, ума не приложу?

Тьернан сел на кровати спиной к стене; отъявленный эгоизм писателя уже начал действовать ему на нервы.

— Может быть, причина состоит в том, чтобы насолить вам, поскольку вы уже меня достали!

— Я вас давно уже достаю, Тьернан, — процедил Шон. — Нечего мне мозги пудрить. Мы заключили с вами сделку, как Фауст с Мефистофелем. Я отдаю вам дочь в обмен на правду из ваших уст. Вам нужна девка, и вы по какой-то причине остановили выбор на моей дочери. Так тому и быть. Мне нужна профессиональная помощь для подготовки рукописи, а Кэсси — весьма приличный редактор. Даже талантливый. Все, Рубикон перейден! Я на попятный не пойду. А вы?

Тьернан скривил губы в волчьей усмешке.

— Я тоже, — проронил он. — Хотя у меня есть к вам один вопрос.

— Только один? — игриво осведомился Шон. — Валяйте.

— Кто из нас Фауст, а кто — Мефистофель?

На мгновение воцарилась почти могильная тишина. Затем Шон сказал:

— А вот это, мой мальчик, и сделает мою книгу классикой жанра!

* * *

Кто-то за ней следил. Кэссиди, правда, миновала не один квартал, прежде чем в затылке ее возникло неприятное ощущение. Обернувшись, она ничего примечательного не заметила; никто не проявлял особенного интереса к высокой и довольно соблазнительной рыжеволосой женщине, одетой для Верхнего Ист-Сайда довольно неброско.

Кэссиди была права насчет солнца и улыбающихся лиц. Утро, поначалу такое ясное, постепенно помрачнело, а лица прохожих, опасливо поглядывавших на темнеющие небеса, казались угрюмыми и озабоченными. В воздухе удушливо пахло выхлопными газами.

Кэссиди направилась к парку. Конечно, это было не самое безопасное место, но ей вдруг остро захотелось побыть среди деревьев, пусть даже чахлых и постепенно погибающих от загрязненного воздуха. Она мечтала увидеть играющих детишек, чтобы хоть как-то отвлечься и выкинуть из головы Ричарда Тьернана с его изломанной судьбой.

И все-таки за ней следили. Она вошла в парк со стороны Семьдесят второй улицы и тут же поняла, что один из окружавших ее людей, шедший за ней по пятам вот уже несколько минут, преследовал ее неспроста. Но кто он — моложавый бизнесмен в дорогом костюме, неряшливо одетая женщина, разговаривающая сама с собой, полицейский или толстячок, лениво бегущий трусцой, — она не представляла. Не говоря уж о том, что преследователем ее вполне мог оказаться продавец жареных сосисок или элегантный джентльмен с военной выправкой.

Но уже в следующую минуту она это поняла.

Кэссиди брела вперед наугад, без всякой цели, чтобы облегчить задачу человеку, проявлявшему к ней столь очевидный интерес. Она купила пакетик жареной кукурузы, потом присела на скамейку и принялась кидать кусочки попкорна голубям.

Мужчина остановился в конце аллеи, наблюдая, как она кормит голубей, которые, сбившись в кучу, жадно клевали лакомство. К голубям присоединилось и несколько белок с облезлыми, словно побитыми молью, хвостами. Во избежание потасовки, Кэссиди пришлось раскидать им почти все содержимое пакета.

— У вас доброе сердце.

Мужчина присел на скамью рядом с ней. Кэссиди осторожно взглянула на него, надеясь, что сумеет скрыть обуявший ее страх.

— Просто я всегда стою за справедливость, — призналась она.

— Я тоже.

— За справедливость? — переспросила Кэссиди. — А может быть, за месть?

Эмберсон Скотт, генерал в отставке, одобрительно кивнул.

— Вы не только красивы, но и умны. Меня привлекает это качество в женщине. Так вот, в данном случае понятия справедливости и отмщения совпадают.

Да, выглядел тесть Ричарда Тьернана весьма представительно. Он совершенно не походил на баловня прессы, каким со времен «Бури в пустыне» представляла его Кэссиди. Несмотря на элегантно пошитый гражданский костюм, генерал держался так, словно был в парадном мундире; с горделивым достоинством и мужеством, он просто источал непоколебимую уверенность в собственной правоте и силах. Не удивительно, что он оказался столь могучим свидетелем обвинения.

— Ваш отец — круглый болван, — вдруг заявил он.

— Ничего подобного, — с неожиданной для себя горячностью возразила Кэссиди.

— Тогда он играет в крайне опасную игру, — сказал Эмберсон Скотт, — хотя в свои годы должен представлять, чем это может обернуться. Ричард Тьернан — страшная личность, настоящая угроза для общества. В нем нет ни капли человечности. Лишь настоящий монстр способен хладнокровно убить беременную жену и детей, а после этого еще преспокойно спать по ночам.

— А почему вы считаете, что он спит по ночам? — спросила Кэссиди, прекрасно отдавая себе отчет, что задает совершенно дурацкий вопрос, не имеющий ни малейшего отношения к делу, если не считать воспоминаний о том, как Тьернан подносил ей к губам стакан горячего молока.

Эмберсон Скотт покачал головой.

— Я много раз пытался поговорить с вашим отцом, но он неизменно отказывался даже выслушать меня. Ричарда приговорили, и я очень надеюсь на наше правосудие. Преступник должен понести заслуженную кару. Он заплатит жизнью за смерть моей дочери и ее детей, и я хочу сам присутствовать при казни.

Говорил он настолько спокойно и рассудительно, что Кэссиди ни на мгновение не усомнилась: Эмберсон Скотт отвечает за каждое сказанное слово.

— А что, если вы все-таки ошибаетесь? — спросила она. — Вдруг мой отец сумеет доказать, что Ричард Тьернан невиновен?

Но Скотт только помотал головой.

— Нет, я все-таки был более высокого мнения о ваших интеллектуальных способностях, — вздохнул он. — Ваш отец без зазрения совести раскрыл мне правду. Может, вам стоит самой поинтересоваться у него, о чем именно он собирается писать книгу?

— Я и сама знаю, о чем, — вызывающе ответила Кэссиди. — Он собирается изложить всю эту историю с точки зрения самого Тьернана. Взглянуть на случившееся его глазами. И он докажет, что Тьернан не убивал жену и детей. — Говоря, она и сама не слишком верила в правдивость собственных высказываний.

Генерал Скотт вновь покачал головой.

— Ничего подобного. Да, он изложит эту историю с позиции Тьернана. Но сделает он это для того, чтобы показать, как функционирует мозг убийцы.

— Я вам не верю! — пылко вскричала Кэссиди. Однако душу ее точил червь сомнения.

— Шона О'Рурка никогда не заинтересовала бы банальная криминальная история, — продолжил генерал. — Нет, он рассчитывает создать подлинный шедевр и не постоит ни перед какой ценой.

— И какова, по-вашему, эта цена? — ледяным тоном спросила Кэссиди.

— Если он рассчитывает создать правдивый образ Ричарда, то должен заплатить ту же цену, что и я. Отдать ему жизнь своей дочери.

Ветер усилился; подхваченный порывом обрывок газеты взмыл в воздух и полетел, кружась, над аллеей. Вдалеке Кэссиди увидела неясный образ Ричарда Тьернана и жирный заголовок в одно слово:

УБИЙЦА

Проще всего было бы сейчас уступить страху, ледяные пальцы которого, почти не отпуская, сжимали горло уже почти двадцать четыре часа. Со времени приезда в Нью-Йорк. Но Кэссиди твердо знала одно: ударившись в бега, остановиться уже не сможет. К тому же она пока не хотела покинуть сцену, где режиссер отдал ей главную роль.

Она поднялась со скамьи, высокая и статная, и генерал поднялся следом, вежливый и импозантный, хотя и уступая ей в росте на добрых несколько дюймов.

— Я прекрасно вас понимаю, генерал Скотт, — промолвила Кэссиди. — И очень хотела бы вам помочь, однако боюсь, что…

— И тем не менее вы можете мне помочь, — сказал он, и Кэссиди внутренне ощетинилась, уже понимая, что за этим последует. Он, конечно, попросит ее приглядывать за Ричардом, по возможности, мешать отцу, а также…

— Постарайтесь остаться в живых, — попросил ее Эмберсон Скотт. — Он уже убил по меньшей мере двоих женщин, хотя в полиции бытует мнение, что число его жертв многократно больше.

— Но… — попыталась возразить Кэссиди, чувствуя, как к горлу подступает предательская тошнота.

— Не позвольте ему убить снова. — Голос генерала прозвучал жестко и требовательно. Затем Эмберсон Скотт повернулся и, не попрощавшись, зашагал прочь по аллее мимо рассыпавшихся в стороны голубей.

Глава 5

Когда Кэссиди вернулась, в квартире царила мертвая тишина. Мабри с Шоном, похоже, ушли, а из спальни не доносилось ни звука. Кэссиди заперла дверь, сбросила туфли и устало оперлась спиной о стену.

Было уже за полночь, однако на темных улицах ночного Нью-Йорка она ощущала себя даже в большей безопасности, чем здесь, в отцовском доме. Встреча с генералом Эмберсоном Скоттом потрясла Кэссиди, оставила почти парализованной от страха. Вот и сейчас страх выгрызал ее нутро, и тщетно Кэссиди пыталась уверить себя, что ничего не случилось. Да, за каких-то несколько минут генерал Скотт ухитрился до смерти запугать ее. Она жила под одной крышей с убийцей. И ее глупо, непростительно тянуло к нему. Как, вне всяких сомнений, тянуло к Тьернану и других его жертв.

Кэссиди отправилась по магазинам, надеясь, что яркие огни и красочные прилавки «Блумингсдейла» отвлекут ее от мрачных мыслей. Однако так и не смогла заставить себя купить хоть что-нибудь. Потом она зашла поужинать в ресторан, но сразу убедилась, что напрасно: аппетита у нее не было, и, поковырявшись в тарелке, она оставила еду нетронутой. Тогда она отправилась в кино, и вот там-то обнаружила, что ничего хуже придумать не могла. Кэссиди рассчитывала, что отвлечется, посмотрев какой-нибудь захватывающий фильм в хичкоковском стиле, однако нарвалась на откровенный эротический «ужастик», в котором с экрана лились целые реки крови.

Не удивительно, что в течение всего сеанса из головы у нее не выходили мысли о Ричарде Тьернане.

Фильм закончился поздно, но Кэссиди придумывала любые предлоги, чтобы не возвращаться домой. За один квартал до отцовского дома ее внимание привлек небольшой и уютный ресторанчик, и она завернула туда посидеть над чашечкой кофе с десертом. К тому времени, как припозднившиеся одинокие мужчины начали оказывать ей все более назойливые знаки внимания, Кэссиди поняла: откладывать возвращение уже небезопасно.

И вот, оттолкнувшись от стены, она стянула с плеч пиджак и небрежно бросила его На спинку стула. Затем осторожно, на цыпочках, прокралась по устланному коврами холлу. Лишь добравшись до двери собственной спальни, она услышала доносившиеся с другого конца коридора голоса. Приглушенные и зловещие. Первым она узнала голос Шона; язык ее отца слегка заплетался, очевидно, Шон перебрал своего любимого ирландского виски. Тьернан отвечал ему вполголоса. Говорил он медленно и с расстановкой. Словно гипнотизировал.

Кэссиди уже открыла дверь, собираясь уединиться в тиши своей комнаты, когда вдруг явственно расслышала свое имя. Это ее и доконало, ведь и более стойкие женщины, чем она, в подобных случаях поддавались соблазну подслушать, о чем идет речь.

Она осторожно прокралась по коридору. Мужчины находились в кабинете Шона, дверь которого была чуть приоткрыта. В кабинете царил полумрак, а запах ирландского виски проникал даже в коридор. До ушей Кэссиди донеслось тихое звяканье льда о стекло. Ну да, Тьернан предпочитал виски со льдом, машинально отметила про себя Кэссиди. Ее отец всегда пил неразбавленное виски.

— …не уверен, что она на это пойдет, — сказал он, слегка повысив голос. — Моя дочка ведь себе на уме, всегда такой была. В мать свою пошла, хотя в отличие от Алисы, редкостной стервы, у Кэссиди доброе сердце. С другой стороны, она может запросто оторвать яйца любому мужику, который на нее не так посмотрит. Характерец у нее еще тот, это вы учтите.

— Вы меня запугиваете? — Ричард Тьернан говорил гораздо тише, но тем не менее Кэссиди явственно различала каждое его слово.

Шон фыркнул.

— Я просто предупреждаю вас, что она отнюдь не такая легкая добыча, какой может показаться. Вдобавок я совершенно не гарантирую, что она останется здесь хоть на день дольше, чем захочет сама. Верность семье — качество ныне забытое. В первую очередь Кэсс интересует она сама, а отец с матерью остаются на втором плане.

— Очень практично с ее стороны, — сказал Тьернан.

— Ничего другого ей не остается, — согласился Шон. — Тем более что ее мать — штучка еще похлеще, чем я, тут уж можете мне поверить.

— Трудно представить, — усмехнулся Тьернан.

— Я немного пораскинул мозгами, — продолжил Шон, пропустив выпад Тьернана мимо ушей. — Послушайте, как вы отнесетесь к тому, если я посоветуюсь со своим издателем? В Нью-Йорке наверняка найдется не одна сотня амбициозных красоток, которые пойдут на все, чтобы поучаствовать в нашем проекте.

— Меня не интересуют амбициозные красотки, — отрезал Тьернан.

— Слушайте, Ричард, — язык Шона заплетался все сильнее, — я не хочу, чтобы с моей дочкой что-нибудь случилось.

Воцарилось молчание. Кровь бросилась в лицо Кэссиди. С остановившимся сердцем она ожидала ответа Тьернана. Пусть скажет хоть что-нибудь, пусть хоть как-то прояснит, что за чертовщина тут творится. Зачем все-таки Шон вызвал ее сюда? Неужто и вправду собрался возложить ее на жертвенный алтарь? Бросить на растерзание Ричарду Тьернану?

Наконец после затянувшегося молчания Тьернан заговорил, и разочарованию Кэссиди не было предела.

— Идите спать, Шон, — произнес Тьернан. — Ваша дочь — настоящий жаворонок и в девять утра уже наверняка примется за работу.

— Кэсси совершенно наплевать на такие жизненные реалии, как бессонница, похмелье или трепетное ожидание прихода музы, — пьяно пробормотал Шон. — Она существует как бы в другом измерении.

— Боюсь, у меня не так много времени, чтобы тратить его впустую, Шон, — сказал Тьернан. — Поэтому я ее прекрасно понимаю.

— Тогда можете начать работать вдвоем, не дожидаясь меня, — предложил Шон.

Снова молчание. Затем голос Тьернана:

— Это вам решать, Шон.

— Я уже решил. Мабри, между прочим, совсем меня допекла. Почему-то вы ей очень приглянулись. И что в вас находят все эти женщины? Вы их просто очаровываете.

— Ваша дочь другого мнения.

— Черта с два! Я знаю ее как облупленную. Просто она упряма, как сотня ослов, и сопротивляется до последнего. Но я никогда еще не видел, чтобы она смотрела на кого-нибудь такими глазами, как на вас.

Чтобы не запротестовать вслух, Кэссиди пришлось сделать над собой усилие. Словно прикованная к своему месту, она с колотящимся сердцем продолжала подслушивать.

— И как, по-вашему, она на меня смотрит? — произнес Тьернан. В голосе его отчетливо слышалась насмешка — от стыда Кэссиди готова была провалиться сквозь землю. Щеки ее заполыхали.

— Я сам пытался в этом разобраться, — ответил Шон, — но еще до конца не понял. Пожалуй, это можно сравнить с тем, как мальчик вожделенно любуется игрушечной железной дорогой, о которой давно мечтал, но которая ему недоступна.

— Почему? — холодно осведомился Тьернан.

— Она ему не по карману. — Шон шумно прихлебнул виски, и его речь стала еще более бессвязной. — С другой стороны, мне приходит на ум, как посетители разглядывают белых медведей в зоосаде Центрального парка. Насколько мне известно, эти медведи совершенно безобидные, однако люди, глядя на них, поневоле вспоминают медведя из Бруклинского зоопарка, который сожрал двоих неосторожных детишек.

Кэссиди слушала его пьяную болтовню со все нарастающим возмущением, тогда как голос Тьернана становился все более насмешливым.

— Значит, по-вашему, для вашей дочери я желанная игрушка, которую она не может себе позволить и которая со временем превратится в монстра и сожрет ее. Так, что ли?

— А вы как считаете?

— Я считаю, что вам пора идти спать.

Вздох. Затем:

— Да, вы правы. Мабри, наверное, уже недоумевает, куда я мог запропаститься.

— Это вряд ли, — усмехнулся Тьернан. — Она наверняка привыкла к вашим чудачествам.

Кэссиди быстро метнулась к ближайшему дверному проему. Кухня была погружена во мрак. Затаившись в углу, Кэссиди сидела ни жива ни мертва.

Меж тем Шон выбрался в коридор. Выглядел он странно. Всклокоченные седые волосы торчали во все стороны, а под темными ввалившимися глазами чернели круги. Впервые, пожалуй, он выглядел старым и изможденным. Даже когда отец скрылся из виду, Кэссиди побоялась выйти в коридор. Мало ли, вдруг она наткнется там на Ричарда Тьернана? Планировка у старой квартиры была довольно необычная — комнаты располагались по кругу, — и Кэссиди могла, ничем не рискуя, пройти через кухню, миновать кладовую и выйти в холл, а оттуда уже незаметно пробраться в свою спальню.

Она тенью скользнула к кладовой, подавив желание открыть холодильник. Целый день кусок не лез ей в горло, а теперь вдруг в желудке начались голодные рези, но Кэссиди все же взяла себя в руки и рисковать не стала. Она не хотела оставаться в этой кухне ни минуты. Ее злой гений, похоже, обладал особым нюхом и неизменно заставал ее там.

В холле было темно, сюда из гостиной проникали лишь тусклые отблески уличных фонарей. Кэссиди на цыпочках устремилась к своей спальне и вдруг замерла как вкопанная, с трудом удержавшись от крика.

— Кэссиди, — промолвил Тьернан, крепко сжимая рукой ее запястье. Неслышной тенью он вырос из тьмы и теперь возвышался над ней, почти незримый. Кэссиди казалось, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Ну как, стоила овчинка выделки? — насмешливо спросил Тьернан. — Что-нибудь интересное услышали?

Кэссиди рывком высвободила руку.

— Что вы имеете в виду? — срывающимся голосом спросила она.

— Не притворяйтесь, что не понимаете, Кэссиди, — снисходительно произнес Тьернан. — Вам это не идет. Я знаю: вы стояли за дверью кабинета и слушали пьяные разглагольствования своего отца. Что вы вынесли из всего нашего разговора?

Кэссиди скрестила на груди руки; ее бросало то в жар, то в холод.

— Даже не знаю, что и подумать, — промолвила она с подкупающей искренностью. — Чего именно, по-вашему, ждет от меня Шон? Какой помощи? Редакторской, секретарской? Или какой-то иной?

— Какой-то иной, — преспокойно ответил Тьернан, глаза которого странно блеснули. Кэссиди вспыхнула.

— Это исключено! — гневно отрезала она.

— Объясните это своему отцу, — посоветовал Тьернан.

Кэссиди мысленно порадовалась, что разговор их происходит в темноте, в противном случае Тьернан заметил бы, как пылают ее щеки.

— Да, вы правы, — сказала она, невесело усмехнувшись. — Приняв решение, Шон идет напролом. Мнение других людей его уже не волнует. И вам никогда не убедить его, что мои прелести вас не интересуют.

— Они меня очень даже интересуют.

Воцарившееся молчание, казалось, можно было пощупать. Оно нависло над ними подобно толстому и непроницаемому куполу. Кэссиди всем телом ощущала присутствие Ричарда Тьернана. Он стоял, рядом, близко, но жар, исходивший от его тела, достигая ее, почему-то пробирал морозцем по коже. Наконец, не выдержав, Кэссиди нервно хихикнула.

— Вы знаете, в первое мгновение мне показалось даже, что вы не шутите, — пролепетала она, умирая от страха. Вот сейчас он ответит, что вовсе не шутил.

— Где вы пропадали весь вечер? — спросил вместо этого Тьернан.

— Ходила по магазинам, — ответила, пожав плечами, Кэссиди. — Потом в кино зашла, потом в ресторан. Я ведь редко выбираюсь в Нью-Йорк, так что не смогла устоять перед посещением «Блумис». Впрочем, я так ничего там и не купила, да и фильм оказался довольно дрянной, а потом, не встретив даже в парке ни одного знакомого лица, я что-то совсем загрустила и…

— И повесила нос, — закончил за нее Тьернан. — Скажите, Кэссиди, ваша совесть чиста?

— Да, а что? — изумленно спросила Кэссиди.

— Сам не знаю. Просто мне почему-то кажется, что за всю свою жизнь вы никогда не сталкивались со злом и коварством. Если, конечно, не считать знакомства со мной.

Кэссиди нервно сглотнула комок.

— А вы коварный?

Тьернан пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Позвольте дать вам совет, Кэссиди. Если вы что-нибудь натворили и должны непременно наврать с три короба, чтобы оправдаться, то фокус заключается в том, чтобы говорить как можно меньше. Оправдываться вовсе не обязательно. А потом, ответив на основные вопросы, просто наберите в рот воды.

— Я буду иметь это в виду, — пролепетала Кэссиди. — А вы именно так себя вели, когда вас арестовали?

В темноте она скорее почувствовала, нежели разглядела, как он по-волчьи ощерился.

— Спокойной ночи, Кэссиди.

Тьернан растворился во мраке, и до ушей Кэссиди донесся еле слышный скрип двери его спальни. На мгновение она зажмурилась, шумно выдохнула и разжала кулаки. Она даже не заметила, в каком диком напряжении находилась.

Да, Тьернан все-таки ухитрился влезть к ней в душу. Даже при иных, более нормальных обстоятельствах Кэссиди находила бы его волнующим. Она твердо решила, что, попадись Тьернан ей на пути где-нибудь в обычной жизни, например в Балтиморе, она бы сделала все возможное, чтобы держаться от него подальше. Шестое чувство, присущее некоторым женщинам, подсказывало Кэссиди, что Тьернан представляет слишком серьезную угрозу для тихой и размеренной жизни, которую она вела там, вдали от властного и непомерно требовательного отца. Угрозу для образа ее мыслей. Возможно, даже для самого ее дальнейшего существования.

В квартире отца избежать встречи попросту невозможно. Как невозможно избежать тягостных мыслей по поводу неотвратимого наказания, нависшего над Тьернаном дамокловым мечом…

И все же почему ее так притягивал этот загадочный человек? В самом ли деле есть в нем нечто зловещее, или он просто по какой-то лишь ему понятной причине пытался произвести на нее такое впечатление?

Спасти его она, конечно же, не могла. Это не в ее силах. Кэссиди поняла это довольно рано, еще наблюдая, как губит себя пьянством мать или как медленно, но верно разрушает свою душу Шон. Нет, спасти их она была не в состоянии, но вот спастись сама еще могла. Подумав, Кэссиди решила даже, что вообще давно разучилась заботиться о ком-либо, кроме себя.

И все же было в Ричарде Тьернане нечто дьявольски таинственное и притягательное. Однако чем быстрее она сумеет отгородиться от него бетонной стеной, тем легче и спокойнее станет ее существование.

* * *

До чего же легко оказалось ею манипулировать! Другого на месте Ричарда разочаровала бы легкость, с которой Кэссиди поддавалась на его чары, но Тьернана в этой женщине восхищало все, даже ее предсказуемость. Хотя, кто знает, может, на самом деле она вовсе не такая уж и предсказуемая? Может, он пока недостаточно знает ее? Или знает только поверхностно?

Впрочем, в одном Тьернан был уверен: попытайся он усилить натиск, и Кэссиди сбежит. Он ее сразу раскусил. Вот почему он держался настолько осторожно, превозмогая свои желания и даже не пытаясь закручивать гайки. Да, с Кэссиди следовало держаться тактично и деликатно. Одним неосторожным движением или даже словом он мог поставить под угрозу весь свой замысел. А ставки в этой игре были слишком высоки, чтобы рисковать.

Только действуя медленно, ненавязчиво и расчетливо, он мог надеяться покорить Кэссиди и завлечь ее в свои сети. А потом, когда она опомнится, будет уже поздно.

Выдержке и терпению Тьернана можно было только позавидовать. В течение двух дней он часами напролет просиживал в кресле, обтянутом зеленой кожей, и наблюдал сквозь полусомкнутые ресницы, как Кэссиди с Шоном спорят о том, какой должна быть его новая книга. Его поражало, что Кэссиди до сих пор так и не догадалась, какую роль отвели они ей с ее отцом. Нет, она должна, просто обязана если не догадаться, то хотя бы заподозрить, что цель романа Шона состояла вовсе не в том, чтобы доказать невиновность Ричарда Тьернана! Тем более поразительно, если учесть, что о невинности во всей колоссальной квартире Шона напоминали только глаза Кэссиди — зеленые и огромные, как у испуганной лани.

В эти два дня Тьернан намеренно избегал общения с Кэссиди, надеясь, что она успокоится и обретет ощущение безопасности. Ложной безопасности. Он слышал, как по ночам она, мучаясь от бессонницы, на цыпочках прокрадывалась в кухню, открывала холодильник, грела молоко, однако из спальни не выходил, лежал с закрытыми глазами, вспоминая, как обрисовывались контуры роскошного и сильного тела Кэссиди под тонкой тканью ночной рубашки, как она пыталась запахнуть халат, защищаясь от его нескромного взора. Тьернана так и подмывало выйти в кухню и слизать молоко с пухлых трепещущих губ Кэссиди, задрать подол ночной рубашки и прижаться к ее обнаженному жаркому телу. Но он заставлял себя не трогаться с места и лишь прислушивался к доносящимся из кухни звукам, представляя себе Кэссиди. Он не пытался спрашивать себя, из-за чего она не спит по ночам. Он это прекрасно знал. Он делал все для того, чтобы все было именно так, а не иначе.

Но отведенное ему время стремительно истекало. Он не мог ждать ее до бесконечности. По ночам, втайне от Кэссиди, Шон писал свой роман с бешеной, просто нечеловеческой скоростью, строчил как одержимый. Тьернан рассчитал, что черновой вариант романа будет закончен задолго до окончания срока, отведенного ему постановлением суда. Рано или поздно Кэссиди увидит рукопись, и вот тогда разразится такая буря, что всем чертям тошно станет.

Нет, он должен во что бы то ни стало опередить Кэссиди. Овладеть дочерью Шона О'Рурка, прежде чем она прочитает рукопись. Он должен, пока не поздно, испытать ее, а потом привязать к себе. Только Кэссиди могла дать ему то, что было ему более всего необходимо. И не имело значения, что для достижения своей цели ему придется бросить Кэссиди на жертвенный алтарь. Он был готов без всяких колебаний пожертвовать ею. Но только вначале следовало удостовериться, что и сама она к этому готова.

— Беллингем звонил, — внезапно возвестил Шон, когда минуло уже три дня после приезда Кэссиди в Нью-Йорк.

Ричард приподнял голову и оторвался от книги. Занятную компанию представляли они в последнее время. Кэссиди разбирала бумаги и изучала документы, Шон днями и ночами просиживал за портативным компьютером, Ричард же читал все подряд — от учебника астрономии и детективных романов до документальных книг по криминалистике, написанных Джо Мак-Гинниссом. Частенько Тьернан украдкой поглядывал на нее. Он прекрасно понимал, что она чувствует на себе его взгляд, но ни разу не позволил перехватить его. Но вот теперь он уставился на Кэссиди уже в открытую. Ее огненные волосы были собраны в пучок на затылке, косметики на лице почти не было, а на щеках полыхали яркие веснушки. Кэссиди с утра была в просторном свитере (намеренно, чтобы выглядеть как можно менее привлекательной, решил Тьернан) и брюках защитного цвета. Ему вдруг безумно захотелось полюбоваться на ее ноги.

— А кто такой Беллингем? — осведомилась она.

— Марк Беллингем — мой адвокат, — ответил Ричард.

— Если верить стенограмме, то это не так, — возразила Кэссиди. — С самого первого дня ваши интересы в суде представлял Харрисон Мэттьюс с целой ратью помощников. Весьма впечатляющая команда. Я в первый раз слышу, что Мэттьюс проиграл дело в суде.

— Вы, видимо, еще не дошли до конца стенограммы, — спокойно ответил Тьернан. — А Мэттьюс еще до сих пор не проиграл ни одного дела. Мой тесть сразу же нанял его для моей защиты. Однако затем, решив, что я виновен, он перестал оплачивать его счета, и Мэттьюс отошел от моего дела. Вот тогда мне и пришлось прибегнуть к услугам Марка. Он весьма сведущ в своем деле и вдобавок еще и приходится мне старым другом.

— А почему вы не попытались оспорить приговор из-за нарушения процедуры? — спросила Кэссиди. — По меньшей мере, вам удалось бы выиграть время…

— Я не хотел затягивать вынесение приговора.

Кэссиди изумленно воззрилась на него.

— Почему?

— Время не имело для меня ровным счетом никакого значения. Суд присяжных либо признал бы виновным, либо оправдал. Два года лишней судейской тягомотины ничего принципиально не изменили бы.

— Кто знает, — задумчиво промолвила Кэссиди.

— Да, но мне это ни к чему, — отрезал Тьернан.

Кэссиди умолкла. Тьернану отчаянно хотелось продолжить разговор. В выразительных глазах Кэссиди читалось нескрываемое сочувствие. Она видела в нем мужчину, в одночасье и самым трагическим образом потерявшего беременную жену и детей, и ей наверняка хотелось пожалеть его, прижать его голову к груди и приголубить. Мысль эта немало позабавила Тьернана. Кэссиди, вероятно, пожалела бы и гремучую змею, которая по рассеянности укусила скорпиона.

— Я отказал Беллингему во встрече, — произнес Шон. — Терпеть не могу, когда меня отвлекают в процессе работы.

— Кстати, когда ты покажешь мне рукопись?

Шон уставился на дочь с таким недоумением, словно у нее отросла вторая голова.

— Показать тебе рукопись? — тупо переспросил он.

— Ну да, — нетерпеливо ответила Кэссиди, — рукопись. Я хочу почитать ее. Разве не для того я здесь? Возможно, я и правда замечательная секретарша, но главная моя специальность — редактура. Ты это еще не забыл?

— Ты отлично знаешь, что я терпеть не могу, когда кто-то пялится мне через плечо во время работы! — рявкнул Шон. — Я дам тебе рукопись, когда закончу.

Кэссиди со вздохом поднялась из-за стола.

— В таком случаю я возвращаюсь в Мэриленд, а ты дашь мне знать, когда закончишь. Я не собираюсь тратить время на перекладывание бумажек с места на место, покуда ты общаешься со своей музой. — И она решительно направилась к двери.

— Кэссиди, вернись! — загремел Шон, но дочь уже скрылась в коридоре. Он со вздохом посмотрел на Тьернана. — Никогда не заводите детей, Ричард. Они жалят больнее шершня.

— Боюсь, в этой жизни мне уже не представится такая возможность, — холодно ответил ему Тьернан, откладывая книгу в сторону. — Ну так что, вы позволите ей уехать?

На лице Шона отразились смешанные чувства гнева, озабоченности и сожаления.

— Не знаю даже, удастся ли мне остановить ее, — сказал он наконец, закусив губу.

Тьернан развалился в кресле, не спуская глаз с писателя. В том, что сожаление на лице Шона было чисто напускное, он ни капли не сомневался. В глубине души он изначально не хотел отдавать свою дочь Тьернану, поэтому теперь только обрадовался, что она может улизнуть.

Однако Тьернана не так легко было провести.

— Если уйдет она, то уйду и я, — твердо сказал он.

— Послушайте, Ричард, ну зачем она вам? — спросил Шон, стараясь скрыть охвативший его страх. — Вы и сами не знаете, зачем вбили это себе в голову. Помочь нам может любая мало-мальски образованная редакторша, и мне ничего не стоит подобрать вам хоть дюжину смазливеньких девиц, каждая из которых сочтет за честь запрыгнуть к вам в постель. Сами знаете, злодеи почему-то всегда притягивали женщин, как мед — мух.

— Если бы речь шла просто о том, чтобы кого-нибудь трахнуть, я обошелся бы без вас, — ответил Тьернан. — Некоторых женщин такой риск даже привлекает. Однако Кэссиди мне нужна совсем не для этого.

— Так вы ее не хотите? — оживился Шон.

— Этого я не говорил, — возразил Тьернан. — Просто все не так просто, как вам представляется. А что, вы собираетесь изменить свое решение? Хотите променять мою помощь в подготовке вашей книги на благополучие своей дочери?

Раскрасневшееся лицо Шона потемнело.

— Вы так говорите, как будто я ради своего романа собираюсь сделать из дочери шлюху! — с горячностью вскричал он.

Брови Тьернана взлетели вверх.

— А разве не так?

— Тьернан, я вызволил вас из тюрьмы. Я внес за вас залог, и, если бы не мои имя и репутация, судья ни за что не согласился бы выпустить вас на поруки…

— Имя и репутация ваши почти такие же скверные, как мои, — оборвал его Тьернан. — Пусть Марк Беллингем и не такой проныра, как эта бестия Мэттьюс, простую апелляцию подать ему вполне по силам. И потом, я вовсе не обязан находиться здесь, мы с вами оба это знаем. Нет, Шон, мы заключили сделку, и извольте теперь держать слово.

— Никому не под силу заставить Кэсс поступить против ее воли, — запальчиво сказал Шон.

— Она захочет, — уверенно промолвил Тьернан.

— Мне это не по нутру, — процедил Шон.

— Вам не кажется, что теперь уже поздно? — спросил Тьернан. — Между прочим, вы сами говорили, что неплохо бы ей хоть немного побывать на людях. Отвлечься. Считайте, что теперь ей такая возможность представилась.

— Ну зачем она все-таки вам сдалась, Тьернан? — в тысячный раз спросил Шон. — Вы так ни разу мне и не ответили. Я ведь прекрасно понимаю, что о любви с первого взгляда речь не идет — вы слишком жестоки и хладнокровны, чтобы любить. Итак, для чего вам понадобилась моя дочь?

Тьернан откинулся на спинку и, прищурившись, смерил Шона О'Рурка оценивающим взглядом. Отца, преспокойно готового пожертвовать родной дочерью ради того, чтобы потешить собственное тщеславие.

— Для спасения, — ответил он с куда большей искренностью, чем прежде.

Однако Шон уже давно разучился верить людям на слово.

— Что ж, я вынужден на вас положиться, — сказал он после некоторого раздумья. — Остается лишь уповать на господа, что я не ошибся, хотя, сказать по правде, иного выхода не вижу.

Тьернан усмехнулся.

— По крайней мере, такого, который бы вас устроил, — сказал он. Затем, чуть помолчав, добавил: — Ну так что, сами скажете ей, чтобы она не уезжала? Или доверите это мне?

— Я с ней поговорю, — сухо произнес Шон.

— И вы собираетесь предупредить ее держать со мной ухо востро? — полюбопытствовал Тьернан.

— А что, это противоречит условиям сделки?

— Нисколько. Можете говорить что угодно. Но об остальном я уж сам позабочусь.

— Моя дочь вовсе не дурочка, Тьернан. В смекалке ей не откажешь, и она может за себя постоять. Ей абсолютно несвойственна психология жертвы, и она не относится к числу женщин, которые мечтают провести романтическую ночь с убийцей. Она вообще напрочь лишена романтизма.

— Надо же, а мне казалось, вы сами хотели привнести в скучную жизнь Кэссиди хоть немного романтики, — усмехнулся Тьернан. — Разве не этим вы оправдывали свое желание вызвать ее сюда? Вот я и обеспечу ей эту романтику. — И он замолчал в ожидании реакции Шона.

Однако кратковременный приступ отцовской любви и заботы у того уже прошел.

— Если и после этого не скажут, что мне удался роман века… — угрожающе прорычал тот. Но Тьернан только усмехнулся в ответ.

* * *

Ну что ж, решение она приняла окончательное и бесповоротное. Со смешанным чувством облегчения и сожаления Кэссиди вынула из стенного шкафа свой чемодан и принялась укладывать в него вещи. Не пройдет и часа, как она покинет отцовские апартаменты на Парк-авеню. Мабри дома не было, что ж, придется оставить ей записку. Коль скоро Кэссиди приняла решение уехать, ее ничто уже не остановит.

— Сбегаете? — послышался язвительный негромкий голос из дверного проема.

Кэссиди резко развернулась и встретилась с насмешливым взглядом Тьернана. Стойко выдержав его, она ответила:

— Я бы так не сказала. Просто у меня есть более важные дела, чем плясать тут под отцовскую дудку. Ему нужна нянька, а я уже выросла из этой роли.

— Ему прежде всего нужна дочь. Или эту роль вы тоже переросли?

— Ничего подобного, — ответила Кэссиди. — Я всегда любила его. Однако теперь хочу вести игру по своим правилам. Он же меняет их, как ему вздумается, а я уже слишком стара, чтобы снова попадать в ту же ловушку.

— Да, возраст у вас замечательный, — промолвил Тьернан, наклонив голову и разглядывая Кэссиди. — Кстати, сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— Когда-то и мне было столько, — вздохнул он.

— Сомневаюсь.

Тьернан улыбнулся, и Кэссиди стало не по себе. Она невольно поежилась.

— Ему нужна ваша помощь, Кэссиди, — произнес он. — Просто Шон не такой человек, который легко в этом признается. Он слишком горд.

— Зато вы, по-моему, чрезмерно заботливы, — не удержалась Кэссиди.

— Неужели?

— Вы пользуетесь моей слабостью, — вздохнула Кэссиди. — Хотя я твердо знаю: даже стой я на голове, мне бы и тогда не снискать отцовской любви и расположения.

— Вы уже давно ее снискали.

— Чушь собачья! Мой отец любит только себя самого. Зато горячо, нежно и преданно.

— Вы пугаете любовь с проявлениями внимания. Да, ваш отец — законченный эгоцентрист, и ничто на свете это не изменит. Но вы ему очень нужны. Неужто в трудную минуту вы отвернетесь от него и не протянете руку помощи?

Последний вопрос он задал небрежным тоном, как бы невзначай.

— А вам-то что до этого?

— Судьба его книги мне небезразлична, — ответил Тьернан.

Да, это верно. Должно быть, Тьернан уповал на книгу Шона как на последнюю соломинку. В ней заключалась его единственная надежда избежать кошмарной казни. Книга Шона должна была либо оправдать его, либо, в худшем случае, объяснить его поступок таким образом, чтобы Тьернан все-таки не стал первым человеком, казнснным в штате Нью-Йорк за черт знает сколько времени. Да, до назначенной даты осталось совсем немного, и, конечно же, терять время Тьернану никак нельзя.

— А не поздновато ли пытаться себя выгородить? — спросила Кэссиди нарочито резко, чтобы не выдавать охватившего ее сочувствия.

— Я вовсе не намерен себя выгораживать.

— Да, судя по стенограммам, это так, — кивнула Кэссиди. — Но почему тогда вы сразу не сказали им правды и не покончили со всей этой тягомотиной?

Воцарилось долгое и ледяное молчание.

— Правды? — переспросил наконец Тьернан. — Какой правды?

Кэссиди замялась.

— Ну… — сбивчиво начала она. — Скажите, вы все-таки убили жену и детей?

Она просто сгорала от желания услышать ответ. Пусть он окажется совсем не таким, который ей хотелось услышать.

Однако Тьернан лишь улыбнулся. Улыбка вышла вымученной и печальной.

— Не уезжайте, Кэссиди. Не покидайте своего отца!

— Но я не могу…

— Не покидайте меня!

Шаги Ричарда Тьернана уже стихли в коридоре, а слова эти, негромкие и пронзительные, еще долго продолжали звучать.

Глава 6

Кэссиди знала много душещипательных слов. Кому, как не ей, профессиональному редактору, было их не знать. Она прочитала и отредактировала кучу книг по психологии, а также брошюрок из серии «Помоги себе сам» и понимала, какие подводные мины таятся в глаголах «покидать», «бросать», «оставлять» и им подобных.

Особую опасность такие словечки таят для людей, семейная жизнь у которых сложилась негладко, как у нее. А ведь все люди, даже выросшие в благополучных семьях, в глубине души страшатся одиночества; боятся потерять родителей, детей или возлюбленных. Долгое время Кэссиди упорно отучала себя от этих страхов, и вот теперь все сложилось с точностью до наоборот. От нее сейчас зависело, останутся ли одни люди, которым она так нужна. Причем люди, ей отнюдь не безразличные.

Нет, бросить их в трудную минуту Кэссиди не могла, и Ричард Тьернан прекрасно это знал. Черт побери, да ведь он на поверку оказался даже более тонким и изощренным манипулятором, чем Шон! А она, дуреха, попалась в расставленные сети.

Кэссиди уставилась на раскрытый, наполовину собранный чемодан. Нет, вытаскивать одежду она не станет. Но и не сбежит, как испуганный заяц. Подождет денек, всего-то двадцать четыре часа, — а потом примет окончательное решение.

Кэссиди до полудня просидела в своей спальне, дожидаясь, пока в квартире воцарится привычная тишина, а затем покинула свое убежище и прошла на кухню. Меньше всего на свете она ожидала наскочить там на незнакомого молодого красавца в очках с металлической оправой, брюках защитного цвета, тенниске и кроссовках на босу ногу. Стоя перед раскрытым холодильником, молодой человек с интересом изучал его содержимое. При виде Кэссиди он так изумился, что едва не разинул рот.

— Вы, должно быть, Кэсси, — сказал он после неловкого молчания. Затем захлопнул дверцу холодильника и уже протянул было Кэссиди руку, но в последний миг обнаружил, что держит бутылку пива, и поспешно поменял руки. — А я Марк Беллингем.

— А, адвокат Ричарда, — кивнула Кэссиди, обмениваясь с ним рукопожатиями. Пожатие оказалось твердым и уверенным, да и ростом молодой человек ей не уступал. — Вы с ним виделись? Я могу показать вам, где его…

— Я только что беседовал с ним и с вашим отцом, — ответил Беллингем. — Насколько я знаю, вы уже в курсе происходящего. К сожалению, дела наши идут не блестяще, и ничем пока порадовать вас не могу, хотя некоторые надежды на благополучный исход дела еще есть. — Он посмотрел на бутылку пива, затем снова перевел взгляд на Кэссиди. — Хотите пивка? — спросил он, откупоривая бутылку.

Кэссиди покачала головой.

— Нет, спасибо. А что значит «дела наши идут не блестяще»? — спросила она.

— Вы ведь прочитали стенограммы. Ричард сказал, что от вас можно ничего не скрывать. Вы сами знаете, что он отказался выстроить защиту по принятым канонам. Он упрямо придерживается своей нелепой истории, из которой вызволить его способен разве что Перри Мейсон. А я, к превеликому сожалению, отнюдь не Перри Мейсон.

— Значит, вы опустили руки и отдались на волю течения? — спросила Кэссиди, прислонясь к холодильнику. Марк был необычайно красив, причем в отличие от демонически красивого Тьернана источал какое-то задорное, мальчишеское обаяние.

— Если речь идет о том, чтобы добиться его полного оправдания, то — да. Единственное, на что можно надеяться, да еще в лучшем случае, — это на смягчение смертного приговора. На замену его пожизненным заключением. Тогда, при условии примерного поведения, Ричард может выйти на свободу лет через двадцать. Хотя, зная Ричарда, я с трудом представляю, чтобы он был способен вести себя примерно.

— Вы давно с ним знакомы?

— С детских лет. Крутой был парнишка, хотя и с добрым сердцем — так мне, по крайней мере, тогда казалось. За друга готов был в огонь и в воду пойти. — Марк сокрушенно покачал головой и приложился к бутылке. Потом добавил: — Может, вы с ним поговорите?

Кэссиди резко выпрямилась.

— А почему вы думаете, что из этого выйдет хоть какой-то толк?

— Вы ему нравитесь, — убежденно сказал адвокат. — Он верит вам, насколько вообще способен доверять женщине, а такое с ним случалось не часто, поверьте мне.

— Но ведь жене своей он наверняка доверял, — с сомнением промолвила Кэссиди.

— Диане? — Марк Беллингем презрительно фыркнул. — Вот уж кому он доверял меньше всех на свете. Мы ее называли Принцессой Дианой. — Он осушил бутылку, и внимательно посмотрел на Кэссиди. Потом спросил: — Послушайте, вы сейчас очень заняты?

Кэссиди вдруг стало не по себе. Ей почему-то показалось, что за ними сейчас кто-то наблюдает. Или по меньшей мере подслушивает. Она терпеть не могла, когда за ней следили.

— Нет, не очень, — ответила она.

— Тогда почему бы нам не пообедать вдвоем? — предложил он. — Нам с вами обоим дорог Ричард. Быть может, вместе придумаем какой-нибудь способ, чтобы спасти этого неблагодарного от электрического стула?

— Почему это вдруг вы решили, что он мне дорог? — изумленно спросила Кэссиди.

Адвокат, казалось, опешил. Соломенные волосы растрепались, и чуб упал на широкий лоб, отчего сходство Марка с мальчишкой еще более усилилось. Кэссиди с трудом подавила желание протянуть руку и поправить его вихрастую челку. Впрочем, Марк, должно быть, привык к такому обхождению и, наверное, даже не удивился бы.

— А разве это не так? — переспросил он.

Казалось, жизнь во всей квартире замерла в ожидании ее ответа. Кэссиди так и подмывало с жаром выкрикнуть, что адвокат ошибается, что это вовсе не так, однако столь пылкое отрицание выдало бы ее с головой.

— В этом смысле мне одинаково дороги все люди, — ответила наконец она. — Конечно, я сделаю все, что в моих силах, и помогу ему.

На мальчишеском лице Марка Беллингема отразилось нескрываемое облегчение.

— Здесь рядом есть очень симпатичный итальянский ресторанчик, — сказал он. — Хотя, — спохватился Марк, — вы и сами это прекрасно знаете, вы ведь здесь жили.

— Очень давно, — покачала головой Кэссиди. — Но в итальянский ресторан я с удовольствием схожу. Сейчас, только сумочку принесу.

— А вам не надо предупредить кого-нибудь из своих, куда вы идете? — заботливо спросил он.

— Нет, — ответила Кэссиди. Она хотела пояснить, что за ними сейчас подглядывают или подслушивают, но в последний миг не стала ничего говорить, опасаясь, как бы Марк не счел, что у нее мания преследования.

Когда Кэссиди вернулась, адвокат ждал ее в холле. Кэссиди убедила себя, что ей необходимо отвлечься, хоть на время вырваться из этих стен, избавиться от столь давящего и тягостного присутствия Ричарда Тьернана.

За обедом Марк Беллингем был само обаяние; он буквально из кожи вон лез, чтобы угодить ей, и за все время трапезы лишь пару раз обмолвился о своем клиенте. Потягивая кофе капуччино, Кэссиди решила, что вовсе не должна мучиться угрызениями совести. Ведь ей не в чем себя винить. Какое ей, в конце концов, дело до обитателей отцовской квартиры и до того, что они о ней могут подумать? Не будучи ничем и никому (включая Ричарда Тьернана, который преследовал ее даже во сне) обязана, она имела полное право поступать так, как ей вздумается.

С величайшим терпением она дождалась, пока Беллингем, подозвав официанта, расплатился, и лишь потом задала столь мучивший ее вопрос:

— Кто все-таки, по-вашему, это сделал?

Адвокат не стал прикидываться, будто не понял, что она имела в виду.

— Понятия не имею, — ответил он с подкупающей искренностью. — Диана, конечно, была не сахар, но и причин для ненависти никому не давала. Просто ума не приложу, для чего кому-то понадобилось ее убивать?

— А как насчет детишек?

На мгновение глаза Беллингема заволокла тень. А затем, совершенно неожиданно для Кэссиди, его красивое лицо побледнело, несмотря на золотистый загар.

— Я стараюсь не думать о них, — ответил он безжизненным голосом.

Обратный путь они проделали молча. Весенний вечер выдался промозглым и прохладным; Кэссиди мысленно ругала себя за то, что оделась слишком легко. Лишь у самого лифта Беллингем протянул руку и робко прикоснулся к ладони Кэссиди; рука у него была теплая и сильная.

— Спасибо за вечер, Кэссиди, — сказал он. — Мне было очень приятно.

— Мне тоже, — ответила Кэссиди, нисколько не покривив душой.

— Правда, мы совершенно не разговаривали о Ричарде.

— Да, — кивнула Кэссиди. Адвокат виновато улыбнулся.

— Именно поэтому, должно быть, нам и было так хорошо, — сказал он. — Порой, к сожалению, друзья причиняют слишком много беспокойства.

— Повезло Тьернану, что у него такой друг.

Марк пожал плечами.

— Жаль, конечно, что я бессилен помочь ему. Но что я могу сделать, если он сам не хочет себе помочь?

— Да, — промолвила Кэссиди. — Это верно.

— Давайте завтра вечерком где-нибудь поужинаем вместе, — вдруг выпалил адвокат.

Причин отказываться у Кэссиди не было. Марк Беллингем красив, обаятелен и умен. Ей отчаянно не хотелось оставаться в отцовской квартире, а с Марком так легко и весело. Но почему же ей кажется, что она совершает предательство? Чем покорил ее Ричард Тьернан, чем настолько к себе привязал?

И все-таки Кэссиди нашла в себе мужество и отогнала эти мысли прочь.

— С удовольствием, — твердо заявила она. — Только предварительно позвоните.

Марк расцвел. Улыбка вышла у него такой лучезарной, как будто солнышко вышло из-за туч в ненастный день. Кэссиди поневоле оттаяла.

— А вы уверены, что Ричард не станет возражать? — спросил вдруг адвокат.

Кэссиди мигом насторожилась.

— А какое ему до меня дело? — спросила она.

— Просто у меня какое-то предчувствие. Дело в том, что Ричард не тот человек, который смирится с обманом. Мне бы не хотелось вставать у него на пути, если между вами что-то есть.

— Думаете, поэтому он убил жену? — неожиданно для себя выпалила Кэссиди.

— Я вовсе не уверен, что именно он ее убил, — ответил Марк. — Да и ревнивцем он никогда не был. Это Диана, напротив, отчаянно ревновала его.

— Но и в том, что он ее не убивал, вы тоже не уверены? — настойчиво переспросила Кэссиди.

— Ответ знает только Ричард.

— И настоящий убийца, — напомнила Кэссиди.

— И настоящий убийца, — эхом повторил адвокат. — Но все же будет лучше, если вы умолчите о том, что идете со мной. Ричард может не поверить, что мы печемся только о его благе. Он вообще не из тех, кто слепо доверяет людям. И я его прекрасно понимаю, — со вздохом добавил он. Марк потупил взор и, словно впервые осознав, что до сих пор держит Кэссиди за руку, выпустил ее. — Черт, я, как всегда, заболтался. Ну да ладно, завтра свожу вас в совершенно сказочное место и клянусь, что за весь вечер вы ни разу не услышите от меня имени Ричарда Тьернана. Устраивает вас мое предложение?

— Даже очень, — улыбнулась Кэссиди.

Она помахала Марку рукой, подождала, пока закроются дверцы лифта, и, оставшись одна на двенадцатом этаже, пошла к двери квартиры Шона. Отомкнула дверь своим ключом и вошла. В квартире было тихо, спокойно и прохладно, и Кэссиди снова напомнила себе, что ей не в чем себя винить.

— Ну как, понравилось в ресторане? — послышался вкрадчивый, немного насмешливый голос. Кэссиди едва удержалась, чтобы не вскрикнуть от неожиданности. Тьернан сидел, развалившись в кресле, в самом углу холла; в полумраке различить его было почти невозможно.

— Да, спасибо, — сказала Кэссиди, сглотнув.

— Славный парень Марк, верно?

— Похоже, что да, — сдержанно ответила Кэссиди.

— В отличие от меня.

— Вы, значит, не считаете себя славным парнем?

Тьернан встал и шагнул к ней; Кэссиди почувствовала, что пальцы ее сами собой сжались в кулаки. Чтобы скрыть нервозность, Кэссиди поспешно спрятала их в карманы. Нельзя показать Тьернану, что она его боится. Она не позволит вить из себя веревки.

— Сомневаюсь, чтобы вам удалось найти хоть одного человека, который бы считал так, — усмехнулся Тьернан.

— Почему, — пожала плечами Кэссиди. — Марк, например.

— Марк, — коротко произнес он. Точно сплюнул. — Да, наш адвокат верит людям. Довольно редкое качество для нью-йоркского адвоката, не правда ли?

— Вам он, между прочим, и в самом деле верит! — запальчиво заявила Кэссиди. — Хотя, быть может, вы этого и не заслуживаете.

— Ах, какие упреки! — покачал головой Тьернан. — Интересно, он успел рассказать вам про свой неудавшийся брак и тяжелое детство? Вы, по-моему, обожаете подобные душещипательные истории. А что, у вас с ним много общего. Двое взрослых детей в плену своих эмоций и неистраченных гормонов. Может, еще один бестселлер для «Нью-Йорк таймс» состряпаете?

— Ну что у вас за привычка такая гадости говорить! — возмутилась Кэссиди. Тьернан холодно улыбнулся.

— Скажите мне, Кэссиди, он вас еще куда-нибудь пригласил? — спросил он.

— По-моему, это не ваше дело, — сухо ответила Кэссиди.

— Это зависит от того, что именно притягивает вас друг к другу. Если вы просто, прежде чем лечь в постель, хотите обменяться впечатлениями о неудавшемся детстве, то бога ради. Но только меня не втягивайте.

— Как я рада получить от вас разрешение! — съязвила Кэссиди. — Жаль только, что оно не по адресу. Я не испытываю ни малейшего желания улечься с ним в постель.

— Его жена возражать бы не стала.

— Я поняла, Ричард, вы сообщаете о семейном положении Марка. Да, верно, он умолчал об этом, но зато вы с лихвой компенсировали его упущение. Между прочим, про вас мы с ним почти не разговаривали. Жаль, конечно, вас разочаровывать, но нам есть о чем беседовать и помимо вас.

— Рад это слышать, — произнес Тьернан голосом, преисполненным откровенного недоверия. — Но тем не менее вы обо мне говорили. О чем же?

— Мы гадали, убили вы свою жену или нет. И еще обсуждали, почему вы толком не пытались защищаться на суде, — сухо добавила Кэссиди.

Однако Ричард даже ухом не повел.

— И к какому же выводу пришли? — полюбопытствовал он. — Какие предположения высказывали? Кто я — психопат-маньяк, который хладнокровно расправился с собственной семьей, или невинная жертва коварного серийного убийцы?

— Не знаю.

Тьернан приблизился к ней; Кэссиди почувствовала, что рукава их соприкоснулись, а щеку согревало его горячее дыхание. Она впервые разглядела, что в бездонных темных глазах Тьернана светятся золотистые искорки. Словно светлячки во мраке холла, подумала она.

— Так вы, Кэссиди, считаете, что я виновен? — прошептал он. Требовательно, настойчиво, напряженно. Губы его приблизились к ее губам, они почти соприкасались. Кэссиди оказалась в ловушке; при всем желании отступить ей было некуда. — Отвечайте: да или нет?

Внезапно холл затопил яркий свет, и испуганная Кэссиди резко отпрянула. В проеме дверей стояла Мабри; ее прекрасное холодное лицо, как всегда, ничего не выражало.

— А я подумала, Кэсс, что ты вернулась в Мэриленд, — промолвила она. Чуткие уши Кэссиди уловили в ее голосе волнение, смешанное с облегчением. — Твой отец сказал, что ты уехала.

Кэссиди покачала головой.

— Я решила еще задержаться. — Она подчеркнуто не смотрела на Ричарда, все еще потрясенная, что едва не поддалась на его чары и не уступила ему. Она пыталась внушить себе, что хочет снова встретиться с Марком Беллингемом, но в глубине души понимала, что это самообман. Да, верно, она находила его привлекательным и даже очень, но никаких ее душевных струн молодой адвокат не затрагивал. Вдобавок она была достаточно опытна и сообразительна и могла понять, что с женатым мужчиной лучше не связываться. По крайней мере, не увлекаться и не заходить слишком далеко.

И тем не менее ей не хватило ни опыта, ни сообразительности, чтобы не увлечься Ричардом Тьернаном. Вероятным убийцей. И ведь осталась в Нью-Йорке она вовсе не ради Марка Беллингема, своего отца или Мабри. Нет, она осталась исключительно потому, что не хотела — и не могла — вырваться из смертельно опасных и тем не менее обольстительных сетей, расставленных для нее Ричардом Тьернаном.

* * *

Кэссиди его избегала. Ричард это прекрасно понимал. Она не покидала своей комнаты, напевая под нос какую-то незатейливую мелодию, и лишь аромат ее духов легким шлейфом висел в холле и коридоре. Запах этот поразил его.

Диана всегда пользовалась легкими цветочными духами, источавшими аромат невинности. Они составляли часть ее обманчивой прелести: снаружи Диана производила впечатление невинной и наивной девочки, тогда как внутри была тверда как кремень.

А вот Кэссиди Роурки предпочитала иные тона: густые, сочные, мускусные, несомненно, возбуждающие и эротичные. И аромат их был такой же неотъемлемой ее частью, как запах невинности у Дианы. Обман, вновь обман… но Ричард Тьернан давно привык, что в женщинах обманчиво все: их губы, тела и уж тем более запахи.

Он, правда, и сам немного сторонился Кэссиди, опасаясь за себя: Боялся не совладать с собой. Тьма над ним сгущалась все сильнее, заволакивая черным занавесом границы его сознания, и Тьернан всерьез страшился за последствия своего возможного поражения с этой темной силой. Лишь сохраняя трезвый и ясный рассудок и полнейшую отрешенность от происходящего, он мог рассчитывать на победу. Лишь тогда он сумеет выполнить свой отчаянный план, а потом посмотрит в глаза своим палачам с холодным безразличием.

Тьернан вдруг поймал себя на мысли, что уже сомневается, правильно ли поступил, остановив свой выбор на Кэссиди Роурки. Эта женщина всколыхнула его чувства, вошла в его грезы, заставила вновь задуматься о жизни и о бренности бытия; и все это тогда, когда он уже совсем настроился на то, чтобы уйти…

Впрочем, если оглянуться назад, то выбора у него не было.

Тьернан прекрасно помнил, как впервые увидел на столе у Шона фотографию Кэссиди. Ее необыкновенные глаза сразили его наповал. Значит, так распорядилась судьба. Но в любом случае сейчас поздно жалеть о содеянном. Он сжег за собой все мосты, окончательно отрезал пути к отступлению. Осталось довести начатое до конца.

Тьернана разозлило, что Кэссиди приняла приглашение Марка. Ему было неприятно даже представлять, как она улыбается адвокату, как сияют при этом ее зеленые глаза, как исчезает напряжение, всякий раз сковывавшее члены Кэссиди, стоило ему только появиться поблизости от нее.

Разумеется, он сам постарался запугать ее как можно сильнее. Буквально из кожи вон лез. А ведь пока это были еще только цветочки — самое трудное испытание поджидало их впереди.

Тьернан и сам не заметил, как последовал за густым шлейфом ее волнующих духов. Шон с Мабри куда-то отлучились, и он знал, что в ближайшие часы ожидать их возвращения не приходится. Впрочем, их появление его не пугало. Присутствие зрителей ничуть не страшило.

Кэссиди возилась в кухне, и Тьернан остановился в тени дверей, наблюдая за ней, как проделывал довольно часто, дожидаясь, пока его заметят.

Кэссиди была одета в нечто длинное и цветастое, ее рыжие волосы свободно рассыпались по плечам. Она была босиком. На глазах у Тьернана она приподнялась на цыпочки и потянулась к верхней полке; Тьернан с интересом разглядывал, как обрисовались под тонкой тканью ее пышные бедра, как колыхнулись груди. Да, настоящая женщина — роскошная и желанная. Он сгорал от желания сжать ее в объятиях, почувствовать под руками это необыкновенное, возбуждающее и влекущее тело. Давно он уже не прикасался к женщине, слишком давно.

Тьернан не шелохнулся и не издал ни звука, и все же Кэссиди вновь каким-то непостижимым образом почувствовала его присутствие. Она обернулась и, словно кролик в клетке удава, уставилась ему в глаза; Тьернан нутром ощутил, как нарастает в ней страх. Однако в следующую минуту Кэссиди сумела овладеть собой и горделиво вскинула голову. На шее ее билась тоненькая жилка, и Тьернан с трудом подавил желание впиться в нее губами.

— Вы все-таки решили принять его приглашение, — заявил он. Бесстрастно и спокойно, почти равнодушно. Кэссиди невольно попятилась.

— А что, разве это запрещено? — с вызовом спросила она.

Вырез был слишком глубоким. Тьернану видны были полушария ее сочных грудей, нервно вздымающихся при каждом вздохе. Он позволил себе улыбнуться.

— Это зависит от того, насколько вы любите рисковать.

Даже в сумраке кухни было заметно, как побледнело лицо Кэссиди.

— О каком риске вы говорите? — недоуменно спросила она. — Не хотите же вы сказать, что Марк убил…

— Мою жену? — Брови Тьернана причудливо изогнулись. — О, нет! Марк не из тех, кто способен поднять руку на детей или на женщину. Нет, мой друг даже мухи не обидит.

— Откуда же, в таком случае, мне грозит опасность?

— От меня, — преспокойно ответил Тьернан.

Кэссиди вновь попятилась, но остановилась, наткнувшись спиной на буфет. Тьернан же, не в силах удержаться от искушения, сделал несколько шагов навстречу. Раз уж Кэссиди решила принять приглашение Марка Беллингема, так пусть отправляется на встречу с его, Тьернана, вкусом на губах, с воспоминанием о его прикосновении к ее телу, о ледяном ужасе от исходящего от него жара.

Обеими руками он прикоснулся к плечам Кэссиди, сперва довольно нерешительно, но затем взялся уже уверенно и твердо. Неожиданно для себя Кэссиди вдруг ощутила себя удивительно хрупкой, да и сам Тьернан понимал: ему ничего не стоит, усилив хватку, раздавить эти кости. Он был дьявольски силен и, сознавая это, использовал свою силу.

Вот его пальцы скользнули ниже, и по телу Кэссиди пробежала дрожь. Она стояла, потупив взор, словно не хотела, чтобы Тьернан разглядел в ее глазах ужас. Однако Тьернан мог и не глядя в глаза понять ее состояние. Ее страх он ощущал всей кожей, чуял его, вдыхал. И он понимал: страх этот замешен на неодолимом влечении, которое питала к нему Кэссиди.

Он наклонился и прильнул к ее устам. Так, помада, аромат зубной пасты, а вот и желание! Он мягко, но настойчиво впился в ее рот, и губы Кэссиди невольно раскрылись под его натиском.

Тьернан провел руками вниз по ее рукам, от плеч до кончиков пальцев, а затем, взяв Кэссиди за запястья, заставил ее обнять его за шею, одновременно всем телом прижимаясь к ней. Ощущение оказалось настолько сильным и сладостным, что Тьернан с трудом удержался, чтобы не застонать. Тем не менее он настолько умело держал себя в руках, что в течение всего времени, пока длился их поцелуй, из груди его не вырвалось ни звука.

Если поначалу Кэссиди дрожала от страха, то теперь пробежавшие по всему ее телу мурашки означали нечто иное, и Тьернан понял это по тому, как набухли соски ее грудей, а и без того мягкие губы стали еще более податливыми. Кэссиди слабо застонала — то ли страстно, то ли протестующе, и Тьернан воспользовался этим; его язык раздвинув ее губы, еще глубже проник в ее рот, вынуждая Кэссиди принять его. Либо повернуться и бежать. Даже сейчас, чувствуя, как напрягается все тело Кэссиди в его крепких объятиях, Тьернан нетерпеливо ждал ответа. Сам он желал ее настолько страстно, что поневоле вспомнил о сладкоголосых сиренах, заманивших в смертельную ловушку спутников Одиссея. Именно таким был для него зов тела Кэссиди, манящий Тьернана раствориться в его душистой пышности, утонуть в жаркой сладости и начисто позабыть о кровавом кошмаре, который преследовал его, не отпуская ни на миг.

Тьернан был разгневан не на шутку. Кэссиди все-таки вновь удалось пробиться сквозь его броню. Он долго ее преследовал, загоняя в самый угол, пытаясь выяснить пределы ее терпения, однако жертва сама превратилась в охотника и показала зубы. И вот теперь его тело била мелкая дрожь, и сам он сгорал от безумного желания.

Тело Кэссиди источало аромат секса и обмана. На губах ее ощущался вкус любви и верности. Тьернан обеими руками зарылся в роскошную гриву ее огненных волос, наслаждаясь их пышностью. Губы его словно растворились в губах Кэссиди. Никогда еще Тьернан не получал такого наслаждения от поцелуя.

А ведь, целуя Кэссиди Роурки, он и вправду наслаждался. Наслаждался ощущением вспыхивающей в ней страсти, нарастающей готовности уступить и отдаться его ласкам. Да, Тьернан уже понимал, что может в любой миг овладеть ею. Может проникнуть руками за низкий вырез, обхватить тугие груди, нащупать затвердевшие соски. Может уложить ее прямо здесь, на старый линолеум, сорвать платье, трусики и овладеть ею. Грубо, страстно и неистово. И знал: Кэссиди не скажет ни слова. Только заплачет, но в конце концов испытает наслаждение.

Зато потом сбежит. Навсегда исчезнет из его жизни. Нет, еще слишком рано, нельзя этого допустить.

Он выпустил ее, внезапно и резко, затем отступил на шаг, пытаясь как можно быстрее отдалиться от сладкого вкуса, жаркой плоти и дурманящего аромата. Кэссиди смотрела на него во все глаза. Выглядела настолько потрясенной, что Тьернан порадовался, что настолько искусно раскусил и предугадал ее чувства.

В следующее мгновение веки Кэссиди мелко задрожали и тут же сомкнулись, а из груди вырвался глухой стон; отчаянный стон, способный растопить даже каменное сердце.

Да, сейчас это было бы проще простого. Он мог легко, без малейшего сопротивления со стороны Кэссиди овладеть ею. И Тьернана так и подмывало уступить искушению и сделать это. Желание, огнем полыхавшее в его чреслах, было настолько неистовым, что Тьернану пришлось призвать на помощь всю свою недюжинную волю и противостоять ему. Ах, как же его тянуло к этой женщине!

Однако ему нужно от нее нечто большее, чем благословенное утешение плоти, чем необузданная радость от обладания этим роскошным телом. Нет, ему нужно не только тело Кэссиди. Он хотел во что бы то ни стало овладеть ее душой и сердцем.

— Простите меня, — промолвил он, мигом разрядив напряженную обстановку.

Или почти разрядив. Кэссиди заморгала, затем ее зеленые глаза потемнели.

— Простить вас? — откликнулась она, словно не понимая, что он имел в виду.

— На мгновение я оказался во власти низменных инстинктов, — пожал плечами Тьернан. Голос его звучал холодно, немного насмешливо, и на бледных щеках Кэссиди ярко вспыхнул румянец.

В следующее мгновение их глаза встретились. Словно скрещенные шпаги.

— Не поверю, что вы способны позволить какому-то инстинкту одержать над собой верх, — отчеканила Кэссиди. — Вы прекрасно понимаете, что делаете, и отдаете себе отчет не только в каждом своем поступке, но даже в каждом слове. И ничего низменного в этом нет. Правильно?

Тьернан позволил себе роскошь едва заметно улыбнуться.

— Да, вас нельзя недооценивать, — загадочно промолвил он.

Щеки Кэссиди зарделись еще сильнее.

— Вы мне не ответили, — заявила она. — Причем нарочно, да? Чтобы меня раззадорить. Или даже вывести из себя. Вам нравится играть с людьми. Дразнить их, провоцировать, даже запугивать…

— Я вас напугал, Кэссиди? — перебил ее Тьернан.

— Да.

Что ж, в прямоте и искренности отказать ей нельзя.

Тем более что Тьернан и в самом деле пытался запугать ее. И не просто запугать, а застращать до полусмерти, но с таким расчетом, чтобы даже тогда она продолжала его хотеть. Была согласна ради него пойти на все.

— Значит, вы считаете, я собираюсь зарезать вас кухонным ножом?

— Так вы все-таки зарезали таким ножом свою беременную жену? — не удержалась Кэссиди.

— Рано или поздно я отвечу на этот вопрос. Причем эти откровения вам не понравятся.

— Тогда не отвечайте.

— А вы не спрашивайте.

Кэссиди закусила губу, чтобы не произносить слов, о которых сама потом пожалела бы. Губы ее были все еще влажными и набухшими от его поцелуя, и Тьернану сильнее прежнего захотелось впиться в их сочную мякоть.

— Что вам от меня нужно? — требовательно спросила она чуть дрогнувшим голосом.

Тьернан позволил своему взгляду медленно скользнуть по ее изумительному телу, после чего он поднял голову и посмотрел ей в глаза.

— А почему вы считаете, что мне от вас хоть что-то нужно? — с расстановкой спросил он.

— Я все-таки не полная идиотка, — сказала Кэссиди. — Хотя иногда, наверное, и произвожу такое впечатление.

— Не помню, чтобы мне хоть раз так показалось.

— Тогда унеситесь на пять минут в прошлое, — криво усмехнулась Кэссиди. — Целоваться с вами в темной кухне, согласитесь, не самый мудрый поступок.

— А вы предпочли бы целоваться со мной в будуаре? — насмешливо переспросил Тьернан. — Кстати, я не заметил, чтобы вы со мной целовались. Да, верно, вы не стали отбиваться, словно разъяренная фурия, лупить меня по щекам и вопить: «Как вы смеете?» Но и какой-либо особой страсти не выказали. — Вранье! Кипевшую в ней страсть Тьернан ощущал. Однако Кэссиди ни к чему это знать.

Щеки ее заполыхали жарким огнем.

— Что вам от меня нужно? — настойчиво повторила она.

Высокая и пышная женщина, а ведет себя как ребенок! Словно перед ней какое-то дьявольское отродье или даже кровожадный вампир. Впрочем, кто знает, может, именно таков он и есть. Исчадие ада, пугало для праведных женщин.

Тьернан протянул руку, желая проверить, отпрянет ли Кэссиди. Ни один мускул не дрогнул на ее прекрасном лице, когда он осторожно прикоснулся к ее шее, лишь пальцы сжались в кулаки.

— Возможно, я просто хочу проверить, насколько вы невинны, — прошептал он.

— Я уже давно не невинна.

Тьернан с трудом удержался от смеха.

— По сравнению со мной вы просто агнец божий.

— По сравнению с вами все — ангелы! — отрезала Кэссиди.

— Возможно. — Тьернан легонько провел пальцами по ее пухлым губам. — Кто знает, а вдруг я хочу опустить вас до своего уровня? Соблазнить, использовать, а потом — уничтожить. — Слова эти он произносил легко и естественно, но уже в следующее мгновение в глазах Кэссиди промелькнул страх. Губы ее сжались, и она попятилась на шаг.

— Я вам не верю, — сказала она.

— А чему тогда вы верите?

Этого вопроса Кэссиди не ожидала. Помотав головой, она оттолкнулась от буфета и слепо, не разбирая дороги, кинулась бежать, стараясь лишь не задеть по пути Тьернана. Но все же длинная развевающаяся юбка чиркнула по его ногам, густой аромат духов повис в воздухе, а на губах его остался вкус ее губ. И еще долго, очень долго Тьернан стоял во мраке кухни, вспоминая…

Глава 7

— Мне нужна твоя помощь.

Кэссиди оторвалась от стенограммы и подняла голову. Шон стоял в дверях, облаченный в свой излюбленный ирландский костюм из чистой шерсти, который надевал на свадьбы и похороны. Вид у отца был довольно мрачный, и у Кэссиди противно засосало под ложечкой.

— Располагай мной, — просто ответила она. Шон ухмыльнулся.

— Не давай поспешных обещаний, детка, — посоветовал он. — Чтобы потом не пожалеть. Сама ведь знаешь, будь у твоего отца возможность, он бы тебя с потрохами проглотил.

Кэссиди призадумалась. Да, было время, когда она и сама так считала. Собственно говоря, именно эти слова она как-то раз, дойдя до ручки, высказала Шону.

— Да, не исключено, — кивнула она. — Но только теперь я стала сильнее.

— Настолько сильнее, что можешь мне противостоять? — вскинул брови Шон. — Что ж, я очень рад, силы тебе очень даже понадобятся.

— Что ты от меня хочешь? — спросила Кэссиди, отрешенно уставившись перед собой.

— Беллингем ведет переговоры о встрече с обвинением, — сказал Шон. — Хочет прощупать почву, вдруг удастся о чем-нибудь договориться? Фабиани настаивает, чтобы на встрече присутствовал генерал Скотт, а Ричард заявил, что без тебя никуда не пойдет.

— Что ему, нянька, что ли, нужна? — процедила Кэссиди.

Шон пожал плечами.

— Сколько времени ты уже здесь, неделю? Пора бы уже понять, что Ричард упрям как осел. Если он сказал, что никуда без тебя не поедет, значит, так оно и будет. А Фабиани, в свою очередь, сказал, что в отсутствие Ричарда даже обсуждать вопрос об отсрочке не станет.

— Ну а Скотт-то ему зачем сдался?

— У генерала очень большой вес в обществе, — вздохнул Шон. — Даже государственный прокурор пляшет под его дудку. Если он сам захотел присутствовать на этой встрече и убедиться, что все идет по намеченному плану, его никто не остановит.

— Даже ты?

Шон отреагировал на ее подковырку именно так, как и рассчитывала Кэссиди.

— Ну почему же? — уязвленно спросил он. — Если настанет день, когда какая-нибудь отрыжка военно-промышленного комплекса одержит надо мной верх, то это будет день моих похорон. Эмберсон Скотт мне очень даже любопытен как личность. Узнав, что я работаю над книгой, он отказался со мной разговаривать, но ему есть что скрывать, это как пить дать.

— Надеюсь, ты не считаешь, что это он убил свою дочь и внуков? — спросила Кэссиди, сама ужаснувшись этой мысли.

— Нет.

— А на меня он вовсе не произвел впечатления человека, который что-то скрывает, — сказала Кэссиди. — Скорее он напоминает дерзкого игрока, который сразу выкладывает карты на стол и бросает всем вызов.

— Ах, так ты уже успела познакомиться с генералом Скоттом? — вкрадчиво, почти нежно осведомился Шон. — И когда же, позволь узнать?

Кэссиди так и подмывало соврать, но в последний миг она все же передумала. Врала она прескверно, причем почти всякий раз ее уличали.

— А разве я не говорила? — спросила она с напускным удивлением. — Я случайно встретила его в парке несколько дней назад.

— Случайно встретила? — Шон нахмурился и плотно прикрыл дверь. — Скотт живет в Вест-Сайде, у них с женой там роскошные апартаменты. Каким ветром его занесло в парк и как, черт побери, он мог тебя узнать?

Кэссиди похолодела.

— Наверное, он за мной следил, — упавшим голосом промолвила она.

— Не наверное, а наверняка, — сухо поправил ее отец. — И какого дьявола ему от тебя потребовалось?

— Он хотел предупредить меня.

Неожиданно для нее Шон громко расхохотался.

— Насчет того, чтобы ты не якшалась с осужденным убийцей? — фыркнул он. — Это меня нисколько не удивляет. Кстати, он не пытался тебя испугать? Не говорил, например, что Ричард тебя прикончит?

— Помимо всего прочего, — призналась Кэссиди. Что-то в ее голосе заставило Шона насторожиться.

— Выкладывай все начистоту, Кэсси. О чем еще поведал тебе генерал Скотт?

За последние дни Кэссиди не раз хотелось задать отцу этот столь мучительный вопрос, но что-то ее удерживало. Страх, наверное. Страх перед тем, что она может услышать в ответ.

— Он сказал, что ты пишешь книгу вовсе не для того, чтобы обелить Тьернана.

— Вот как? — Брови Шона взметнулись на лоб. — А какую же книгу я тогда пишу, на его взгляд?

— С помощью самого Ричарда ты пишешь книгу, в которой пытаешься раскрыть образ мыслей убийцы. Ты задумал страшную, злобную книгу, и тебе безразлично, какую цену придется заплатить за ее создание.

— А по-твоему, страшные книги нельзя писать? — презрительно фыркнул Шон. — Вот уж не подозревал, что в моей дочери дремлет цензор.

— Никакой цензор во мне не дремлет, и ты это отлично знаешь, — отрезала Кэссиди. — Не увиливай от ответа, Шон. О чем эта чертова книга?

— О Ричарде Тьернане и об убийстве его жены и детей. Я излагаю эту историю его глазами.

— Ты излагаешь историю убийцы? — уточнила Кэссиди, втайне надеясь, что ответа не услышит. Она его и не услышала.

— Спроси Ричарда, — сказал Шон.

— Но я спрашиваю тебя!

— Ну и зря! — прозвучала отповедь, короткая, но настолько многозначительная, что Кэссиди стало не по себе. — Пойдешь с ним к адвокату или нет?

— Пойду.

Как бы то ни было, но немного попугать отца стоило, хотя ни малейшего удовлетворения от одержанной победы она не испытывала.

— Да, детка, ты крепкий орешек, — пробормотал Шон сквозь зубы. — Ладно, бог с тобой, в четверть третьего вы должны быть в конторе Беллингема. Ричард дорогу знает.

— А почему он не может пойти туда один?

— Понятия не имею, — развел руками Шон. — Насколько мне известно, после того, как его выпустили из тюрьмы, он еще ни разу не покидал пределов этой квартиры. И вообще, почему бы тебе самой его не спросить?

— Ричард, как и ты, не слишком балует меня правдивыми ответами, — уныло отозвалась Кэссиди.

— Что делать, — усмехнулся Шон. — Такова, видно, твоя женская долюшка. Ладно, к двум часам будь готова.

— А он будет готов?

— С таким же успехом можешь ответить на этот вопрос сама, — пожал плечами Шон.

Он ушел, а Кэссиди еще долго сидела неподвижно. Чудесный ароматный кофе, приготовленный Бриджит, уже успел остыть, а вот в желудке Кэссиди, уже убаюканном было изрядной порцией холестерина, вдруг поднялась буря. И черт ее дернул так плотно позавтракать! Живя здесь, в окружении отвратительных миазмов преступлений Ричарда Тьернана, полезнее довольствоваться сухими тостами.

Если, конечно, эти преступления и правда совершил он. После их волнующих объяснений Кэссиди его больше не видела. Тогда она ретировалась в свою комнату и заперлась на ключ. Она боялась, что Ричард постучит в дверь, а она ему откроет.

Она даже не потрудилась разуверить его, что собирается принять приглашение Марка; на то у Кэссиди была не одна причина. Пусть думает (хотя это и неправда!), что она в любой миг может вырваться из плена. Пусть думает (тоже неправда!), что она не обратила внимания на его скрытые угрозы. И еще пусть думает (если может), что вовсе не владеет ее мыслями, не стал полноправным властителем ее дум и грез.

Кэссиди решительно выбросила из головы воспоминания о поцелуе, которым наградил ее Тьернан. Прежде она не умела так владеть своими эмоциями. А теперь же, стоило только ее губам вновь ощутить вкус этого сладкого, как запретный плод, поцелуя, Кэссиди решительно гнала воспоминания прочь.

Тьернан, развалившись в китайском кресле, поджидал ее в холле. Кэссиди заметила, что он гладко выбрит. Черные как смоль волосы, коротко подстриженные в тюрьме, уже начали понемногу отрастать. Полускрытое тенью лицо казалось худощавым, а глаза внимательно следили за ней. Кэссиди машинально поправила костюм с массивными накладными плечами. Когда Тьернан медленно поднялся и выпрямился во весь рост, Кэссиди пожалела, что не догадалась надеть туфли на высоком каблуке. Тьернан настолько подавлял ее, физически и морально, что не стоило пренебрегать ничем.

— Вы готовы? — спросила она, и тут же сама поразилась нелепости своего вопроса.

— Да. — Тьернан открыл дверь и остановился, пропуская Кэссиди вперед. Что ж, в этом Тьернану не откажешь — манеры у него безукоризненные, подумала она. Когда он пускал их в ход, разумеется. Впрочем, и эта мысль не слишком утешила Кэссиди.

С трудом поспевая за Тьернаном по широкому тротуару Парк-авеню, Кэссиди терялась в догадках по поводу предстоящей встречи. Что их там ожидало? Тьернан шел, глядя прямо перед собой, погруженный в свои мысли, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Кэссиди с замиранием сердца ожидала, что кто-нибудь вдруг уставится на них, а потом, ткнув пальцем в сторону Ричарда Тьернана, завопит изо всей мочи: «Это убийца!» Однако ньюйоркцы, похоже, были слишком поглощены собственными заботами и не обращали внимания на нее и печально знаменитого спутника.

Неожиданно для себя Кэссиди прибавила шагу и, догнав Тьернана, схватила его за руку. Он остановился, обернулся, и на какое-то едва уловимое мгновение его хмурое лицо прояснилось, а взгляд просветлел.

— Что, запыхались?

Грудь Кэссиди и в самом деле судорожно вздымалась, она старалась не подавать виду, что уже устала.

— А что, мы разве марафон бежим? — спросила она. — Далеко еще до конторы Беллингема?

— Рукой подать, — ответил Тьернан. — Один квартал остался. Так что времени у нас более чем достаточно. — Остановившись, он, казалось, забыл, что минуту назад спешил как на пожар. Людской поток обтекал их, словно расступившиеся перед Моисеем и его спутниками воды Красного моря.

— Тогда зачем мы так несемся?

Тьернан оглянулся по сторонам и пожал плечами.

— Я слишком долго сидел в тюрьме, — ответил он.

— И потому ни разу за все время не выходили из квартиры Шона? — недоверчиво спросила Кэссиди.

— Это он вам сказал? — Тьернан чуть изогнул брови. — Нет, Кэссиди, агорафобией я не страдаю. Пока, во всяком случае. Впрочем, боюсь, мне не хватит времени выработать ее. Если только Беллингем не сотворит чуда.

— Если вы не надеетесь, что Марку по силам спасти вас, то почему не наймете другого адвоката?

— Потому что это не по силам никому, — горько усмехнулся Тьернан. — Моя участь уже решена, а противостоять враждебным силам — пустая затея и бессмысленная трата времени. К тому же я дорожу нашей с Марком дружбой. Мы с ним знакомы со школьной скамьи, и он всегда был готов пойти за мной в огонь и в воду. Кстати, как вы поужинали?

Тьернан сменил тему настолько внезапно и резко, что застигнутая врасплох Кэссиди едва не сказала ему правду. О том, что никуда с Марком не ходила и не имела ни малейшего желания делать это и впредь.

— Прекрасно, — соврала она. — Марк просто душка, само очарование.

Ричард неопределенно хмыкнул.

— Посмотрим, насколько ему удастся очаровать моего свекра с прокурором, — промолвил он. — Боюсь, эта задача даже ему не по плечу.

— Вы скажете мне правду, если я задам один вопрос? — спросила вдруг Кэссиди.

Темные глаза Тьернана прищурились, а тонкие губы сложились в язвительную улыбку.

— Если вас не шокирует мой ответ.

— Почему вы настаивали, чтобы я сопровождала вас к Беллингему? Вы ведь вовсе не опасаетесь, что вас могут узнать, да и нью-йоркские улицы совсем не страшные. Да?

Тьернан ответил не сразу.

— Пожалуй, у меня имелось на то около полудюжины причин, — сказал он наконец. — Вы уверены, что хотите выслушать, каких именно?

Нет, подумала Кэссиди.

— Да, — сказала она вслух.

— Во-первых, я не хотел идти один. Я провел в одиночке почти целый год и очень боялся выходить один на улицу.

— Вы ничего не боитесь!

— Если хотите услышать все причины, то не обсуждайте их, — терпеливо промолвил Тьернан.

— Извините. Какова же вторая причина?

— Вторая состоит в том, что ваш отец хочет удостовериться, что я побывал у Беллингема. В-третьих, мне хочется утереть нос Марку. Я хочу войти к нему с вами под руку, это немного собьет с него спесь и поубавит уверенности в собственной непринужденности и способности затащить в постель любую женщину. В-четвертых, — продолжил он, решительным жестом обрывая вялый протест Кэссиди, — я хочу, чтобы генерал Скотт увидел нас вместе и убедился, что все его уловки пошли насмарку, что в мои сети попалась еще одна невинная жертва, а он бессилен мне помешать.

Кэссиди молчала, резкие слова Тьернана поразили ее до глубины души.

— В-пятых, — как ни в чем не бывало продолжил он, — мне очень хотелось побыть с вами, и я был уверен, что ваш отец сумеет заставить вас составить мне компанию.

Кэссиди хотела было заговорить, но так и не сумела. Однако несколько секунд спустя, прокашлявшись, сказала:

— Вы назвали только пять причин, Ричард, причем большей частью выдуманных. А говорили, что их по меньшей мере полдюжины.

— Шестая, — промолвил он, хищно оскалившись, — заключалась в том, чтобы проверить, насколько вы поддаетесь моему влиянию. В моем присутствии вы чувствуете себя не в своей тарелке, никак не можете разобраться в своем отношении ко мне: то ли презираете меня, то ли боитесь до полусмерти.

— Нисколько я вас не боюсь, — возразила Кэссиди.

— Неправда! Всякий раз, глядя на меня, вы вспоминаете, за что я был осужден.

— И мне совершенно не за что презирать вас, — упрямо добавила Кэссиди.

— Еще одна ложь! Вы меня боитесь и ненавидите, но вас тем не менее влечет ко мне.

Кэссиди даже не стала это отрицать.

— А почему, по-вашему, я согласилась остаться в Нью-Йорке? — спросила она, горделиво поднимая голову и глядя в глаза Тьернану. — Помимо того, чтобы помогать отцу, меня еще разбирает любопытство; ваше дело, по-моему, уникально. Книга должна выйти потрясающая.

— Вы остались вовсе не из любопытства, Кэссиди, — поправил ее Тьернан мягким, почти отеческим тоном. — И вовсе не тайна смерти моей жены интересует вас. А я сам!

На несколько мгновений у Кэссиди перехватило дыхание, и она не могла вымолвить ни слова, точно завороженная этой непонятной и необыкновенно притягательной личностью. Но затем все-таки опомнилась.

— Больше всего меня интересует ваше непомерное самомнение, это нечто феноменальное, — заявила она.

Вместо ответа Тьернан взял ее под руку; Кэссиди оказалась в плену. Она напряглась, но вырываться не стала.

— Вот видите, — негромко произнес он, — двое прохожих спокойно гуляют по Парк-авеню. Никому и в голову не придет, что в их душах царит полный мрак.

— В моей душе никакого мрака нет, — возразила Кэссиди.

Тьернан приостановился и посмотрел на нее в упор.

— Как это нет? — переспросил он. — А я?

* * *

Комната для переговоров в конторе «Беллингем и Стернс» скорее напоминала военный лагерь. Джером Фабиани и генерал Скотт расположились по одну сторону широченного орехового стола, скрестив на груди руки и насупившись. Напротив них сидели Марк, явно не причесывавшийся с утра Шон и Тилл Элдер, издатель, выпускавший книги Шона в течение уже лет двенадцати, а то и больше. Еще несколько человек, которых Кэссиди видела впервые, разместились по разные стороны баррикады.

Как только все присутствующие оглядели вошедшую пару, Ричард снисходительным жестом высвободил ее руку. Кэссиди так и подмывало прошипеть ему что-нибудь обидное, однако она сдержалась. Поочередно обводя взглядом лица присутствующих, попыталась определить царящее в комнате настроение. Марк показался ей встревоженным, лицо генерала было преисполнено скорби, а вот Шон, напротив, выглядел довольным, почти веселым. Впрочем, никому из них она не поверила.

— Извините за опоздание, — промолвила она, проскальзывая на свободный стул между своим отцом и Тиллом.

— Не стоит, — великодушно кивнул Марк. — Мы еще толком и не начинали.

Кое-кто начал перешептываться. Тилл, потрепав Кэссиди по руке, вполголоса обратился к ней:

— Рад, что вы вернулись, Кэсси. Ваш папаша, конечно, нечестивец, но он вас любит, и ему на самом деле нужна ваша помощь. Боюсь, впрочем, что на сей раз кусок окажется ему не по зубам.

— Почему бы не сказать ему, что вы не станете публиковать его книгу? — прошептала Кэссиди.

— Потому что в первую очередь я бизнесмен, а уже потом его друг, — напыщенно ответил Тилл. — А за этой книгой наверняка выстроятся длиннющие очереди.

Ричард Тьернан устроился по соседству с Марком и молча, с каменным лицом выслушивал адвоката, оживленно нашептывавшего ему на ухо. Он сидел напротив генерала Скотта, взиравшего на своего зятя с откровенной злобой и ненавистью. Ричард же невозмутимо смотрел сквозь него, словно не замечая.

Заседание открыл Джером Фабиани, сразу взяв быка за рога.

— Не знаю, чего ради мы здесь собрались, — начал он медоточивым голосом, которым недавно требовал вынесения смертного приговора и который обеспечил ему завидную политическую карьеру. — Суд присяжных уже рассмотрел дело господина Тьернана и признал его виновным. Однако, несмотря на мои протесты, Верховный суд принял его апелляционную жалобу, и вот теперь господин Тьернан волен беспрепятственно разгуливать по улицам Нью-Йорка. Если его уважаемому адвокату требовалось больше времени на подготовку к слушанию, совершенно ни к чему было выпускать подзащитного из Даннеморы. Каждый день пребывания Ричарда Тьернана на свободе несет страшную угрозу для общества. Я не намерен более терпеть и уж тем более потворствовать такому положению дел.

— Любой человек невиновен, Фабиани, пока его вина не доказана, — вмешался Шон.

Фабиани взглянул на писателя с нескрываемым презрением.

— Его вина доказана неопровержимо, мистер О'Рурк, — процедил он. — Когда мы покончим с этим фарсом насчет апелляции, то, надеюсь, власти штата Нью-Йорк выполнят свой долг. И нечего надеяться на такой смехотворный бред, как отмена смертного приговора!

— Меня, признаться, это не беспокоит, — громко заговорил генерал Эмберсон Скотт. — В тюрьме о нем кто-нибудь наверняка позаботится. Если не сокамерник, то любой другой совестливый человек. Даже у самых отпетых мерзавцев есть кодекс чести. Они не пощадят убийцу собственных детей.

Ричард не выказал ни малейших признаков гнева; напротив, на губах его заиграла язвительная усмешка, от которой по спине Кэссиди пробежал холодок. Скотт же, заметив эту ухмылку, как с цепи сорвался. Он вскочил и попытался, перегнувшись через стол, ударить Тьернана. Несколько человек вскочили с мест и с трудом удержали его. Ричард тоже встал, медленно и невозмутимо.

— Совершенно не понимаю, зачем меня вызвали, — произнес он утомленно. — Вы тут и сами обо всем договоритесь. Я пойду прогуляюсь. — Его глаза с вызовом уставились на Кэссиди. — Вы идете?

Кэссиди заколебалась. Мало того, что ей вовсе не хотелось подчиняться его воле, но и покидать эту комнату в обществе человека, способного на столь чудовищные злодеяния, было не очень приятно. Впрочем, в самом ли деле он убийца? Виновен ли он в том, в чем его обвиняют, или является непонятой, загнанной и несправедливо преследуемой жертвой судейского произвола?

Нет, этого гордо возвышавшегося над всеми мужчину язык не повернулся бы назвать жертвой. Не мог он быть жертвой. И тем не менее, как ни мечтала Кэссиди его ослушаться, выбора у нее не было. Мало того, что Шон как полоумный пинал ее под столом, так и самое ее существо стремилось к Тьернану.

Провожаемая взглядами присутствующих, она молча встала и подошла к нему. Одни смотрели на нее с осуждением, другие с недоумением, третьи — с откровенным презрением. И черт с ними, подумала Кэссиди. У нее нет другого выхода. Она сама не бросит этого человека.

Тьернан безмолвствовал, пока они не вышли на улицу. И тут он понесся по улице, словно вышел на финишную прямую. Кэссиди пришлось бежать трусцой, поспевая за ним. Однако просить притормозить она не стала, понимая, что Ричард сейчас избавляется от бесов. Кэссиди твердо решила не отставать от него ни на шаг.

Закончилась гонка в старом баре на Шестьдесят девятой улице.

Несмотря на дневное время, в пропитанном винными парами и дымом сигарет помещении царил полумрак. Тьернан, даже не удосужившись оглянуться, чтобы проверить, следует ли за ним Кэссиди, прямиком прошел в пустующую угловую кабинку. К изумлению Кэссиди, откуда ни возьмись перед ними вырос седовласый бармен со стаканом виски со льдом.

— Что будет пить ваша дама, Ричард?

Тьернан метнул на Кэссиди быстрый взгляд.

— То же, что и я, Эд. Но только не такое крепкое.

Дождавшись, пока бармен удалится, Кэссиди уставилась на Тьернана с нескрываемым изумлением.

— Вы же мне говорили, что ни разу не покидали пределов отцовской квартиры!

Тьернан пожал плечами.

— В кухне, как вам известно, есть запасной выход, — невозмутимо ответил он.

— Мне и в голову не приходило, что кто-то может им пользоваться, — сказала она.

— Напрасно, — ответил Тьернан, откидываясь на спинку дивана и глядя на Кэссиди. — Почему вы пошли со мной?

Поразительное умение задавать вопросы, которые всякий раз ставили ее в тупик!

— Вы же сами мне сказали, — только и нашлась Кэссиди.

— Обычно вы не обращаете внимания на мои слова, — сказал он. — Жалко, я раньше не знал, что вы такая уступчивая. Уж я придумал бы что-нибудь похлеще. Может, вы просто расстегнете эту пуговицу вместо того, чтобы сидеть и крутить ее?

Кэссиди, которая, сама того не замечая, теребила верхнюю пуговицу своего пиджачного костюма, отдернула руку словно ужаленная.

— Не хочу, — выдавила она.

— В баре тепло, вы неслись за мной как угорелая, а вдобавок и застегнуты наглухо, — констатировал Тьернан. — И я сейчас не прошу, а требую. Расстегните эту чертову пуговицу, или я сам ее расстегну!

Бармен поставил перед Кэссиди стакан виски, попрозрачнее, чем у Ричарда, и они остались вдвоем в почти безлюдном баре. Кэссиди подняла руку и расстегнула пуговицу.

— Пить я не хочу.

— Выпейте!

— Не хочу…

— Выпейте, черт побери!

Кэссиди поднесла к губам стакан, сделала крохотный глоток и поморщилась.

— Терпеть не могу ирландское виски.

— Откуда вы знаете, что оно ирландское?

— Я дочь своего отца, — сказала Кэссиди. И тут же добавила: — К сожалению. — Затем все-таки отхлебнула еще виски, чувствуя, как обжигающая жидкость неспешно катится вниз по горлу, спускается в пищевод и обволакивает желудок. Каким-то чудесным образом крепкий напиток снял напряжение и развеял панику, которая зарождалась у Кэссиди в груди.

— Да, это верно, — подтвердил Тьернан, пристально глядя на нее. — Занятное все-таки понятие отцовство. Вам не кажется? Взять, например, вашего отца, который использует свою дочь в собственных корыстных целях и, наплевав на ваше благополучие, приносит в жертву своему непомерно раздутому тщеславию. Или, скажем, генерал Эмберсон Скотт, вся жизнь которого, не считая его военной карьеры, была посвящена безудержному и слепому поклонению его маленькой принцессе. — В голосе Тьернана не слышалось иронии, но отчего-то Кэссиди пробрал страх. Она поспешно глотнула еще виски.

— Ну и, конечно, я, — тем же тоном продолжил Тьернан, задумчиво разглядывая свой стакан с золотистым напитком. — Если верить газетным писакам и Джерому Фабиани, я был настолько занят собственной карьерой и ухлестыванию за юбками, что, если не считать акта зачатия, ровным счетом никак своими детьми не занимался. Разумеется, вплоть до того вечера, когда решил покончить с ними и с их беременной матерью. Не знаю, правда, что думают эти люди по поводу того, куда я дел трупы. Согласно одной точке зрения, они похоронены на заброшенной ферме где-то в Пенсильвании. А в какой-то желтой газетенке предположили даже, что я их съел.

Одним глотком Кэссиди осушила бокал. Она никогда не увлекалась спиртным, а сегодня к тому же почти ничего не ела. Виски ударило в голову. Одуряюще, едва не оглушив.

— Вы… любили их? — спросила она заплетающимся языком, в глубине души сознавая, что не должна ничего говорить. Ей надо собраться с силами и бежать со всех ног куда глаза глядят…

Тьернан устремил на нее скорбный взгляд.

— Больше жизни, — просто ответил он. И Кэссиди впервые за все эти дни поняла: на этот раз он говорит правду.

* * *

Все-таки ему удалось ее напоить. Другой бы на его месте славно повеселился, наблюдая, как Кэссиди Роурки, дочь ирландского писателя, способного закладывать за ворот не хуже портового забулдыги, пьянеет на глазах. У него могло возникнуть чувство вины. Или, наоборот, удовлетворения или даже торжества. Могло бы. Однако почувствовал Тьернан совсем иное: горячую и тупую тяжесть внизу живота и в темном углу в груди, где когда-то билось его сердце.

Кэссиди едва не удалось пробудить его к жизни, и Тьернан одновременно негодовал и благодарил ее за это. Из-за Кэссиди плотный кокон молчания и смерти, которым он себя окутал, потихоньку начал разматываться, а он слишком нуждался в ней, чтобы противиться этому влиянию.

Да, он отчаянно нуждался в Кэссиди. Цеплялся за нее, как за спасительную соломинку. Но и подпускать ее к себе слишком близко не смел. Не имел права. Нужно было одному удалиться из комнаты заседаний, оставив эти подлые и самодовольные рожи взирать ему вслед, видя в нем жестокого и коварного убийцу, совершившего чудовищные и дикие преступления против человечности. Невинные, но осуждающие физиономии. Эх, глупцы!

Однако он не нашел в себе достаточно сил для такого поступка. А ведь считал себя железным, непробиваемым. И тем не менее так и не сумел уйти и оставить Кэссиди выслушивать всякие мерзости про него. Ему не хотелось оставлять ее ни с Шоном, ни с Марком, ни со своим тестем. Меньше всего на свете он хотел оставить ее наедине с отставным генералом Эмберсоном Скоттом.

Скотт мог обратить в свою веру любого. Кого угодно. Он мог уговорить набожного квакера вступить в ряды «зеленых беретов», убежденного демократа стать республиканцем, а злющего пса превратить в ленивого кота. Если у Кэссиди оставались хоть какие-то сомнения относительно его вины, генерал Скотт развеял бы их в два счета.

Нет, этого допустить нельзя. Кэссиди должна оставаться в состоянии подвешенности, неуверенности, сомнения и страха.

Конечно, он мог сказать ей правду. Всю правду.

Тьернан внимательно посмотрел на нее. Кэссиди сидела напротив, тщетно пытаясь собрать остатки достоинства, словно разорванную шаль. Как воспримет она правду, которую он до сих пор так и не осмелился поведать ни одной живой душе?

Должно быть, заорет благим матом и кинется наутек.

Нет, сперва он должен завладеть ею. Завладеть целиком, с потрохами. Она должна принадлежать ему телом и душой, и лишь тогда он приоткроет перед ней завесу правды. Он должен накрепко привязать Кэссиди к себе, чтобы она даже не помышляла не только о побеге, но и о каком-либо сопротивлении. Она должна безоглядно воспринять его таким, каков он есть, и делать то, что он ей прикажет.

Правда принадлежала ему и только ему. Шон, конечно, считал, что правду постепенно узнает и он, однако непомерная гордыня вкупе с неистребимым самолюбием ослепляли его. Да, книгу он, несомненно, творил блестящую. Но ее содержание было вымыслом.

А настоящую правду Ричард собирался унести с собой в могилу. Даже если закон и лазейки в американской системе правосудия сумеют спасти его от смертной казни, в тюрьме его рано или поздно прикончат. Скотт был прав — и самые закоренелые уголовники не щадили детоубийц, и даже в их среде наверняка найдутся многие, считающие, что, отправив его на тот свет, покупают себе индульгенцию перед господом.

Как бы то ни было, в первую очередь ему предстояло доставить Кэссиди Роурки в отцовскую квартиру до возвращения остальных. Проводить в спальню и… Тьернану не терпелось раздеть ее, пробудить в ней желание, заставить возжаждать его. Безудержно и самозабвенно, куда сильнее, чем сейчас.

И потом уйти. Оставив стонать и страдать от безумного желания и неудовлетворенной страсти. Чтобы в следующий раз она встретила его готовенькая. И готовая на все. Тогда повернуть вспять будет невозможно. Ни ей, ни ему.

Глава 8

К тому времени как Тьернан вывел Кэссиди из бара на улицу, уже сгущались сумерки. Подначивая и припугивая свою спутницу, Тьернан ухитрился влить в нее еще полстакана ирландского виски, и теперь вид у Кэссиди был восхитительно бесшабашный. Еще немного, и она опрокинется на спину, увлекая его за собой.

К чертям собачьим это ожидание! Тьернан хотел ее, вожделел всем телом, мечтал зарыться лицом в ее изумительные груди, проникнуть глубоко в ее лоно, ощутить ее вкус, вдохнуть запах, попробовать ее всю целиком. Он мечтал о том, как станет ерошить ее буйные рыжие волосы, как подставит под ее поцелуи собственное тело. Мечтал он и о том, чтобы Кэссиди сама захотела попробовать его, а потом хотела бы больше и больше…

Войдя вслед за Тьернаном в лифт, Кэссиди споткнулась и чуть не упала. Затем прислонилась спиной к лакированной ореховой обшивке и закрыла глаза. Верхнюю пуговицу жакета она так и не застегнула, и Тьернану видна была тонкая шелковая блузка, не скрывавшая глубокой ложбинки между грудей. Его так и подмывало наклониться и поцеловать ее.

На двенадцатом этаже лифт остановился и дверцы его разъехались; Тьернан же ждал, надеясь подыскать предлог, чтобы прикоснуться к Кэссиди, и в то же время зная, что никакой предлог для этого ему не нужен. Он сомневался даже, что они вообще выберутся из холла…

Кэссиди величественно проплыла мимо, и Тьернан посторонился, пропуская ее вперед. Пока. Остановившись перед дверью, она принялась рыться в сумочке в поисках ключей.

Тьернан нетерпеливо ждал, борясь с желанием выхватить у нее связку и отомкнуть замки самому. Задержка лишь прибавляла в нем страсти. Каждая лишняя секунда становилась вызовом его выдержке и самообладанию.

Наконец дверь уступила натиску и подалась. Тьернан проследовал за Кэссиди в темный холл, прикрыл за собой дверь и, заметив, что Кэссиди потянулась к выключателю, проворно перехватил рукой ее запястье.

— Темно же, — пробормотала Кэссиди.

— Да.

— Но ведь Мабри должна быть дома…

— А разве Шон не сказал вам? Они должны были заехать к издателю, а потом — поужинать в ресторане. Они вернутся совсем поздно. — Он не выпускал ее руки из своей и почувствовал, как по глянцевой коже Кэссиди прокатилась мелкая дрожь.

— Нет, он ничего не говорил мне, — пролепетала она слабеющим голосом.

— Так я и думал. — Тьернан привлек ее к себе. Кэссиди не сопротивлялась. В воздухе повисло густое облако страха и страсти — возбуждающая и гремучая смесь. Оставалось только поднести зажженную спичку… Никогда еще Тьернан не предавался любви с женщиной, которая, с одной стороны, панически боялась его, а с другой — хотела до беспамятства. Что из этого выйдет?

Он медленно поднял руку Кэссиди и опустил себе на грудь, чтобы она услышала, как колотится его сердце, почувствовала жар его плоти.

— Еще не поздно отступить, Кэсс, — прошептал он ей на ухо, касаясь губами нежной мочки. — Вам ведь страшно?

Тьернан и не ждал ответа. Если бы не выпитое ирландское виски, Кэссиди, возможно, и солгала бы. Однако она совершила ошибку, подняв голову и посмотрев ему в глаза; даже в сумраке пустынного холла Тьернан разглядел в них все, что она пыталась от него скрыть. Страх. Гнев. И — желание.

— Да, — промолвила она. И участь Кэссиди была решена.

Тьернан, не сводя с нее глаз, медленно провел ее рукой по своей груди, постепенно опуская ее к пряжке ремня. Они смотрели друг другу в глаза словно завороженные. При всем желании, ни тот ни другой не смогли бы отвести глаза в сторону. Тьернан опустил ее руку еще ниже, прижав к своей восставшей плоти. Кэссиди лишь издала какой-то сдавленный звук, словно попавший в беду зверек.

В следующий миг она попыталась высвободиться, но Тьернан не отпускал ее. Прислонив свою жертву спиной к стене, он жадно впился в ее мягкие губы. Прежний звук снова вырвался из груди Кэссиди, но только теперь в нем послышались новые нотки. Потаенное и давно сдерживаемое желание? Да, наверное, ведь оно уже ощущалось на ее губах, на ее языке, проникшем в его рот, и Тьернан чувствовал его наряду со вкусом и запахом ирландского виски. Чресла его уже охватило жаркое пламя страсти.

Одной рукой он медленно стащил с плеч Кэссиди жакет, полный решимости раздеть ее прямо здесь и положить нагую на жесткий дубовый паркет холла. Почувствовав, как ее пальцы сами сомкнулись вокруг его трепещущей плоти, он едва не испытал оргазм. Подняв руки, он обеими ладонями сжал лицо Кэссиди, зарывшись пальцами в огненно-рыжие пряди ее волос. Губы их по-прежнему сливались в страстном поцелуе, и Тьернан почувствовал, как обмякло, подавшись к нему еще сильнее, тело Кэссиди, как растекалось оно под его напором.

Внезапно Тьернан отстранился; дышал он тяжело и прерывисто и даже не пытался скрыть от Кэссиди, насколько возбужден. Сама же она, потупив взор, склонила голову, покорно дожидаясь своей участи. Тьернан принялся резко, нетерпеливо (и куда только подевались его рыцарские манеры?) расстегивать шелковые пуговицы на ее блузке. Впрочем, он сам тут же ответил на свой вопрос: жил он взаймы и не мог позволить роскоши тянуть время.

Одним рывком он вытянул блузку из юбки и распахнул. Тонкий ажурный лифчик с кружевами едва прикрывал грудь Кэссиди, и Тьернан провел пальцами по прикрытым тончайшей материей коричневым ореолам, чувствуя, как набухают розочки сосков. Пригнувшись, он захватил один из них губами, поочередно посасывая и нежно покусывая сквозь ажурную ткань. Кэссиди вздрогнула и, запрокинув голову, опустила руки на его плечи. Вся ее поза выражала покорность; эта женщина была готова ему отдаться. Руки Тьернана уже прокрались вверх по ее бедрам, увлекая за собой юбку, как вдруг сзади послышался испуганный крик, а следом за ним — презрительное фырканье.

Кэссиди не шелохнулась. Тьернан почувствовал, как тело ее напряглось и почти тут же по нему пробежала горячая, почти обжигающая волна стыда. Он приподнял голову, и на одно — безмерно мучительное, полное страдания и боли — мгновение их глаза встретились. В следующий миг Кэссиди закрыла глаза и, прижавшись спиной к стене холла, глухо простонала.

Тьернан одернул ее юбку и лишь затем обернулся, прикрывая Кэссиди своим мощным телом. Все трое стояли в дверях, пожирая их глазами. Марк казался шокированным и испуганным, Мабри озабоченно хмурилась. А вот Шон — прах раздери его черную ирландскую душу! — пялился на них, злорадно ухмыляясь.

Кэссиди оттолкнула Ричарда и со всех ног бросилась по коридору. Тьернан попытался было ухватить ее за запястье, но Кэссиди вырвалась и помчалась так, что только пятки засверкали. Пару секунд спустя дверь ее спальни хлопнула. Несложно было догадаться, что в следующее мгновение в замочной скважине повернется ключ.

— Ричард! — полным боли и скорби голосом произнес Марк Беллингем.

— Пойдем, Мабри! — позвал Шон, явно наслаждаясь увиденным. — Ребята сами разберутся.

— Господи, Шон, ну что ты натворил? — прошептала Мабри, но писатель не ответил, и вскоре Ричард остался вдвоем с Марком, единственным своим верным другом, в опустевшем холле огромной квартиры писателя.

— Что ты собирался с ней сделать, черт побери? — сдавленным голосом спросил адвокат.

— У тебя же есть голова на плечах — сам догадайся.

— Только не говори мне, что ты просто хотел удовлетворить свою низменную похоть. Я не поверю.

— Похоть, да еще низменная, это совсем не просто, — загадочно ответил Тьернан.

— Не играй со мной в кошки-мышки, Ричард. Я хочу знать — что ты задумал? Чего добиваешься? Она невинная овечка — не смей втягивать ее в этот омут!

— Никто ее никуда и не втягивает, — усмехнулся Тьернан. — Может, мне просто захотелось попробовать этот роскошный кусок женской плоти? У тебя уже была такая возможность пару дней назад — теперь настал мой черед.

— Ах, ты хочешь доказать мне свое превосходство? — возмутился Марк. — А мне-то казалось, что я пребываю в твоей тени. — В голосе его прозвучала нескрываемая горечь. — По меньшей мере так всегда было. Так вот, знай, Ричард — она мне отказала! Из-за тебя, теперь я в этом не сомневаюсь. Что ты ей наговорил? Рассказал, наверное, что я женат?

Тьернан позволил себе едва заметно улыбнуться. Слепая и бешеная ярость, кипевшая в его крови, немного поутихла. Он уже смирился с фактом потери Кэссиди. Временной, разумеется. Рано или поздно они с ней снова останутся наедине, и вот тогда уже никто и ничто его не остановит.

— Но ведь это правда!

— Черт побери, Ричард! — вскричал адвокат. — Через три недели нас разведут, и ты это прекрасно знаешь! Это уже никак не назовешь нерушимыми супружескими узами. Но это ты, наверное, ей не объяснил, не так ли?

— Я упомянул, что семейная жизнь у тебя не сложилась, — промолвил Ричард.

— Не сложилась, — эхом откликнулся Марк. — Так ты называешь обломки моего брака! Черт бы тебя побрал, Ричард! Ну зачем она сдалась тебе? Ты, похоже, всерьез решил увести ее от меня.

— С какой стати? — Брови Тьернана вздернулись. — Ты ведь не серийный маньяк, который сначала овладевает женщиной, а затем убивает. — Он не повышал голоса, понимая, что так скорее заведет своего друга.

— Да, я не маньяк, — процедил Марк. — Как, впрочем, и ты.

— Откуда ты это знаешь?

Марк покачал головой.

— Зря ты так, Ричард. Забываешь, что я знаю тебя как облупленного. Куда лучше, чем кто-либо другой. Кэссиди понадобилась тебе для осуществления какого-то замысла, а отец ее с тобой заодно. Я хочу знать, Ричард, нет, я настаиваю, скажи наконец правду: для чего она тебе понадобилась?

— Я бы еще раз посоветовал тебе пораскинуть мозгами, но не уверен, что это приведет к чему-нибудь путному. Когда мне понадобится что-то от Кэсси, ты узнаешь об этом вторым — обещаю. После, разумеется, самой Кэсси, — любезно добавил он.

— Черт бы тебя побрал, Ричард, — ведь я люблю ее! — в отчаянии вскричал Марк.

— Как, уже? — изумился Тьернан. — Ну и прыткий же ты малый, Марк. Поскольку, как ты выразился, Кэсси тебе отказала, то сколько же раз вы виделись? Два, что ли? Только не говори, что влюбился в нее с первого взгляда.

— Ты просто глумишься надо мной! — взвился Марк. — Глумишься и злобствуешь.

— Кто — я? — изумился Тьернан. — Тогда извини. Младая любовь пробуждает в моей душе циника.

— При чем тут младая любовь, любовь с первого взгляда и прочая дребедень? — в отчаянии всплеснул руками Марк. — Я просто имел в виду, что зря ты впутываешь Кэссиди в свою игру. В свои темные делишки.

— Почему ты так уверен, что мои делишки непременно темные? — полюбопытствовал Тьернан. — По-моему, они вовсе даже невинные.

— Что тебе от нее надо?

— Если так уж хочешь знать, Марк, то я отвечу: не твое собачье дело! — С этими словами Тьернан резко повернулся и зашагал по коридору, но Марк выкрикнул ему вдогонку:

— Предупреждаю, Ричард, если ты задумал недоброе по отношению к ней, то я умываю руки. Тебе придется подыскивать себе другого адвоката. Пусть он с тобой помучается!

— Я рассчитываю на тебя, Марк, — проронил Тьернан, не оборачиваясь. Он уже удалился, а его прощальные слова, окрашенные неясной угрозой, еще висели в воздухе.

Тьернан направился прямиком к комнате Кэссиди. Оказавшись перед дверью и будучи уверен, что та заперта, он негромко постучал. Дважды — так стучала Мабри.

Через несколько мгновений дверь распахнулась, и перед ним предстала Кэсси — бледная, зареванная, убитая горем.

— Мабри… — начала было она, но тут узнала его, и голос ее оборвался.

Кэссиди попыталась было захлопнуть дверь перед его носом, но Ричард оказался проворнее; он просунул ногу между дверью и косяком, а затем, оттолкнув Кэсс плечом, решительно проник в спальню. Он прикрыл дверь и хотел было запереть ее на ключ, но затем, взглянув на Кэссиди и сообразив, что она уже на грани истерики и может завопить благим матом и позвать на помощь, отказался от своей затеи.

— Уйдите! — приказала она, не глядя на него. Тогда Тьернан взял ее двумя пальцами за подбородок и приподнял ее голову, заставив посмотреть себе в глаза.

— Я ведь не знал, что они придут, — сказал он.

— Неужели? — переспросила Кэссиди, вложив в голос всю свою язвительность и недоверие.

— В противном случае я пригласил бы вас в отель. Если Тьернан рассчитывал ее шокировать, то добился своего — щеки Кэссиди вмиг стали пунцовыми.

— Я бы никуда с вами не пошла, — заявила она.

— Возможно, — тихо промолвил он, склоняясь над ней. — Скажите, Кэссиди, но только ответьте правду: что случилось бы между нами, не вернись они так некстати домой?

— Я бы очухалась, — поспешно ответила Кэссиди. — Пришла в себя. Я уже давно перестала играть роль покорной и согласной на все жертвы, Ричард. Как ни старался мой отец, но я научилась уважать себя как личность.

— И вам совсем не свойственна импульсивность? Вы не знаете, что такое порыв души? Зов сердца? Влечение плоти? Неужто вам никогда не доводилось заглушать голос разума, прислушиваясь к велению сердца?

— Мое сердце тут ни при чем, — отрезала Кэссиди. — И говорим мы с вами вовсе не о любви, а о голом сексе. Я самая обычная женщина из плоти и костей, и мне свойственны все женские желания и недостатки. А вот вы, Ричард, — настоящий мастер своего дела. Маэстро.

— В каком смысле?

— Я имею в виду искусство соблазнять. Совращать женщину, дразнить ее, кружить голову. Приучать подчиняться вашей воле. Вы прекрасно изучили мои слабые стороны. Откуда у вас такой талант?

Ричард пожал плечами.

— Практика, — небрежно сказал он.

— Для вас ведь все это просто игра, да? — спросила Кэссиди. — Приятная забава? Легкая тренировка?

— Если честно, — сказал Тьернан, — то меня интересует не только ваша воля. Мне нужны еще ваши душа и тело.

Немного раньше Кэссиди шокировали бы эти его слова, однако теперь она отнеслась к ним как к должному. Лишь погрузила свой взгляд в его загадочные бездонные глаза, тогда как Тьернан приблизился к ней вплотную, настолько, что тела их соприкоснулись. Впрочем, Кэссиди — и Тьернан воздал ей должное — даже не попятилась.

— Оставьте меня в покое, Ричард, — тихо промолвила она. — Пожалуйста. Я вам не нужна и уж вряд ли могу представлять для вас серьезный вызов.

— Ошибаетесь, — прошептал Тьернан, легонько, словно гусиным перышком, прикасаясь к ее губам. И губы Кэссиди на мгновение помимо ее воли сами прижались к его устам. — Только ответьте мне на один вопрос, Кэссиди, и я отпущу вас. — Он нашептывал еле слышно, не отрывая взгляда от ее глаз, в которых застыло страдание.

— Хорошо, — выдавила она. Губы их были столь близко друг от друга, что даже легкое их трепетание походило на невольный поцелуй.

— Вам было приятно?

Внезапно подернутые поволокой глаза Кэссиди широко раскрылись и потемнели от гнева.

— Убирайтесь вон! — выкрикнула она. Однако Тьернан не позволил ей вырваться, заключив в крепкие объятия.

— Тогда, может, я сам это выясню? — спросил он, стремительно опустив руку и крепко прижав к холмику под юбкой.

И вот тогда она его ударила. Наотмашь и сильно, отбив ладонь о его твердую скулу. Тьернан почувствовал жжение в поцарапанной кольцом щеке, и в следующий миг Кэссиди попятилась, насмерть перепуганная содеянным.

В первое мгновение в голове Тьернана промелькнула мысль — а не ударить ли в ответ? И ударил бы, не моргнув глазом, если бы это пошло на пользу задуманному им плану. Он вообще был готов на все ради его осуществления. И все же в глубине души бить Кэссиди ему не хотелось. Вот целовать, дразнить, затащить в постель — совсем иное дело. Но бить? Нет, только в самом крайнем случае.

— Любопытно все-таки, как легко подтолкнуть челавека на жестокость, — промолвил он. — Легкая подначка, а вы уже даете волю рукам!

На глаза Кэссиди навернулись слезы.

— Так случилось и с вашей женой, да? — сдавленным голосом пробормотала она.

— Не знаю, — преспокойно ответил Тьернан. — Меня там не было.

Затем он повернулся, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

* * *

С минуту Кэссиди выжидала, нервно закусив губу. Она не слышала шагов в коридоре — Тьернан двигался бесшумно, как кошка, незримо, словно вампир. Досчитав до двадцати, Кэссиди подбежала к двери и заперла ее на ключ. Лишь тогда она заметила, что у нее дрожат колени, а ноги подгибаются. Проковыляв к кровати, она бросилась на нее, вся дрожа.

Ушибленная ладонь болела. Никогда прежде ей не приходилось бить человека. Даже в детстве, когда ее старший брат Колин доводил ее до белого каления, Кэссиди никогда не набрасывалась на него с кулаками. Шум и брань частых гостей в их доме она воспринимала на редкость болезненно.

А баталии, которые разыгрывали родители, просто убивали ее. Должно быть, уже тогда, в далеком детстве, она дала себе зарок никогда, ни при каких обстоятельствах не терять головы и не распускать руки.

И вот сорвалась. Ричард Тьернан вынудил ее нарушить священный обет. Опять он заставил ее потерять контроль над собой, причем сделал это намеренно, в этом Кэссиди была уверена. По какой-то неведомой ей причине он хотел определить крайние границы пределов ее терпения. Если, конечно, это не объяснялось более простыми причинами. Например, ошалев от скуки и не зная, куда девать переизбыток энергии, он пытался играть в кошки-мышки с единственной доступной в квартире жертвой.

Тьернан ставил эксперимент — как она поступит, если он поцелует ее снова. Как далеко она осмелится зайти в своем безрассудстве. А она, безмозглая идиотка, уже готова была уступить и отдаться ему. Господи, чем бы все это кончилось, не помешай приход Шона и остальных?

Впрочем, она прекрасно знала ответ на собственный вопрос. Она ведь сразу почувствовала, насколько возбужден Тьернан. Возможно, он и в самом деле дразнил ее, играя в непонятную игру, однако — и сомнений в этом не было — он и сам угодил в собственную ловушку.

Что ж, оставаться здесь опасно. Сколько раз она уже принимала это решение, однако затем неизменно шла на попятный. Больше этому не бывать! Она даже не станет укладывать вещи, никому ничего не скажет… Да, просто незаметно прокрадется к двери и даст деру. А одежду и прочие вещи ей потом пришлет Мабри. Шон обойдется без ее помощи — с тем, что она здесь делала, без труда справится начинающая секретарша.

Кэссиди посмотрелась в зеркало и ахнула от ужаса: растрепанные волосы торчали в разные стороны, как иглы дикобраза; помада размазалась на распухших губах и глаза заплаканные, с подтеками туши; расстегнутая шелковая блузка измята. Лифчик насквозь влажный от поцелуев! Вид удручающий…

Влажной была и она сама. Там. И Тьернан это знал. Он нарочно все это подстроил. Она может сгорать от стыда и ярости, но не в силах изменить свою человеческую природу. Женскую. Биологическую. Да, этот мужчина возбуждал ее. Она его хотела. Все ее нутро болело и ныло от желания. Хотя это и грозило обернуться полной катастрофой.

Дрожащими руками Кэссиди сняла блузку. Ей понадобилось несколько минут, чтобы переодеться. Влажное белье, блузка и юбка полетели в корзину для белья. Затем Кэссиди облачилась в спортивные брюки, свитер, а на ноги натянула старые кроссовки. Чтобы скрыть заплаканные глаза, пришлось надеть темные очки. Вот она и готова к тайному побегу. Да, она побежит, и будет бежать без остановки до самого Балтимора.

На цыпочках, затаив дыхание, она выбралась в пустынный коридор. Слава богу, вокруг ни души. Издалека доносились отголоски мужских голосов. Мерный рокот и псевдоирландский акцент Шона, тщательно завуалированные полутона Ричарда. Должно быть, и Марк с ними, черт бы его побрал! Как и всех прочих мужчин на свете.

До спасительной двери оставалась всего пара шагов, когда откуда ни возьмись появилась Мабри. Выглядела она бледной, понурой и какой-то отрешенной.

— Удираешь, Кэсси? — спросила она.

— Меня там дела ждут, — выпалила Кэссиди первое, что пришло ей в голову. — Ну а потом, можешь ли ты меня винить за трусость?

— Нет, конечно, — покачала головой Мабри. — И что — прямо сейчас?

— Да, хотелось бы. Пока никто меня не остановил.

— Что ж, твое право, — еле слышно промолвила Мабри.

На мгновение Кэссиди объял ужас: ей вдруг показалось, что Мабри, холодная и расчетливая Мабри, вот-вот заплачет. Даже разрыдается. Но в следующую секунду Мабри моргнула, привычно улыбнулась, и Кэссиди решила, что ей все это просто померещилось.

— Раз уж ты решила уехать, я, конечно, удерживать не стану, — сказала Мабри. — Но только, прежде чем ты сядешь в поезд, я хотела бы тебе кое-что сказать. Только давай уйдем отсюда, эта обстановка действует мне на нервы. Давай посидим где-нибудь и пропустим по рюмочке.

— Нет, только не это! — Кэссиди содрогнулась; вкус ирландского виски до сих пор ощущался у нее во рту вперемешку со вкусом Ричарда Тьернана.

— Тогда чайку попьем. Славного успокаивающего английского чайку с лепешками и земляничным джемом. А заодно и поболтаем.

— Про Шона, да? — устало спросила Кэссиди. — Надеюсь, ты не станешь вешать мне лапшу на уши насчет его очередных болячек? Он здоров как бык.

Прекрасные губы Мабри едва заметно морщились.

— Речь идет уже не о болячках, моя милая, — сказала она. — Шон умирает.

* * *

Шон, настроение которого после третьей кряду порции виски с содовой было приподнятым, весело разглагольствовал. Тьернан сидел в кресле и, казалось, прислушивался к беззаботной болтовне писателя, однако мысли его были заняты Кэссиди. Она попытается задать стрекача, в этом нет сомнения. Но вот осмелится ли он ее удержать? Или бросится вдогонку, если Кэссиди все-таки сбежит?

Оба варианта развития событий представлялись не слишком вероятными. Возможно, Шон и в самом деле готов был пожертвовать собственной дочерью, но вот Мабри определенно на стороне Кэссиди. Если они объединятся против него, он окажется бессилен.

Единственная надежда Тьернана состояла в том, что они с Кэссиди зашли слишком далеко, у нее не хватит духа бежать. Она, конечно, очень хочет спастись, но раскинутые паучьи тенета слишком длинные и липкие, шансов вырваться на свободу остается мало. Если умом она понимала необходимость побега, то сердцем и душой уже принадлежала ему, Тьернану. Но вот что возьмет верх?

— Да, черт побери, Мабри меня сегодня кастрирует, — с ухмылкой изрек Шон. — И видели бы вы, как вытянулась физиономия Беллингема, когда мы застали вас в холле! Мне казалось, глаза на лоб полезли. Хорошо еще, что я их понукал всю дорогу. Приди мы на несколько минут позже, и беднягу, наверное, удар хватил бы. Вот тогда вам бы точно пришлось подыскивать себе нового защитника.

— А почему вы вдруг решили вернуться домой? — бесстрастным тоном поинтересовался Тьернан. — Мне казалось, у вас была куча планов на этот вечер.

— Мне нездоровилось, — бойко ответил Шон. — Хватил лишку, должно быть, накануне вечером. Вдобавок не терпелось узнать, что вы затеваете с Кэсси. Откровенно говоря, я рассчитывал по возвращении застать вас с моей нескладехой уже в постели, однако вы почему-то подкачали. В общем, я в вас немного разочарован, приятель.

— Вот как?

— Да, хотя ночью я немного пораскинул мозгами и решил, что вам виднее. Просто у вас свой стиль. Между прочим, вы мне напоминаете меня самого в юные годы. — В голосе писателя появились горделивые нотки. — Черт побери, ни одна бабенка не могла мне отказать!

Ричард взглянул на хвастуна, и внезапно мысли его возвратились в уже далекое прошлое.

— Мы с вами совершенно разные, — сказал он.

— Чушь собачья! — выпалил Шон. — Еще минута, и вы разложили бы ее голую прямо на полу, а ведь моя Кэсс — настоящая святоша по сравнению со многими. В мать пошла, та тоже синим чулком была. Никому не давала.

— Мы, между прочим, о вашей дочери говорим, — напомнил Тьернан, — а не о дешевой уличной шлюхе.

— Вот как? — встрепенулся Шон. — А что, разве еще остались дешевые? — Он осушил свой стакан. — То есть вы хотите сказать, что уважаете ее? Так, что ли? — Он хмыкнул и махнул рукой. — Да ладно вам заливать, все равно не поверю. Надеюсь, вы не собирались жениться на ней и зажить честной жизнью? Вы почему-то не производите на меня впечатление надежного супруга.

Тьернан пытливо разглядывал собственные руки. Длинные крепкие пальцы. Ему ничего не стоило схватить старика за горло и сжимать его, пока ноги не перестанут дрыгаться в агонии. Одной мразью на свете меньше станет. А что, терять ему все равно нечего.

И вдруг, сам испугавшись этих мыслей, он встрепенулся и поднял голову. Да, как это просто, снова вернуться к этим мыслям. И еще проще претворить их в жизнь. Не удивительно, что преступность вокруг процветает.

— Эй, приятель, о чем это вы вдруг задумались? — осведомился Шон, пьяно покачиваясь. — Как будто призрак увидели.

Тьернан заставил себя улыбнуться.

— Увидел, Шон. Ваш.

Это потрясло старика.

— О черт, — выдавил он, отступая и чуть не упав. — Ну и шуточки же у вас, Тьернан. Прямо мороз по коже пробирает. Какой-то висельный юмор. Вы это знаете?

— Знаю, — кивнул Тьернан. — Это так и есть.

* * *

— Съешь лепешку, милая, — предложила Мабри. Кэссиди уставилась в тарелку невидящим взором. Затем со вздохом ответила:

— Что-то у меня нет аппетита, Мабри. То ты масла в огонь подливаешь, то Ричард. От вашего мелодраматизма просто тоска берет.

Мабри пригубила бокал калифорнийского красного вина; Кэссиди же на этот раз предпочла кока-колу.

— Я вовсе не преувеличила, Кэсси, — промолвила Мабри. — У Шона скверные дела.

— Как раз это я и имела в виду, — вздохнула Кэссиди. — Шон и тебе успел мозги запудрить. Повторяю, он здоров как бык и не собирается…

— Он умирает, Кэсс, — перебила ее Мабри. — И не подозревает, что я об этом догадываюсь. Боль пока терпима, и, по словам его лечащего врача, не будет уж слишком донимать. Вот почему Шон стал много пить, надеется обойтись без наркотиков. У него рак, Кэсси. Причем в запущенной стадии.

Кэссиди похолодела. На лбу выступила испарина. В ноздри вдруг шибанул пряный аромат китайского чая.

— Сколько ему осталось?

— Боюсь, что немного. Он хочет закончить книгу. Для него это необходимо, Кэсс. И ему нужна твоя помощь.

— Но почему он придает этой книге такое значение? Дело ведь не в деньгах; я слишком хорошо знаю Шона. Несмотря на всю его расточительность, большего скряги в денежных вопросах, по-моему, днем с огнем не сыскать.

— Не скажи, — покачала головой Мабри. — Кстати, если считаешь, что твой отец вкладывал деньги в страхование здоровья или жизни, то сильно заблуждаешься. Он всегда повторял, что вверяет свою жизнь Фортуне.

— Ну и посмотри, к чему это привело!

— Это привело к тому, что ему досталась я, — напомнила Мабри с тонкой улыбкой. — И ты, между прочим.

— Еще те подарочки, — вздохнула Кэссиди, борясь с нарастающими страхом и тревогой. — Не забудь еще про Ричарда Тьернана. И все-таки не могу понять, хоть убей, почему он придает этой книге такое значение?

— Он хочет уйти, оставшись легендой. Ты сама знаешь, что после «Выхода сатаны» из-под его пера не появился ни один шедевр. Шон и сам это понимает, только признать не хочет. Да, и другие его книги продавались потом неплохо, хотя две последние так и не оправдали расходов на публикацию. Вот почему, Кэссиди, я думаю, что он не смерти боится, а забвения. Самое дорогое для него его талант и репутация…

— И тем не менее он готов поставить ее на карту ради какой-то дешевой сенсации.

Мабри вновь покачала головой:

— Он пишет вовсе не то, что ты думаешь.

Кэссиди в отчаянии всплеснула руками.

— Тогда как, черт побери, я могу ему помочь, если даже понятия не имею, о чем его книга? — удрученно воскликнула она.

— О Ричарде Тьернане, — ответила Мабри. Кэссиди глубоко вздохнула, сердце вдруг бешено заколотилось.

— Нет, Мабри, я не могу здесь оставаться. Только не Тьернан. Я… Он меня пугает.

— Думаешь, все-таки он их убил? — спросила Мабри. — Или боишься, что он замыслил убить тебя?

Кэссиди поморщилась.

— В твоих устах это звучит нелепо, почти комично. Нет, я не боюсь, что он замыслил меня убить. Дело совсем в другом. Он чего-то от меня добивается, Мабри. Чего-то страшно важного, но я никак не могу взять в толк, чего именно. И это меня пугает.

— Мне казалось, ты никогда не страдала избытком воображения, — заметила Мабри.

— Я, между прочим, дочь своего отца, — напомнила Кэссиди, криво улыбнувшись.

— Но почему бы не спросить его в лоб и покончить со своими страхами?

— Ты думаешь, он скажет? Это просто смешно!

— Как, ну скажи, как я могу задержать тебя у нас? — спросила Мабри.

— Ничего не получится, — твердо ответила Кэссиди. — Я уже давно приучилась принимать решений самостоятельно, в противном случае мои дражайшие родители давно сожрали бы меня с потрохами. Ради Шона я готова на все, но только не ценой собственной жизни. Я приеду, когда здесь не будет Ричарда, а пока я должна привести нервы в порядок. Я хочу жить и давно отринула прошлое. В Балтиморе у меня спокойная и размеренная жизнь, и я не хочу с ней расставаться.

Мабри откинулась на спинку стула и тяжело вздохнула.

— Что ж, будь по-твоему, — отрешенно сказала она. — Я провожу тебя к поезду.

Кэссиди не ответила. Как все, казалось бы, просто. Бежать, оставив все позади. Она уедет в Балтимор, выкинет из головы эту историю, навсегда позабудет о существовании Ричарда Тьернана. В конце концов, желтую прессу она не читает, да и телевизор почти никогда не смотрит. Скорее всего даже не узнает о его казни.

Казнь! Слово это, как кислотой, пробуравило ее мозг, а потом и сердце. Подняв голову, она встретила понимающий и участливый взгляд синих глаз Мабри.

— Никуда я не поеду, — пробормотала она, вздыхая.

Мабри еле заметно улыбнулась:

— Знаю, милая. Я в тебе не сомневалась.

Глава 9

Как ни старалась Кэссиди уснуть, сна не было ни в одном глазу. Бессонница стала мучить ее с тех самых пор, как она совершила роковую ошибку, согласившись приехать в Нью-Йорк. Самый факт проживания под одной крышей с осужденным убийцей мог лишить сна и человека с более крепкими нервами. После треволнений прошедшего дня вообще удивительно, как она не сошла с ума и не сидит голая в углу, пуская слюни и бессвязно лопоча.

Кэссиди повернулась на бок и, прищурившись, кинула взгляд на настенные часы. Мабри, вероятно, решила, что они как нельзя кстати подойдут к кладбищенскому убранству ее спальни. Без четверти три. Тихо. Даже извечно шумная Парк-авеню за окном, занавешенным тяжелыми бархатными шторами, казалось, вымерла.

Кэссиди до сих пор не верилось, что Шон и вправду умирает. Когда они с Мабри вернулись домой из бара, Шон дремал в своем кабинете, и Кэссиди, остановившись в дверях, пригляделась к отцу, едва ли не впервые заметив набухшие под его глазами сизые мешки, поседевшие волосы и какую-то трогательную уязвимость, в обычное время замаскированную кипучей энергией и неподражаемой живостью его мощной и стойкой личности. Чем дольше разглядывала его Кэссиди, тем сильнее убеждалась: Мабри сказала правду, Шон умирал.

И еще она знала, что не должна говорить с ним об этом. Шон хотел сохранить свою болезнь в тайне; по крайней мере — от тех, кто его любил. А почему, одному богу известно. Возможно, ему приятно было считать себя всемогущим и несокрушимым. Либо привычно проявлять мальчишескую удаль и позерство.

Нет, не могла она бросить отца. Не могла даже переселиться в какой-нибудь отель, чтобы отгородиться от посягательств Ричарда Тьернана. Шон устроит скандал, поскольку понять причину ее бегства не сможет, а сама она объяснить не посмеет. Да и не захочет, не то настроение. Нет, что бы ни случилось, она останется с Шоном до конца. Даже приставь ей Ричард нож к горлу, она больного отца не бросит. Да, она обустроила собственную жизнь, сделала ее спокойной и независимой, но перед лицом надвигающейся смерти Шона все это меркло и отходило на второй план. Как ни пыталась, в свое время Кэссиди, ей не удалось спасти родительский брак, как не удалось и сделать из Шона человека, которым она хотела бы его видеть. Вот и сейчас ей не удастся спасти его от неминуемой смерти, однако она хотя бы сделает все, от нее зависящее, чтобы уход его был возможно более мирным. Да и свою совесть заодно облегчит.

Но все это станет возможным только в том случае, если Ричард Тьернан перестанет ее преследовать.

Кэссиди выбралась из постели и зажгла свет, слишком тусклый, чтобы можно было читать. Не отдавая себе отчета в том, что делает, она оделась, натянув на себя белье, свободную тенниску, спортивные брюки, рубашку навыпуск, а поверх всего еще и толстый свитер. Ей сразу стало жарко, к тому же многослойная, как у капустного кочана, одежда делала пропорции ее и без того пышной фигуры совсем уж рубенсовскими, но Кэссиди это ничуть не волновало. Раз уж она приняла твердое решение не бросать отца в беде, а при этом и самой остаться в живых, необходимо раз и навсегда объясниться с Ричардом Тьернаном. Кое-что ему втолковать. И как бы ни было глупо и нелепо делать это глубокой ночью, но терять времени Кэссиди не собиралась.

Босиком она бесшумно прокралась в самый конец длинного коридора, где располагалась бывшая спальня ее брата. Шла она быстро и решительно, понимая, что в противном случае неминуемо струсит и повернет вспять. Если она не объяснится с Ричардом Тьернаном сейчас, то потом уже никогда не решится на этот шаг. У всякого в жизни бывают, наверное, минуты, когда под покровом ночи обнажаются нервы, отметается всякая напускная мишура и наступает озарение. Кэссиди показалось, что ее час пробил, и она не стала утруждать себя попытками хоть как-то обдумать свои действия.

Стучать в дверь она не стала. Шон вопреки, а возможно, и благодаря огромному количеству поглощаемого виски спал очень чутко и мог легко пробудиться от малейшего шума. Кэссиди прикоснулась к ручке с опасением — а вдруг Ричард запирался на ночь. Однако ручка легко опустилась, и дверь распахнулась.

Кэссиди и сама не знала, чего ей ожидать. После возвращения в Нью-Йорк она еще ни разу не была в комнате брата, и поэтому воображение рисовало ей картины то ли сатанинских ритуалов, то ли интерьера тюремной камеры.

Однако при лунном свете, проникающем через незашторенное окно, спальня казалась такой же, как и прежде. Южный стиль, узкие кровати, чистое белье. Обе кровати, составленные рядом, пустовали. Одна была застлана, а вторая разобрана, и постель смята. Кэссиди оглянулась по сторонам и увидела его.

Тьернан стоял у окна, силуэт его четко вырисовывался в лунном свете. Хотя лицо было в тени, Кэссиди видела, как поблескивают его глаза.

Войдя в комнату, она прикрыла за собой дверь.

— Только не делайте поспешных выводов, — строгим голосом предупредила она.

Тьернан не шелохнулся. Кэссиди задыхалась в своем многослойном одеянии, а вот ему, судя по всему, было прохладно. Он был облачен в одни лишь джинсы, а из раскрытого окна тянуло ночной прохладой. Свежий ветерок ерошил черные волосы Тьернана, а потом приятно, почти игриво задувал в лицо Кэссиди.

— Я и не помышлял, — ответил Тьернан. — Я давно уже привык, что действительность крайне редко соответствует ожиданиям. И уж никогда моим.

Кэссиди не собиралась оспаривать его утверждение.

— Мой отец умирает, — с места в карьер заявила она.

— Знаю.

— Откуда?

— Он сказал мне.

При всем желании Тьернан не мог бы ударить ее больнее. Причем он наверняка это знал.

— Я вам не верю.

— Верите. Это ведь совершенно в духе вашего отца. Держать в неведении собственную семью, но проболтаться незнакомцу. Собственно говоря, я и не согласился бы работать с ним над книгой, если бы не знал наперед, что это его последний шанс. Я сразу понял: запороть эту книгу он себе позволить не может.

Кэссиди еле слышно всхлипнула, и Тьернан направился к ней в темноте.

— Ведь не думали же вы, что он признается в своей хвори вам или Мабри? — спросил он. — Не такой человек Шон. Он не из тех, кто просит о помощи, и уж тем более женщин из собственной семьи. В особенности тех, перед кем более всего виноват.

— Да, к моей матери он бы за помощью никогда не обратился, — вздохнула Кэссиди.

— Я имею в виду вас, Кэссиди. Он прекрасно понимает, что обошелся с вами дурно, в этом сомнений быть не может. Чувство вины перед вами грызет и гложет его душу, как рак, который сейчас вгрызается в его тело. Причем в обоих случаях Шон совершенно бессилен что-либо сделать. Он таков, каков есть, и бесполезно даже пытаться изменить его.

— Я его не брошу, — упрямо заявила Кэссиди. Даже в темноте она различила его улыбку.

— Вот, значит, что вас заботит? Вас так и подмывает сбежать от меня, но бросить отца вы не способны. Да, мы повязаны друг с другом, как карточная колода. Главный вопрос звучит так: кто умрет первым?

— И вы со свойственной вам добротой решили пощадить мои тонкие чувства, — съязвила Кэссиди.

— У вас железный характер, Кэссиди, — сказал Тьернан. — Это и слепому видно. Бог знает, сколько вам пришлось вынести от вашего папаши, но в решающий миг вы вновь готовы пожертвовать собой ради него. Даже мне не удалось вас запугать. — Он шагнул вперед и оказался в полосе лунного света. Теперь Кэссиди ясно видела его лицо. Вдоль щеки от самого глаза протянулась багровая царапина, и Кэссиди с трудом подавила в себе желание прикоснуться к ней.

— Что с вами случилось? — хрипло прошептала она, даже не заметив, как ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Тьернан протянул руку и взял Кэссиди за запястье, но не попытался разжать ее кулачок. Вместо этого он просто медленно провел кончиками пальцев по тыльной стороне ее ладони, а затем прикоснулся к перстеньку.

— Мне досталось по заслугам, — ответил он.

У нее это совсем из головы вылетело. Она напрочь позабыла, как в порыве гнева ударила его по щеке. Хотя причину своей вспышки помнила прекрасно. Кровь бросилась Кэссиди в лицо, и она судорожно сглотнула. Сердце бешено заколотилось.

— Вы так и не спросили, зачем я сюда пришла, — дрогнувшим голосом выдавила она.

— А я это и сам знаю. — В полутьме сверкнула его белозубая улыбка. — Вы пришли сказать, что вам все осточертело и обрыдло, и чтобы я оставил вас в покое. Причем вы собираетесь не попросить, а потребовать. Отныне мне возбраняется давать волю рукам, дерзить вам, подначивать, да и вообще я должен забыть о вашем существовании. Вы же останетесь здесь и будете, как и подобает примерной дочери, ухаживать за больным отцом. Проявлять свою невостребованную любовь. Словом, станете образцовой пай-девочкой. Мне же следует держаться от вас поодаль и не мешать. Впервые в жизни вы решили, что настала пора выполнить свой священный дочерний долг, и уверены, что я соглашусь на все ваши требования.

Кэссиди не стала оспаривать эти заявления, хотя у Тьернана и был настоящий талант переворачивать все с ног на голову.

— У вас нет выбора, — промолвила она. От его улыбки повеяло могильным холодом.

— Выбор есть всегда, — сказал он, по-прежнему не выпуская ее руки. — Я заключу с вами сделку.

— Никаких сделок.

Тьернан пропустил ее реплику мимо ушей.

— Условия приемлемы для нас обоих. Мы оба получим то, что нам нужно, хотя и не все. Назовите это сделкой или компромиссом, как угодно.

— Вы не способны дать то, что мне нужно, — возразила Кэссиди. — Даже частично.

— Вот как? Это зависит от того, что именно мы имеем в виду. Верно, я не могу спасти вашего отца, и никому это не под силу. Слишком долго он бросал вызов судьбе, уверенный в собственном бессмертии. И еще я не могу заставить его любить вас. Он и так уже вас любит в меру своих возможностей. Гораздо сильнее, кстати, чем вы думаете.

— Тогда что вы можете мне предложить? — с вызовом спросила Кэссиди. Эх, надо бы вырвать руку из его лапищи! Однако прикосновение его длинных сильных пальцев было настолько завораживающим, чуть ли не гипнотизирующим, и Кэссиди не могла заставить себя оторвать руку.

— Любовь, вернее, отличный секс, о котором вы только мечтать могли, — негромко и спокойно ответил Тьернан. — Но вы в нем не нуждаетесь, не правда ли? Вы были настолько заняты, отгораживаясь глухими заборами от любой боли, что совсем перестали жить. А зря, никакое существование немыслимо без боли. Жизнь — это боль с момента рождения и до самой смерти. Вы только должны решить для себя, выбираете ли вы жизнь.

Кэссиди нашла в себе силы улыбнуться.

— Вам ли говорить о радости жить? Сами ведь вы предпочли смерть.

— Вы таким образом пытаетесь узнать, убил ли я жену?

— Нет. Вы все равно не ответите, а я даже не уверена, что хочу знать правду. Я уже покончила с судебными стенограммами. Ваша защита была равносильна признанию вины. Вы вообще не пытались защищаться. Могли бы просто признать свою вину и добровольно отправиться в каталажку. Кроме того, непонятно, почему согласились выйти из тюрьмы под ответственность Шона. Насколько мне известно, дожидаясь суда, вы не предпринимали ни малейших усилий для того, чтобы вас выпустили под залог. Вы с какой-то нечеловеческой пассивностью восприняли свою участь. Непонятно только, почему вы до сих пор живы!

— А зачем мне жить, ради чего? — мягко осведомился Тьернан.

Кэссиди пожала плечами.

— Неужели сейчас все изменилось? — спросила она. Тьернан опустил голову, посмотрел на их переплетенные руки, затем снова взглянул ей в глаза.

— Нет, — ответил он. — Причем так лучше. Особенно учитывая, что жить мне осталось уже недолго.

— Что вам от меня нужно?

— Мне нужна ваша невинность. Мне нужна ваша слепая, беспрекословная преданность отцу, безоговорочное согласие воспринять меня таким, каков я есть. Я хочу, чтобы вы, зная все, даже худшее, взирали на меня так же, как на своего отца. Я хочу, чтобы вы мне доверяли, и даже тогда, когда ваш мозг этому противится, игнорировать его сигналы и, забывая о здравом смысле и чувстве самосохранения, верить мне. Я хочу, чтобы вы принадлежали мне целиком, телом и душой. — Мягкий гипнотизирующий голос Ричарда окутывал ее шелковыми паутинками, вырваться из плена которых было почти невозможно, но столь необходимо…

— Вы просите так мало, — Кэссиди сама не узнала свой голос, так он изменился.

— Я прошу все!

Он сумасшедший. И как она раньше это не поняла? Человек, лишивший жизни своих близких, но продолжающий после этого жить сам, человек, способный дразнить, мучить и гипнотизировать, человек, способный и ее свести с ума! Кэссиди беспомощно оглянулась по сторонам, а потом снова посмотрела на Тьернана и поняла, что пропала. Он притягивал ее точно магнитом, все ближе и ближе, пока она не поняла, что тонет, причем тонет добровольно. Неужели и Диана Скотт-Тьернан пошла на смерть с такой же охотой?

Кэссиди помотала головой, пытаясь стряхнуть с себя колдовские чары.

— Нет, — сказала она, скорее пытаясь убедить себя, нежели отказывая ему.

— Разумеется, — мягко сказал Тьернан, — я согласен и на обычный половой акт.

Кэссиди резко вскинула голову и, натолкнувшись на его холодный взгляд, пришла в бешенство.

— Для вас это просто игра, да? — Она рывком высвободила руку. — Убийство приятно пощекотало вам нервы, а наша обыденная жизнь скучна. Вы получаете удовольствие от того, что смущаете, сбиваете с толку и мучаете ни в чем не повинных людей.

— Я сбил вас с толку, Кэссиди? — как ни в чем не бывало осведомился он. — Вы смущены? Чем? Из-за чего?

Кэссиди взбесили и слова, и тон, которым они были сказаны.

— Я раскусила ваш блеф, Тьернан. И я пойду до конца. Спрашиваете, согласна ли я трахнуться с вами? Что ж, если я разденусь донага и отдамся вам, вы оставите меня в покое?

— Что вы под этим подразумеваете?

— Что вы перестанете меня трогать и дразнить и не станете цепляться с разговорами.

— Как, и это все? Значит, можно корчить рожи, пялиться на вас, целовать, гипнотизировать…

Господи, как же она его ненавидела!

— Вы все оборачиваете игрой, да? Неужели вы не способны хоть раз ответить честно?

— Объясните мне, что это такое, и я отвечу, — невозмутимо промолвил Тьернан.

Тут у Кэссиди в голове все смешалось.

— Идите вы, знаете куда?! — зло проговорила она.

— Только вместе с вами, — невозмутимо ответил Тьернан.

Он высился перед ней, стоя близко, почти вплотную, уверенный, хладнокровный и чарующе прекрасный в лунном свете. И снова он забавлялся ею как игрушкой, подзуживая, подначивая и побуждая к бегству.

Нет, не могла она оставаться в этой квартире с отцом и пуще прежнего боясь налететь на Тьернана.

— Я раскусила ваш блеф, Ричард, — повторила Кэссиди. — Давайте договоримся: я ложусь с вами в постель, а вы оставите меня в покое. Хорошо?

Черт бы побрал его насмешливую улыбку, эти искорки в бездонных черных глазах.

— Вот, значит, насколько вы любите своего отца, — задумчиво произнес Тьернан. — Ради него даже готовы отдаться дьяволу. Да, в этом дело? Вы готовы принести себя в жертву? Вкусить дьявольской любви и принять во чрево дьявольское семя. Это правда?

Кэссиди неловко поежилась.

— Вы начали этот разговор, а не я, — напомнила она. — Так мы договорились или нет?

Тьернан медленно скользнул раздевающим взглядом по ее телу. Кэссиди прекрасно представляла, как выглядит: растрепанная копна рыжих волос, бледная как полотно и презлющая физиономия, нелепая бесформенная фигура, укутанная одеждами. Если он настоящий ценитель женщин, то сейчас, несомненно, выгонит ее прочь. Кэссиди надеялась, что именно этим все и кончится.

Не мог ведь Ричард Тьернан и в самом деле ее хотеть. Жена у него была похожа на сказочную принцессу. На кой черт сдалась ему дочь Шона О'Рурка, эта нескладеха?

— Договорились, — торжественно кивнул он. — Какую позу вы предпочитаете?

Кэссиди озадачилась.

— Что… что вы имеете в виду? — сбивчиво пролепетала она.

— В какой позе мы предадимся любви? В миссионерской: я сверху, а вы снизу? Или предпочитаете сидеть верхом? Можем сношаться стоя — вы обовьете мой стан ногами, а я прислоню вас спиной к двери. Или, если желаете, могу пристроиться сзади. Тогда вы не будете меня видеть и, если захотите, сможете представить, что на моем месте кто-то другой.

— Я… я… — Едва ли не впервые в жизни у Кэссиди отнялся язык. Она лишь беспомощно раскрывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба.

— Вы ведь раскусили мой блеф, Кэссиди, — беспощадно напомнил Тьернан. — Я тоже хочу поиграть в эту игру. Может, хотите кончить первой? Или желаете, чтобы я довел вас до оргазма языком?

Кэссиди завела руку за спину, поспешно пытаясь нащупать дверную ручку, и тут заметила, как победно блеснули его насмешливые глаза. Нет, она не позволит ему взять над ней верх. Слишком многое поставлено на карту, и от исхода этой стычки зависело, сможет ли она остаться с ним под одной крышей. Она должна победить любой ценой. Поражение подобно смерти.

Кэссиди решительно выпрямилась и метнула на Тьернана свирепый взгляд.

— Делайте как хотите, — сказала она, одним движением стаскивая через голову свитер.

— Но я всегда учитываю пожелания партнерши, — послышался глумливый ответ. Тьернан ловко подхватил свитер, который в сердцах швырнула в него Кэссиди. — А у вас груди чувствительные? А соски? Может, предпочитаете какие-нибудь извращения? Могу, если хотите, привязать вас. Тогда сможете внушить себе, будто вас изнасиловали, и таким образом претворить в жизнь свои фантазии жертвы. Могу еще связать вам руки и ноги, а потом вставить…

Кэссиди избавилась от рубашки. Движения ее были резкими и суетливыми.

— Можете не стараться, — сухо сказала она. — Я останусь совершенно пассивной. Буду лежать как бревно.

Тьернан и ухом не повел, поглядывая на нее с плохо скрытой насмешкой. Кэссиди невольно захотелось снова его ударить. Мысль показалась столь же неприятной, сколь и притягательной.

Просунув руки под тенниску, она ухватилась за пояс спортивных брюк.

— Уверены, что вам это нужно? — холодно спросила она.

Тьернан не ответил, пристально наблюдая, как она, избавившись от брюк, отбросила их в сторону. В следующее мгновение за ними последовала и тенниска. Кэссиди осталась в одних трусах и лифчике. Ее белье предназначалось вовсе не для того, чтобы соблазнять мужчин. Хлопчатобумажное, со скромными кружевами. Кэссиди в ближайшую вечность не собиралась демонстрировать его ни единому мужчине. И уж тем более Ричарду Тьернану.

— Ну что, передумали, Кэссиди? — насмешливо спросил он, видя ее сомнения.

Внезапно абсурдная реальность происходящего обрушилась на Кэссиди, как снежная лавина. Ведь уже почти утро, а она голая стоит в спальне осужденного за убийство преступника и подначивает его совершить с ней половой акт. Господи, да она совсем обезумела!

Тьернан взирал на нее с прежней насмешливой, глумливой улыбкой, и Кэссиди опять начала закипать от гнева. Если в ее растерянном мозгу и теплились остатки сомнений, то теперь они окончательно улетучились. Тьернан играл с ней в гнусную игру, прекратить которую необходимо.

— Может, вы сами передумали, Ричард? — с вызовом спросила она.

— С какой стати?

— Ведь, по большому счету, вы меня совершенно не хотите. У вас нет причин для этого. Просто забавляетесь, измываясь над людьми, и вам любопытно, сколько смогу выдержать я. Так ведь, да?

Тьернан, казалось, призадумался.

— Частично. Да, мне и вправду интересно, сколько вы сможете выдержать. И мне любопытно, как долго люди способны сами над собой измываться. Стыдно, конечно, но что поделаешь?

Он шагнул к ней, и Кэссиди пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не попятиться. Она стойко выдержала его взгляд, пытаясь не думать о том, что почти раздета.

— Но в одном вы ошибаетесь очень сильно, Кэссиди, и вы сами это отлично знаете, хотя и пытаетесь себя разуверить. Вы слишком умны и восприимчивы, чтобы не понимать правды, хотя вам и хотелось бы, чтобы это было не так.

Кэссиди ощетинилась.

— Что вы имеете в виду? — процедила она. Тьернан был уже слишком близко и явно не собирался идти на попятный. Между ними оставалось меньше шага…

Тьернан взял ее за руку и, прежде чем Кэссиди успела сообразить, снова прижал к своей ширинке. И вновь она ощутила, как внутри пульсирует могучий бугор.

— Я хочу вас, Кэссиди. И вы это знаете. Я хочу вас не меньше, чем вы сами хотите меня.

— Я вовсе не…

Но Тьернан не отпускал ее. Он по-прежнему держал ее руку, крепко прижимая к себе, заставляя трогать свое восставшее мужское естество.

— Не бойтесь опасности, Кэссиди, — жарко зашептал он. — Внушите себе, что вам представился единственный в жизни шанс переспать с серийным убийцей. Только внушите себе, что идете на этот шаг ради своего любимого и обожаемого папочки. Внушайте себе все, кроме правды.

— А в чем заключается правда? — не удержалась Кэссиди.

— Правда в том, что вас тянет ко мне так же, как и меня к вам. Какая-то неведомая темная часть вашей натуры безудержно стремится ко мне, требует меня, сохнет по мне. И она получит меня. Как и вы сами.

Второй рукой Ричард обнял Кэссиди за шею и привлек к себе; тела их соприкоснулись, бурно, болезненно, и она уже телом ощутила, насколько он возбужден. Кожа его пылала огнем и, когда в следующее мгновение губы их слились в страстном, опустошающем поцелуе, Кэссиди едва не закричала. Плотно прижавшись спиной к двери, она вся, трепеща, дрожа и цепенея от страха и головокружительного восторга, отдавалась этому безумному поцелую. Объятия Тьернана смыкались все теснее, и Кэссиди казалось, что ее ребра болезненно трещат. Ноги подкашивались, она обмирала от страха. Кэссиди знала: отдавшись Тьернану, она погибнет. Ему даже не придется ее убивать, она просто прекратит свое земное существование, и мысль эта повергала ее в ужас.

Охваченная паникой, она резко оттолкнула его, и в следующее мгновение Ричард отпустил ее и отступил на шаг.

— Все-таки передумали? — спросил он с обманчивой любезностью в голосе.

На мгновение Кэссиди зажмурилась, не в силах смотреть в его насмешливые глаза. Боже, что он за человек? Нет, он не человек, а монстр! Только настоящее чудовище могло еще секунду назад с такой страстью целовать ее, вожделеть ее, а уже в следующее мгновение отступаться от задуманного и как ни в чем не бывало дразнить ее. Кэссиди содрогнулась и открыла глаза.

— А что, можно? — пролепетала она.

— Разумеется, — пожал плечами Тьернан. — Каждая женщина имеет на это право.

— Вы настоящий джентльмен, — неожиданно для себя сказала Кэссиди.

— Стараюсь.

— А что вы будете делать, если я сейчас вернусь в свою спальню?

На мгновение Тьернан задумался. Вид у него был невозмутимый и безмятежный.

— Лягу спать, — сказал он. — К сожалению, один.

— А завтра?

— Завтра будет точно таким же, как всегда. Буду слоняться по квартире, читать детективы и время от времени отвечать на вопросы вашего отца. Не слишком яркое и интересное существование, но я люблю тишину и покой. Хотя в недалеком будущем это мне будет обеспечено с лихвой.

— А как вы поступите со мной?

— С вами? — переспросил Тьернан. — А почему я должен как-то с вами поступать?

— Вы оставите меня в покое?

Ричард улыбнулся настолько тепло и искренне, что без труда очаровал бы даже гремучую змею.

— Только не в этой жизни.

* * *

Кэссиди замерзла, и он это прекрасно видел. Хотя мурашки, бежавшие по ее соблазнительному и роскошному телу, вполне могли зародиться от страха или, что еще более вероятно, от гнева и разочарования.

Гнев этот и притягивал Тьернана к ней. Как бы ни пытался он запугать, унизить или сокрушить ее, всякий раз Кэссиди поднималась на ноги и обрушивалась на него с яростью тигрицы, защищающей свое потомство. Она блестяще выдержала все испытания, которым он ее подверг, и Тьернан впервые позволил себе дать волю чувствам. Точнее, одному чувству — надежды.

Да, Кэссиди оказалась именно той женщиной, которую он искал. Способной очертя голову кидаться в любую сечу и биться до последней капли крови. Если, конечно, было за что. Теперь ему оставалось одно: привязать ее к себе крепчайшими узами. Впрочем, это было несложно.

Ему отчаянно хотелось затащить Кэссиди в свою постель, тем более что и сама женщина так мечтала об этом. Тьернан мечтал лечь между ее прекрасными длинными ногами и подарить ей счастье, о котором Кэссиди не смела и мечтать. Он хотел, чтобы волны острого наслаждения раз за разом накатывались на нее, настолько бурные и всесокрушающие, чтобы у нее перехватило дух и не осталось никаких желаний, кроме одного: отныне и впредь слепо повиноваться ему.

— Итак, милая Кэссиди, каков ваш ответ? — вкрадчиво осведомился он, Снова привлекая к себе. — Да или нет? — Он поднял руку и прикоснулся к ее лифчику. Ага, застежка спереди. Очень предусмотрительно. Он осторожно потрогал застежку. — Или хотите, чтобы я выразился яснее? Сейчас или потом?

И вновь по коже Кэссиди пробежал холодок; Тьернан почувствовал, как забилось ее сердце, увидел, как трепетно вздымаются ее пышные груди, как набухают соски, коричневатые ореолы которых были лишь слегка прикрыты кружевами. Внезапно стало ясно: все, игра закончилась. Кэссиди стояла перед ним вся дрожа, покорная, готовая ему отдаться. Оставалось протянуть руку, привлечь ее к себе и утешить. Нашептывать на ухо нежные, успокаивающие слова, ласкать и гладить нежную трепещущую плоть, пока Кэссиди не потянется к нему сама, разгоряченная, ждущая и зовущая.

Но на все это у него не оставалось времени. Оно стремительно истекало, а с ним, подобно шагреневой коже, сокращалась и его жизнь. Некогда сочувствовать, понимать и шептать нежные слова. Нельзя расслабляться даже на минуту, иначе все, чего он добивался, вмиг окажется под угрозой.

В огромных глазах Кэссиди блестели непролитые слезы злости, обиды и тысячи других чувств, но Тьернан понял, что она совершенно не догадывается об истинных причинах его поведения. Но и расплакаться перед ним ни за что бы себе не позволила.

Тьернана так и подмывало обнять ее, покрыть лицо поцелуями, осушить языком ее слезы. Ему даже хотелось, чтобы Кэссиди заплакала. И он принял окончательное решение.

Он опустил руку и отступил на шаг. Хорошо еще, что темнота скрывала его лицо, что Кэссиди не заметила, как дрожит он сам. Не мог он овладеть ею. Не сейчас. Сперва ему нужно научиться держать себя руках. Предайся они любви с Кэссиди сейчас, когда с него слетела защитная броня, пусть даже и ненадолго, все его столь тщательно разработанные планы растают в воздухе. А последствия были бы настолько пагубными и непредсказуемыми, что он не посмел даже подумать об этом.

— Полагаю, ваш ответ — «позже», — холодно произнес он.

Голова Кэссиди испуганно дернулась.

— Что?

— Возвращайтесь к себе, Кэсси, — предложил он со всем безразличием, на которое только был способен. — Игра утратила остроту и прелесть. Завтра начнем сначала. Если вы не сбежите, конечно.

— Я не имею права на побег, — потупилась Кэссиди. Тьернан ухмыльнулся, даже не удосужившись показаться хоть сколько-нибудь любезным.

— Я знаю. — Подобрав разбросанную по полу одежду, он вручил ее Кэссиди. — Идите спать, Кэссиди. Мечтайте обо мне, я вам приснюсь.

Он учтиво, как настоящий джентльмен, распахнул перед ней дверь.

— Ни за что на свете, — горестным голосом выдавила Кэссиди, протискиваясь мимо него и стыдливо прижимая к груди свою одежду.

— Блаженны верующие, — хмыкнул Тьернан, пропуская ее. Кэссиди в бешенстве изо всех сил хлопнула дверью.

Глава 10

Кэссиди решила, что провела сцену как заправская актриса. Во всяком случае, пристальный взгляд Шона выдержала с неподражаемым спокойствием, ничем не выдав, что знает горькую правду. Только теперь, приглядевшись к отцу повнимательнее, она заметила, что он и в самом деле тяжело болен. И как это она не замечала очевидных признаков раньше? Шон был бледный, одутловатый, да и блеск в его глазах был скорее нездоровым, нежели ехидным. Он передвигался с заметным трудом, причем неясно было, чем это вызвано: избытком алкоголя, лекарствами или болью. А может, и тем, и другим, и третьим. Незаметно поглядывая на отца, склонившегося над портативным компьютером, Кэссиди вдруг поймала себя на мысли, что пытается прикинуть, сколько ему осталось. Что касается Ричарда Тьернана, то пока ей удавалось его избегать. Впрочем, от нее тут мало что зависело. Встречи с Тьернаном избежать можно было только в том случае, если он сам так решил, и поэтому Кэссиди быстро смекнула, что Тьернан пошел ей навстречу и дал передышку. Окажись на его месте другой мужчина, она сочла бы этот поступок актом милосердия, предоставленной возможностью зализать раны, привыкнуть к состоянию отца. Однако Ричард, и Кэссиди знала это наверняка, лишь сделал очередной коварный ход в своей психологической и изощренной игре.

Как бы то ни было, Кэссиди с благодарностью воспользовалась этой временной передышкой, прекрасно понимая, что она окажется короткой. Вот почему пару дней спустя, войдя в кабинет отца с чашечкой благоухающего черного кофе, сваренного Бриджит, она испытала нечто сродни облегчению, увидев Тьернана. Как обычно, он развалился с книгой в зеленом кресле. При виде Кэссиди он лишь вопросительно изогнул одну бровь в знак безмолвного напоминания об обстоятельствах, при которых они расстались в последний раз.

Впрочем, мысли Кэссиди были заняты совсем другим, и ей недосуг было разгадывать очередные интеллектуальные шарады Ричарда Тьернана. Кинув взгляд на книгу, которую он держал в руках, и прочитав на обложке фамилию Стивена Кинга, она невольно содрогнулась.

— А куда запропастился ваш отец? — спросил Тьернан, закрывая книгу и кладя прямо себе на ширинку. Нарочно, решила Кэссиди, чтобы вновь привлечь ее внимание к этому месту. — Или он отправил вместо себя невинную весталку, чтобы развлечь меня?

— Мабри сказала, что он плохо спал ночью и теперь наверстывает упущенное.

— Прежде Шон не обращал внимания на такие пустяки, как бессонница, — заметил Тьернан.

— По-вашему, я не знаю? — огрызнулась Кэссиди. — Впрочем, может, это у него с похмелья.

— Может.

Она уселась за стол. На краю лежала стопка отпечатанных страниц. Обычно Шон берег свою рукопись как зеницу ока и хранил в запертом ящике. Да, похоже, он и в самом деле провел тяжелую ночь, коль скоро оставил рукопись на столе прямо перед глазами любопытствующей дочери.

— Будете читать? — спросил Тьернан. Кэссиди подняла голову. Вид у Ричарда был скучающий, вряд ли за его вопросом что-то скрывалось.

— А вы уже читали? — в свою очередь спросила она.

— Большую часть. Книга получается именно такой, какой Шон ее и задумал. Гениальная, полный блеск. Настоящая лебединая песнь. Нам с ним.

— Прекратите! — возмутилась Кэссиди.

— Нужно уметь смотреть правде в глаза.

Кэссиди уставилась на рукопись. К изумлению, ее вовсе не тянуло притрагиваться к этим листам бумаги, читать, узнавать факты, которые ей лучше бы и не знать вовсе. Однако глаза сами скользнули по первым фразам.

Диана Скотт-Тьернан была воплощением отцовской мечты — настоящая сказочная принцесса с невероятно хрупкой, почти воздушной красотой, озорным смехом и очарованием, столь же естественным, сколь, и неотразимым. Стоило ей только войти в комнату, как все вокруг оживало. Когда она умерла, ей было всего двадцать девять.

Кэссиди уронила страницу на стол, поразившись внезапному приступу злости и ревности. Ее никто и никогда не называл сказочной принцессой, не было в ней ничего хрупкого или воздушного. Для отца она была переростком и нескладехой и вовсе не соответствовала его идеалу настоящей женщины. Как, впрочем, и для этого мужчины, развалившегося в кожаном кресле и не сводящего с нее глаз.

— Я вижу, вам не нравится, — заметил он.

— Шон сделал вашу жену… настоящим чудом из волшебной сказки, — промолвила Кэссиди.

— Вам бы она не понравилась.

— А почему? — Кэссиди, воспользовавшись случаем, перевернула рукопись текстом вниз. — Если верить Шону, то все в ней просто души не чаяли.

— Небеса оделись в черное, когда она умерла, — насмешливо произнес Тьернан. — Повторяю, вам бы она не понравилась. Вы с ней — полные противоположности.

— Я уже заметила, — сухо промолвила Кэссиди. — С одной стороны, сказочная принцесса, обожаемая отцом и мужем, а с другой…

— С одной стороны, — грубо перебил Тьернан, и Кэссиди впервые увидела, что он взбешен, — самодовольная и стервозная невротичка, для которой в жизни нет ничего, кроме ее эгоистических прихотей и извращенных желаний. С другой стороны — вы.

Кэссиди с изумлением уставилась на него.

— Вы ее ненавидели!

— Безумно. — В голосе Тьернана не слышалось и нотки сожаления. — И во время суда эта ненависть выплыла наружу, как я ни пытался ее скрыть. Во многом из-за нее, собственно говоря, меня и признали виновным. А судья без зазрения совести вынес мне смертный приговор.

— Неужели вы ненавидели ее настолько, что могли бы убить?

— Без колебаний. — Ответ прозвучал резко, как удар хлыста.

— И вы… убили ее?

— Прочитайте рукопись. — Краткая вспышка гнева погасла, и с Кэссиди вновь беседовал умелый и искусный манипулятор.

— Я не могу принимать на веру все, что читаю, — возразила ему Кэссиди.

— Это очень мудро. А заодно не стоит принимать на веру и то, что вам говорят другие.

— Учту совет, но скажите, а что «с другой стороны»?

На мгновение в глазах Тьернана мелькнуло удивление.

— Хотите знать, чем отличаетесь от Дианы? На комплименты нарываетесь, да? Пожалуйста, ложитесь со мной в постель, и я поведаю вам все, о чем вы мечтали бы услышать. Даже скажу, что люблю вас, если понадобится.

Кэссиди неотрывно следила за ним, отказываясь уступать. Она понемногу привыкала к его насмешливому тону, и это придавало ей дополнительные силы.

— Так чем все-таки я отличаюсь от вашей жены?

— Ее я сравнил бы с дорогим фарфором, — неторопливо промолвил он. — Она была тонкая, хрупкая и со скрытым изъяном, из-за которого и разлетелась вдребезги. А вы слеплены из обожженной глины — прочная, вечная и устойчивая.

— О господи! — воскликнула в сердцах Кэссиди. — И после этого вы еще считаете себя покорителем дамских сердец?

— В данный миг я вовсе не пытаюсь соблазнить вас, — сухо проронил Тьернан. — Я говорю чистую правду в расчете на то, что у вас хватит ума понять ее.

— Я поняла, — кивнула Кэссиди. — Я — глина, а она — фарфор. Дальше что?

— Она считала себя центром Вселенной, пупом Земли — все только и вертелись вокруг нее. И она не могла уже жить в пределах крохотного замкнутого мирка, который сама же себе и соткала, с людьми, готовыми ее на руках носить.

— Она вам изменяла? У нее были любовники?

Губы Тьернана скривились в безобразной усмешке.

— Диана любила только двух мужчин — меня и своего отца.

— Еще одно различие между нами, — заметила Кэссиди. — Я всего лишь крохотный винтик в сложном и громоздком механизме, который сконструировал мой отец.

— Бедненькая, — съязвил Тьернан.

Как он и рассчитывал, Кэссиди это задело.

— Вы упомянули про ее извращенные желания, — напомнила она. — Значит ли это, что меня вы считаете образцом поведения?

— Да, — быстро ответил Тьернан. — Не считая тех случаев, когда вы находитесь в моем обществе.

— Что ж, — констатировала Кэссиди. — Одно, по крайней мере, роднит нас с Дианой: несчастное знакомство с вами. — Она откинулась на спинку стула. Кофе уже остыл, но Кэссиди все же отпила глоток, просто так, чтобы чем-нибудь заняться. — А вы ей изменяли?

— По мнению судей — да. Множество раз.

— А на самом деле? — упорствовала Кэссиди. — Вы изменяли этой невротичке, которая любила вас до беспамятства?

— Да.

— Если верить стенограмме, то одна из ваших любовниц бесследно пропала. Обвинитель намекал, что, возможно, она не единственная ваша жертва, но это было вычеркнуто из протокола.

— Да, — кивнул Тьернан.

— Вы убиваете всех женщин, с которыми спите?

— Только тех, кто этого заслуживает, — ответил Тьернан. И, раскрыв книгу, углубился в чтение.

* * *

— Как, вы сегодня уезжаете? — в ужасе спросила Кэссиди.

— Да, милочка, у нас нет выбора, — ответила Мабри. — Шон хочет выбраться из Нью-Йорка, а я не смею его удерживать. Шац устраивает вечеринку, а для Шона она, наверное, последняя возможность повидаться с приятелями. Не могу же я с ним спорить. Поехали с нами!

— Я терпеть не могу Ист-Хэмптон! — воскликнула Кэссиди. — А Шаца Беррингера и вовсе на дух не выношу. Как и их писательские вечеринки.

— Так же, как Ричарда Тьернана? — осведомилась Мабри, продолжая укладывать вещи в дорожную сумку.

— Я вовсе не ненавижу его, — возразила Кэссиди. Мабри изогнула тонкую бровь.

— В таком случае ты гениально прикидывалась, милая. Я готова была голову на отсечение отдать, что ты испытываешь к нему глубокое отвращение.

— Не говори ерунду, Мабри, — завелась Кэссиди. — Ты сама видела нас в холле пару дней назад.

— Да, но я неплохо знаю тебя и Ричарда, а посему легко могу догадаться, кто тут главный затейник. Тебя всегда тянуло к скромным, напрочь лишенным воображения увальням. С детства, должно быть. С Марком Беллингемом вы смотритесь как идеальная пара.

— Он женат.

— Он разведен. Без пяти минут, по крайней мере. А кто тебе сказал, что он женат?

— Ричард, — пожала плечами Кэссиди. — Кто же еще.

— Занятно, — протянула Мабри, укладывая шелковое платье. Чем бы она ни занималась, у нее все спорилось: и рукоделие, и стряпня, и даже такой незатейливый процесс, как сборы в дорогу, получался изящным и грациозным.

— Понятно, ты хочешь сказать, что Ричард мне не подходит, — сказала Кэссиди обманчиво спокойным тоном. — Что мне приятно общество скучных серых мужчин. Что ж, возможно, ты права. — Кэссиди не понравилось, что Мабри вдруг ни с того ни с сего решила обидеть ее. Хотя сама она и в самом деле предпочитала иметь дело со спокойными и уравновешенными мужчинами, от которых не приходилось ожидать подвоха. И хорошо! Стойло ей только немного пообщаться с такой сложной и непредсказуемой личностью, как Ричард Тьернан, как у нее едва разум не повредился. Кэссиди не узнавала себя: и куда только подавался инстинкт самосохранения?

В прекрасных глазах Мабри засветилось любопытство.

— И что тогда ожидает вас с Ричардом?

— Что значит — нас с Ричардом? — вскинулась Кэссиди. — Нас с ним ничто не связывает. Но это вовсе не означает, что я его ненавижу. Нет, я ему всей душой сочувствую. Он потерял жену и детей, его признали виновным в убийстве, сделали отщепенцем, изгоем общества.

— А мне почему-то кажется, что Ричарду на все это наплевать, — заявила Мабри. — Что он даже рад избавиться от общества. А ты, значит, ему сочувствуешь? Жалеешь заблудшую овечку. Хотя в глубине души опасаешься, что под личиной агнца божьего может скрываться гремучая змея.

— Думаешь, все-таки он их убил? — спросила Кэссиди, затаив дыхание в ожидании ответа.

На какое-то мгновение — головокружительное и бесконечное — их глаза встретились. Мабри обладала особым чутьем на людей, и Кэссиди внезапно показалось, что все ее будущее зависит сейчас от ответа мачехи. Если, по мнению Мабри, Ричард невиновен, то в тучах, сгустившихся над головой Кэссиди, появится просвет, а в душе вновь зародится надежда. Хотя Кэссиди и боялась признаться даже себе, на что именно надеется.

Увы, Мабри не стала для нее путеводной звездой.

— Не знаю, милая, — вздохнула она. — Мне самой хотелось бы это знать. — Она застегнула дорожную сумку и посмотрела на Кэссиди. Они были почти одного роста, хотя рядом с высокой и тоненькой, как спичка, мачехой Кэссиди и казалась ниже ростом. — Поехали с нами, Кэсс. Тебе и самой не мешало бы передохнуть.

— Думаешь, здесь мне грозит опасность? — быстро спросила Кэссиди.

— О нет! — улыбнулась Мабри.

— Хотя его обвиняют только в убийстве жены и детей? — спросила Кэссиди. — Или ты считаешь, что он насытился? — добавила она.

— Что касается других жертв, то никаких улик против него нет, — сказала Мабри. — Все это только слухи. Я не считаю, что тебе здесь грозит опасность, иначе не позволила бы Шону вызвать тебя из Балтимора.

— Не позволила бы, говоришь? Неужели Шон стал бы тебя слушать? Не говоря уж о том, что ради него мы с тобой готовы на все. Тем более сейчас. Именно ради Шона я и должна в ваше отсутствие остаться здесь и присмотреть за Ричардом.

— С какой стати? — изумилась Мабри.

— Шон сам просил меня об этом.

— Черт бы его побрал! — в сердцах выругалась Мабри. — Незачем за Ричардом присматривать. Будь у него желание, он давно бы уже сбежал. Всем нам сразу стало бы легче.

— А разве Шон не внес за него залог?

— Да кому нужны эти деньги? Тем более что львиную долю штат все равно загребет себе в виде налога.

— Не говори так.

— Шон умирает, Кэсс. Я хочу во что бы то ни стало увезти его отсюда. Он работает как одержимый и сгорит, как спичка, если эту гонку не остановить. Пусть хоть с недельку поживет на берегу океана, воздухом подышит, отвлечется… Вдобавок я и сама хочу побыть с ним вдвоем. Разве это преступление?

«Только не плакать», — стиснув зубы, мысленно потребовала от себя Кэссиди. А вслух сказала:

— Нет, конечно. Теперь ты понимаешь, что тем более мое место здесь? — И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Не волнуйся, я Ричарду просто так не дамся. Ему нравятся неуступчивые. Если я окажусь безропотной жертвой, он мигом утратит ко мне всякий интерес и оставит в покое.

В глазах Мабри она прочитала нескрываемое недоверие.

— Значит, ты с нами не поедешь?

— Пока нет. Вдобавок у меня тысяча дел в Нью-Йорке — я буду все время проводить в городе, а Ричард, напротив, редко выходит из дома. Мы почти не будем встречаться.

— Что ж, Кэссиди, тебе виднее, — вздохнула Мабри. — Хотя мне кажется, ты совершаешь ошибку.

— Если станет невмоготу, я прикачу к вам с первым же поездом, — пообещала Кэссиди. Мабри покачала головой.

— Мне почему-то кажется, что все идет кувырком, — задумчиво промолвила она.

— Потому что они оба — Шон и Ричард — верховодят нами, как опытные кукловоды, — спокойно пояснила Кэссиди. — Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы положить этому конец.

* * *

В последнее время Ричард, к собственному удивлению, полюбил грозу. И не просто грозу, а грозу в Нью-Йорке. Стоя у открытого настежь окна, он прислушивался к бухающим раскатам грома и наблюдал, как внизу пешеходы искали укрытие от проливного дождя. Неистовство природы вызвало в его душе восторг, какое-то созвучие его настроению. Сродни ли это чувство тому ожесточенному неистовству, которое он открыл в глубинах своей собственной души. Глядя на ослепительный зигзаг молнии, рассекающий темный небосклон, он чувствовал, как в ответ вскипает кровь в его жилах…

Нужно во что бы то ни стало избавиться от Кэссиди, причем как можно быстрее. Интересно, неужели Шон считает, что сделал ему одолжение, оставив дочь дома? Состояние бедняги ухудшалось гораздо быстрее, чем ожидал Ричард, и он даже не был уверен, успеет ли Шон закончить книгу. Впрочем, это не имело значения. Его деньги спрятаны в надежном месте, откуда их можно было понемногу и незаметно выплачивать. Никому и никогда не удастся их найти. Спасибо Марку, который помог ему замести следы.

Но вот время стремительно истекало. Нужно сначала избавиться от присутствия Кэссиди Роурки, которая уже начала ему мешать, а потом он исчезнет и сам. И будет отсутствовать, пока не убедится, что все идет как надо. Ну а потом… потом он вернется и отдастся правосудию; образцовый преступник, со стоическим спокойствием готовый принять наказание.

Очередной мощный раскат грома прокатился по небосводу. Было уже поздно, но Кэссиди, похоже, до сих пор не вернулась. Может, она вообще не придет? Может, решила не искушать судьбу и не оставаться в одной квартире с маньяком-убийцей, к которому, несмотря на все сопротивление, ее так тянет?

Может, и ему тогда просто исчезнуть — и все? Нет, опасно — вдруг Кэссиди, обнаружив, что его нет, поднимет тревогу? Этого допускать нельзя. Его исчезновение должно остаться незамеченным для всех. Слишком много поставлено на карту.

Лежа на кровати, он услышал, как открылась входная дверь, и почти сразу до его чуткого слуха донеслись голоса. Вот это говорит Кэссиди, негромко, с легкой хрипотцой и возмутительно сексуально. А вот теперь мужской голос, очень знакомый. Марк Беллингем, чтоб его черти взяли!

Нет, не стоит впадать в гнев. Ярость слепа, а в его положении она вдвойне опасна. Не говоря уж о том, что Марк ему нужен ничуть не меньше Кэссиди. И по той же самой причине.

Человек в спокойном состоянии и в здравом уме попытался бы взвесить все «за» и «против». Можно было, например, рассказать Кэссиди часть правды, подтолкнуть таким образом к объединению с Марком. Вдвоем они сумели бы найти правильный выход.

Тьернан же в данную минуту не пребывал ни в спокойном состоянии, ни в здравом уме. Волею судьбы он превратился в одиозного человеконенавистника, но воспринял эту горькую правду не просто стиснув зубы, но даже с мрачным удовлетворением. Что ж, нужно уметь примиряться с реальностью. Доверял же он сейчас лишь одному чувству: одержимости.

Безмолвной и неслышной тенью он скользнул в коридор и, прокравшись в кухню, прислушался к их разговору. Тон был легкий и даже игривый, но сама беседа была бессодержательной. Так, ни о чем.

Тьернан даже представить не мог, как поступит в том случае, если Кэссиди пригласит Марка в свою готическую спальню. Он пытался об этом не думать. В жилах его пульсировало бешенство, и Тьернан его боялся. Боялся, что не устоит и совершит непоправимое. Он, правда, не знал, способен ли погубить или хотя бы причинить боль Кэссиди, как не знал более и пределов своего терпения.

Так, дверь снова хлопнула. Если Кэссиди с Марком и обменялись поцелуем, то настолько мимолетным, что он даже не успел заметить паузы в беседе. Зазвенела дверная цепочка, повернулся ключ в замке, и тут же за окном вновь сверкнуло, а в следующий миг грянул гром, и по стеклу с новой силой забарабанили капли.

Теперь она придет, Тьернан знал это наверняка. И он ждал, терпеливый и уверенный, что птичка сама залетит в раскинутые сети.

Но сначала он учуял запах. Озона и капель дождя на волосах Кэссиди, перемешанных с обманчиво эротическим ароматом ее духов. Когда же ее босоногий силуэт нарисовался в проеме кухонной двери, Тьернан ощутил непривычный укол в том месте, где когда-то было его сердце. Странное чувство. Он испытал его впервые.

Сверкнула молния, на ничтожнейший миг осветив кухню, и они посмотрели друг на друга. На Кэссиди было длинное цветастое платье, длинные волосы разметались по плечам, а глаза горели желанием неизбежного.

Кухня вновь погрузилась в темноту, и Тьернан шагнул навстречу Кэссиди, проверяя, не убежит ли она. Но Кэссиди осталась на месте. Ее ноги словно приросли к полу. Тьернан приблизился вплотную к ней и, притянув к себе, обхватил замершую женщину за бедра. Руки его медленно заскользили вверх вместе с подолом платья.

Кэссиди не сопротивлялась, но даже в темноте он видел ее глаза, расширенные и испуганные, как у загнанной лани. Его руки скользнули еще выше, и вот уже ее мягкие груди прижались к его голой груди. Кэссиди была вся влажная после дождя, кожа ее пылала, и она принадлежала ему.

Тьернан пригнулся, чтобы поцеловать ее, и Кэссиди попыталась отвернуться.

— Не надо, — шепотом взмолилась она. Так жалобно, что растаяло бы и самое черствое сердце. Но у него сердца не было.

— Я не могу позволить себе быть милосердным, — промолвил Тьернан. И поцеловал ее.

Громовой разряд, и на мгновение кухня озарилась вспышкой молнии, и вновь наступила темнота. Тьернан ухватился за резинку трусиков Кэссиди и одним резким движением сдернул их. Руки Кэссиди обвили его шею, а губы прижались к его губам в жарком поцелуе. Тьернан приподнял ее, усадил на кухонный стол, расстегнул «молнию» на джинсах. И вот его могучий фаллос вырвался на свободу. Одним движением он вошел в ее влажное и нетерпеливое лоно.

Кэссиди тихонько застонала и сомкнула ноги на его спине. Голова ее запрокинулась, открывая взгляду Тьернана нежную шею, треугольничек подбородка и шелковистую копну рыжих волос. Тьернан почувствовал, как привычная темнота, его постоянная спутница, вновь сгущается вокруг, окутывая сознание бархатным покрывалом. Ему хотелось показать эту темноту Кэссиди, дать почувствовать ее безжалостный зной, и он глубже и глубже погружался в ее жаркую плоть, ощущая ее призывный и сладостный трепет, сознавая, что наконец покоряет эту женщину, подчиняет себе и губит, как губит окончательно и себя самого.

Высвободив руку, он дернул за ворот платье Кэссиди и разорвал его до пояса. Ее прекрасные груди, увенчанные набухшими торчащими сосками, матово засветились в темноте: Кэссиди снова негромко застонала, царапая его спину ноготками; спина ее выгнулась дугой, и сама она теснее прильнула к Тьернану, словно пытаясь слиться с ним воедино, раствориться в нем. Тело ее начала бить крупная дрожь, а глаза закатились.

Тьернан прекрасно понимал, что это означает, и знал, как продлить ее наслаждение. Он доводил ее до точки, откуда не было возврата, на несколько мгновений прекращал ласки, а затем, когда Кэссиди уже захлестывали черные волны отчаяния, вновь доводил почти до беспамятства, до безумного исступления, причем каждый раз оно было сильнее предыдущего. Пот лил с Кэссиди рекой, вся она трепетала от ненасытной страсти, от неудовлетворенного животного желания испытать ту сладостную отраву, которая, наверное, стоила высшей жертвы.

И вот наконец настал миг, когда и Тьернан понял, что больше сдерживаться не может. Он поднял Кэссиди на руки и могучим движением вошел в нее. Кэссиди, прикусив зубами его мокрое плечо, глухо застонала, испытав невероятное, всесокрушающее и сводящее с ума чувство восторга. Она была разбита и уничтожена, весь мир рассыпался в прах, и ничто больше не существовало, кроме волн безумного наслаждения, одна за другой прокатывавшихся по ее растворившемуся во Вселенной телу. И у Тьернана не оставалось иного выбора, как последовать за ней и выпить ту же отраву, ощутить, как его тело взрывается внутри ее лона, бесконечно исторгая жаркие и пульсирующие потоки жизненной лавы.

Не в силах больше удерживать внезапно отяжелевшее тело Кэссиди, он позволил ей соскользнуть вниз и встать босыми ногами на пол. Кэссиди не сразу обрела равновесие. Она пьяно покачнулась, глядя на Тьернана расширенными, подернутыми влагой глазами, словно не узнавая.

Платье ее было разорвано до самого пояса, прекрасные груди полностью обнажились. Тьернана так и распирало от желания обнять ее, покрыть поцелуями влажный лоб, погладить по волосам, нашептывать ласковые слова. Его так и подмывало отнести ее в спальню, уложить в постель, раздеть, повторить все сначала, только теперь уже медленнее, лаская губами ее груди, прелестную пещерку, делать с ней все, на что только хватит фантазии.

Но вместо этого он отстранился от нее, выпрямился и застегнул джинсы. Затем, встретившись с ней взглядом, криво улыбнулся и спросил:

— Ну что, Кэссиди, как вам понравился половой акт с убийцей? Стоила овчинка выделки?

Он ожидал получить пощечину. Ожидал вспышки гнева, слез отчаяния и унижения. Но не дождался.

Кэссиди спокойно разглядывала его. Глаза были слегка затуманены, а губы распухли от его поцелуев.

— Негодяй, — слабо промолвила она. Затем повернулась и ушла, не оглядываясь.

Тьернан знал, что она уйдет. Кэссиди понадобился час, чтобы принять душ, собрать вещи и уйти, хлопнув дверью.

Тьернан рассеянно думал, куда она направится. Вернется ли домой в Мэриленд или сядет на поезд и махнет к отцу в Ист-Хэмптон.

Он надеялся, что она остановится на последнем варианте. Тогда по возвращении — если он вернется — он еще сможет хоть что-то исправить. Использовать ее так, как задумал. Он потратил на нее уже слишком много времени, а время сейчас — главная ценность. Если же Кэссиди удерет в Балтимор, Шон сумеет ее вернуть. Если к тому времени не отправится на тот свет, конечно.

Времени на сборы тратить ему не пришлось. Взял только одежду на дорогу. Паспорт на имя Ричарда Томпсона, который оставил ему Марк, был изготовлен виртуозно. Водительские права, страховая карточка и кредитные карточки — все выполнено на высочайшем уровне. Марк, несмотря на все свои недостатки, сработал блестяще. Если Ричард и мог кому-нибудь доверять, так это Марку.

Но он не доверял никому.

Когда он добрался до аэропорта Кеннеди, уже рассвело. Посадка на утренний рейс уже началась, и он едва не опоздал. Однако рисковать и брать такси тем не менее не стал. Таксист потом мог бы его вспомнить.

По счастью, он прошел все формальности быстро и уже несколько минут спустя сидел в кресле салона бизнес-класса. Теперь он был Ричардом Томпсоном, страховым агентом, ехавшим в краткосрочный отпуск. Никого его личность не интересовала. Никому и в голову не пришло, что рядом с ними зловещий Ричард Тьернан. На несколько дней он в безопасности.

Он откинулся на спинку кресла, а полупустой самолет покатил по взлетной полосе. Интересно, где сейчас Кэссиди? Злится ли? Он надеялся, что да. Характер у нее железный, куда крепче, чем она сама думает. В Шона пошла.

Вот почему именно она была так ему нужна. Она сумеет пережить ночное потрясение, вытерпит все, что он для нее замыслил. Только хватило бы ему времени удостовериться, что все идет по задуманному плану.

Внезапно на Ричарда навалилась усталость, и он закрыл глаза. Равномерный гул самолета и мягкое сиденье убаюкивали. Он задремал с мыслями о Кэссиди. О немом отчаянии, которое отразилось в ее зеленых глазах при расставании.

Глава 11

Кэссиди добралась до Пенсильванского вокзала. Казалось, ее вывернули наизнанку и выпотрошили. Купив билет, она села на первый же поезд в южном направлении, однако в самое последнее мгновение, когда состав уже тронулся, спрыгнула на ходу. Она не представляла, что скажет Ричарду Тьернану, знала лишь одно — бежать нельзя.

Но объясняться ей не пришлось. К тому времени, когда она вернулась в квартиру Шона, уже рассвело. А Ричарда и след простыл.

В первую минуту ее охватила паника, она вообразила самое худшее. Мигом припомнила страшные истории и сплетни, которые столько раз слышала. Но ведь Ричард не причинил ей боли! Значит, он вовсе не такой маньяк, каким представляет его пресса. На кухне ночью было полно кухонных ножей, и больших, и маленьких. Он даже не угрожал ей. И позволил уйти.

Она обыскала его спальню. Почти вся одежда была на месте, аккуратно сложенная. Интересно, не в тюрьме ли его так научили? Неужели она не найдет ни одного знака, объясняющего его исчезновение? В отчаянии Кэссиди распростерлась ниц на безукоризненно чистом ковре и осмотрела пол. Ничего. И вдруг, прислонившись к кровати, заметила кусочек пластика, который торчал из-под пледа, покрывавшего постель.

Это оказалась кредитная карточка; золотая, с неограниченным кредитом. Принадлежала она некоему Ричарду Томпсону.

Кэссиди перевернула карточку и взглянула на подпись. Подписи не было, как не было и нужды в ней. Карточка была изготовлена нью-йоркским банком по последнему слову техники, а с фотографии на обратной стороне на Кэссиди смотрел не кто иной, как Ричард Тьернан!

Что ж, по большому счету, это ее не удивляло. Тьернан был приговорен к смерти, и ничто его здесь не удерживало. Даже деньги. Ведь не сам он внес залог, а Шон. Все до последнего цента. Если Ричард Тьернан сбежит, ее отец уйдет в могилу без гроша в кармане.

У Кэссиди было три пути. Она могла позвонить в полицию и уведомить власти о побеге, прежде чем Тьернану удалось бы скрыться. Она могла также позвонить Мабри с Шоном и предупредить их. Либо могла пуститься в погоню сама.

Марк Беллингем жил всего в двадцати кварталах от дома Тона, и Кэссиди, не колеблясь, направилась к нему. Марка, как она могла бы догадаться и сама, ее внезапное появление ничуть не удивило. Без лишних вопросов он открыл ей дверь подъезда и встретил Кэссиди с чашкой кофе, который он успел уже сварить для нее.

— Ричард исчез, да?

От кофе Кэссиди отказалась.

— Вы хоть представляете, какую сумму внес за него мой отец? — с порога заявила она.

— Ричард вернется.

— Почему вы так думаете? Чего ради ему возвращаться? Что его здесь держит?

— Ничего, — ответил Марк, запирая дверь. Видно, он только что вышел из душа; соломенные волосы еще не просохли, а халат местами прилипал ко влажному телу. — Ричард далеко не всегда правдив со мной, но я точно знаю, он вернется. Через шесть дней. Он поручил мне проследить, чтобы ваш отец за это время не вернулся домой. Чем меньше людей будут знать о его отлучке, тем лучше. Надеюсь, вы не успели позвонить Шону?

— Нет, — устало покачала головой Кэссиди. — Я прямиком примчалась к вам.

— Умница, — похвалил Марк. — Выпейте кофе, Кэссиди. Мы ведь с вами друзья, еще вчера вы доверяли мне. Только не смотрите на меня, как на убийцу-маньяка.

— Вроде Ричарда.

— Я этого не говорил.

— А вы сами в это верите? — спросила Кэссиди. — Впрочем, нет, конечно, в противном случае не стали бы помогать ему бежать. Вы ведь ему помогли, не так ли?

— Почему вы так думаете? — настороженно спросил адвокат.

— Давайте не будем играть в прятки, — вздохнула Кэссиди. — Тем более что вы уже фактически в этом признались. Помощь Ричарду была необходима, должен же был кто-то обеспечить его кредитными карточками и документами на вымышленное имя. Что вы еще для него сделали?

Марк уселся на софу, застланную белым покрывалом, и пристально посмотрел на Кэссиди.

— Вопрос скорее должен звучать так: что для него сделали вы? На вашей шее я вижу отметину, распознать происхождение которой может и ребенок. Вчера вечером, когда мы с вами расстались, ее еще не было.

Кэссиди машинально потрогала шею, но уже в следующую секунду со вздохом опустила руку.

— По-моему, это не должно вас касаться, — сухо промолвила она.

— Увы, да, — с грустной улыбкой согласился адвокат. — Мне и в голову не пришло, что вы окажетесь такой легкомысленной. Мне казалось, что у вас хватит здравого смысла, вы поймете, что связываться с таким человеком, как Ричард Тьернан, нельзя. Он дьявольски опасен, куда опаснее, чем вы можете предположить.

— Почему тогда вы ему помогаете?

— Он мой друг, — просто ответил Марк. — К тому же для меня он никакой опасности не представляет. Вот женщины — другое дело. Их тянет к нему, словно магнитом, и все они готовы отдать за него жизнь.

— И такое уже случалось?

С минуту Марк не отвечал, но потом, когда наконец заговорил, в его голосе слышался нескрываемый гнев.

— Возвращайтесь домой, Кэссиди. Ричард вернется.

Через шесть дней, как я вам уже говорил. При встрече спросите, где он скрывался. Вполне возможно, он вам расскажет. Я же не вправе раскрывать его тайны.

— А вдруг он не вернется?

Марк вздохнул.

— Кто знает, может, тогда мы все вздохнем с облегчением, — загадочно произнес он.

Кэссиди набрала полную грудь воздуха, пытаясь утихомирить тревогу, поселившуюся у нее на сердце.

— Только один вопрос, Марк. Куда он уехал?

— Вам лучше этого не знать.

— Куда он уехал? — настойчиво повторила она.

Адвокат запрокинул голову и устремил на Кэссиди изучающий взгляд. Затем, ни слова не говоря, встал и прошел к журнальному столику со стеклянной столешницей, на которой стоял его портфель. Достал из него папку и бросил ей.

— Вот, возьмите ее с собой. Только сначала прочитайте, а уж потом решайте, стоит ли вам следовать за ним.

— Как я смогу за ним последовать, не зная, куда он уехал? — спросила Кэссиди.

— Он в Англии. В графстве Девоншир. В прибрежной деревушке Уичкомб. Но я бы не советовал вам ехать туда.

— Почему?

— Прочтите его досье.

Кэссиди прижала папку к груди.

— Спасибо, Марк…

— Не за что, — резко ответил он. — Бывают минуты, когда я сам готов приговорить его к смерти, причем самой жестокой. Кэссиди, не допустите, чтобы он использовал вас; растоптал и уничтожил, как он поступил со многими до вас.

— У него вряд ли получится.

— Кэсс, — устало вздохнул Марк. — Его уже не остановишь.

* * *

В последний раз Кэссиди была в Англии три года назад. К поездке она готовилась основательно, заранее разработала маршрут, запаслась путеводителем, дорожными чеками, взяла снотворное, чтобы проспать все семь часов лета до аэропорта Хитроу.

На этот раз она не только не захватила с собой снотворного и дорожных чеков, но даже не представляла, куда едет.

Она считала себя виноватой в том, что он сбежал. Возможно, даже способствовала этому (впрочем, в этом Кэссиди сомневалась). Она вновь и вновь возвращалась памятью к той встрече на кухне, проигрывала ее раз за разом, пытаясь представить, что можно было изменить, как предотвратить бегство Тьернана.

Но всякий раз ответ получался один и тот же. Нет, случившееся было неизбежно, как бы ни пыталась она это отрицать. Ричард выложил на стол все карты, а вот сама она делала вид, что не замечает очевидных признаков опасности. И так продолжалось до того момента, когда отступать уже было некуда.

А ведь Шон требовал от нее не так уж многого. Ему нужен был Ричард Тьернан. Нужен для того, чтобы написать книгу, которая, похоже, только и удерживала его в этой жизни, помогала бороться с болезнью. А она позволила Ричарду улизнуть.

Кэссиди успела на самолет, который вылетал из аэропорта Кеннеди в Хитроу в семь вечера. И, устроившись в кресле, раскрыла папку.

И тут же ей захотелось захлопнуть ее. В папке хранились газетные вырезки, статьи и фотографии — вся мерзкая грязь, на которую была только способна желтая пресса. Цветная фотография залитой кровью прихожей с очерченным мелом силуэтом распростертого на полу тела. Кричащие заголовки, ужасающие своей жестокостью. Ричард нисколько не преувеличил: «Нэшнл сансет» и впрямь докатилась до того, что высказала предположение, не съел ли он своих детей.

Все, что касалось самих детей, разрывало ей сердце. С семейных фотографий на нее смотрели две прелестные и невинные мордашки, настоящие ангелочки. Старшая, Ариэль, белокурая и прехорошенькая, как и сама Диана, хотя в ее синих, как у куколки, глазах светилась решимость, которой так не хватало ее матери. Младший ребенок, Сет, был темноволосый и озорной на вид. Разглядывая его фото, Кэссиди вдруг представила Ричарда в детстве и решила, что он был именно таким.

А вот обвинений было хоть отбавляй. Считалось, что Тьернан был связан с тремя женщинами, которые при загадочных обстоятельствах исчезли. На что только ни намекали авторы статей: тут фигурировали сатанинские ритуалы, сексуальные извращения, кровь, пытки и нанесение увечий. Заканчивая просматривать это омерзительное чтиво, Кэссиди наткнулась на краткое упоминание, что две из пропавших женщин все-таки нашлись. Более того, обе утверждали, что с Тьернаном их связывали чисто дружеские отношения. Вот только Салли Нортон так и не объявилась.

Судя по фотографиям, Салли отличалась от Дианы Скотт-Тьернан, как лед от пламени. Крохотного роста, с мышиными волосами, торчащими зубами и смеющимися глазами, она абсолютно не подходила Ричарду Тьернану. Сам он, впрочем, никогда не отрицал романа с ней, что почему-то задевало Кэссиди.

Между прочим, никаких следов Салли Нортон так найти и не удалось. Она точно канула в Лету, причем никто даже толком не заметил, когда именно. И хотя ее тело не обнаружили, против Тьернана и без того хватало улик. Его осудили за убийство жены, а по прошествии некоторого времени поиск трупов его детей и любовницы был прекращен. Суд постановил, что ни к чему тратить деньги налогоплательщиков на столь бесполезное занятие.

Кэссиди содрогнулась и захлопнула папку. Ее мутило, в душе царил полный хаос. Она собиралась преодолеть расстояние в тысячи миль ради того, чтобы отыскать мужчину, обвиненного… нет — осужденного за одно из самых чудовищных злодеяний на свете. А вдруг и ее постигнет та же участь, что и его детишек, а также Салли Нортон, которые сгинули без следа?

Конечно, прилетев в Хитроу, она могла тут же сесть на обратный рейс и возвратиться в Нью-Йорк. Какой смысл подвергать себя опасности? Кэссиди машинально дотронулась до шеи. А вот и отметина, которую оставил ей на память Ричард. Нет, на попятный она не пойдет. Тьернан не убьет ее. У него, несомненно, была серьезная причина для столь таинственной и рискованной поездки, и Кэссиди хотела во что бы то ни стало узнать ее. Если же возникнет опасность, она всегда может обратиться к британским властям. Убийцу, приговоренного к смерти, в два счета выдворят из страны.

А вдруг — нет? В Англии смертная казнь запрещена. А вдруг он решит остаться? Ведь тогда он окажется в безопасности…

Кэссиди откинула спинку кресла и закрыла глаза. В мозгу лихорадочно роились мысли. Нет, сначала надо найти Тьернана, а потом что-то решать. Он должен наконец ответить ей на вопрос. Кэссиди хотела услышать этот ответ из его уст, которые еще так недавно целовали и ласкали ее с такой всесокрушающей страстью. И, что бы Ричард ни ответил, она поверит ему.

Таможенные формальности Кэссиди проходила словно в тумане и не сразу сообразила, как ответить на простой вопрос о причине своего прибытия в Англию. Она даже не нашлась, что соврать. Дело в том, что, по большому счету, Кэссиди и сама толком не представляла, зачем прилетела. Да и не могла же, в конце концов, она ответить величавой служительнице, что преследует убийцу.

Машину в Англии Кэссиди никогда не водила, в картах разбиралась прескверно, вдобавок безумно устала и нервничала. Все это привело к тому, что, выезжая из Лондона, она трижды едва не разбилась насмерть, постоянно путая, по какой стороне дороги ехать. Как и следовало ожидать, накрапывал мелкий дождик, который тоже не добавлял настроения, да и коробка передач у взятого напрокат «Воксхолла» была ручная, тогда как Кэссиди привыкла к автоматической. По радио звучала исключительно торжественная органная музыка, уместная разве что на похоронах. Словом, добравшись до Сомерсета, Кэссиди готова была разреветься.

Переночевала она в скромном семейном пансионе с общим туалетом. Завтрак, состоявший из сплошного холестерина, запила отвратительным кофе, после чего, сев в машину, погнала дальше. До Девоншира добралась уже под вечер и, хотя впервые за все время ее пребывания в Англии серая мгла рассеялась и выглянуло солнце, настроение Кэссиди вконец испортилось. Она не знала, что ее ждет в конце пути, однако подозревала, что это вряд ли ее порадует.

Уичкомб оказался крохотным городком на западном побережье. Кэссиди въехала на рыночную площадь и, остановив машину, в недоумении огляделась по сторонам. С какой стати Ричарду Тьернану понадобилось так рисковать, чтобы забраться в такую глухомань, и как, черт побери, ей разыскать его в этом богом забытом уголке? Обращаться в полицию нельзя, почта тоже исключалась. В конечном итоге она остановила выбор на бакалейной лавке, где на горсть мелочи, оставшуюся после обмена денег в аэропорту Хитроу, купила себе диетическую кока-колу и несколько открыток.

Все оказалось как нельзя проще. Продавщица, жизнерадостная и разговорчивая женщина, была рада возможности посплетничать, тем более что в конце марта наплыва туристов не наблюдалось. Кэссиди поведали национальную принадлежность всех приезжих, однако американцев среди них не было. Кэссиди также узнала, что на берегу бухты жил один пожилой иностранный бизнесмен (кто его знает, может, и американец), а в Черринг-Кроссе на недавно купленной ферме поселился некий профессор из Канады. Он сам только что приехал в отпуск, но скоро ожидал в гости свою овдовевшую сестру с детьми.

Кэссиди чуть не плакала от разочарования, но дать волю слезам не решилась. Расплакавшись, она обычно долго не могла остановиться и принималась рыдать уже по малейшему поводу. Шон женские слезы на дух не выносил, и что-то подсказывало ей, что и Ричард не большой их любитель. Ну и черт с ними! Она заберется в какой-нибудь тихий уголок и уж там выплачется всласть.

Она завела мотор «Воксхолла», который, по обыкновению, тут же заглох, но затем все же справилась с этой «помесью осла и самоката» и бесцельно покатила вдоль побережья. Узкая, как козья тропа, дорога все время петляла, густые заросли кустарника мешали нормальному обзору, да и гнала Кэссиди слишком быстро. В итоге, когда из-за крутого поворота навстречу вылетел какой-то автомобиль, Кэссиди в испуге слишком резко крутанула руль вправо и очутилась в кювете. Это злоключение вконец ее добило, и Кэссиди, уронив голову на руль, дала волю чувствам и горестно зарыдала.

Напугавший ее автомобиль остановился, и несколько секунд спустя к правой дверце подошла женщина.

— Извините, пожалуйста, мисс, — взволнованно сказала она. — Это все из-за меня. Я привыкла тут слишком быстро ездить. Надеюсь, вы не пострадали?

— Нет, — выдавила сквозь слезы Кэссиди, по-прежнему не отрывая головы от руля.

— По-моему, вы без особого труда выедете на дорогу, — сказала незнакомка. — Но, может, мне лучше подождать и посмотреть, как вы справитесь… — В ее голосе прозвучало сомнение.

— Нет, я сама, — быстро ответила Кэссиди. — Оставьте меня, пожалуйста.

— Я все-таки чувствую себя виноватой…

Только в эту минуту Кэссиди наконец осознала, что акцент, обычный для Нью-Йорка, совершенно необычен для Девоншира. Женщина, из-за которой она едва не угодила в аварию, разговаривала не так, как англичанка.

Кэссиди приподняла голову и, утерев слезы, прищурилась. Солнце светило прямо в глаза, и лица женщины она не разглядела.

— Вы американка? — спросила тогда она. Незнакомка рассмеялась.

— Не совсем. Я приехала из Канады. Могу пригласить вас на ферму и напоить крепким чаем, но только я очень спешу. — Чуть помолчав, она добавила: — Вы уверены, что не ушиблись? Вид у вас напуганный, и мне страшно неловко.

Солнце скрылось за тучами, и Кэссиди разглядела миниатюрное лицо канадской вдовушки. Ей пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы сдержать дрожь в голосе.

— Спасибо, у меня все в порядке. Вы спешите, я не смею вас задерживать.

— Вы точно не ушиблись? — участливо спросила Салли Нортон.

Кэссиди посмотрела ей в глаза.

— Мне уже гораздо лучше, — твердо заявила она.

Кэссиди, конечно, покривила душой. Провожая взглядом отъезжавшую Салли Нортон, она призадумалась.

С одной стороны, ей, несомненно, удалось найти Ричарда, а заодно и выяснить причину его отъезда в Англию. Кроме того, она обнаружила, что в число жертв Ричарда Салли Нортон, безусловно, не входила.

С другой стороны, причина, толкнувшая его на побег, ей не понравилась.

Найти ферму Черринг-Кросс оказалось парой пустяков. Типичный для Англии деревенский дом, окруженный хозяйственными постройками, возвышался на вершине живописного зеленого холма почти на самом берегу моря. Не самое подходящее место для убийцы-маньяка и его сообщницы.

Кэссиди остановила машину на узкой дороге неподалеку от дома и вылезла наружу. Где-то в отдалении залаяла собака. Кэссиди слепо прошла во двор.

Дверь дома была открыта настежь. Кэссиди набралась смелости и вошла. В доме не было ни души. Кэссиди и сама не представляла, чего ей ожидать, но ведь Ричард Тьернан и прежде всегда бывал непредсказуем. Она миновала кухню, где на столе громоздилась гора немытой посуды, и выглянула в залитый солнечным светом сад.

Ричард был там. Голый по пояс, копался в земле. Неужели опять трупы закапывает? — мелькнуло в голове Кэссиди. Плечи и спина его были исцарапаны, и Кэссиди не сразу сообразила, что сама оставила на его теле эти отметины. Ей вдруг стало смешно: как, интересно, он объяснил происхождение этих царапин своей любовнице?

В самом углу скромной кухоньки притулился старинный стул с высокой спинкой. Кэссиди уселась на него и, скрестив на груди руки, стала ждать.

Войдя, Тьернан ее не заметил. Он весело насвистывал и вообще выглядел настолько счастливым, что сердце Кэссиди сжалось от обиды и боли. Тьернан приблизился к раковине, в руках он держал целую охапку нарциссов.

Поставив цветы в замызганную стеклянную банку, Тьернан, уже перестав свистеть, начал что-то напевать себе под нос. Затем повернулся к столу, рядом с которым висела на спинке стула его рубашка. И вот тогда он заметил Кэссиди, примостившуюся в углу.

Лицо его вмиг ожесточилось, а взгляд потух. Он уставился на Кэссиди, стиснув зубы и словно не веря своим глазам. Медленно, ни слова не говоря, облачился в джинсовую рубашку и застегнул пуговицы. Кэссиди невольно заметила, что рубашка старая и полинялая; раньше она ее не видела. Должно быть, дожидалась его приезда здесь. Заодно с Салли Нортон.

— Вы одна?

Кэссиди едва не вздрогнула, вопрос Ричарда вывел ее из оцепенения.

— Да, — кивнула она, устремив на него холодный как лед взгляд.

— Кто-нибудь знает, что вы здесь?

— Марк Беллингем. Но он и прежде вас покрывал, не выдаст и на сей раз.

— Что вы имеете в виду?

— Если вы вдруг решите меня убить, — дерзко сказала Кэссиди. — Вы ведь об этом сейчас думаете, не так ли? А потом, наверное, в саду закопаете.

— Вы унаследовали отцовское воображение. — Тьернан уже овладел собой. Беззаботность сменилась настороженностью, бездонные глаза опять обрели насмешливое выражение. — Что вы здесь делаете, Кэссиди?

— Разве не ясно? Я приехала, чтобы увезти вас в Нью-Йорк.

— Вопреки моей воле? Сомневаюсь, что эта задача вам по плечу. Во-первых, я гораздо сильнее. И вообще, если вы не лишены здравого смысла, то должны понимать: вам лучше уехать. Возвращайтесь в Америку и держите язык за зубами. Через четыре дня я вернусь.

— А если я лишена здравого смысла?

На мгновение Тьернан закрыл глаза.

— А что, по-вашему, здесь происходит? — спросил он. — Мне любопытно узнать, на что способно ваше воспаленное воображение.

Кэссиди вскинула голову и вызывающе посмотрела на него.

Тьернан казался чужим, незнакомым. Но крайне опасным. Однако Кэссиди уже давно забыла об осторожности.

— Вариантов множество, — сказала она. — Прежде всего, вы не серийный убийца.

— Это еще почему?

— Я встретилась с одной из ваших жертв по дороге.

— С которой именно?

Кэссиди резко встала со стула.

— Прекратите надо мной измываться, Ричард! И знайте, я не позволю вам сбежать и бросить моего отца. Вы сейчас слишком много для него значите. И я не хочу, чтобы…

— По данному вопросу права голоса у вас нет, — холодно произнес Тьернан. Он с грациозной небрежностью застегнул последнюю пуговичку на рубашке. — И ни черта я для вашего отца не значу; разве что не позволяю застаиваться стариковской крови. Знаете, почему он не показывает вам рукопись? Не хочет, чтобы вы узнали правду. Что он пишет мою биографию. О том, как я убивал женщин, которые имели глупость в меня влюбляться.

На столе лежал нож. Огромный, зловещий и острый с виду нож для разделки мяса. Кэссиди только сейчас его заметила.

— Но ведь Салли Нортон вы не убили!

— Ах, так вот кого вы видели! Она моя сообщница. — Проследив за взглядом Кэссиди, Тьернан нагнулся и завладел ножом. — Не слишком подходящий экземпляр, — задумчиво произнес он, повертев нож из стороны в сторону и попробовав большим пальцем лезвие. — Туповат. Между прочим, Кэссиди, тупой нож наносит более болезненные раны. Вам это известно?

Кэссиди даже глазом не моргнула.

— Да, — кивнула она.

Тьернан снова повертел нож в руках.

— Надо бы заточить его, — мечтательно сказал он. — Оселок у меня за домом установлен. Пожалуй, прямо сейчас и поточу. Можете воспользоваться этим и уехать. Успеете унести ноги. Обещаю, что не стану вас догонять. Только не упустите случай, пока я не передумал. Возвращайтесь в Нью-Йорк и напрочь забудьте о том, что побывали здесь.

Кэссиди словно завороженная уставилась на длинный нож.

А заодно на красивые руки, его державшие.

— А что будет с вами? — спросила она после некоторого молчания.

— О, я вернусь, как и обещал, — сказал Тьернан, размахивая ножом. — Разве вы не знаете, что я всегда держу слово?

— И, наверное, также никогда не врете? — съехидничала Кэссиди.

— О нет, — преспокойно сказал он. — Вру я постоянно. — Не выпуская ножа, он шагнул к ней, и Кэссиди понадобилась вся ее выдержка, чтобы не попятиться. Но она знала: Ричард ни за что не пустит в ход оружие. Даже если очень постарается ее запугать.

— Вы не причините мне боли, — заявила она. Тьернан поднес нож к ее лицу и легонько провел тупой стороной лезвия по щеке.

— Почему вы так считаете, Кэссиди? Разве вам не известно, что я люблю мучить женщин? Я ведь сделал больно вам и получил от этого огромное удовольствие.

— Вам меня не испугать! — запальчиво выкрикнула Кэссиди.

— Да вы уже испуганы до полусмерти, — усмехнулся Тьернан, поворачивая нож, так что теперь он прикасался к нежной коже Кэссиди заточенной гранью.

— Вам не за что убивать меня.

— А психам повод не нужен, — отрезал Тьернан. — Мы просто прислушиваемся к внутреннему голосу, — добавил он, сверкая глазами. — Хотя у меня есть и повод. Вы ведь расскажете, где я. А чем меньше людей про это знает, тем лучше. Так почему бы и не пойти на убийство ради сохранения тайны? — Острие ножа скользнуло по горлу Кэссиди, стальная ласка, и она невольно сглотнула.

— Вы не псих, — выдавила она.

— Но лезу вон из кожи, чтобы убедить вас в обратном, — сказал Тьернан со зловещим спокойствием.

— Я знаю. Но только не могу понять, зачем.

Оба одновременно услышали, как к дому подкатила и остановилась какая-то машина, и почти тут же послышались смеющиеся голоса, а потом хлопанье дверей. Лицо Ричарда вмиг изменилось: недоброй насмешливости как не бывало, и он побледнел как полотно.

— Уходите, Кэсси! — резко сказал он, но почему-то это прозвучало скорее как мольба, нежели приказ. — Убирайтесь же, черт возьми! Пока не поздно.

Кэссиди не представляла, чьего нашествия ей ожидать. Собаки Баскервилей? Исчадий ада?

Ричард едва успел отложить нож и отступить в сторону, как дверь распахнулась, и двое маленьких детей кинулись к нему со всех ног и прыгнули прямо в его объятия.

— Папа! Папочка! — Шум и гам они сразу подняли невообразимый. Ариэль и Сет буквально засыпали отца поцелуями, расспросами и клятвами в любви.

Кэссиди остолбенела, поэтому не сразу почувствовала прикосновение к своей руке. Затем, обернувшись, узнала Салли Нортон, взиравшую на нее со странным выражением на миниатюрном лице.

— И как я сразу не догадалась? — Она устало пожала плечами. — Откуда тут могла взяться еще одна американка? — Она потянула Кэссиди за рукав. — Давайте на время оставим их одних. Они больше года не виделись.

Кэссиди молча последовала за ней; она была слишком поражена и растерянна, чтобы сопротивляться. Салли провела ее в цветущий сад и усадила на плетеный стул. Сама уселась напротив.

— Итак, они не погибли, — констатировала Кэссиди.

— Да, они живы, — улыбнулась Салли. — И им очень хорошо. Кстати, как видите, я тоже жива.

— А Диана?

— Вот Диана мертва, — бесстрастно промолвила Салли. — И если есть в мире высшая справедливость, то поджаривается в геенне огненной. — Улыбка, внезапно озарившая ее лицо, привела Кэссиди в замешательство. — А я вас совсем другой представляла.

— Представляли? — эхом откликнулась Кэссиди, до сих пор не пришедшая в себя.

— С другой стороны, все вполне логично, — как ни в чем не бывало продолжила Салли. — Я только удивилась, что он сразу не привез вас с собой. А он сказал, что вы еще не готовы.

— Не готова? — Глаза Кэссиди изумленно расширились. — Для чего?

Салли нахмурилась.

— Скажите, а почему вы тогда здесь?

Кэссиди покачала головой. Долгий и утомительный перелет, душевное смятение после бурной ночи и шок от только что увиденного внесли полную неразбериху и сумятицу в ее мозг. Со всех сторон ее окружали жертвы Ричарда Тьернана, живые и невредимые, и бедняжка не знала, что и думать. Мысли ее лихорадочно перескакивали с одного на другое, отказываясь выстраиваться в хоть сколько-нибудь логическую цепочку.

— Сама не знаю, — честно призналась она. Затем встала и, не оглядываясь, направилась к столь опостылевшему за этот день «Воксхоллу».

Глава 12

Сбежит, подумал Тьернан. Иначе и быть не может. Кэссиди Роурки, к сожалению, имела привычку всегда появляться не там где надо и когда не надо. Ну почему, черт побери, она не поехала в Хэмптон к Шону и Мабри? И зачем, черт побери, вернулась домой, когда он уже уехал? И на кой черт ей понадобилось лететь в Англию, где он рассчитывал провести пять счастливых дней наедине со своей великой тайной? И, наконец, почему, черт бы ее побрал, она ухитрилась снова исчезнуть уже после того, как вторглась в его идиллический мирок и все разрушила?

Догонять ее Тьернан не собирался. Он надеялся, что Кэссиди не помешалась рассудком, а лишь спряталась и отлеживается в каком-нибудь тихом и укромном уголке. Да, эта женщина оказалась куда крепче, чем сама думала, однако и ее силы не беспредельны. Тьернан готов был побиться об заклад, что она в настоящее время теряется в догадках, пытаясь понять, что же произошло на самом деле.

Впрочем, он сомневался, что ей это удастся. Женщине не понять, что мужчина способен пойти под суд и с достоинством принять смертный приговор за убийство жены и детей, зная, что на самом деле дети его живы-живехоньки и ни один волос с их голов не упал. И живут там, где ничто им не грозит. Под надежной защитой Салли Нортон.

Дети же тем временем все никак не могли поверить, что наконец видят любимого отца. Сет, устав прыгать и целоваться, вдруг ни с того ни с сего расплакался, а Ариэль никак не могла оторвать от отца влюбленных глаз, таких же синих, как у Дианы, но напрочь лишенных ледяного спокойствия, так свойственного ее покойной матери. Когда малыш разрыдался, Ариэль начала рассказывать отцу об их жизни, держа его при этом за руку, и так увлеклась, что болтала почти без умолку, все это время не сводя с Ричарда доверчивых глаз.

Вот уже больше года никто не смотрел на него с таким доверием. Ричарду это было настолько внове, что он поневоле с нескрываемой горечью вспомнил о тех трагичных событиях, которые предшествовали всей этой истории. И об еще более трагичном финале, который его ожидал.

Лишь в половине двенадцатого детишки наконец угомонились и Ричард уложил их спать. Лишь тогда он впервые остался наедине с Салли, чтобы наконец задать вопросы, которые так долго вынашивал.

Салли вручила ему полный стакан виски.

— Выпей, — сказала она. — Тебе это нужно.

Они сидели в гостиной на стареньком диване, обтянутом ситцем.

Тьернан любил этот дом. Все здесь оставалось точь-в-точь таким же, как и три года назад, когда Ричард купил ферму, надеясь уговорить Диану бросить Штаты и переехать сюда, к морю, подальше от ее семьи. Однако Диана и слышать об этом не захотела.

Он посмотрел на сидящую рядом Салли. Милую и умиротворенную, чудесную и распрекрасную Салли, которая сделала для него в этой жизни больше, чем все остальные, вместе взятые. Он взял ее руку в свои ладони.

— Да.

Но Салли отняла руку и улыбнулась.

— Не надо, Ричард. Все уже в прошлом, и мы с тобой оба это понимаем.

— Салли…

— Я знаю, — мягко сказала она. — Ради меня ты готов на все. Даже попытаться убедить себя, что снова меня любишь. Не нужно, мой милый. Ты мне ничем не обязан.

— Я обязан тебе своей жизнью.

— Боюсь, что не надолго, — вздохнула она.

— Ничего, это не самое главное, — ответил он. — Зато я добился того, чего хотел.

— Да, я тебя прекрасно понимаю. Ужасно жаль, что так получилось. Послушай, может, мне не нужно…

— Даже думать об этом не смей, — перебил он. — Ты и без того уже слишком многим пожертвовала.

— Я готова на большее.

— Знаю. И делаю все, что в моих силах, чтобы этого не допустить. Кстати, как она тебе? — словно невзначай спросил Тьернан и пригубил виски.

Салли прекрасно понимала, что он старался перевести разговор на другую тему.

— Не беспокойся из-за нее, Ричард, — ответила она. — Кэссиди тебя не подведет, ты и сам это знаешь. Но как много она знает?

— Почти ничего.

— Как, она вообще ничего не знает? Даже про детей?

— Да. И про тебя тоже. Знает лишь, что ты одна из многих моих жертв. Стоило в Штатах в те времена пропасть какой-нибудь женщине, и ее мигом записывали на мой счет. Я местный Джек-Потрошитель.

— Какая нелепость!

— Я ведь много разъезжал. Да и Диана не стеснялась распространять про меня небылицы. Да потом им вовсе ни к чему навешивать на меня остальных, ведь убийства одной Дианы вполне достаточно, чтобы приговорить меня к смертной казни. Желтая пресса может ликовать.

— Ты уверен, что не можешь рассказать ей правду?

— Абсолютно, — сказал Тьернан, головой откидываясь на подушку дивана. Он сожалел, что не может заставить себя возжелать Салли. Полюбить ее снова, если, конечно, он любил ее раньше. Но, закрыв глаза, видел перед собой не эту женщину, которая пожертвовала всем ради его детей, а только Кэсс, ее глаза испуганной лани и роскошное мягкое тело. Эх, если бы ему удалось отвоевать еще хоть немного времени. Хоть чуть-чуть, черт бы их побрал!

Одно время Тьернану казалось, что он уже все подготовил и все предусмотрел. Он был уже готов принять смерть — либо на электрическом стуле, либо от руки подосланного убийцы, — когда Салли принесла ему неожиданную весть. И вот теперь у него появилось новое дело. Необходимо во что бы то ни стало подать апелляцию.

Тьернану оставалось только надеяться, что столь внезапная апелляция не слишком насторожит его недругов. Ведь до сих пор он проявлял полное безразличие к исходу слушания своего дела, фактически отказавшись от какой-либо защиты. Ему совершенно не хотелось годами сидеть в тюремной камере, дожидаясь очередного рассмотрения дела. Тьернан был готов понести кару. Готов был умереть.

Но только завершив все приготовления.

— И что ты ей сказала?

— Она спросила, твои ли это дети. Я ответила, что да. Тогда она захотела узнать, верно ли, что меня зовут Салли Нортон. Я опять сказала «да». И она уехала.

— И это все? Ты хоть знаешь, куда она направилась?

— А что, ты собираешься ее догнать?

— Позже. У меня и без того слишком мало времени на детей осталось.

— А вдруг она сообщит в полицию? Ты ей доверяешь?

Тьернан призадумался. И тут же перед его мысленным взором предстали зеленые глаза Кэссиди, мягкие губы. Он снова подумал о том, что хотел бы получить от этой удивительной женщины.

— Пока точно не знаю, — сказал он. — Не успел убедиться. Но я вовсе не хотел, чтобы она сюда приезжала…

— По-моему, тебе лучше отправиться за ней вдогонку.

— Но дети…

— Дети безумно счастливы видеть тебя, но они знают, что ты приехал совсем ненадолго. Я с ними разговаривала, они прекрасно все понимают. Детишки у тебя очень жизнерадостные, Ричард.

Он печально усмехнулся.

— А вы не можете здесь задержаться?

— Ну ты же сам знаешь, что нет, — покачала головой Салли. — Не хочешь же ты поставить под угрозу срыва весь наш план? В поддень мы должны выехать в Корнуолл. Если там все хорошо, то через день или два ты сможешь приехать и еще разок повидаться с ними. Дети ведь ходят в школу, и их жизнь не должна нарушаться. Можешь и ее с собой захватить, если уверен, что она не подведет.

Тьернан улыбнулся уголком рта.

— С возрастом у тебя появляются командирские замашки, Салли.

— Естественно, когда ставки столь высоки. Ну так что, поедешь за ней?

Тьернан пожал плечами.

— У меня нет выбора.

— А как ты себя поведешь при встрече? — Голос Салли внезапно дрогнул.

Тьернан пристально посмотрел на нее. На миниатюрное личико, которое так любил когда-то.

— Посмотрим. Если все будет в порядке, то я приоткрою ей маленький кусочек правды.

— А если нет?

— Тогда придется избавиться от нее.

* * *

Кэссиди решила, что сознание начинает отключаться. И немудрено, после утомительного путешествия, безумных и тревожных событий, которые ему предшествовали. За последние двадцать четыре часа она почти не сомкнула глаз. А ведь случившихся за это время событий с лихвой хватило бы на несколько лет ее размеренной и безмятежной жизни. Столкнуться лицом к лицу с убиенными детьми и любовницей Ричарда Тьернана — это уже чересчур. Такого удара расстроенная психика Кэссиди вынести не могла.

Кэссиди гнала во весь опор по узкой извилистой дороге, напрочь позабыв о недавнем происшествии, после которого очутилась в придорожной канаве. Однако, на ее счастье, во встречном направлении не ехала ни одна машина. Кэссиди настолько устала и вымоталась, что даже не пыталась заглянуть в карту. Впрочем, ей было наплевать, правильно ли она едет. Она мечтала об одном: умчаться как можно дальше от Уичкомба, от Ричарда Тьернана и его чудовищной лжи.

Она направлялась в сторону Лондона, к спасительным аэропортам Хитроу и Гэтвик. Чтобы навсегда избавиться от бесконечных головоломок и душевного смятения, Кэссиди готова была вскочить в первый же самолет на Нью-Йорк. А Ричард Тьернан пусть себе остается в Англии! Права была Мабри — Шон уже стоял одной ногой в могиле, и деньги, которые придется уплатить за побег Ричарда, все равно уже ему ни к чему. Напротив, исчезновение Ричарда пойдет ему даже на руку, поскольку всколыхнет интерес к книге и поднимет тираж.

Кэссиди даже не обратила внимания на название городка, в котором остановилась на ночлег. Она ничего не замечала вокруг. Сны ее были тревожными и бессвязными. На следующее утро Кэссиди, уже достигнув предместья Лондона, вдруг резко притормозила и так лихо развернулась, что чудом избежала гибели, едва не угодив в новую аварию.

«Прирожденная жертва, — думала она, вновь пришпоривая своего четырехколесного мустанга в сторону Уичкомба. — Жертвенная овечка, мазохистка, дура безмозглая, кретинка!» Всю свою сознательную жизнь она пыталась убегать от бесполезных связей, инфантильных мужчин, излишне требовательных друзей и знакомых с коварными помыслами.

Так почему же, черт побери, у нее не хватило ни ума, ни здравого смысла, чтобы устоять перед Ричардом Тьернаном? Чтобы не влюбиться, да еще по самые уши.

На окраину Уичкомба Кэссиди въехала уже затемно. Целый день она провела за рулем «Воксхолла», наконец привыкнув к правостороннему движению, ручной коробке передач и прочим несуразностям. Она приняла твердое решение заставить Ричарда поговорить начистоту; если понадобится, то в присутствии его детей и любовницы. Она уже созрела для того, чтобы получить ответ на свои вопросы.

В темноте ферму Черринг-Кросс разыскать оказалось непросто. Узкий серпантин прибрежных дорог во мраке казался особенно опасным, да и отдаленный шум прибойных волн в сочетании с порывами ветра, которые разметали заросли кустарника, не прибавлял Кэссиди настроения. Словно сама природа пыталась предупредить ее не совершить роковую ошибку. Однако Кэссиди не слушала голоса разума. Замирая от страха, но стиснув от решимости зубы, она отчаянно рулила по петляющей, как заяц, дороге.

Но вот наконец и знакомая подъездная аллея, и дом на холме. Света почти не было. Не было больше перед домом и массивного седана, в котором ездила Салли и с которым она едва не столкнулась накануне. Что ж, похоже, Ричард Тьернан в доме один, и ей придется с этим смириться.

Но Кэссиди не собиралась больше пасовать перед трудностями. Она устала удирать. Устала праздновать труса. Ей казалось, что за последние годы она окрепла, закалилась телом и духом, однако Ричард быстро разуверил ее, преподнеся несколько болезненных, но поучительных уроков. Но больше она ему не уступит. Кэссиди твердо собралась призвать его к ответу. Она должна знать правду. Всю правду. И готова, если понадобится, рискнуть всем, даже самой жизнью, чтобы ее выяснить.

Дверь оказалась незапертой, и Кэссиди вошла в дом. В гостиной не было ни души. Кэссиди огляделась по сторонам. Комната поразила ее изысканным вкусом и элегантностью обстановки. Старинная мебель, диван и кресла, обтянутые строгим ситцем, розовый палас на полу и повсюду — книги, книги, книги. В углу стояла ваза с нарциссами, и Кэссиди невольно засмотрелась на нее. Нет, не может мужчина, выращивающий такие нарциссы, быть хладнокровным убийцей!

Однако Тьернан убийца и не раз уже предъявлял тому доказательства. И сейчас в доме он один, Кэссиди вдруг поняла это с пугающей ясностью. Вокруг было темно, хоть глаз выколи, и никто не знал, что она здесь. Даже Салли Нортон, его сообщница, и та видела, что Кэссиди уехала. Тьернану ничего не стоило убить ее, закопать в саду, а потом избавиться от машины…

Кэссиди встряхнула головой, отгоняя прочь мрачные мысли. Но ведь Салли Нортон и собственных детишек он все-таки не убил! Может, он вообще никого не убивал и начинать с нее тоже не станет?

Кэссиди медленно повернулась и едва не ахнула, увидев его в дверном проеме. Ричард стоял там, одетый во все черное; лица его, скрытого тенью, видно не было.

— Вы вернулись, — бесстрастно промолвил он. Кэссиди не шелохнулась. Потом произнесла первое, что пришло в голову:

— В первый раз я сбежала из дома, когда мне едва исполнилось восемь. Я добралась до автовокзала, где меня нашел полицейский, который и доставил домой. Мама дала ему денег, а меня угостила увесистой оплеухой и на три дня заперла в детской. После этого я сбежала в первый же день, как только она выпустила меня на свободу. Иногда это единственный выход.

— И с тех пор вы только и делали, что сбегали, — вкрадчиво заметил Тьернан.

— О нет, — покачала головой Кэссиди. — Я уже думала, что навсегда избавилась от этой привычки. Научилась не бояться, смотреть в лицо опасности. Пока не встретила вас. И вот теперь я опять удираю со всех ног.

— Я вас пугаю?

— Конечно, пугаете! Причем специально, и я никак не могу понять почему. С какой целью. Может, сами скажете?

— Не исключено. — Тьернан прошел в гостиную и, приблизившись к ней, остановился в полушаге. Кэссиди тщетно пыталась прочесть хоть что-нибудь ободряющее в его непроницаемом лице. Все, что ей удавалось разглядеть, таило нескрываемую угрозу. Казалось, человек этот источал запах опасности.

— Ваши дети живы.

— Да, — согласился он.

— И Салли Нортон тоже.

— Разумеется, — кивнул Тьернан. — Она о них заботится. С ней они в безопасности.

— В безопасности? — переспросила Кэссиди. — Вы говорите так, словно им что-то угрожает. Но что?

Тьернан улыбнулся, мимолетно и зловеще. У Кэссиди душа ушла в пятки.

— Сама наша жизнь таит в себе множество опасностей, — загадочно ответил он.

— Я приехала, чтобы задать вам один вопрос: почему?

— Что — почему?

— Почему вы не открыли правду? Почему позволили обвинению навесить на вас убийство детей и этой женщины, вместо того чтобы предъявить их суду, живых и невредимых?

— А с какой стати? Меня ведь осудили не за их убийство. Одной Дианы достаточно, чтобы вынести мне смертный приговор.

— Но почему вы не боролись? — Кэссиди словно со стороны расслышала истеричные нотки в собственном голосе. — Если бы в суде знали правду, вы могли бы хоть на что-то надеяться. Детишек отдали бы родителям Дианы. Вместо этого бедные старики убиваются от горя, уверенные, что все их родные погибли. А ведь внуки могли бы скрасить существование генерала и его жены…

То, что последовало, ошеломило Кэссиди. Кровь отхлынула от лица Ричарда, которое в мгновение ока сделалось белым как мел. Глаза зажглись испепеляющим огнем, и Кэссиди впервые в жизни ощутила, что такое настоящий страх. Она словно приросла к месту, глядя в безмолвном ужасе на надвигающегося Ричарда, в глазах которого читалось одно слово: смерть. Еще миг, и его пальцы сомкнулись на ее горле.

— Убить вас, Кэссиди, пара пустяков, — пробормотал он, проводя большими пальцами по впадинке на ее шее. — Вы это знаете? Чуть-чуть нажать, и ваше хрупкое горло не выдержит. Всего несколько секунд спустя вы задохнетесь. Чистая и аккуратная смерть, хотя и поначалу. Потом, как всегда бывает в случае внезапной и насильственной смерти, мышцы разжимаются, и мочевой пузырь с прямой кишкой опорожняются. Диана жутко воняла, когда я ее нашел.

Кэссиди с трудом удержалась, чтобы не сглотнуть. Тьернан почувствовал бы ее страх подушечками пальцев.

— Так все-таки вы ее нашли? — выдавила она, пытаясь казаться естественной, хотя была почти парализована от страха.

— Ну да, и я всегда это утверждал. — Пальцы его разомкнулись, и один из них прикоснулся к отметине на шее, оставленной им менее сорока восьми часов назад.

— Зачем вам убивать меня? — спросила Кэссиди; голос ее звучал отважно (по крайней мере, она так надеялась), тогда как душа ушла в пятки.

Пальцы Тьернана продолжили путешествие по ее шее, легонько ее поглаживая, и вдруг Кэссиди с ужасом осознала, что он навеселе. Глаза странно блестели, голос звучал громко, да и изо рта пахло виски. Увы, Кэссиди хорошо представляла, на что способны пьяные люди. Сколько горя и вреда они способны причинить.

Ричард Тьернан был далеко не пьян. Однако уже опасен. Поглощенное за вечер виски могло возыметь свое действие, и тогда его поступки стали бы непредсказуемыми.

— Зачем мне вас убивать? — задумчиво переспросил он. — Может, просто потому, что мне это нравится. Доставляет удовольствие. Или, например, мы с Салли разработали грандиозный план, и теперь, во избежание провала, мне ничего другого не остается, как устранить вас.

— Вы назвали две причины, — сказала Кэссиди, не сводя с него глаз. — Но я вам не верю.

— Ну и зря, — медленно проговорил Тьернан, снова легонько надавливая большими пальцами на ту же ложбинку. — Я могу убивать и без особых причин.

— Меня вы не убьете, — твердо заявила Кэссиди.

— Это еще почему?

Внимание Кэссиди вдруг привлекли его губы — Тьернан цинично ощерился. Но вот глаза — в глазах застыла смертная мука. В следующий миг Кэссиди почувствовала, как пальцы его задрожали, и вот тогда ее осенило.

— Вы не убивали свою жену, — уверенно провозгласила Кэссиди. И тут же, от сознания сказанного, сердце ее преисполнилось такой радостью, что захотелось петь и плясать. — И меня вы тоже убивать не станете.

Тьернан отдернул руки, точно обжегся, и отступил на шаг.

— Перестаньте, Кэссиди! — свирепо прорычал он. — Не советую дразнить меня.

— Нет, вы ее не убивали! — пылко воскликнула она. — И я просто теряюсь в догадках, зачем вам понадобилось строить из себя убийцу. Почему вы не попытались найти настоящего преступника? Разве что знаете, кто это сделал, и сознательно его выгораживаете. Или — ее.

— Перестаньте, — снова произнес Тьернан. — Меня совершенно не интересуют ваши романтические бредни. Вы ведь ровным счетом ничего не знаете!

— Я знаю, что вы никогда никого не убивали и не собираетесь начинать сейчас. Вы невиновны, Ричард. Это я знаю, как то, что дважды два — четыре.

Но Тьернан не собирался складывать оружие.

— Не вмешивайтесь не в свое дело. Вы и так уже завязли по самые уши…

— Я завязла, потому что вы меня втянули, — сказала Кэссиди. — Вам ведь что-то от меня нужно, но я никак не могу понять, что именно. Может быть, доверие? Но я верю вам! Верю в вашу невиновность! Я и без того знаю, что вы никого не убивали! Любовь? Возможно, и это вы от меня получите. Но вам ведь вовсе не это нужно, не правда ли?

Тьернан отошел и повернулся лицом к огромному трехстворчатому окну. Солнце давно село, и в гостиной, освещаемой только настольной лампой, которая отбрасывала на стену причудливую тень, царил полумрак.

— Ошибаетесь, — глухо промолвил он, не поворачиваясь к ней.

— Я и сама понимаю, что ошибаюсь, — сказала Кэссиди, приближаясь к нему, не в силах сопротивляться могучему зову своей любви, словно магнитом притягиваемая к нему, к своей судьбе. Она подошла почти вплотную к нему, чувствуя не только жар его тела, но даже напряжение, мгновенно охватившее его. — Но вот только в чем именно?

Тьернан обернулся и посмотрел на нее; Кэссиди больше не видела в его глазах смерти. Теперь в них светилась жизнь. Ослепляющая. Пугающая. Венценосная.

— Мне нужна ваша любовь.

Кэссиди судорожно сглотнула.

— А что дадите взамен вы? — пробормотала она. Тьернан улыбнулся уголком рта.

— Самого себя. Пока смерть нас не разлучит.

— И вы готовы оспаривать решение суда?

— Нет. — Ответ прозвучал как удар хлыста. Резко и бесповоротно.

— Вы убили свою жену?

— Мне казалось, вы уже уверовали в мою невиновность, — напомнил Тьернан, усмехаясь.

— Да, — кивнула Кэссиди. — Но я хочу услышать это из ваших уст. Вы взяли нож и ударили ее прямо в сердце?

— Нет, — последовал ответ. И Кэссиди поверила.

— Теперь спрашиваю вас в последний раз. Что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы любили меня сильнее, чем кого-либо другого. Хочу, чтобы ради меня вы были готовы пожертвовать всем, что имеете. И еще я хочу, чтобы вы позволили мне умереть.

Кэссиди уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Только и всего?

— Да, но навечно. И еще мне нужна ваша душа.

— А каким образом я смогу всем ради вас пожертвовать?

— Взяв на себя заботу о моих детях.

Кэссиди едва не показалось, что она ослышалась. Помолчав немного, она промолвила:

— Понимаю, значит, разгадка тайны — в ваших детях. А как же тогда Салли?

— Салли тяжело больна. Возможно — неизлечимо. У нее отказывают почки. Ей необходимо срочное лечение, а здесь это невозможно. Как и я, она живет здесь на птичьих правах и под вымышленным именем. У нее нет ни медицинской карты, ни страховки. Бумаги, которыми обеспечил ее и моих детей Марк, отменного качества, но для медицинской бюрократической машины их недостаточно. Гемодиализ — слишком дорогостоящая процедура, и ее личное дело будут изучать под лупой, а мы не можем этого себе позволить. Ей придется вернуться в Штаты. А детей оставлять здесь без присмотра нельзя.

— И вы готовы доверить это мне?

— Да.

— Я выдержала экзамен, да? Вот, значит, для чего вы меня все время подвергали испытаниям. Хотели убедиться, хватит ли у меня воли и сил. А вдруг я бы не подошла?

— Тогда мне пришлось бы поискать другую.

Кэссиди не шелохнулась, но смысл сказанных им слов резанул ее по сердцу холодным стальным клинком.

— Но почему я? — выдавила она. — Вы выбирали наугад? А другие претендентки у вас были?

Тьернан пропустил ее выпад мимо ушей.

— Я видел вашу фотографию.

— Где?

— У Шона на столе.

— Не говорите глупости, я никогда ее там не видела.

— Он спрятал ее перед самым вашим приездом. Но она там стояла постоянно, я ее сразу заметил. Одного взгляда на нее оказалось достаточно, чтобы понять: вы — именно та женщина, которая мне нужна.

— А если я откажусь?

— Вы не откажетесь.

— Почему?

— Потому что любите меня. И детей вы любите, даже Шон это признает. Вы сделаете это ради меня. И ради них.

— Как же вы во мне уверены. А вдруг мне надоест с ними возиться? Надоест жить, погрязши во лжи. Вдруг я решу, что вы слишком много на себя берете, и решу все переиначить по-своему?

— Тогда мне придется вас убить.

И Кэссиди снова поверила. Окончательно и полностью.

— Вы фанатик, — сказала она. Тьернан улыбнулся, но это послужило ей слабым утешением.

— Знаю, — сказал он. — Так вы согласны? Вы сумеете позаботиться о моих детях, научиться их любить? Сумеете стать им матерью? Позволите мне спокойно умереть? Выполните все, что я от вас прошу? Пожертвуете всем, что у вас есть? Дадите клятву, которую никогда не нарушите?

Кэссиди смотрела на него во все глаза. На душе у нее скребли кошки.

— Сколько у меня есть времени на размышление?

— Тридцать секунд.

В голове у нее все смешалось, мысли разбегались в стороны, как спугнутые зайчата.

— Да, — сказала она. И тут же, не давая себе возможности передумать, подняла руку и робко прикоснулась к его лицу. — Я все ради вас сделаю. Я вас люблю.

Кэссиди даже сама не поняла, как это случилось, слова сами сорвались с ее губ. Как откровение или даже благословение. Услышав себя, Кэссиди в первый миг изумилась, но затем успокоилась и вздохнула с облегчением. Наконец-то! Нет, она и сама толком не ведала, сколько времени уже любила его, но и думать об этом ей не хотелось. Да и какой в этом смысл? Одно Кэссиди знала наверняка: покой она потеряла с той самой минуты, когда, зайдя в кухню, впервые увидела бездонные черные глаза Ричарда. Да, она любила его всем сердцем, и если это было сумасшествием — значит, она сошла с ума.

Кэссиди не была готова к внезапной перемене, случившейся с Ричардом. Только что он был напряжен, как натянутая тетива, однако уже в следующий миг внезапно обмяк и, весь дрожа, опустился на колени, обнял Кэссиди за талию, а головой прижался к животу. Кэссиди с легким недоумением прикоснулась к его голове, и вдруг поняла, что Ричард плачет. Сердце ее оборвалось.

В свою очередь опустившись на колени, она обняла его и привлекла к себе, гладя по спине и по голове, как любящая мать. Как влюбленная женщина. Злость, угроза, демонический любовник — все кануло в Лету. Перед ней был мужчина в беде, ее мужчина, и Кэссиди знала: ради него она готова на все.

Даже на то, чтобы позволить ему умереть — хотя ей куда легче было самой отдать за него жизнь. Одно слово Ричарда, и она с радостью пошла бы на смерть.

Кэссиди провела ладонью по его мокрой щеке. Она умирала от желания заглянуть в его глаза, покрыть их поцелуями, но в комнате было слишком темно. Вдруг она почувствовала, как губы Ричарда слепо, как только что появившиеся на свет котята, ищут ее губы. Она впилась в них жадным поцелуем, и вдруг всей душой ощутила, как содрогнулась и сгустилась вокруг темнота, словно накрыв их обоих плотным одеялом.

А откуда-то издалека доносился гулкий рев разбушевавшегося океана. Закричала вспугнутая ночная птица, крик ее эхом прокатился под небом и затих. И тогда Кэссиди распростерлась на полу, все так же по-матерински сжимая его в объятиях, ни о чем больше не спрашивая и ничего не прося. Без слов было ясно, чем кончится для них эта ночь, ибо отныне и навеки она принадлежала этому мужчине. Телом и душой.

Завтра у нее будет вдосталь времени, чтобы рвать на себе волосы и сожалеть о содеянном. А если не завтра, то через год. Или в следующей жизни. Она не просто отдалась ему — она дала слово.

И отрезала все пути к отступлению.

Глава 13

Ох и жесткий же оказался пол в гостиной! Но Кэссиди это не смущало. Грубый деревянный настил служил напоминанием о суровой реальности, о том, что настоящему счастью всегда сопутствует боль.

Лицо Ричарда неясно белело в темноте, но Кэссиди была лишь рада этому. Ночью они с ним в безопасности, отделившись во мраке от лжи и недосказанности. Она обняла Ричарда за крепкие плечи и блаженно зажмурилась.

Губы его вновь прильнули к ее губам; уже не гневно и требовательно, а нежно и неторопливо. И Кэссиди послушно разжала губы, найдя языком его горячий язык, змейкой скользнувший в ее рот, и чувствуя, как руки Ричарда поднимаются по ее телу, увлекая за собой юбку. Она ощущала на себе тяжелое тело Ричарда, властную мощь его фаллоса, набухшего под джинсами, которые вмиг стали тесными. Она гладила его по пышным волосам, все сильнее прижимая Ричарда к себе.

Но Ричард вдруг разжал объятия, отстранился и встал на колени, глядя на нее сверху вниз.

— Разденься, Кэсси, — прошептал он. — Разденься сама, для меня.

Тьернан слишком хорошо знал ее, и это пугало. Он прекрасно знал, что Кэссиди хотела бы, чтобы он сам соблазнил ее, а потом раздел — неторопливо и эротично, как делают опытные любовники. Но вместо этого попросил ее стать ведущей в их любовной игре. На самом деле, похоже, хочет от нее всего.

Дрожащими пальцами Кэссиди принялась одну за другой расстегивать маленькие пуговки на платье. Тьернан помогать ей явно не собирался. Он по-прежнему возвышался над ней, стоя на коленях — огромный, могучий и почти невидимый в сумраке ночи.

Дойдя примерно до середины, Кэссиди приостановилась, однако Тьернан не шелохнулся; терпение его казалось бесконечным. Его мощный торс настолько тесно прижимался к ней, что, расстегивая нижние пуговки, Кэссиди невольно коснулась его вздыбленной плоти, скрытой от нее тканью брюк, но тем не менее сразу запульсировавшей от ее прикосновения. Преодолев страстное искушение поласкать его, Кэссиди расстегнула оставшиеся пуговички и одним движением распахнула полы платья, подставив тело свежему ночному воздуху и жадному взгляду Ричарда.

На этот раз Кэссиди надела уже не прежнее простенькое хлопчатобумажное белье, а почему-то отдала предпочтение полупрозрачным трусикам и лифчику цвета морской волны, богато расшитым изящными кружевами. Даже в темноте она разглядела, как изменилось лицо Ричарда, когда он это заметил.

— Продолжай, — промолвил он, по-прежнему не прикасаясь к ней, хотя все тело Кэссиди уже мучительно и нетерпеливо горело в ожидании его ласк.

Лифчик застегивался спереди, но пальцы Кэссиди дрожали, и понадобилось несколько попыток, чтобы справиться с застежкой. Но даже потом чашечки словно прилипли к ее полным грудям, и Кэссиди никак не могла решить, снять эфемерную преграду или нет. Вдруг Ричарду покажется, что она дебелая, вдруг он не любит таких…

Ричард протянул руку и решительно стянул с нее лифчик, полностью обнажив прекрасные груди Кэссиди. Затем нагнулся и, захватив губами сосок, принялся жадно ласкать и целовать его. У Кэссиди перехватило дух. Не помня себя, она прижала голову Ричарда к груди и, поглаживая его по лицу, отдалась сладостным ощущениям. Ричард переключился на вторую грудь, лаская и целуя ее. Кэссиди вознеслась на седьмое небо от блаженства; она потеряла счет времени и не понимала, что с ней происходит. Казалось, что Ричард одновременно лобзает и поглощает ее, придает сил и опустошает.

Тем временем губы Ричарда оторвались от ее груди и медленно, мучительно медленно спустились к животу, а потом еще ниже, к выпуклому холмику. Кэссиди поспешно ухватилась за верх кружевных трусиков, намереваясь избавиться от них, и тут же почувствовала сверху руки Ричарда. Вдвоем они стянули трусики с ее ног, и Кэссиди отбросила их в сторону.

Сгорая от нетерпения, она попыталась снять с Ричарда рубашку, но он остановил ее.

— Позже, — промолвил он, ныряя чуть ниже и одновременно обеими руками раздвигая ее бедра в стороны.

Кэссиди затаила дыхание, понимая, что ее сейчас ждет. Она знала, что из девичьей скромности надо хотя бы для вида попытаться возразить, но так и не нашла в себе сил.

Закрыв глаза, Кэссиди замерла, и даже, казалось, сердце ее перестало биться, когда жаркие губы Ричарда спустились по треугольничку золотистых завитков и прикоснулись к самому сокровенному месту. Спина ее непроизвольно выгнулась дугой, кулаки сжались, а все тело устремилось навстречу сумасшедшей и сладостной ласке.

Тьма сгустилась. Кэссиди растворялась в этой тьме, ничего подобного она никогда прежде не испытывала, и, если какая-то часть ее души возмущалась и даже протестовала против столь откровенной ласки, тело уплывало и качалось по облакам любви. Ричард увлек ее в неведомые дали, в райский сад, куда прежде не ступала нога простого смертного создания.

И все же Кэссиди еще порывалась бороться и даже сделала робкую попытку оттолкнуть Ричарда. Однако он был куда сильнее и уступать не собирался. И вот Кэссиди тихонько застонала, беспомощно и жалобно, но Ричард, ни на мгновение не прекращая ласки, руками гладил ее по бедрам, одновременно успокаивая и удерживая, пока тело женщины, конвульсивно содрогаясь, не выгнулось дугой в безмолвном крике. Отныне душа Кэссиди принадлежала ему.

Но Ричард не останавливался. Казалось, он знал, что она, как и любая другая женщина на ее месте, не в состоянии более воспринять его ласки, однако твердо вознамерился доказать обратное. И мучительно-сладостная пытка возобновилась, его горячий язык вновь и вновь доводил ее до блаженства, граничащего с безумством, а пальцы были, казалось, сразу повсюду, гладя, лаская, щупая и проникая куда и где только возможно. И вот Кэссиди уже стонала и плакала, умоляя о пощаде, ее голова безвольно, как у марионетки, металась по деревянному полу, спина выгнулась, а кулаки безостановочно молотили Ричарда по плечам и по спине — она еще боролась с ним, все ее естество сопротивлялось этому сумасшествию.

Но было уже поздно… Кэссиди проиграла в неравной схватке, и крик ее больше не был безмолвным. Страстный вопль, вырвавшийся из ее груди, эхом прокатился под потолком. Как и обещал, Ричард взял от нее то, что хотел. То есть все.

Кэссиди плакала навзрыд. Она и сама не могла объяснить почему. Ричард распростерся на ней, обнял и поцеловал в губы. От него пахло любовью и сексом, а на губах ощущался вкус виски и ее вкус. Руки так ласково сжимали ее, в его объятиях Кэссиди обрела убежище. Как все изменилось за несколько минут.

Кэссиди зажмурилась; по ее щекам текли слезы, но остановить их она не могла. Ричард целовал ее лоб, веки, ловил губами слезинки, целовал в кончик носа, в уголок губ, и вот наконец Кэссиди сама подставила ему губы для поцелуя.

Их губы слились, медленно, почти осторожно, язык Ричарда проник в ее рот, и вот уже их языки переплелись, лаская и вкушая друг друга. Дрожь пробежала по телу Кэссиди, и ей показалось, что тьма, сгустившаяся было над ней и накрывшая плотным и удушающим покрывалом, понемногу начала рассеиваться.

Ричард присел, увлекая ее за собой, а затем без видимых усилий встал и легко, словно пушинку, подхватив Кэссиди на руки, пронес ее через всю гостиную, потом через коридор, поднялся по скрипучим ступенькам деревянной лестницы. Кэссиди прижималась к нему, как котенок, ее тело, познавшее неземные ощущения, трепетало от любви и желания.

Спальня с низким сводчатым потолком была отделана в темных тонах. Взошла луна, и в открытое окно лился ее призрачный свет. С дуновением свежего бриза доносился нежный запах нарциссов.

Узкая кровать была застлана белоснежным постельным бельем. Ричард уложил Кэссиди, обнаженную и дрожащую.

При лунном свете она видела, как горят глаза Ричарда, но вот выражения их разглядеть не могла. Между тем он избавился от рубашки, отбросив ее в сторону. Затем расстегнул и приспустил джинсы, как вдруг, словно заколебавшись, приподнял голову и посмотрел на Кэссиди.

— Ну что, я еще не окончательно тебя запугал? — спросил он, но чуткое ухо Кэссиди уловило, что за нарочитой безмятежностью его тона скрывается замаскированная неуверенность.

— А что, вы… ты пытался это сделать? — Кэссиди и сама удивилась, что сумела так спокойно заговорить.

Ричард ответил не сразу. Он подошел ближе к кровати и задумчиво посмотрел на Кэссиди.

— Сам не знаю, — ответил он с подкупающей искренностью. — Возможно. А что, мне это удалось?

Что ж, он заслужил и может услышать правду.

— Чуть-чуть.

— Ты по-прежнему хочешь сбежать?

— Чуть-чуть, — промурлыкала Кэссиди. Тьернан протянул руку и мягко, невообразимо нежно и ласково провел по ее взлохмаченным волосам.

— Так ты меня бросишь? — прошептал он.

— Никогда! — Кэссиди подняла голову и поцеловала его руку.

* * *

Ричард посмотрел на прекрасную обнаженную женщину, сидевшую на его кровати. Огненно-рыжие волосы разметались по плечам, губы распухли от его поцелуев, в зеленых глазах светилась любовь. Вот она, его смерть.

Он хотел подчинить Кэссиди навсегда и добился своего. Хотел проверить ее на способность держать удар, на крепость характера и стойкость духа, на готовность ради него пожертвовать своей жизнью. Он очень многим жертвовал, добиваясь ее капитуляции.

Одного Тьернан не предусмотрел, он не ожидал, что утратит привычное состояние духа. Не знал он, да и предполагать не мог, что, беззаветно отдавшись ему, Кэссиди извлечет его из темной и беспросветной пустоты, в которой Ричард уже давно влачил свое существование. Что он вновь обретет чувства, которые, как был уверен, утратил давно и навечно. И что Кэссиди вдруг станет дорога ему; не ради спасения его детей или претворения в жизнь намеченного плана, но ради нее самой.

Он опустился перёд кроватью на колени, прижав лицо к уютной и благоуханной впадинке над ключицей Кэссиди. Ричард мечтал навсегда осушить ее слезы, услышать, как она смеется. Хотел, чтобы для нее всегда сияло солнце, чтобы она веселилась и радовалась жизни, как дитя. Для него самого будущее рисовалось самыми мрачными и темными красками.

Ричард был настолько возбужден, что боялся даже прикоснуться к Кэссиди. Он старался не шевелиться, надеясь долготерпением погасить жаркое пламя, бушующее в его чреслах. До сих пор он вел свою партию предельно осторожно и расчетливо; на этом этапе права на ошибку у него уже не было. Кэссиди душой и телом принадлежала ему, она сделает все, что он от нее потребует, и сопротивляться не станет. Ему же осталось только немного перетерпеть…

В это мгновение Кэссиди прикоснулась к нему. Рука ее скользнула в расстегнутые джинсы, а длинные пальцы сперва нащупали, затем обвили напряженный фаллос. Ричард поспешно отшатнулся и, отойдя к окну, остановился в лунном свете.

— Дай мне одну минуту, — попросил он внезапно охрипшим голосом.

— Нет, — услышал он в ответ и, донельзя удивленный, повернул голову. На постели возлежала прекрасная языческая богиня, огненно-рыжим кудрям которой позавидовала бы сама бессмертная Фрейя, распутный ангел с белоснежной кожей и фигурой Афродиты.

Ричард отчаянно боролся с собой, тщетно пытаясь обрести самообладание и призвать на помощь остатки спасительного циничного юмора.

— Нет? — переспросил он. — А мне казалось, я сделал все, чтобы ты была сыта хотя бы на ближайшие четверть часа.

Не сработало. Кэссиди спрыгнула с кровати и грациозно, как кошка, приблизилась к нему, не обращая внимания на наготу.

— Ты ведь знаешь меня как облупленную, — промолвила она, великолепная беломраморная богиня в серебристом лунном свете. Полная противоположность хрупкой девушке, на которой он в свое время так опрометчиво женился, напомнил себе Тьернан, надеясь хоть с помощью этих воспоминаний подавить безумный пожар сладострастия, сжигающий нутро.

Но даже обращение к мертвой жене не помогло. И вот, глядя на приближающуюся Кэссиди, Ричард едва ли не впервые в жизни почувствовал необоримое желание повернуться и бежать без оглядки.

Кэссиди подошла вплотную, и Ричард уловил тонкий запах ее кожи, прозрачный аромат духов, смешанный с более тяжелым и удушливым ароматом цветущих нарциссов. И еще один запах, неоспоримый признак ее возбуждения.

— Но ты до сих пор так и не осознал, — продолжила Кэссиди тем же спокойным тоном, — что я начала тебя понимать. Несколько недель ты пытался меня запугать, но теперь я впервые поняла, что и ты способен меня бояться.

Ричард заставил себя цинично улыбнуться, но сердце его колотилось со скоростью пулемета.

— Дать тебе нож, Кэсси? — выдавил он.

— Нет, — ответила она. Затем, словно кающаяся послушница, опустилась перед ним на колени и, откинув со лба непослушные волосы, стянула с Ричарда джинсы. Его огромный фаллос, словно пойманная птица, затрепетал в ее руках, и, несмотря на свои уверенные движения, Кэссиди почувствовала, как по спине ее пробежал холодок. — У меня есть более опасное оружие, — сказала она, наклоняясь.

В следующее мгновение Ричард увидел, а затем и почувствовал, как ее губы сомкнулись вокруг его разрывающейся от желания плоти.

Он наклонился и погрузил пальцы в спутавшиеся волосы Кэссиди, твердо намереваясь оттолкнуть ее. Но, вопреки его воле, руки сами прижали голову Кэссиди к животу, пленив ее, хотя Кэссиди и не собиралась бежать.

Нет, не об этом помышлял Ричард. Он хотел когда-то безраздельно властвовать над Кэссиди, завлечь в свои сети, поработить ее, целиком подчинив своей воле. Но в эту минуту, напротив, он стал ее рабом, целиком и полностью оказался в ее власти, согласился отдаться на милость победительницы. Поразительно, но, понимая все это, Ричард всем своим существом отдавался страсти, уже не контролировал более свои поступки, позабыв обо всем на свете, кроме жаркого и до безумия сладостного плена ее губ.

Перед ним на коленях стояла несравненная женщина. С чудесной улыбкой и вечно испуганными глазами, с доброй и ранимой душой, с исключительно развитым материнском инстинктом, придающим ей силы для любой, пусть даже смертельной схватки. И главное, рядом с ним именно та женщина, которую он искал, женщина, которую он любил…

В последний миг Ричард все-таки попытался отстраниться, спастись, пока не произошло непоправимое, но Кэссиди не позволила ему вырваться; ее руки еще сильнее обхватили его бедра, насильно удерживая, в то время как мягкие, неумелые, но неумолимые губы порождали в нем самые сильные и невероятные ощущения, каких он не испытывал ни разу в жизни. И вот настало незабываемое и трепетное мгновение, когда, не в силах больше противиться неизбежному, Ричард выгнулся навстречу сладостной пытке и выплеснул ту пульсирующую и фонтанирующую страсть, которую никогда прежде не испытывал ни с одной другой женщиной.

Ричард прекрасно знал, что и для Кэссиди это испытание — первое в жизни. И оно никогда не повторится для нее с другим мужчиной. И его самого, и все то, что из него изверглось, она восприняла с неподражаемым стоическим спокойствием. Немного отдышавшись, Ричард опустился на пол рядом с Кэссиди и порывисто обнял ее.

Разгоряченная, взволнованная и дрожащая, она прильнула к Ричарду, зарывшись лицом в его крепкой и влажной груди. Кэссиди поняла, что победила, но одновременно и проиграла. Да, Ричард теперь принадлежал ей, но зато и ее добровольно возложенные на себя узы стали еще крепче.

Она попыталась высвободиться, и Ричард не стал ее удерживать, надеясь только, что Кэссиди не заметила, с какой неохотой он разжал объятия. В лунном свете лицо рыжеволосой женщины казалось бледнее обычного, и лишь пунцовые щеки выдавали душевное состояние. Не привыкла Кэссиди к таким любовным играм. Ричард отметил про себя, что румянец очень ей идет.

— Ванная напротив, — показал он, вставая и помогая Кэссиди подняться. Хорошо, что его подруга такая застенчивая! Стоило ей опустить сейчас голову, и она не преминула бы увидеть, насколько он опять возбужден. Впрочем, Ричард уже начал к этому привыкать. В присутствии Кэссиди он почти все время ощущал себя сатиром с откровенных картин, изображающих сцены вакханалий.

— Спасибо, — пробормотала Кэссиди с неуместной до нелепости вежливостью и проскользнула мимо него к двери. Ричард с превеликим трудом подавил в себе желание прикоснуться к ней, погладить атласную кожу.

— Пожалуйста, — так же вежливо ответил он. Проводив Кэссиди взглядом, он вдруг подумал: «А не стошнит ли ее? — И сам себе ответил: — Нет, вряд ли».

Пить она не любила, это Ричард помнил отчетливо. Она легко хмелела, и он с удовольствием представлял, что мог вытворять в постели с Кэссиди, подпоив ее. С видимым трудом застегнув джинсы, он спустился по лестнице, наполнил стакан виски с содовой, отпил и приготовился ждать, пока Кэссиди выпорхнет из ванной, словно новоиспеченная жена во время медового месяца.

На мгновение он с грустью припомнил свою собственную брачную ночь и, стиснув зубы, заставил себя прозондировать эти воспоминания, как незажившую рану. Ну как он мог не заметить столь очевидного? Ведь признаки порока бросались в глаза. Как мог он, привыкший смотреть на жизнь глазами циника, оказаться столь наивным?

Однако все это случилось давно, в другой жизни, когда он еще верил в любовь. В нерушимые священные узы, навек связывающие мужчину с его избранницей. В любовь всемогущую и немеркнущую. В бессмертную любовь. А также в святую невинность детей.

В любовь и священные узы Ричард давно уже не верил, а вот в непогрешимость детей верить продолжал.

Жизнь сложилась не так, как он мечтал, и Ричарду оставалось теперь только примириться. Возможно, он и примирился бы, если бы не Кэсси. Эта женщина стала ему очень дорога и близка. Она была нужна ему. Он делал все, чтобы целиком подчинить ее себе, но сам угодил в расставленные сети.

Впрочем, это не имело значения. Во всяком случае, по большому счету. Пока связующие их узы не прочнее паутинки, но с каждым часом они крепли. Когда придется вернуться в тюрьму, его дети будут находиться под надежным присмотром Кэсси. Даже грядущая смерть Шона сыграет ему на руку — ничто уже не вынудит Кэсси возвратиться в Штаты.

Ричард отнес стаканы с напитками наверх в спальню и поставил на столик у кровати. Кэсси по-прежнему не выходила из ванной, и он попытался представить, что она там делает.

Сняв джинсы, он отбросил их в сторону и вытянулся во весь рост на старинной кровати. Затем набросил на себя простыню. Не из целомудрия и не для защиты от ночной свежести, а ради Кэсси — Ричард не хотел ее смущать. Он поднес к губам стакан и задумчиво пригубил. Где же Кэсси?

* * *

Кэссиди вдруг обуяла паника; она боялась даже покинуть ванную, бесцельно возилась там, многократно умывалась и до блеска вычистила зубы позаимствованной у Ричарда щеткой. А вот душ принять не решилась, опасаясь, что Ричард захочет составить ей компанию.

Да, Кэссиди боялась не на шутку. Правда, уже не Ричарда. Точнее, его она тоже побаивалась, но уже не очень. Самые серьезные опасения вызывала у Кэссиди она сама. Ее отношение к Ричарду. Это была страсть, граничащая с безумием. Все ее тело горело и ныло, нетерпеливо дожидаясь его ласк. Вот почему Кэссиди так боялась выйти, она надеялась дождаться, что огонь в ее крови хоть чуть-чуть поутихнет. Пока вернется хоть капля прежнего самообладания. Хоть крошка той прежней Кэссиди Роурки, которая не принадлежала телом и душой Ричарду Тьернану.

Битва была проиграна. Это Кэссиди знала. Она уже рассмотрела свое отражение в зеркале. На нее смотрела ирландская ведьма. На нее смотрела счастливая и обезумевшая женщина. Влюбленная по уши. И бесполезно тратить время и силы на бессмысленное сопротивление. Тем более сейчас, когда время стало дороже золота.

Когда она вошла в спальню, там стало темнее — переместившаяся по небосводу луна отбрасывала таинственные призрачные отблески света на подоконник и часть стены.

Ричард лежал в постели, дожидаясь ее возвращения и внимательно глядя на нее. Кэссиди порадовалась, что не видит его лица во мраке, значит, и он не в состоянии разглядеть, что с ней творится.

Кэссиди пришлось призвать на помощь всю свою волю, чтобы не промчаться через всю спальню бегом и не запрыгнуть под простыни. Она стыдилась своей наготы, казалась себе неуклюжей и бесформенной. Нескладехой, как с детства прозвал ее Шон. Лишь с Ричардом она впервые ощутила себя нормальной женщиной. Черт возьми, он ведь на руках отнес ее по лестнице наверх и даже не запыхался! То есть дышал он, конечно, тяжело, но вовсе не по причине ее веса.

Кэссиди заставила себя медленно приблизиться к кровати и непринужденно (как надеялась) скользнула к нему под простыню. Разумеется, провести Ричарда ей не удалось.

— Ты все еще нервничаешь, — проговорил он. Это была скорее констатация факта, нежели вопрос, но в голосе его звучало недоверие, смешанное с удивлением.

— Вовсе я не нервничаю, — возразила Кэссиди дрожащим голосом. Воспользовавшись тем, что подушки были уложены слишком высоко, она натянула на себя простыню по самые плечи. А заодно и выиграла время, пытаясь хоть немного успокоиться. С Ричардом она познала куда более захватывающие чувства, чем за всю предшествующую и довольно скудную в этом смысле жизнь. Связи с мужчинами были редкие, непродолжительные и неизменно неудачные. Что же касается сексуальной их стороны, то ни один партнер так ни разу и не порадовал ее каким-либо разнообразием и глубиной чувств.

Ну что ж, если она познала такое, остальное уже не страшно, решила Кэссиди. Он сверху, она снизу, какие эксперименты могут быть в постели?

И вновь она просчиталась.

Ричард протянул ей стакан, наполненный янтарной жидкостью со льдом, и Кэссиди с неохотой приняла его, понимая, что Ричард хочет таким образом взбодрить ее.

Набравшись храбрости, она сделала большой глоток и остолбенела.

— Кока-кола? — прошептала она, млея от восторга и неожиданности. — Диетическая. А я была уверена, что это виски.

— Только для тебя, дорогая, — усмехнулся Ричард, ставя на столик свой полупустой стакан шотландского виски. — Я знаю, ты не большая любительница выпивки.

— Но до сих пор тебя это не останавливало, — напомнила Кэссиди. — Я думала, ты хочешь снова подпоить меня, а потом взять тепленькую и сонную.

— О нет! — возразил Ричард. — Я хочу, чтобы ты кипела энергией и помогала мне.

Кэссиди нервно сглотнула.

— Может, тогда лучше дашь мне отпить виски из твоего стакана?

Длинные пальцы Ричарда прикоснулись к ее лицу, нежные и восхитительные. Лицо его возникло прямо над ней, и Кэссиди впервые за эту ночь разглядела его бездонные черные глаза и увидела в них себя. Но уже в следующее мгновение, когда губы Ричарда прижались к ее губам, она больше не видела ничего.

От ощущения его языка, сохранившего вкус и аромат виски, во рту у нее начало приятно покалывать. Простыня куда-то соскользнула, и они уже лежали обнаженные рядом, тесно прижавшись друг к другу.

Ричард, продолжая целовать ее, возлег сверху, но Кэссиди была настолько увлечена поцелуем, что даже не заметила, как он очутился между ее непроизвольно раздвинувшимися ногами.

Внезапное проникновение застало Кэссиди врасплох, и она в испуге ойкнула, схватив Ричарда за плечи. Однако сама она ждала его ласк и подалась навстречу с пылом и вожделением. Сильным толчком он проник еще глубже и, тяжело дыша, склонил голову на плечо Кэссиди, давая ей возможность привыкнуть к его столь внезапному вторжению.

Минуту спустя Ричард приподнял голову и посмотрел на Кэссиди. Глаза его торжествующе и победно сияли.

— Я не хотел дать тебе возможности передумать, — сказал он.

— А что бы тогда случилось?

— Теперь поздно об этом думать. — Он слегка отстранился, чтобы следующим движением войти в нее еще глубже. Кэссиди невольно вскрикнула.

— Тебе больно?

— Нет, — соврала Кэссиди. Но затем призналась: — Да. Немного. Я просто не привыкла…

— К мужчинам? Или ко мне?

— И к тому, и к другому, — призналась Кэссиди, чувствуя, что краснеет.

— Не бойся, Кэсси, — жарко прошептал ей на ухо Ричард. — И не сопротивляйся. — Следующим мощным движением он вторгся в нее, заполнив до самого основания, обхватил ее ягодицы обеими руками и прижал к себе.

Кэссиди, сама не зная почему, решила, что Ричард решил подвергнуть ее новому испытанию. А вдруг она его не выдержит?

Она обвила его шею руками. Ричард весь напрягся, и Кэссиди впервые поняла, как сильно она волнует его. Это ее немного успокоило.

Волна наслаждения зародилась в глубине ее тела и сотрясла с головы до пят. Ощущения были настолько сильными, что Кэссиди перестала дышать, причем ей даже и не хотелось — тело ее, казалось, начало жить особой, автономной жизнью, дрожа, сотрясаясь и растворяясь, в то время как перед глазами ее, словно в калейдоскопе, мелькали, сменяя друг друга, ослепительные разноцветные узоры. Все ее существо отдавалось этим поразительным ощущениям, пытаясь увлечь с собой и Ричарда.

Однако он не поддавался. Дождавшись, пока Кэссиди перестала дрожать и немного отдышалась, он отстранился и лег рядом с ней.

— О нет! — сама того не ожидая, выкрикнула Кэссиди, мечтавшая снова испытать это фантастическое ощущение. — Не уходи!

В спальне сгустился мрак, луна почти скрылась. Ричард уверенно и нежно ласкал ее тело. Из темноты послышался его голос.

— Давай по-другому, — сказал он, переворачивая ее на живот.

Возражать Кэссиди не стала. Ей было уже не до сомнений или стыда. Впервые в жизни она отдавалась мужчине целиком: телом и душой. Зарывшись лицом в хрустящие белоснежные простыни, Кэссиди словно во сне чувствовала, как руки Ричарда гладят ее по спине, ягодицам, раздвигают бедра, нащупывают ее истекающее соками лоно. И вот его плоть, твердая и горячая, проникает туда, властно и непоколебимо… И вот ее пальцы уже судорожно царапают постель, а из груди вырываются какие-то бессвязные звуки — то ли хныканье младенца, то ли поскуливание щенка. А потом темноту разорвали ее крики. Крики наслаждения и отчаяния, мольбы и счастья, полного вечной и окончательной покорности.

Прощай всякая нежность, да и не нуждалась в ней больше Кэссиди. Пол ходил ходуном, кровать содрогалась, а в такт с ней сотрясалось и ее тело. Кэссиди купалась в безумно острых ощущениях, сама пугаясь их всесокрушающей мощи. Она уже скользила навстречу Ричарду, с каждым толчком пытаясь глубже и глубже принять его в себя, соединиться воедино, впасть в сладостное забытье.

Ричард перегнулся через нее, и одна его рука скользнула между ног Кэссиди и прикоснулась к ее нежному бутончику, тогда как пальцы другой проникли в ее рот, познавая любимую и там.

Этого натиска Кэссиди уже не выдержала. Она разлетелась вдребезги, рассыпалась на тысячи кусков, в то время как зубы Ричарда впились в ее плечо, а сам он бешено запульсировал, заполняя ее лоно всем своим существом. Жизнью и смертью, верностью и полным опустошением. Они поочередно брали и отдавались, но все это теперь утратило всякое значение, и Кэссиди растворилась, вся без остатка, в ночи и в крепких и искренних объятиях Ричарда.

Но вот пик страсти прошел. Ричард бережно, почти по-отечески, перевернул и уложил Кэссиди, нежно ее лаская и успокаивая. Словно издалека расслышала она ласковые слова любви и благодарности. И поплыла на облачке блаженства, погружаясь в радостное небытие.

Какой-то отдаленный уголок сознания Кэссиди еще пытался противиться сну, напоминая, что нужно спешить, что времени у них почти не осталось, но ласковое нашептывание Ричарда, усталость от непривычных ощущений сделали свое дело, и Кэссиди забылась сном, пусть и совсем ненадолго.

Ей снились страшные сны. Ричарда собирались убить, а ее принуждали следить за казнью. Она разрыдалась, ломая руки и пытаясь дотянуться до него…

Очнувшись, Кэссиди обнаружила, что лежит на Ричарде, в спальне царит серый предрассветный полумрак, а внутри у нее уже бьется и ходит могучий поршень. Она едва успела опустить голову и посмотреть ему в лицо, как ее вновь сотряс опустошающий оргазм, и в то же мгновение запульсировал и жезл Ричарда, заполняя ее соком жизни и любви.

Ричард зажмурился, лицо озарилось страстью. И Кэссиди, глядя на него, поняла: он принадлежит ей в такой же степени, как и она — ему.

Глава 14

Когда Кэссиди проснулась, слепящие лучи солнца заливали спальню веселым светом. В постели она была одна, и это нисколько ее не удивило. Обе простыни, как верхняя, так и нижняя, сбились в кучу, а матрас наполовину сполз на пол. Тело ее ныло, и сама она была влажная, опустошенная и липкая. Но счастливая. Даже улыбалась.

Завернувшись в простыню, Кэссиди встала и босиком прошлепала к открытому окну. Ричард опять копался в саду, но на сей раз Кэссиди даже мимоходом не подумала, что он роет для нее могилу. Она перевела взгляд на клумбу со свежими благоухающими нарциссами и снова радостно улыбнулась, разглядев на одном из цветов здоровенную гусеницу.

А вот привыкнуть к английскому душу Кэссиди так и не смогла. Она то обжигалась, то окатывала себя ледяной водой, но так и не сумела промыть свои длинные и густые волосы от остатков мыла. Покончив с мытьем, она, уже дрожа от холода, посмотрелась в запотевшее зеркало над раковиной.

И остолбенела в немом ужасе. Белоснежная кожа была покрыта синяками. Подозрительные пятна, вне сомнения, оставленные ненасытными губами Ричарда, синели на груди, шее и плечах, да и сзади сверху багровел кровоподтек, последствие любовного экстаза.

Выглядела Кэссиди развратной и погрязшей в плотской любви. Как женщина, только что оставившая своего любовника, но уже вновь готовая забраться в постель. Губы ее покраснели и распухли, глаза затуманились от еще не забытой страсти. Кэссиди с трудом узнавала себя.

Вдруг она увидела на полу собственный чемодан и недоуменно нахмурилась: когда Ричард успел принести его сюда? Она быстро оделась, выбрав длинную юбку и просторный свитер. Затем босиком спустилась по лестнице и прошла в кухню.

Ричард был уже там и, сидя за столом, пил кофе. Увидев Кэссиди, он отставил чашку в сторону и, ни слова не говоря, встал, подошел и все так же молча стянул с нее свитер. Пока он снимал с нее юбку и трусики, Кэссиди так же молча расстегнула его ремень и обнажила готовое к бою оружие. В следующую секунду Ричард усадил ее на стол прямо среди тарелок и слился с ней еще до того, как Кэссиди успела лечь на спину.

Все случилось быстро, неотвратимо и в торжественной тишине. Кэссиди не обращала внимания на неудобство и боль в спине от жесткого стола, хотя при каждом толчке сползала все дальше и дальше. Тарелки и чашки одна за другой сыпались на пол, слышался звук разбивающегося стекла, но Кэссиди с Ричардом ничего вокруг не замечали. Первой достигла вершин блаженства Кэссиди, и почти сразу гримаса наслаждения исказила лицо Ричарда, бессильно поникшего головой.

— Между прочим, это уже вторая наша кухня, — заметил он пару минут спустя, отдышавшись.

Кэссиди в притворном гневе отпихнула его, и Ричард, оставив ее, встал; джинсы его сползли к щиколоткам. Наклонившись, он натянул их, застегнул «молнию», а потом протянул руку, чтобы помочь встать Кэссиди.

— Осторожно, на осколки не наступи, — предупредил он.

Глядя на его протянутую руку, Кэссиди вдруг захотелось завопить во весь голос или хотя бы разреветься. Да, она отдалась ему вся без остатка, причем добровольно, однако суровая реальность начала доходить до ее сознания лишь сейчас, когда она лежала перед ним абсолютно голая, вся еще дрожа после короткого, но сокрушительного и опустошающего их соединения. Так низко она еще не опускалась… Все, пала последняя ее защита! От этой мысли Кэссиди вдруг сделалось страшно и противно.

Не глядя на Ричарда, она сама и довольно неуклюже сползла со стола, чувствуя себя последней дурой. Однако Ричард не собирался мириться с ее внезапной переменой. Он обнял ее, и тут же чувство неловкости и отчужденности как рукой сняло; так случалось всякий раз, стоило ему только к ней прикоснуться.

— Ты меня развращаешь, — промолвил Ричард, состроив гримасу.

На мгновение Кэссиди закрыла глаза, краска бросилась ей в лицо. Господи, ну неужели можно еще смущаться после всего того, чем они занимались в течение последних двенадцати часов? Когда его сперма стекала по ногам? И все же лицо ее горело от жгучего стыда.

— Как и ты меня, — пробормотала она, потупившись.

Того, что последовало, Кэссиди не ожидала. Безграничной нежности, с какой губы Ричарда прильнули к ее губам. Веки ее, затрепетав, открылись, и Кэссиди посмотрела на него полными слез глазами.

— Доброе утро, — мягко прошептал Ричард.

И тут наконец до Кэссиди дошел весь юмор происходящего, и она сумела робко улыбнуться.

— А разве мы с тобой еще не поздоровались? — лукаво напомнила она.

— Можем начать все сначала, — прошептал Ричард, целуя ее. На этот раз и сама Кэссиди поцеловала его, обвив руками его шею со всей накопившейся и не выплеснутой еще нежностью, на которую была способна.

— Мы должны навестить детей, — промолвил Ричард. — Салли меня ждет, и она нисколько не удивится, если мы приедем вместе. — Чуть помолчав, он добавил: — Она женщина проницательная, всегда такой была.

Неожиданно для себя Кэссиди ощутила острый укол ревности. И тут же изумилась, ведь никогда не считала себя ревнивой собственницей. Кто бы мог подумать, что в ней бушует столько страстей?

— Ты ее любил? — не удержалась она.

— Нет. И она это понимала.

— Но ты с ней встречался? — не унималась Кэссиди. — Уже женатым человеком. — Зная ответ заранее, она все-таки на что-то надеялась.

Однако время лжи ушло безвозвратно.

— Да, — кивнул Ричард.

— А как относилась к этому твоя жена?

— Бесилась, разумеется. — Слова эти прозвучали непринужденно, почти легкомысленно.

— Не хочу про это слышать, — проворчала Кэссиди, наливая себе кофе.

— Тогда не спрашивай, — спокойно ответил Ричард. И тут же добавил: — Мы выезжаем через полчаса. Ехать предстоит несколько часов, а я хочу, чтобы вам хватило времени познакомиться поближе.

— А тебе?

— Что — мне?

— Разве ты сам не хочешь побыть с ними? Вот-вот тебя хватятся и поймут, что ты покинул Штаты. Неужели ты не хочешь побыть со своими детьми подольше? Разве ты их не любишь?

— Я собираюсь отдать жизнь за них, — бесстрастно ответил Ричард. Кэссиди прикусила язык, но не успела извиниться, как Ричард уже вышел из кухни.

* * *

Стоял замечательный весенний день. Пока Кэссиди переодевалась, она обдумала, как должна вести себя. Они встретились с Ричардом у взятого напрокат «Воксхолла», который стоял на подъездной аллее. Лицо Ричарда казалось непроницаемым. Забросив на заднее сиденье корзину со съестными припасами, он посмотрел на нее и спросил:

— Ну что, помиримся?

— А разве мы ссорились?

— По-моему, мы только и делаем, что ссоримся. Так или иначе. Давай договоримся: сегодня ни о чем меня не спрашивай. Ты еще не готова услышать правду, а меня тошнит от вранья. Давай прикинемся мирной американской четой, которая путешествует по провинциальной Англии. Никаких убийств, лжи или тайн. Хотя бы на сегодня.

Переполняемая чувствами, Кэссиди кинулась к нему на шею.

Ричард обнял ее и прижал к себе, чувствуя, как колотится ее сердце. В такт его собственному.

— Согласна, — сказала она, боясь разреветься.

Сезон ягнения был в самом разгаре, и поля, мимо которых вел машину Ричард, буквально кишели овцами и их тонконогим потомством. Деревья и кустарники еще не полностью покрылись листвой, зато нарциссы цвели вовсю, наполняя воздух свежим и душистым ароматом.

По дороге Кэссиди и Ричард слушали радио, то и дело передающее сводки погоды в Уэльсе, вели непринужденную беседу — о детстве, любимых книгах и фильмах, об учебе в колледже. События последних двух лет не упоминал никто. Не заходила речь и о делах семейных. Кэссиди, удобно пристроившись на сиденье, любовалась умиротворяющим деревенским пейзажем, втайне мечтая, чтобы поездка никогда не кончилась.

К городку Нитсфут они подкатили уже ближе к полудню. Салли с детьми занимала уютный домик на самой окраине, и хотя Кэссиди недоумевала, почему бы им не жить в Черринг-Кросс, спрашивать об этом она не стала, решив хотя бы сегодня не проявлять излишнего любопытства. В конце концов, самое главное она выяснит и без посторонней помощи, просто подмечая, что творится вокруг.

Сумев перебороть свою неоправданную ревность, Кэссиди убедилась, что отношения Ричарда и Салли носят чисто дружеский характер. По крайней мере, со стороны самого Ричарда. При встрече Ричард непринужденно поцеловал свою преданную подругу в щеку, что тем не менее больно задело Кэссиди. Да, она жаждала его любви и его страстных ласк. Но и искренней дружеской привязанности с его стороны ей тоже остро недоставало.

Детишки тут же облепили отца и утащили в дом, треща без умолку, как сорочата. Кэссиди, немного растерявшись, осталась у машины, но затем, обернувшись, встретилась с пристальным взглядом карих глаз Салли Нортон.

— Итак, вы вернулись, — промолвила Салли.

— Да.

Задумчиво посмотрев на нее, Салли кивнула.

— Пойдемте со мной, — сказала она. — Я хочу вам кое-что показать.

Никаких вопросов, напомнила себе Кэссиди, кивая в ответ. Пока не научишься спокойно воспринимать ответы.

Салли провела ее через дом, мимо гостиной, где стоял оживленный гомон, детский визг и заливистый смех, время от времени прерываемый спокойным голосом Ричарда. А все-таки он хороший отец, машинально отметила про себя Кэссиди. Спокойный, рассудительный, способный беззаветно отдаваться детям. И как она могла усомниться в этом, когда он и в самом деле собирается отдать за них жизнь? Сейчас Кэссиди уже с трудом это понимала.

Садик, в который провела ее Салли, был совсем небольшой, еще по-зимнему серый, лишь в одном месте расцвеченный яркими нарциссами. Метнув прощальный взгляд на домик, из которого доносились звуки веселой возни, Кэссиди уселась на скамейку рядом с Салли и приготовилась слушать.

— Вы не имеете права предать его! — с места в карьер заявила Салли.

Кэссиди недоуменно пожала плечами.

— Я и не собиралась, — ответила она.

— Это слова. Человек он сложный, и вас могут подстерегать любые неожиданности.

— Я знаю, — с достоинством ответила Кэссиди.

— Вы считаете, что уже так хорошо его изучили? — спросила Салли с едва различимой горечью.

— Да.

— И вы его любите? — вздохнув, спросила Салли. — Бедная глупышка.

С этим утверждением Кэссиди была полностью согласна.

— Скажите, что мне делать? — спросила она. — Как я могу помочь ему?

Салли покачала головой.

— Он ведь вас околдовал, да? Как в свое время околдовал и меня. Между прочим, он никогда даже не притворялся, что меня любит. В этом тоже его опасность. Он никогда не дает невыполнимых обещаний, так что вам не придется укорять его в обмане. Вы сами добровольно позволили заманить себя в ловушку, спрятали голову под крыло, чтобы не замечать правды.

— А в чем состоит эта правда? — не выдержала Кэссиди.

— В том, что он никогда не полюбит вас. Он, по-моему, просто на это не способен. О нет, в постели он дьявольски хорош, думаю, вы и сами уже в этом убедились. Но сердце его навсегда сковано льдом из-за этой гадины — Дианы, чтоб ей вечно гореть в аду! А ведь он просто обожал ее! Готов был пыль целовать под ее ногами. Как, впрочем, и все остальные. Милая, божественная Диана, сказочная принцесса. Все ее просто боготворили. Даже детишки почитали ее как фею, хотя и виделись с ней нечасто.

— Почему? — с недоумением осведомилась Кэссиди.

— Она была слишком нервической натурой, чтобы справляться с детьми. Поэтому ухаживала за детьми постоянно проживающая в семье нянька, а занимался с ними только Ричард. Маленькая Диана же только грелась в лучах всеобщего обожания, начисто позабыв о материнских заботах.

— А как вы к ним относитесь?

— О, я люблю этих детей, как своих собственных, и готова сделать для них все. И мне не хочется их бросать. Я уже говорила Ричарду, что с лечением можно повременить, но он и слышать об этом не хочет. Сама виновата, — с горечью добавила Салли. — Нужно было помалкивать о своей болезни.

— А зачем же вы ему рассказали? — спросила Кэссиди.

— Потому что в противном случае он, возможно, был бы уже мертв. Ричард ведь даже не пытался оспаривать вынесенный ему смертный приговор. Он был уверен, что обо всем уже договорился с Марком Беллингемом и со мной. Лишь узнав о моей болезни, он принял решение подать апелляцию и понял, что ему еще есть за что бороться.

— Но почему? — воскликнула Кэссиди, сердце которой просто разрывалось от сострадания. — Почему он отказался рассказать им правду, когда мы с вами точно знаем, что он не убивал свою жену? Салли Нортон криво улыбнулась.

— Я не в счет, — сказала она. — Я знаю, что случилось. Ричард рассказал мне. Если тоже хотите знать, спросите его сами.

Кэссиди похолодела, сердце ее словно сжали ледяные пальцы страха.

— Он ее не убивал, — хрипло выдавила она, не узнавая собственного голоса.

Но Салли пропустила ее слова мимо ушей.

— Вы не посмеете нарушить своего обещания! — резко, почти свирепо сказала она. — Если я оставлю детей на вас, отступить вы уже не посмеете! Пусть Ричард и не сможет вам воспрепятствовать, но уж я-то вас не оставлю! Если вы хоть чем-то поставите детей под угрозу, я вас убью! Надеюсь, вы понимаете, что это не шутка?

У Кэссиди не было сомнений на ее счет.

— Я никогда не сделаю им ничего дурного, — пообещала она.

Салли встала со скамейки. Ярости ее как не бывало, и выглядела она, напротив, совсем бледной и даже немного растерянной.

— Хорошо, — безжизненно промолвила она. — Я верю вам. Бог свидетель, у меня нет другого выхода.

Она уже повернулась и направилась к дому, когда Кэссиди задала вопрос, после которого Салли остановилась как вкопанная.

— А вы его любите?

Салли замерла на месте, но оборачиваться не стала. У нее была узкая и очень прямая спина, отчего сама женщина казалась одновременно хрупкой и сильной.

— Когда-то любила, — ответила она. — Отчаянно, до беспамятства, граничащего с безумием. В этом Ричарду равных нет. Он умеет влюблять в себя женщин.

Кэссиди сделала вид, что выпад Салли к ней не относится.

— Но теперь вы его не любите?

На сей раз Салли обернулась. Глаза ее потемнели и казались совершенно мертвыми.

— Нет, — глухо промолвила она. — С тех пор, как узнала, что на самом деле случилось той ночью.

* * *

Если у Ричарда и оставались сомнения относительно опасности, которую таила для него Кэссиди, то после проведенного вместе дня они вконец развеялись. Мысли о ней упорно не шли у него из головы. Он вспоминал вкус ее нежной кожи, тонкий аромат, источаемый шеей, возбуждающие сосцы грудей. Словно влюбленный подросток, он почти постоянно пребывал в возбужденном состоянии. Пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы по дороге в Нитсфут не остановить «Воксхолл» у обочины и не наброситься на Кэссиди прямо в машине.

Он намеренно оставил ее наедине с детьми и понаблюдал со стороны за проверкой, которую устроили ей семилетняя девчушка и пятилетний мальчуган. Слава богу, его дети ни в чем не напоминали покойную мать. Они были энергичные, жизнерадостные и готовые, чуть что, стоять на головах. Сет мгновенно привязался к Кэссиди, пользуясь любой возможностью, чтобы забраться к ней на колени. Салли столь быстрые успехи Кэссиди отнюдь не радовали, и это бросалось в глаза. Но Ричард не мог сейчас беспокоиться о Салли, Кэссиди или даже о самом себе. Главное сейчас — благополучие его детей. Кэссиди с честью выдержала почти все испытания. Но Ричард оставил напоследок самое сложное. Он даже не представлял, что станет делать, если она подкачает.

Он зашел уже слишком далеко, чтобы отступать. Если Кэссиди не выдержит, стушуется и пойдет на попятный, запасного варианта у него уже нет.

И тогда останется одно: пойти на смерть с высоко поднятой головой.

Облокотившись на стол в чистой и опрятной кухне Салли, он наблюдал, как она готовит сандвичи.

— Ну и что ты ей сказала? — как бы между прочим осведомился Ричард.

Салли не стала делать вид, будто не понимает. Не хотела врать или как-то выкручиваться.

— Я предупредила, чтобы она была с тобой поосторожней, — сказала она.

— Ну и зря, — пожал плечами Ричард. — Просто она тебе не нравится, да?

— Вот и ошибаешься, — возразила Салли. — Между прочим, она мне очень даже по душе. И я сожалею, что ей предстоит взвалить на плечи такую тяжелую ношу. И все ради тебя.

— Вот как? — нахмурился Ричард. — Но ведь ты сама, помнится, была готова пойти на любые жертвы.

— Да, но я никогда не была влюблена в тебя по-настоящему, — возразила Салли.

Ричард промолчал, давая ей возможность хоть немного потешить свое самолюбие. Он хорошо изучил женскую душу, а уж Салли знал как облупленную. Хоть Салли и утверждала, что их краткосрочный роман закончен, Ричард знал — она продолжает любить его. Жаль только, что тратила свои чувства понапрасну. Она уже давно не волновала его как женщина.

— Ты ведь еще не открыл ей правду? — спросила Салли.

— Нет.

— А собираешься?

— Если не будет другого выхода.

Он выпрямился и подошел к окну. Погода неожиданно ухудшилась, небо потемнело, предвещая дождь.

— Мне пора возвращаться в Штаты, — произнес Ричард.

— Как — уже?

Ричард еще два года назад приучился подавлять любые свои чувства. Однако здесь, в Англии, в этой спокойной обстановке, в окружении детей, любящих его женщин он разнежился. Но только Салли не должна об этом догадываться.

— Чем быстрее я вернусь, тем скорее Марк займется последними приготовлениями. Да и тебе необходимо начинать лечение, и так уже слишком затянула.

— А она исчезнет? Просто возьмет и канет в Лету? Как я?

— Если я сумею ее уговорить. Ее отец умирает. Когда это случится, а он уже, по-моему, стоит одной ногой в могиле, Кэссиди уже ничто там не удержит. А потом, если она и одумается, будет уже поздно. Она человек совестливый, не сможет бросить детей.

— Это ты так считаешь.

— Нет, это и в самом деле так, — возразил Ричард ледяным тоном, чтобы скрыть страх.

— Пройдя курс лечения, я могу вернуться сюда…

— Нет. На долю несчастных детей и так выпало слишком много испытаний. Сначала потеря матери, а потом отца…

— Не говоря уж о бабушке и дедушке.

Ричард надолго замолчал. Наконец сказал:

— Дети останутся с Кэссиди. Если я сумею все обставить как надо, ее сочтут очередной моей жертвой.

— А что скажут люди, когда из небытия воскресну я? По-твоему, мне не станут задавать вопросов?

— Я надеюсь, никто этого не заметит. Людей куда больше интересуют слухи, нежели факты. Если начнут приставать с расспросами, говори, что совершала паломничество в Индию и даже представить себе не могла, что меня обвинили в убийстве. Но только непременно добавь, что я вполне способен убить жену и детей.

— Ричард!

— Сделай это, — зазвеневшим от напряжения голосом сказал он. — Это последнее, чем ты еще можешь мне помочь. Мои дети погибли. Пока все в это верят, им ничто не угрожает.

— Я не могу…

— Ты уже очень многое для меня сделала, Салли, — напомнил Ричард. — Выполни последнюю мою просьбу.

Салли посмотрела на него влюбленными, полными горя и мольбы глазами.

— Хорошо, — прошептала она.

* * *

Вечером, при расставании, дети расплакались. Ричарду пришлось их обмануть, сказать, что папочке нужно работать, но вот летом он непременно вернется. Увы, летом его уже не будет в живых. И он никогда не увидит детей.

— А можно я приеду? — спросила Кэссиди слегка дрогнувшим голосом. В глазах ее стояли слезы. — Если папочка не сможет вырваться.

Дружное «да», произнесенное звонкими детскими голосами, вдохнуло в душу Ричарда надежду. Они выстоят. Все будет хорошо. Он оставляет их в надежных руках. Лучше не найти.

Обратный путь на север они проделали почти в полном молчании. Ричард гнал автомобиль слишком быстро и сознавал это, однако такая езда отвлекала от горестных дум. В жилах кипела какая-то звериная ярость, обуздать которую он и пытался, гоня машину во весь опор.

Кэссиди с каменным лицом и закрытыми глазами сидела рядом. На ее бледных щеках виднелись следы слез, заметив которые, Ричард совсем разъярился. Он уже чувствовал, как вновь погружается в прежнюю беспросветную тьму, и это пугало его. Он слишком долго боролся с этой тьмой и не мог позволить ей все уничтожить. Одна ложь, всего одна, последняя и окончательная, и все снова наладится.

Если, конечно, Кэссиди можно доверять. Или доверять его власти над ней, власти, для достижения которой он приложил столько усилий. Вел длительную, но тщательно разработанную осаду, которая, как он и рассчитывал, увенчалась успехом. И вот если теперь, когда Кэссиди завоевана, навеки и всецело принадлежит ему, он все-таки допустил роковую ошибку и сам угодил в им же расставленные сети, то времени расплачиваться за это безрассудство не осталось. Если любовь к Кэссиди прибавит страданий к его почти доверху полной чаше, то он эту чашу выпьет до дна.

Кэссиди молчала, а Ричард гнал машину все быстрее и быстрее, подгоняемый демонами, которые толкали его на край бездонной пропасти, к неминуемой гибели. Стрелка спидометра ползла все выше, ветровое стекло стонало под хлестким дождем, а узкая дорога сделалась предательски скользкой. Но Ричарду было на все это наплевать. Он не собирался погибать здесь, не так и не вместе с Кэссиди, даже если какая-то вконец свихнувшаяся часть его существа и желала такой развязки. Чтобы они с Кэссиди отправились на тот свет вдвоем, навсегда повязанные узами роковой бесконечности.

В очередной крутой поворот он вошел, почти не сбросив скорости. Колеса, утратив сцепление с полотном дороги, заскользили, и машина пошла юзом. Она скользила по мокрому асфальту к самому краю обрыва. Ричард спокойно выжидал, представляя, как они рухнут с огромной высоты, кувыркаясь, в рассвирепевшую морскую пучину.

Но затем, уже за какую-то долю мгновения до непоправимого, он вдруг резко вывернул руль, и скольжение машины приостановилось; задние колеса «Воксхолла» повисли над бездонной пропастью, а передние фары — пара обезумевших звериных глаз — ошалело рассекали желтыми лучами кромешную черноту ливня.

Мотор заглох. Ричард с трудом разнял пальцы, вцепившиеся в руль, уронил руки и закрыл глаза. В наступившей могильной тишине слышалось только дыхание Кэссиди, частое и прерывистое. И еще он слышал, как колотится ее сердце.

Ричарду отчаянно захотелось приложить руку к ее груди, слизать со щек слезинки. Открыв глаза, он увидел в темноте, что Кэссиди смотрит на него.

Она была бледна, как смерть, которая минуту назад коснулась их. Огромные глаза на мертвенно-бледном лице.

Спотыкаясь, Ричард выбрался под дождь, увлекая Кэссиди за собой. Держась за руки, они кубарем скатились по склону, скользя по грязи, и остановились под сенью раскидистого можжевельника. В мгновение ока Ричард обнял Кэссиди и прильнул к ее губам. Кэссиди словно этого ожидала, лоно ее стало горячим и влажным. Ричард знал, она сделает все, что он захочет. Стоит ему только пожелать, и она опустится на колени, прямо в грязь, и снова будет ласкать его, как в тот раз. Да, они могут наслаждаться друг другом, забыв о дурацких предрассудках. Кэссиди ни в чем ему не откажет, ничего не попросит взамен. Не считая разве что его души, которую так ловко украла, пока он плел для нее паутину.

Остатки здравого смысла не помогли. Все было кончено, он угодил в ту же западню, которую уготовил ей. И вот уже губы его сомкнулись на влажной обнаженной груди Кэссиди, а руки срывали остатки промокшей одежды с ее прекрасного тела. Кэссиди тяжело и нетерпеливо дышала, но Ричард нарочито не спешил. В его душе проснулся зверь, и он не хотел загонять его в клетку. Он возьмет ее здесь, в грязи. Кэссиди не посмеет противиться его воле. И тогда всецело и навсегда будет принадлежать ему.

Кэссиди беспомощно барахталась внизу, разгоряченная и вожделеющая, пытаясь подстегнуть его, но Ричард был непреклонен. Он снова проник пальцами за резинку ее трусиков, проверяя жар огня, разгоревшегося в ее лоне, а затем принялся ласкать и нежно пощипывать розовый бутончик. Кэссиди застонала, дрожа всем телом и изгибаясь дугой.

Их губы слились в неистовом поцелуе. Ричард, стоя на коленях, просунул одну ногу между бедер Кэссиди, плотно прижав ее и двигая вверх-вниз. Пальцы Кэссиди впились ему в плечо, как когти хищной птицы, а дождь все продолжал немилосердно поливать их обоих.

Ричард с усилием оторвал от себя ее пальцы и, обхватив запястья, прижал обе руки к влажной земле. Он чувствовал, как рвется на свободу его восставший член, и испытывал от этого почти такое же болезненное наслаждение, как от того, что делал сейчас с Кэссиди. Обнаженная рыжеволосая женщина, извивавшаяся сейчас под ним, словно похотливая воительница-валькирия, вызывала в нем настолько бешеное возбуждение, что Ричард даже не был уверен, что успеет избавиться от джинсов до извержения своей страсти.

Кэссиди уже жалобно всхлипывала, тихонько повизгивала, как щеночек, и Ричард наконец сжалился над ней. А заодно и над самим собой. Чуть приподнявшись, он быстро расстегнул джинсы и спустил их вниз.

— Давай же, проси! — хрипло потребовал он, влекомый неведомой темной силой. — Проси!

Но Кэссиди только невнятно заскулила в ответ, и Ричард приставил свое могучее орудие к ее разверстому и алчущему устью, на мгновение ощутив его жар и влагу. А затем одним мощным движением проник внутрь, заполняя ее всю своей трепещущей плотью. Ричард понял, что нечеловеческий вопль, вырвавшийся при этом из груди Кэссиди, будет преследовать его до конца дней. Вой, издаваемый, должно быть, языческими плакальщицами перед погребальным костром, безумный крик отчаяния и счастья, опустошения и завершения. Спина Кэссиди прогнулась, а тело одна за другой сотрясали могучие волны безумного наслаждения.

В тот же миг без тени сожаления излился и Ричард. Он взорвался у нее внутри с одержимостью и яростью, которые сдерживал целый день. Словно сквозь пелену он видел молочное тело Кэссиди, извивающееся под ним в пароксизмах оргазма, и наконец сам обессиленно рухнул на нее, продолжая чувствовать, как пульсирующие стены ее горячей пещеры выдаивают из него последние капли сока.

Ричард знал, что может сейчас повторить то, что только что совершил. Огонь в его чреслах не утих, и его верный друг был крепок, как и прежде. Обуявшая страсть подталкивала продолжить эту вакханалию, пока оба не упадут бездыханные.

И тут он расслышал странный звук. И даже не сразу понял, что это сдавленное рыдание.

Охваченный стыдом и ужасом, Ричард скатился в холодную и липкую грязь. Кровь бросилась ему в лицо.

— Кэсси, — прошептал он внезапно охрипшим голосом. — Кэсси, деточка!

Эти ласковые слова ошеломили его; Ричард даже не представлял, что еще способен произносить их. Он страстно заключил ее в объятия, мокрую, иззябшую, содрогающуюся от плача. Нет, он не знал, почему плачет Кэссиди. От страха и унижения или от холода, грязи и боли. Или по какой-то иной, неведомой, но пугающей причине.

— Я причинил тебе боль? — взволнованно спросил он, смахивая прядь мокрых огненно-рыжих волос с ее прелестного заплаканного лица. Глаза Кэссиди были плотно зажмурены, но слезы струились ручьем, смешивались с каплями дождя и потеками грязи. — Кэсси, лапочка, что с тобой?

Но Кэссиди продолжала рыдать. Диана, вот кто была непревзойденной мастерицей по части рыданий; Ричард приучился ненавидеть женские слезы, этот превосходный инструмент для манипулирования мужчиной. Он научился не замечать их, слушать женские причитания и подвывания, не ощущая при этом ровным счетом ничего.

Но Кэсси лежала в его объятиях, обливаясь горючими слезами, и это зрелище разрывало ему сердце.

— Кэсси, милая, — срывающимся голосом заговорил он, гладя ее по волосам. — Не плачь, родная моя. Прошу тебя. — Он принялся покрывать поцелуями ее глаза, замурзанные щеки, мокрый нос. — Не плачь, деточка. Я никогда больше тебя не обижу, клянусь. Только не бросай меня. Не убегай больше, Кэсси, не убегай, прошу тебя!

Ричард даже не заметил, когда Кэссиди перестала плакать. Вдруг руки ее кольцом сомкнулись вокруг его шеи, а прекрасные заплаканные глаза заглянули в его глаза, нет — в самую душу.

— Я не убегу, Ричард, обещаю!

И Ричард, кляня себя за глупость, поверил.

Глава 15

Хотя это называлось гостиницей, Кэссиди не нашла никакой разницы между ней и типичным американским мотелем. Длинное невысокое строение с выбеленными стенами располагалось позади старинного каретного сарая. Правда, новизна строения маскировалась черепичной крышей под старину. Зато в номерах стояли новехонькие трехспальные кровати, при телевизоре имелся пульт дистанционного управления, и даже с душем Кэссиди сумела совладать.

А нуждалась она в нем как никогда. Грязь залепила не только волосы, но, казалось, заполнила все поры. После безумной сцены Ричард нетерпеливо, но мягко поднял ее на ноги, запахнул грязную, мокрую и частично разорванную одежду и, держа за руку, потащил по скользкому склону наверх, к брошенной на произвол судьбы машине. Им казалось, что они провели в грязи под можжевельником по меньшей мере несколько часов, однако за все это время никто, похоже, не проехал мимо по этой узкой дороге и не обратил внимания на одинокий автомобиль, задние колеса которого висели над обрывом. Или, что тоже вполне возможно, никому не было до них дела.

Сев в машину, Кэссиди забилась в угол и до самого окончания поездки просидела с закрытыми глазами. Когда Ричард остановил «Воксхолл» за старинной таверной, она едва нашла в себе силы приподняться и вылезти из машины. И только теперь, стоя под еле теплой струей душа, Кэссиди почувствовала, как силы начинают постепенно возвращаться к ней.

И тут впервые ясное осознание случившегося холодным клинком пронзило ее насквозь. Ручейки грязи стекали с нее, скапливаясь под ногами, подобно лужицам крови. Все ее тело мучительно болело и ныло, и Кэссиди прислонилась к кафельной стенке. Она казалась себе раздавленной и уничтоженной. Господи, неужто она и вправду лежала под Ричардом в холодной грязи и умоляла о том, чтобы он… А ведь давала себе страшную клятву, что никогда этого не допустит. Как можно было настолько забыться? Отдаться, да еще так по-свински, этому страшному человеку. Хуже смерти и разрушения, и она сама просила и умоляла его, валялась у него в ногах, и все ради совокупления. Ужас…

«…он никогда не полюбит вас. Он просто на это не способен … — так сказала ей Салли Нортон. — Я не люблю его с тех пор, как узнала, что на самом деле случилось той ночью ».

Кэссиди понимала, что выбор у нее еще есть. Хотя и один-единственный. Она может пройти в спальню, улечься в постель и позволить Ричарду сотворить с ней все, что он только пожелает. Вновь отдастся ему вся, телом и душой, и будет отдаваться снова и снова, пока не лишится чувств.

Или наберется смелости и спросит, что случилось в тот вечер, когда убили его жену.

В конце концов оказалось, что выбора у нее нет. Инстинкт самосохранения, который она пестовала и берегла всю свою сознательную жизнь, напомнил о себе. Она пережила нелегкое детство, вынесла жизнь с Шоном и матерью, сумела сохранить себя, познав неловких мужчин и любовников-недотеп, и лишь потом сумела выстроить для себя крепость, неприступную цитадель, в которой никому не под силу было даже пальцем ее тронуть. И она не собиралась расставаться с этим потом и кровью завоеванным сокровищем ради слепой и неуемной страсти или даже похоти, которую с тупым упорством продолжала считать любовью.

Ричард сидел в углу их крохотной каморки. Каким-то непонятным для Кэссиди образом он ухитрился где-то разыскать другой душ; впрочем, она была только рада, что он не присоединился к ней. Волосы у него были мокрые, зачесанные назад. Он переоделся в черную тенниску и джинсы. Почему-то он показался Кэссиди странно похожим на англичанина.

В руке Ричард держал стакан виски со льдом. Когда вошла Кэссиди, он посмотрел на нее настолько безучастно, что Кэссиди вдруг обуяло дикое желание залепить ему звонкую затрещину.

Она поспешно оделась, натянув поверх белья джинсы и старый свитер. Ричард внимательно следил за ней.

— Ты куда-то собралась? — вежливо осведомился он, когда Кэссиди принялась обуваться.

Сказано это было настолько отсутствующим тоном, что Кэссиди даже испугалась. Она увлеклась собственными переживаниями и даже не заметила, как в лабиринте запутанных мыслей вдруг напрочь позабыла о Ричарде. Он словно растворился в своем темном и замкнутом мире, куда никому не было доступа. В том числе и ей.

— А что, ты собираешься помешать мне? — с вызовом спросила Кэссиди.

— Понятно, — лениво протянул Ричард. — Ты и в самом деле уходишь. Мне следовало об этом догадаться.

Ты клялась, что никогда не сбежишь, но уже тогда начала строить планы побега.

— А ты отпустишь меня?

— Разумеется. — Он отхлебнул виски и, казалось, взирал на нее с полнейшим равнодушием. — Удовлетвори мое любопытство: куда ты собралась?

— Я еще вовсе никуда не собралась.

— Понимаю, — кивнул Ричард. — Значит, у меня есть еще последняя возможность исправиться. — Казалось, это его забавляло. Вид у него был холодный и отчужденный, как у ловкого кукловода-манипулятора, каким он предстал перед ней в квартире Шона. — Ну и как я должен уговорить тебя остаться? Упасть на колени и клясться в вечной любви? В верности до гроба? В моем случае, если помнишь, эта клятва недорого стоит.

— Прекрати!

— Так что же ты от меня хочешь? — спросил Ричард, снова отпивая из стакана. Кэссиди вдруг поняла, что он напился. Опасно напился. Настолько, что балансировал на узкой проволоке. Что ж, более подходящего момента уже не дождаться.

— Что я от тебя хочу? — медленно переспросила она. — Я хочу услышать правду, Ричард. Хватит с меня недомолвок и лжи, я сыта ими по горло. Мне нужна только правда.

— Она тебе не понравится.

Кэссиди почувствовала, как по всему ее телу побежали мурашки.

— Я выдержу, — твердо заявила она.

— Сомневаюсь.

— Что случилось в тот день? — Она встала перед ним на колени и порывисто схватила за руку. — Расскажи мне все, Ричард!

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах Кэссиди увидела скорбь и смерть одновременно. И вот тогда впервые испугалась по-настоящему. Так, что все поджилки затряслись.

— Она хотела меня бросить, — сказал он. — Забрать детей с собой. Я не мог этого допустить.

По спине Кэссиди пробежал холод. Пальцы, державшие руку Ричарда, невольно сжались.

— Расскажи мне все, — повторила она.

— Она была беременна, — невозмутимо произнес Ричард. — Моя прелестная, обожаемая всеми, хрупкая принцесса, которая вот уже больше года не пускала меня в свою постель, два месяца вынашивала в своем чреве ребенка от единственного мужчины, которого любила сильнее, чем меня. Она вконец свихнулась. Она собиралась забрать детей и навсегда переехать к нему, и я был не в силах этому помешать.

Чуть помолчав, Ричард продолжил:

— В тот день я забрал детей из яслей раньше обычного. Диану мало беспокоили подобные мелочи, она вообще не занималась детьми и, наверное, рассчитывала, что я привезу их домой и там навсегда с ними распрощаюсь. Я даже не исключаю, что она рассчитывала убедить меня отвезти ее и детей на машине.

— Куда?

— К ее любовнику. Я ведь даже не представлял, насколько скверно обстоят дела. И я ничуть не возражал против расторжения брака, однако и слышать не хотел о том, чтобы дети остались с Дианой. Словом, я подговорил Салли, и она согласилась их спрятать. С одним лишь жестким условием — до моего сигнала не объявляться. И это был один из редких случаев, когда предчувствие меня не обмануло.

Ричард отпил из стакана и посмотрел на пальцы Кэссиди, нервно сжимавшие его запястье.

— Потом я отправился домой и застал там Диану. Вот тогда она впервые и рассказала мне про свою беременность, до этого я даже не подозревал, что она с кем-то спит. Она заявила также, чтобы я даже не надеялся отсудить у нее детей, что она забирает их навек, и я никогда их больше не увижу. И я с огромным опозданием убедился, насколько расчетливую игру она вела. Она ведь заранее все предусмотрела. Несчастные случаи с детьми, сломанные ключицы, пробитая голова, поездки к травматологам — все это было не случайно. Она сама подстраивала все это, чтобы потом на суде показать, что я избивал малышей.

Кэссиди похолодела. К горлу подступил комок. Рука Ричарда напряглась, и Кэссиди показалось, будто она сжимает пальцами железную трубу.

— И что потом? — еле слышно прошелестела она.

— Диана крикнула, что мне не удастся остановить ее. — Ричард произнес эти слова медленно и запинаясь, словно принял большую дозу снотворного. — И вот тогда я взял кухонный нож…

У Кэссиди оборвалось сердце. В комнате стало настолько тихо, что слышался только мерный стук капель дождя о стекло.

— Ты ее убил?

— Я опустился рядом с ней на колени и следил, как она истекает кровью, — ответил Ричард. — Все случилось быстро, почти мгновенно. Даже попытайся я вызвать «Скорую помощь», она бы опоздала. Но я и не пытался. Я просто смотрел, как она умирает.

* * *

Кэссиди вдруг осознала, что мокнет под дождем, но, хоть убей, не могла вспомнить, как оказалась на улице. Должно быть, не помня себя, встала и вышла из комнаты, а Ричард даже не попытался ее остановить. В противном случае ей не удалось бы вырваться. А раз так, значит, он сам не стал ее удерживать.

Стояла глубокая ночь, но из паба напротив неслись сквозь туман громкие голоса и звуки веселья. Кэссиди привалилась спиной к стене дома, лицо ее было мокрым, а сама она почти совсем окоченела.

Все, больше надеяться не на что, она услышала правду из уст Ричарда. А ведь он ее честно предупреждал, говорил, что она еще не созрела для нее. Она же, как последняя дура, очертя голову ринулась в этот омут, надеясь на какое-то чудо.

Но почему он не солгал? Почему отказался хранить загадочное молчание, которое верой и правдой служило ему все это время после убийства Дианы? Почему он решился сказать ей правду?

Кэссиди закрыла глаза, прислонившись затылком к стене дома. Ей казалось, что ее разорвали пополам. Отчаянно хотелось бежать без оглядки. Куда глаза глядят. Прыгнуть в машину и умчаться на край света, как можно дальше от хладнокровного убийцы, который преспокойно сидит в комнате, попивая виски.

Как же хотелось сбежать, и как можно быстрее! Прежде чем она совершит непоправимую ошибку и вернется к нему.

И ведь Ричард не последовал за ней. Позволил уйти. А раз так, надо бежать. Пока силы позволяют.

* * *

После ухода Кэссиди Ричард спокойно, не торопясь допил виски. Последний экзамен она не выдержала, провалившись с треском. Вопреки ожиданиям, он нашел идеальную женщину, единственную в мире, но сам и потерял ее. Совершил роковую ошибку, позволив себе полюбить.

От сознания нелепости происходящего ему вдруг захотелось расхохотаться. Как можно было на последнем этапе жизни, глядя в лицо смерти из-за мерзкой и подлой душонки одной женщины, поставить все под угрозу, влюбившись в другую?

А ведь Диану он никогда по-настоящему и не любил. Ричард понял это вскоре после свадьбы. Да, он был покорен ее эфемерной красотой, изысканными манерами. Нет, после третьего курса колледжа, когда ему не на шутку вскружила голову веснушчатая Марси Коннорс с потешными белокурыми косичками, он больше ни разу не влюблялся.

Вообще же, едва выйдя из подросткового возраста, он без конца влюблялся в невысоких и худеньких девчонок (пигалицы, презрительно называл их Марк), а затем и женщин. Кэссиди была всем им полной противоположностью.

Господи, как он мог оказаться подобным идиотом? Только абсолютно безмозглый болван мог в один миг разрушить все, к чему стремился. И почему он должен был полюбить именно Кэссиди Роурки?

Сейчас она, разумеется, улепетывала к папаше со всей скоростью, с которой только могли нести ее длинные и крепкие ноги. А ведь пора бы ему уже и привыкнуть к ее побегам. Она откроет Шону кошмарную правду в том виде, как он сам ей столь легкомысленно рассказал. Шон тут же спрячет ее в каком-нибудь тихом и укромном местечке. Впрочем, версия правды, которой владела Кэссиди, наверняка покажется слишком пресной Шону О'Рурку. Настоящую правду он счел бы еще менее привлекательной.

Нет, пусть Шон сам выбирает удобную для него правду, препятствовать ему Ричард не собирался. Но вот Кэссиди остановить надо. Прежде чем она проболтается кому не надо. А он… он должен защитить своих детей. Ради них он пойдет на убийство.

Конечно, оставайся у него хоть доля здравого смысла, он бы не позволил Кэссиди сбежать. Ведь, кроме Марка и Салли, ни одна живая душа даже не подозревала о том, что Кэссиди улетела в Англию, а сам он замел свой следы весьма старательно. Да, ему удалось бы выйти сухим из воды. То есть подозрений он, разумеется, не избежал бы, но ведь и казнить человека можно лишь единожды.

Да, ему придется пуститься в погоню за Кэссиди. Но только сгоряча он ничего делать не станет. Ричард прекрасно понимал причину ее побега, даже лучше, чем сама Кэссиди. Она запаниковала и ждала только подходящего предлога, а тут благодаря его необдуманному поступку этот предлог и подвернулся. Да, последнее испытание Кэссиди не выдержала. Оплошала, что, впрочем, не удивительно.

Ричард ощущал себя подавленным и опустошенным. Придется заново пересмотреть все планы. Примириться с тем, что последние месяцы и все задуманное пошло коту под хвост.

А вдруг — нет? Когда его пристегнут к электрическому стулу, он вспомнит, как они с Кэссиди предавались любви в грязи под старым можжевельником. Каким изощренным ласкам он ее подвергал, и как она умоляла его дать ей еще больше…

И он примет смерть с улыбкой на устах.

Глава 16

Над Северной Атлантикой в одном из моторов самолета, в котором летела Кэссиди, возникли серьезные перебои. Но Кэссиди это не волновало. Сидя у иллюминатора, она невидящими глазами смотрела на угрожающе скучившиеся внизу темные облака, и, хотя самолет мотало и швыряло из стороны в сторону, лоб ее даже не покрылся испариной. Кэссиди поняла: от страха перед полетами она избавилась навсегда.

Она сомневалась даже, что отныне будет вообще хоть чего-нибудь бояться. Кэссиди стала неуязвимой, ничто теперь не могло ее сбить с толку, напугать или унизить. Она посмотрела в лицо любви и повидала смерть и отчаяние, тяжкий недуг и предательство. Можно ли познать что-нибудь еще?

Втайне она была даже разочарована, когда самолет совершил посадку в аэропорту Кеннеди. Пассажиры устроили пилотам бурную овацию, радовались и кричали, как дети. Кэссиди же спокойно расстегнула привязной ремень и направилась к выходу.

Таможенный контроль она миновала без задержки, багажа при ней не было. Без помех взяла напрокат автомобиль, и в семь вечера уже катила по автостраде в Ист-Хэмптон, где у Шона была загородная вилла размером с небольшой дворец.

На дороге то и дело возникали пробки, однако Кэссиди стоически не замечала их. По радио передавали программу, посвященную излишне влюбчивым мужчинам, и Кэссиди невольно вспомнила Ричарда, которого, возможно, толкнула на убийство именно безумная влюбленность в Диану. Она выключила радио. Теперь в машине было слышно только мерное жужжание кондиционера.

Шон, как оказалось, закатил очередную вечеринку. Впрочем, Кэссиди не удивилась, Шон обожал шумные компании, да и Мабри среди гостей чувствовала себя как рыба в воде. Кэссиди припарковала свой арендованный автомобиль в трех улицах от дома Шона, позади новехонького «Ягуара», который в былые времена вызвал бы у нее острый приступ зависти. Войдя в дом, Кэссиди приостановилась, ослепленная яркими огнями и оглушенная шумом.

Шон был центром всеобщего притяжения, настоящей душой общества. Вокруг него собралась толпа закадычных друзей, приятелей, новых знакомых и просто каких-то знакомых. Кэссиди он заметил сразу и, приветливо помахав, продолжил рассказывать какую-то веселую историю, то и дело вызывавшую в толпе взрыв хохота. Кэссиди некоторое время стояла, придирчиво разглядывая отца. Он казался бодрым, жизнерадостным и энергичным. Совершенно не походил на умирающего, черт возьми! Шон всегда почитал себя неуязвимым и внушил свою уверенность дочери. Значит, ему просто нужно было хоть какое-то время побыть вдали от Ричарда Тьерна-на. Как и ей самой.

Откуда ни возьмись возникла Мабри.

— Как я рада, милая, что ты решила приехать, — проворковала она. — Я несколько раз звонила, надеясь тебя уговорить, но неизменно натыкалась на автоответчик. Даже, признаться, беспокоиться начала.

— Я навещала подругу на севере штата, — сболтнула Кэссиди первое, что пришло ей в голову. Она еще до сих пор не приняла окончательного решения о том, что говорить Шону и Мабри. Не решила, стоит ли предупреждать их. А может, вообще умолчать обо всем?

Если бы только Ричард мог остаться в Англии! Спрятаться с детьми в каком-нибудь укромном местечке. А она знала бы, что у него все в порядке, а дети обрели любящего отца. Ну какой смысл возвращаться в Штаты и добровольно идти на казнь? С другой стороны, ни в одном поступке Ричарда Кэссиди, как ни старалась, не могла отыскать ни зернышка здравого смысла. Включая историю с ее совращением.

Да, да, именно совращением. Иначе все это назвать нельзя. И именно Ричарду Тьернану это удалось. Он пробил ее броню и завоевал всю без остатка. Она отдала ему ум, тело и чувства. Интересно, возможно ли восстановить утраченное?

Ну почему Ричард отказался сказать правду на суде? Ведь его обвинили в преднамеренном убийстве и именно за это вынесли смертный приговор. Скажи он правду, что схватил нож в состоянии слепой ярости, узнав о том, что жена вынашивает ребенка другого мужчины, и приговор суда был бы несравненно мягче.

Нет, непонятно. Уму непостижимо. Вдруг на него сойдет озарение, и он сбежит вместе с детьми и затаится в какой-нибудь глухомани.

Кэссиди покосилась на Мабри.

— А с Ричардом ты в последние дни беседовала? — спросила она как бы вскользь.

— Ричард не тот человек, с кем можно так легко побеседовать, — сухо промолвила Мабри. — Должно быть, наслаждается сейчас одиночеством.

— Наверное.

— Кстати, мы припасли для тебя небольшой сюрприз, — сказала Мабри. — Впрочем, даже не такой уж и небольшой, — добавила она с улыбкой после секундного размышления.

— Даже не знаю, в состоянии ли я сейчас радоваться сюрпризам, — вздохнула Кэссиди.

— Ты ведь знаешь Шона, он обожает мешать все в одну кучу, — загадочно сказала Мабри, но вдаваться в объяснения не стала. — А почему ты все-таки решилась приехать? — спросила она, откидывая с прекрасного лба выбившуюся белокурую прядь. — Ты ведь никогда не питала особой любви к нашим увеселениям.

Да, когда Кэссиди покидала Англию, все казалось яснее ясного. Она собиралась как можно быстрее разыскать Шона и открыть ему глаза на Ричарда.

Теперь же Кэссиди сомневалась в собственной правоте.

— Я волновалась из-за Шона, — уклончиво ответила она. — К тому же питала иллюзии, что, поскольку еще не сезон, гостей у вас не так много.

Мабри рассмеялась.

— Зная своего отца, ты должна была сообразить, что он не откажет себе в излюбленных развлечениях, — сказала она. — Переночуешь в своей старой спальне, но только боюсь, что будешь там не одна. На сей раз у нас весь дом битком набит.

— Кто приехал? — поинтересовалась Кэссиди.

— Стандартный набор, — отмахнулась Мабри. — Выбери самых невероятных гостей, умножь это количество на десять и получишь нашу компанию. За коктейлем сама увидишь.

И, лукаво подмигнув, Мабри уплыла прочь, грациозная и изящная, как всегда.

И в лучшие времена рядом с Мабри она чувствовала себя неповоротливой коровой. Теперь же, после перелета через Атлантику, утомительной дороги и недосыпа, Кэссиди мечтала удалиться в свою комнату, принять душ и выспаться всласть. Однако Мабри уже дала понять, что на это Кэссиди рассчитывать не придется.

Непонятно только, что ей вообще тут делать, если она не собирается рассказать Шону правду про Ричарда. Правильнее всего было бы вернуться в Балтимор. И никогда, ни при каких обстоятельствах не встречаться больше с Ричардом Тьернаном. Забыть навсегда его прикосновения, ласки, его руки убийцы, ненасытные губы…

— О чем задумались?

Как же не хотелось оборачиваться на этот голос. Она просто ушам своим не поверила. Но, с трудом заставив себя нацепить дежурную улыбку, скрепя сердце все-таки повернулась.

— Генерал Скотт.

— Ваши родные уже начали беспокоиться, — сказал генерал. — Опасались, уж не случилось ли чего.

— Что со мной может случиться? — с наигранной беззаботностью произнесла Кэссиди. — Должна признаться, генерал, я удивлена, встретив вас здесь. Во вражеском лагере, если можно так выразиться.

— О, я вовсе не считаю вашего отца своим врагом, — спокойно, почти благодушно заявил генерал. — Ни в коей мере. Возможно, он несколько дезориентирован и сбит с толку, но я даже в этом не уверен. Думаю, мы оба с ним хотим, чтобы Ричард получил по заслугам, хотя мотивы у нас и разные. Для вашего отца главное — успех его книги. Для меня же — отмщение.

Кэссиди посмотрела на него, пытаясь подавить зарождающийся в глубине подсознания страх. Генерал Эм-берсон Скотт был одет в штатское, прекрасно сшитый, с иголочки костюм подчеркивал его статную фигуру. Загорелый и подтянутый, с отменной выправкой, генерал запросто дал бы сто очков вперед многим молодым парням. Кэссиди не сомневалась, что он от своего не отступится.

— А вдруг вы хотите покарать не того человека? — спросила она.

Лицо генерала потемнело, он даже не пытался скрыть разочарования.

— Значит, ему все-таки удалось провести вас? — спросил он, насупившись. — Да, Ричард всегда был мастак по части обращения с женщинами. Великий мастер втираться в доверие. Убеждать в своей правоте. Моя бедная Диана оказалась очередной жертвой из длинного списка. Что он вам про нее говорил? Что она была избалованная, капризная, эгоистичная?

— Он сказал, что она свихнулась.

Посреди праздничного шума слова прозвучали, казалось, особенно громко и отчетливо. Эмберсон Скотт даже глазом не моргнул, только весь подобрался и напрягся, как лев перед прыжком.

— Если это и случилось, — сказал он наконец, — то по его вине.

Он вдруг вытянул руку и с неожиданной мягкостью провел по волосам Кэссиди. Чисто отеческое прикосновение, приятное и успокаивающее. Кэссиди невольно захотелось прижаться к этой руке, ее тянуло к родительской ласке, которую она так и не познала.

— Только не позволяйте ему, Кэссиди, сделать то же самое и с вами, — произнес генерал. — Тьернан уже многих женщин сгубил. Нельзя, чтобы он погубил и вас.

— Эмберсон! — Рядом с ним появилась бледная седовласая женщина. По фотографии Кэссиди узнала жену генерала Скотта. Мать Дианы. Странное создание, похожее скорее на бестелесный призрак; в ней не было ни хрупкой красоты покойной дочери, ни кипучей энергии мужа.

— Эсси, познакомься с Кэссиди Роурки, — сказал генерал. — Она дочь нашего радушного хозяина. Кэссиди, позвольте представить вам мою жену Эстер.

Кэссиди вежливо улыбнулась. Ответной улыбки не последовало. Серые и невыразительные глаза Эсси Скотт безжизненно скользнули по ней, она что-то вяло пробурчала.

И вдруг Кэссиди отчаянно захотелось сбежать отсюда. Подальше от генерала, назойливого и угнетающего, но вместе с тем странно притягательного, и его серой и какой-то неживой супруги.

— Прошу прощения, но мне нужно увидеться с папой, — сказала она. — Вы уж извините.

— Ну разумеется, моя милая, — кивнул генерал. — Увидимся за завтраком.

— За завтраком? — в ужасе переспросила Кэссиди, не веря своим ушам.

— Вы ведь знаете своего отца, — улыбнулся генерал. — Он был настолько любезен, что пригласил нас с супругой на весь уик-энд. Как, кстати, и вашего приятеля, Марка Беллингема. Осталось теперь только выманить Ричарда Тьернана из его нью-йоркского гнездышка, и будет полный комплект! — Несмотря на полушутливый тон, глаза генерала не смеялись. — Он ведь по-прежнему в Нью-Йорке, не так ли?

— Наверное, — пожала плечами она. — Где ему еще быть?

Но генерал был не из тех людей, кого легко провести.

— Где ему еще быть? — эхом откликнулся он. — В самом деле. А вам, милая, не мешало бы поспать. У вас такой вид, словно вы еще не акклиматизировались после смены часовых поясов.

Но Кэссиди даже бровью не повела.

— О какой акклиматизации можно говорить после поездки в Коннектикут?

— Мне казалось, вы говорили, что навещали подругу на севере Нью-Йорка, — напомнил генерал.

— У меня много подруг, — процедила Кэссиди, уже начиная раздражаться.

— Не сомневаюсь, — сухо сказал генерал Скотт. — И я уверен, что вы способны за себя постоять. Вы никому не позволите на себе ездить. И уж тем более обижать себя. Не так ли, Кэссиди?

— Может, хватит, Сонни? — прошипела забытая всеми седовласая серая мышка. И потянула его за рукав. Но генерал не обратил на нее ни малейшего внимания.

— На мою долю в жизни выпало немало испытаний, генерал, — с достоинством ответила Кэссиди. — Меня голыми руками не возьмешь.

— Рад это слышать. К сожалению, нередко случается, что удар в спину наносит именно тот человек, которому больше всего доверяешь. Запомните это, дитя мое.

Кэссиди, вымахавшая под пять футов девять дюймов ростом и весившая около 63 кг, уже давно не ощущала себя ребенком. Однако было в облике и поведении генерала что-то, заставлявшее чувствовать себя слабой, беззащитной женщиной. И Кэссиди вовсе не была уверена, что ощущение это ей нравится.

— Я это запомню, — холодно проронила она, торопясь покончить с затянувшимся разговором.

Она уже собралась уходить, но генерал вдруг схватил ее за руку, которую тут же начал медленно поглаживать. И вновь это вышло у него совершенно естественно и по-отечески, однако Кэссиди вдруг обуяло страстное желание выхватить руку и бежать со всех ног.

— Если хотите поговорить со мной, — тихо, чтобы не услышала жена, промолвил он, — то найдете меня здесь.

Кэссиди посмотрела на него, уже не в силах скрыть испуга. Что-то было в нем от обольстителя, хотя Кэссиди наверняка знала, что обольщать ее Эмберсон Скотт не собирается. Должно быть, сочетание властности и природного обаяния делало его столь неотразимым. Кэссиди этот мужчина притягивал и отталкивал одновременно.

— Вы очень добры, генерал, — ответила она, потупившись.

— Скажите мне, милая, где он? — вдруг прошептал он, наклоняясь к Кэссиди.

Кэссиди прекрасно поняла, что он имеет в виду. Этот человек лишился любимой дочери, которая пала от руки убийцы, да и вдобавок был уверен, что и обоих внучат нет в живых. Не удивительно поэтому, что он так мечтал об отмщении, не удивительно, что в одиночку организовал крестовый поход против убийцы.

Если бы он узнал, что внуки живы, то, возможно, отказался бы от планов мщения. Может, он согласится в обмен на возвращение детей в лоно семьи отказаться от преследования Ричарда?

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Кэссиди, и она уже открыла рот, чтобы поведать ему правду, как вдруг между ними вклинился и повис у нее на руках настоящий смерч из плоти и крови.

— Франческа! — не веря своим глазам, вскричала Кэссиди, заключая в объятия сводную сестру, которую так давно не видела. — Когда ты приехала?

— Несколько дней назад. Мы хотели сделать тебе сюрприз, но я не вытерпела, — весело прощебетала девочка. Франческе О'Рурк было всего тринадцать, но выглядела она гораздо старше, унаследовав от Шона неуемную живость, а от матери, графини Альба-Финаньери О'Рурк, — поразительную красоту. — Мабри сказала, что Шон нездоров, и я решила его проведать. К тому же мама снова собралась замуж, а ты сама знаешь, какими скучными становятся люди, когда влюбляются.

Кэссиди почувствовала, что краснеет. Франческа, правда, ничего не заметила, но вот генерал — Кэссиди была в этом уверена — оказался более наблюдательным. И, конечно, догадался о причине ее смущения.

— Не говори, ужасные зануды, — поспешно закивала она. — Ну а как ты нашла Шона?

— О, по-моему, он свеж как огурчик, — хихикнула Франческа. — Немного устал, быть может, но это вполне объяснимо в его-то возрасте.

— Между прочим, милочка, он моложе меня, — прогудел генерал с напускной укоризной, смешанной с кокетством.

Франческа обернулась и, радостно взвизгнув, взяла генерала под руку. Одарив его восхищенным взглядом, она добавила:

— У папочки все равно нет для меня времени. И никогда не было. Кэсси вам подтвердит. Может, дядя Эмберсон, вы меня удочерите? Вам хоть со мной интересно.

Дядя Эмберсон! Это словосочетание резануло Кэссиди ухо, но генерал, к ее изумлению, расцвел и одарил ее непоседливую сестренку нежнейшей улыбкой. Эсси Скотт стояла чуть поодаль, бледно-серая, с ничего не выражающим лицом.

— Надеюсь, моя соседка по комнате — это ты? — спросила Кэссиди, с трудом преодолевая желание схватить сестренку за руку и утащить подальше от генерала. — Пойдем, поможешь мне устроиться. Заодно расскажешь про школу, про маму и все остальное.

— Мама — зануда, школа до смерти надоела, а в остальном все — полная мура, — заявила Франческа с озорной улыбкой. — Я с тобой, конечно, пойду, но ты расскажешь мне про свои амурные похождения. Договорились?

И снова Кэссиди покраснела до корней волос. И снова это не ускользнуло от внимания генерала.

Черт бы его побрал, в отчаянии подумала Кэссиди. Если бы только не эта бессонная ночь и утомительный перелет! Сейчас же она мечтала лишь об одном: броситься ничком на кровать и выплакаться всласть.

— Никаких амурных похождений у меня не было, — отрезала она. — Все никак с подходящим кадром не познакомлюсь.

Франческа сочувственно кивнула и направилась к дверям. Она была в коротеньких шортиках, из-под которых торчали бесконечные мосластые ноги, и в маечке, открывавшей худенькие загорелые плечики. Совсем еще цыпленок, невольно подумала Кэссиди.

— Тогда я тебе о своих расскажу, — весело пообещала Франческа. — Чао! — попрощалась она с генералом.

— Чао, дитя мое! — ответил тот. Кэссиди, выходя, спиной ощущала на себе его жгучий взгляд.

* * *

— Так расскажи мне про этого Ричарда Тьернана! — беззаботно прощебетала Франческа, не удосужившись даже закрыть дверь их спальни. По счастью, Кэссиди в этот миг стояла к ней спиной. Вопрос породил в ее душе панику. Несколько секунд понадобилось, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Кэссиди закрыла дверь и уселась на кровать.

— А что тебе до Ричарда Тьернана? — небрежным тоном осведомилась она.

— Он и правда такое чудовище? Так утверждает ваша пресса, да и дядя Эмберсон говорит то же самое. Шон в ответ на мои расспросы велел потерпеть, пока выйдет его книга, а Мабри посоветовала обратиться к тебе.

— А почему тебя это так интересует?

— Да, похоже, все в нашей непростой семейке сейчас вокруг него крутится. Именно из-за него, между прочим, мама не хотела меня сюда пускать. Однако перспектива остаться наедине со своим малолетним любовником оказалась слишком заманчивой.

— С малолетним любовником? — изумилась Кэссиди.

— Ну, если честно, то ее хахалю Карло лет двадцать пять, но он так молодо выглядит и такой прехорошенький, что запросто сошел бы за ее сына. Но ты мне зубы не заговаривай, мы, между прочим, не про мою мамочку беседуем, а про Ричарда Тьернана. Ну так он их все-таки ухлопал, да?

— Франческа! — укоризненно воскликнула Кэссиди.

— Да ладно тебе, Кэсси. Ты ведь никогда мне не врала. Кто, кроме тебя, скажет мне правду? Не говоря уж о том, что Мабри, упоминая тебя, отводила глаза, а я уже достаточно тертый калач и понимаю, что это значит.

— Франческа, тебе ведь еще только тринадцать! — не удержалась Кэссиди.

— В Италии женщины взрослеют рано, — торжественно изрекла Франческа, бросаясь на широкую кровать рядом с Кэссиди и вытягиваясь во весь рост. — Признайся честно, Кэсси, ты втюрилась в детоубийцу, да? Дядя Эмберсон уверен, что это так.

— Он тебе не дядя! — огрызнулась Кэссиди. — А тебе отвечу: нет, я не втюрилась в детоубийцу.

Франческа покосилась на нее хитрющим глазом.

— Хорошо, я задам вопрос немного иначе. Ты влюбилась в Ричарда Тьернана?

Глядя в темные живые глаза настырной сестренки, Кэссиди поняла, что слишком устала, душевно и физически, чтобы лгать. Франческа была абсолютно права — Кэссиди никогда не врала ей, единственный оплот правды во всей семье. И начинать врать сейчас ей вовсе не улыбалось.

— Если я и влюбилась, — решилась она, — то совершила большую ошибку.

— По-моему, Кэсси, это обычное дело, — задумчиво промолвила Франческа. — Насколько я могу судить, любая влюбленность — ошибка. Достаточно мою мать вспомнить. Страшно даже представить, как она всякий раз влипает. Кстати, ты знаешь, дядя Эмберсон всерьез опасается, что Ричард тебя убьет.

Кэсси закусила губу.

— Генерал очень озлоблен.

— А можно ли его за это винить? Бедняга ведь потерял дочь и внучат, естественно, что он жаждет мести. Нам, итальянцам, это понятно как никому.

— Ты вообще-то наполовину американка, — напомнила Кэссиди.

— А вот Шон так вовсе не считает, — возразила Франческа. — По его мнению, я — наполовину итальянка и наполовину ирландка. Гремучая смесь.

— Господи, мне и подумать страшно, что ты уже выросла, — вздохнула Кэссиди.

— Слава богу, я созрею только через пару лет, — засмеялась девочка. — Мы, Финаньери да Римини, расцветаем поздно. — Она немного помолчала. — Кстати, что ты все-таки собираешься предпринять по поводу этого Ричарда Тьернана?

— Ничего, — пожала плечами Кэссиди.

— Но как ты считаешь — он их убил?

Перед мысленным взором Кэссиди всплыли поразительные глаза Ричарда, его удивительно красивые руки, пальцы, сжимающие стакан виски. Словно наяву она слышала его чуть охрипший голос, вспоминала страшные слова.

— Не знаю, — промолвила она, но тут же подумала, что обманывает себя. Увы, Ричард сам сказал ей правду. Франческа кивнула.

— Да, грустная история, — сказала она. — Я уж просто из кожи вон лезу, чтобы хоть как-то приободрить дядюшку Эмберсона. Со мной он хотя бы смеется. Говорит, что я ему почти заменяю дочь.

Кэссиди внимательно посмотрела на сестренку. Худенькая, угловатая, совсем, казалось бы, ребенок, но не по-детски умная и наблюдательная. Внезапно ее охватило совершенно необъяснимое беспокойство. Как ни старалась Кэссиди, она так и не поняла его причину. Впрочем, успокаивала она себя, события последних дней не могли пройти бесследно для ее душевного состояния.

— Ты знаешь, что Шон серьезно болен? — спросила она, меняя тему.

— Да, — ответила Франческа. — Именно поэтому я и настояла на своем приезде сюда. В противном случае я бы наверняка задержалась в Милане, чтобы хоть немного насолить мамочке и Карло. При мне ей неудобно строить глазки своим молокососам.

— Франческа, ты просто чудовище! — смеясь, всплеснула руками Кэссиди.

— Вот и мамочка так говорит. Скажи, Кэсс, он умирает? — Вопрос был задан столь внезапно, что Кэссиди не успела соврать.

— Видимо, да, — сказала она.

— И скоро?

— Наверное.

В комнате воцарилось молчание. Когда наконец Франческа подняла голову, в глазах ее стояли слезы.

— Но ведь он так хорошо выглядит! — воскликнула она.

— Да, милая, — со вздохом ответила Кэссиди. — И хоть за это мы должны быть благодарны господу. Кто знает, а вдруг врачи ошибаются? Они ведь нередко ставят неверный диагноз. Хотя Мабри в это не верит.

— Дядя Эмберсон говорит, что это Ричард Тьернан сводит папу в могилу. И что смерть Шона будет на его совести, как и убийства других людей.

— О нет! — с жаром воскликнула Кэссиди. — Как раз Ричард папу вдохновляет! Придает ему сил и воли к жизни. Возможно, ты и не знаешь, Франческа, но Шон стал совершенно одержимый, он живет только своей книгой. Не знаю, что бы сейчас было с ним, если бы не Ричард и не работа. Для него ведь именно это главное — успех и работа.

— Ну да, а на родных детей наплевать, — со вздохом закончила Франческа. — Хотя мы ведь с тобой все равно его любим. Правда, Кэсс?

— Ну конечно, милая, — улыбнулась Кэссиди. — Как, кстати, и он нас, хотя и в меру своих возможностей.

Франческа снова вздохнула.

— До чего жаль, что у меня не такой папа, как дядя Эмберсон, — с чувством промолвила она. — Заботливый, внимательный к моим нуждам, готовый преследовать врагов до последнего вздоха.

— А вот мне вовсе не кажется, что он такой великолепный. И зачем тебе надо, чтобы кому-то понадобилось за тебя мстить? — сухо промолвила Кэссиди. — Разве тебе хочется оказаться изувеченной или — не дай бог! — убитой? — Она пыталась хоть таким образом повернуть их беседу в разумное русло.

— Да я толком и не знаю, — призналась девочка. — Мне всего тринадцать, и голова забита романтическими бреднями. Не говоря уж о том, что в моих жилах течет половина итальянской крови, а половина — ирландской.

— Американской, — снова поправила Кэссиди.

— В том смысле, что мне вовсе не улыбается перспектива оказаться в больнице с переломанными костями или тем более сыграть в ящик. А вот мысль о некотором… хм, сексуальном насилии приятно будоражит кровь, — призналась Франческа с неподражаемым простодушием.

— Боюсь, что, привыкнув к самостоятельности и независимости, ты найдешь генеральскую любовь довольно навязчивой, — заметила Кэссиди.

— Увы, вполне возможно, — вздохнула Франческа. — Эх, как мне хочется, когда я вырасту, стать похожей на тебя, а не на мою мамашу!

— Мы с твоей мамой совершаем одинаково дурацкие ошибки, — призналась Кэссиди.

— Не совсем. Мамочка выбирает мужчин, которые без конца ей льстят и всячески тешат ее самолюбие; с ними она чувствует себя моложе и красивее. Но на риск она никогда не пойдет, даже ради меня.

Кэссиди натянуто улыбнулась.

— Тогда как я стараюсь избегать мужчин, а не выбирать их, да?

— Нет, ты просто не умеешь выбирать правильно. — Франческа лукаво заулыбалась. — Господи, до чего же мне не терпится познакомиться с Ричардом Тьернаном! Я просто сгораю от нетерпения.

В это мгновение в дверь их комнаты забарабанили так громко и нетерпеливо, что сердце Кэссиди тревожно екнуло, предчувствуя беду. Франческа уже шагнула, чтобы открыть, но не успела — дверь распахнулась, и они увидели Мабри. Лицо ее было белым как полотно, по щекам катились слезы.

— С вашим отцом совсем плохо, — давясь от слез, промолвила она. — Вызвали «Скорую», но, боюсь… уже поздно.

* * *

Сидя в самолете, Ричард закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла. Все кончено, он сжег за собой все мосты. В последние дни перед разлукой он беззаботно играл с детьми. Они даже не заподозрили, что сердце его разрывается от горя.

Дети спрашивали про Кэсси, и ему пришлось обмануть их. А куда деваться? Детям было с ней хорошо, и она могла бы их спасти, но, увы, сбежала. Не выдержала последнего испытания.

Не мог Ричард, да и не должен был винить ее за это, но горькое разочарование не покидало его. В его жизни не оставалось места для сострадания и прощения. Ради детей он готов был пойти на любые жертвы, а Кэссиди в конце концов предала его.

Он попытался представить, что его ждет в Штатах. Обратилась ли Кэсси в полицию? И не встретят ли его вооруженные до зубов полицейские?

Однако почему-то Ричард в это не верил. Как не верил он и в то, что Кэссиди расскажет Шону то, что сама считает правдой. Конечно, она сейчас у Шона. Больше ей не к кому податься. Кэссиди загнана, растерянна, запугана до предела. И все-таки не настолько, чтобы выдать его.

Но как неосторожно он поступил с ней! Затаившись в своей темной пещере, Ричард настолько привык считать себя неуязвимым, что даже сам не заметил, как Кэссиди начала потихоньку подтачивать его броню.

Да, этой женщине удалось найти слабое место в его обороне, нарушить его затворничество, заполнить пустоту в его сердце. Но ничего, когда они встретятся вновь, если им суждено встретиться, он уже снова будет во всеоружии.

Черт бы побрал Кэссиди Роурки! Черт бы побрал его самого! И черт бы побрал всех остальных, алчных, глупых, мелких и подлых, которые исковеркали его жизнь! И все же каким-то непостижимым образом ему удалось хоть ненадолго выбраться из этой сечи и спасти своих детей…

Вот что в конечном итоге самое главное, а на все остальное можно и наплевать. Он сумеет найти другую женщину, которой доверит судьбу детей и которую для этого не придется соблазнять и подчинять своей воле. Он положит ей щедрое жалованье, убедится, что дети в безопасности, а потом одним махом покончит со всей этой дребеденью.

Возможно, прихватит с собой и Кэссиди Роурки.

Ричард и сам не подозревал, что зашел так далеко. Настолько погрузился в пучину подсознательного безумия, что способен помышлять об убийстве и самоубийстве.

Да, единственное, ради чего он еще продолжал жить, — это дети, хлопоты об их устройстве. А Кэссиди Роурки — так, случайный эпизод, мимолетное увлечение. Ничего, он быстро выкинет ее из головы. Пусть якшается с себе подобными. С Марком Беллингемом, например.

Может, потом, уже после казни, он будет являться ей в кошмарных снах. И тогда, с кем бы она ни жила, в постели их всегда будет трое. И никогда, даже лежа в объятиях другого мужчины, Кэссиди не сможет забыть его.

Что ж, он довольствуется и этим.

Глава 17

— От нас ничего не зависит. — Голос Мабри, бесцветный и безжизненный, звучал едва слышно. Можно было подумать, что это она при смерти.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Кэссиди.

— По словам доктора Раймана, состояние Шона сейчас стабилизировалось. Но врачам остается только наблюдать за развитием событий. Ближайшие сутки все решат. Сейчас Шон слишком слаб, придется повременить с анализами, но если он пойдет на поправку…

— А если нет?

— Тогда он умрет, — сказала Мабри, глядя в пространство.

— О нет! — взвизгнула Франческа, и Кэссиди поспешно обняла сестренку и прижала к себе.

— Не плачь, родненькая, — утешала она, гладя девочку по растрепавшимся волосам. — Слезами горю не поможешь. Нам остается только уповать на бога и надеяться.

Франческа вдруг стала совсем маленькой, теперь ей уже никто не дал бы и тринадцати. Слезы ручьем текли по ее бледным щекам. Покачав головой, она пробормотала:

— Я ведь даже не подозревала, что Шон настолько болен. По телефону он сказал, что всего-навсего простудился.

— Шон соврет — недорого возьмет, — вздохнула Кэссиди. — Он не хотел, чтобы мы знали о его болезни.

— О, Кэсси, я не хочу, чтобы он умер! — взвыла Франческа. — Пожалуйста, сделай хоть что-нибудь!

От этого детского горя Кэссиди стало не по себе. Она ведь всегда считалась опорой для сестры и брата, как могла, защищала их от деспотизма родителей и превратностей судьбы. Будь в ее силах, она изменила бы весь мир, но в данном случае, как и во многих других, ничего поделать не могла.

— Я бессильна ему помочь, родненькая, — мягко промолвила она.

— Может, хотите на него посмотреть? — предложила Мабри. — Каждый час нам разрешено десятиминутное свидание. Франческа, если хочешь, можешь зайти к нему первая.

— Нет! — всхлипнула Франческа. — Если он умрет при мне, я никогда его не прощу!

— Бедняжка моя! — Голос генерала Скотта, неожиданно выросшего у них за спинами, звучал ласково и уве-щевающе. Кэссиди даже не подозревала, что он тоже приехал в больницу. — Давай я отвезу тебя домой. Детям здесь не место.

Франческа выскользнула из рук Кэссиди и, кинувшись к генералу, с громким плачем припала к его груди. Эмберсон Скотт поглаживал ее по голове, бормоча слова утешения.

— Да, для нее так будет лучше, — устало кивнула Мабри. — Отвезите ее в Ист-Хэмптон, генерал. Возможно, мы проведем здесь всю ночь, а мне будет спокойнее, если за малышкой кто-нибудь присмотрит.

— Я буду обращаться с ней как с собственной дочерью, — торжественно пообещал генерал.

Кэссиди не шелохнулась, не произнесла ни слова. Ей вдруг стало нехорошо, голова закружилась, а под ложечкой противно засосало. Она покачнулась и едва не упала. Усталость, недосып, смена часовых поясов и нервное потрясение совсем лишили ее сил. Глядя на сестренку, обливавшуюся горючими слезами в объятиях генерала Скотта, она тщетно пыталась согнать с глаз пелену и встряхнуться.

Генерал пристально посмотрел на нее.

— Положитесь на меня, Кэссиди, — произнес он. — Я позабочусь о малышке. Передайте это Ричарду, если увидитесь с ним.

— А при чем тут Ричард? — только и нашла в себе силы спросить Кэссиди.

Генерал улыбнулся, но взгляд его обдал мертвенным холодом.

— Ричард относится к детям столь же бережно, как и я, хотя и по-своему.

Кэссиди почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, сердце замерло, но она смело посмотрела в глаза генералу, надеясь, что он не прочитает в них правду.

Но генерал Скотт подошел к ней вплотную. От него пахло мятой, шерстью и… безопасностью.

— Где они, Кэссиди? — прошептал он. Да, он читал ее как открытую книгу. Кэссиди вдруг стало мучительно стыдно.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — пробормотала она.

— Где они?

Он знает! Стоя посреди больничного коридора, Кэссиди паническим взглядом проводила удаляющегося с ее младшей сестренкой генерала, одновременно пытаясь разобраться в своих чувствах. Итак, если раньше Скотт только подозревал, что внуки его живы, то теперь из-за нее окончательно уверился в этом.

А может, он всегда это подозревал? Но почему тогда не пытался их разыскать? Что за странную и зловещую игру, ставкой в которой были дети Дианы, вели эти двое мужчин? Почему и отец и дед этих двух невинных крошек рвали их друг у друга?

— Если хочешь, можешь пройти к нему первая, — предложила Мабри.

Кэссиди мотнула головой, отгоняя прочь посторонние мысли, и быстро взглянула на свою мачеху.

— А что, ты не хочешь его видеть?

— Пока нет, — вздохнула Мабри. — Меня уже пускали к нему на минутку, и он… — Мабри содрогнулась. — Он весь утыкан какими-то трубочками и проводками. И выглядит как неживой. Он даже не понял, что я пришла.

— И что ты собираешься делать?

— Я хочу вернуться в Нью-Йорк. Эсси и Эмберсон присмотрят за Франческой. Я же мечтаю об одном: вернуться в свою квартиру и спрятаться от всех.

Итак, Мабри хочет в Нью-Йорк. А ведь Кэссиди до сих пор не предупредила ее, что квартира пуста. Что Ричарда Тьернана там нет.

Впрочем, Мабри могла и не заметить его отсутствия.

— Мы поедем вместе, — успокаивающим тоном сказала Кэссиди, беря ее за руку. — А утром, как только встанем, приедем в больницу и проведаем Шона. Уверена: без борьбы он не сдастся. Не тот он человек, чтобы уйти из жизни, не хлопнув дверью на прощание. Мабри горько усмехнулась.

— Да, Кэсс, ты права. Шон никогда не мог устоять перед соблазном закатить сцену. Он еще побунтует. Я вполне допускаю, что завтра он уже будет сидеть на кровати, раздавать налево и направо автографы и готовить соглашение по новому роману.

— Думаю, сначала надо закончить предыдущий, — высказалась Кэссиди.

Мабри метнула на нее странный взгляд.

— Как, разве ты не знаешь? Он закончил работу дней десять назад, еще до нашего отъезда в Ист-Хэмптон. Рукопись уже готова для отправки редактору.

Кэссиди показалось, что пол уходит у нее из-под ног.

— Нет, — медленно сказала она. — Он мне не говорил.

— Понятно, — кивнула Мабри. — Должно быть, боялся тебе показать. Учитывая противоречивость твоего отношения к Ричарду Тьернану.

— Противоречивость? — нахмурилась Кэссиди. — О нет, Мабри, я отношусь к Ричарду Тьернану вполне определенным образом.

— Вот как? — переспросила та. — И как же?

Кэссиди заставила себя улыбнуться.

— А вот это уже не твое дело, — шутливо ответила она. — Пойдем такси возьмем.

— А ты не хочешь перед уходом взглянуть на Шона?

— Нет, — отрезала Кэссиди. — Боюсь, что я не устою перед искушением и прикончу его. Мы бы, конечно, сэкономили на врачах, но зато потратились на судебные издержки. Словом, ему же лучше меня не видеть в данный момент.

— Почему ты так на него злишься, Кэсс? — спросила Мабри. — Ты ведь прекрасно знаешь, как умело он манипулирует людьми, заставляя их плясать под свою дудку. Ведь ты в курсе, что он вынашивал тайные планы насчет вас с Ричардом.

— Да, я об этом догадывалась, — понуро ответила Кэссиди. — И мне здорово не понравилось, когда я получила неоспоримые доказательства.

— А ведь он так тебя любит! — вздохнула Мабри.

Кэссиди воззрилась на нее исподлобья.

— Я всегда представляла отцовскую любовь несколько иначе, — сказала она.

— Не суди его слишком строго.

Кэссиди лишь покачала головой.

— Он не осмелится умереть, прежде чем я не выскажу ему все, что я о нем думаю, — сказала она. — Поехали домой.

* * *

Предрассветный Нью-Йорк встретил их непривычной тишиной. Выйдя из такси перед отцовским домом на 72-й улице, Кэссиди невольно припомнила обстоятельства, при которых покидала его. Тогда она тоже вернулась сюда ночью на такси, собираясь припереть Ричарда к стенке, но застала квартиру пустой. Что ж, по крайней мере в этот раз ей нечего беспокоиться по поводу Ричарда.

Кэссиди никогда прежде не замечала, чтобы в центре Нью-Йорка было настолько тихо, но сейчас, пока обшитый ореховыми панелями лифт старого, довоенной постройки, дома возносил их с Мабри на двенадцатый этаж, ей показалось, что во всем здании тихо, как в фамильном склепе.

Воздух в квартире оказался на удивление свежим. Должно быть, Бриджит недавно убиралась, с облегчением подумала Кэссиди. Сама она не помнила, в каком состоянии оставила квартиру, когда очертя голову устремилась в Англию, в погоню за Ричардом.

Кэссиди без труда удалось уложить Мабри под пуховое одеяло на огромную кровать, которую ее мачеха делила с Шоном, и вручить ей стакан чистого виски без льда.

— Я сейчас могу неделю проспать, — пробормотала Мабри, откидываясь на подушки и закрывая глаза.

— Везет тебе, — вздохнула Кэссиди. — А я уже не смогу сомкнуть глаз. И почему до сих пор не придумали никаких средств для быстрой акклиматизации?

Тишина, казалось, стала осязаемой. Кэссиди надеялась было, что Мабри уснула, когда та вдруг открыла глаза и спросила:

— О какой акклиматизации ты говоришь, Кэсс?

Вопрос прозвучал совершенно естественно, да и голос Мабри был совершенно спокоен. Но Кэссиди безмолвно уставилась на нее, словно язык проглотила.

Впрочем, отвечать ей и не пришлось. Мабри отставила опустевший стакан на ночной столик, закрыла глаза и почти мгновенно погрузилась в сон.

Кэссиди же просидела у изголовья кровати мачехи еще несколько минут, панически боясь малейшим неосторожным движением вывести Мабри из зыбкого сна. Когда же она наконец позволила себе пошевельнуться и встать, затекшие мышцы повиновались ей с трудом. Кэссиди покидала спальню Мабри на цыпочках, измученная и страшно расстроенная, ей отчаянно хотелось разреветься.

Выйдя в коридор, она осмотрелась. Дверь комнаты Ричарда была открыта настежь, за ней царила кромешная тьма. Когда-нибудь, возможно завтра, Кэссиди прокрадется туда и поищет, не оставил ли Ричард каких-нибудь улик. Ведь как ни крути, но теперь она стала его сообщницей, помогла ему бежать. Кэссиди не только не собиралась раскрывать кому-либо тайну его местопребывания, но и была готова припрятать любую компрометирующую его вещь. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Ричард с детьми был в безопасности, причем как можно дальше от нее.

Кэссиди настолько устала, что уже перешла ту грань, когда еще можно забыться здоровым сном. Она поняла, что должна что-то выпить: снотворное, виски или хотя бы горячего молока.

Немного подумав, она направилась в кухню, остановив выбор на самом безопасном, как ей мыслилось, средстве — горячем молоке.

Кэссиди вошла на кухню, где за столом сидел Ричард. Перед ним стояла кружка с подогретым молоком, а рядом — бутылка ирландского виски.

— Думаю, немного виски тебе не повредит, — произнес он спокойно и рассудительно, словно они расстались пару минут назад. Словно между ними ничего не случилось, и Кэссиди никогда не лежала под ним, обнаженная, заходясь истошными воплями от восторга.

Не дожидаясь ответа, Ричард налил немного виски прямо в молоко, а потом плеснул изрядную порцию желтоватой жидкости в стакан со льдом. Кэссиди так и подмывало закричать, наброситься на него, вцепиться в лицо, запустить кружку с молоком через всю кухню…

И Ричард прекрасно это понимал. Он молча наблюдал за ней, зорко подмечая любую мелочь, каждое ее движение. Кэссиди понадобилось собрать в кулак всю свою оставшуюся волю, чтобы не только не закричать, но и попытаться придать себе невозмутимое (как она надеялась) выражение.

— Я не люблю виски, — сказала она и сама испугалась, как холодно и отчужденно прозвучал ее голос.

— Знаю, — кивнул Ричард. — Но все-таки выпей. — Ногой он придвинул ей стул к столу.

Понимая, что должна повернуться и уйти, Кэссиди тем не менее подошла и присела, стараясь держаться как можно дальше от него. Кружка молока с янтарным следом, оставленным виски на белой поверхности, стояла перед ней.

— Ну как Шон? — осведомился Ричард. — Выкарабкается?

Кэссиди подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— А тебе это важно?

Ричард пожал плечами.

— Это зависит от того, закончил он книгу или нет.

— Закончил. Еще до отъезда в Хэмптон.

— А ты это знала?

— Нет. Скажи, а чем важна его книга для тебя? Ведь в ней нет ни слова правды, верно? Ты не рассказал Шону, что на самом деле произошло в тот вечер. И он даже не подозревает, что твои дети живы.

— Сама знаешь, Шон пишет художественные книги, — ответил Ричард. — Я же рассказал ему предостаточно для разработки лихо закрученной сюжетной линии. Думаю, чтиво получилось зажигательным. — Он поудобнее устроился на стуле, пристально глядя на Кэссиди. — Как бы то ни было, Шон выплачивает моим наследникам весьма приличную сумму за помощь, которую от меня получает.

Брови Кэссиди взлетели вверх.

— А как же законы? Мне казалось, преступник не имеет права извлекать прибыль из книг о его преступлениях.

От улыбки Ричарда по ее спине поползли мурашки.

— Ты недооцениваешь Марка Беллингема, — сказал он. — Деньги переводятся в попечительский трест, распоряжаются которым сам Марк, Салли Нортон и третье лицо по выбору Марка.

— Деньги предназначены твоим детям?

Ричард промолчал.

— Вот, значит, в чем дело, — задумчиво промолвила Кэссиди. — Ты пошел на все это ради детей. — Она потянулась было к кружке с молоком, но рука так дрожала (Кэссиди это, впрочем, ничуть не удивило), что в последнюю секунду она отказалась от своего намерения. — Так вот почему ты убил свою жену!

— Выпей молока, Кэсси, — мягко промолвил Ричард.

Кэссиди уставилась на кружку. Да, она знала слишком много, и Ричард не мог чувствовать себя в безопасности. Она предала его, разрушила все его планы, и вот теперь, вместо того чтобы остаться в Англии, он вернулся в Нью-Йорк. Скорее всего за ней. Чтобы заставить ее замолчать. Навсегда.

Возможно, он ее отравит. Смертный приговор ему уже вынесен, и Ричард, похоже, совершенно не заинтересован в замене его пожизненным заключением. Казнить больше одного раза все равно нельзя. Если она умрет, никто уже не выболтает его тайну. Марк связан профессиональным обетом молчания, а Салли ради детей Ричарда рискует не только здоровьем, но и самой жизнью.

Да, угроза для Ричарда исходит только от нее. Ему уже случалось убивать ради детей, в этом Кэссиди не сомневалась. Пойдет ли он на очередное убийство?

— И как будут развиваться события дальше? — спросила она, пытаясь выиграть время.

— Это зависит от ряда обстоятельств. Например, выживет ли Шон. Если он останется жить, то ты полностью будешь поглощена уходом за ним. Попытаешься наконец стать идеальной дочерью. У тебя не останется сил и времени для меня и моих забот. Салли, надеюсь, пойдет на поправку, но тем не менее Марк будет подыскивать ей замену. Какую-нибудь надежную женщину. Готовую поставить интересы моих детей выше своих собственных.

Кэссиди понимала, что он сказал это вовсе не для того, чтобы ее уязвить. Тем не менее Ричард настолько поднаторел в искусстве вить из нее веревки, что даже обычные слова, произнесенные самым безмятежным тоном, ранили ее, как острый нож.

— А если Шон так и не придет в себя? — словно со стороны услышала она собственный голос. — Вдруг он умрет?

— Вот тогда ты будешь представлять для меня серьезную угрозу. Горе и незаконченные дела станут разрывать тебя на части, и тогда ты вполне способна наговорить лишнего кому не надо. Этого я не вправе допустить.

— И как ты меня остановишь?

— Пока не знаю. Пей молоко, Кэсси.

В голове ее вихрем замелькали кадры из старых фильмов. Хичкоковские ужасы, отравленные напитки в руках любовников. Может, как бы невзначай опрокинуть кружку? Или просто наотрез отказаться от молока. Не станет же Ричард поить ее силой!

Кэссиди медленно протянула руку к кружке, чувствуя на себе жгучий взгляд Ричарда. Молоко уже немного остыло, и от кружки пахло виски. И, кажется, чем-то еще. Незнакомым. Или у нее просто воображение разыгралось?

— Что еще ты туда добавил? — спросила она, снова пытаясь выиграть время.

— Это самое обычное молоко, — пожал плечами Ричард. — К сожалению, с пониженной жирностью, другого в холодильнике не нашлось. Немного виски. Пара капель миндального экстракта.

— Миндального? — переспросила Кэссиди. Кажется, есть какой-то смертельный яд с запахом горького миндаля. Мгновенного действия.

— Да, миндального, — кивнул Ричард. — Ну и, разумеется, немного крысиного яда, который оставила Бриджит. Надеюсь, вкус не покажется тебе слишком неприятным. Миндаль и виски должны его заглушить. Может, сахарку подсыпать?

Кэссиди нервно сглотнула.

— Я рада, что ты еще способен шутить, — выдавила она.

— По-моему, тебе тоже грех жаловаться на чувство юмора, — сказал Ричард. — Хотя оно у тебя и несколько своеобразное. Особенно забавны твои определения любви и доверия. Те, что ты высказала, прежде чем сбежать. Выпей же наконец это чертово молоко, Кэсси, и посмотрим, откинешь ты копыта или нет!

— Может, ты глотнешь первым?

Ричард недоуменно пожал плечами.

— С какой стати? Я не самоубийца.

Кэссиди пристально посмотрела на него. В загадочно бездонные глаза, на горько сжатые губы. На красивые руки с длинными пальцами. И вдруг словно воочию увидела его ранимую и такую незащищенную душу. И вот тогда она поднесла к губам кружку и выпила, залпом осушив ее.

Поставив опустевшую кружку на стол, Кэссиди с вызовом посмотрела на Ричарда.

— Как долго мне ждать, пока он подействует?

— Не знаю. Я впервые выступаю в роли отравителя. Нож мне куда привычнее.

— Ты ведь получаешь от этого удовольствие, да? — Кэссиди напряглась, ожидая, что вот-вот почувствует первые судороги. — Ты всегда так наказываешь женщин, у которых хватает безрассудства влюбиться в тебя?

— Любовь ко мне, милая моя, — это не преступление, — быстро ответил Ричард. — И уж тебе тем более не убедить меня, что ты в нем повинна. Любовь — это ведь не только замечательный секс. И она не имеет ничего общего с поспешными выводами, мелкой подозрительностью и бегством от первых же серьезных трудностей.

Ричард наклонился к ней ближе, настолько близко, что их губы едва не соприкоснулись; Кэссиди почувствовала не только виски на его губах, но ярость, кипящую в его душе.

— Твое преступление состоит в том, что я тебя полюбил. Доверился тебе. Поверил, хоть и всего на несколько сумасшедших часов, что в жизни еще есть за что сражаться. — Его губы на какое-то неуловимое мгновение соприкоснулись с ее губами, скользнули по ним. — И еще твое преступление в том, что ты подарила мне надежду, а потом отняла ее.

Кэссиди не шелохнулась. Ричард давно уже ушел, она слышала, как закрылась за ним дверь, но продолжала сидеть, словно окаменев, пока в окне не забрезжила тусклая предрассветная серость. Приготовленное Ричардом зелье желудок не принял, и Кэссиди подташнивало, но она так и не смогла заставить себя встать, пойти в туалет и засунуть в горло два пальца.

Вместо этого она уронила голову на стол и, так и не выпуская из руки кружки из-под молока, крепко уснула.

* * *

Привалившись спиной к двери, Ричард стоял в темноте, кусая губы от душившего его бешенства. Безотчетной и глухой ярости. Он пытался перебороть безумное желание убить, обуревавшее его душу. Желание, которое, как надеялся, давно уже заглушил. Неужто он может убить человека? Да еще того, которого, кажется, любил?

А разве он не убивал? Ответственность за детей вынудила Ричарда стать вне закона, хотя совесть его по этому поводу и не мучила. Да и какой смысл прятать голову под крыло, пытаясь уйти от правды? Решение, которое он в свое время принял, отменить невозможно, Диана погибла. Никакие извинения и оправдания уже ничего не изменят.

Но как ему изгнать из души душащие его ярость и гнев, как навсегда похоронить надежду, которую он с таким преступным легкомыслием позволил Кэссиди Роурки зародить в себе? Ричард был уверен, что, увидев ее снова, ощутит только гнев и жажду мщения. Но он ошибся.

Кэссиди смотрела на него и на кружку молока, которое он для нее разогрел, и наверняка думала, что он помышляет об убийстве. В это мгновение ему вдруг и правда захотелось ее убить.

Но уже в следующую секунду в ее зеленых глазах появились боль и ужас. И Ричард увидел это, как разглядел в ее душе страстное желание, смешанное с безутешным отчаянием. У глупышки отказали нервы; она смалодушничала и оставила его именно тогда, когда он больше всего в ней нуждался. Но несмотря на это, несмотря на страх и недоверие, Кэссиди по-прежнему его любила, это Ричард знал наверняка. Чувствовал всем сердцем.

Конечно, это все здорово усложняло. Связывало их одной веревочкой. Мог ли он после этого ее ненавидеть? Мог ли подавить в себе чувства, как сумел сделать это когда-то? Нет, они с Кэссиди связаны неразрывными узами, и есть только один-единственный способ освободиться от этих пут.

Ричард дождался рассвета, после чего направился в кухню. Он думал, что никого там не застанет, но неожиданно для себя обнаружил за столом Кэссиди, спящую сном младенца.

Еще одна ошибка с ее стороны. Ричард припомнил, как обнаженная Кэссиди лежала, свернувшись калачиком, в его объятиях; он прекрасно помнил ее бледную кожу, усыпанную золотистыми веснушками, ее трогательную возбуждающую беззащитность. Внезапно он захотел ее с такой страстью, которая грозила смести на своем пути все, подобно сходящей с крутого склона лавине.

Ричарду понадобилось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Чтобы восторжествовавший здравый смысл задавил в его душе любовь и нежность. Прикоснувшись к Кэссиди, Ричард уже полностью владел собой. Кэссиди даже не проснулась, когда он легко, словно пушинку, подхватил ее на руки. Впрочем, возможно, и проснулась, но только виду не подала. Ричард пронес ее по коридору до дверей ее готической спальни и, войдя, опустил на аккуратно застланную кровать. Кэссиди, бормоча что-то невразумительное, протянула к нему руки и обхватила за шею, но он осторожно и решительно разжал ее пальцы. Затем уложил ее поудобнее и накрыл простыней. На мгновение губы Кэссиди обиженно надулись, но затем она вздохнула и, повернувшись на бок, подложила одну руку под подушку, по которой беспорядочно разметались ее огненно-рыжие волосы.

Да, тело ее по-прежнему доверяло ему, тогда как мозг повиноваться отказывался. Что ж, это могло бы служить ему каким-то утешением, но только Ричард в нем не нуждался. Как, впрочем, и в справедливости. Единственным способом защиты для него оставалась ложь.

Он напоследок еще раз посмотрел на спящую, пытаясь запечатлеть ее облик в своей памяти. Позволил себе даже протянуть руку и убрать свесившуюся на глаза прядь волос. Все, больше он к ней не прикоснется, это Ричард решил твердо и бесповоротно.

И вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

* * *

— Вставай, Кэсси! — Словно сквозь туман Кэссиди расслышала голос Ричарда, настойчивый и требовательный. Она попыталась разлепить глаза, но краткий сон не прогнал усталость, и она никак не могла заставить себя открыть глаза. — Вставай же! — повторил Ричард, уже более нетерпеливо. — Тебя зовет Мабри.

Кэссиди повернула голову, но никак не могла вспомнить, где находится: в каком городе или хотя бы в какой стране. Понимала только, что зовет ее Ричард, а сама она лежит в какой-то постели. Неужели он ее чем-то все-таки подпоил? Или просто усталость взяла свое? Открывать глаза Кэссиди отчаянно не хотелось, Мабри вполне могла обойтись и без нее.

— Твой отец умирает, Кэсс. Проснись же!

Кэссиди открыла глаза. Уже вечерело, за окном лил дождь, а лежала она в собственной постели в квартире отца на Парк-авеню. Однако она совершенно не представляла, как здесь оказалась. И ей это было все равно.

— Что ты сказал? — Голос ее спросонья скрипел, как заржавевшие дверные петли.

— Мабри собирается ехать в больницу, — сухо пояснил Ричард. — Шон впал в кому, и врачи считают, что он долго не протянет. Ты поедешь с Мабри?

Кэссиди даже не удосужилась ответить ему. Она откинула простыню и спрыгнула с кровати.

Пол поехал под ее ногами. Пьяно пошатнувшись, Кэссиди почувствовала, что падает. И упала бы, не подхвати ее Ричард. Какая-то предательская часть ее существа призывала Кэссиди прижаться к нему, закрыть глаза и искать у Ричарда утешения и поддержки. Но все-таки она устояла перед соблазном. Да и сам Ричард, убедившись, что Кэссиди крепко стоит на ногах, тут же отпустил ее.

— Что, Кэсси, слишком много крысиного яда выпила? — пробормотал он.

Кэссиди с вызовом посмотрела ему в глаза.

— Нет, Ричард, напротив, недостаточно, — сказала она.

Когда они спустились в вестибюль, Билл уже вызвал такси, которое дожидалось у входа с включенным счетчиком. Мабри выглядела бледной и отчужденной, Кэссиди же не сразу поняла, что Ричард вовсе не провожает их к машине, а тоже собирается ехать в больницу.

Заднее сиденье такси оказалось довольно тесным. Длинные ноги Ричарда сразу оказались прижаты к ногам Кэссиди, и всю дорогу она ощущала крепость его мышц и жар тела.

Кэссиди обрадовалась, что Ричард решил сопровождать их. Впервые за долгое время спокойствие и выдержка изменили ей. Поэтому Кэссиди нисколько не возражала, когда Ричард возглавил их поход по лабиринтам мемориальной больницы Слоан-Кеттеринга. Она послушно плелась следом, одной рукой поддерживая за талию внезапно поникшую Мабри.

Поднявшись на этаж, где находилась палата Шона, Кэссиди не сразу поняла, почему на их троицу так странно смотрят. Лишь потом она сообразила, что смотрели вовсе не на нее и Мабри, а на Ричарда Тьернана, печально знаменитого убийцу. В глазах людей читалось нескрываемое любопытство пополам с ужасом.

Первой в палату вошла Мабри, а Ричард и Кэссиди остались в небольшой и безлюдной приемной. Кэссиди старалась не смотреть на Ричарда, опасаясь увидеть в его глазах презрение. Нервы ее были напряжены до предела, и она всерьез боялась, что, взглянув на Ричарда и разглядев в его глазах холодное, убийственное безразличие, не выдержит и сорвется.

Мабри вышла из палаты, бледная как полотно, по щекам катились слезы. Кэссиди шагнула к ней, но тут откуда ни возьмись появилась Бриджит и, прижав Мабри к своей необъятной груди, начала нашептывать слова утешения.

— Иди теперь ты, Кэсси, — сказала она через плечо. — Я позабочусь о твоей мачехе.

Кэссиди не удержалась и украдкой взглянула на Ричарда. Лицо его казалось высеченным из гранита.

— Хочешь, чтобы пошел я? — спросил он. Этого Кэссиди не ожидала.

— А ты хотел бы посмотреть на него?

— Не особенно.

— Тогда почему поехал с нами?

— Ради тебя.

Вот так просто. И так непонятно. Особенно в эту минуту, когда на сердце Кэссиди скребли кошки. Она молча кивнула и проследовала за опрятной медсестрой в палату отца.

— Десять минут, — наставительно промолвила медсестра. — Скорее всего он вас не узнает, но… мало ли что.

Дверь за ее спиной закрылась, и Кэссиди осталась наедине с отцом. В палате стоял равномерный гул. Сложные и непонятные приборы жужжали, гудели, тикали и попискивали, заставляя Шона дышать, прокачивая кровь по его жилам, поддерживая в нем жизнь.

Кэссиди подошла к кровати и остановилась. В этот момент она была абсолютно спокойна.

— Ты, как всегда, не мог не устроить представления, — заговорила она. — Неужто надо было так выпендриваться? Да еще на собственной вечеринке?

Глубоко ввалившиеся глаза Шона были закрыты, лицо казалось пепельно-серым. Он казался неживым, скелетом, обтянутым кожей.

Кэссиди прикоснулась к руке, свободной от трубочек и проводков.

— Ты ведь еще жив, я знаю. И ты не имеешь права уйти, когда еще так много не сделано. Да, книгу ты закончил. Ну и что? А если я скажу, что все в ней вранье, с первой до последней буквы? Что тогда? Тебе это важно?

Не дождавшись ответа, она продолжила сама:

— Скорее всего нет. Тебя всегда больше увлекала форма, нежели правда. Книга станет бестселлером, принесет уйму денег. Ты из-за денег пошел на это, да? Чтобы Мабри жила припеваючи?

Одно веко слегка дрогнуло, но приборы продолжали жужжать и гудеть с прежней безжалостной монотонностью.

— Разумеется, ты хотел прежде всего создать шедевр, — продолжила Кэссиди. — На альтруистический поступок ты не способен. И от меня ждешь того же. И, конечно, мечтаешь уйти, овеянный славой. Жаждешь получить еще одну Пулитцеровскую премию, пусть даже посмертно. Или, может, Нобелевскую? Я согласна получить ее за тебя. Подготовлю трогательную речь про вас с Ричардом. К тому времени вы уже оба будете на том свете. Ты веришь в существование ада? Так вот, вы там встретитесь.

На мгновение ей показалось, что в лице Шона что-то изменилось. Кэссиди крепче стиснула его запястье и нагнулась ниже. Она и сама не понимала, почему плачет, не пришла в себя после стольких потрясений, должно быть.

— Не смей умирать! — яростно прошипела она. — Ты еще не сказал, что любишь меня! Слышишь, черт бы тебя побрал? И я еще не успела сказать, что люблю тебя!

Шон не шелохнулся.

— Послушай, сукин ты сын! — гневно выкрикнула Кэссиди. — Я не позволю тебе просто так умереть, подай хоть какой-то знак!

Глаза умирающего приоткрылись. На какой-то ничтожный миг. Нос и рот его были закрыты респиратором, так что при всем желании Шон не мог вымолвить и слова. Но Кэссиди прочитала все, что хотела, в его потеплевшем и озадаченном взгляде. Почувствовала слабое прикосновение пальцев. И тут же глаза его закрылись, а рука обмякла.

Кэссиди отпустила отца. Смахнув с глаз слезинки, выпрямилась и, расправив плечи, направилась к выходу, надеясь, что Ричард уже ушел и оставит ее в покое.

Но Ричард ждал ее, стоя посреди приемной. На мгновение Кэссиди остановилась, не зная, как быть дальше.

— Мерзавец! — прошептала она себе под нос. — Он все-таки умер.

Почти сразу, всего через одно биение сердца, Ричард шагнул к ней, обнял и прижал к себе с такой силой, что кости Кэссиди хрустнули. Слезы полились градом. Все вдруг утратило смысл. Она остро нуждалась в сочувствии, понимании и утешении. Но не в любом.

Смертельно опасные объятия Ричарда Тьернана — вот единственное, чего ей так остро недоставало.

Глава 18

Ричард отвез Кэссиди на Парк-авеню. За всю дорогу оба не проронили ни слова. Ричард не знал, когда Кэссиди ела в последний раз; более того, он не помнил даже, когда ел сам. Обоим необходимо было перекусить и побыть в одиночестве. Восстановить силы. Поспать, быть может.

Впустив Кэссиди в холл, Ричард запер дверь и, обняв ее, порывисто поцеловал. Она не сопротивлялась. Безропотно, доверчиво и послушно она упала в его объятия, а Ричард даже не собирался обдумывать, к каким последствиям может привести ее полнейшая готовность подчиниться его воле.

Ему хотелось лишь одного — предаться с ней любви, неспешной и нежной, целовать каждый сантиметр ее тела. Он был готов с головой погрузиться в любовный омут, невзирая на смертельную угрозу, которая таилась в этом опрометчивом шаге. Ричард уже переступил роковую черту. Все его мысли были поглощены лишь Кэсси, ее болью, горем, страданием. Он был готов на все, лишь бы утешить, исцелить ее раны. Даже если тем самым он обрекает себя на верную погибель.

На этот раз Ричард не подхватил ее на руки, хотя его так и подмывало это сделать. Но он решил, что, если Кэссиди передумает, у нее должна быть возможность сбежать. Поэтому он взял ее за руку и повел по коридору мимо кухни, мимо спален, к своей собственной комнате. Ричард не хотел предаваться любви в ее викторианском склепе. Он мечтал о другом — о тепле и о солнечном свете. На худой конец о возможности слиться с Кэссиди в своей собственной постели, где столько часов провел в мечтах о ней.

Войдя следом за Ричардом в его спальню, Кэссиди прикрыла за собой дверь. Света они не включали, и лишь отблески уличных фонарей проникали в сумрачную комнату. За окном накрапывал легкий дождь. Кэссиди прислонилась спиной к двери и молча смотрела на Ричарда. Поникшая, покорная, выжидающая.

Ричард принялся расстегивать пуговицы на ее блузке. Одевалась Кэссиди впопыхах и даже не удосужилась надеть лифчик. И слава богу.

Покончив с пуговицами, Ричард извлек из джинсов полы блузки и взялся за замочек «молнии». Кэссиди ему не мешала. Ее измученные зеленые глаза были полны боли, губы побелели и мелко-мелко дрожали. И Ричард не выдержал. Опустившись перед Кэссиди на колени, он обнял ее за талию, лицом прижавшись к ее животу.

Кэссиди обхватила его голову и еще теснее привлекла к себе, и Ричард почувствовал ее отчаяние и любовь.

Ричард умел раздевать женщин, этим искусством он овладел еще в юношеские годы. Однако сейчас руки дрожали, и достаточно свободные джинсы Кэссиди вдруг почему-то застряли на бедрах, и ему пришлось стягивать их рывками.

Кэссиди не мешала, но и не помогала. Она стояла, безвольно понурившись, и лишь наблюдала, как Ричард снимает с нее одежду.

Через несколько мгновений она предстала уже полностью обнаженная, розовая и дрожащая. Ричард быстро разделся сам и, подхватив Кэссиди на руки, отнес и уложил в постель. Кэссиди молча взирала на него, но во взгляде не было и тени протеста или хотя бы сомнения; только немое согласие.

И вот тогда Ричард поцеловал ее. Медленно, как бы смакуя, он прижался к ее губам, наслаждаясь каждым мгновением. Затем поочередно поцеловал мягкие веки, затрепетавшие от прикосновений его губ, и наконец прильнул к-нежной шее.

Рука его скользнула в перекрестье ее бедер, под треугольник золотистых завитков, и сразу почувствовала приветливую жаркую влажность. Кэссиди застонала, изгибаясь ему навстречу, и Ричард снова впился в нее поцелуем, заглушая рвущийся из губ крик, в то время как его пальцы проникли в самые глубины ее мокрого гнездышка, а большой палец, задержавшись снаружи, изощренно ласкал нежный бутончик, погружая Кэссиди в сладостное забытье, в котором она так отчаянно нуждалась.

И почти тотчас же Кэссиди испустила безумный крик, забившись в сокрушительном оргазме. Она вскрикивала снова и снова в такт бешеным спазмам, сотрясающим ее тело, изгибалась дугой навстречу пальцам, доставившим ей столь острое наслаждение.

Ричард был не прочь проявить благородство и этим ограничиться. Попытаться успокоить Кэссиди, нашелтывая нежные слова, а затем уйти. Но так и не смог. Он нуждался в ней остро, чувствуя столь бешеную потребность, что едва дождался, пока утихнут последние спазмы. Кэссиди, уже сама сгорая от вожделения, привлекла Ричарда к себе, жадно и нетерпеливо. Она хотела впустить его как можно глубже, сжимая внутренние мышцы своей пещерки в такт его движениям, выкачивая из него сок, но тут же обновляя его силы. Наполняя Ричарда новой жизнью именно теперь, когда он так хотел умереть.

Впервые в жизни Ричард познал столь ошеломляющее наслаждение. Лежа в темноте, они с Кэссиди слились воедино, нежно и страстно. Они вкусили счастье обладания, испытали высший миг счастья. Ничего подобного Ричард прежде не испытывал. Да, это уже любовь, а не просто любовный акт, физическое ее проявление, и эта мысль умилила Ричарда, его измученная душа успокоилась.

Похоже, первой голоса услышала Кэссиди. Тело ее, мягкое, нежное и обволакивающее, влажное от пота, вдруг судорожно напряглось. В первое мгновение Ричард решил было, что Кэссиди вновь обуяли прежние страхи, но тут сам услышал приближающиеся голоса.

К их комнате шли мужчина и женщина. Мужчина говорил вполголоса и довольно неуверенно, тогда как в резковатом голосе женщины ясно слышались повелительные нотки. Говорила она громко, тоном, не терпящим возражений.

Ричард сразу понял, что она выпила, и немало.

— Займем спальню Колина, — говорила женщина. — Мабри возражать не станет, хотя, видит бог, не хочется ночевать в этой викторианской усыпальнице. Просто ума не приложу, что толкнуло Мабри обставить спальни в столь мрачных тонах. Должно быть, ее декоратор не брезговал некрофильством.

— Не говори глупости, — недовольно сказала женщина в ответ на невразумительные возражения. — Колин в Африке, и навряд ли узнает в ближайшее время, что папаша его наконец-то получил по заслугам. А Мабри, конечно же, и слышать не захочет о том, чтобы поселить нас в отеле. Удачно все-таки получилось, что у меня есть ключ. Кстати, и Кэсси будет рада выплакаться на мамочкином плече.

Ричард приподнял голову и посмотрел на Кэссиди. В глазах ее застыл безмолвный ужас.

— Твоя мать? — спросил он изумленным шепотом.

Прислушайся Кэссиди получше к голосу Ричарда, она поняла бы, что ситуация его даже забавляет. Но ей было не до смеха.

— Да, — сдавленным голосом ответила она.

— Ты заперла дверь?

— Нет.

— Я тоже, — вздохнул Ричард. — И боюсь, что уже не успею. — Он нагнулся и натянул на себя и порозовевшую от стыда Кэссиди простыню.

Дверь распахнулась, и женщина ворвалась в спальню, продолжая разглагольствовать. В следующий миг воцарилась мертвая тишина, однако Ричард даже не повернул голову, чтобы посмотреть на незваных гостей. Его куда больше интересовал панический ужас, отразившийся в прекрасных глазах Кэссиди.

Увы, блаженная тишина сохранялась недолго.

— Боже всемогущий! — возопила ведьма. — Кэссиди Роурки, что ты тут вытворяешь, черт побери?

Только тогда Ричард скрепя сердце скатился с Кэссиди, заботливо укрыв ее простыней. Подняв голову, он посмотрел на раскрасневшуюся женщину. Глаза матери Кэссиди метали молнии, а за спиной робко жался невзрачный бледный мужчина.

— Вы спрашиваете, что она вытворяет? — вежливо переспросил Ричард, прижимая голову Кэссиди к своему плечу. — Вас это и в самом деле интересует?

— Я просто не понимаю, как можно заниматься этим в такое время! — вопила карга. — Ее отец только что умер. — Она негодующе фыркнула. — И кто, черт побери, вы? — спросила она и, слегка пошатнувшись, шагнула вперед.

Да, подумал Ричард, бедная Кэсси. Имея такую мамашу (да и Шон был штучка, под стать ей!), немудрено, что девочка норовила сбежать из дома.

Он с вызовом поглядел на распалившуюся женщину и позволил себе ухмыльнуться.

— Я человек, который только что переспал с вашей дочерью, — заявил он.

Кэссиди горестно всхлипнула, после чего в спальне опять все стихло. Ричард заподозрил, что Кэссиди собирается нырнуть с головой под одеяло.

— И как зовут этого человека? — процедила старая ведьма. Она стояла, подбоченившись и поджав и без того тонкие губы.

И тут, к изумлению Ричарда, Кэссиди привстала, прикрывая обнаженную грудь простыней.

— Алиса, прошу тебя, уйди, — сказала она. — Ты выбрала не самое подходящее время для знакомства. И кстати, если и правда считаешь, что Мабри поселит тебя здесь, то стоит все же показаться психиатру. Вокруг десятки вполне приличных отелей. Убирайтесь отсюда!

Алиса, давясь от душившей ее ярости, развернулась и, вновь покачнувшись, величественно, как тяжелый дредноут, выплыла из комнаты. Правда, в дверях приостановилась и, устремив на дочь обвиняющий взгляд, проскрипела:

— Должна сказать, Кэсси, я была о тебе лучшего мнения. Я думала, ты любишь своего отца. Похоже, только я его любила и понимала. Неудивительно, что наш брак был обречен. Мы были слишком молоды и слишком похожи друг на друга.

— Ты вышла замуж в двадцать три года, — устало напомнила Кэссиди. — А папа к тому времени уже успел развестись. Так что тебе должно было хватить мозгов, чтобы осознать, на что ты идешь.

— Что ж, Кэссиди, — пробормотала Алиса слегка заплетающимся языком, — знай, я в тебе разве… разочарована. — Мужчина потянул ее за рукав, и она резко отмахнулась. — Отвали, Роберт! Неужто не видишь, что я с собственной дочерью разговариваю?

— Для этого ты выбрала не лучшее место и время, — смущенно проблеял Роберт.

— Да, Алиса, — произнес Ричард обманчиво мягким, почти ласковым тоном. — Двигайте отсюда подобру-поздорову, не то я сейчас встану и вышвырну вас из окна.

— Не говорите ерунду! — вспыхнула Алиса. — Вы не посмеете меня и пальцем тронуть. — С этими словами она решительно промаршировала к стулу и плюхнулась на него увесистым задом.

— Э, послушай, дорогая, — нерешительно начал Роберт, — на твоем месте я бы этого не делал.

— Почему?

— Видишь ли, мужчину, с которым… лежит сейчас твоя дочь, зовут Ричард Тьернан. Ты ведь слышала, что он осужден за убийство? Думаю, он в два счета избавится от столь назойливой женщины.

В голосе Роберта слышалось плохо скрываемое злорадство; Алиса же вскочила со стула, словно села на ежа. Брызгая слюной, она начала бормотать что-то нечленораздельное. Пока она наконец обрела дар речи, Роберт уже утащил ее в коридор, откуда вскоре послышался ее возмущенный вопль, после чего хлопнула входная дверь, и все стихло.

Ричард с любопытством посмотрел на Кэссиди. Глаза ее были закрыты, а лицо оставалось бледным, хотя на щеках играл румянец.

— Ну и мамаша у тебя, — усмехнулся Ричард, качая головой.

Глаза Кэссиди мигом открылись.

— Не говори, — простонала она. — Представляешь теперь, какая это была парочка — она и Шон? Просто удивительно, как мне удалось выжить!

Ричард и сам не знал, чего ожидать от нее. То ли она расплачется, то ли раскричится и выскочит из постели. Но Кэссиди спокойно лежала, внимательно и выжидающе глядя на него.

Ричард сжал ее лицо ладонями.

— Все нормально? — спросил он, не найдя других слов. Ему хотелось сказать совсем другое, но сейчас слишком многое было поставлено на карту.

Кэссиди улыбнулась светлой и печальной улыбкой и обеими руками накрыла его ладони. Тогда Ричард поцеловал ее и тут же был вознагражден ответным поцелуем.

— Поспи немного, — прошептал он. — Тебе нужно выспаться.

Он был почти уверен, что Кэссиди начнет отнекиваться, однако она, похоже, и вправду очень устала. Веки ее послушно сомкнулись, а дыхание вскоре стало ровным и тихим. Через несколько минут она уже спала, тесно прижавшись к Ричарду и сжимая его руку.

* * *

Кэссиди разбудил плеск воды в душе. Она не шелохнулась, вставать не хотелось. В мягкой постели было тепло и уютно, и Кэссиди чувствовала себя в безопасности. Она уже давно приняла решение, все последние сомнения рассеялись. Это случилось, когда Ричард протянул ей навстречу руки в приемном покое. И как здорово он расправился с ее матерью!

Ее больше не волновало, что именно совершил Ричард. Это не имело никакого значения. Кэссиди утратила способность различать, где проходит тонкая грань между добром и злом. Она любила первый раз за всю жизнь, любила всем сердцем, хотела всегда быть рядом с ним. Если это ошибка, если это грех, что ж, она готова понести наказание.

Кэссиди знала, что расплачиваться ей придется всю оставшуюся жизнь. Но ее это не волновало. Слишком мало осталось отпущенного им обоим времени, и она не хотела потерять ни минуты. Ни перечить, ни сопротивляться Ричарду она больше не собиралась.

Кэссиди и сама не заметила, как снова задремала. Когда же очнулась, Ричард сидел на краю кровати, в джинсах и черной рубашке. Выглядел он задумчивым и озабоченным.

— Как считаешь, твоя мать не вернется? — спросил он.

Кэссиди задумалась, приподнявшись на подушке.

— Маловероятно, — сказала она наконец. — Она отчаянная трусиха. Вдобавок, насколько я знаю Роберта, он постарается внушить ей, что ты ее прикончишь. Почему-то она ухитряется пробудить инстинкт убийцы даже в тишайших и смиреннейших из людей.

— А я к таковым не отношусь, да? Так, очередные испытания. Нет, баста, больше она в эти игры не играет.

— Ты что-нибудь знаешь про Мабри? — спросила Кэссиди, резко меняя тему беседы.

— Я разговаривал с ней минут пятнадцать назад, пока ты спала, — ответил Ричард. — Она улаживает всякие формальности, после чего вернется сюда. Интересовалась, как ты себя чувствуешь.

— Не следовало мне ее бросать, — виновато промолвила Кэссиди. — Надо было остаться и помочь ей…

— Глупости, — отрезал Ричард. — Ты была не в состоянии помогать кому-либо. Господи, неужели ты хоть раз в жизни не можешь подумать о себе? Мабри взрослая женщина, она вполне способна сама о себе позаботиться.

— И все-таки мне следовало помочь ей, — упрямо возразила Кэссиди.

— Нет. Тебе следовало быть со мной, — жестко сказал Ричард.

Оспорить это утверждение было невозможно, поскольку Кэссиди понимала, что он прав.

— Представляю, насколько Шону не хотелось умирать вот так, — вздохнула она. — На больничной койке.

Он предпочел бы уйти овеянным славой. Пасть на поле боя.

— К сожалению, жизнь не всем воздает по справедливости, — промолвил Ричард. — И далеко не все наши мечты сбываются.

Кэссиди улыбнулась уголком рта.

— Я, пожалуй, съезжу в больницу и привезу сюда Мабри, — сказала она. — Ей нужно отдохнуть. И если она еще не все там уладила, я ее заменю и покончу с оставшимися формальностями сама.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предложил Ричард.

Кэссиди вспомнила испуганные и подозрительные взгляды, которыми награждали его врачи и медсестры. Потом подумала про свое желание остаться одной, забиться в раковинку, горевать и оплакивать отца в одиночку. И сказала:

—Да.

Ричард явно не ожидал такого ответа. Он уже заранее ощетинился и напрягся, готовый получить отказ.

— Да? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Ты нужен мне, — просто сказала Кэссиди.

Сколько раз она слышала эти слова, но никогда в жизни не произносила их сама. И вот наконец адресовала их Ричарду Тьернану.

Такие простые слова, но они мгновенно сорвали со смуглого и всегда непроницаемого лица Ричарда извечную маску. Кэссиди впервые увидела, как он раним. В следующую секунду он, ни слова не говоря, обнял Кэссиди и прижал к себе. Всем телом и душой. Кэссиди поняла, что творится в израненной душе Ричарда. Этот миг они не забудут никогда. В следующую минуту Ричард выпустил ее из объятий и, встав с кровати, направился к двери.

— Можешь не торопиться, — сказал он. — Я приготовлю что-нибудь поесть.

Душ почти привел Кэссиди в чувство. Хотелось есть, и она направилась на кухню. Там никого не оказалось, но на столе стояли тарелка с дымящимся супом, охлажденная банка кока-колы без сахара и блюдце с аппетитными круассанами. Вид накрытого стола растрогал ее.

— Здравствуй, родная, — послышался голос Мабри. Кэссиди поспешно вскочила и кинулась к ней.

— О Мабри! — только и выдавила она, всхлипнув.

— Не плачь, моя хорошая, — сказала Мабри, встряхивая белокурыми локонами. — Шон терпеть не мог женских слез. — Мачеха выглядела уставшей и постаревшей, но глаза были ясные и сухие. — На похоронах мы, конечно, поплачем, как подобает, но пока он предпочел бы, чтобы мы вели себя посдержаннее.

— Боюсь, мне уже никогда не удастся его порадовать, — вздохнула Кэссиди. — Я так и не смогла стать для него идеальной дочерью.

— Ты всегда была для него идеальной дочерью, — проговорила Мабри, встряхивая Кэссиди за плечи. — И он очень это ценил, хотя никогда и не признавался. — Она прошла к окну и, остановившись, облокотилась на подоконник.

— А с Франческой ты уже поговорила? — спросила Кэссиди. — Как она, бедняжка? И удалось ли кому-нибудь дозвониться до Колина?

— Где черти носят твоего непутевого братца, никому не известно, — ответила Мабри. — Я поручила это твоей мамочке, пусть расходует свою кипучую энергию на дело. — Она вздохнула и смахнула со лба прядь волос. — А Франческа все знает, но, похоже, участвовать в грустной церемонии не хочет. Эмберсон предложил увезти ее в Вермонт, в их загородный дом. Я не стала возражать.

И снова Кэссиди почувствовала беспокойство.

— Ты уверена, что это разумно? — спросила она, нахмурившись. — Может, в такой день всем нам лучше быть вместе?

— Я доверяю генералу. Одну дочь он вырастил, бедолага, а Франческа, по-моему, напоминает ему маленькую Диану. Он сумеет о ней позаботиться, а мы пока покончим со всеми печальными формальностями.

— Я бы хотела с ней поговорить.

— Господи, Кэсс, ну о чем ты волнуешься? Я, кстати, и телефона их не знаю, генерал мне, правда, сказал, но я так замоталась, что не успела записать номер. Подождем, пока он сам позвонит.

Кэссиди взяла булочку и откусила, пытаясь унять внезапно нахлынувший безотчетный страх.

— Ей всего тринадцать, Мабри. Она порой ведет себя как взрослая, но еще совсем ребенок.

— Вот и хорошо, что она побудет пока с генералом и его женой. Ни у меня, ни у тебя детей не было. Ты же не хочешь, чтобы она крутилась перед Ричардом?

Вопрос был задан в лоб, и Кэссиди ответила первое, что пришло ей в голову, неожиданное для самой себя:

— Ему я бы Франческу доверила.

Мабри криво улыбнулась.

— Любовь ослепила тебя, Кэсси. Вот уж никогда не подумала бы. Или в тебе говорит похоть?

— Мабри!

— Извини, — тут же смягчилась мачеха. — Я погорячилась. Просто Алиса была настолько любезна, что поведала мне, при каких обстоятельствах застала вас, когда вломилась сюда. Но мне не стоило на тебя накидываться. Ты, очевидно, решила, что Ричард никогда никого не убивал. Я очень рада.

— Я этого не говорила, — возразила Кэссиди. — Просто сердце подсказывает, что Ричард не обидит невинное дитя.

— И ты готова, положившись на свое чутье, доверить ему жизнь сестры?

— Ты же сама знаешь, от меня это не зависит, — пожала плечами Кэссиди.

— Тогда давай оставим эту тему, — заключила Мабри. — А Франческа пусть побудет у наших друзей.

— Кто побудет? — послышался голос Ричарда. Он возник в дверном проеме, высокий и могучий, заполнив его почти целиком, и тут же знакомое приятное тепло разлилось по всему телу Кэссиди.

— Сестра Кэсси, — небрежно ответила Мабри, устремляясь к двери. Поравнявшись с Ричардом, она приостановилась и смерила его взглядом. — А вы молодец, Ричард. Вам удалось добиться желаемого — она влюблена в вас по уши. Готова поверить любому вашему слову и по первому знаку прыгнуть в пропасть. Шон гордился бы вами.

— Что ты плетешь, Мабри? — срывающимся голосом спросила Кэссиди.

— О, я думала, что ты уже догадалась, — ответила Мабри. — Ты была для него жертвенным барашком. Точнее, невинной овечкой. Ричард увидел на столе Шона твою фотографию и тут же заявил, что ты — неотъемлемая часть их сделки. Он соглашался помочь Шону с книгой, но лишь при условии, что в обмен получит тебя.

— Не говори глупости! — резко заявила Кэссиди. — Шон бы никогда на это не пошел. Не говоря уж о том, что моего согласия никто не спрашивал.

— Вот именно, — вздохнула Мабри. — А ведь ты здесь, не правда ли? И побывала в постели Ричарда. Шон сказал, что берется вызвать тебя в Нью-Йорк, а остальное уже зависит от Ричарда. Да и не прикидывайся дурочкой, Кэсси, сама понимала, что дело тут нечисто.

Кэссиди онемела, что, возможно, было и к лучшему.

— Впрочем, теперь все кончено, — добавила Мабри. — Работа над рукописью завершена. Шону и вправду удалось создать настоящий шедевр. Шон мертв, и ты больше не обязана плясать под его дудку. — Уже из коридора она добавила: — Мне просто хотелось, Кэсси, чтобы ты знала правду.

И ушла, стуча каблуками.

Оставшись наедине с Ричардом, Кэссиди долго не могла прийти в себя. Суп остыл, кока-кола согрелась, а булочку она раскрошила.

— Правда, — тихо промолвила Кэссиди. — А что такое правда? — Она подняла голову и встретилась с внимательным взглядом Ричарда. — Что ты не убивал своих детей и Салли Нортон. Что ты убил свою жену. Соблазнил меня с одной-единственной целью — оставить мне своих детей. Ты сказал, что полюбил меня. Нет, ты заключил сделку с моим отцом. Странно еще, что вы не побились об заклад. Сколько тебе понадобится времени, чтобы забраться ко мне под юбку? Сколько…

— Кэсси. — Голос его звучал холодно и бесстрастно.

— Наверное, мне пора уже к этому привыкнуть, — продолжила Кэссиди. — И уж во всяком случае, перестать себя жалеть. Отца моего переделать было невозможно, да и ты никогда не пытался убедить меня в том, что ты херувим, которого несправедливо обвиняют в разных чудовищных злодеяниях. Напротив, ты убеждал с самого начала, какой ты мерзавец. Почему, Ричард? И почему даже не пытаешься оправдаться? Почему не скажешь мне, что я ошибаюсь, что я не просто нянька для твоих детей, а для тебя — не только доступная и безотказная любовница? Что мой отец вовсе не согласился обменять мое сердце, тело и даже мою жизнь на потеху собственному самолюбию?

— Что бы я тебе ни сказал, — промолвил Ричард, — это не имеет никакого значения. Ты должна сама решить, во что верить, а во что — нет.

— А что ты скажешь, если я решу, что ты просто жестокий и черствый негодяй?

— Что ты, наверное, права.

— И что ради достижения своей цели ты не остановишься даже перед убийством. А цель — безопасность и благополучие твоих детей, верно? Звучит очень даже благородно. Из-за этого ты расправился с женой, да? Из-за того, что она оказалась плохой матерью?

Ричард не ответил. Опершись на стойку буфета, он молча смотрел ей в глаза.

— Или ты просто приревновал ее? Она вынашивала чужого ребенка, а ты не мог этого стерпеть. Может, ты всегда отличался патологическим чувством собственности? И ты скорее убил бы собственных детей, чем позволил им попасть в чужие руки. И таким образом вновь отомстил бы Диане за то, что она тебе изменяла. Похитить детей и держать их вдали от родных деда и бабушки — это, по-твоему, верх возмездия, не так ли?

На мгновение глаза Ричарда зловеще сузились, и почти сразу его лицо приняло обычное непроницаемое выражение.

— Думай что хочешь, Кэсси, — промолвил он.

— Ах, как ты хорош! — продолжила она язвительным тоном. — Непревзойденный мастер вить веревки из людей. Не говоря уж обо мне. Я с тобой общаюсь, прекрасно знаю, на что ты способен, выслушиваю бесконечное вранье, и тем не менее продолжаю думать, что всему этому есть какое-то объяснение. Некая причина, которая оправдывает все твои поступки. Оправдывает крупную ложь, мелкий обман и помыкание людьми. Оправдывает убийство. Но боюсь только, что мне никогда ее не понять.

Это, похоже, его доконало. Кэссиди так испугалось, что у нее перехватило дыхание. Ричард подскочил к ней вплотную и, прижав ее руки к ручкам кресла, склонился над ней. В лицо Кэссиди повеяло холодом смерти.

— Не понять, говоришь? — еле слышно прошептал он. — Что ж, тогда попробуй найти меня, когда поймешь. Если не опоздаешь, конечно.

— Но что же мне делать? — завопила Кэссиди. — Как я могу понять тебя, если ты бегаешь за смертью так же яростно, как Шон с ней бился?

— Это твои трудности, — сурово сказал Ричард и, выпрямившись, попятился к двери. Однако в дверях остановился. Взгляд его был холоден и спокоен. — Кстати, — сказал он, — о чем вы говорили с Мабри?

— Что ты имеешь в виду?

— Вы упоминали Франческу, — напомнил он. — Это ведь твоя младшая сестра, да?

— Да. Но только не думай, что она сможет занять мое место. Не получится у тебя совратить ее, а затем поручить ей своих детей.

— Почему? — издевательским тоном спросил он.

— Потому что она малолетка! — выкрикнула Кэссиди. — Ей всего тринадцать! Вдобавок в Вермонте она в полной безопасности. Если повезет, то она вообще с тобой не встретится.

Реакция Ричарда озадачила ее. Кровь отхлынула от его лица, и он стал бледен как смерть.

— В Вермонте? — Голос Ричарда звучал хрипло и глухо, как из подземелья.

— Ну да, — испуганно ответила Кэссиди. — На попечении твоего бывшего тестя. Он в ней души не чает.

— О господи! — простонал Ричард. — Будь ты проклят!

Шатаясь, он вышел из кухни, словно человек, пораженный молнией. Насмерть перепуганная Кэссиди проводила его ошеломленным взглядом.

Глава 19

Старик победил. Сам виноват, должен был знать, что такой отъявленный мерзавец, как генерал Эмберсон Скотт, ни перед чем не остановится. Испытанный стратег всегда славился умением отвечать ударом на удар, и вот сейчас, похоже, провел операцию, которая скорее всего предрешит исход сражения в его пользу.

Во имя безопасности своих детей Ричард был готов на все. За Сета и Ариэль он мог продать душу дьяволу, убить, совратить и погубить кого угодно. Но не позволит принести в жертву еще одно невинное дитя.

И Скотт это знал. Удивительно только, что он не разыграл свою козырную карту до сих пор. Впрочем, раньше в этом не было необходимости. Ричард покорно и неотвратимо шел к казни, и действия генерала ничего не изменили бы. Теперь же Скотт возьмет реванш и будет до конца дней упиваться местью.

Ричард знал: виновата в случившемся Кэссиди. Каким-то образом она проболталась, черт бы ее побрал! И теперь у генерала появился новый смысл в жизни, помимо мести.

Впрочем, пока смысл в жизни оставался и у Ричарда. Он единственный знал правду. И вовсе не потому, что не хотел или не мог поделиться ею, просто ему все равно бы не поверили. Даже ту ее незначительную толику, что Ричард приоткрыл Марку Беллингему, адвокат встретил с изрядной долей скепсиса.

Вот почему ему придется самому отправиться на выручку сестренки Кэссиди. Именно на это и рассчитывал генерал Скотт. Старый вояка предусмотрел все и знал наверняка: на этот раз он поквитается с Ричардом за все. Свершит правосудие сам. Однако и Ричард всерьез вознамерился прихватить старика с собой на тот свет. Все, Рубикон перейден, и игроки разыграли начало последней и решающей шахматной партии. Смертельный гамбит. И ставкой в этой игре была жизнь.

Когда Ричард влетел в ее спальню, Мабри в нескрываемом ужасе отпрянула к стене.

— У вас есть машина? — резко спросил он. Мабри поспешно запахнула халатик на худенькой, как у ребенка, груди.

— Что, простите? — пролепетала она, в отчаянии оглядываясь по сторонам.

Ричард в бешенстве схватил ее за руки и встряхнул.

— У вас есть своя машина, черт бы вас побрал? — вскричал он. — Мне некогда возиться с арендой!

— Некогда? — эхом откликнулась Мабри. — Господи, да что с вами, Ричард? На вас просто лица нет. И зачем вам понадобилась машина?

— Чтобы добраться до генерала. Когда вы в последний раз разговаривали с ним?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — возмутилась Мабри. — Генерал Скотт и его жена увезли мою падчерицу на несколько дней в Вермонт. Ей ни к чему присутствовать на похоронах.

— Когда они уехали? — Ричард снова встряхнул ее, не в силах сдержать душившего его бешенства.

— Кажется, сегодня утром. Бога ради, Ричард, объясните, что происходит…

— Оставь ее в покое, — голос Кэссиди прозвучал с почти неестественным спокойствием. Ричард обернулся, словно ужаленный.

— Это ты сказала ему, дура безмозглая! Только ты могла проболтаться! Теперь твоя сестренка в его руках, и я не представляю, чем это кончится, если я вовремя не доберусь до него!

— Да что вы несете? — воскликнула Мабри, наконец вырываясь из его рук. — Почему вы считаете, что генерал может обидеть Франческу? Он любит ее, как собственную дочь!

Подступившая к самому горлу тошнота заставила Ричарда пошатнуться.

— Он таким образом поквитается со мной, — с трудом выдавил он.

— Не понимаю, — развела руками Мабри.

— Вам и не надо понимать, — огрызнулся Ричард. — Скажите наконец, где ваша машина, черт вас побери!

— В гараже на углу Семьдесят пятой улицы и Лексингтон-авеню, — ответила за нее Кэссиди, снимая с гвоздика связку ключей. — Серый «Шевроле»…

Не дав ей закончить, Ричард выхватил ключи и устремился к двери.

— Постой же! — выкрикнула ему вслед Кэссиди и рванулась за ним вдогонку. — Я поеду с тобой!

У входной двери Ричард приостановился, буквально на мгновение. Подбежала запыхавшаяся Кэссиди, бледная, заплаканная, с растрепанными волосами. Выглядела она насмерть перепуганной, но Ричард не питал к ней ни капли жалости.

— Если твоя сестра пострадает, — процедил он ледяным тоном, — то из-за тебя, мать твою!

Кэссиди вздрогнула, словно он ее ударил.

— Я еду с тобой, — повторила она, хватая его за рукав.

— Черта с два! — Ричард не собирался тратить время на пререкания. Кэсси женщина сильная и решительная, а он уже дошел до ручки…

И он ее ударил. Со всего размаха. Удар пришелся точнехонько в подбородок, и Кэссиди с остекленевшим взором опрокинулась навзничь. Когда же она пришла в себя, Ричарда уже и след простыл.

В мозгу Ричарда сменили друг друга несколько видений: изумленные огромные глаза напуганной лани, грациозное падение Кэссиди на пол. Его охватило острое, даже жгучее сожаление о содеянном. Но он тут же овладел собой и, поспешно, не давая проклятой совести разыграться, выскочил из квартиры и захлопнул за собой дверь. Некогда, нельзя терять времени ни на мучительные угрызения совести, ни на борьбу с самим собой. Предстоит бешеная гонка на север, в Вермонт. Он выжмет из серого «Шевроле» все, на что способна эта машина. Нельзя больше отвлекаться на Кэссиди.

Ричард вскочил в первое подвернувшееся такси, хотя, вполне возможно, бегом преодолел бы расстояние до гаража и быстрее. Сунув ошалевшему служителю гаража скомканные двадцатки, Ричард вывел машину сам. К тому времени, когда «Шевроле», сияя огнями фар, вырвался на свободу, в жилах Ричарда уже вовсю кипел адреналин и ничто на свете уже не могло остановить его.

Ничто и никто, даже эта одинокая высокая женщина с копной рыжих волос, которая неожиданно появилась впереди, выхваченная из темноты огнями мощных фар.

Кэссиди отчетливо видела мчащуюся прямо на нее машину, но даже не шелохнулась. И Ричард не колебался. Он прекрасно играл в покер — последний год его жизни был почти беспрерывным блефом, — и не собирался пасовать перед Кэссиди Роурки. Надавив на педаль газа, он направил автомобиль прямо на нее.

* * *

Кэссиди знала: Ричард ее заметил. Быстро приближающиеся огни фар слепили ее, грудь судорожно вздымалась после сумасшедшего бега. А ведь едва не опоздала. Потеряла драгоценные секунды после того, как Ричард столь подло и неожиданно отправил ее в нокдаун. Но она, даже не став раздумывать о том, что толкнуло его на этот поступок, кинулась вдогонку. Кубарем скатилась по лестнице (Ричард спустился в лифте) и выскочила на улицу как раз в тот миг, когда такси, в котором сидел Ричард, поворачивало за угол. И вот тогда Кэссиди припустила так, словно за ней черти гнались.

Слепящий свет становился все ярче, мощный мотор «Шевроле» ревел, как бешеный зверь, но Кэссиди было все равно. Пусть убивает ее, если хочет. Тем более что он в последние минуты выглядел так, будто вполне на это способен. Кроме того, он убежден, что именно она, проболтавшись генералу, поставила жизнь его детей под угрозу. Кэссиди, закрыв глаза, ждала.

Мотор оглушительно взревел. Завизжали покрышки колес. Лавиной воздуха ее едва не сшибло с ног, и Кэссиди, плотно зажмурившись, приготовилась встретить смерть.

«Шевроле», скрипя тормозами, остановился рядом с ней; настолько близко, что дверная ручка чиркнула по ее одежде. Боковое стекло опустилось.

— Залезай! — коротко приказал Ричард из чернеющей темноты салона.

Кэссиди открыла дверцу и забралась внутрь.

Не успела она пристегнуть ремень безопасности, как автомобиль рванул вперед и вылетел на улицу, едва не столкнувшись с грузовиком. В другой ситуации от этой сумасшедшей гонки через запруженный машинами центр города у Кэссиди ушла бы душа в пятки, но сейчас ей было все равно, и она сидела, безучастно глядя перед собой.

Впервые заговорила она уже после того, как «Шевроле» оставил позади мост Джорджа Вашингтона и выехал на автостраду, ведущую к северу. На красивых руках Ричарда вздулись жилки, лицо было преисполнено суровой решимости.

— Ты, наверное, сейчас не в том настроении, чтобы послушаться моего совета, — промолвила Кэссиди.

— Совершенно верно, — кивнул Ричард.

— И все же, если полицейский патруль остановит Ричарда Тьернана за превышение скорости, тебе не поздоровится. Или тебе разрешено покидать пределы штата Нью-Йорк?

— Нет, — помотал головой Ричард, однако если «Шевроле» и сбросил скорость, то Кэссиди этого не заметила.

— Что собирается сделать с Франческой генерал? — решительно спросила она. Ричард не ответил.

— Черт побери, Ричард, я должна знать. Она моя сестра. Когда он предложил ее забрать, я смолчала, но мне было не по себе. Мучило какое-то неясное предчувствие…

— Неясное предчувствие? — переспросил он каким-то странным голосом. — А ты не помнишь, из-за чего? Что именно сказал генерал?

Нахлынули воспоминания, а с ними и чувство вины, настолько острое и горькое, что Кэссиди чуть не стало дурно. Как она могла забыть? Утомительные перелеты, бессонница, горе потери, плотское безумие — притупили чувства. Загадочные слова и скрытые угрозы генерала напрочь вылетели у нее из головы.

— Он велел передать тебе, что позаботится о малышке.

— Вот как? — сдавленным голосом переспросил Ричард. — И это не показалось тебе странным? Учитывая то, что я никогда Франческу и в глаза не видел.

— Да, и я его спросила об этом. И он ответил, что ты относишься к детям столь же бережно, как и он сам, хотя и по-своему.

— Чтоб ему гореть в аду! — с чувством произнес Ричард.

— И потом добавил еще кое-что, — вспомнила Кэссиди. Голос ее задрожал от горечи. — Он спросил: где они?

— Так, — промолвил Ричард. Пальцы его, вцепившиеся в обтянутое тонкой кожей рулевое колесо, побелели. Кэссиди поневоле вздрогнула, представив на миг, как эти элегантные длинные пальцы смыкаются на ее шее — И что ответила ты?

— Ничего.

— Конечно, в этом я не сомневаюсь, — кивнул Ричард. — Ты просто вздрогнула и виновато потупила глаза. И еще, наверное, покраснела до корней волос. Верно? — Голос его зазвенел от ярости.

— Да, — признала Кэссиди, чувствуя, как кровь бросилась ей в лицо.

Воцарилось продолжительное молчание.

— Да, — произнес наконец Ричард. — А ведь было время, когда твоя привычка краснеть казалась мне такой милой и очаровательной.

— Но ведь я не сказала генералу, что они живы! — вспылила Кэссиди.

— От тебя это и не требовалось. Генерал умен и проницателен. Таких, как ты, он видит насквозь. Твое лицо поведало ему обо всем красноречивее всяких слов. Вот почему он увез Франческу. Он держит ее в заложницах. Ему не терпится отправить меня на тот свет. Он мечтает наложить лапы на Сета и Ариэль.

— Это он убил Диану?

Ричард повернул голову и на мгновение посмотрел на Кэссиди с нескрываемым удивлением.

— Ты еще не отчаялась найти козла отпущения, Кэсси? Мне казалось, тебе уже известно, кто убил Диану. Ты все проанализировала, распределила вину, изучила мотивы и вынесла приговор.

— Что все-таки на самом деле случилось в тот вечер?

— Я тебе все сказал.

— Мне так не кажется. Я думаю, что, признав вину, ты просто подверг меня очередному испытанию, которые я регулярно проваливаю одно за другим. До Вермонта еще далеко. Может, все-таки расскажешь мне всю правду?

— Поверь, Кэсси, радости тебе это не доставит, — сухо усмехнулся Ричард.

— Расскажи, черт бы тебя побрал! — гневно вскричала Кэссиди. — Я требую!

На лице Ричарда отобразилось сомнение, и Кэссиди вдруг захотелось размахнуться и ударить его.

— Тебе это ни к чему, — процедил он. — Но выбора у тебя уже нет. Я расскажу все. И посмотрим, сможешь ли ты когда-нибудь спать после этого.

* * *

В тот вечер дом казался тихим и спокойным. Впрочем, это было обманчиво: снаружи дом всегда выглядел вполне достойно, тогда как внутри бушевали бури и кипели страсти, перемежаясь с полосами глухого и безутешного отчаяния.

Диана стояла наверху лестницы недвижимо, как статуя, дожидаясь его. По мерцанию ее синих глаз Ричард догадался — сегодня она таблеток не принимала. Он до сих пор так и не мог понять, что из двух зол хуже: пила ли его жена лекарство или — забывала. Он всерьез пытался ее лечить; однажды в течение целых девяти месяцев Диана держалась на легких транквилизаторах. Но потом ее отец вернулся с Ближнего Востока и подыскал дочери другого врача. С тех пор Диану как подменили.

Слава богу, в тот день чутье не подвело Ричарда. Он отвез детишек к Салли, строго-настрого наказав ей затаиться и вплоть до особого его сигнала не объявляться. Он уже привык к выходкам Дианы, к постепенному нагнетанию напряжения, которое завершалось бешеным всплеском неконтролируемой звериной ярости. А Салли он доверял как самому себе. Она не могла его подвести.

— Где они? — спросила Диана. Голос ее звучал по-детски наивно и непосредственно, как у шестилетней девочки, да и кукольные синие глаза усиливали это впечатление.

— Они в надежных руках, — спокойно ответил Ричард. Но Диана была уже не способна что-либо воспринимать.

— Они уезжают со мной, — заявила она. И начала спускаться по ступенькам, прекрасная и грациозная, одетая в розовое платьице с бантиками и складочками. Не по возрасту кокетливое. Подарок любящего отца.

— Куда ты собралась, Диана? — Ричард был предельно спокоен, поскольку уже знал ответ.

— К папе. Он единственный, кто меня по-настоящему любит. И всегда любил. Вы просто этого не понимаете. Никто не может понять, какие узы нас с ним связывают.

— Я понимаю. — Ричард и вправду прозрел. Но только слишком поздно.

— Я обещала ему привезти детей, — продолжила Диана плаксивым голоском маленькой девочки. Ричард даже подумал, что сейчас она закрутит локон вокруг мизинца, а потом начнет ковырять пол носком туфли.

— Нет, — отрезал он.

Доверчивое выражение мигом исчезло, сменившись гримасой бешеной ярости.

— Это мои дети! — истошно завизжала Диана. — И они едут со мной!

— Нет.

Синие глаза заволокло матовой пеленой.

— Не могут они с тобой оставаться, — заговорила Диана, неожиданно успокоившись. — Мой папа ведь всемогущий, ты сам знаешь. Он национальный герой, народный любимец. У него повсюду друзья. Судьи, адвокаты. — В ее голосе вдруг появились доверительные нотки. — А ты ведь под подозрением, сам понимаешь.

Ричард нахмурился.

— Под каким еще подозрением?

— Как, не понимаешь? — мило улыбнулась Диана. — Сет ведь ключицу сломал. Врачи считают, что это вовсе не несчастный случай. Я как бы между прочим ввернула, что у тебя случаются припадки ярости.

— Что? — Ричард шагнул к ней, сжав кулаки.

— Не говоря уж о сломанной руке Ариэль и бесчисленных синяках, на которые давно обращали внимание их учителя, — добавила Диана. — Думаю, расследование рее идет полным ходом. Поначалу они не знали, верить мне или нет. Но я сумела их убедить. — Глаза ее злорадно сверкнули. — С папиной помощью.

Охваченный внезапно накатившим ужасом, Ричард на мгновение зажмурился. Господи, ну как же это могло случиться? Почему до этого дошло? И в самом страшном сне ему не могло пригрезиться, что Диана способна на такое.

— Ты их била, Диана, — с трудом выдавил он. — За что? Что они тебе сделали?

Диана надула губки; несмышленое дитя, да и только.

— Они ко мне дурно относятся. Поделом им. — Она прошла к двери гостиной и прикрыла ее. — Дети меня не слушаются. Они меня не любят. Ни тот, ни другой. Им только тебя подавай. И ты их любишь. Куда больше, чем меня.

Ричард сдерживался из последних сил. Впервые в жизни его охватило безумное желание убить ее. Растерзать голыми руками. Раздавить гадину. Вырвать из ее груди еще трепещущее сердце.

— Почему тогда ты хочешь забрать их с собой?

— Они нужны папе.

— А в чем дело, Диана? Ты стала слишком стара для него? — Ричард вслепую задал вопрос, который был рожден к жизни подозрениями, давно уже затаившимися в самых темных и мрачных недрах его души.

— Да, — просто ответила Диана. Она обернулась, и тогда Ричард увидел, как в ее руке блеснул нож. Огромный, острый как бритва кухонный нож для разделки мяса.

— Диана! — окликнул он настороженно и негромко.

— А ведь ты должен был оберегать меня, — вдруг вскинулась она. — Любить до беспамятства и защищать от него. Но ты не сумел. Кишка тонка оказалась. И ты вовсе не верил, что я маленькая принцесса. Ты от меня устал. Называл меня испорченной и капризной. И вообще детей любил больше, чем меня. Это нечестно. Ты сам подтолкнул меня к папочке. Только он меня любит и понимает.

— Нечестно, как же! — Только и сумел выдавить Ричард. Его мутило, к горлу подкатил комок, голова кружилась.

— Ну так что, попытаешься меня остановить? — подзадоривала его Диана. — Папочка хочет иметь от меня детишек. И я их ему подарю. Ему они нужнее. Да и, в конце концов, должна же я наконец снова стать его послушной девочкой. Я была ею с пятилетнего возраста, когда он впервые начал наведываться в мою спаленку. Я была его маленьким солдатиком, ожидавшим возвращения своего героя с поля брани. Никогда не плакала, как бы больно мне ни было. Да, я не пролила ни слезинки.

Ричард всерьез испугался, что его стошнит. Не веря глазам, он смотрел на свою маленькую принцессу, которая уже больше года не подпускала его к себе. Даже руку трогать не позволяла.

— Ради папочки я готова на все, — продолжила Диана, размахивая ножом. — Но он любит только маленьких деток. И я уже забеременела. Ведь рано или поздно Ариэль с Сетом тоже вырастут и станут ему неинтересны. А вот этот ребенок, — промолвила она, поглаживая себя по едва наметившемуся животику, — будет особенный. Наш общий, папочки и мой.

— О господи, — простонал Ричард, только теперь осознав весь ужас происходящего. — Диана, ангел мой, тебе нужно лечиться…

— Не смей меня называть так! — завизжала она. — Никакой я не ангел! И уж тем более не твой. Что, Ричард, дурно тебе делается, да? Понял теперь, как тебе далеко до моего папочки? Впрочем, ты всегда это знал. Только одного не знал, что и в постели ты ему тоже в подметки не годишься. — Из уголка ее ангельского ротика потекла слюна, а глаза сделались совершенно пустыми и обезумевшими. — Так что, Ричард, попробуешь мне помешать? — проворковала Диана, приближаясь к нему с ножом. — Но только ничего у тебя не выйдет. Я ведь умею людей дурачить, давно научилась. А папочка заберет нас к себе, чтобы уберечь от такого чудовища, как ты. Тебя же будут судить за нанесение увечий собственным детям. Может, тебя и не осудят, но пятно навсегда останется. И ты никогда больше их не увидишь! — И Диана разразилась сатанинским смехом.

— Прежде я увижу, как ты провалишься в ад! — процедил Ричард.

На лице ее расцвела улыбка, и Ричард вдруг с ужасом осознал, что именно этого Диана и добивалась.

— Неужели? — переспросила она. — Что ж, Ричард, пожалуйста. — И протянула ему нож, рукоятью вперед.

Он попытался выхватить нож, но Диана крепко держалась за лезвие. Тут Ричард увидел, как из разрезанных пальцев брызнула кровь. Диана снова расхохоталась.

— Все будет выглядеть так, Ричард, словно я сопротивлялась. Схватилась за нож, чтобы помешать тебе убить меня, но тщетно. Озверев от ревности, ты меня прирезал. Ты сгниешь в тюрьме, Ричард. Если тебя, конечно, не посадят на электрический стул. А дети твои достанутся моему папочке. Так вот, мой дорогой!

Он потянул к себе нож, но Диана не выпускала лезвие, вцепившись в него с поистине дьявольской одержимостью. И вдруг на какое-то мгновение борьба приостановилась, и Диана посмотрела на него доверчиво, как дитя. Прелестное и запыхавшееся дитя.

— Что тебе от меня нужно, Ричард? — спросила она, глядя на него расширившимися синими глазами.

— Я хочу тебя вылечить, — в отчаянии пробормотал он, чувствуя, как внутри клокочет ненависть. Диана покачала головой.

— Нет, Ричард, ты не этого хочешь. Ты хочешь от меня избавиться. Хочешь меня убить.

Это была чистая правда, и Ричард в немом ужасе попятился, пытаясь выхватить нож из ее окровавленных рук. Но Диана не только не выпустила нож, но, споткнувшись, упала прямо на Ричарда. В то же мгновение он почувствовал, как содрогнулось ее тело — острый нож вошел в ее грудь по самую рукоятку.

Диана тяжело повисла на Ричарде. И вдруг ее ангельское личико осветилось улыбкой.

— Спасибо, Ричард, — пробормотала она, тяжело оседая на пол.

Рукоять ножа торчала из ее груди, темная кровь хлестала из раны. Веки Дианы, затрепетав, сомкнулись, и Ричард опустился на колени возле ее распростертого тела. Он осторожно прикоснулся к шее бесчувственной жены. Жилка еле-еле пульсировала, слабея с каждым мгновением. Маленькая принцесса умирала.

Ричард молча смотрел на нее, потом перевел взгляд на свои руки, обагренные кровью. Ее кровью. Нужно встать, подойти к телефону, набрать номер 911. Оставалась надежда, хотя и призрачная, почти эфемерная, что Диану еще можно спасти. И Ричард знал, что должен встать.

Но он не шелохнулся. Стоя на коленях, продолжал следить, как растекается темная лужа крови на полу, как уходит жизнь из Дианы. Следя за ее агонией, он невольно подумал о детях. Какое счастье, что они в надежном месте. В безопасности. Взяв Диану за запястье, он не нащупал пульса, и вдруг ему показалось, что на ее губах мелькнула и умерла прощальная торжествующая улыбка. Диана победила.

Так, коленопреклоненного, и застала его полиция. Отпечатки пальцев Ричарда нашли на орудии убийства. Впрочем, это не имело значения. Ричард знал, что убил ее сам. Определять, преднамеренно это произошло или случайно, было ненужной тратой времени. Главное, детям ничего не грозит. Еще не пришедший в себя после случившегося, Ричард твердо решил: есть один-единственный способ помешать генералу Скотту наложить свои грязные лапы на Сета и Ариэль. Надо убедить всех — детей нет в живых.

Вскоре Ричард убедился, что сумел отгородиться от окружающего мира непроницаемой перегородкой. Впрочем, иногда в его голову закрадывались сомнения: а правильно ли он поступил? Может, было бы лучше признаться сразу в преднамеренном убийстве Дианы и детей.

За генералом он наблюдал с безопасного расстояния, искренне изумляясь кипучей энергии, с которой старик пытался докопаться до правды и добиться его освобождения из-под стражи. Правда, лишь до тех пор, пока не уверился, что, кроме Ричарда, убить его дочь и внуков было некому. И вот тогда генерал развернулся во всю мощь. Выступал на суде при боевых регалиях, этакий герой войны и убитый горем отец, преданный негодяем зятем, мучителем детей. Вот тогда все узнали, что Диана собиралась уйти от Ричарда, забрав избитых и замученных детей с собой. Вот что, на его взгляд, толкнуло Ричарда на преступление: он предпочел расправиться со всей своей семьей, нежели навсегда ее лишиться.

Однако разумно это было или нет, но Ричард так и не сознался в содеянном. Тайну эту он берег как зеницу ока, доверившись только двум самым близким людям — Марку Беллингему и Салли Нортон. Хотя эта парочка преданных друзей и сумела тайком вывезти его детей за пределы страны, Ричард даже не удосужился выяснить, верят они ему или нет. Главное, что они согласились помочь. И все бы было замечательно, если бы не болезнь Салли.

И вот тогда Ричард понял, что уже не может смириться со своей участью. Прежде всего он через Марка Беллингема передал согласие помочь Шону О'Рурку, засыпавшему его предложениями о сотрудничестве, в осуществлении его замысла. Так возникла мысль подыскать замену Салли. Ради этого Ричард готов был изобрести самую фантастическую ложь, наплести Шону все, что угодно. И даже открыть правду, если придется.

Однако пережитый ужас не прошел для Ричарда бесследно. Похоже, он тоже обезумел. Совсем как Диана в последние дни своей жизни. Видимо, чудовищная сцена в прихожей собственного дома сделала и его психопатом. Чем еще объяснить его бредовую надежду заключить сделку с фортуной? Почему он решил, что одного взгляда на фотографию в серебряной рамке может оказаться достаточно для решения его проблем?

И, как и следовало ожидать, фортуна повернулась к нему задом. А судьба жестоко посмеялась. Женщина на фотографии оказалась не спасительной соломинкой, а чудовищным смертельным омутом, который затянул его в свои темные глубины. Все предыдущие героические усилия пошли насмарку. Безрассудство Кэссиди поставило под угрозу жизнь не только его детей, но и ее собственной сестры.

Да, больше Ричард ничего сделать не мог. Выбора ему не оставили. Теперь наконец он сойдется с генералом Скоттом в смертельной схватке, которая должна была состояться в другой жизни. В аду. Чудовищная глыба черного льда, придавившая его в тот вечер, когда погибла Диана, наконец рассыпалась, и Ричард выбрался на свободу, израненный и истекающий кровью. Но готовый к битве.

* * *

Серый «Шевроле» стремительно несся по ночной автостраде, мощный мотор жужжал ровно и почти бесшумно. Сидя рядом с Ричардом, Кэссиди откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. По щекам катились слезы, но она была уверена, что Ричард этого не заметит. Ему было не до того. Он был далеко, в недостижимой дали, и она могла только догадываться о том, какие мысли роятся сейчас в его воспаленном мозгу.

Помочь ему нельзя, никакие слова утешения, ободрения или поддержки Ричарду ни к чему. Поставленный перед фактом, он уже вынес свой вердикт и назначил меру наказания.

Она разрушила его столь тщательно разработанный план. План глупый, благородный, сумасбродный, но именно она все испортила. Впрочем, если бы не одна причина, то Кэссиди была бы даже рада, что так вышло.

Дети Ричарда пока еще в безопасности. Но Кэссиди не сомневалась, что теперь, точно зная, что они живы, генерал их непременно разыщет, чего бы это ему ни стоило. До последнего вздоха этот чудовищный человек (а точнее, нелюдь!) будет рыскать по земле, чтобы сперва напасть на их след, а потом и захватить.

Кэссиди знала, что намеревался сделать Ричард, добравшись до Скотта. Впрочем, если старик успел хоть пальцем тронуть Франческу, она и сама расправится с негодяем.

Она украдкой покосилась на Ричарда. Да, видно было, что его мысли блуждают вдалеке. Взгляд сосредоточился на дороге, крепкие красивые пальцы уверенно и спокойно сжимали руль, но Кэссиди понимала: спокойствие его обманчиво. Ведь как бы Ричард ни считал, а убийцей он не был.

Но станет им в ближайшие двадцать четыре часа.

Глава 20

Едва они успели пересечь границу штата Вермонт, как сгустился туман. А к тому времени, как «Шевроле» вылетел на развилку Уайт-Ривер, начался ледяной дождь. Но Ричард даже не сбросил скорость. Кэссиди же овладело тупое равнодушие. В ее душе давно не осталось места страху. Она полностью вверила свою жизнь Ричарду. Пусть ему и наплевать, выживут они или нет, но оставлять Франческу в руках Эмберсона Скотта он не собирался. И Кэссиди целиком на него полагалась.

Между тем непогода разыгрывалась; похоже, что к тому времени, когда они достигнут Монпелье, там уже пойдет снег. По-прежнему ни слова не говоря, Ричард включил радио и быстро нашел местную станцию. Метеосводки не утешали. Над северо-западом разразилась гроза со шквалистым ветром, ледяным дождем и временами мокрым снегом. Лишь через двое суток погода наладится, и вернется весна. Пока же Северный Вермонт готовился к настоящей буре.

— Проклятье! — С губ Ричарда слетело первое слово после завершения его исповеди. Он с трудом вглядывался в дорогу сквозь сгустившийся туман. — Дерьмо собачье! — И Кэссиди могла только согласиться с ним.

Ричард притормозил у придорожного «Макдоналдса» и вкатил на стоянку.

— Не знаю, как тебе, — промолвил он, — но мне хочется выпить кофе и воспользоваться туалетом.

Слова его прозвучали буднично. Кэссиди слабо улыбнулась.

— Мне тоже, — сказала она. Ее так и подмывало задать Ричарду несколько вопросов, но она не отваживалась. В закусочной, куда она проследовала за Ричардом, было светло и шумно.

Когда она вышла из туалета, Ричарда не было видно. На мгновение Кэссиди обуял ужас: неужели он сбежал, бросив ее посреди снежной бури? Однако, выскочив из «Макдоналдса», она вздохнула с облегчением — Ричард сидел в машине. Она быстро вернулась, купила себе большую чашку кофе с датским хот-догом и бегом бросилась к серому «Шевроле», в глубине души опасаясь, что уже его не застанет. Однако Ричард ее дождался. Он с безучастным видом проследил, пока она пристегнется, и лишь тогда выехал на предательски скользкую дорогу.

— Я уже боялась, что ты сбежал, — призналась Кэссиди, отпивая кофе. Напиток был сладкий и обжигающе горячий — Кэссиди, еще не оправившейся от страха, он показался божественным.

— Да, я тоже об этом подумывал, — ответил Ричард.

— И что тебя удержало?

— Та же причина, по которой я в последний миг взял тебя с собой. Франческе может понадобиться твоя помощь.

Другого ответа Кэссиди, по большому счету, не ожидала, да и не заслуживала.

— Что ж, хоть какая-то польза от меня есть, — сухо промолвила она. — Я могу заботиться о детях, когда мне объясняют, какая опасность им угрожает. Еще мне удается ублажать в постели закоренелых преступников, осужденных за убийство.

Ричард метнул на нее безразличный взгляд.

— Это верно, — кивнул он.

Обжигающий кофе выплеснулся ей на джинсы. Кэссиди поморщилась.

— Ты хоть представляешь, куда мы едем? — спросила она.

— Да.

Кэссиди закрыла глаза, мысленно считая до десяти. Потом спросила:

— А мне не расскажешь?

Молчание затянулось настолько, что Кэссиди захотелось визжать от бешенства и бессилия.

— Дом Скоттов находится неподалеку от Смаглер-Нотч, — ответил наконец Ричард. — Уверен, они там.

— Почему?

— Потому что Скотт сказал Мабри, что увезет Франческу в Вермонт. Это приглашение для меня. Он хочет, чтобы мы встретились. Он меня ждет. По-моему, это совершенно очевидно.

Кэссиди решила не обращать внимания на его язвительный тон.

— Почему это так уж очевидно? Что он от тебя хочет?

— Он хочет отомстить. Или ты уже забыла, что я убил его дочь? Его драгоценную принцессу.

— Но ведь это неправда! — не выдержала Кэссиди. — Это ведь случайно вышло. Она сама виновата…

— Замолчи! — свирепо оборвал ее Ричард. — Твое мнение меня не интересует. Она мертва, и это главное. Не знаю, случайно она напоролась на нож или преднамеренно, мог я ее спасти или нет. Главное, что я даже не пытался ей помочь, а этого уже ни один адвокат в мире не изменит. — Он в сердцах саданул кулаком по рулю. — Проклятье! Я же запретил себе поддаваться на твои штучки!

— Но я ведь ничего особенного не делала, — возмутилась Кэссиди.

— Кэсси, — спокойно, но со скрытым гневом произнес Ричард, — после нескольких недель знакомства с тобой смертный приговор начинает казаться избавлением.

— Я не позволю им убить тебя! — пылко воскликнула Кэссиди.

Смех Ричарда был холоднее студеной и ненастной ночи.

— Попробуй теперь их остановить! — сказал он. — Обращаться за помощью бесполезно, никто тебе не поверит. Дом Скотта — не просто его крепость, это настоящая твердыня. Укрепленная цитадель на вершине горы. Если я туда попаду, одному из нас не снести головы. И тогда я либо отправлюсь на тот свет, либо стану убийцей. В любом случае власти меня по головке не погладят.

— Я не позволю им убить тебя! — упрямо повторила Кэссиди. В голосе появились пронзительные нотки.

На мгновение воцарилось молчание. Затем Ричард со вздохом промолвил:

— Послушай, Кэсс, неужели ты не понимаешь, что игра проиграна?

— Нет, — отрезала она. — Я привыкла верить людям. И я верю тебе.

— Да поможет тебе бог, — снова вздохнул Ричард.

* * *

Ричард утратил ощущение времени. Кэсси, свернувшись на сиденье калачиком, негромко посапывала. Оставив позади Стоуи, машина неслась по горной дороге, ведущей к Смаглер-Нотч. Мрак несколько посерел, приближался рассвет. Он вел машину всю ночь.

Ричард повернул голову и посмотрел на Кэссиди. Под глазами темнели круги, рыжие волосы разметались по бледному лицу. А уж одета она была совершенно не по погоде. Джинсы и свитер не спасут ее от пронизывающего ветра и злой стужи, а кроссовки промокнут в первые же минуты.

И черт его дернул взять ее с собой! Надо было объехать ее там, на дороге, и раствориться в нью-йоркской ночи, оставив на улице. Целой и невредимой.

Вместо этого его угораздило взять ее с собой. Похоже, он начал сам напрашиваться на наказание. Просто мазохист какой-то! Ведь даже сейчас, находясь на грани нервного срыва, он втайне мечтал свернуть на обочину занесенной снегом дороги и прижать Кэссиди к сердцу. Обнять, ласкать, целовать нежную шею, грудь… Как он хотел любить ее, и не только сейчас, а всегда!

Но для него уже не оставалось никакого «всегда». Он солгал Кэссиди, сказав, что одному из них с генералом не снести головы. На исходе дня погибнуть должны они оба.

Словно подслушав его мысли, Кэссиди протестующе пролепетала что-то во сне. Она уже знала его как облупленного и вместе с тем совсем не знала. Но одно Ричард понял наверняка. Чутье не обмануло его. Кэссиди была именно той женщиной, которую он искал. Она полетит в Англию к его детям. Марк об этом позаботится, Ричард оставил адвокату все письменные распоряжения. И дети будут в безопасности, ведь любящего дедушку, генерала Скотта, он прихватит с собой на тот свет. Иного выхода нет.

Конечно, нужно было сделать это раньше, а не подвергать малышей такой опасности. Однако правда заключалась в том, что он вовсе не убийца. Ужасная всепоглощающая тьма, сомкнувшаяся вокруг него после смерти Дианы, сковала его по рукам и ногам. И, даже оставаясь в кромешном мраке, он видел перед собой одну-единст-венную цель: спасение детей. Тогда он еще не осознал, что может надежно защитить их, совершив всего один акт насилия.

Теперь же Ричард знал это наверняка. И мысленно благодарил Кэссиди за то, что она освободила его из плена. Вновь научила дышать, бороться и ненавидеть. И — любить.

Жаль только, что он никогда ей в этом не признается. Ричард хладнокровно размышлял об этом, продолжая гнать машину в предрассветном тумане. А ведь в первое время он собирался уверить ее в своей любви, и все лишь для того, чтобы привязать Кэссиди к себе телом и душой до гробовой доски.

Правда же, черт бы ее побрал, состояла в том, что Ричард и в самом деле любил эту женщину. И именно поэтому, как это ни парадоксально, и не мог ей в этом признаться. Не хотел, не мог привязывать Кэссиди к мертвецу. Пусть любит его детей и заботится о них без тяжкого эмоционального груза за плечами. Тогда и горе уляжется, и раны затянутся куда быстрее.

Кэссиди беспокойно заворочалась во сне. До чего Ричарду хотелось посмотреть на нее летом, когда ее хорошенький носик будет усыпан веснушками. Он мечтал полюбоваться на нее в купальнике, увидеть, как солнечные лучи ласкают ее прекрасное тело, которое самой Кэссиди казалось почему-то нескладным и некрасивым. Увы, мечты его так и останутся мечтами. Никогда ему не суждено овладеть ею посреди поля, поросшего цветущими маргаритками. Грязь, кромешная тьма и дождь — вот где они любили друг друга. А теперь еще и ледяной ветер, мокрый снег и вечная ночь.

Поля маргариток предназначены для других влюбленных. Для Кэссиди и другого мужчины. Не для него.

Пальцы Ричарда судорожно сжали руль; он ехал слишком быстро по предательски скользкой дороге. Ричард нажал на педаль тормоза. Нужно отпустить Кэссиди. И чем быстрее, тем лучше.

— Черт побери!

Кэссиди встрепенулась и, открыв заспанные глаза, недоуменно посмотрела на него; чувствовалось, что она не понимает, где находится. Вдоль дороги по обе стороны выстроились мотели, и Ричард отчаянно боролся с искушением остановить машину, завести Кэссиди в один из этих домиков и просто полежать с ней рядом, сжимая в объятиях. Хотя бы часок-другой. Неужели он не заслужил этого?

— Что случилось? — пробормотала Кэссиди.

— Дорога закрыта.

— В каком смысле? — нахмурилась она.

— Движение в сторону Смаглер-Нотч перекрыто. Зимой она обычно занесена снегом, но к весне ее открывают. Должно быть, сейчас опять закрыли из-за снегопада.

У Кэссиди вытянулось лицо.

— Ну и что нам теперь делать? — ужаснулась она.

— Двинем вверх по снегу без зимних покрышек, — сказал Ричард, ожидая, что Кэссиди начнет протестовать.

Но она возражать не стала. Только уселась поудобнее.

Ричард крутанул руль чересчур резко, и «Шевроле», съехав на обочину, проскользил несколько ярдов по обледенелому полотну, прежде чем остановился. Кэссиди повернула голову и посмотрела на Ричарда. В предрассветной мгле лицо ее казалось сосредоточенным и спокойным. Ричарда так и подмывало нарушить это спокойствие. Ему хотелось схватить Кэссиди за плечи, встряхнуть, накричать на нее, даже…

И тут он заметил синяк. Справа под подбородком. Багрово-лиловый, настоящее произведение искусства. А ведь у него совсем из головы вылетело… Господи! Ричард, цепенея от стыда, уставился на зловещую отметину. Никогда в жизни он еще не поднимал руку на женщину. Даже на Диану, несмотря на все зло, что она ему причинила.

— Что случилось? — недоуменно спросила Кэссиди. — Куда ты уставился?

Не в силах сдержаться, Ричард протянул руку и осторожно прикоснулся к синяку. Кэссиди поморщилась.

— Ой, я и забыла, — выдавила она и отвернулась. Но Ричард не отступился. Он был готов оторвать себе руку, которой ударил эту женщину. Любимую женщину.

— Тебя часто били? — спросил он.

— Только в детстве, — тихо ответила Кэссиди, не поворачиваясь.

— Именно били? — уточнил любознательный Ричард. — Или просто шлепали?

— Били.

И вновь в нем закипела бешеная ярость. Черная, как ночь. К тому, кто посмел бить беспомощную малютку. И еще к самому себе.

— Кто тебя бил? Шон?

— Тот, кто без конца пьянствовал, — ответила Кэссиди. — У тебя такого оправдания нет.

— У меня вообще нет оправдания.

К изумлению Ричарда, Кэссиди хотя и едва заметно, но улыбнулась.

— Да, это верно, — кивнула она. — Но чего мы ждем?

— Я могу оставить тебя в мотеле, — предложил Ричард. — Ты подождешь там…

— Нет. И не надейся, что избавишься от меня. Я вцепилась в тебя намертво. Как банный лист. Как неотвязный ночной кошмар.

Ричард пристально посмотрел на нее. Подметил все: бледные, но решительно поджатые губы, опечаленные глаза.

— Эти кошмары будут преследовать меня в аду, — сухо промолвил он.

— Ну и пожалуйста.

Баррикада, перегораживающая въезд на горную дорогу, оказалась не слишком внушительной — всего несколько пар козел для пилки дров с укрепленными сверху фонарями.

Ричард остановил машину перед препятствием и, выключив зажигание, начал было выбираться наружу, но Кэссиди его опередила. Выскочив из «Шевроле», она пробралась, увязая по щиколотку в хлюпающем под ногами снегу, и оттащила козлы в сторону. Ричард проехал вперед и притормозил, дожидаясь ее. Прищурившись, он вгляделся в медленно светлеющее небо. Сверху сыпало нечто среднее между дождем и снегом, однако полотно дороги обледенело не полностью и хоть какое-то сцепление покрышкам обеспечивало. Кэссиди влезла в машину, и Ричард медленно покатил вверх по скользкой извилистой дороге.

После очередного крутого поворота «Шевроле» занесло, и неуправляемый автомобиль заскользил в кювет, съехал в него и опрокинулся на бок. Ричард выключил мотор и пристально посмотрел на Кэссиди.

— Ты одета не по сезону. Нельзя в таком виде лазить по скалам, — заметил он.

— Посмотри на себя, во что ты одет, — огрызнулась Кэссиди. Она уже выбралась из машины и стояла рядом, с вызовом глядя на него. Прекрасная рыжеволосая валькирия, воинственная амазонка, готовая очертя голову ринуться в самую сечу. Что ж, возможно, этого запала ей и хватит, чтобы выдержать последнее и самое тяжелое испытание, уготованное судьбой.

Ричард вылез из автомобиля на дорогу. На ногах у него тоже были кроссовки — не самая подходящая обувь, чтобы карабкаться по обледенелому склону, но выбирать не приходилось.

Мокрый снег уже припорошил волосы, лицо и свитер Кэссиди. Она заморгала, смахивая снежинки, и Ричарду остро захотелось поцеловать ее.

— Пойдем, — сказал он холодным тоном и устремился вверх по дороге.

Кэссиди, стиснув зубы, последовала за ним. Она держалась стоически, не отставала ни на шаг и не жаловалась. А ведь ноги ее наверняка промокли и заледенели. Ричард знал это, потому что точно такая же участь постигла и его. Краешком глаза он видел, с каким трудом Кэссиди поспевает за ним, но шага не замедлял. Просто не мог себе этого позволить. Времени и так уже ушло слишком много.

Он едва не пропустил крутую тропу, которую давно уже высматривал.

Они карабкались по ней несколько лет назад вместе с Дианой, когда приехали погостить к ее родителям во время медового месяца. Даже тогда, несмотря на прекрасную летнюю погоду, это оказалось непростым делом. Тогда же Ричард, облазив все окрестности, обнаружил и обрывистую козью тропку, ведущую к горной цитадели Скотта с противоположной стороны крутого горного склона. Да, сейчас занесенная снегом тропа выглядела совсем иначе, нежели в том далеком июле, но все же чутье в который уже раз не подвело Ричарда.

Местами тропа обледенела, и ноги скользили на предательских камешках. Ричард услышал, как поскользнулась и едва не упала Кэссиди, но снова не стал останавливаться, хотя сердце его щемило от желания помочь ей. Не смел он задерживаться, не имел права, поскольку должен был целиком сосредоточиться на предстоящей схватке.

Сзади послышался голос Кэссиди; она запыхалась и дышала тяжело:

— Что, по-твоему, грозит Франческе?

— Тебе это знать не следует, — процедил Ричард.

— Нет, следует, — возразила Кэссиди, переводя дыхание. — Должна же я знать, если доберусь до вершины, ради чего рискую головой.

— Сколько ей лет? — спросил Ричард.

— Тринадцать, но она не по годам умна. Очень развитая девочка, темпераментная и очаровательная, настоящая итальянка… — Голос Кэссиди предательски дрогнул.

Сердце его разрывалось от жалости к ней. Как еще ей помочь? Да, конечно, страх и гнев — надежные помощники при столь сложном восхождении. Но еще неплохо бы вдохнуть в Кэссиди надежду. Но как?

— Думаю, что пока еще Скотт ее не тронул, — сказал он, от всей души надеясь, что это правда. — Скорее всего он занят тем, что ждет меня.

— А как насчет его жены? — спросила Кэссиди. — Не станет же она молча наблюдать, как…

— Она наверняка одурманена, поскольку давно принимает наркотики, а Эмберсон снабжает ее неоскудевающей рукой. Раньше я не понимал, зачем он это делает. Надеюсь, и твою сестренку подпоили каким-нибудь зельем. Если повезет, то она даже не узнает, какая участь постигла дядюшку Эмберсона.

— Что ты имеешь в виду?

Ричард остановился на крутом косогоре и оглянулся. Вечнозеленые ели и сосны, которыми порос склон, стали бЪлее редкими и приземистыми. Он хотел увидеть глаза Кэссиди, однако из-за скудного освещения разглядеть выражение ее лица не удалось. Впрочем, Ричард прекрасно представлял, о чем сейчас думает Кэссиди.

— Думаю, Кэсс, мне необязательно отвечать тебе. Ты и сама все понимаешь.

Она негромко ахнула.

— Ричард, но ведь не можешь же ты…

— Он не оставил мне выбора.

Кэссиди возвела на него измученные глаза, и ее скорбь и отчаяние эхом отозвались в его сердце.

— Ричард, я люблю тебя, — промолвила она.

— Я знаю, — ответил он. И, повернувшись, продолжил подъем по крутому склону.

* * *

Никогда в жизни Кэссиди не чувствовала себя такой несчастной и беспомощной. Ноги ее сперва онемели, а теперь их раздирала жгучая боль, леденящий холод пробирал до костей, а набрякший от влаги свитер тяжелым мешком нависал над заледеневшими джинсами. Камни покрылись тонюсенькой ледяной корочкой, под ногами хлюпала слякоть, и на каждые несколько шагов подъема Кэссиди соскальзывала по меньшей мере на один.

Ричард, не заботясь о ней, уверенно карабкался по тропе, несгибаемый и непреклонный. Кэссиди из последних сил пыталась не отставать от Ричарда, одновременно ненавидя его и себя. При этом себя она проклинала как за безрассудство, так и за малодушие. Сгустившийся туман проникал сквозь одежду сотнями ледяных иголок; порой Кэссиди начинало казаться, что вся она состоит из льда.

Она даже не сразу почувствовала, когда вдруг подвернула лодыжку. Только неловко упала и, тщетно пытаясь нащупать хоть какую-нибудь опору, съехала на несколько футов вниз по тропе, пока не уцепилась за сосновую ветку.

Несколько мгновений Кэссиди лежала, приходя в себя. Ричард, не обернувшись, продолжал карабкаться наверх, и тогда она, выругавшись под нос, с трудом встала.

И тут же, сраженная острой болью, застонала и рухнула как подкошенная. Затем с трудом присела, прислонившись спиной к крепкому суку, и осторожно извлекла из-под себя поврежденную ногу. Ричард быстро соскользнул вниз и молча склонился над ней.

Кэссиди подняла голову и посмотрела на него полными слез и муки глазами.

— Боюсь, мой поход закончен, — сказала она, держась за лодыжку.

Ричард озабоченно нахмурился.

— Думаешь, сломала? — спросил он.

— Не знаю. Мне показалось, что там что-то хрустнуло. Но стоять на ней я точно не могу. Пока, по крайней мере. Так что иди один.

Ричард внимательно посмотрел на нее, и Кэссиди с замирающим сердцем ждала, что он откажется. Хотя бы для вида. Но так и не дождалась.

— Хорошо, — кивнул он. — Тропу эту найти несложно. Если за тобой не спустится Франческа, то рано или поздно полиция обнаружит на дороге брошенную машину и придет к тебе на выручку. Только постарайся настоять на том, чтобы они заглянули в генеральский особняк. Скорее всего у них есть приказ его не беспокоить, генералу настоять на этом вполне под силу. Но ты что-нибудь придумай. Скажи, например, что твой друг отправился туда за подмогой и пропал.

— А ты за мной не вернешься?

Ричард опустился рядом с ней на колени прямо в грязь. Кэссиди поначалу даже не поняла зачем. Ричард же осторожно прикоснулся к синяку на ее подбородке, а потом нежно поцеловал в глаза, щеки и губы. Что это — благословение? Обещание?

Прощание!

Кэссиди проводила его взглядом. Некоторое время она еще прислушивалась, но вскоре дождь и ветер поглотили и последние звуки, сопровождавшие его подъем на кручу. Кэссиди осталась одна, иззябшая и дрожащая. Но тепло его губ до сих пор ощущалось на ее губах. И все-таки она верила: Ричард спасет Франческу. Он отобьет ее у генерала. Он…

Он погибнет! Эта страшная мысль промелькнула в ее мозгу, и Кэссиди тут же открыла глаза. И он за ней не вернется! Господи, она его больше не увидит! Да, Ричард твердо решил умереть. Решил ценой своей жизни покончить с генералом и навсегда обезопасить своих детей от зловещей угрозы…

Она выкрикнула его имя, но голос потонул в завываниях ветра. Нет, она не позволит Ричарду умереть, и ей не привыкать бороться. Нужно только стиснуть зубы и ползти.

И Кэссиди устремилась вверх по обрывистой тропе, цепляясь за малейшие неровности, волоча за собой больную ногу, как раненая птица перебитое крыло. Пальцы скользили по грязи, лицо царапали ветки. Но Кэссиди ползла и ползла вверх как одержимая. Ничто не могло остановить ее.

Наконец Кэссиди выбралась на площадку. Она потеряла счет времени и даже примерно не представляла, сколько уже вела эту сумасшедшую и отчаянную погоню. Внезапно окружающий ландшафт перестал быть диким; напротив, во всем царил порядок. Военный порядок. Значит, она уже у цели.

После очередного неверного движения Кэссиди оступилась, вновь соскользнула и, распростершись в холодной грязи, попыталась перевести дух, одновременно прислушиваясь к лесным шорохам. Ветер поутих. С листьев накрапывал дождь. И вдруг она явственно расслышала звук приближающихся шагов.

Кэссиди поспешно задрала голову, готовая, если надо, откатиться в кусты и затаиться там, но опоздала. В нескольких ярдах от нее стоял генерал Скотт. Он был облачен в безукоризненно выглаженный мундир, а в руках вертел увесистую трость. На его добром отеческом лице отражалось несказанное изумление.

— Признаться, Кэссиди, я поражен, — сказал он. — Я ведь уже некоторое время наблюдаю за вами. Из вас бы вышел отличный солдат. Большинство новобранцев легко пасуют перед малейшими трудностями. А растянув лодыжку, они вообще вопили бы благим матом. Вы же упрямо продолжали ползти.

— У меня была причина.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Вас, наверное, интересует, каким образом я узнал, что вы здесь? Так вот, хотя я и живу здесь в настоящей крепости, я принял все меры предосторожности, чтобы в мою личную жизнь никто не вмешивался. У меня установлена, пожалуй, лучшая в мире система сигнализации. Я имею возможность наблюдать за любым нарушителем границы моих владений в радиусе целой мили. Кстати, где Ричард?

Надежда, едва теплившаяся в Кэссиди, сразу укрепилась. Она присела и с вызовом посмотрела на генерала.

— Здесь его нет.

— Не говорите глупости, — поморщился генерал. — Без него вы бы ни за что не нашли эту тропу. Я не люблю лжецов, Кэссиди. Я приучаю их к порядку.

— Где Франческа?

— В безопасности.

— В безопасности? — переспросила Кэссиди. — В ваших-то руках?

— Ага, — кивнул генерал Скотт, — понимаю. Значит, Ричард рассказал вам правду. Точнее, то, что считает правдой. А он рассказал вам, как умертвил мою малышку? Он никогда не понимал, что нас с ней связывает. И ревновал, всегда мучился от ревности. Мы с Дианой посмеивались над ним, над его нелепыми попытками ее переделать. Диана прекрасно понимала, кто из нас прав.

— Диана ни в чем не виновата! — вскричала Кэссиди. — Вы изуродовали ей всю жизнь, вы — чудовище!

Генерал даже глазом не моргнул.

— Да, никому не дано этого понять, — вздохнул он. — Впрочем, ничего другого я от вас и не ожидал. Пойдемте, Кэссиди. — Он нагнулся, помог ей встать и обнял рукой за талию. — Я помогу вам добраться до дома, и мы вместе с вами дождемся Ричарда.

Кэссиди попыталась было оттолкнуть его, высвободиться, но генерал оказался силен, как медведь. Где волоком, а где на руках он затащил ее на вершину горы, не обращая внимания на слабое сопротивление Кэссиди.

Дом оказался за самым гребнем, вполне мирный с виду деревянный особняк с застекленной верандой.

— Мое скромное бунгало, — негромко сказал генерал, даже ничуть не запыхавшийся. — Точнее — орлиное гнездо, — добавил он, увлекая Кэссиди за собой к веранде по аккуратно выстриженному зеленому газону.

— Что-то я не вижу никакой сногсшибательной сигнализации, — пробормотала Кэссиди.

— О, в глаза это не бросается, — непринужденно заметил генерал. — У меня повсюду установлены камеры. И всегда под рукой мощная снайперская винтовка. Прежде я считался весьма неплохим стрелком, но и сейчас, кажется, былой меткости не утратил. Стоит только Ричарду оказаться в радиусе наблюдения, и он очутится у меня на мушке.

— Вы его убьете?

— В конечном итоге — непременно. — Кэссиди со злорадным удовлетворением отметила, что генерал немного запыхался. Отодвинув в сторону скользящую стеклянную дверь, он протолкнул Кэссиди в гостиную, и она упала на белоснежный ковер, заляпав его грязью. — Но сначала я должен у него кое-что выяснить.

С полминуты Кэссиди молчала, прислушиваясь.

— А где Франческа? — спросила она наконец. — И где ваша жена?

— Обе спят крепким сном, — усмехнулся генерал. Он сбросил китель и подошел к бару. — Я неплохо разбираюсь в фармацевтике. Кстати, угостить вас растительным чаем? Он великолепно восстанавливает силы.

— А они мне понадобятся?

— Боюсь, что нет, — извиняющимся тоном ответил генерал.

— Вы меня тоже убьете?

— К сожалению, иного выхода у меня нет, — развел руками генерал. — В армии, видите ли, учат выполнять приказ, не задумываясь о последствиях. И уж тем более не скорбя о возможных потерях. — Он наполнил два стакана зеленовато-оранжевой жидкостью и приблизился к Кэссиди. Впервые в жизни она пожалела, что не может выпить виски.

— Но почему? — спросила Кэссиди.

— Необходимо, чтобы Ричарда продолжали считать тем чудовищным злодеем, каковым он на самом деле и является. И я, признаться, побаиваюсь книги вашего отца. Как, впрочем, и апелляции. Пока Ричард, примирившись со своей участью, не противился решению суда, я был вполне удовлетворен. Но апелляция меня тревожит. Я слишком хорошо знаю нашу систему правосудия и вправе допустить, что по измененному решению суда Ричард может провести остаток своих дней в одном из заведений, которые куда более уютны и приспособлены для жизни, нежели армейские казармы. Этого я допустить не могу. Ричард должен понести наказание за свои злодеяния. Если его не казнят за убийство Дианы, то он умрет за убийство вас и вашей сестры.

Кэссиди похолодела.

— Вы… собираетесь его подставить? — срывающимся голосом спросила она.

— Еще как! — Глаза генерала Скотта торжествующе блеснули. — Должен ведь я иметь подходящий предлог, чтобы его прикончить! Я объясню, что он захватил вас в заложники, затащил сюда, а потом убил — сначала вас, а потом и Франческу. И вот тогда мне пришлось пристрелить его как собаку! — Он протянул Кэссиди стакан с мутноватой жидкостью. — Вот, выпейте.

Но Кэссиди быстрым движением вышибла стакан из его руки, и зелье мутным пятном расплылось по ковру.

— Я не хочу, чтобы вы и меня опоили! — громко выкрикнула она.

Генерал зловеще улыбнулся.

— Маленький стойкий солдатик, — процедил он. — Что ж, придется действовать иначе. Вы ведь знаете, где находятся мои внучата. Где они?

На этот раз Кэссиди врать не стала.

— Там, где вам никогда их не найти! — вызывающе ответила она.

Генерал поморщился.

— Не несите околесицу, я всегда нахожу то, что мне нужно. Просто я не знал наверняка, что они живы, а то бы нашел их в считанные дни или даже часы. Но Ричард, воздадим ему должное, сумел меня провести. Мне даже в голову не приходило, что он мог их спрятать. Я был уверен, что в ту минуту, когда Диана призналась ему в своей беременности и назвала отца будущего ребенка, он совершенно обезумел. Хотя, разумеется, порой встречаются весьма изобретательные безумцы.

— Вы, например, — не удержалась Кэссиди.

Генерал Скотт сокрушенно покачал головой.

— Я вовсе не безумец, дитя мое, — неодобрительно произнес он. — Просто всегда поступаю, как считаю нужным. Очень просто.

— Святая простота!

— Хотите немножко привести себя в порядок? — неожиданно предложил генерал. — С сестрой повидаться?

— Мне казалось, вы собирались нас убить?

— Если к приходу Ричарда вы будете уже мертвы, это затруднит мои с ним переговоры, — пояснил генерал. — А я хочу знать, что на самом деле случилось в тот вечер. — Голос генерала едва заметно дрогнул, но лицо оставалось абсолютно спокойным.

— Я хочу увидеть Франческу, — заявила Кэссиди.

— Логично. — Генерал помог ей встать и вручил свою трость. — Вот, так вам будет легче. Между прочим, эта трость в свое время принадлежала самому великому генералу — Дуайту Эйзенхауэру. Я гордился этим величайшим своим сокровищем.

Пальцы Кэссиди сомкнулись вокруг изящного резного набалдашника из слоновой кости. Нет, силенок использовать эту трость как оружие у нее еще не хватает. Пока. Но потом она непременно пустит ее в ход.

— Отведите меня к Франческе, — потребовала она.

— С радостью.

* * *

В глубине души Ричард порадовался падению Кэссиди. Она не смогла бы взобраться на почти отвесный утес, но и остаться внизу не согласилась бы. Духу ударить ее еще раз у него не хватило бы; это Ричард знал наверняка, сердце до сих пор обливалось кровью при одной лишь мысли об этом. Хотя, окажись он приперт к стенке, и кто знает? Ричард давно уже убедился, что в экстремальной ситуации способен на все.

Только подъем по неприступному утесу позволил бы ему оказаться вне пределов досягаемости проклятых видеокамер Скотта. Техника не позволяла генералу расставить их на крутом обрыве, да и необходимости в этом не было. Никто не пошел бы на столь верное самоубийство. Ни один человек, находящийся в здравом уме.

Но Ричард уже давно не был уверен, что находится в здравом уме. Странно, но именно возвращение из мрачной тьмы позволило ему осознать глубину бездны, в которой он находился. Впрочем, сейчас ему было не до рассуждений. Ричард твердо знал, что собирается сделать, и был готов заплатить за содеянное собственной жизнью.

В свое время он увлекался альпинизмом, однако при восхождениях пользовался самым современным снаряжением, да и скалы не покрывала предательская ледяная корка. Ричард попытался на мгновение представить, что будет, если он сорвется. Но тут же отмел эту мысль прочь. Он не сорвется. Не может сорваться. Он убьет Эмберсона Скотта, уничтожит его голыми руками, постарается, чтобы смерть генерала была как можно более болезненной.

А потом покончит с собой.

Глава 21

— Мерзавец! — в сердцах воскликнула Кэссиди.

Франческа лежала на кровати неестественно спокойная. В первое мгновение Кэссиди ужаснулась, решив, что ее сестричка уже мертва. На ней была надета незнакомая розовая рубашка с кружевами, обнажавшая длинные ноги. Пальцы Кэссиди непроизвольно сомкнулись вокруг набалдашника трости.

— Я ее не трогал, — заверил генерал. — Разве что немного пощупал, когда переодевал. Полюбовался, разумеется. Она прелестна. Совсем еще неиспорченная. У нее уже была менструация, не знаете?

Кэссиди с трудом удержалась, чтобы не замахнуться на него тяжелой тростью.

— Да, — солгала она.

— Жаль, — вздохнул генерал. — Я предпочитаю чистеньких. Не опоганенных кровью. Впрочем, в ее случае я, пожалуй, сделаю исключение. Как с Дианой. От моей девочки я так и не смог отказаться. Да не печальтесь вы так, Кэссиди, она ни о чем не узнает. Я дал ей лошадиную дозу наркотика, чтобы она случайно не пришла в сознание. А потом, когда я с ней закончу, пуля в висок, и дело сделано. Безболезненно и чисто. Я ведь человек не жестокий.

Кэссиди смерила его убийственным взглядом.

— Мне казалось, вы любите только собственных детей, — резко сказала она. Генерал усмехнулся.

— Не говорите глупости, дитя мое. Я солдат. Почему, по-вашему, меня стали привлекать дети? Война ведь не щадит никого, в ней гибнут все — и стар, и млад. А с дочкой своей я начал спать лишь потому, что вернулся домой, к так называемой цивилизации. Ну и потому, конечно, что ей самой этого хотелось.

— Я не хочу это слышать! — закричала Кэссиди, затыкая уши.

— Ей было пять лет, — невозмутимо продолжил генерал. — А ванная вон там.

Кэссиди едва успела добраться до туалета, где ее тут же вывернуло наизнанку. Желудок Кэссиди был пуст, и болезненные спазмы сотрясали тело в мучительной агонии, пока она не обрушилась без сил на холодный, выложенный кафелем пол, опустошенная и измученная.

Подошел генерал и, остановившись над ней, включил свет, ослепительный свет.

— Зря вы не выпили травяной чай, Кэсси, — укоризненно промолвил он. — Или хотя бы виски.

— Уйдите! — простонала она.

— Разумеется, милая. Я просто хотел выразить вам искренние соболезнования по поводу кончины вашего папеньки. Кажется, он вчера умер? Да, мы с ним враждовали, но было у нас и кое-что общее. Любовь и преданность наших дочерей. — С этими словами он удалился, прикрыв за собой дверь.

Прошло немало времени, прежде чем Кэссиди смогла пошевелиться. С превеликим трудом, опираясь на умывальник, она встала. Глаза ее были сухи, слез, чтобы оплакать Шона, уже не было. Казалось, слезы пересохли навсегда.

Схватив белоснежное махровое полотенце, Кэссиди принялась судорожно стирать с лица запекшуюся грязь. Потом посмотрелась в зеркало и ахнула — она была страшна как черт. Возможно, впрочем, что и черт не посчитал бы такое сравнение лестным для себя. Проковыляв к ванне, Кэссиди уселась на край и осторожно стянула с ноги отяжелевшую от влаги и грязи кроссовку, а затем сняла мокрый носок. Лодыжка распухла и приобрела лиловый оттенок. Кэссиди не знала, перелом у нее или просто растяжение, но это ее и не волновало. Если понадобится, она уж как-нибудь сползет с горы с бесчувственной Франческой на спине.

Покинув ванную, все еще озябшая и мокрая, но умытая и чуть более опрятная, Кэссиди захромала к кровати. Франческа лежала в прежней позе, недвижимая и холодная, со слегка приоткрытым ртом и какая-то увядшая, без тени прежней девичьей живости. При виде сестренки сердце Кэссиди оборвалось.

— О, малышка моя, — запричитала она, гладя Франческу по лбу. — Не бойся, я не позволю ему над тобой надругаться. Я тебя вызволю, вот увидишь…

Веки Франчески едва заметно дрогнули, а из губ донеслось еле слышное: «Я в порядке». Слова эти прозвучали настолько тихо, что Кэссиди даже подумала, а не померещилось ли ей это. Но вдруг глаза Франчески приоткрылись, и Кэссиди успела разглядеть, что они горят яростным огнем.

— Пока он не смотрел, я выплюнула почти всю эту дрянь, которой он меня напичкал, — прошептала Франческа. — Будь поосторожней, Кэсси, у него тут на каждом шагу камеры понапиханы.

— Франческа…

— Тс-сс! — сонно прошептала Франческа. — Позови на помощь. Пока он еще меня не тронул. Я выдержу, я выпила не так много. Только найди подмогу. — И закрыла глаза, измученная неравной борьбой с накатившей сонливостью.

— Сонни!

Женский голос доносился из гостиной. Охваченная внезапно вспыхнувшей надеждой, Кэссиди встала и, пожав руку Франчески, поспешила в гостиную. Но надежда сразу испарилась, как только Кэссиди узнала жену генерала.

Эсси Скотт шарила по комнате в замызганной ночной рубашке. Выглядела она удручающе: растрепанные седые волосы, отсутствующий взгляд, слюна в уголках рта.

— Сонни! — снова жалобно возопила она.

— Миссис Скотт! — промолвила Кэссиди, ковыляя к ней.

Эсси подслеповато сощурилась.

— Кто вы, дитя мое? — спросила она. — Вы ведь не служанка. У нас, по-моему, нет служанок.

— Да, я не служанка, — подтвердила Кэссиди.

— И вы не моя дочь, — добавила Эсси. — Моя дочь умерла.

— Да, я не ваша дочь, миссис Скотт. Я…

— И вы не из числа юных подружек Сонни, душенька. Вы гораздо старше. — Эсси печально вздохнула и засеменила к бару. За убийственным зеленовато-оранжевым пойлом, должно быть. — Что вы здесь делаете?

— Миссис Скотт, нам нужна ваша помощь, — поспешно заговорила Кэссиди. — Ваш супруг не в себе…

— Чепуха! — отмахнулась Эсси, наполняя стакан травяным чаем. — Он всегда на высоте. Он ведь у нас национальный герой, душенька. Если кто и не в себе, так это я. Мне нужно принимать лекарство. Сонни меня охраняет, но порой и его усилий не хватает. Мне мерещится всякая гадость. Жуткие, невероятные мерзости. Но мой Сонни на это не способен, нет. Он — национальный герой.

— Миссис Скотт…

— Нет, я не желаю вас слушать, — твердо сказала Эсси. — Теперь я вас узнала. Сонни предупреждал насчет вас. Вы наш враг. Вы хотите сбить меня с толку, наврать с три короба. Я не хочу слушать ваше вранье.

— Это вовсе не вранье! — в отчаянии вскричала Кэссиди. — Ваш муж — настоящее чудовище. Он насилует маленьких детей. Он изнасиловал вашу дочь, миссис Скотт. И если его не остановить, это будет продолжаться.

— Нет! Я не позволю вам лить грязь на моего мужа! — истерически завопила Эсси Скотт. — Убирайтесь отсюда!

— Успокойся, милая! — Генерал вынырнул откуда-то в чистеньком и безукоризненно отутюженном парадном кителе. — Не позволяй ей себя расстраивать. Ты ведь сама знаешь, что происходит, когда ты забываешь выпить свое лекарство.

Эсси возвела на него затуманенный, но безмерно доверчивый взгляд.

— Она ведь все врет, да, Сонни?

— Конечно, родная моя. — Генерал Скотт ласково потрепал жену по руке и перевел взор на Кэссиди. — Кстати, Кэсси, не надейтесь понапрасну, Ричард не сможет проникнуть в мой дом незамеченным. Помимо камер, я включил термальные сенсоры, которые реагируют на малейшее изменение температуры. Как только он приблизится к дому, я получу сигнал. Обмануть тонкую аппаратуру невозможно.

— Это очень успокаивает, — холодно проронила Кэссиди.

Эмберсон Скотт лишь улыбнулся в ответ.

Кэссиди проводила взглядом генерала, который, уводя под руку жену, бормотал ей какие-то слова утешения. Дверь за ними закрылась.

Кэссиди поспешно проковыляла назад к Франческе, однако та крепко спала — все-таки доза снотворного, которое проглотила бедняжка, оказалась слишком велика. Кэссиди трясла сестренку за плечи, хлестко била по щекам, но все ее усилия были тщетны — Франческа только моргала и тут же проваливалась в забытье.

— Черт побери, да проснись же, Франческа! — в отчаянии воскликнула Кэссиди. — Мы должны во что бы то ни стало бежать отсюда. И как можно быстрее. Прежде чем генерал вернется. — Но Франческа лежала без движения.

И вдруг Кэссиди замерла как вкопанная — за спиной ее бесшумно выросла тень, зловещая и угрожающая. Кэссиди едва только успела осознать, что игра проиграна, как на плечах ее сомкнулись крепкие пальцы и она почувствовала на затылке горячее дыхание. Кэссиди в ужасе закричала, и в то же мгновение одна из рук нападавшего взлетела к ее губам, плотно зажав ей рот. Где-то в отдалении послышались шаги генерала, Кэссиди же оттащили в ванную, и до боли знакомый голос зашептал ей в ухо:

— Что, черт тебя побери, ты здесь вытворяешь?

Кэссиди попыталась было высвободиться, но Ричард прижал ее к стене, лишив возможности сопротивляться. Затем быстро протянул руку и включил душ, пустив горячую воду. Ванная стала быстро заполняться густым паром. Кэссиди, охваченной безотчетной паникой, стало трудно дышать. Из последних сил она попыталась оттолкнуть Ричарда, но в эту минуту в дверь забарабанили.

— Что, решили все-таки принять душ? — послышался голос генерала.

Ричард медленно и осторожно отнял ладонь от ее рта, но Кэссиди понадобилось еще несколько мгновений, чтобы отдышаться.

— Да, — прохрипела она наконец.

— Очень благоразумно, — похвалил генерал. — Вы, должно быть, промерзли до мозга костей, а Ричард ваш может еще не скоро осознать, что пробраться сюда незамеченным невозможно. Придется ему войти через парадный вход, и вам совершенно ни к чему мучиться и мерзнуть в мокрой одежде, дожидаясь его. Когда выйдете из душа, возьмите в стенном шкафу что-нибудь из платьев Дианы. Я так и не решился их выбросить.

— Они мне не подойдут, — ответила Кэссиди.

— Еще как подойдут, — засмеялся генерал. — Я и сам их надевал.

Кэссиди снова попыталась высвободиться, и вновь Ричард крепко-накрепко зажал ей рот. Они ожесточенно боролись, пока Ричарду не удалось прижать ее к стенке, сковав рукой оба запястья.

— Прекрати брыкаться! — прошипел он ей в ухо. Затем, дождавшись, пока Кэссиди успокоилась, отнял руку.

— Отпусти меня! — потребовала Кэссиди. — Он погубит Франческу…

— Он ее не тронет, — заверил Ричард. — Сейчас его куда больше занимает наша с ним игра в кошки-мышки. Эмберсон ведь устроен крайне примитивно. Самая возбуждающая забава для него — это охота. А сексуальные извращения стоят на втором месте.

— Но ведь ты не знаешь наверняка…

— Не знаю, — перебил ее Ричард. — Но сейчас мы все равно бессильны ей помочь. У меня нет никакого оружия, а он вооружен до зубов. Мы должны придумать, как его отвлечь. Насколько я успел его изучить, а мне кажется, что знаю я его довольно неплохо, Эмберсон собирается ждать меня в гостиной, устроившись на диване с пистолетом на коленях. Пока, судя по всему, он еще не подозревает, что мне удалось миновать все его ловушки и системы наблюдения, поднявшись по неприступному утесу, но он достаточно умен, чтобы не сбрасывать со счетов и эту возможность. Он ждет моего прихода, и он к нему готов. Недооценивать его нельзя. Это крайне опасный противник.

— Так что же нам делать? — прошептала Кэссиди. — Как ему помешать?

— Пока не придумал. Хотя одно знаю наверняка: у нас будет всего лишь одна попытка. Ты должна увести сестру отсюда, пока я его отвлекаю. Это наш единственный шанс.

— Нет, — отрезала Кэссиди. — Он убьет тебя!

— Возможно. Но я тоже до него доберусь.

— Я не хочу, чтобы ты погиб! — В голосе Кэссиди прозвучало столько боли и отчаяния, что Ричард не выдержал.

В темноте его руки скользнули вверх по ее телу, а губы нашли ее губы в нежном и жарком поцелуе. В этом неспешном и трогательном лобзании было столько невысказанных чувств и обещания, что он показался Кэссиди сном. За один этот поцелуй Ричард дал ей больше, чем за все предыдущие. Он отдал ей свою душу. И Кэссиди с замиранием сердца приняла его; она поняла без слов, что Ричард любит ее.

Стук в дверь вывел их из оцепенения.

— Вы еще там, моя милая? — Голос генерала зазвенел. — Мне казалось, вы уже успели намыться всласть. Не стоит больше тратить время зря. Выходите!

Ричард нагнулся и выключил душ.

— Сейчас выйду, — дрожащим голосом ответила Кэссиди.

— У меня есть ключи от всех замков в моем доме, — добавил генерал. — Вы, правда, меня совершенно не возбуждаете, Кэссиди, но и это не остановит меня от… — Голос его внезапно оборвался, и до ушей Кэссиди и Ричарда донеслось негромкое:

— Сонни! Где ты, Сонни?

Генерал даже не выругался. Вновь проявив завидную выдержку, он крикнул:

— Иду, Эсси! — И тут же вполголоса произнес: — Вы очень огорчили мою жену, Кэсси. Я вам этого не прощу. — Чуть помолчав, он добавил: — Боюсь, мне придется вас наказать.

Ричард выпустил Кэссиди из объятий, и очарование вмиг рассеялось.

— Ты должна во что бы то ни стало бежать отсюда, — сказал он. — И сейчас же. — Он распахнул дверь, и в ванную проник мрачный свет ненастного дня. За окном накрапывал мелкий дождь. Франческа лежала на кровати в прежней позе.

— Я не могу ее оставить! — воскликнула Кэссиди.

— Ты заберешь ее с собой. — С этими словами Ричард в три шага преодолел расстояние, отделяющее его от кровати и, рывком усадив Франческу, дважды наотмашь ударил ее по щекам, слева и справа. Франческа ошарашенно заморгала, и глаза ее открылись.

— У тебя, похоже, уже вырабатывается привычка бить женщин, — сердито пробурчала Кэссиди. Ричард оглянулся.

— Больше мне такая возможность не представится, — сухо сказал он и двинулся к двери. — Уведи ее.

— Пойдем, Франческа! — позвала Кэссиди. Превозмогая боль, она, стиснув зубы и опираясь на трость, проковыляла к кровати и помогла сестренке встать. — Нам нужно выбраться отсюда, прежде чем вернется генерал.

— Хорошо, — послушно пробормотала Франческа и, пошатнувшись, чуть не упала. Поддерживая друг друга, сестры, прихрамывая и спотыкаясь, с трудом приблизились к застекленной двери и, отодвинув ее, выбрались на веранду. Кэссиди обернулась посмотреть, что делает Ричард, но того уже и след простыл. Даже не попрощался, с горечью подумала Кэссиди.

Дождь вновь сменился снегопадом. Лужайка перед домом почти скрылась под снегом, да и веранда была засыпана. Но ни Кэссиди, ни Франческа этого не замечали; они помышляли лишь о том, как побыстрее достичь опушки пролеска, отделяющего лужайку от края обрывистого склона.

Внезапно что-то обожгло плечо Кэссиди и, словно от удара тяжеленного кулака, она, не выпуская из руки генеральской трости, отлетела от Франчески на заснеженную землю. В следующее мгновение она услышала какой-то грохот и, почувствовав, что плечо онемело и намокло, поняла, что ранена.

— Зря вы так со мной! — прокричал генерал, направляясь к ним. Франческа, стоя на коленях, пошатнулась, и Кэссиди потянулась к ней, пытаясь ее поддержать, но в эту минуту генерал снова выстрелил.

Тоненькая и хрупкая Франческа резко дернулась и, опрокинувшись навзничь, покатилась по обледенелому склону. К самому краю утеса.

Кэссиди, истошно закричав, устремилась было за ней, но Франческа катилась слишком быстро. Она отчаянно выбрасывала руки, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться, чтобы задержать падение, но склон был слишком крут, а на пути ее не оказалось ни крупных камней, ни хотя бы выступа. И вот, на глазах ошеломленной от ужаса Кэссиди, худенькое тело ее сестренки налетело на каменистый гребень на краю утеса и скрылось из виду, провалившись в пропасть.

Воцарилось гробовое молчание. Кэссиди, казалось, окаменела от горя. Однако оцепенение ее длилось недолго. Превозмогая боль в лодыжке и в простреленном плече, обливаясь кровью, она стиснула набалдашник тяжелой трости и начала надвигаться на генерала.

— Вы убили ее! — прошептала она.

— Это все ваш Ричард виноват, — невозмутимо ответил генерал. — Если бы он оставил нас в покое, все вышло бы замечательно. Теперь же, боюсь, мои планы меняются. Я уже не могу ждать, пока он появится. Вы должны умереть прямо сейчас, голубушка, хотя мне это и неприятно. Сами знаете, я преклоняюсь перед вами, — добавил генерал, медленно и неуклонно надвигаясь на Кэссиди с пистолетом в руке. — Все в вас восхищает меня: преданность отцу, слепая вера в Ричарда, боевой дух. Как я уже говорил, из вас бы вышел отличный солдат. А уж дочь — просто непревзойденная.

— Я ведь вас, кажется, совершенно не возбуждаю, — напомнила Кэссиди, нетерпеливо дожидаясь, пока он подойдет поближе.

— Кто знает, как все повернулось бы, будь я вашим отцом, — со вздохом промолвил генерал Скотт, приближаясь. Еще пара шагов, и он окажется совсем рядом. И всего в нескольких смертоносных ярдах от обрыва, где прервалась жизнь ее сестренки. — Но, увы, это невозможно. Недотепе Эсси никогда не удалось бы породить такую бравую амазонку, как вы. Пределом ее способностей оказалась Диана. Прехорошенькая, конечно, была девочка, но — не моего класса. Мне нужны были сыновья.

Внимание Кэссиди привлекло едва заметное движение за спиной генерала, и ее вдруг охватило сверхъестественное спокойствие.

Ричарду все-таки удалось разыскать оружие. И вполне подходящее. Он бесшумно возник на заснеженной веранде, а рядом с ним вяло переминалась с ноги на ногу одурманенная Эсси Скотт.

— Вы считаете, что от этого что-нибудь изменилось бы? — спросила Кэссиди, повысив голос, чтобы ее услышали на веранде. — Вы бы и сыновей своих насиловали так же, как единственную дочь?

— Разумеется, — невозмутимо ответил генерал, останавливаясь. — Я не хочу, чтобы вы ударили меня этой тростью, милая, а застрелить вас отсюда мне пара пустяков. Вы уж извините. — С этими словами он поднял пистолет и прицелился.

Больше Кэссиди себя не контролировала. Резко размахнувшись, она изо всей силы запустила в генерала тростью, а сама одновременно с выстрелом метнулась на землю и перекатилась в сторону. Откуда-то послышался нечеловеческий вопль, а в следующее мгновение, когда Кэссиди подняла голову, она увидела, что Ричард и генерал, сцепившись, катаются в грязном снегу уже на самом краю обрыва в том самом месте, где сорвалась Франческа. А вот Эсси Скотт куда-то исчезла.

Кэссиди попыталась встать, но не смогла. Снег вокруг был забрызган кровью, ее кровью, и силы вконец изменили ей. Распростершись на снегу, она с замершим сердцем наблюдала за смертельной схваткой.

Ни в кино, ни по телевидению она никогда не видела ничего подобного. С невероятной, звериной жестокостью противники словно одержимые наносили удары, царапались, кусались, и, несмотря на молодость и недюжинный атлетизм Ричарда, они были равны по силам, ибо на стороне генерала были фанатизм и силы зла. Подкатившись к краю утеса, враги тяжело рухнули прямо на каменистый гребень, отделявший их от пропасти. Сердце Кэссиди оборвалось. Не в силах шевельнуться, она следила за ними в немом ужасе.

Генерал с трудом встал, а Ричард, видимо оглушенный ударом о камни, остался лежать на окровавленном снегу. Из груди генерала торчала рукоятка кухонного ножа.

Эмберсон Скотт ухватился за рукоятку и одним рывком извлек нож из раны. Кровь хлестала фонтаном, но, генерал, не обращая на нее внимания, надвинулся на Ричарда, который тщетно силился подняться.

— Вот тебе и конец, Ричард, — зловеще произнес генерал. — Не следовало лезть ко мне. Сейчас я вырежу твое сердце, а потом сброшу тебя в пропасть. Если твой труп и найдут, то подумают, что тебя растерзали волки.

Склонившись над Ричардом, он взмахнул ножом и вдруг, нелепо дернувшись, стал падать вперед. На лице его отразилось ошеломленное изумление. В следующий миг, перевалившись через гребень, генерал сорвался вниз, но Кэссиди успела заметить, что у него недостает половины черепа.

Эсси Скотт с разметавшимися седыми волосами стояла на снегу, сжимая в руках винтовку.

— Он меня обманул, — сказала она. — А я так ему верила! — И, повернувшись, возвратилась в дом. Кэссиди показалось даже, что она напевала себе под нос.

И вдруг она услышала совсем другой звук. Негромкий девичий возглас:

— Кэсси, помоги мне!

— Франческа! — закричала она, пытаясь подняться. Но к тому времени, как она, пошатываясь, встала и проковыляла к гребню, Ричард уже перемахнул через него и подобрался к Франческе. Девочку спасла кружевная розовая рубашка, зацепившаяся за ветки приземистого деревца, которое росло под самым обрывом. Франческа была жива, и Ричард уже подхватил ее на руки. Все будет в порядке, успела подумать Кэссиди, мешком оседая на грязный снег. Теперь все будет замечательно. Над ней сомкнулась ледяная тьма, и Кэссиди погрузилась в блаженное небытие.

Глава 22

— Ты должна поговорить со своей мачехой, Кэсси, — раздраженно проворчала Алиса. — Что-то я ее совсем не пойму. Ведет себя совсем странно. И почему, кстати, она терпит здесь эту дурацкую графиню, ума не приложу! Франческа чувствует себя прекрасно, все зажило как на собаке, вот и пусть возвращаются с мамашей в свой Неаполь, или Венецию, или еще куда. Можно подумать, что Шон отписал этой Альбе что-нибудь в своем завещании. Достаточно и того, что он оставил все деньги девчонке!

— Зря ты петушишься, — устало сказала Кэссиди. — Альба — четвертая жена Шона, и поэтому настолько же вправе находиться здесь, как и ты. А чем Мабри заслужила твое неудовольствие?

— Она в библиотеке развела огонь в камине, а я как раз собиралась там почитать. Настоящее пекло устроила, наверняка специально, для того чтобы меня выкурить. Но я этого не потерплю. Она не имеет права выгнать меня…

— Еще как имеет, — возразила Кэссиди. — Это ее квартира. И вообще, не пора ли тебе вернуться во Флориду? Роберт, наверное, совсем без тебя зачах.

— Роберт прекрасно обходится и без меня, — фыркнула Алиса. Был уже полдень, а она пропустила лишь первую рюмку.

— О, в этом я не сомневаюсь, — усмехнулась Кэссиди. — Просто меня твои подружки беспокоят.

— Подружки? — насторожилась Алиса.

— Ну да, все эти вдовушки. Зажиточные, вполне еще привлекательные и столь падкие на холостяков. Они, конечно, ему скучать не дают. Впрочем, им ведь не привыкать ухаживать за мужчиной.

У Алисы отвалилась челюсть, а Кэсси мысленно обругала себя, что не додумалась до столь очевидного хода раньше. Должно быть, еще не окончательно оправилась от потрясения. А жалко, могла бы давно избавиться от этой зануды.

— Я должна срочно вернуться домой, — заявила Алиса. — Ты уже вполне поправилась, хотя и продолжаешь валяться в постели, словно томная героиня викторианского романа. Я и так уже задержалас